Не касаясь пока что идейных разногласий троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока с партией, о которых будет сказано в следующей главе, фактическую сторону организации и тактики их борьбы против партии можно разбить на три этапа.

Первый этап – охватывает период с конца 1923 года по XIV съезд партии включительно. На этом этапе троцкистская и зиновьевская группы выступают еще самостоятельно как обособленные друг от друга фракции внутри ВКП(б) и входят в историю нашей партии первая – под названием “троцкистская оппозиция” и вторая – под названием “новая оппозиция”.

Несмотря на организационную обособленность зиновьевцев и троцкистов уже на этом этапе объединяет общность их идей в борьбе против партии и подготавливаются условия для создания блока.

Период между XIV и XV-м съездами можно назвать вторым этапом борьбы троцкистов и зиновьевцев с партией. На этом этапе прочно сложился блок троцкистов с зиновьевцами, объединивший в борьбе против партии все антипартийные группировки (шляпниковцев, сапроновцев и др.). В истории нашей партии он известен, как этап “троцкистско-зиновьевского блока”. На этом этапе оппозиция шаг за шагом порывает свою связь с партией и окончательно скатывается в болото троцкистско-меньшевистской антипартийности.

Период с XV съезда партии по 1936 год можно назвать третьим этапом борьбы троцкистско-зиновьевского блока с партией.

С точки зрения организационной этот этап характерен тем, что дезорганизация рядов оппозиции и ее разгром на XV-м съезде партии приводят к развалу троцкистско-зиновьевского блока, зиновьевская и троцкистская группы до 1932 года существуют обособленно. С 1932 года вновь воссоздается троцкистско-зиновьевский блок, который существовал вплоть до 1936 года.

На этом третьем этапе троцкисты и зиновьевцы ни на минуту не прекращая борьбы против вашей партии, перешли окончательно в лагерь самых заклятых врагов Советского Союза и превратились в организующую силу последышей разгромленных в СССР классов, в передовой отряд белогвардейской контрреволюции.

Разногласия троцкистов и зиновьевцев с партией наибольшей остроты достигли к XIV-му партийному Съезду.

Предшествующая съезду политическая и хозяйственная обстановка СССР, в которой протекала борьба нашей партии с уже сложившейся троцкистской оппозицией и начавшей организационно оформляться «новой оппозицией», была во многих отношениях знаменательной. Поэтому, прежде чем перейти к изложению фактической стороны фракционной борьбы троцкистов и зиновьевцев против партии, следует указать на ту обстановку, внутри и вне страны, на фоне которой выросли и определились основные разногласия троцкистско-зиновьевской оппозиции с партией.

За первые пять лет после окончания гражданской войны, партия, на основе проводимой ею новой экономической политики, добилась огромных успехов в восстановлении разрушенного войной народного хозяйства. Промышленность и сельское хозяйство восстанавливались невиданными для капиталистических стран темпами. Выпуск промышленной продукции подходил к довоенному уровню. Был восстановлен наиболее разрушенный войной железнодорожный транспорт. Укрепилось финансовое положение страны. Значительно вырос численный состав пролетариата и улучшилось его материальное положение. Упрочилось также материальное благосостояние широких масс трудящегося крестьянства.

На базе этих успехов партия завоевала величайший авторитет среди пролетариата и бедняцко-середняцких слоев крестьянства. Уже в первые годы мирного хозяйственного строительства трудящееся население нашей страны реально почувствовало огромные преимущества советского строя. На этой основе выросла политическая активность трудящихся, увеличилось число членов партии, оживилась работа советов профсоюзов, добровольных обществ и т. п.

На базе хозяйственных и политических успехов внутри страны значительно упрочилось международное положение Советского Союза.

Характерным для международной обстановки СССР был наметившийся тогда переход мирового капиталистического хозяйства от депрессии и застоя к некоторому подъему. Устанавливался период так называемой относительной, временной стабилизации капитализма.

Мировая буржуазия и социал-демократы, окрыленные начавшимся подъемом капиталистического производства, твердили о начале нового века гармонического, планомерного развития капитализма. Они рассматривали этот период, как новую эру укрепления и расцвета капиталистического хозяйства во всех странах мира.

Господствующие круги международной буржуазии, убедившись в невозможности свержения Советской власти путем интервенции, меняют свою линию поведения в отношении советского государства. По-своему понимая проводимую нами новую экономическую политику, они делают ставку на рост капиталистических элементов внутри СССР, на перерождение диктатуры пролетариата и тешат себя обманчивой надеждой на «мирное завоевание» Советского Союза. Расчеты международной буржуазии на перерождение пролетарской диктатуры строятся на факте существования в СССР, при нэпе, свободной торговли и допущения на определенных началах концессий и частнокапиталистических предприятий. Все это ею рассматривается как некое возвращение СССР обратно к капитализму.

Эти несбыточные надежды международной буржуазии и нарождавшейся внутри нашей страны новой нэпманской буржуазии, наиболее ярко выразил виднейший тогда политический деятель Англии – Ллойд-Джордж.

Еще в 1920 году, констатируя провал интервенционистских попыток, он выдвигает программу «спасения России» через торговлю. С неприкрытым цинизмом, он следующим образом формулирует задачи буржуазии:

«Мы не сумели вернуть Россию в здравое состояние с помощью силы. Я считаю, что мы можем сделать это и спасти ее с помощью торговли. Торговля в своем воздействии оказывает отрезвляющее влияние. Простые суммы при сложении и вычитании быстро избавляют от диких теорий»[3].

Эмигрировавшая в свое время за пределы Советского Союза либеральная буржуазия тоже окрыляется надеждой на наступление лучших дней. С введением новой экономической политики в широких кругах русской эмиграции зарождается, так называемое, сменовеховское движение.

Виднейший теоретик и певец сменовеховства профессор Устрялов по существу проповедовал то же, что и Ллойд-Джордж. В новой экономической политике он видел путь перерождения диктатуры пролетариата, путь изживания коммунизма. Подъем народного хозяйства, на основе свободной торговли и допущения на известных условиях концессий и частнокапиталистических предприятий, для него было равнозначащим возвращению СССР на капиталистический путь развития.

Отождествляя законы развития советской экономики с законами капитализма, он утешал белогвардейскую эмиграцию тем, что наличие советской власти и диктатуры пролетариата не должно страшить ее потому, что объективный ход хозяйственной жизни неизбежно приведет СССР к реставрации капитализма. Революционная власть рабочих и крестьян скоро станет лишь внешней видимостью и постепенно будет заполняться новым буржуазным содержанием.

Оценивая последствия новой экономической политики в своей известной брошюре «Под знаком революции», Устрялов пишет:

«Или революционная власть будет постепенно заполняться новым содержанием, или ей придется вовсе уйти. Третьего выхода не дано»[4].

И далее:

«Революционная Россия превращается по своему социальному существу в «буржуазную», собственническую страну»[5].

К этому хору теоретиков и публицистов буржуазной реставрации присоединяют свой голос меньшевики. Не безызвестный лидер меньшевиков Ф.Дан в «Социалистическом вестнике» писал следующее:

«…действительный процесс, который в зачаточных формах уже совершается и в местных советах, где зажиточное крестьянство постепенно вытесняет «бедноту», а «беспартийный» – коммуниста, и в административном полицейском и военном аппарате большевизма, куда медленно проникают новые элементы, прикрывающиеся защитным цветом «лояльности» к советской власти, и во всех бесчисленных комиссиях, совещаниях и учреждениях, где все громче и громче начинает говорить буржуазный дух, – конечно, цитатами из ленинского евангелия! Так подготовляется полное внутреннее перерождение советской власти, на словах остающейся «коммунистической”, – вплоть до тех пор, пока не лопнет ее диктаторская и коммунистическая оболочка»[6].

Такова сложившаяся в этот период международная обстановка. Таковы надежды и чаяния всех враждебных пролетариату сил на внутреннее перерождение диктатуры пролетариата и возвращение СССР на капиталистический путь развития.

Само собою разумеется, что упрочение международного положения Советского Союза и успехи хозяйственного строительства внутри нашей страны давались не легко. Каждый из них партия повседневно с огромным напряжением отвоевывала в борьбе с выросшими в первые годы нэпа – буржуазными элементами города и деревни. Проводившаяся партией политика ограничения кулачества и вытеснения частного капитала в промышленности и торговле крайне обострила классовую борьбу в стране. Кулак и нэпман перешли к более активным способам борьбы с советской властью.

Осенью 1924 г. под руководством меньшевиков вспыхнуло кулацкое восстание в Грузии. Участились убийства ответственных деревенских работников и селькоров. Кулак всячески использовал самый ничтожный промах в нашей работе для того, чтобы привлечь на свою сторону середняка.

Нэпман в городе пытался пакостить нам в хозяйственных и советских учреждениях, используя для этого чуждые советскому строю слои старых чиновников, офицеров и т. п. Опираясь на моральную и материальную поддержку буржуазии капиталистических стран, классовый враг принимал все меры к тому, чтобы отстоять свои интересы в борьбе с советской властью и повернуть СССР на капиталистический путь развития.

Такова сложившаяся на этом этапе международная и внутренняя политическая и хозяйственная обстановка СССР. Взятая в целом, она поставила перед страной со всей остротой ряд новых задач. Партия должна была дать на них прямой и ясный ответ.

В самом деле. Заканчивался восстановительный период хозяйственного строительства. Промышленность и сельское хозяйство страны достигли довоенного уровня. Сделано это было в максимально короткий срок. Успехи сами по себе бесспорны и велики. Однако, они еще не решали основного для СССР вопроса «кто-кого» – о построении социалистической экономики. Производственные силы оставались на довоенном уровне аграрной страны с преобладанием мелкого крестьянского хозяйства. Нечего и говорить, что отсталая крестьянская экономика не могла сама по себе стать базой социалистического хозяйства. Социализм можно построить только на основе крупной машинной индустрии. Это бесспорное положение Ленин не переставал повторять на всем протяжении революции, как бы заботясь о том, чтобы оно было твердо усвоено партией и рабочим классом нашей страны.

В своем докладе о продовольственном налоге на Всероссийской конференции РКП(б) в 1921 году В.И. Ленин говорил:

«Действительной и единственной базой для упрочения ресурсов, для создания социалистического общества является одна и только одна – это крупная промышленность… Без высоко поставленной крупной промышленности не может быть и речи о социализме вообще…»[7]

Желая подчеркнуть зависимость повышения производительности труда в сельском хозяйстве от крупной машинной индустрии, В.И. Ленин в своем приветствии президиуму VIII Всероссийского электротехнического съезда повторяет, что:

«Крупная машинная промышленность и перенесение ее в земледелие есть единственная экономическая база социализма, единственная база для успешной борьбы за избавление человечества от ига капитала…»[8]

Эти бесспорные ленинские положения требовали своего практического разрешения в конкретно сложившейся обстановке СССР. Партия должна была дать ответ: можем ли мы в стране с отсталой крестьянской экономикой построить социализм при условии, когда мировой капитализм, оправившись от послевоенной разрухи и кризиса, добился частичной стабилизации и когда не было ближайших перспектив на победу революционного пролетариата передовых капиталистических стран.

Иными словами, надо было решить вопрос, либо мы можем и должны поднять производительные силы страны на уровень социалистической экономики, построив для этого стоящую на высоте современной техники крупную машинную индустрию, а стало быть подвести прочную базу машинизации и под сельское хозяйство; либо, оставаясь аграрной отравой, превратиться в придаток мировой капиталистической системы и, следовательно, потерять все завоевания революции, добитые рабочим классом ценой огромных напряжений, потерь и лишений.

Только решив этот коренной вопрос, можно было наметить определенную практическую программу дальнейшего строительства.

«Строим ли мы для того, чтобы унавозить почву для буржуазной демократии, или для того, чтобы построить социалистическое общество, в этом теперь корень нашей строительной работы. Есть ли у нас возможность строить социалистическое хозяйство теперь, в условиях нэпа, при частичной стабилизации капитализма, – в этом теперь один из важнейших вопросов нашей партийной и советской работы»[9].

Так говорил товарищ Сталин в своем докладе на VII пленуме ИККИ. Величайшая историческая заслуга перед рабочим классом в разрешении этого коренного вопроса революции принадлежит товарищу Сталину. Опираясь на учение Ленина о неравномерности развития капитализма при империализме и возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране, он со всей полнотой и ясностью разработал теоретическую и практическую программу строительства социализма в СССР.

Вопрос о строительстве социализма в СССР был решен на XIV партконференции. Партия поставила перед рабочим классом и трудящимся крестьянством нашей страны ясные цели и наметала путь к их достижению. Это решение оказало огромнейшее влияние за весь последующий ход социалистического строительства. Опираясь на него, XIV партийный съезд принял развернутую программу социалистического строительства, доставив в центре ее вопросы индустриализации страны.

Осуществляя решения XIV съезда ВКП(б), партии в течение последующих лет удалось в основном создать социалистический строй и превратить СССР в несокрушимый оплот международной пролетарской революции. Построив мощную тяжелую индустрию и создав базу механизации сельского хозяйства, СССР освободился от технико-экономической зависимости капиталистических стран и ликвидировал основу роста капиталистических элементов в деревне. Упрочив колхозный строй и превратив колхозников в надежную опору советской власти, СССР вплотную подошел к разрешению задачи построения бесклассового общества.

Эти победы дались партии нелегко. Пришлось преодолеть огромные трудности. Они были завоеваны в борьбе не только с сопротивляющимся классовым врагом, но и, прежде всего, в борьбе с подголосками враждебных классов в собственной партии. Известно, какой бешеной атаке со стороны троцкистов подверглось утверждение товарища Сталина о возможности построения социализма в СССР. Не веря в творческие силы пролетариата, восставая против учения Ленина о взаимоотношениях рабочего класса с крестьянством, троцкисты разошлись с партией по этому основному вопросу.

В оценке перспектив нашей революции они заняли диаметрально противоположную, враждебную линии партии позицию и выдвинули свою собственную антиленинскую, меньшевистскую платформу.

Из сторонников Троцкого тогда сложилась уже вполне законченная фракция, не признающая решений ЦК ВКП(б) и подчиняющаяся своей внутрифракционной троцкистской дисциплине.

Какова же фактическая сторона дела?

8-го октября 1923 года Троцкий подает заявление в ЦК ВКП(б), в котором рисует хозяйственное положение СССР, как безнадежное и обвиняет партийное руководство в том, что оно своей политикой ведет страну к гибели.

Одновременно с этим в ЦК поступает известное заявление «46-ти», подписанное видными сторонниками Троцкого: Преображенским, Серебряковым, И.Н. Смирновым, Коваленко и др. В этом заявлении поддерживается паническая оценка Троцкого о состоянии и перспективах нашего хозяйственного развития и повторяются все его обвинения, направленные против ЦК партии.

Спекулируя на трудностях нашего роста, они обвиняют партийное руководство в «крестьянском уклоне» и пытаются навязать нам линию, неизбежно ведущую к срыву хозяйственного строительства. Выступая против проводимой партией политики снижения цен и себестоимости промышленной продукции, против проводившейся в то время денежной реформы, – они доказывали необходимость усиления эмиссии, что неминуемо должно было привести к резкому ухудшению всей нашей финансовой системы, к подрыву народного хозяйства и в конечном счете к нарушению основ союза пролетариата с крестьянством.

Больше того, в панике перед трудностями, Троцкий выступил с предложением жесточайшей концентрации промышленности и договорился до необходимости закрытия ряда крупнейших заводов, в том числе таких, как Путиловский и Брянский по мотивам их «нерентабельности».

Сам по себе факт выступления о закрытии этих заводов по мотивам «нерентабельности» показывает, что Троцкий не понимал природы и законов развития нашего советского хозяйства, отождествляя его с капиталистическим.

Одновременно с выступлением против хозяйственной политики партии, Троцкий и его группа обрушились на партийный актив, пытаясь всяческими способами дискредитировать и оклеветать партийное руководство и партийные кадры.

Клеветнически выступая против основного костяка партии, против старых большевистских ленинских кадров, троцкисты демагогически противопоставляли им партийный молодняк.

Обвиняя ЦК и руководящие партийные кадры в бюрократизации и перерождении, они пытались использовать это как метод борьбы с генеральной линией нашей партии.

Основная задача Троцкого и его единомышленников заключалась в том, чтобы всеми средствами разгромить ленинский ЦК и ленинские партийные кадры, ибо они хорошо понимали, что без изменения ленинского партийного руководства нельзя будет навязать партии свою троцкистскую политическую линию.

Письмо Троцкого и платформа «46-ти» послужили троцкистам орудием фракционной борьбы. То, что Троцкий и его сторонники секретно посылали только членам ЦК и ЦКК, они одновременно широко распространяют в районах Москвы и других городах в целях клеветы на партию. Распространяя свои клеветнические фракционные документы, организуя втайне от руководства партии групповые собрания, они открыто нарушали постановление X-го съезда партии о роспуске всех фракций и группировок. Больше того, они прямо выступали против этого решения Х-го съезда, принятого, как известно, по инициативе товарища Ленина.

Обрушиваясь на “режим” партии, они, например в своем заявлении в ЦК партии писали следующее:

«Создавшееся положение объясняется объективно сложившимся после X-го съезда РКП(б) режимом фракционной диктатуры внутри партии»[10].

Всем известно, что «режим» сложившийся после Х-го съезда был создан при непосредственном участии В.И. Ленина. Этот ленинский, большевистский режим оказался не по вкусу Троцкому и его сторонникам.

Собравшийся в октябре 1923 года пленум ЦК ВКП(б) совместно с представителями 10 крупнейших организаций дал решительный отпор выступлениям Троцкого и группы «46», оценив эти выступления как явно фракционные.

Однако, предупреждение октябрьского пленума ЦК не останавливает Троцкого в его борьбе против партии. Вскоре после пленума на второй день после опубликования единогласно принятого Политбюро ЦК и президиумом ЦКК постановления о партийном строительстве, Троцкий выступил в печати со статьей «О новом курсе». Эта статья по существу являлась фракционной платформой Троцкого, направленной против ЦК ВКП(б) и его руководства. Сущность этой статьи заключалась в натравливании одной части партии против другой, в натравливании партийной молодежи против основного ядра партии, в попытках дискредитировать Центральный Комитет.

В своей статье «О новом курсе», Троцкий еще дальше развил свою прежнюю теорию о том, что руководящие кадры партии, старые испытанные большевики – перерождаются. Он утверждал, что сейчас «барометром» партии и ее основной силой является учащаяся молодежь.

Цель Троцкого заключалась в том, чтобы восстановить партийный молодняк и, прежде всего, учащуюся молодежь против основных ленинских кадров. На учащуюся молодежь, не искушенную еще в механике борьбы троцкистов против партии и не знакомую еще с историей нашей партии, Троцкий ставил свою ставку.

Одновременно с этим, троцкисты продолжают свои нападки за партийный аппарат, обвиняя его в бюрократическом перерождении. Пытаясь противопоставить партию ее аппарату, некоторые троцкисты договаривались до того, что «дело ячеек постановлять, а дело ЦК исполнять и поменьше рассуждать».

Все это не оставляло никаких сомнений в том, что троцкисты. своими нападками и выступлениями против партийного руководства, против партийного аппарата, против партийной дисциплины, против старых большевистских кадров, имели своей основной задачей добиться признания свободы фракционности и группировок для продолжения борьбы с партией и ленинским ЦК.

Само собой разумеется, что партия не могла пройти мимо этой открытой дезорганизаторской деятельности троцкистской фракции. XIII партийная конференция осудила троцкистскую оппозицию, квалифицируя ее как мелкобуржуазный уклон и предупредила о необходимости прекращения всякой фракционной деятельности.

В своем решении конференция отметила следующее:

«В лице нынешней «оппозиции» мы имеем перед собой не только попытку ревизии большевизма, но прямой отход от ленинизма, но и явно выраженный мелкобуржуазный уклон. Не подлежит никакому сомнению, что эта «оппозиция» объективно отражает напор мелкой буржуазии на позиции пролетарской партии и ее политики. Принципы внутрипартийной демократии начинают уже истолковываться за пределами партии расширительно: в смысле ослабления диктатуры пролетариата и расширения политических прав новой буржуазии»[11].

Несколько позже XIII съезд партии и V конгресс Коминтерна, полностью одобрили решения XIII партконференции по вопросу о борьбе с троцкизмом. Троцкистская оппозиция была разбита. Партия еще теснее сплотилась вокруг своего ленинского ЦК. Ленинский призыв, увеличивший наши ряды свыше 200 тысячами испытанных рабочих, был ярким показателем доверия трудящихся к своей партии, был лучшим ответом клеветническим троцкистским обвинениям партии в бюрократизации, перерождении и отрыве от масс.

Однако, все эти предупреждения и указания XIII партийного съезда и V конгресса Коминтерна оказались недостаточными для Троцкого. Он не прекратил своих нападок на партию. Вскоре после смерти товарища Ленина, Троцкий вновь выступил против партийного руководства.

В 1924 году в своих небезызвестных «Уроках Октября» Троцкий сознательно извращает исторические факты Октябрьской революции, сознательно фальсифицирует историю партии, пытаясь этим с одной стороны подменить ленинизм своей пресловутой теорией перманентной революции и, с другой стороны, дискредитировать партийное руководство и этим путем добиться изменения политики партии в духе троцкизма. В «Уроках Октября» Троцкий клеветал на Ленина, пытаясь доказать, что в период подготовки Октябрьской революции, в апреле 1917 года Ленин «перевооружился», отказался от своих старых взглядов и перешел на позиции троцкизма.

Все это не оставляло сомнений в том, что Троцкий решил продолжать свою борьбу против ленинского ЦК и попытается навязать партии свою меньшевистскую линию.

Во поводу «Уроков Октября» товарищ, Сталин писал тогда следующее:

«В новых литературных выступлениях Троцкого мы имеем попытку вернуться к троцкизму «преодолеть» ленинизм, протащить, насадить все особенности троцкизма. Новый троцкизм не есть простое повторение старого троцкизма, он довольно-таки общипан и потрепан, он несравненно мягче по духу и умереннее по форме, чем старый троцкизм, но он несомненно сохраняет по сути дела, все особенности старого троцкизма».

И далее:

«В чем состоит опасность нового троцкизма?

В том, что троцкизм по всему своему внутреннему содержанию имеет все шансы стать центральным и сборным пунктом непролетарских элементов, стремящихся к ослаблению, к разрушению диктатуры пролетариата»[12].

Так товарищ Сталин с гениальнейшей прозорливостью уже в то время предсказал судьбу троцкистской фракции, которая переродилась теперь в передовой отряд контрреволюционной белогвардейщины и собирает под свои знамена наиболее озлобленных врагов рабочего класса.

Таким образом, в оценке перспектив социалистического строительства СССР, на этом этапе определились две диаметрально противоположные линии. Партия, во главе с товарищем Сталиным, взяла твердый курс на осуществление задачи поставленной Лениным, что «из России нэповской будет Россия социалистическая») подняв рабочий класс и основные массы крестьянства на новую героическую борьбу за реальное осуществление этого ленинского лозунга. Троцкисты наоборот, не веря в творческие силы пролетариата, рассматривая основные массы крестьянства как враждебную пролетарскую силу, не видели выхода из создавшегося положения вне победы революции на Западе в кратчайший срок и заняли в вопросах дальнейшей перспективы нашего развития капитулянтскую линию.

Какую же позицию заняла в этой борьбе партии с троцкизмом новая зиновьевско-каменевская фракция?

Открыто, со своей особой платформой «новая оппозиция» выступила на XIV съезде партии. Однако, разногласия с партией у Зиновьева и Каменева наметились значительно раньше. Еще до XIV партконференции Зиновьев и Каменев по существу перешли на позиции троцкизма. На заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б) они заняли по основному вопросу разногласий троцкистов с партией одинаковую с Троцким позицию, доказывая невозможность построения социализма в СССР, ввиду технической отсталости нашей страны.

На XIV партконференции в апреле 1925 г. Зиновьев и Каменев, несмотря на наличие разногласий, еще не выступают открыто против партии. Больше того, по вопросу о возможности строительства социализма в одной стране они голосуют вместе с большинством ЦК ВКП(б) против троцкистов. Это не мешает, однако, Зиновьеву и Каменеву вести самую интенсивную подготовку к открытому выступлению против партии. Они переносят свою антипартийную работу в местные организации и в особенности в Ленинградскую.

Несмотря на то, что Зиновьев и Каменев заняли капитулянтскую, троцкистскую позицию в вопросе о дальнейших перспективах революции в СССР, основным оружием своих нападок на партию «новая оппозиция» избирает демагогическое обвинение большинства ЦК ВКП(б) в капитулянтстве перед кулаком, в «сползании в кулацкий уклон» и т. п. Иными словами она повторяет старые троцкистские измышления и демагогию.

Зиновьевско-каменевская группа делает попытку создать в Ленинграде, независимый от ЦК ВЛКСМ, фракционный центр комсомола для борьбы против Центрального Комитета партии. На городскую конференцию комсомола, без санкции бюро ЦК ВЛКСМ вызываются представители ряда губкомов комсомола (17 губкомов) с тем, чтобы превратить верхушку Ленинградского комсомола во всесоюзный центр, противопоставленный ЦК.

Летом 1925 года активисты-комсомольцы Ленинграда, под руководством Зиновьева, Сафарова и др. стали собираться в подпольные кружки. Зиновьевская группа изо-дня в день на тайных кружках в «семинаре Зиновьева» обрабатывала верхушку ленинградских комсомольцев, воспитывая из них организаторов заговорщической работы против Центрального Комитета партии. Этой верхушке комсомола прививалась мысль, что именно они, зиновьевцы, являются носителями истинного ленинизма, а ЦК партии – «проводит кулацкую политику».

Зиновьевско-каменевская группа обучала комсомольцев технике подпольной работы против партии, приемам конспирации и заговорщичества, всячески поощряя антипартийные и антисоветские выступления «комсомольских вождей» против руководства партии. Так, например, ныне расстрелянный белогвардеец Румянцев (тогдашний секретарь Ленинградского губкома комсомола), когда по решению ЦК был снят с работы секретарь Ленинградского губкома партии П. Залуцкий заявил на бюро губкома следующее:

«Нас ЦК бьет за то, что мы проводим ленинскую линию».

На бюро губкома это антипартийное выступление не встретило отпора.

Дело не ограничивалось только «подготовкой» комсомольцев. Постепенно в «семинары Зиновьева» вовлекаются в качестве преподавателей и слушателей – будущий основной актив зиновьевской оппозиции, предварительно проверенный с точки зрения готовности вести борьбу против ЦК ВКП(б). Однако, и этого уже оказалось недостаточно. Зиновьевцам нужна была открытая трибуна для борьбы против партии. Зиновьев ставит перед ЦК вопрос об организации в Ленинграде журнала «Большевик», противопоставляя его «Большевику», издаваемому ЦК ВКП(б). Фракционное назначение этого журнала не вызывало сомнений и по составу предлагаемой Зиновьевым редакции из числа наиболее проверенных его сторонников.

Началом открытого выступления зиновьевско-каменевской оппозиции против партии следует считать октябрьский пленум ЦК 1925 г. На пленуме оппозиция потребовала открытой дискуссии. В записке на имя ЦК ВКП(б) за подписями Зиновьева, Каменева, Сокольникова и Крупской Центральному Комитету партии предъявляется ряд. совершенно необоснованных обвинений, которые должны были стать основой для дискуссии.

Маневрируя, вынужденная отказаться от ряда предъявленных ЦК партии обвинений, оппозиция вместе с большинством пленума голосует за предложения ЦК. Единогласно решаются вопросы об организации деревенской бедноты и помощи бедноте, о двух уклонах в партии и борьбе с ними и, наконец, единогласно принимается постановление не открывать дискуссии.

Несмотря на единогласно принятое решение не открывать дискуссии, зиновьевская группа нарушает его на второй же день.

Ленинградский губком комсомола размножает и рассылает по районам, так называемую, «синюю папку». Папка имеет следующую надпись:

«Совершенно секретно». «На правах рукописи. Материалы к вопросу о классовой линии партии в деревне, опубликованные в партийной прессе за время с XIV партконференции по октябрьский пленум»[13].

«Синяя папка» была составлена по указанию тогдашнего секретаря Ленинградского губкома комсомола Румянцева. В папке недобросовестно датировались отрывки из статей членов ЦК, к ним давались безграмотные примечания, которые должны были доказать, что произведения Зиновьева и Сафарова являются истинным толкованием ленинизма, а «ЦК ВКП(б) сползает в кулацкий уклон».

Выпуск «Синей папки» не только не встретил осуждения со стороны Ленинградского губкома партии, но на XXII Ленинградской губернской партконференции выступил с оправданием этого поступка тогдашний член ЦК партии Куклин.

Вот отрывок его речи на конференции:

«…Я рассматриваю вопрос таким образом. У меня на книжке Ленина мой сынишка нарисовал гуся и корову. Такое ли это преступление. Точно также и об этой книжке, ведь это сделано по недоразумению, по недомыслию, по молодости и ставить это в вину не годится»[14].

Таким образом, зиновьевцы систематически натравливали комсомольцев против ЦК партии. Когда же партия разоблачала антипартийную деятельность ленинградских комсомольцев, то зиновьевцы брали их целиком под свою защиту.

Не случайно поэтому, что те комсомольцы, которые возглавляли в 1925 году ленинградскую комсомольскую организацию, оказались активными организаторами убийства С. М. Кирова. Расстрелянные Румянцев, Котолынов и Толмазов, присуждённые к разным срокам заключения Ив. Тарасов, Файвилович, Цейтлин и другие – вот тот комсомольский актив зиновьевцев, которые вели активную работу против партии в 1925 году и которые выполняли террористические задания Зиновьева против вождей нашей партии в 1932 – 1934 гг.

Накануне 14-го съезда партии открылась 22-я ленинградская конференция, делегаты которой тщательно «подбирались» на районных партийных конференциях.

Еще во время районных конференции зиновьевцы во всю развернули свою двурушническую работу. Зиновьевское руководство специально инструктировало партийный актив, как надо двурушнически готовить ленинградскую партийную организацию к своим конференциям и 14-му съезду партии.

Секретарь одного из ленинградских районов Черный, инструктируя о тактике зиновьевцев, заявил следующее:

«…Мы должны вести осторожно такую подготовительную работу к районным и губернским конференциям и к 14-му съезду, чтобы свою точку зрения перед всей партией и ЦК заявить: в четверть голоса – на районных конференциях, в полголоса – на губернской партконференции, и полным голосом должна будет заявить эту точку зрения наша делегация на 14-м партсъезде»[15].

И действительно маскируя свою борьбу против партии, зиновьевцы на районных конференциях открыло не заявляли, что они выступают против ЦК партии в целом. На районных конференциях, а еще больше на 22-й губернской конференции эти двурушники взялись дискредитировать отдельных членов Политбюро, распространяя о них разные клеветнические слухи. В тоже время зиновьевцы лицемерно заявляли, что они за поддержку ЦК партии, чтобы этим скрыть свою действительную борьбу против ЦК. Поэтому Зиновьев свое заключительное слово по докладу о работе ЦК РКП(б), так закончил:

«…наша ленинградская организация, как один человек за ЦК, за единую ленинскую линию, за ленинизм».

(Стенографический отчет 22-й конференции ленинградской губернской организации РКП(б), 1-10 декабря 1925 г., Ленинград, рабочее издательство «Прибой», стр.16).

Так уверял Зиновьев ленинградскую организацию и всю партию, что он за ЦК. Как известно, на 14-м съезде партии, т. е. через 8 дней после этого лицемерного заявления, Зиновьев выступил против ЦК со специальным содокладом.

Эта двурушническая подготовка зиновьевцев к 14-му партийному съезду стала известна в других организациях. Поэтому Московская губернская партийная конференция, которая происходила одновременно с ленинградской, в своем постановлении резко осудила руководство ленинградской партийной организации.

Как же реагировал Зиновьев на постановление Московской конференции. В заключительной речи на конференции, Зиновьев заявил:

«Возможно, что наше положение на съезде окажется трудным. Тут нужна будет величайшая выдержка, дисциплина и величайшее железное единство, как в рядах нашей делегации, так и в рядах всей нашей организации. Мы, несомненно, выйдем из этого трудного положения, мы сумеем, я надеюсь, доказать правоту ленинградской организации в тех вопросах, в которых она разошлась с тем или иным товарищем, той или иной организацией, и сумеем вместе о тем подчиниться всякому решению, которое будет принято, конечно, и в тех случаях, если оно будет принято против нас»[16].

Как видно двурушническая линия была Зиновьевым выдержана до конца. На конференции прения были целиком направлены против линии Центрального Комитета, но под видом критики отдельных членов Политбюро. И даже после постановления Московской губпартконференции, после специального обращения от московских большевиков к Ленинградской парторганизации, Зиновьев заявил, что у них разногласия только с отдельными товарищами и что они подчинятся постановлениям съезда партии.

Как мы видим зиновьевцы открыли огонь против ленинского ЦК с первого же заседания конференции. Ни у кого после этого не оставалось никаких сомнений в том, что оппозиция, нарушив решения пленума ЦК и элементарные правила партийной дисциплины, решила открыто выступить на XIV съезде партии против ЦК ВКП(б).

Так оно и было. Ленинградская делегация на XIV съезд была искусственно подобрана из лиц, готовых вести фракционную борьбу против партии. По требованию делегации Зиновьев выступил на съезде с содокладом по отчету Центрального Комитета.

В своем содокладе от имени оппозиции Зиновьев выдвинул ряд антиленинских положений. Исходя из троцкистских позиций о перспективах строительства социализма в СССР, он дал неправильное, антиленинское определение нашей госпромышленности, НЭПу и т. д.

Характеризуя НЭП, как сплошное отступление, нашу промышленность, как госкапиталистичоскую, он в панике отступает перед стоящими трудностями и пытается толкнуть партию на путь троцкистской политики авантюр и капитулянтства. Этих вопросов мы подробнее коснемся ниже. Здесь следует лишь отметить, что зиновьевская оппозиция в поисках «союзников» для борьбы против партии, уже на XIV съезде порвала со всякой принципиальностью. Демагогически обвиняя партию в недооценке кулацкой опасности, в «термидорианстве» и т. п., оппозиция потребовала легализации всех антипартийных групп и перманентной дискуссии.

В своем заключительном слове на XIV съезде партии Зиновьев от имени оппозиции требовал:

«…Поручить Центральному Комитету привлечь к работе все силы всех бывших групп в нашей партии…».

И далее:

«…нам надо создать, я думаю, при центральном органе партии постоянный дискуссионный орган, еженедельник, обеспечивающий подлинную свободу обсуждения возникающих спорных вопросов в товарищеских рамках. Я думаю, что без этого мы не можем обойтись при сложности проблем и при тех столкновениях, которые мы имеем сейчас»[17].

Предложенная рядом делегаций резолюция по отчету ЦК, одобрявшая политику Центрального Комитета партии и осуждавшая взгляды оппозиции как неленинские, была принята подавляющим большинством съезда. Против резолюции голосовало только незначительное меньшинство – 65 делегатов-оппозиционеров.

Таким образом, на XIV съезде, при первой открытой вылазке против партии, «новая оппозиция» получила сокрушительный отпор.

Необходимо отметить еще и следующий характерный штрих. Зиновьевская оппозиция называла себя ленинградской на том оснований, что вожди ее работали в Ленинграде. Из демагогических целей они старались использовать боевое имя старейшей партийной организации города Ленина и утверждали, что именно эта организация является их опорой в борьбе против партии.

На деле, однако, ленинградская партийная организация была верной опорой ленинского ЦК.

Известно, что сейчас же после окончания XIV партийного съезда в Ленинграде членами ЦК партии была проведена отчетная кампания о съезде. В результате обсуждения оказалось, что за решения XIV партийного съезда голосовало 60.228 коммунистов, что составляет 96 % общего числа участвовавших во всех собраниях. За предложения оппозиции голосовало всего 2.190 чел., т. е. 3,5 %. Как видим, даже ленинградская партийная организация, которая по утверждению зиновьевцев являлась их опорой, на другой же день после XIV съезда подавляющим большинством высказалась против зиновьевцев, против, так называемой, «ленинградской оппозиции».

Следует сказать, что уже на этом этапе развития зиновьевской оппозиции ее вожди начали культивировать среди своих единомышленников и, в особенности, среди – молодежи – ненависть к основному руководящему ленинскому ядру партии.

В этом отношении показателен, например, следующий факт:

До XIV-го съезда партии и в особенности в ходе съезда, газета «Ленинградская правда» резко выступала против решений съезда. XIV-й съезд вынужден был поэтому особым постановлением снять редактора «Ленинградской правды» и послать на эту работу испытанного большевика И.И. Степанова-Скворцова.

Новый редактор столкнулся в Ленинграде с явлениями совершенно невиданными в истории нашей партии. Злобная кампания против партии, которую зиновьевцы вели еще до XIV-го съезда, вылилась в самые недопустимые формы. Так, тов. Степанов-Скворцов в телеграмме на имя XIV-го съезда партии и товарища Сталина, сообщил следующее:

«Делегации приходят одна за другой, остаются по нескольку часов, начиная с 5 часов и до 2 часов; кабинет Скворцова и другие заполнены делегациями, в самой недопустимой форме, с угрозами требующими помещения резолюций. Если и завтра газета будет с московским уклоном, – заявляет один из представителей зиновьевцев, – мы все придем, и вас здесь не будет: мы сами будем выпускать газету!

«Мы приведем больше тысячи рабочих и вышвырнем вас отсюда». – угрожает еще один представитель зиновьевцев.

Аппарат редакции не только саботирует работу, но и разжигает настроения делегаций, призывая к более решительным действиям. По адресу работающих товарищей бросаются не только оскорбительные замечания вроде «шпики», «провокаторы» но и прямые угрозы физического насилия. Особенно боевым настроением отличаются комсомольцы. Ответственный секретарь редакции Матвеев вносит наибольшую дезорганизацию в работу редакции, категорически отказался исполнить предложение Степанова передать дела Рафаилу и ушел из редакции вместе с другими ответственными работниками, демонстративно заперев двери своего кабинета.

Обстановка для работы совершенно невероятная. Благодаря организованным выступлениям демонстрантов и старого аппарата редакции можно ожидать завтра демонстрации. Скворцов-Степанов»[18].

Эти фашистские приемы становятся нам понятными в свете того, что во главе редакции «Ленинградской Правды» стоял тогда зиновьевец – Закс-Гладнев, оказавшийся, как выяснилось впоследствии, активным террористом.

Пользуясь самыми беспринципными и антипартийными методами демагогии, травли и клеветы, особую ненависть среди своих единомышленников они культивировали в отношении товарища СТАЛИНА.

Вот, что, например, говорит о тогдашнем периоде один из участников зиновьевской оппозиции – бывший секретарь Ленинградского губкома комсомола Румянцев:

«Своей политической жизнью я обязан, в результате полученного мною воспитания у Зиновьева и Каменева… Верил, что Зиновьев настоящий ученик Ленина… Я перед XIV съездом партии противопоставлял комсомол партии. Я организовал дискредитацию членов Политбюро. Я организовывал комсомольский центр, я внедрял изучение антисоветских песен, направленных против руководства партии, создавал сомнения и подрывал авторитет партии и правительства по любому решению. Распространял нелегальную литературу среди беспартийных и комсомольцев, и все это делал под лозунгом: – «непойманный не вор», «ври и обманывай руководящий аппарат»[19].

Таковы основные факты, характеризующие этот этап борьбы троцкистов и зиновьевцев с партией.

В целом он является этапом собирания и сколачивания оппозиционных кадров на базе антиленинских троцкистских положений для продолжения открытой борьбы против генеральной линии партии на строительство социализма в СССР.

Для этого Зиновьев и Троцкий от имени своих фракций требуют легализации всех антипартийных группировок, и перманентной дискуссии в партии.

Для этого раздувается бессовестная контрреволюционная демагогия по поводу несуществующих ошибок ленинского ЦК ВКП(б).

Для этого вытаскивается старая, истрепанная теория Каутского – Устрялова о термидорианском перерождении советской власти.

Третий этап охватывает период с XV съезда по 1936 год, т. е. по день ликвидации троцкистско-зиновьевской контрреволюционной группы органами НКВД в связи с убийством С.М. Кирова и попытками организовать убийство товарища Сталина и других руководителей партии и правительства.

В историю троцкистско-зиновьевского блока он войдет как этап, на котором троцкисты и зиновьевцы окончательно скатились в болото контрреволюции, перешли к методам индивидуального белогвардейского террора, превратились в организующую силу разгромленных последышей капиталистических классов в СССР и прямую агентуру иностранного фашизма.

«Самостоятельный» труд троцкистско-зиновьевской контрреволюционной группы окончательно оформляется, как путь непревзойденного предательства интересов рабочего класса, путь измены делу Ленина.

На этом этапе двурушничество троцкистов и зиновьевцев приобретает наиболее законченные формы и складывается как особая продуманная система контрреволюционной разведки внутри ВКП(б).

XV съезд партии довершил разгром оппозиции, дезорганизовал ее ряды и привел к временному развалу троцкистско-зиновьевского блока, который вновь воссоздается только в середине 1932 года.

В связи с этим нам придется остановиться на тактике троцкистов и зиновьевцев до 1932 года в отдельности.

Прежде всего о троцкистах.

Исключенные XV съездом из партии троцкисты во главе с Троцким быстро завершили давно начатый путь организации второй партии.

Троцкий, как известно, вскоре после XV-го съезда был выслан за пределы СССР. Троцкисты подняли большой шум протестуя против высылки Троцкого. Впоследствии выяснилось, что уже в январе 1928 года троцкисты сами готовили побег своих вождей за границу, чтобы там создать центр для руководства подпольной работой в СССР. Для этого они уже подготавливала паспорта, чтобы под крылышком буржуазных государств организовать борьбу против социализма. Всем памятно, как Троцкий притворялся, что он против высылки. А на самом деле, как утверждают его старые соратники, Троцкий был рад что его высылают. Очутившись за границей, Троцкий стал знаменосцем международной контрреволюции и сгруппировал вокруг себя всех злейших и отъявленнейших врагов нашей революции. На страницах буржуазной, фашистской и белогвардейской печати, он открыто выступает против партии и советской власти, клевещет и поносит советское государство, став призванным «идеологом» всех ренегатов и предателей социализма, перешедших на службу буржуазии и фашистов.

Подавляющее большинство активных троцкистов за контрреволюционную работу были арестованы и сосланы в ссылку.

В 1928-29 гг. в широких кругах троцкистской ссылки возникает течение за возвращение в ряды ВКП(б). Некоторые троцкисты перед лицом успехов социалистического строительства в СССР, убедившись в неправоте своих позиций пытаются честно порвать со своим троцкистским прошлым, вновь заслужить доверие партии и вернуться в ряды ВКП(б). Другая часть троцкистов, составляющая большинство, в том числе и наиболее видные из них тоже становятся на путь необходимости возвращения в партию. Однако, этот путь они избирают не потому, что раскаялись в своих прошлых ошибках и признали правоту линии партии. Наоборот, это течение ставит своей целью возвращение обратно в ряды ВКП(б) в двурушнических контрреволюционных целях. Оно обуславливается хозяйственными успехами Советского Союза и ростом влияния партии в широких кругах рабочего класса и крестьянства, с одной стороны, и, с другой – на эту тактику их подталкивает возникшее течение среди рядовых троцкистов за окончательный разрыв с троцкизмом. Из боязни остаться совершенно изолированными, в безнадежной попытке продолжать открытую борьбу против партии, они выдвигают эту новую двурушническую тактику.

Наиболее законченную, по своей контрреволюционной подлости, теорию двурушничества выдвигает признанный в СССР заместитель Троцкого – И.Н. Смирнов. Он прямо ставит вопрос о том, что открытая борьба с партией кроме разгрома троцкистских кадров ни к чему не приведет. В случае благоприятной для выступления троцкистов ситуации, они не смогут тогда противопоставить партии сколько-нибудь организованную силу. Поэтому, Смирнов ставит вопрос о том, что надо, не стесняясь никакими средствами, обратно возвращаться в партию, сохранить от разгрома троцкистские кадры, восстановить из них строго законспирированную троцкистскую организацию, подрывать партию изнутри и в случае благоприятной обстановки выступить открыто.

Само собой разумеется, что эта новая тактика контрреволюционного двурушничества среди отдельных троцкистов вызывала сомнения. В связи с этим, запрашивается мнение самого Троцкого.

Троцкий не только полностью соглашается и одобряет эту установку, но, в свою очередь, дает прямую директиву всем троцкистам при первой возможности двурушнически проникать в ряды ВКП(б). Он рекомендует троцкистам организовать коллективную подачу двурушнических заявлений о прекращении всякой внутрипартийной борьбы и желании вернуться в ряды ВКП(б).

Больше того, Троцкий решается даже официально опубликовать эту свою тактику двурушничества, включив ее в проект платформы: В «проекте платформы Интернациональной левой оппозиции по русскому вопросу», он, например, пишет:

«Разрешение этих теоретических и политических задач мыслимо лишь при том условии, если Всесоюзная фракция укрепит свою организацию, проникнет во все основные ячейки официальной партии и других организаций рабочего класса, оставаясь, в то же время, нераздельной частью интернациональной левой оппозиции»[24].

Такой двурушнический маневр, по мысли Троцкого, должен был привести к идейному и организационному укреплению троцкистских позиций внутри ВКП(б) и сохранению наиболее ценных троцкистских кадров.

В соответствии с этой директивой троцкисты подают в ЦК ВКП(б) и ЦКК двурушнические покаянные заявления, в которых осуждают свою прежнюю контрреволюционную деятельность, всячески поносят Троцкого, порывают формально с троцкизмом, признают единственной правильной линию партии и обязуются безоговорочно ей подчиняться.

Обманывая ЦК ВКП(б). в своих заявлениях они просят дать возможность делом искупить вину перед партией и советской властью.

Эти наглые двурушнические заявления преследовали контрреволюционную цель – во что бы то ни стало пробраться в ряды ВКП(б) и подрывать партию изнутри.

Все разоблаченные троцкисты эту контрреволюционную тактику подтверждают.

Вот, например, что об этом заявил на следствии видный троцкист Дрейцер Е.А.:

«И.Н. Смирнов мне сказал, что я должен предложить участникам организации добиться восстановления в рядах ВКП(б) с тем, чтобы использовать свое пребывание в рядах партии для разложения ВКП(б) изнутри»[25].

Этот двурушнический маневр многим троцкистам удался.

Не подозревая о чудовищной тактике двурушничества, Компартия еще раз проверила и дала им, троцкистам и зиновьевцам, возможность включиться в партийную и советскую работу.

Большинство подавших заявления троцкистов были возвращены из ссылки. Значительная часть из них, в том числе, такие вожаки, как Смирнов И.Н., Мрачковский, Тер-Ваганян, Сафонова и др. были восстановлены в партии. В ссылке остались лишь наиболее «непримиримые» одиночки, решившие до конца отстаивать свои контрреволюционные взгляды.

Возвратившись из ссылки, виднейшие руководители бывшей троцкистской оппозиции развертывают энергичную работу по объединению троцкистских кадров и созданию из них строго законспирированных, контрреволюционных групп. Для объединения и руководства группами создается в 1930 г. согласованный с Троцким всесоюзный центр, в который входит И.Н. Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян и Сафонова.

О деятельности троцкистского центра в то время, рассказывает член центра Сафонова следующее:

«Вернувшись в 1930 году, после подачи заявления об отходе от оппозиции, я приступила к фактической работе по воссозданию троцкистской организации. В результате этой работы в Москве к 1931 году была восстановлена троцкистская организация. Работой по восстановлению организации руководил центр, который в 1931 году сложился в составе И.Н. Смирнова, Тер-Ваганяна, Мрачковского и меня – Сафоновой.

Основная задача центра состояла в восстановлении организации для продолжения борьбы с руководством ВКП(б). Основными кадрами нашей организации были преимущественно двурушники из троцкистов, подавшие формальные заявления об отходе»[26].

Помимо консолидации троцкистских кадров из троцкистов, бывших в ссылке и подавших формальные двурушнические заявления об отходе, троцкистский центр завязывает связи также с троцкистами, не разоблаченными в свое время партией. Они пытаются так же расширить свою организацию за счет исключенных из партии и «обиженных» партией.

Так, например» троцкист Колодин по заданию центра специально бывал в приемной ЦКК для сбора сведений о настроениях исключенных и исключаемых членов ВКП(б).

«Бывая в ЦКК» – говорит на следствии Колодин, – я имел своей целью собирать сведения о настроениях исключенных коммунистов, для последующей вербовки подходящих из них в нашу организацию»[27].

Примерно, к концу 1930 г. троцкистскому центру удалось создать довольно разветвленную сеть троцкистских контрреволюционных групп. Они строились по принципу отдельных не связанных друг с другом строго законспирированных подпольных ячеек. Связь между членами группы осуществляется «по цепочке». Троцкистский центр, равно как и руководители подпольных групп имеют заменяющих членов с тем, чтобы в случае провала центра или руководителя группы, на смену пришел другой, как они выражались, «заменитель».

Троцкистский центр устанавливает связь с Троцким за границей, от которого получает указания и директивы о направлении деятельности троцкистской организации в СССР.

Троцкистский центр поддерживает регулярно связь с группами и дает им соответствующие задания.

О задачах, которые ставил центр в тот период перед отдельными группами, троцкист Жаков М.П. рассказывает следующее:

«Организация ставила своей задачей борьбу с ВКП(б) и ее руководством. Деятельность организации в основном шла по линии установления связи и консолидации троцкистских кадров на базе троцкистской платформы. Мы ставили своей задачей изменение политики ВКП(б) в духе троцкистской платформы после смены руководства. Наша организация в основном состояла из троцкистов-двурушников, формально порвавших с троцкизмом, вернувшихся в партию в целях продолжения борьбы с нею»[28].

Такова в основном деятельность троцкистов в этот период. Она сосредоточена была главным образом на собирании разгромленных троцкистских кадров для продолжения борьбы с партией.

Рассмотрим теперь какова была в это же время деятельность зиновьевско-каменевской группы.

Зиновьевско-каменевская группа сразу же после XV съезда партии заняла несколько иную линию поведения. Продолжая стоять на идейной платформе троцкизма, будучи больше, чем когда бы то ни было враждебно настроенной и против политики партии, и против партийного руководства, зиновьевско-каменевская группа формально подчиняется решениям XV съезда партии. Формально зиновьевцы отвергли и путь организации второй партии. На деле это только тактический продуманный двурушнический маневр. Свои заявления о безоговорочном подчинении всем решениям партии и роспуске фракционных организаций, зиновьевцы подавали как XV съезду партии, так и в последующем, в двурушнических целях, для сохранения своих кадров от окончательного разгрома.

Все расчеты зиновьевцев основывались на том, чтобы, оставаясь внутри партии и сохранив свои кадры, при благоприятных условиях добиться изменения политики партии и прийти к руководству. Отсюда двурушничество – основа основ всех их взаимоотношений с партией. Ложь и обман партии не только не осуждаются, но признаются как особая добродетель.

Об этой двурушнической, предательской тактике говорят все разоблаченные за последние годы зиновьевцы. Вот что, например, заявил на следствии по делу об убийстве товарища Кирова, Каменев в отношении позиции зиновьевцев на XV съезде партии и непосредственно после него:

“В момент составления и подачи заявления к XV съезду партии ни я, ни мои тогдашние единомышленники не стояли на точке зрения партии и не признавали безусловной правильности партийной линии и партийного руководства в борьбе против нашей группы. Наоборот, признав в своем заявлении свое «подчинение» партии, мы надеялись на самом деле, что наша «линия» в конце концов восторжествует и что мы еще вернемся к руководству партией»[29].

Об этом же говорил и другой руководитель зиновьевско-каменевской группы Г. Евдокимов.

«Задачу врастания в партию мы понимали своеобразно не в смысле разрыва с нашим прошлым, а в смысле обмана партии, заявляя одно, а делая другое»[30].

Один из активнейших зиновьевцев Дмитриев на этом же следствии показал, каким образом осуществлялась установка Зиновьева и Каменева на двурушничество в их организации:

«Заявления, которые мы после нашего исключения из партии XV съездом подавали, начиная от отказа от фракционной работы, продолжая признанием правильности линии партии и кончая осуждением своей оппозиционной позиции и клятвами в верности руководству партии – все это от начала до конца было маневром, рассчитанным на возвращение в партию, на сохранение зиновьевских кадров, на продолжение своей контрреволюционной работы против партии в новых изменившихся условиях. Этими соображениями мы и руководствовались, когда после нашего исключения из партии мы составляли эти заявления. Эти положения были сформулированы Зиновьевым, Каменевым и др. и передавались в качестве директивы зиновьевского центра»[31].

Такова позиция, которую заняла зиновьевско-каменевская группа и ее вожди непосредственно после XV съезда партии. Эта особая двурушническая тактика не всегда проходила гладко. Некоторым из зиновьевцев она казалась неприемлемой. В частности, в этот период от основной группы зиновьевцев откалывается небольшая группа, главным образом, бывших комсомольских работников, которые настаивают на продолжении открытой борьбы против партии, считая заявление Зиновьева, Каменева и др. о вступлении в партию позорным и капитулянтским. Это так называемая группа «безвожденцев». Несмотря на свою малочисленность, эта группа все же представляла ценный актив для зиновьевцев. Зиновьев и Каменев принимают все меры к тому, чтобы убедить эту группу в необходимости вступления в партию с двурушническими целями. Они принимают все меры к тому, чтобы воздействовать на «безвожденцев» и заставить их написать заявление в ЦК о правильности линии ЦК.

Когда некоторые из них начинали сомневаться в допустимости такого двурушнического акта, Зиновьев в январе 1928 г., по заявлению арестованного Ромма, отвечал им: «Большевики в свое время входили в такой хлев, как дума, Бадаев крест целовал, а вы в борьбе хотите выглядеть чистенькими».

В результате этой обработки молодых «безвожденцев», Зиновьеву и Каменеву удалось склонить большинство из них к вступлению в партию в двурушнических целях. Цинизм этого двурушнического акта виден из следующей характерной детали. Когда группа молодых «безвожденцев», в том числе Румянцев, Котолынов, Тарасов и др. подавали заявления в ЦКК о восстановлении их в партии, они согласовывали текст своих заявлений с Зиновьевым и Каменевым. Каждое изменение в тексте заявления, предлагавшееся ЦКК, – немедленно согласовывалось и редактировалось Каменевым. «Торговля» за каждое слово заявления была настолько напряженной, что подавшим пришлось до десятка раз бегать за санкцией к Каменеву.

В течение лета 1928 года вожди оппозиции и подавляющее большинство зиновьевцев, в том числе и «безвожденцы», были восстановлены в партии. Их заявления, в которых они отказываются от фракционной деятельности, осуждают свои антипартийные взгляды и отмежевываются от Троцкого, были признаны ЦКК удовлетворительными. Маневр зиновьевцев, проделанный с целью сохранения своих кадров от разгрома, удался.

Обманув доверие партии чудовищным актом двурушничества и сохранив свои кадры, Зиновьев и Каменев непосредственно после восстановления в партии бывших оппозиционеров развивают бешеную деятельность по налаживанию связей и созданию организации, наиболее приспособленной к новым условиям борьбы против партии.

Одновременно с двурушническим возвращением в партию Зиновьев к Каменев также как и троцкисты подготавливали условия для создания центра за границей, чтобы оттуда вести работу против СССР.

Для этого Зиновьев и Каменев принимают меры, чтобы создать материальную базу за границей. Из средств госбанка они создают за границей запас валюты. На суде Рейнгольд об этом показал следующее:

«Со мной велись разговоры о необходимости создания запаса валюты на случай высылки Каменева и Зиновьева за границу»[32].

Каменев, подтверждая это, на суде рассказал, что:

«В 1929 году, когда я и Зиновьев предполагали, что мы можем быть высланы за границу, как и Троцкий, мы считали необходимым создать за границей некоторый фонд поддержки и продолжение той работы, которою мы вели здесь… Рейнгольду было поручено с помощью других работников, из средств Госбанка создать за границей денежный фонд в целях поддержки нашей организации»[33].

На этом же процессе было установлено, что это указание Каменева и Зиновьева о создании валютного фонда за границей было выполнено.

Наряду с принятием мер по созданию условий для работы за границей, Зиновьев и Каменев всемерно развертывают подпольную работу внутри СССР.

Немедленно был организован и до этого существовавший фактически «Московский центр» зиновьевцев. «Московский центр», игравший роль политической направляющей организации, образовался в составе активнейших вожаков зиновьевской оппозиции. В него вошли: Зиновьев, Каменев, Куклин, Евдокимов, Бакаев, Федоров и Гертик. Тщательно конспирируя свою деятельность, «Московский центр» регулярно обсуждает важнейшие вопросы текущей политики партии. Для поддержания связей с членами своей организации, регулярной информации их о точке зрения центра по вопросам текущей политики – создаются два семинара – политический и экономический. Руководство политическим семинаром поручается Зиновьеву, экономическим – Каменеву.

Позже, по мере возвращения в Ленинград бывших оппозиционеров, непосредственное руководство из Москвы в силу особых условий конспирации затрудняется. Возникает необходимость создания местного «Ленинградского центра», который и организуется в конце 1929 – в начала 1930 годов. О характере и времени организации «Ленинградского центра» один из активнейших зиновьевцев Гессен на следствии показал следующее:

«В конце января 1929 г., уезжая в Ленинград из Москвы на несколько дней, я получил задание от Зиновьева подготовить создание в Ленинграде местного центра зиновьевцев с разделением работы по районам и с привлечением в состав центра представителей разных прослоек зиновьевской организации»[34].

По этой директиве Зиновьева в организованный конспиративный «Ленинградский центр» вводятся наряду с такими испытанными сторонниками двурушнической тактики как Левин, Мясников, Сосицкий, Мандельштам, а также и представители группы «безвожденцев», бывшие работники комсомола – Румянцев и Котолынов. «Ленинградский центр» назначает организаторов по районам из числа членов центра.

Таким образом, в 1930 году зиновьевско-каменевской группе удалось сохранить в партии основные кадры наиболее активных своих сторонников и создать руководящие подпольные центры.

С организацией. Московского и Ленинградского «центров» начинается работа по установлению регулярной связи со всеми бывшими зиновьецами, антипартийные настроения которых не вызывали сомнений. Из конспиративных соображений запрещаются более или менее широкие собрания. Связь устанавливается и директивы передаются по «цепочке» один другому. В исключительных случаях собираются под благовидным предлогом юбилеев, именин, на «чаепития» и т. п., где обсуждаются наиболее злободневные и острые политические вопросы. Люди регулярно информируются или по «цепочке» или на «чаепитиях» о директивах «Московского центра», тактике и настроениях «вождей».

Вот что говорит о деятельности «Ленинградского центра» в этот период член его Сосицкий:

«Основная задача нашей организации заключается в подборе и сохранении организационных связей среди бывших участников зиновьевско-троцкистского блока, вовлечение их в контрреволюционную организацию, систематическом осуществлении на них контрреволюционного влияния, воспитании их во враждебном духе руководству ВКП(б) и советскому правительству. На периодических сборищах организации сообщалась политическая информация из Москвы, от центра организации и обсуждались отдельные вопросы, чаще всего связанные с текущими политическими вопросами»[35].

Таким образом, основной задачей, которую ставили себе вожди зиновьевско-каменевской организации – являлась задача – во что бы то ни стало сохранить свои кадры, все время поддерживать их антипартийные настроения, воспитывать в них вражду к политике партии и к ее руководству с тем, чтобы при первом удобном случае выступить, как организованная сила.

Такова в основном деятельность зиновьевско-каменевской группы в этот период.

Таким образом, пользуясь тактикой двурушничества и обмана партии, троцкистам и зиновьевцам за эти годы удалось организовать наиболее проверенных своих сторонников в строго законспирированные подпольные группы и создать руководящие контрреволюционные центры, с целью подрыва партии изнутри и организованного выступления пробив ее политики в случае благоприятно сложившейся обстановки.

На какие же ближайшие перспективы возвращения к руководству в это время рассчитывали Троцкий, Зиновьев и Каменев?

Главную свою ставку в этот период троцкисты и зиновьевцы ставили на неизбежные трудности, связанные с социалистической перестройкой нашего хозяйства, на то, что партия не сможет справиться с этими трудностями, в результате чего создадутся условия для выступления и прихода к власти Троцкого, Зиновьева, Каменева и других.

Об этих чаяниях и расчетах на трудности, Каменев на следствии заявил следующее:

«Все резче выдвигался расчет на затруднения и на то, что эти затруднения могут облегчить зиновьевской группе и ее руководящему центру возврат к руководящей роли в партии. Особенно оживился этот интерес в 1932 году, в связи с теми объективными трудностями, которые тогда временно стояли перед партией»[36].

Троцкий в свою очередь тоже связывает возможность возвращения троцкистов к руководству страной с трудностями хозяйственного строительства. На протяжении 1930-1931-1932 гг. он почти в каждом «Бюллетене оппозиции» помещает свои статьи о «кризисе советского хозяйства».

Всячески опорочивая хозяйственные успехи Советского Союза, он пророчествует, что нынешнее руководство партии не сможет справиться с трудностями и вынуждено будет пойти на соглашение с троцкистами.

В соответствии с этими надеждами Троцкого «Бюллетень оппозиции» делал следующий, утешительный для троцкистов, вывод:

«Вследствие неспособности нынешнего руководства выбраться из хозяйственно-политического тупика, в партии растет убеждение в необходимости смены партруководства»[37].

Надежды троцкистов и зиновьевцев вернуться к руководству в этот период особенно окрыляются выступлением правой оппозиции. Основная ставка ставилась на использование разногласий правых с партией. Выступление правых, по мнению Троцкого, Зиновьева и Каменева, создавало условия для новой перегруппировки сил в партии. Исходя из этой основной установки строился весь тактический план действий зиновьевского «Московского центра». Зиновьев и Каменев в предстоящейпо их мнению дискуссий в партии предполагали выступить не только в качестве самостоятельной силы. Не исключалось, а считалось наиболее вероятным совместное выступление правых, зиновьевцев и троцкистов. Для этого Зиновьев и Каменев предпринимают шаги для сговора с правыми, регулярно встречаясь с Рыковым, Томским и Бухариным.

Но поводу этого плана активный зиновьевец Гессен на следствии по делу убийства С.М.Кирова рассказывает следующее:

В этот период времени зиновьевская группа имела ясный тактический план. Она ставила ставку на развитие борьбы правых с партией, в результате которой создавались бы условия для самостоятельного выступления зиновьевской группы и для смены партийного руководства. Из этой тактической установки вытекала применявшаяся зиновьевской группой политика двурушничества, – велись переговоры с правыми и в то же время давались заверения ЦК партии о полной солидарности и лояльности»[38].

На основании имеющихся сейчас материалов выяснено, что это было не простое взаимное «нащупывание» общих вопросов, по которым, троцкисты и зиновьевцы могли выступить с правыми против партии. Не было сомнений надо ли выступать вместе.

Шла речь лишь о том, как лучше выступитъ. Об этом конкретном плане выступления против партии и договаривались по поручению своих групп Бухарин и Каменев.

Троцкий и троцкистский центр не только знал, но и был в курсе всех переговоров зиновьевского центра с правыми, полностью одобряя эти переговоры.

Если раньше троцкистско-зиновьевский блок прикрывал свою капитулянтскую, меньшевистскую линию, демагогической «левой» фразой, обвиняя ЦК в «сползании на кулацкие рельсы», то сейчас, когда ЦК начал проводить работу по ликвидации кулачества, как класса, они вместе с правыми открыто стали на защиту кулака, стали на платформу реставрации капитализма.

Вряд ли нуждается в характеристике этот беспринципнейший шаг троцкистско-зиновьевских политиканов. Подлость его очевидна.

Разгром правой оппозиции ломает планы троцкистско-зиновьевского подполья. Отдаляются надежды на сколько-нибудь успешное выступление против партии и смену партийного руководства. Троцкий, Зиновьев и Каменев вновь озабочены сохранением своих кадров. Они принимают все меры к тому, чтобы вывести их из под удара. Положение спасает испытанная тактика двурушничества. Зиновьевский центр дает своим членам директиву: беспощадно громить и осуждать свои прошлые ошибки; осуждать выступления и позицию правых; громить тех из зиновьевцев, кто явно замешан в связи с правыми и на спасение кого нет никаких надежд; лучше потерять одного-двух чем провалить всю организацию.

Зиновьевцы не останавливались и перед тем, что даже и чистки партии используют в своих двурушнических целях. На предварительных совещаниях они устанавливали свою тактику и строго придерживались дисциплины, своей контрреволюционной группы.

Вот что рассказывает один из участников зиновьевской контрреволюционной группы Роцкан П. Э.

«С Зиновьевым я имел беседу на тему о предстоящей чистке ВКП(б) – 1929 г. Я сказал ему, что сохранил оппозиционные взгляды и поэтому прошу совета, как мне держать себя при проверке.

На это Зиновьев ответил: «Чистку партии не надо превращать в арену для борьбы за наши взгляды».

Эти слова Зиновьева настолько запечатлелись в моей памяти, что их привожу почти буквально. Нетрудно понять, что означал такой ответ в переводе на простой язык: «Оружия своего не складывай, двурушничай, если скажешь правду о своих взглядах – тебя исключат, а ты нам еще нужен».

При моей проверке в 1929 г. я действовал в соответствии с этим советом Зиновьева»[39].

О двурушническом использовании зиновьевцами партийной чистки также рассказывает Шварц Г.И.

«Весь 1933 г. в нашей группе прошел под знаком подготовки к предстоящей нашей чистке. Нам было известно, что по отношению к нам, участникам троцкистско-зиновьевского блока, внимание и бдительность особо заострены. Поэтому все наши (я, Розовский и Булах) встречи были посвящены тому, как сманеврировать на чистке, чтобы не оставаться вне рядов партии. Основная информация в нашей группе проходила через Розовского. Было принято предложение, которое заключалось в следующем: при выступлениях на чистке центр тяжести перенести на развернутую критику исторических корней троцкистско-зиновьевского блока и меньше всего останавливаться на личном участии в борьбе против партии, скрыв организационные связи, сохранившиеся до последнего времени. Первым из нас проходил чистку Розовский.

…После моего исключения мы, в нашей группе, неоднократно обсуждали создавшееся для меня положение. Совместно составляли и корректировали мои апелляционные заявления в высшие партийные инстанции. В результате обмана партии (я скрыл сохранившиеся до последнего времени связи с зиновьевцами) я вновь был восстановлен в рядах ВКП(б)»[40].

Об этой же самой тактике использования чистки в двурушнических целях рассказывает Минаев С.П.

«Перед тем, как пройти чистку партии, я специально ходил к Булаху за ответом, как вести себя на чистке. Эта встреча носила характер, что мы договорились за спиной партии о моем поведении. Булах к тому времени уже прошел чистку и, конечно, не рассказал о своих групповых, политических связях с б. участниками блока, о своем участии в зиновьевско-троцкистской организации.

Разумеется, и я во время чистки постарался тщательно обойти все то, что указывало на мои связи с организацией»[41].

Надо сказать, что троцкистам и зиновьевцам удалось вывести из под удара свои кадры с небольшими, сравнительно потерями.

Провал надежды на возвращение к руководству через совместное выступление с правыми, не заставляет, однако, троцкистов и зиновьевцев свернусь свою деятельность. Сохранившиеся оппозиционные кадры ориентируется на тактику выжидания дальнейших событий и на собирание всех враждебных партии сил. В связи с этим в период 1930-32 гг. троцкистский и зиновьевский центры проявляют исключительный интерес и внимание к работе всех других антипартийных подпольных групп.

Несмотря на очевидный провал всех попыток антипартийных сил свалить возглавляемый товарищем Сталиным Ленинский ЦК и несмотря на то, что гигантские успехи партии с каждым днем уменьшали эти перспективы – троцкисты и зиновьевцы в бессильной, бешеной ненависти к ЦК ВКП(б) и к товарищу Сталину продолжают свою подпольную, антисоветскую работу. Усилившаяся во второй половине 1932 года деятельность остатков различных разгромленных партией оппортунистических групп и группочек оживляет и деятельность троцкистского и зиновьевского центров. Начинается полоса переговоров троцкистов и зиновьевцев с «леваками», «рютинцами» и «шляпниковцами», усиленно «изучаются настроения недовольных слоев населения».

Рассказывая на следствии. о деятельности зиновьевской группы в этот период, Каменев говорит:

«…Руководящий состав зиновьевской группы продолжал свою деятельность и в 1930 и в 1932 году. Деятельность его выражалась в этот период в собраниях для обсуждения текущих политических вопросов, в частности, вопросов, связанных: с мерами, принимаемыми партией по поводу отдельных членов зиновьевской группы, во взаимной информации, в особенности о внутрипартийном положении, в обсуждении сведений о деятельности других антипартийных групп. Все члены зиновьевской группы считали своей обязанностью делиться с указанным выше центром всеми теми сведениями и впечатлениями, которые у них имелись по служебному положению и от встреч с партийными людьми и членами других антипартийных группировок. Все обсуждения велись в контрреволюционном духе, т. е. с точки зрения того, насколько эти сведения свидетельствуют об ослаблении или затруднениях партийного руководства, о трудностях, стоящих перед партией и т. п.»[42]…

И далее, говоря об особом интересе к деятельности различных антипартийных подпольных групп, он показывает:

«К этому именно времени относятся переговоры Зиновьева с Сафаровым, Евдокимова с троцкистами, мои и Зиновьева со Стэном и т. д. Все они (разговоры) носили однообразный характер, один и тот же политический смысл. Это было взаимное нащупывание всех антипартийных подпольных групп, группировок и группочек в целях взаимной поддержки для борьбы с партией и партийным руководством»[43].

Таковы, в этот период, надежды троцкистов и зиновьевцев на провал партийного руководства.

Эти расчеты и надежды на трудности социалистического строительства были биты. Партия под руководством товарища Сталина, успешно преодолевая трудности, вела страну от победы к победе по пути к социализму.

Гигантские успехи социалистического строительства и растущийна этой основе в среде рабочего класса и колхозного крестьянства безграничный авторитет партии и правительства, исключали всякую возможность для сколько-нибудь успешной работы троцкистов и зиновьевцев.

Стоя на платформе реставрации капитализма, оскандалившиеся перед пролетариатом всего мира, неоднократно предавшие интересы трудящихся СССР, в конец изолгавшиеся «вожди» троцкистской и зиновьевской групп не могли рассчитывать ни на какую поддержку в рабочем классе и колхозном крестьянстве страны.

Единственной средой, где они могли рассчитывать на сочувствие и активную помощь, оставалась среда до крайности озлобленных осколков разгромленных капиталистических классов. Одержимые желанием во что бы то ни стало прорваться к власти, троцкисты и зиновьевцы готовы заключить соглашение против партии с любым союзником. Они начинают завязывать связи не только с представителями разгромленных партией оппортунистических группировок «правых», «леваков» и т. п., но и с прямыми представителями контрреволюционных белогвардейских кругов. Не видя никаких перспектив на изменение обстановки внутри страны, троцкисты и зиновьевцы, как и их друзья из белогвардейского лагеря, все больше начинают ставить ставку на возможность внешних осложнений Советского Союза с капиталистическими государствами. Расчет зиновьевцев основывается на том, что нападение империалистов на СССР может создать благоприятную обстановку внутри страны для разгрома руководства партии.

Один из активнейших участников подготовкиубийства товарища Кирова, член зиновьевско-каменевской группы Виноградов, в своем показании на следствии следующим образом характеризует директиву зиновьевского «центра»:

«Включиться в практическую работу партийного, советского и хозяйственного аппарата с целью протаскивания наших установок и с целью сохранения себя в партии как самостоятельной силы, способной выступить, как только сложится хоть сколько-нибудь благоприятная внутренняя и внешняя ситуация. На эту ситуацию мы и держали курс. Мы исходили из того, что война с империалистическими государствами, которая раньше или позже наступит и обстановка внутри страны, которую породит война, создаст благоприятные условия для широких выступлений с требованием возвращения к руководству Зиновьева, Каменева и др. лидеров зиновьевщины»[44].

Другой активный член зиновьевско-каменевской группы Царьков тоже дает по этому поводу следующие показания:

«Директивы, исходящие значительно позже от центра, толковали, что возможность возвращения вождей зиновьевской оппозиции – Зиновьева, Каменева и других к руководству, обуславливается только нападением империалистических стран на СССР. Вызванная таким образом война неизбежно, как мы думали, должна будет привести к приходу наших вождей к руководству партией»[45].

На таких же позициях «пораженчества» стоят и троцкисты. С этим связаны все их надежды на осуществление их контрреволюционных целей.

Рассчитывая на возможность внешних осложнений Советского Союза с империалистическими государствами, Троцкий дает директиву своим сторонникам занять во время войны пораженческую линию и попытаться свергнуть нынешнее руководство партии и правительства.

Вот, например, что говорит о директивах Троцкого и троцкистского центра на случай войны, активный троцкист, бывший начальник личной охраны Троцкого – Дрейцер:

«Должен добавить, что эти указания Троцкого полностью подтверждали директивы, полученные мною от Мрачковского. Мрачковский, развивая тогда позицию, которую троцкисты должны занять в случае войны, четко определил эту позицию как пораженческую с задачами использования войны в целях свержения советской власти и захвата власти в свои руки»[46].

Таким образом, эти жалкие трусы и предатели революции в своем желании разгромить ЦК и вернуться к руководству партией и страной поставили ставку на империалистов, готовящих войну против СССР. Планы и надежды троцкистской и зиновьевской контрреволюционных групп и их вождей – Троцкого, Зиновьева и Каменева – на этом этапе целиком совпадают с чаяниями всех контрреволюционных сил внутрии вне страны. В бессильной злобе против успехов пролетариата и его партии, зиновьевцы мечтали о нападении на Советский Союз для того, чтобы свергнуть нынешнее руководство, стоя на платформе реставрации капитализма, они готовы были, в угоду интересам буржуазии, отдать на растерзание врагам революции не только лучшие головы рабочего класса, но и сам рабочий класс. В крови новой империалистической войны, которую организует мировая буржуазия, они мечтали потопить все завоевания революции и на штыках буржуазных армий прийти к власти.

Однако, эти надежды, как и надежды всей белогвардейской своры, разбивались о растущую мощь Советского Союза. Реальных перспектив на ближайшее осуществление этого плана у зиновьевцев не было. Ускорить нападение капиталистических стран они были бессильны. Беспочвенность этих планов заставляет Троцкого, Зиновьева и Каменева все чаще и чаще ставить вопрос о создании искусственных затруднений для страны. Как один из наиболее реальных способов вызвать затруднения, намечается террор в отношении виднейших руководителей партии и правительства.

Перед лицом совершенно неоспоримых успехов социалистического строительства, потеряв всякую почву для политической работы, полностью разоблачив себя, как врагов рабочего класса, в звериной злобе к советской власти, Троцкий, Зиновьев и Каменев выдвигают террор, как единственный метод борьбы против партии и советского правительства.

Троцкисты и зиновьевцы предполагали, что убийством вождей они смогут, с одной стороны, ослабить влияние Советского Союза за границей и активизировать деятельность империалистических кругов и, с другой стороны, этим актом они думали вызвать ряд затруднений в руководстве партией и правительством. Все это вместе взятое должно было создать, по их мнению, благоприятные условия для выступления против партии и возвращения к руководству страной Троцкого, Зиновьева и Каменева.

В марте 1932 года Троцкий в своем письме «Ко всем членам ВЦИКа», предназначенном для широкого распространения среди троцкистов, в СССР и опубликованном в «Бюллетене оппозиции», открыто выбрасывает лозунг «убрать Сталина».

Троцкий рассчитывает, что уничтожение руководящей верхушки ВКП(б) и товарища Сталина, в первую очередь, внесет панику в среду рабочего класса, расстроит ряды партии и даст возможность открыто выступить подпольным троцкистским силам. В соответствии с этим он дает прямую директиву о переходе к методам террора находившимся в то время в командировке за границей руководителю всесоюзного троцкистского центра – двурушнику И. Н. Смирнову.

В осуществление этой директивы Смирновым был разработан план деятельности троцкистов в СССР, получивший полное одобрение Троцкого. План предусматривал ведение троцкистской работы по трем параллельным направлениям: 1) организация и объединение уже разоблаченных, находящихся в ссылке и вне ее, троцкистских кадров и вербовка среди них террористов; 2) организация и объединение скрытых троцкистов, находящихся в рядах ВКП(б) и вовлечение их в террористические группы и 3) переброска проверенных троцкистов из-за кордона, преимущественно нелегальным путем для использования их в подготовке террористических актов.

В осуществление разработанного Смирновым и одобренного Троцким плана, троцкистский центр, приступает к подбору террористов и созданию строго законспирированных подпольных террористических групп. Перед группами ставится только одна задача – добиться, во что бы то ни стало и любыми средствами совершения террористических актов против виднейших руководителей партии и правительства и в первую очередь против товарища Сталина.

Не отстают от троцкистов и зиновьевцы. Они в свою очередь тоже считают, что единственно реальным средством борьбы с нынешним партийным руководством является – террор против виднейших представителей партии и правительства.

Летом 1932 года на заседании зиновьевского центра Зиновьев и Каменев прямо ставят вопрос о необходимости перехода к террористической деятельности. Присутствующие на заседании члены зиновьевского центра – Бакаев, Евдокимов и другие – полностью одобряют эту установку Зиновьева и Каменева.

Таким образом, переход к террористической деятельности против руководителей партии и правительства является с этого времени основным методом борьбы как троцкистского, так и зиновьевско-каменевского контрреволюционных центров. Этот метод сближает троцкистов и зиновьевцев, сглаживает отдельные разногласия, существовавшие между ними и создает почву для объединения троцкистов и зиновьевцев в единый блок.

В том же 1932 г. Зиновьев выдвигает перед членами зиновьевского центра вопрос о необходимости объединения с троцкистами в единый блок. Необходимость блока он обосновывает следующими мотивами:

«Дело сейчас не в споре о той или иной политической платформе. Всякого рода политические оттенки вполне допустимы в пределах блока и найдут свое окончательное разрешение после того, как блок овладеет руководством партии и правительства. Сейчас самое главное заключается в единодушном признании того нового, чем отличается вновь созданный сейчас блок от предшествующего. Это новое состоит в признании неизбежности активных террористических действий против руководства партии иправительства, в необходимости создания боевой организации террористической борьбы»[47].

Это предложение Зиновьева полностью поддержали все члены зиновьевского центра. Присутствующий на заседании центра известный зиновьевец Рейнгольд сообщил на следствии, как Каменев резюмировал результаты обсуждения вопроса о блоке с троцкистами.

По заявлению Рейнгольда Каменев говорил следующее:

«Попытка пробиться к овладению руководством снизу – через апелляцию к массам – окончилась неудачно. Вторая попытка овладеть руководством партии путем верхушечных комбинаций (блок с правыми) так же потерпела крах. Наконец, ставка на кризис и вся тактика «легальной работы» также не привела нас к руководству. Таким образом сейчас блок может иметь только одну платформу, вокруг которой возможно объединение. Это платформа – переход к активной террористической борьбе против руководства партии и правительства»[48].

В соответствии с принятым решением, зиновьевцы повели переговоры об объединении с руководителем троцкистского центра И. Н. Смирновым. «В интересах общего дела» Смирнов всячески приветствует объединение троцкистов с зиновьевцами и запрашивает по этому поводу мнение Троцкого. Троцкий отвечает согласием и в свою очередь выдвигает непременным и основным условием объединения троцкистов с зиновьевцами – признание обоими группами необходимости террора против вождей партии и правительства.

Об отношении Троцкого к созданию объединенного троцкистско-зиновьевского блока и условиях объединения, известный троцкист и один из ближайших соратников Троцкого-Мрачковский С. В. – на следствии показал следующее:

«В средине 1932 года, И.Н.Смирнов поставил перед нашей руководящей тройкой вопрос о необходимости объединения нашей организации с группами Зиновьева-Каменева и Шацкина-Ломинадзе. Тогда же было решено запросить по этому поводу Троцкого и получить от него указания. Троцкий ответил согласием на создание блока при условии принятия объединившимися в блок группами, вопроса о необходимости насильственного устранения вождей ВКП(б) и в первую очередь Сталина»[49].

В результате переговоров между «вождями» контрреволюционных троцкистской и зиновьевской групп, в середине 1932 года был создан объединенный террористический троцкистско-зиновьевский центр, в который вошли: Зиновьев, Каменев, Бакаев и Евдокимов от зиновьевско-каменевской группы; Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян от троцкистов.

Об организации объединенного троцкистско-зиновьевского террористического блока Каменев на следствии показал следующее:

«Мы, т. е. зиновьевский центр контрреволюционной организации, состав которой был мною назван выше и троцкистской контрреволюционной организации в лице Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна, договаривались в 1932 году об объединении обоих, т. е. зиновьевской и троцкистской контрреволюционных организаций для совместной подготовки совершения террористических актов против руководителей ЦК, в первую очередь против Сталина и Кирова. Главное заключается в том, что и Зиновьев, и мы – Каменев, Евдокимов. Бакаев и троцкистские руководители – Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян – в 1932 г. решили, что единственным средством, с помощью которого мы можем надеяться на приход к власти, является организация совершения террористических актов против руководителей ВКП(б), в первую очередь против Сталина. На этой именно базе террористической борьбы против руководителей ВКП(б) и велись переговоры между нами и троцкистами об объединении. Переговоры с троцкистами об объединении троцкистской и зиновьевской контрреволюционных организаций мы довели до конца и между нами, т. е, зиновьевским центром в лице Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева и Куклина и троцкистским центром в лице Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна был заключен блок о совместной борьбе с ВКП(б) путем, как я уже показал выше, террора против руководителей ВКП(б)»[50].

Таким образом, на новой основе усвоенной ими программы реставрации капитализма и применения метода индивидуального белогвардейского террора против руководителей партии и правительства Советской страны в 1932 г. вновь воссоздался троцкистско-зиновьевский контрреволюционный блок.

Махрово-белогвардейский характер этого блока всем очевиден.

Если раньше троцкистско-зиновьевские последыши мотивировали свою борьбу против партии тем, что партия и правительство, якобы, ведут неправильную политику, ведут страну к гибели, то сейчас главным мотивом перехода к террору они считают именно успехи, одержанные нашей партией на всех фронтах социалистического строительства, успехи, вызывающие у них озлобление и толкающие их на месть за свое политическое банкротство.

Об этом достаточно цинично заявляют все арестованные террористы.

Вот, например, что в своих показаниях на следствии говорит один из вождей троцкистско-зиновьевского блока Каменев:

«Ставка наша на непреодолимость трудностей, которые переживала страна, на кризисное состояние хозяйства, на крах хозяйственной политики партийного руководства ко второй половине 1932 года уже была явно бита. Страна под руководством ЦК ВКП(б), преодолевая трудности, успешно шла по пути хозяйственного роста. Мы этого не видеть не могли. Казалось бы, что мы должны были прекратить борьбу. Однако, логика контрреволюционной борьбы, голос, безыдейное посягательство на власть повели нас в другом направлении. Выход из трудностей, победа политики ЦК ВКП(б) вызвали в нас новый прилив озлобления и ненависти к руководству партии, и в первую очередь к Сталину»[51].

Об этом же говорят в своих показаниях и другие члены террористического троцкистско-зиновьевского центра.

Так, например, Бакаев показывает:

«Рассчитывать на какие-нибудь даже элементы перерождения партии в условиях все возрастающей ее победы, нельзя было. Что генеральная линия партии победила – это признавали мы все. Однако, никто из нас не хотел мириться с тем, что победила генеральная линия Сталина. Естественно, стоял вопрос, в какие формы должна быть в этих условиях облечена борьба. Вот почему в 1932 году на даче в Ильинском Зиновьев прямо поставил вопрос о необходимости насильственного устранения Сталина и его ближайших соратников. Вот почему в том же 1932 году объединенный троцкистско-зиновьевский центр признал террор, как единственно реальную форму борьбы против Сталина и руководителей ВКП(б)»[52].

Аналогичные показания дает и член московского террористического центра зиновьевец Рейнгольд И.И.:

«Каменев оценивал положение, примерно, также как и Зиновьев, причем подкреплял эти свои выводы анализом экономической и политической обстановки в стране. Каменев приходил к выводу, что «дело все-таки идет не к катастрофе, а к подъему; поэтому все ожидания автоматического краха беспочвенны, а сложившееся руководство слишком твердый гранит, чтобы рассчитывать на то, что руководство это само расколется». Отсюда Каменев делал вывод, что «придется руководство раскалывать». Каменев неоднократно цитировал Троцкого о том, что «Все дело в верхушке и что поэтому надо снять верхушку», цинично заявляя при этом, что «головы отличаются тем, что они не отрастают»[53].

В террористические планы объединенного троцкистско-зиновьевского центра в первую очередь входит организация покушения на товарищей Сталина и Кирова. В соответствии с этим центр объединенного блока приступил к подбору террористов и организации террористических групп.

Для объединения деятельности террористических групп троцкистско-зиновьевский центр выделяет «московский террористический центр» в составе Бакаева, Рейнгольда и Пикеля от зиновьевцев, Мрачковского и Дрейцера от троцкистов. На «московский центр» возлагается задача практической организации террористических групп и непосредственное совершение террористических актов.

Однако, по независящим от троцкистско-зиновьевского центра причинам, в конце 1932 года и в 1933 году террористическая деятельность троцкистов и зиновьевцев несколько ослабла.

Осенью 1932 года партией была разоблачена контрреволюционная группа правых в составе Рютина, Галкина, Слепкова и других. Группа пыталась, как об этом говорится в постановлении президиума ЦКК от 9 октября 1932 года «создать подпольным путем под обманным флагом «марксизма-ленинизма» буржуазно-кулацкую организацию по восстановлению в СССР капитализма, и в частности, кулачества». Одновременно с разоблачением этой группы были разоблачены и связи Зиновьева и Каменева с группой. Они знали о существовании этой контрреволюционной группы, знакомились с ее «платформой» и вели переговоры с некоторыми из ее участников.

9 октября 1932 года Зиновьев и Каменев были исключены из партии вместе с активнейшими участниками рютинской кулацкой группы и сосланы в ссылку.

Характерна следующая деталь. На заседании ЦКК Зиновьев и Каменев, конечно, резко осуждали свои поступки, каялись и делали вид, что исключение из партии, это для них большое наказание. На деле оказалось, что и исключение из партии, и административную ссылку они расценивали как «сравнительно легкое наказание».

Вот что об этом показывал на суде Зиновьев:

«После провала моего и Каменева, в связи с делом Рютина и др., мы двурушничаем на заседании Центральной контрольной комиссии, мы отделываемся сравнительно легким наказанием. Мы должны уехать в ссылку. Оставляем все бразды правления, если так можно выразиться, Евдокимову, Бакаеву и Смирнову»[54].

Как видно, уезжая в ссылку, они не складывали свое оружие, а выделяют специальную тройку, которая должна была возглавлять руководство подпольными контрреволюционными группами.

Спустя некоторое время, в 1933 году, органы Наркомвнудела раскрыли троцкистский центр. Основные руководители центра, в том числе и глава его – И.Н. Смирнов – были арестованы и присуждены к разным срокам наказания.

Арест и ссылка Зиновьева и Каменева, а также и арест троцкистского центра в 1933 году несколько ослабляет деятельность троцкистско-зиновьевского террористического блока, вынуждает оставшихся членов центра на время свернуть свою террористическую работу и отодвигает сроки покушения на руководителей партии и правительства.

Впоследствии выяснилось, что ослабление террористической деятельности было сознательным. На процессе в августе 1936 г. зиновьевцы и троцкисты сами поведали о перерыве своей контрреволюционной деятельности.

Бакаев на суде сказал следующее:

«Произошло исключение Зиновьева и Каменева из партии, выяснилась перспектива неизбежной ссылки и передо мной стал вопрос: что же дальше?.. Евдокимов организовал совещание, на котором внес предложение приостановить террористические акты при создавшемся положении… Евдокимов, обращаясь к Куклину и Дрейцеру сказал, что нужно срочно предупредить ленинградцев, чтобы там прекратили подготовительную работу к теракту»[55].

То же самое подтвердил на суде и Рейнгольд:

«Перерыв, который был между осенью 1932 г. и летом 1933 года, не был случайным: он был связан с рютинским провалом Зиновьева и Каменева. И я должен сообщить суду о том, что в начале 1933 г. на квартире у Богдана с участием Евдокимова, Бакаева, Пиккеля и меня было совещание, на котором Евдокимов от имени объединенного центра передал директиву: свернуть террористическую работу до тех пор, пока Каменев и Зиновьев не вернутся из ссылки, до тех пор, пока они не покаются, не будут восстановлены в партии, не будут облечены некоторым доверием. Заранее было известно, что они покаются, потому что это лежит в природе зиновьевской организации, которая имела в прошлом и до этого немалый опыт такого рода покаяний. После того, как Зиновьев и Каменев вернулись из Минусинской ссылки, состоялся ряд встреч на квартире у Каменева»[56].

Перерыв в контрреволюционной деятельности был вызван не только отсутствием Зиновьева и Каменева. Оказывается, что по планам этих презренных террористов, им нужно было, прежде чем совершить террористический акт, вновь завоевать доверие партии и добиться восстановления Зиновьева и Каменева в рядах ВКП(б). На суде Каменев так и заявил:

«…План задержался не только по причине нашего физического отсутствия в Москве, но и из соображений политического порядка, по причине необходимости нашего восстановления в доверии партии»[57].

Через некоторое время Зиновьев и Каменев вновь подают заявление о восстановлении в партию. Не оставляя камня да камне от своей прошлой платформы, решительно осуждая свои прошлые ошибки и свои связи с рютинцами, они просят о возвращении их в партию с тем, чтобы на работе доказать свою преданность делу революции.

Несмотря на все прошлые преступления против партии, Зиновьев и Каменев 14-го декабря 1933 года были вновь восстановлены в рядах ВКП(б). Больше того, им были даны все возможности на деле доказать свою преданность партии и искупить свою вину перед ней на практической работе. Как известно, Каменеву была поручена ответственная издательская работа, Зиновьев был введен в состав редакционной коллегии партийного журнала «Большевик”.

Само собой разумеется, что при восстановлении Зиновьева и Каменева в партии никто не мог предполагать об их чудовищной тактике двурушничества и не знал всех их преступлений перед партией.

Как теперь выяснилось, все заверения Зиновьева и Каменева в верности партии оказались ложью. Заявления были поданы тоже в двурушнических целях. Насколько поведение зиновьевской группы и их вождей было омерзительным показывает следующая характерная деталь. Когда в связи с делом Рютина и др. исключали из партии Зиновьева и Каменева, «зиновьевский центр» дает директиву членам своей группы ни в коем случае не выступать на партийных собраниях в их защиту. Все члены зиновьевско-каменевской группы обязывались голосовать за исключение рютинцев и Каменева с Зиновьевым из партии и резко осуждать поведение своих вождей. Все это делалось с единственной целью – любой ценой сохранить кадры зиновьевской группы.

Об этих маневрах Евдокимов Г.Е. на следствии сообщил следующее:

«На собрании, которое было намечено организованным порядком я был на квартире Бакаева в 1932 г. Мы обсуждали вопрос, как реагировать на исключение из партии Зиновьева. В связи с этим было предварительное совещание на квартире Горшенина. Собрались у Горшенина – я, Горшенин, Кожуро, Бакаев. Здесь мы обсуждали вопрос, как вести себя на партийных собраниях, посвященных делу Рютина и комп. в связи с исключением Зиновьева из партии. На совещании у Бакаева обсуждался тот же вопрос. Присутствовали Бакаев, Костина, я, Шаров, Гертик. Решили не выступать в защиту Зиновьева, признавая, что он совершил опять большую ошибку, что оправдать это нельзя и что такие наши выступления осложнят положение самого Зиновьева, так как это будет истолковано, что мы выступаем с ведома самого Зиновьева”[58].

Об установлении единой тактики в связи с исключением Зиновьева из партии Горшенин на следствии рассказал:

«Я присутствовал на таком собрании, где обсуждался вопрос относительно исключения из партии Зиновьева, в связи с делом Рютина. Собрание это происходило в квартире Бакаева Ивана Петровича. Присутствовали кроме Бакаева и меня Горшенина, Евдокимов Г.Е., Гертик А.М., Шаров Я.В., Костина А.П. и Кожуро A.Е. Все мы были того мнения, что Зиновьева следовало исключить по другой категории с правом восстановления через год. Обсуждали мы этот вопрос потому, что хотели выяснить линию нашего поведения на предстоящих партийных собраниях, на которых стоял вопрос о решении ЦК по поводу исключения Зиновьева из партии[59].

Но оказалось, что одна из присутствующих на подпольном совещании Костина А.П. не подчинилась решению группы и на партийном собрании выступила в защиту Зиновьева. Понятно, что ее исключили из партии за защиту контрреволюционной деятельности Зиновьева. После исключения Костиной из партии снова устраиваются подпольные совещания. На этих подпольных совещаниях опять-таки осуждается не контрреволюционная деятельность Зиновьева, а поведение Костиной, которая своим открытым выступлением разоблачила себя и оказалась вне партии.

Браво Б.Л. участник этих совещании сообщил следующее:

«После исключения Костиной из партии за выступление на одном из собраний в защиту Зиновьева, Евдокимов, информируя меня по этому поводу, указал, что он считает поведение Костиной неосторожным и более чем неблагоразумным и что подобной точки зрения придерживается так же и Бакаев. Обсуждая с Евдокимовым инцидент с Костиной, мы считали, что хотя выступление ее на собрании является доказательством ее политической прямолинейности, тем не менее, она должна была молчать, зная наперед, что за этим выступлением немедленно последует исключение ее – Костиной из рядов партии»[60].

Другой активист зиновьевского центра Анишев также показывает об этом следующее:

«… Точно также, когда на квартире у Бакаева… мне говорили о выступлении Костиной по делу Зиновьева-Рютина, никто не обсуждал Зиновьева за его связь с Рютиным, обсуждали только тактические моменты: как нам держаться на собраниях, чтобы без жертв выйти из игры, чтобы скрыть наше сочувствие Зиновьеву, чтобы не раскрыть нашего двурушничества»[61].

Так зиновьевцы, возводя двурушничество в систему, систематически обучали своих приверженцев, как надо одновременно и быть в партии и скрывать перед партией свои действия.

Восстановленные в конце 1933 г. в партии, Зиновьев и Каменев не прекратили своей подрывной контрреволюционной работы. Весь этот период, начиная с 1933 г. и кончая днем ареста зиновьевско-каменевской группы в связи с убийством С.М.Кирова они все еще не теряли надежды разгромить ЦК и вернуться к руководству страной.

С возвращением Зиновьева и Каменева из ссылки деятельность центра оживляется. Террористическая работа принимает более конкретные формы и характер.

Объединенный центр троцкистско-зиновьевского блока под непосредственным руководством Зиновьева и Каменева принимает конкретное решение о форсировании покушения на товарища Сталина и С.М.Кирова. Центром был разработан подробный планподготовки убийства и намечены непосредственные исполнители. Вся практическая работа по организации покушений была возложена на члена объединенного троцкистско-зиновьевского центра Бакаева. В помощь был выделен, работавший в Ленинграде видный зиновьевец Карев, который был близко связан лично с Зиновьевым.

В результате решения объединенного троцкистско-зиновьевского центра в Москве и Ленинграде, было организовано несколько троцкистских и зиновьевских террористических групп. Группы параллельно готовили покушение на товарища Сталина и С.М. Кирова. По расчетам центра убийство должно было состояться в Москве и Ленинграде по возможности одновременно.

Террористам удалось осуществить только первую половину плана.

1-го декабря 1934 года в Ленинграде террористической группой Румянцева-Котолынова-Николаева был убит Сергей Миронович Киров.

Большинство членов этой террористической группы, в том числе Румянцев, Котолынов, Николаев, Гомозов, Звездов и другие, были в прошлом руководящими работниками ленинградской организации комсомола.

Этот выбор исполнителей террористического акта неслучаен. Зиновьев и Каменев особенно поработали над политическим растлением группы молодежи. Идея террора нашла в этой среде наиболее благодарную почву. Годами воспитанные в ненависти к партийному руководству и в особенности, к товарищу Сталину, они были наиболее надежными исполнителями террористического акта.

Непосредственный убийца С.М.Кирова, Николаев воспитывался зиновьевцами на примерах сторонников борьбы против царского самодержавия, методами, отвергнутыми марксизмом, индивидуального террора.

Эти предатели рабочего класса, осмелившиеся назвать себя марксистами, изо дня в день разжигали самолюбие Николаева, пытаясь облагородить готовившееся им гнусное преступление.

Выбор жертвы тоже не случаен. После осуществления своих террористических планов троцкисты и зиновьевцы предполагали начать выступление против партии с Ленинграда. Безосновательно считая в прошлом Ленинград цитаделью зиновьевцев, они тешили себя несбыточной надеждой, что их еще не забыли и кое кто окажет поддержку. Кроме того, какоб этом террористы цинично заявляли на следствии, у зиновъевцев с С.М. Кировым были «особые счеты». Они видели в нем не только виднейшего руководителя партии, но и основного виновника разгрома зиновьевской оппозиции в Ленинграде и мстили ему за это.

Достаточно исчерпывающую характеристику мотивов, по которым было намечено и совершено убийство товарища Кирова дал непосредственный исполнитель террористического акта – Николаев.

На следствии он заявил следующее:

«…Киров возглавлял борьбу Ленинградской парторганизации против троцкистско-зиновьевского блока снискали ему большую озлобленность со стороны оппозиционеров. Осуществление террористического акта над Кировым означало уничтожение одного из весьма опасных политических противников бывшей оппозиции, ослабляло существующее руководство ВКП(б). Наши планы шли еще дальше. Подготовлялся террористический акт над Сталиным, а все вместе должно было облегчить возможность возвращения бывших оппозиционеров к руководству партией и страной»[62].

Об этих же мотивах убийства С.М.Кирова говорит на следствии член «московского центра» Рейнгольд:

«Необходимость убийства Кирова, Зиновьев мотивировал также тем, что Киров является руководителем Ленинградской организации и лично ответственен за разгром оппозиции в Ленинграде»[63].

Мы не останавливаемся на подробностях организации убийства С.М.Кирова, поскольку они общеизвестны по опубликованным в газетах следственным материалам.

Во время следствия и на судебном процессе по делу убийства С.М.Кирова, Зиновьев, Каменев и другие члены троцкистско-зиновьевского центра, как известно, категорически отрицали свое непосредственное руководящее участие в организации убийства. Они всячески отмежевывались от физических убийц С.М.Кирова. Используя свое долголетнее искусство двурушничества и маскировки, зиновьевцы на январском процессе 1935 г, признали себя виновными лишь в разжигании террористических настроений. Они признали, что своим двурушническим поведением в партии, своей тактикой использования любых средств для дискредитации партийного руководства они создали настроения террора среди членов своей контрреволюционной организации и поэтому несут за убийство С.М.Кирова только моральную и политическую ответственность.

В связи с процессом над убийцами С.М.Кирова, Троцкий также принимает все меры к тому, чтобы как-нибудь выгородить Зиновьева и Каменева. В ряде своих статей, опубликованных в «Бюллетене оппозиции», он истерически мечет гром и молнии по поводу ареста Зиновьева, Каменева и их группы. Он целиком берет под свою защиту террористов. Пытаясь политически оправдать выстрел Николаева объективными причинами «советского режима», в одной из своих статей, по поводу причастности к террору зиновьевско-каменевской группы Троцкий пишет:

«… с полной вероятностью мы можем в связи со сказанным восстановить роль группы Зиновьева. Глупый и подлый вздор будто бы она могла иметь прямое или косвенное отношение к кровавому акту в Смольном, к его подготовке и к его политическому оправданию! Зиновьев и Каменев вернулись в партию с твердым намерением заслужить доверие верхов и снова подняться в их ряды»[64].

Вряд ли нуждается в характеристике вся эта сверхподлость господина Троцкого. Мы не собираемся с ним полемизировать о каких «твердых намерениях» Зиновьева и Каменева идет речь при их возвращении в партию – они общеизвестны всякому младенцу. Мы не собираемся опровергать господина Троцкого в его защите террористов. Факты говорят сами за себя. Мы приводим весь этот «глупый и подлый вздор» Троцкого лишь для того, чтобы показать, что и он имеет прямое отношение к организации террористической деятельности в СССР и в частности, к убийству С.М.Кирова.

Во время убийства С.М.Кирова следствие еще не располагало данными о подлой, контрреволюционной террористической деятельности троцкистско-зиновьевского террористического центра и его непосредственных руководителей Троцкого, Зиновьева и Каменева. Последующие события с исчерпывающей полнотой показали, что они являются не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства С.M.Кирова, так и готовившихся покушений на других руководителей нашей партии и в первую очередь на товарища СТАЛИНА.

По составу участников, – эти террористические группы представляли собой единый контрреволюционный блок троцкистов, зиновьевцев, украинских националистов, меньшевиков, белогвардейцев, шпионов и т. п. Озлобленные, выкинутые за борт революции, все эти враги народа объединились единой целью, единым стремлением во что бы то ни стало убить товарища СТАЛИНА и других руководителей партии и правительства с тем, чтобы пробраться к власти.

Уже после убийства С.М.Кирова в конце 1935 года и в 1936 году органами НКВД в различных пунктах СССР было вскрыто несколько троцкистских и зиновьевско-каменевских белогвардейских террористических групп. Террористические группы были организованы, руководились и направлялись непосредственно террористическим центром троцкистско-зиновьевского блока и его вождями – Троцким, Зиновьевым и Каменевым.

Впоследствии было точно установлено, что все руководство подготовкой убийства С.М. Кирова осуществлялось непосредственно троцкистско-зиновьевским террористическим центром, возглавлявшимся Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Центр разработал план убийства С.М.Кирова, наметил непосредственных исполнителей убийства и ими повседневно руководил.

О том, что убийство С.М.Кирова совершено по решению объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра показывает большинство активных участников террористических групп, в том числе Зиновьев, Каменев, Бакаев, Евдокимов, Карев, Мрачковский, Дрейцер и др.

Так, например, Зиновьев на следствии признал следующее:

«…мною была поручена участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединенного центра организация террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде»[65].

Это поручение троцкистско-зиновьевского центра Бакаев и Карев на следствии подтвердили полностью.

Бакаев, например, говорит:

«Зиновьев в присутствии Каменева, Евдокимова, меня – Бакаева и Карева прямо поставил вопрос о необходимости насильственного устранения Сталина и его ближайших соратников. Мне лично Зиновьев поручил организовать убийство Сталина в Москве, а Кареву убийство Кирова в Ленинграде. Я предложил Кареву для этой цели установить контакт в Ленинграде с участниками организации Владимиром Левиным и Анишевым, а Зиновьев, в свою очередь предложил мне связать Карева в Ленинграде так же с Румянцевым»[66].

Еще с большей полнотой это подтверждается показаниями члена троцкистско-зиновьевского центра Евдокимова. Евдокимов подробно рассказывая о решении центра убить Кирова показал следующее:

«Признаю, что на судебном процессе по делу убийства Кирова, я – Евдокимов, Зиновьев, Каменев, Бакаев, Гертик и другие обманули органы власти и суд, утаив, что убийство Кирова было подготовлено и осуществлено нами – участниками троцкистско-зиновьевского блока.

Убийство Кирова было осуществлено Ленинградским центром по прямой директиве объединенного центра троцкистско-зиновьевского блока».

И далее:

«B 1934 году Зиновьев, действуя от имени троцкистско-зиновьевской организации, дал прямую директиву Бакаеву организовать убийство Кирова.

В принятии решения об убийстве Кирова участвовали помимо Зиновьева – Каменев, я – Евдокимов, Бакаев, а также представители троцкистов в лице Мрачковского и Тер-Ваганяна. Бакаев, с целью подготовки убийства выехал осенью 1934 года в Ленинград, связался там с активными участниками нашей организации: Котолыновым, Румянцевым, Левиным. Мандельштамом и Мясниковым, составлявшими, так называемый, ленинградский террористический центр. При ленинградском центре была активная группа террористов, которая непосредственно вела подготовку убийства Кирова[67].

После состоявшегося решения центра троцкисты и зиновьевцы развивают интенсивную деятельность по организации покушения на С.М.Кирова.

Осенью 1934 года, по поручению центра под видом командировки выезжает в Ленинград Бакаев. Связавшись с «ленинградским центром» он организует террористическую группу Румянцева – Котолынова-Николаева, которой, как это известно и удалось осуществить убийство С.М.Кирова.

Вот, что Бакаев рассказал на августовском суде о своей поездке в Ленинград:

«Каменев обратился к Евдокимову с вопросом о том, как обстоят дела в Ленинграде. Евдокимов ответил, что в Ленинграде нужно было бы проверить положение дела и что следовало бы послать туда Бакаева. Каменев подтвердил – да, непременно нужно поехать Бакаеву. Я согласился. Перед отъездом я спросил Евдокимова, к кому я там должен явиться и с кем разговаривать. Евдокимов ответил, что нужно явиться к Левину. Я указал, что не знаю адреса Левина, так как много лет на видел его. Евдокимов обещал устроить, чтобы меня на вокзале встретил Левин или Мандельштам. Я поехал, и действительно на вокзале меня встретил Левин, который заявил: что же, Григорий Евсеевич (Зиновьев) не верит ни Гертику, ни Куклину, ни даже самому Евдокимову, а посылает сюда проверять наши настроения и нашу работу – ну, что-ж, мы люди не гордые… я попросил созвать ребят. Через некоторое время в квартире Левина, кроме его самого и Мандельштама, были Сосицкий, Владимир Румянцев, Котолынов и Мясников.

Котолынов сказал, что он установил регулярное наблюдение за Кировым, что Киров настолько обложен, что убить его не представляет труда. Я попросил познакомить меня с кем-либо из лиц, намеченных для исполнения терактов. Левин просил Котолынова пригласить Николаева Леонида. Я знал, что Николаев Леонид состоит в Ленинградской организации. Левин сказал, что Николаев – это старый комсомолец, которого много лет знает Евдокимов и которого Евдокимов рекомендовал с самой лучшей стороны и как абсолютно надежного человека. Николаев произвел на меня впечатление решительного и убежденного террориста. Он сказал, что ему удалось точно установить время поездок Кирова из квартиры в Смольный, что он может убить Кирова или около Смольного или в Смольном, что он старался попасть на прием к Кирову, чтобы во время приема стрелять в Кирова, но его не приняли. Николаев сообщил дальше, что наблюдение за Кировым он ведет вместе с двумя другими террористами. С Левиным и Мандельштамом я условился, что после убийства Кирова, Мандельштам немедленно выедет в Москву и расскажет Гертику о мерах, принятых для сокрытия преступления. Действительно, сейчас же после убийства Кирова Мандельштам прибыл в Москву. Я знаю от Евдокимова, что Мандельштам сообщил об аресте Николаева и его родственников»[68].

После этой своеобразной инструктивной поездки Бакаев докладывает Евдокимову и Каменеву о ходе подготовки убийства С.М.Кирова. На суде Каменев подтвердил, что такой доклад действительно имел место.

Зиновьевско-каменевский центр не удовлетворился одной поездкой Бакаева и вслед за Бакаевым послал в Ленинград Каменева для проверки готовности и инструктирования убийц С.М.Кирова. Каменев связался с руководителем одной из зиновьевских групп в Ленинграде – Яковлевым, которому от имени центра тоже дает указание приступить к подготовке убийства С.М.Кирова. На заседании суда Каменев рассказал следующее о своей поездке в Ленинград:

«Я лично встретился во время одной из поездок в Ленинград с Яковлевым, о котором мне было известно, что он после ареста Карева принял на себя функции общего руководства зиновьевской организацией в Ленинграде. Я подтвердил Яковлеву о том, что 1932 г., которое ему передал еще Карев перед арестом, остается в полной силе, и я одобрил его предложение – организовать параллельно существовавшим, уже действовавшим в Ленинграде группам Котолынова и Румянцева – группу, которую он должен был возглавить»[69].

Яковлев по прямому заданию Каменева параллельно с группой Румянцева-Котолынова-Николаева вел подготовку к совершению террористического акта над С.М.Кировым и привлекал к этому делу активных троцкистов и зиновьевцев Бусыгина, Урановского, Седыха и Кошелева. Он дает им поручение вести наблюдение за маршрутом следования С.М.Кирова и в зависимости от обстановки совершить террористический акт, либо в самом Смольном, либо по пути следования.

Для более успешного выполнения плана убийства Яковлев по поручению Каменева привлек к этому делу так же троцкистскую террористическую группу в Ленинграде, возглавляемую троцкистом Зайделем.

Об этих заданиях Каменева, Яковлев на следствии говорил следующее:

«…Каменев передал мне решение центра об организации борьбы против руководителей ВКП(б) и правительства, путем террора. Он – Каменев спросил, как я отношусь к этому и подучил мой положительный ответ, сделал прямое предложение о необходимости подготовки террористического акта над Кировым, сообщив одновременно, что в Москве организацией подготовляется покушение на Сталина…

Каменев сказал мне, что в данных условиях единственно-возможным методом борьбы против Сталина является террор. Всякий иной путь, – сказал Каменев, – неизбежно приведет к тому, что нас окончательно разгромят. Шансы на успех только в терроре. Поэтому, пока у нас имеются силы, надо использовать это последнее средство. Вопрос о терроре, по словам Каменева, обсуждался им с Зиновьевым и Бакаевым и что последнему, т. е. Бакаеву поручено руководство боевой деятельностью организации»[70].

В августе 1934 года Бакаев сообщил Зиновьеву и через него троцкистско-зиновьевскому центру о том, что в Ленинграде террористические группы подготовлены. Зиновьев дает указание ускорить убийство С.М. Кирова.

Вообще Зиновьев всячески форсирует подготовку убийства С.М. Кирова, упрекая участников террористических групп в медлительности и нерешительности.

Так, например, один из участников террористической группы зиновьевец Маторин Н.М. быв. личный секретарь Зиновьева показал, что осенью 1934 года он был в Москве и посетил Зиновьева, которого информировал о том, как идет подготовка террористического акта над Кировым во исполнение полученных им через Бакаева указаний от Зиновьева.

«Зиновьев мне сказал, – говорит Маторин, – что подготовка террористического акта должна быть всемерно форсирована и что к зиме Киров должен быть убит. Зиновьев упрекал меня в недостаточной решительности и энергии и указал, что в вопросе о террористических методах борьбы надо отказаться от предрассудков»[71].

Таковы неопровержимые документальные факты террористической деятельности троцкистско-зиновьевских подонков в СССР и их презренных вождей Троцкого, Зиновьева и Каменева.

Таковы действительные организаторы убийства С.М.Кирова.

Под давлением этих фактов Каменев вынужден был признать, что:

«Зиновьев, я – Каменев, Бакаев и Гертик по поручению центра троцкистско-зиновьевского блока силами зиновьевской террористической группы – Румянцева и Котолынова 1-го декабря 1934 года в гор. Ленинграде убили С.М.Кирова»[72].

Эти контрреволюционеры в своем коварстве, в обмане превзошли все известные исторические примеры. В самом деле, Зиновьев и Каменев организуют убийство тов. Кирова. И на другой день после этого преступления Зиновьев тоже присоединяется к трауру всей страны и пишет некролог, посвященный смерти С.М.Кирова.

В августе 1936 г. на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра Зиновьев признал следующее:

«Мы продолжаем тактику, состоящую из сочетания, из комбинирования все более рафинированного, коварного двурушничества с подготовкой заговора. Гражданин прокурор напомнил здесь сегодня о статьях, писанных Каменевым и мною во исполнение этого. Больше того, после убийства Сергея Мироновича Кирова наше коварство дошло до того, что я (и насколько помню Каменев, и кажется, Евдокимов) написали некролог по поводу памяти Кирова. Эти некрологи не попали в печать, но я свой в «Правду» послал»[73].

Эти факты показывают до какого тонкого двурушничества дошли троцкисты и зиновьевцы.

Эти факты с полной очевидностью доказывают, что троцкистско-зиновьевский центр организовал убийство. С.М.Кирова.

Эти факты пытался отрицать Троцкий – этот главный вдохновитель и организатор убийства С.М.Кирова, но от ответственности ему не уйти.

Убийство С.М.Кирова является лишь одним звеном в цепи замышлявшихся троцкистско-зиновьевским подпольем террористических актов над руководителями партии.

Одновременно с подготовкой убийства С.М.Кирова, троцкистско-зиновьевским объединенным центром было принято решение о подготовке убийства товарища Сталина. Это являлось основной задачей центра и этой задаче была подчинена вся практическая деятельность блока. С этой целью троцкистско-зиновьевским центром было организовано в Москве несколькострого законспирированных террористических групп. Для объединения деятельности всех этих групп, как мы уже говорили был создан «московский центр» в составе Бакаева, Рейнгольда и Пикеля от зиновьевцев и Мрачковского и Дрейцера от троцкистов. Непосредственная организация убийства товарища Сталина была возложена на Бакаева.

Организатор намечавшегося убийства товарища Сталина Бакаев на следствии не отрицал этого поручения троцкистско-зиновьевского террористического центра и показал следующее:

«Я признаю, что мне лично Зиновьев поручил организовать убийство товарища Сталина в Москве… По указанию Зиновьева к организации террористического акта над Сталиным, мною были привлечены зиновьевцы – Рейнгольд, Богдан и Файвилович, которые дали согласие принять участие в террористическом акте. Наряду с нами убийство Сталина готовили И. Н. Смирнов и С.В. Мрачковский, которые получили прямую директиву Троцкого совершить террористический акт»[74].

Бакаев развил лихорадочную деятельность по организации покушения, вкладывая в это дело всю свою энергию и разработал план организации убийства до крайних мелочей.

Вот, например, что говорит по поводу этой деятельности Бакаева, участник террористической группы зиновьевец – Пикель:

«Бакаев не только руководил подготовкой террористического акта в общем смысле, а лично выезжал на места наблюдения, проверял и вдохновлял людей. Летом 1934 года под выходной день я как-то пришел к Рейнгольду. Рейнгольд мне сообщил, что наблюдения за Сталиным дали положительные результаты и что Бакаев с группой террористов выехал на его машине сегодня с задачей убить Сталина. При этом Рейнгольд нервничал, что они долго не возвращаются. В этот же день вечером я вновь виделся с Рейнголдом и он мне сообщил, что осуществлению террористического акта помешала охрана Сталина, которая, как он выразился, спугнула участников организации»[75].

Троцкий, находясь за границей, и направляя деятельность объединенного троцкистско-зиновьевского центра всячески торопит с подготовкой покушения. Он систематически посылает через своих агентов директивы и практические указания об организации убийства товарища Сталина.

Через своего «связиста» двурушника Гольцмана, Троцкий передает И.Н. Смирнову специальную директиву: форсировать покушение, указывая, что это основная задача троцкистской организации в СССР.

Не ограничиваясь этим, в октябре 1934 года он направляет активному члену троцкистско-зиновьевского блока Е.А. Дрейцеру личное письмо в котором дает директиву ускорить подготовку террористического акта против товарищей Сталина и Ворошилова.

Посылая письмо – директиву Дрейцеру, он знал, что оно быстрее всего будет доведено до сведения активнейших членов троцкистско-зиновьевского блока. Дрейцер – близкий и преданный Троцкому человек, который в свое время осуществлял личную охрану Троцкого, знает лично всех видных троцкистов и постарается, в первую очередь, эту директиву выполнить сам.

Письмо Троцкого было написано тайнописью на одной из страниц иностранного журнала, который по поручению Троцкого был привезен в Москву, приехавшей из Варшавы сестрой Дрейцера Сталовицкой.

Содержание полученного письма Дрейцер зачитал виднейшим членам троцкистско-зиновьевского блока, в том числе Зиновьеву и Каменеву, а затем переслал его через Эстермана, находящемуся в то время в Казахстане, Мрачковскому. На основе этой директивы Мрачковский дал задание Дрейцеру приступить к вербовке «преданных, стойких и волевых» людей, которые способны были бы на выполнение террористического акта против товарищей Сталина и Ворошилова.

Под давлением показаний всех членов центра, читавших письмо Троцкого, Дрейцер на следствии вынужден был признаться в том, что он письмо получил и рассказывает об этом следующее:

«…В 1934 году я получил письменную директиву Троцкого о подготовке к совершению террористического акта против Сталина. Эту директиву и получил через мою сестру, постоянно проживающую в Варшаве – Сталовицкую, которая приехала в Москву в конце октября 1934 года. Еще в мою бытность в Берлине у меня с Седовым состоялась договоренность о том, что при получении от него каких-либо книг или писем, совершенно невинного характера, иметь в виду, что мне в них будут пересылаться директивы и указания, записанные симпатическими чернилами. Получив журнал от своей сестры, я тщательно проявил каждую страницу и на последней странице журнала я проявил содержание письма Троцкого. Содержание письма было коротко, но очень ясно. Начиналось оно следующими словами:

«Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие основные задачи:

1. Убрать Сталина и Ворошилова.

2. Развернуть работу по организации ячеек в армии.

3. В случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства».

Письмо заканчивалось указанием информировать Троцкого о ходе работы по выполнению указанной директивы»[76].

Содержание этой директивы Мрачковский целиком подтвердил. На следствии он показал следующее:

«Эстерман передал мне конверт от Дрейцера.

Вскрыв конверт при Эстермане, я увидел письмо, написанное лично Л.Троцким – Дрейцеру. В этом письме Троцкий давал указание убить Сталина и Ворошилова»[77].

По прямому поручению Троцкого и с ведома троцкистско-зиновьевского центра в 1934 году готовится покушение также и на товарища Ворошилова.

По осуществлению террористического акта над т. Ворошиловым работали две группы. Одна была организована членом Московского террористического центра Дрейцером, который получил задание об убийстве тов. Ворошилова непосредственно от Троцкого и Мрачковского. В качестве исполнителей террористического акта над Ворошиловым, Дрейцер привлек бывших активных троцкистов командиров Красной армии Шмидта и Кузьмичева. Последние лично дали согласие совершить террористический акт и деятельно к нему готовились.

Вот, например, что показывал небезызвестный Мрачковский о деятельности этой террористической группы в направлении организации убийства Ворошилова:

«В середине 1934 г. Драйцер Е. мне докладывал, что им подготовлялось одновременно убийство Ворошилова для чего должен был быть подготовлен Шмидт Дмитрий бывший в армии на должности командира и не бывший на подозрении в партии. Предполагалось, что он убьет Ворошилова либо во время личного доклада Ворошилову по делам службы, либо во время очередных маневров, на которых будет присутствовать Ворошилов»[78].

Вторую группу по организации покушения над товарищем Ворошиловым организовал прибывший из Германии троцкист М.Лурье. В августе месяце 1934 г. Лурье встретился с Зиновьевым и проинформировал его о том, что он прибыл в СССР с директивой Л.Д.Троцкого об организации террористических актов против руководителей партии и правительства.

Тогда же Лурье сообщил Зиновьеву о том, что под его руководством действует террористическая группа в составе Натана Лурье, Эрика Константа и Павла Липшица которые ведут систематическую слежку за Ворошиловым.

В подготовке покушения на тов. Ворошилова непосредственный исполнитель Н.Лурье сознался. На следствии он показал следующее:

«Я должен признать, что возглавлявшаяся мною боевая террористическая группа с осени 1932 г. и до конца 1933 г. активно подготовляла террористический акт над Наркомом обороны Ворошиловым. Мы предполагали выследить и убить Ворошилова в районе Дома Реввоенсовета на улице Фрунзе, для каковой цели вели наблюдение в этом районе на протяжении года»[79].

Такова неудавшаяся попытка организовать покушение на товарищей Сталина и Ворошилова в 1934 году. Таковы показания ближайших и верных помощников Троцкого – Дрейцера и Мрачковского – готовых выполнить любое его указание. Все это не оставляет сомнения в том, что Троцкий был главным вдохновителем террористических методов индивидуального белогвардейского террора против руководителей нашей партии и правительства. Не ясно ли, что попытка Троцкого защитить Зиновьева и Каменева продиктована только мотивами во что бы то ни стало выгородить свою собственную персону и попытаться уйти от ответственности.

После убийства С.М.Кирова террористическая деятельность троцкистско-зиновьевского блока не прекращается.

В 1935-1936 гг. террористические группы троцкистов готовят новые покушения на товарищей Сталина, Ворошилова, Кагановича, Жданова и других руководителей партии и правительства.

Разгром троцкистско-зиновьевского центра и арест его руководителей – Зиновьева, Каменева, Смирнова, Тер-Ваганяна, Мрачковского и других, в связи с убийством С.М.Кирова, несколько дезорганизует работу троцкистско-зиновьевских террористических организаций. В связи с этим все руководство контрреволюционной террористической работой в Советском Союзе берет на себя непосредственно Троцкий. Он развивает бешенную деятельность по восстановлению и активизации работы контрреволюционных террористических групп и форсирует осуществление террористического акта над товарищем Сталиным. В этих целях Троцкий перебрасывает из-за границы по подложным документам своих проверенных агентов-троцкистов В. Ольберга, Берман-Юрина, Фрица Давида, Гуревича, Быховского и других со специальным заданием организовать покушение на товарищей Сталина, Ворошилова, Кагановича и других.

Летом 1935 года Троцкий командирует в СССР нелегально по подложному паспорту своего агента-троцкиста В.Ольберга (Шмушкевича) с заданием организовать террористический акт над товарищем Сталиным. Троцкий разработал и передал В.Ольбергу подробные и точные указания, каким путем и какими способами необходимо осуществить убийство.

Одновременно с В.Ольбергом и в помощь ему Троцкий перебрасывает в Ленинград группу троцкистов, связанных с заграничным центром – Гуревича, Бурштейна и Быховского.

О директивах организации террористической работы в СССР, которые давал Троцкий и член заграничного троцкистского центра – сын Троцкого – Л.Седов, Ольберг на следствии показал следующее:

«Я был непосредственно связан с Троцким, с которым поддерживал регулярную связь и с Львом Седовым, который давал мне лично ряд поручений организационного порядка, в частности, по нелегальной связи с Советским Союзом. Я являлся эмиссаром Троцкого в Советском Союзе, вплоть до моего ареста. С целью ведения в Советском Союзе троцкистской контрреволюционной работы и организации террористических актов над Сталиным, я нелегально приехал в СССР…

Седов мне сказал прямо, что нужно начинать реальную подготовку организации убийства Сталина, что совершение террористического акта изменит в корне ситуацию и члены ЦК ВКП(б) при первых же трудностях внутри или внешнеполитического порядка впадут в панику и призовут к руководству страной Троцкого. Кроме того, самый факт убийства Сталина вызовет замешательство в стране, оживит деятельность троцкистов и других враждебных режиму СССР оппозиционных элементов, что так же будет играть немаловажную роль в вопросе возвращения Троцкого в СССР. В итоге нашей беседы я дал Седову согласие принять участие в разработке плана и реализации террористического акта над Сталиным. Главное, на чем Седов заострял вопрос – это необходимость организовать террористический акт таким путем, чтобы не допустить компрометации Троцкого и свалить этот акт на белогвардейцев. Седов обратился ко мне с предложением поехать и возглавить организацию террористического акта над Сталиным в СССР. При этом он сказал: «Лев Давыдович уверен, что вы выполните это поручение, как и все его предыдущие поручения»[80].

Показания Ольберга подтвердили все связанные с ним участники троцкистской террористической группы. Вот, например, что показал на следствии один из них – Кантор А.Х.:

«В привезенной Ольбергом директиве от Троцкого о применении террора указывалось, что в отличие от предыдущих этапов борьбы троцкистов с руководством ВКП(б), наступил такой период, когда безуспешная борьба за овладение массами выдвигает на первый план другую форму борьбы – террор. Первостепенной задачей подпольной троцкистской организации должно явиться убийство Сталина. Совершение теракта над Сталиным, по утверждению Троцкого, должно вызвать раскол в руководстве партии и правительства и повлечь за собою в конечном итоге возвращение Троцкого, Зиновьева и Каменева к управлению страной»[81].

По приезде Ольберга в СССР в октябре 1935 г, деятельность троцкистских контрреволюционных организаций значительно активизируется. Ольберг устанавливает связь с горьковской троцкистской группой, на которую Ольбергом по заданию троцкистского центра возлагается непосредственное осуществление террористического акта над товарищем Сталиным. При помощи руководителя горьковской троцкистской террористической группы Федотова, к которому Ольберг имел явку от Троцкого, Ольберг устраивается в горьковском педагогическом институте преподавателем истории.

Наряду с руководством горьковской террористической группой, Ольберг пытается установить связь также и с террористическими троцкистскими группами в Москве, Ленинграде, Киеве и Минске.

Троцкий все время поддерживает тесную связь о Ольбергом и руководят его деятельностью по организации террористического акта над Сталиным. Он всячески торопит Ольберга, давая подробнейшие практические указания, как организовать это дело.

Об этих указаниях Троцкого, В. Ольберг на следствии рассказывает следующее:

«После приезда моей жены из Берлина 24-го ноября 1935 года, я через нее получил следующие указания: Троцкий и Седов считали, что убийство руководителей партии и правительства надо тщательно подготовить и если жертвовать людьми, то с тем, чтобы добиться реальных результатов. Время демонстрации было признано наиболее удобным для совершения террористических актов, при чем было указано, что надо себя обеспечить такими техническими средствами, которые привели бы к безусловному успеху»[82].

Выполняя установки Троцкого, Ольберг тщательно разработал и подготовил организацию совершения террористического акта над товарищем Сталиным.

Наряду с Ольбергом, Троцкий дает задание организовать террористический акт против товарища Сталина и другому своему агенту Берман-Юрину, которого также перебрасывает нелегально для этой цели из-за границы в СССР. При этом Троцкий дал ему указание о том, что это убийство должно быть совершено не конспиративно, в тиши, а открыто, на одном из пленумов, или на конгрессе Коминтерна, для того, чтобы придать этому акту более острый политический характер. Вместе с Берман-Юриным в подготовке террористического акта против товарища Сталина принимал участие троцкист Фриц Давид, также прибывший в СССР по личному поручению Л.Д.Троцкого. Берман-Юрин и Фриц Давид установили между собой организационную связь и подготовляли совершение террористического акта против товарища Сталина на VII-м конгрессе Коминтерна.

О директиве Троцкого по совершению террористического акта над товарищем Сталиным, Берман-Юрин на следствии показал:

«В беседе со мной Троцкий открыто заявил мне, что в борьбе против Сталина нельзя останавливаться перед крайними мерами и что Сталин должен быть физически уничтожен. О Сталине он говорил с невероятной злобой и ненавистью. Он в этот момент имел вид одержимого. Во время беседы Троцкий поднялся со стула и нервно ходил по комнате, в нем было столько ненависти, что это производило исключительное впечатление и мне тогда казалось, что это человек исключительной убежденности»[83].

Троцкистско-зиновьевский центр не ограничивался организацией подготовки убийства одного лишь товарища Сталина.

Одновременно готовились террористические акты и против других руководителей партии и правительства. Для этой цели троцкистско-зиновьевским центром было организовано несколько террористических групп, которым было поручено организовать террористические акты над товарищами Ворошиловым, Кагановичем, Ждановым, Орджоникидзе и другими.

Троцкистско-зиновьевский центр и лично Троцкий рассчитывали, что одновременное убийство ряда руководителей партии в Москве, Ленинграде и на Украине расстроит и внесет сумятицу в ряды ВКП(б), вызовет панику в стране и позволит Троцкому, Зиновьеву и Каменеву пробраться к власти.

Так, например, покушение на тов. Жданова в Ленинграде готовили две группы: одна группа, организованная переброшенными из-за границы троцкистами Гуревичем X. и Быховским Н., и вторая группа, организованная троцкистско-зиновьевским центром через активного троцкиста Зейделя в составе научных работников Академии Наук, троцкистов и зиновьевцев Седых, Бусыгина и Урановского. Гуревич и Быховский были связаны с агентом Троцкого, переброшенным из-за границы В.Ольбергом, готовившим покушение на товарища Сталина.

О подготовке к убийству товарища Жданова, Ольберг на следствии показал:

«Гуревич совместно с З. Фридманом параллельно со мной готовили террористический акт на Жданова в Ленинграде. Одновременно мы возлагали и надежды на то, что к 1-му мая 1936 года будет подготовлен террористический акт и в Киеве над Косиором и Постышевым группой Мухина. Я считал, что одновременное убийство руководителей партии в Москве, Ленинграде и Киеве, безусловно приведет к большой панике в стране и откроет Троцкому дорогу к власти»[84].

Организацию покушения на Косиора и Постышева на Украине готовила боевая террористическая организация, которая состояла из ряда групп. Наиболее активной была группа Мухина М.И. – Нырчука М.А.

Руководитель этой террористической группы Мухин показывает об организации покушения на Косиора и Постышева следующее:

«Наша организация построена была на принципах глубокой конспирации. Объектами террора были намечены Косиор и Постышев. Боевая организация состояла из ряда групп, одну из которых возглавлял я. В задачу этих групп входила подготовка и осуществление террористических актов каждой над своим объектом. Моя группа действовала в направлении осуществления террористического акта над секретарем ЦК КП(б) У Косиором; группа Глухенко, Звада и Фесюра – над Постышевым»[85].

Следствием установлено, что террористические группы, готовившие покушения на товарища Сталина и товарищей Ворошилова, Кагановича, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева, были организованы в разное время и сохранились до 1936 года, т. е. до момента своего ареста и последние их покушения приурачивались к первому мая 1936 года. Предполагалось, что одновременные покушения в нескольких местах могут внести замешательство в ряды ВКП(б) и позволят Троцкому, Зиновьеву и Каменеву пробраться к власти.

Такова фактическая сторона террористической деятельности троцкистов в СССР в 1935-1936 гг., непосредственное руководство которой осуществлялось заграничным троцкистским центром и лично Троцким.

Эти факты свидетельствуют о том, что скатившись в болото белогвардейщины, превратившись в банду оголтелых убийц и бандитов, Троцкий, Зиновьев, Каменев и созданный ими троцкистско-зиновьевский террористический блок превратился в центр русского фашизма.

Об этом вынуждены были признать все участники троцкистско-зиновьевского центра. Это вынужден был признать и виднейший руководитель этого центра – Зиновьев, который на следствии заявил:

«Объединенный троцкистско-зиновьевский центр с 1932 года явился в Советском Союзе «заменителем» и эсеров, и меньшевиков, и открытых белогвардейцев. С этого периода объединенный троцкистско-зиновьевский центр являлся штабом русского фашизма в его троцкистско-зиновьевском издании».

И далее:

«Мы перешли на путь тщательно обдуманного и глубоко законспирированного заговора. Мы считали себя «марксистами» и помня формулу «восстание есть искусство», переделали ее по-иному: «заговор против партии – есть искусство»[86].

Встав на путь индивидуального белогвардейского террора, троцкисты и зиновьевцы находят общий язык и стараются установить организационную связь с наиболее озлобленными осколками разгромленных антисоветских партий и всякого рода националистических и белогвардейских группировок. Их объединяет общая ненависть к партии и решимость использовать любые средства для того, чтобы пробраться к власти. Широко распространенный среди троцкистов и зиновьевцев лозунг «использовать в борьбе против партии все оппозиционные к советской власти социалистические группировки» на деле означал единый фронт всех белогвардейцев, эсеров, меньшевиков, националистов, шпионов, диверсантов и провокаторов. В соответствии с этим среди членов низовых организаций троцкистов и зиновьевцев можно было встретить представителей самых разнообразных контрреволюционных течений.

Сам по себе такой блок наиболее озлобленных и отъявленных врагов советской власти не представлял ничего противоестественного. Все эти группы объединились на единственной приемлемой для них платформе – на платформе необходимости реставрации капитализма. Все эти контрреволюционные группы признали, что достичь эту цель можно только посредством применения метода индивидуального террора.

Тактика троцкистско-зиновьевского блока на привлечение к борьбе против партии и советской власти всякого рода контрреволюционных группировок видна хотя бы на следующих примерах.

В связи с хозяйственными трудностями 1931 и 1932 года на Украине оживилась деятельность контрреволюционных украинских националистических группировок. Троцкистско-зиновьевский блок решает использовать это оживление националистических группировок для привлечения их на свою сторону.

В связи с этим украинский центр троцкистско-зиновьевского блока дает руководителям своих групп соответствующие директивы.

Вот, например, что показывает один из руководителей троцкистской группы на Украине – Дарьин-Рапопорт о директивах украинского троцкистско-зиновьевского центра:

«Проводимый партией нажим на национал-уклонистов должен повернуть их лицом к троцкистам. Мы должны всячески способствовать этому и создать атмосферу доверия к ним»[87].

В соответствии с этой директивой украинского троцкистско-зиновьевского центра образовался фактический блок троцкистов, зиновьевцев, украинских националистов и меньшевиков.

Вот, например, что говорит на следствии один из руководителей троцкистско-зиновьевской террористической группы Мухин:

«В 1934 году из остатков разгромленных кадров украинских националистов, троцкистов, меньшевиков создался идейный и организационный блок. Мне трудно было бы четко формулировать политическую платформу этого блока. Объединяло нас – общая ненависть к руководству советской власти, стремление к свержению его»[88].

Об участии меньшевиков в составе троцкистско-зиновьевских террористических групп на следствии рассказывает активный меньшевик Розанов:

«Разгром троцкистской оппозиции и уход наиболее враждебной ее части в подполье приводит к пересмотру взглядов внутри меньшевистской группы в сторону отыскивания общих для нас, меньшевиков и троцкистов, форм борьбы с компартией и советской властью. Отсюда стремление нашей контрреволюционной и меньшевистской группы к установлению контакта организационного и практического с троцкистами. Уже в 1928 году после целого ряда бесед, имевших место между мною и Маренко, завершается процесс увязки меньшевистской группы, руководимой мною, с троцкистским, подпольем. По существу, произошло поглощение меньшевистской нелегальной группы троцкистским подпольем.

Основная задача нашей троцкистско-меньшевистской контрреволюционной организации заключалась в том, чтобы объединить на определенной политической основе наиболее враждебные партии и советской власти элементы»[89].

Троцкисты и зиновьевцы не ограничиваются только блоком с представителями разгромленной партии меньшевиков, националистами и белогвардейцами. В выборе «союзников» они потеряли всякое чувство политической чести и брезгливости. Для осуществления своих преступных замыслов, они смыкаются и пользуются услугами иностранных охранок, шпионов и провокаторов.

Сейчас точно установлено, что переброшенные Троцким из-за границы в СССР троцкистские агенты были тесно связаны с немецкой охранкой Гестапо и фашистами. Об этих связях было хорошо известно Троцкому и Зиновьеву, которые считали даже желательной такую связь для более успешной организации террористических актов против вождей партии и правительства.

Так, например, террористическая группа, возглавлявшаяся прибывшим из Германии троцкистом М.Лурье, фактически была организована представителем Гиммлера (в то время руководитель штурмовых фашистских отрядов в Берлине, а сейчас руководитель германского охранного отделения Гестапо) активным германским фашистом Францем Вайцем, специально прибывшим для этой цели в СССР.

Троцкистско-зиновьевский центр был осведомлен о связях террористических групп с немецкой охранкой и всячески одобрял эту связь. Например, тот же М.Лурье, сообщил Зиновьеву, что участники его группы имеют организационную связь с фашистом Францем Вайцем и немецкой охранкой. Он спросил у Зиновьева, допустима ли эта связь и не компрометирует ли она троцкистов и зиновьевцев политически. Зиновьев на это ответил следующее:

«Что же вас здесь смущает? Вы же историк, Моисей Ильич? Вы знаете дело Лассаля с Бисмарком, когда Лассаль хотел использовать Бисмарка в интересах революции»[90].

Активный участник группы Лурье, Э.К.Констант о своей связи с представителем германской охранки Францем Вайцем на следствии показал следующее:

«Будучи крайне озлоблен против политики ВКП(б) и лично против Сталина, я сравнительно легко поддался политической обработке, которую вел в отношении меня Франц Вайц. В беседах со мной Франц Вайц указывал, что различие наших политических позиций (я троцкист, а он фашист) не может исключить, а наоборот должно предполагать единство действий троцкистов и национал-социалистов в борьбе против Сталина и его сторонников. После ряда сомнений и колебаний, я согласился с доводами Франца Вайца и находился с ним все время в постоянном контакте»[91].

С немецкой охранкой был связан и другой доверенный агент Троцкого – Валентин Ольберг. В.Ольберг (Шмушкевич) – русский белоэмигрант. С 1919 года по 1927 год проживал в Риге. В 1927 году переехал в Берлин, где вскоре связался с троцкистской организацией в Германии, и в частности, с членами заграничного центра троцкистов Грилевичем и с сыном Троцкого – Львом Седовым. Будучи уже троцкистом, В. Ольберг по директиве Седова и Грилевича, обманным путем пробрался в ряды коммунистической партии Германии. С этого времени Ольберг выполняет ряд важнейших организационных поручений Троцкого и заграничного центра троцкистов. Он налаживает издание троцкистской литературы и участвует совместно с Седовым в редактировании «Бюллетеня» оппозиции. Кроме того, он был использован Троцким для связей с троцкистами, проживающими в СССР. Заграничный троцкистский центр и лично Троцкий ценили В.Ольберга не только как крупного организатора. Его ценили еще и за близкую связь с заграничным бюро русских меньшевиков. Отец В.Ольберга – Ольберг (Шмушкевич) известный деятель социал-демократического движения, длительное время возглавлял антибольшевистский центр и международное бюро печати меньшевиков. В.Ольберг использовал эту связь с отцом и антибольшевистским центром для троцкистской деятельности.

В.Ольберг прибыл в СССР нелегально по паспорту гражданина Гондурасской республики. Этот паспорт помогла ему приобрести немецкая охранка. Деятельное участие в установлении связей между Ольбергом и Гестапо принимала активная троцкистка в Германии Сломовиц. Сломовиц передала Ольбергу, что заграничный троцкистский центр считает связь с фашистами не только возможной, но и желательной для использования их помощи в террористической работе в СССР.

Об указаниях заграничного троцкистского центра, о связи троцкистов с Гестапо, В. Ольберг на следствии заявил следующее:

«По сообщению Сломовиц Гестапо знает на перечет всех мало-мальски активных троцкистов в Германии, и в связи с этим, перед троцкистами стал вопрос – либо пойти на соглашение с фашистами, либо быть разгромленными. Сломовиц сказала мне, что она и Курт Робель решили пойти на соглашение с фашистами. Сломовиц мне сказала, что Седов полностью разделяет точку зрения ее и Курт Робель по этому вопросу, а так как Седов, как известно, не мог принять самостоятельного решения по такому принципиальному вопросу, то он несомненно, отражает мнение Троцкого. Сломовиц мне заявила, что Седов ее категорически предупредил не оставлять никаких следов, могущих когда бы то ни было скомпрометировать троцкистов в их связи с Гестапо»[92].

Гестапо, связавшись с Ольбергом, сначала предполагала дать ему собственное задание по шпионской деятельности в СССР. Однако, узнав от Ольберга, что ему поручена Троцким организация террористического акта над Сталиным, целиком одобрила этот план и обещала всяческое содействие, вплоть до устройства обратного побега через границу после совершения убийства. Ольберг, в частности, получил от германской охранки явки к целому ряду немецких агентов в СССР.

В.Ольберг, прежде чем принять предложение ГЕСТАПО о совместном сотрудничестве, решил испросить согласия троцкистской организации. Он обратился по этому поводу к Троцкому, через его сына Седова, который ведет за границей всю практическую организационную работу по связям и переброске террористов в СССР.

«Я не решился – заявил на следствии Ольберг, – без специальных указаний Седова идти на это и сообщил условным письмом Седову в Париж, что есть возможность наладить связь с крупной немецкой организацией крайне-правого направления (речь идет о немецкой охранке), которая может помочь мне в приобретении паспорта и поездке в Советский Союз. Седов мне ответил, что он согласен на установление мною связи с этой организацией, предупредив меня о необходимости сохранения этой связи в строжайшей тайне»[93].

Само собой разумеется, что Седов сам лично не мог давать согласия на связь Ольберга с немецкой охранкой. По показаниям Ольберга, Седов предварительно запросил мнение Троцкого, который и санкционировал Ольбергу эту связь.

С немецкой охранкой, как это установлено следствием, были связаны так же переброшенные Троцким в СССР троцкисты Гуревич, Быховский и другие, которые помимо террористической работы собирали, по заданиям ГЕСТАПО, шпионские сведения.

Нет ничего удивительного, что при таком отношении вождей троцкистско-зиновьевского блока к использованию иностранной охранки, шпионов и провокаторов для организации террористической работы в СССР, в низовых организациях троцкистов это получило еще большее распространение. Ниже будет показано, что троцкисты и зиновьевцы считали возможным для подрыва мощи Советского государства заниматься шпионажем в пользу иностранных государств.

Наряду с переходом к террору – троцкисты и зиновьевцы не останавливаются и не брезгуют никакими средствами и способами в борьбе против партии и советской власти. Помимо организации террористических актов они становятся на путь прямого бандитизма и воровства государственных средств. Они пытаются пакостить и вредить нам где только могут и чем только могут.

Для приобретения необходимых материальных средств, связанных с подготовкой террористических актов, троцкистско-зиновьевский контрреволюционный блок прибегал к воровству государственных средств, к прямому грабежу народного достояния.

На одном из заседаний объединенного троцкистско-зиновьевского центра было предложено некоторым активным троцкистам и зиновьевцам завязать связи со скрытыми троцкистами и зиновьевцами, работающими на хозяйственной работе для получения через них средств. Такое поручение, в частности, было дано Рейнгольду. Последний по заданию троцкистско-зиновьевского центра и лично Каменева связался со скрытым троцкистом-двурушником Аркусом Г.М., занимавшим пост заместителя председателя Госбанка СССР, который систематически оказывал материальную поддержку из средств Госбанка троцкистско-зиновьевскому центру.

Мы уже выше показали, что зиновьевцы еще в 1929 году приняли меры к созданию заграницей валютного фонда для продолжения подпольной работы. Впоследствии выяснилось, что этот валютный фонд, который был создан из средств Госбанка СССР служил источником для посылки из заграницы террористов в Советский Союз.

Оказывается, что из народного достояния СССР они крали средства на те расходы, которые непосредственно должны были нести Гестапо и контрразведки других капиталистических государств.

Это видно из следующего факта: Троцкий через своего сына Седова направляет в СССР террориста В.Ольберга. Этому террористу необходим паспорт, чтобы пробраться в СССР. Вот что В.Ольберг рассказывал, как он себе достал паспорт:

«Седов обещал помочь достать паспорт, чтобы вновь вернуться в СССР. Но мне удалось достать паспорт через своего младщего брата Пауля Ольберга. Благодаря своим связям с германской полицией и ее агентом в Праге Тукалевским В., я получил паспорт гражданина республики Гондурас за взятку. Деньги за паспорт 13.000 чехословацких крон я получил от Седова, вернее от троцкистской организации по поручению Седова»[94].

Но откуда Седов взял 13.000 крон, чтобы при помощи агентов Гестапо купить В.Ольбергу паспорт? Оказывается, что эти деньги были получены из вышеуказанного валютного фонда. На процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра Рейнгольд заявил следующее:

«13.000 марок, о которых говорил «гондурасский» гражданин Ольберг, и которые заплачены за паспорт, дающий «право на убийство Сталина», – откуда эти деньги.

Я уже говорил здесь на суде в своих показаниях о том, что по прямому указанию Каменева, Зиновьева и всего объединенного центра в целом был создан за границей, в одной крупной европейской стране специальный золотой фонд. Я говорил уже о том, что, создавая этот фонд, Каменев мотивировал мне, как бывшему ответственному работнику народного Комиссариата финансов в свое время, мотивировал мне необходимость создания этого фонда на случай, если он с Зиновьевым окажется там же, где и Троцкий. Предусмотрительность совершенно не лишняя, как мы видим теперь.

И вот из этого фонда по прямому приказанию объединенного центра в лице Каменева и Зиновьева оказывалась денежная материальная помощь обер-фашисту, контрреволюционеру Троцкому и его помощникам, прямым агентам Гестапо[95].

Пятаков, распределяя советские заказы в Германии также вступает в соглашение с руководителями капиталистических фирм о передаче советской валюты Троцкому. По соглашению с этими капиталистами, Пятаков сознательно переплачивает лишние суммы за советские заказы с тем, чтобы эти суммы были переданы Троцкому.

«В 1931 году в Берлине во время моей беседы с Львом Седовым, он интересовался характером моих служебных дел в Берлине. И рассказал ему, приехал размещать заказы промышленности на германских заводах. Тогда Седов обратился ко мне с просьбой от имени Троцкого, которая заключалась в следующем: троцкистскому центру за границей для своей работы необходимы средства. Одним из источников этих средств являются некоторые германские фирмы, с которыми Троцкий имеет связь. Седов просил меня передать часть заказов этим фирмам.

«Вам придется, – говорил он, – переплатить им в ценах, но деньги эти пойдут на нашу работу». Я с этим согласился и так сделал. Насколько я помню речь шла о германских фирмах «Демаг» и «Борзиг», деньги от этих фирм получал непосредственно Седов».

В ряде случаев для того, чтобы изыскать средства и оружие для совершения террористических актов, – террористические группы троцкистов и зиновьевцев прямо прибегали к грабежу и бандитизму. Так, например, группа террористов в Горьком, возглавляемая троцкистом Поповым, одновременно с разработкой плана организации террористического акта над товарищем Сталиным, разработала подробный план грабежа и нападения на страхкассы, банки и отдельных граждан и пыталась практически осуществить ряд грабежей для приобретения средств и оружия.

Активный участник этой группы троцкист Лаврентьев на следствии сказал:

«Составленный террористической контрреволюционной троцкистской группой план совершения террористического акта над товарищем Сталиным состоял из следующих основных частей: 1) приобретение средств для террористической группы путем совершения экспроприации государственных учреждений и банков; 2) приобретение оружия для членов террористической группы; 3) непосредственная подготовка и совершение террористического акта над Сталиным.

На одном из совещаний террористической группы было решено, что Попову, Храмову, Пугачеву и мне – Лаврентьеву нужно целиком отдаться террористической деятельности и уволиться с работы. Первым по заданию Попова уволился с работы Храмов и по указанию Попова Храмов выехал в Ардатовский район для подготовки экспроприации. Предполагался для начала захват кассы сельсовета при наибольшем поступлении налоговых сумм. Вскоре после отъезда Храмова, с работы уволились Попов и Пугачев. Я же находился в отпуску. Все мы трое, а вместе с нами и Пелевина выехали в село Хохлово Ардатовского района для совершения экспроприации кассы сельсовета. По приезде в село Хохлово, Храмов рассказал нам, что подготовить экспроприацию ему не удалось. В течение двух суток Попов также пытался подготовить экспроприацию, но это ему не удалось.

В связи с этим – мы члены террористической группы – Попов, я – Лаврентьев, Пугачев и Пелевина выехали в Арзамас. По предложению Попова начали вести подготовку ограбления кассиров, получающих большие суммы в банках. К ограблению было намечено 3 человека. Ограбление совершено не было, так как не было подходящей обстановки»[96].

Как видно троцкисты и зиновьевцы прямо дошли до политического бандитизма. Они не останавливаются перед убийствами и грабежами. Они грабят кассу социального страхования рабочих, суммы которых предназначены на оказание помощи больным рабочим, чтобы на эти деньги финансировать террористическую деятельность фашистских агентов. Троцкисты и зиновьевцы мало ценили и своих собственных сторонников, как только они начинали сомневаться в них. Как настоящие бандиты троцкисты и зиновьевцы принимали меры к убийству людей из своей же среды, которые черезчур много знали об их подпольной жизни, но потеряли почему-либо их доверие.

Это видно на примере так называемого самоубийства зиновьевца Богдана и убийства бывш. вредителя Боярышникова.

Бывший секретарь Зиновьева – Богдан проявил колебания в связи с поручением ему от зиновьевско-троцкистского центра – убить товарища СТАЛИНА. Тогда этот террористический центр решил, что такого террориста надо убрать и они его убили. На суде Рейнгольд рассказал о колебаниях Богдана:

«Богдан близкий человек Зиновьева, заведовал секретариатом Зиновьева и был самым доверенным у него лицом. По предложению Зиновьева Богдан был введен в состав террористического центра Москвы и на него, с ведома руководящей группы, было возложено совершить покушение на товарища СТАЛИНА. Примерно, с средины 1933 года Богдан подготавливался к выполнению поручения террористического центра, одновременно тяготился всей тяжестью ответственности, которую поставил перед ним центр и заявил, что он чувствует, что не хватает сил, чтобы довести дело до конца. Он рассказывал, что Бакаев, Евдокимов говорили с ним, ободряли его, чтобы он осуществил данное ему поручение”[97].

Когда же эти колебания у Богдана продолжались, несмотря на уговоры Бакаева и Евдокимова, он был убит по постановлению троцкистско-зиновьевского центра.

Другой член центра Пикель показал, как в результате этих колебаний, Богдан был убит зиновьевско-троцкистским центром:

«Вопрос о заметании следов террористических преступлений наших ставился не вообще. Мы не только говорили, но и практически разрешили эти задачи. Богдан был убит решением нашей организации за то, что невыполнил террористического акта.

Вот вам доказательство того, что этот метод устранения участников был не только теоретическим, но и практически разрешался в нашей работе. Накануне, так называемого, самоубийства Богдана, Бакаев провел вместе с ним целую ночь. Беседа сводилась к тому, что Бакаев ставил перед Богданом два пути: или осуществить покушение, или самому расправиться с собой, т. е, покончить самоубийством. В случае самоубийства ему было предложено изобразить из себя жертву партийной чистки, которая тогда проходила. И насколько я помню, он действительно оставил какую-то записку, в которой говорил, о каких-то недоразумениях со своей партийной организацией. Это тогда было нам выгодно»[98].

Оказывается, что даже убийство своего же исполнителя они постарались использовать в своих двурушнических террористических целях. Зиновьевцы и троцкисты решили убить Богдана, и в то же время ему рекомендовали, чтобы он сам покончил самоубийством и изобразил бы из себя жертву партийной чистки. Они не останавливались перед убийством, как своих собственных членов организации, так и любого другого, который может разоблачить террористическую или вредительскую работу троцкистов. Так, например, когда работавший в Кузбассе инженер Боярышников учуяв, что на шахтах Кузбасса проводится вредительская работа, намеревался сообщить об этом следственным органам, – Боярышников по решению троцкистской организации был убит.

Вот как об этом сообщает на следствии участник убийства Боярышникова – Шестов:

«Мы считали, что любой участник организации, ставящий ее под угрозу провала должен быть немедленно устранен, т. е. физически уничтожен. Эту же меру мы применяли и к лицам, которые в той или иной части раскрывали нашу к. – р, работу. Бывший вредитель инженер Боярышников, работавший очень добросовестно, желая загладить свое прошлое вредительство, как-то выяснил, что ведется разрушительная работа на руднике. Боярышников обратился ко мне, как к управляющему рудником и сообщил мне о том, что он об этих фактах намерен донести в ГПУ. Для меня стало ясно, что подобное заявление нам грозит провалом всей организации и я решил немедленно убрать Боярышникова. Дал об этом задание Черепухину и Арнольду, и Боярышников был убран. Его подкараулили, когда он проезжал на пролетке около переезда через железную дорогу в узком месте, на него была выпущена машина, ударившая в бок пролетки с такой силой, что он был убит»[99].

Только люди, которые совсем превратились в оголтелых бандитов могли дойти до таких приемов борьбы.

Превзошли они всех известных в истории провокаторов и по своим методам проникновения в партию.

Для достижения этих своих контрреволюционных целей троцкисты и зиновьевцы считали, что лучшей формой маскировки является сохранение своих членов в рядах ВКП(б) или обманное вступление в партию. Для этого они не брезгуют никакими средствами: подделывают и крадут партийные билеты, выкрадывают из учреждений и подделывают различного рода справки и документы, пользуясь всеми этими подлогами и иными способами обмана, чтобы проникнуть в партию.

О целях этой маскировки с неприкрытой циничностью заявил на следствии один из участников контрреволюционной группировки – Ткаченко.

На вопрос следователя, с какими целям он вступил в партию, он ответил:

«Для реального осуществления этих действий (речь шла о вредительских действиях, Н.Е.) нужно быть членом партии, так как будучи вне рядов ее, наша работа была бы затруднительна».

При проверке партдокументов выявлено много случаев, когда исключенные из партии троцкисты и зиновьевцы не сдавали свои партбилеты, сохраняли их при себе, переезжали в другие организации, обманным образом вставали на учет и продолжали числиться членами партии.

Вот некоторые примеры.

В Воронежской области разоблачены активные троцкисты-заведующий райнаробраза Выборнов в директор школы Макаренко, которые ранее были исключены из партии за троцкистскую работу в Тюменском педагогическом институте. После исключения Макаренко и Выборнов, не сдав своих партбилетов, выкрали в Тюменском райкоме свои учетные карточки, одновременно выкрав и еще 38 учетных карточек других членов партии. Имея на руках партийные билеты и учетные карточки, Выборнов и Макаренко внесли в эти документы исправления и недостающие отметки, переехали в Воронежскую область, устроилась на ответственной работе в органах Наркомпроса и продолжали там вести свою контрреволюционную троцкистскую деятельность.

В Ленинграде при проверке партдокументов выявлен активный участник троцкистско-зиновьевской оппозиции – Дамбе, дважды исключавшийся из партии. Чтобы скрыть это, он похитил в Центральном райкоме ВКП(б) в Ленинграде 5 чистых бланков учетных партийных карточек, снял со старой учетной карточки марку о прохождении чистки в 1933 году и переклеил ее в новую учетную карточку, заполнив ее заново. Затем он встал на учет в другом районе и продолжал вести свою троцкистскую работу.

Нет такой пакости и гнусности перед которой остановились бы троцкисты и зиновьевцы в своей борьбе против партии и советской власти.

В этой борьбе они используют все средства, все пути, лишь бы осуществить свою затаенную цель – любыми путями и способами прокрасться к власти, чтобы осуществить реставрацию капитализма[100].

Двурушничество, террор против лучших людей пролетариата и его партии и прямая связь с фашистами – таковы методы троцкистов и зиновьевцев в их борьбе против пролетарской диктатуры.

Будучи пойманы с поличным, главари этой преступной банды Зиновьев, Каменев, Мрачковский и другие вынуждены были на процессе троцкистско-зиновьевского террористического контрреволюционного центра, состоявшемся в августе 1936 года, публично перед всем миром признаться в этих злодеяниях. Они говорили на процессе, что признают свою контрреволюционную борьбу с пролетарской диктатурой, признают все применявшиеся ими предательские методы борьбы. В своих выступлениях на процессе они пытались создать впечатление искренней раскаянности. Но в действительности это был лишь дальнейший этап их двурушнической тактики. Они и на суде не все сказали.

Они признали часть своих преступлений, в которых и без того они было достаточно изоблечены. Но сделали они это с тем, чтобы обеспечить своим последышам возможность продолжения контрреволюционной работы.

Дальнейшее следствие доказало до какой черты докатились троцкисты, зиновьевцы и их подручные.

Этот материал значительно дополняет состав их тягчайшего преступления перед пролетарской революцией по сравнению с тем, что было вскрыто на процессе.

Будучи сами разоблачены пролетарским правосудием, троцкисты и зиновьевцы не выдали своих прямых пособников, стараясь скрыть свои преступные резервы.

Только дальнейшее следствие помогло раскрыть существование троцкистского параллельного центра, о котором на процессе Зиновьев, Каменев и др. только проговаривались. Лишь после процесса над объединенным троцкистско-зиновьевским центром удалось установить наличие параллельного центра и разоблачить ряд скрытых сторонников троцкистов и зиновьевцев, о которых на процессе ни слова не говорилось.

Более того, только после августовского суда стало ясно, что Зиновьев, Каменев и все остальные подсудимые, несмотря на свое старание казаться искренними в признании своих преступлений, скрыли от следствия и суда самые темные, самые отвратительные стороны контрреволюционной деятельности.

На августовском процессе в 1936 г. представил перед судом в подавляющем большинстве всем известные активные в прошлом троцкисты и зиновьевцы, не раз изобличавшиеся в своей контрреволюционной работе, и их подручные из числа прямых агентов Гестапо и Троцкого, переброшенные со специальной целью из-за границы.

Но еще задолго до ликвидации троцкистско-зиновьевского террористического центра, представшего перед судом, начал свою работу троцкистский параллельный центр, существование которого они скрыли от пролетарского суда.

Что же это был за параллельный центр?

Кем и когда он был создан и каковы были его цели?

Оказывается, параллельный центр был создан по прямому указанию Троцкого, который прислал свои соображения о составе основных участников этого центра и о его деятельности.

Формирование этого параллельного центра происходило с ведома и согласия Зиновьева, Каменева и др.

О составе членов параллельного центра Зиновьев проговорился на процессе в августе месяце 1936 года, назвав фамилии Сокольникова, Серебрякова, Радека и Пятакова, но он не раскрыл прямо перед судом эту преступную организацию, о которой он знал. Лишь дальнейшее следствие помогло раскрыть этот параллельный центр троцкистов и его гнусную деятельность, которую участники августовского процесса троцкистско-зиновьевского центра пытались сохранить.

Сокольников в своих показаниях следующим образом рассказывает о троцкистском параллельном центре и об отношении к нему главарей троцкистско-зиновьевского центра:

«Каменев и Зиновьев говорили о том, что необходимо заранее наметить руководящую группу участников блока, которые должны будут заменить объединенный центр на случай его провала. В результате переговоров Зиновьева и Каменева с Мрачковским было решено сконструировать на случай провала объединенного центра руководящую группу в составе: Пятакова, Радека, Серебрякова и меня – Сокольникова. Руководящая группа была сконструирована в указанном выше составе ввиду того, что мы не были скомпрометированы в последние годы в глазах партии, как участники контрреволюционной антипартийной группы. Участники объединенного центра считали, и не без основания, что мы имеем репутацию людей, давно уже прекративших борьбу с партией. Это обстоятельство обеспечивало нам положение людей, находящихся вне подозрений и поэтому являлось гарантией от возможного провала»[101].

Параллельный центр должен был заменить и продолжить работу объединенного троцкистско-зиновьевского центра по организации террористической работы против руководителей партии и правительства в том случае, когда основной центр будет провален и разгромлен. В целях конспирации и гарантии от провала членов параллельного центра было решено не вводить их в состав основного «объединенного троцкистско-зиновьевского центра».

Пятаков, этот скрытый агент Троцкого, рассказал об этом следующее:

«Л. Каменев сообщил мне, что объединенный центр решил меня в состав действующего центра не вводить, а поручит мне в случае провала центра установить связи с Сокольниковым, Радеком и Серебряковым с тем, чтобы эта четверка приняла на себя руководство организацией и продолжала подготовку и осуществление террора. Я дал согласие»[102].

«…Центр решил не вводить в свой состав меня, Сокольникова, Радека и Серебрякова. Этот вопрос обсуждался и решено нас «держать в запасе». На случай провала центра мы обязаны повести дело дальше. Он сказал, что с Сокольниковым, Радеком и Серебряковым вопрос уже обсужден и решен положительно»[103].

Но в задачу этого параллельного центра входило не только пассивное выжидание, когда после провала основного центра придет их очередь руководить. Они старались проводить свою работу параллельно с основным центром.

Как и полагается во всякой разбойничьей шайке, эти бандиты не доверяли друг другу, беспокоились как будут они делить между собою результаты победы над социалистическим строем. Радек об этом рассказывает следующее:

«Мрачковский был всегда обеспокоен тем, что зиновьевские группы могут в том или ином месте оказаться сильнее троцкистских…

Несмотря на существование блока Мрачковский не верил в искренность зиновьевцев и боялся, что при положительном исходе борьбы с ВКП(б) за власть в СССР зиновьевцы в случае, если они окажутся сильнее, начнут борьбу с троцкистами за захват наиболее ответственных постов в правительстве… Мы решили, что это нужно исправить. Вначале возник вопрос о том, чтобы ввести дополнительно в центр блока меня, Пятакова и Серебрякова, а от зиновьевцев Сокольникова. Посоветовавшись с Пятаковым, мы решили, что если зиновьевцы этот наш маневр поймут, то возникнут ненужные в подполье споры и что по соображениям конспирации будет целесообразнее не связываться с уже действующим центром, поскольку в него входили такие подмоченные в смысле доверия партии люди, как Смирнов, Мрачковский, Каменев, Зиновьев. Возник второй вариант – создать так называемый «параллельный центр» с преимущественным влиянием в нем троцкистов и объяснить это зиновьевской стороне, во-первых, теми соображениями конспирации, о которых я говорил выше, и, во-вторых, тем, что на случай провала надо иметь уже готовый «параллельный центр», который бы принял на себя руководство дальнейшей борьбой с партией и правительством»[104].

Работая совместно, объединяя свои силы в борьбе против социализма, каждым из них по-волчьи смотрел друг на друга, только и думая, как бы перехитрить один другого в случае победы.

Этот центр, который по мнению Зиновьева и Каменева должен был являться запасным, на случай провала основного центра, фактически был превращен в параллельный центр. Это санкционировал и сам Троцкий, который подтвердил, что, сохраняя блок с зиновьевцами, входя с ними в объединенный центр, надо вместе с тем и самостоятельно руководить подготовкой реставрации капитализма.

«Мы, т. е. я и Пятаков, через Ромма запросили по этому вопросу директивы Троцкого. Он ответил, что блок с зиновьевцами нужно сохранить обязательно, что у них есть свои кадры, с которыми не считаться нельзя, указав особенно на Ленинград. Троцкий, поняв наше беспокойство санкционировал наше предложение и указал, чтобы второй центр в составе Радека, Пятакова, Серебрякова и Сокольникова уже сейчас бы практически руководил борьбой»[105].

В этом же духе освещает этот вопрос и Пятаков:

«Несколько позже я встретился с Радеком, который знал о решении троцкистско-зиновьевского центра относительно создания «запасного центра» в составе: меня – Пятакова, Радека, Сокольникова и Серебрякова. Радек рассказал мне, что Мрачковский недоволен большим перевесом зиновьевцев в центре и ставит вопрос о пополнении центра, причем речь шла обо мне, Радеке, Серебрякове, с одной стороны, и Сокольникове – с другой. Обсудив этот вопрос, мы, т. е. Радек и я пришли к следующему выводу: поскольку решение о «запасном центре» состоялось не стоит его колебать. Если мы будем настаивать на пересмотре решения и на пополнении центра нами, это, естественно, вызовет реакцию со стороны зиновьевцев и в подполье могут образоваться опасные трения и ненужные споры. Поэтому мысль о вхождении в центр была отброшена, тем более, что и по соображениям конспирации было целесообразно иметь «запасной центр», на случай провала основного центра. А так как в «запасном центре» преимущественное влияние было у троцкистов, то возникла мысль о превращении этого «запасного центра» в «параллельный центр».

Мы решили запросить по этим вопросам Троцкого. Вскоре Троцкий ответил. Ответ Троцкого сводился к тому, что создавать конфликт с зиновьевцами ни под каким видом нельзя, что блок с ними есть чрезвычайно существенный момент во всей борьбе против Сталина и что этот блок должен быть сохранен во что бы то ни стало. Однако, Троцкий считал наше предложение целесообразным и предложил, чтобы «запасной центр» уже сейчас практически приступил к работе. Таким образом смутная идея о параллельной организации, высказанная еще в 1931 году Смирновым, получила в 1933 году свое оформление и была санкционирована Троцким»[106].

Чем же занимался этот троцкистский параллельный центр? Чем руководствовались его члены в своей гнусной работе? Вот что рассказывает Радек в своих показаниях по этому вопросу:

«С середины 1935 года, мы, т. е. «параллельный центр» приступили к более активной работе, осуществляя то решение основного центра, которое было принято им еще в 1932 году об образовании «запасного центра». Основными и единственными руководящими материалами в работе были те директивы, которые исходили от Троцкого»[107].

Итак, устами ближайших помощников Троцкого заявлено, что как объединенный центр, так и параллельный центр были созданы при непосредственном участии и на основе руководящих указаний самого Троцкого и по его указанию проводили свою преступную работу.

Они вели свою работу наряду с руководством троцкистско-зиновьевского контрреволюционного центра. А через самое короткое время после разоблачения главарей троцкистско-зиновьевской банды, члены параллельного центра, стали проявлять особую активность. Вот что об этом признал на следствии Пятаков:

«Летом 1935 года ко мне в Наркомтяжпром пришел Сокольников Г. Осведомившись у меня, имел ли я разговор с Каменевым в 1932 г. о том, что мы – Пятаков, Сокольников, Серебряков Л., Радек К., являемся руководящим центром троцкистской организации и получив от меня подтверждение, Сокольников сказал «пора начинать действовать».

Этот разговор с Сокольниковым, нужно сказать был месяцев через 6 после убийства Кирова и, как известно, весь состав объединенного центра, о котором я показал выше, уже был арестован.

Я дал согласие и мы условились, что он – Сокольников будет поддерживать связь с Радеком и со мной, а я с Серебряковым и с Сокольниковым»[108].

Таким образом можно установить, что этот параллельный центр был организован в 1932 году, наряду с созданием блока троцкистов и зиновьевцев.

В состав участников параллельного центра были включены такие люди, которым легче было скрывать свою связь с троцкизмом. Во всяком случае, такие члены параллельного центра, как Пятаков и Сокольников, Радек и др., которые упорно и искусно скрывали свое лицо озверелых врагов советской страны, всячески стараясь представить дело так, будто бы они преданы линии партии, могли внушать меньше подозрений о чудовищной глубине их предательства и доведенного до тонкости иезуитства.

Понятно, что утонченность двурушничества членов параллельного центра особо затрудняла своевременное разоблачение их преступной деятельности и делала их контрреволюционную работу особо опасной. Члены параллельного центра и их сторонники, маскируясь своей преданностью политике партии, проводили самую подлую, подрывную, контрреволюционную работу, используя для этого свое положение в государственном аппарате. Они организовали контрреволюционные группы в ряде важнейших районов страны.

На Украине организация возглавлялась известными троцкистами двурушниками Коцюбинским, Логиновым, Голубенко. Эта руководящая группа сумела насадить свою агентуру в различных областях Украины, в хозяйственных, советских и научных учреждениях. Отдельным двурушникам удалось даже проникнуть и в партийный аппарат.

В Западной Сибири контрреволюционная организация возглавлялась Мураловым, Дробнисом и Богуславским. Все трудящиеся СССР знают о подлой деятельности этой группы, хотя бы по известным сообщениям в печати о Кемеровском процессе. Такие же группы были созданы троцкистско-зиновьевским запасным центром в Москве, Ленинграде, Азово-Черноморском крае, в Грузии и в Челябинской области.

Какова же была основная установка параллельного центра и тех контрреволюционных групп, которые были созданы на местах? Параллельный центр стоял на тех же позициях, на каких стоял троцкистско-зиновьевский блок. Его программой являлась реставрация капитализма, уничтожение советской власти, поражение социалистического строя и восстановление власти помещиков и капиталистов. Они только еще более зверскими приемами добивались осуществления своих гнусных планов. Поэтому они войдут в историю как самые озверелые враги социалистической революции, которые по своей ненависти к социализму, по своим методам борьбы с ним, оставляют далеко позади любой другой отряд буржуазной контрреволюции.

На основе этой реставраторской программы установился у параллельного центра контакт с центром правых реставраторов. Это соглашение с правыми было установлено по прямому указанию Троцкого.

Еще в 1931 году, когда Пятаков находился в командировке в Берлине, Седов передавая ему установку Троцкого, подчеркнул необходимость объединения с правыми на основе этих общих установок.

«Троцкий знает, что и правые – Бухарин, Томский, Рыков не сложили оружия, а только притихли. У них есть кадры, есть связи, есть целые группы, подчас очень боевые. Не беда, что у нас только недавно были острые разногласия. Эти разногласия ничто по сравнению с нашей общей антисталинской установкой» – говорил ему Седов[109].

Ради такой цели, как борьба против ленинско-сталинской установки на укрепление победы социализма, можно по мнению троцкистов идти на объединение и со вчерашними противниками.

Зиновьевская часть блока также признавала необходимость союза с правыми. Пятаков так рассказывает о своей беседе с Каменевым на этот счет:

«В конце 1932 года после моей последней встречи с Седовым у меня произошел разговор с Каменевым.

Каменев сказал мне, что у центра установилась связь с правыми (Бухариным, Рыковым, Томским). «Хорошо – сказал Каменев – если бы и вы сейчас поддерживали необходимую связь с Бухариным, с которым у Вас хорошие отношения».

Желая выяснить насколько Каменев приемлет директивы Троцкого, я задал Каменеву вопрос:

«Как центр представляет себе связь с правыми? Ведь только недавно у нас с ними были острейшие разногласия». Каменев ответил мне: «Ю.Л… когда вы, наконец, выйдете из школьного возраста и станете политиком? Вчерашние разногласия не могут быть препятствием для соглашения сегодня, если сегодня есть общая цель, а эта общая цель:

1) свержение Сталина и ликвидация сталинского режима;

2) отказ от построения социализма в одной стране и следовательно, соответствующие изменения экономической политики. На этих двух пунктах мы с правыми очень легко договорились[110].

Переговоры с Томским о заключении блока зиновьевским и троцкистским центром были возложены на Сокольникова. Томский полностью согласился с требованиями и установками троцкистского центра и заявил, что правые принимают предложения троцкистов и соглашаются на вступление в блок. Тогда же было обусловлено, что Томский как представитель от правых входит в состав параллельного центра.

Когда троцкисты и зиновьевцы запрашивают мнение и согласие Троцкого на блок с правыми, он им отвечает, что полностью соглашается с этим предложением. Он обуславливает этот блок только признанием со стороны правых преимущественного и ведущего положения в практической деятельности блока за троцкистами.

«От Троцкого была получена директива, одобряющая блок с правыми, являющаяся ответом на запрос троцкистско-зиновьевского центра о линии Троцкого по вопросу о блоке»[111].

И в последнем директивном письме Пятакову Троцкий еще раз напоминает о необходимости «установить контакт с правыми, нащупать и объединить все антисоветские элементы как внутри партии, так и вне ее»[112].

Как же сами правые относились к предложениям троцкистов о совместной борьбе против социалистического строя? Ведь правые неоднократно заявляли, что они раскаялись, что они разделяют генеральную линию партии, что они верны делу социализма. На деле оказалось, что это был обман партии. Правые двурушничали, они сохраняли свой центр и поддерживали связь с троцкистами, этими злейшими врагами социализма. Это подтвердили сами участники контрреволюционной организации правых (Угланов, Кулаков и др.). Они рассказали, что до последнего времени существовал центр правых в лице Томского, Бухарина, Рыкова и Угланова. Этот центр руководил нелегальной деятельностью всех правых организаций.

Угланов, один из членов центра правых, рассказал следующее:

«Во главе существовавшей до последнего времени организации правых стоял всесоюзный центр.

В состав центра входили: Бухарин Н.И., Рыков А.И., Томский М.П., Шмидт В.В. и я – Угланов…

Этот центр сложился еще в 1928 году в период открытой борьбы против партии и в таком же составе продолжал действовать вплоть до последнего времени.

Этот центр сохранился в этом же составе до последнего времени. В состав центра также входил и руководитель ленинградской организации правых Угаров, умерший в 1932 г.

Впоследствии я неоднократно, до 1930 г. бывал на нелегальных заседаниях центра, происходивших на квартирах Бухарина и Рыкова в Кремле.

Я как член центра организации правых Угланов одновременно являлся руководителем московского центра организации правых, который им – Углановым был создан в 1929 г.»[113].

В процессе разоблачения троцкистско-зиновьевского блока было определенно установлено, что центр правых знал о существовании троцкистско-зиновьевского блока и его контрреволюционной террористической деятельности. Так, Зиновьев в одном из своих последних показаний говорил:

«В дополнение к тому, что я показал о правых я должен показать еще следующее: фактически мы были с ними в блоке до самого нашего ареста в 1934 г.

О создании объединенного троцкистско-зиновьевского центра и его террористических установках я говорил Томскому, а он обещал информировать «своих». Формальное вхождение правых в объединенный центр и они и мы считали преждевременным. Мы считали, что пока Томский, Рыков, Бухарин состоят в ЦК, – лучше чтобы они поддерживали нас изнутри, когда наступит решающий момент. По сути же они были всей душою с наш и разделяли все наши решения»[114].

Встав на путь борьбы за реставрацию капитализма, правые неизбежно должны были прийти к соглашению с троцкистами и зиновьевцами, с теми, кто является передовым отрядом международной контрреволюции, кто ставит себе задачей уничтожение социалистического строя. Эти общие цели создают почву для соглашения между ними. На этой почве Каменев и Зиновьев, а позднее Пятаков связываются с представителями правых – Томским и Углановым – и договариваются с ними о вступлении в блок с троцкистами и зиновьевцами для совместной борьбы против партии и советской власти.

Угланов так рассказывает об этих переговорах с троцкистско-зиновьевским центром относительно установления с ними единого блока:

«Каменев дал подробную оценку положения. Перейдя к перспективам, Каменев заметил, что перед лицом такого положения, перед лицом главной опасности, какой является, как он выразился, «сталинское руководство», было бы недостойным революционеров цепляться за старые споры, разделявшие в свое вредя правых и зиновьевцев, что эти разногласия давно сняты жизнью и что в порядок дня должен быть поставлен вопрос об объединении усилий всех групп для борьбы за устранение главного врага каким является «Сталин и его группа». Каменев сообщил далее, что соответственное объединение у них произошло с троцкистами. Я полностью солидаризировался с Каменевым»[115].

Оказывается, что Томский, а также Рыков и Бухарин не только знали о контрреволюционной террористической деятельности параллельного центра, но помогали ему в подпольной работе. Вот, что рассказывает Сокольников об этом:

«…Вскоре после этой встречи в 1934 г. в Госиздате с Томским, я встретился с Пятаковым. Встреча произошла снова в кабинете Пятакова в Наркомтяжпроме. Я передал ему мой разговор с Томским. Пятаков указал, что на блок с правыми троцкистская часть центра имеет прямое согласие от Л.Д. Троцкого. Троцкий обуславливает блок признанием преимущественного и ведущего положения в практической деятельности блока за троцкистами.

Я не возражал против этого требования троцкистов и согласился передать его Томскому. Далее Пятаков считал, что нужно Томского ввести в состав центра, на что я также дал согласие»[116].

Злобно взирая на победу социализма, стремясь к реставрации капитализма в СССР, правые все больше скатывались в лагерь заклятых врагов социализма, имея с ними общую программу – реставрацию капитализма. Они все больше усваивали гнусные методы их борьбы с социализмом, в которых главное место занимает террор против вождей рабочего класса.

Что члены центра правых стояли за террор, показывает следующая беседа, которая имела место у Бухарина с Сосновским:

«Возьмем платформу Рютина, – сказал Бухарин, – ведь она с первой до последней строки прямо, полным голосом, мотивирует необходимость насильственного устранения Сталина и доказывает, что мирное устранение Сталина невозможно. В рютинской платформе не произнесено только само слово террор. Но в этом и не было надобности, он вытекал сам собой.

Вот почему мы и встретились с вами в блоке на общей платформе, т. е. на основе признания террора.

В дальнейшем я осведомился у Бухарина, все ли его единомышленники солидарны с ним по этому вопросу.

Бухарин ответил, что среди руководящих деятелей организации правых разногласия по этому вопросу нет. На мои вопросы он ответил, назвав активными участниками правой контрреволюционной организации – Томского, Рыкова и Угланова. Они составляют, вместе с ним, Бухариным, руководящий центр правых»[117].

Поскольку правые и троцкистско-зиновьевский блок признавали необходимость реставрации капитализма, поскольку те и другие признавали террор, как метод достижения своей цели, постольку становится понятным почему эти подпольные центры нашли общий язык и пришли к соглашению.

Троцкистско-зиновьеский блок начал особенно форсировать соглашение с правыми после провала ряда участников троцкистского подполья. В связи с этими провалами троцкисты поставили вопрос о необходимости ускоренного расширения базы своего блока. Так, Сокольников рассказывает, что:

«Пятаков поставил передо мной вопрос о необходимости расширения базы блока. Он заявил о необходимости вовлечения в троцкистско-зиновьевский террористический блок правых. Его мотивировка сводилась к следующему: арест 1934 года обескровил блок, необходимо привлечь новые силы. Такой новой силой являются правые. Правые еще в 1934 году выражали свою солидарность с деятельностью блока. Пятаков делал вывод, что блок с правыми необходимо форсировать[118].

Эти переговоры приводят к установлению контакта в их работе. Томский, который вел эти переговоры со стороны правых выразил согласие с основными установками троцкистского центра. Он дает согласие на вхождение в состав, так называемого, «запасного центра» – этого центра контрреволюции. Пятаков об этом рассказывает следующее:

«Вторая встреча с Сокольниковым состоялась так же в Наркомтяжпроме в декабре 1935 года.

В этой беседе Сокольников сообщи мне: l) что он встретился с Томским; 2) что Томский согласился с нашими установками, в частности, с применением террора против руководства ВКП(б) и советского правительства и 3) Томский согласился на установление с нами связи и организовывает среди правых террористические группы…

Я поэтому предложил собраться всей четверке, о которой я указывал выше, плюс Томский, для того, чтобы подвести итоги того, чем мы располагаем, и наметить действительно реальный план на будущее.

Сокольников со мной согласился. Мы условились, что Сокольников попытается через связи Радека узнать соображения Л. Троцкого относительно дальнейшего плана наших действий.

С Томским я виделся в начале 1936 г. Томский сказал мне, что он встречался с Сокольниковым и находится в курсе наших дел. Он оказал также, что охотно примет участие в нашем совещании, но предварительно хочет посоветоваться с Рыковым и Бухариным»[119].

Общие цели позволяют им установить контакт в работе. Правые также приступают к организации террористических групп. Один из непосредственных помощников Угланова – Куликов – рассказывает о следующих директивах центра правых по проведению террора:

«Путь к устранению руководства партии, – сказал Угланов, – один: это террор и в первую очередь против Сталина и Кагановича. Надо найти верных и решительных людей, которые способны были убить Сталина и Кагановича»[120].

Другой их сторонник из активных членов этих групп в своем показании рассказал:

«Под моим руководством было создано две боевых террористических группы: одна в лице меня – Яковлева, Куликова и Матвеева и вторая – в лице Афанасьева и Запольского. Первая группа должна была подготовить и совершить террористический акт над Сталиным и вторая над Кагановичем. Руководил группой я, в мое отсутствие Куликов»[121].

Вступив в соглашение с троцкистами и зиновьевцами, правые восприняли их методы контрреволюционной борьбы с советской властью, – методы маскировки своих истинных взглядов двурушничества, борьбы с партией, проводимой под прикрытием изменнических заявлений о «признании» своей вины перед партией и т. д. И, наконец, они восприняли метод террора против руководителей партии и правительства, на основе которого они окончательно сомкнулись с контрреволюционной троцкистско-зиновьевской бандой.

Террористическая деятельность, подготовка террористических актов против вождей партии и советской власти объединила правых с троцкистско-зиновьевским центром. Она же объединила их, с параллельным центром троцкистов и зиновьевцев, проводившем подпольную контрреволюционную работу в СССР до конца 1936 года, до их разоблачения.

Этот параллельный центр не отличался в своих программных установках от прежнего разгромленного объединенного троцкистско-зиновьевского центра. Он не отличался и по своей подлой практической деятельности, в основу которой была положена террористическая тактика. Он отличался лишь еще больше звериной злобой против всех трудящихся СССР, составляющих оплот социалистического строя. И эта звериная ненависть их все больше возрастала по мере укрепления побед социализма, по мере упрочения социалистического строя. Она толкала их на путь террора, вредительства, шпионажа. Любые средства признавались пригодными, лишь бы они способствовали борьбе с ненавистным им социалистическим строем.

Еще в 1931 году Пятаков принял установки Троцкого о необходимости организации террора. Пятаков об этом рассказывает следующее:

«Весной 1931 г. я был послан от Наркомтяжпрома представителем комиссии по размещению кредитов в Германию. В Берлине со мной по телефону связался Л.Седов – сын Троцкого, которого я лично хорошо знал. Седов, встретившись со мной, заявил мне, что он разыскал меня и связался со мной по поручению Л.Д. Троцкого. Последний велел сообщить мне, что связь с Советским Союзом и им – Троцким установлена, что в СССР действует подпольная организация. Седов при этом передал мне прямую директиву Троцкого о террористической борьбе против руководства ВКП(б) и советского правительства и, в частности, об организации террористического акта над Сталиным. В этой же беседе Л.Седов подчеркнул, что Л.Д.Троцкий твердо стоит на точке зрения применения террора к руководству ВКП(б) и советской власти и что директива о терроре передана троцкистской организации, действующей в СССР. Я дал согласие на возобновление борьбы с применением террора против руководства ВКП(б) и советского правительства»[122].

Из этих показаний Пятакова совершенно очевидно, что Троцкий передал директиву о переходе к террору не только действующему объединенному центру троцкистско-зиновьевского блока, но и члену параллельного центра Пятакову.

Как мы знаем, Троцкий не ограничился директивами о терроре, которые он давал через своего сына. Выше уже было сказано, что Пятаков имел свидание с Троцким в декабре 1935 г. И как раз в то время, когда Троцкий давал интервью в самые разнообразные газеты, что он не имеет отношения к террору, когда адвокаты из II Интернационала брали под защиту этого бандита, как раз в это время Троцкий при встрече с контрреволюционером Пятаковым дает ему задание форсировать террористические акты. Рассказывая о своей беседе с Троцким, Пятаков сообщил дальше, что:

«Троцкий еще раз осыпал нас целым градом упреков за недостаточную активность, пустые разговоры, отсутствие конкретных террористических актов и т. п. Он подчеркивал, что арест Зиновьева, Каменева и др. не только не должен ослабить работу, а наоборот, должен, как он выразился, «во сто крат повысить нашу энергию». «Поймите, в этой борьбе все средства хороши и всякий союзник полезен. Тут нечего церемониться и жить старыми воспоминаниями»[123].

Как мы видим Троцкий всячески форсирует организацию заговора и террористических актов против руководства партии и правительства. Он упрекает параллельный центр в медлительности в деле осуществления подготовки к террористическим покушениям против тов. Сталина и Ворошилова и требует от руководителей троцкистского центра усиления и ускорения террористической деятельности троцкистско-зиновьевской организации.

Понятно, что директива о терроре была Пятаковым воспринята не для теоретических размышлений, а для прямого действия. Как показывают члены параллельного центра, практическая подготовка террористических актов в отношении руководителей партии и правительства являлась для них важнейшей задачей.

Местные группы троцкистов и зиновьевцев связанные с параллельным центром не только были солидарны с тактикой террора, но и практически готовили его.

Они делали прямые попытки совершения террористических актов, которые не удались только благодаря революционной бдительности трудящихся масс и органов диктатуры рабочего класса.

Пятаков самостоятельно передает директиву о переходе к террористическим методам борьбы своим наиболее близким сторонникам – Голубенко, Логинову, Дробнису, Лившиц, Коцюбинскому, Юлину, Богуславскому и др.

Все эти лица, как впоследствии выяснилось, уже давно начали практическую подготовку к организации террористических групп с тем, чтобы при удобном случае, по получении директивы Пятакова, приступить к террору в отношении виднейших руководителей партии и правительства.

Таким образом, как бы параллельно с центром троцкистскоо-зиновьевского блока, существовали запасные террористические группы, связанные с членами параллельного центра. Радек об этом следующее рассказал:

«Наряду с террористическими группами, создававшимися первым центром троцкистско-зиновьевского блока, активно подготовлявшим убийство Сталина в Москве и осуществившим убийство Кирова в Ленинграде, «параллельный центр» также создал террористические группы, подготовлявшие убийство руководителей ВКП(б). Так, например, мною лично был привлечен к террористической деятельности в Ленинграде троцкист Пригожин. В Москве существовала террористическая группа Тивеля и Закс-Гладнева, деятельностью которой руководил Сокольников; под руководством Пятакова подготовлялось убийство руководителей КП(б)У на Украине; жена Пятакова – Дитяева – руководила деятельностью террористической группы в Туле. Эта группа также предполагалась к использованию для террористического акта над Сталиным в Москве. Серебряков руководил террористической группой, подготовлявшей убийство Ежова»[124].

Особенно усилилась террористическая деятельность параллельного центра после убийства С.М.Кирова. Арест Зиновьева, Каменева, Смирнова и др. на некоторое время дезорганизовал деятельность троцкистов.

Но через короткое время, когда строго законспирированные члены параллельного центра перестали опасаться, что и могут быстро разоблачить, когда им на время еще раз удалось обмануть партию и советскую власть, они начинают активизировать свою террористическую деятельность. Параллельный центр троцкистско-зиновьевского блока в составе Пятакова, Сокольникова, Радека и Серебрякова начинает действовать взамен разгромленного троцкистско-зиновьевского центра, стремясь превзойти его по своей активности в борьбе с социализмом. Основное внимание уделяется ими организации террора против лучших руководителей и организаторов социалистического строительства.

Параллельным центром был разработан подробный план воссоздания троцкистско-зиновьевских организаций и совершения ими террористических актов. О существе и характере этого плана Сокольников на следствии показал:

«Я с Радеком обменялись мнениями по вопросу о том, как ставить дальнейшую работу по воссозданию организации. Я высказал ему следующие соображения, вытекающие, по моему мнению, из опыта провала троцкистско-зиновьевской организации в 1934 году. Я считал, что интересы конспирации требуют создания количественно небольших боевых групп. Эти группы должны быть глубоко законспирированы и внутри себя строиться по принципу цепочки, когда каждый участник группы знает лишь лицо, с ним непосредственно связанное по обстоятельствам боевой работы. Я указал Радеку на настоятельную необходимость глубоко законспирировать членов центра, свести к минимуму личные встречи между ними и ликвидировать практику одновременных встреч и совещаний членов центра.

Вне Москвы я также предлагал не создавать каких-либо центров, объединяющих деятельность существующих групп троцкистско-зиновьевского блока, а связывать руководителей этих групп непосредственно с преемственным центром. Радек выразил свое одобрение, заявив, что иного решения вопроса и не может быть. Через некоторое время он сообщил мне о том, что мои предложения приняты также Пятаковым и Серебряковым»[125].

Во исполнение этого плана параллельным центром были восстановлены и организованы новые в Москве террористические группы. Вновь восстанавливаются уже упоминавшиеся террористические организации и группы: в Москве во главе с Закс-Гладневым, в Ленинграде – во главе с Зейделем. Все вышеуказанные контрреволюционные группы, которые были созданы на местах, принимали меры к тому, чтобы практически осуществить террористическую установку троцкистско-зиновьевского запасного центра. Так, на террористическую группу Закс-Гладнева была возложена подготовка покушения на тов. Сталина; террористическая группа Зейделя в Ленинграде подготовляла убийство тов. Жданова; террористическая группа на Украине готовила убийство Косиора и Постышева; группа Муралова в Новосибирске подготовляла убийство т. т. Молотова и Эйхе. Террористические группы Урала и Ростова должны были подготовить покушение на руководителей партии в случае посещения ими Урала и Азово-Черноморского края и, кроме того, в случае необходимости должны были быть использованы для террористических актов против тов. Сталина в Москве и тов. Жданова в Ленинграде.

О воссоздании троцкистско-зиновьевского параллельного центра руководитель Уральской террористической организации Юлин на следствии показал:

«В конце февраля или марта 1935 года Пятаков в разговоре с глазу на глаз рассказал мне об изменившейся его роли в троцкистско-зиновьевской организации. Он сообщил мне тогда, что на смену разгромленного центра, состоявшего из Зиновьева. Каменева и других, пришел новый центр, в который входят: он – Пятаков, К.Радек и Сокольников. Он сказал мне, что он уже приступил к активной террористической работе…»[126]

Члены параллельного центра старались оправдать взятые на себя обязательства. Каждый из членов центра организовывал террористические группы, а потом взаимно информировали друг друга о ходе своей контрреволюционной работы. Пятаков в своих показаниях рассказывает о деятельности террористической группы, о которой его информировал Сокольников.

«В этой беседе Сокольников проинформировал меня, что в Москве уже существует группа, кажется назвал Закса-Гладнева и Тивеля, которая ведет активную подготовку террористического акта над Сталиным. Сокольников также сообщил мне, что он установил связь с К.Радеком, который связан с троцкистской группой историков и имеет личную связь с Троцким. Эту связь по поручению Радека, осуществляет по словам Сокольникова, Бухарцев – корреспондент «Известий», находящийся в Берлине»[127].

О степени активности созданных Пятаковым террористических групп и о практической подготовке террористических актов свидетельствуют хотя бы следующие факты:

В Западной Сибири было подготовлено покушение на т.т. Молотова и Эйхе. На Урале неоднократно были попытки осуществить убийство т.т. Орджоникидзе и Кагановича, в Азово-Черноморском крае были попытки осуществить убийство т. Сталина, в Ленинграде – т. Жданова.

Следующие показания активнейших участников террористических групп дают достаточную характеристику того, насколько серьезной была террористическая деятельность запасного центра.

Террорист Дорофеев из Азово-Черноморского края дает следующие показания о подготовке убийства тов. Сталина.

«…в начале 1935 года, после убийства т. Кирова, Белобородов ругал Дуката, сказав, что он упустил возможность убийства Сталина в Сочи. Он говорил мне, что людей достаточно, возможность на лицо, а дело подвигается медленно.

Убийству Кирова, Белобородов придавал большое значение, говоря, что сам факт успешного террористического акта увеличит количество сторонников террора и поднимет активность террористически настроенных элементов.

В 1935 г. – подготовка убийства Сталина велась организацией очень активно. Летом в Сочи выезжал Дукат, для того, чтобы выследить маршрут Сталина и вызвать в случае надобности из Ростова боевиков для совершения террористического акта.

Перед отъездом Дуката, я встретился с ним в квартире Белобородова, где помимо нас о Дукатом, находилась также Яблонская. Дукат мне рассказал, что у него в Сочи имеется группа в 5-7 человек из числа местных жителей, которые ведут наблюдение за Сталиным»[128].

В то же время троцкисты вели подготовку покушения на тов. Орджоникидзе. Учитывая, что т. Орджоникидзе часто ездил по предприятиям, троцкисты пытались осуществить покушение на него во время посещения им заводов. Эта подготовка велась одновременно несколькими представителями троцкистской контрреволюционной банды.

Троцкист Горохов так рассказывает об этой подготовке:

«Когда я информировал Ольховского о произведенном нами, но неудавшемся покушении на Орджоникидзе во время пребывания его на Уралмашзаводе, Ольховский сообщил мне, что им в это же время в Нижнем Тагиле также было организовано покушение, в частности рассказал о том, что когда Орджоникидзе приехал на Уралвагонстрой, то на его вагон, стоящий на одном из внутризаводских тупиков, было пущено несколько груженых вагонов, с целью разбить вагон т. Орджоникидзе. Крушение, якобы, произошло, но не дало ожидаемого результата потому, что впереди вагона Орджоникидзе оказался маневровый паровоз, на который и пришлась вся тяжесть удара налетевших вагонов, а вагон Орджоникидзе оказался целым.

По мнению Ольховского, этот план организации покушения на Орджоникидзе был строго продуман и весьма удачен, так, что если бы вагон Орджоникидзе удалось разбить, то следы участия организации в этом покушении было бы легко замести, сославшись на служебный характер крушения»[129].

Мы видим, что директива Троцкого о развертывании террористической деятельности со всей циничностью осуществлялась членами параллельного центра и их подручными.

Представители террористических троцкистских групп связывались с активными белогвардейскими фашистскими элементами, с тем, чтобы при их помощи, пользуясь их услугами наиболее успешно продолжать подготовку и осуществление террористических актов.

Такова картина террористической деятельности параллельного центра и связанных с ним террористических троцкистских групп.

Таковы факты подлой контрреволюционной деятельности троцкистско-зиновьевской банды, главным вдохновителем и организатором которой является фашист Троцкий.

Троцкий, испугавшийся собственного разоблачения, пытается отрицать эти факты, но это ему не удается. Решимостью опровергнуть неопровержимое может обладать только человек, который во что бы то ни стало хочет уйти от ответственности. Такую именно позицию, голого ничем не обоснованного отрицания фактов, занял Троцкий. Однако, от ответственности ему не уйти. Троцкого с головой выдали его ближайшие друзья и соратники, представшие перед пролетарским судом. Во время процесса троцкистско-зиновьевского террористического центра, состоявшегося 19-23 августа 1936 г. самые доверенные люди Троцкого рассказали, когда и где они встречались с ним, какие они директивы от него получали. Будучи пойманными с поличным, эти контрреволюционеры рассказали перед всем миром о своей террористической деятельности, о том, как они под руководством Троцкого совершили злодейское убийство С.М. Кирова, готовили покушение на товарища Сталина и его соратников.

Пролетариат всего мира с презрением заклеймил Троцкого – агента Гестапо, организатора подлых убийств. И вот, чтоб реабилитировать себя Троцкий, пользуясь тем, что он за границей, что он недоступен пролетарскому суду, стал просто отрицать факты, которые очевидны для всех. Троцкий обещался даже публично опровергнуть выдвинутые против него обвинения. Но с того времени, как он обещался представить опровержение уже прошло… месяцев, а опровержения что-то не видать, ибо такого опровержения и быть не может. Остаются только голые утверждения, лживость которых полностью доказана.

В газете «Арбейдербладет» от 17 августа 1936 г. Троцкий заявляет:

«В сообщении ТАСС имеется утверждение, что дело идет о террористическом заговоре против вождей режима и что этим заговором руковожу я из Норвегии. Я настоящим заявляю, что это сообщение находится в самом резком противоречии с моими идеями и со всей моей деятельностью, носящей ныне только журналистский характер».

Оказывается, что этот агент Гестапо, если верить его утверждениям, не имеет никакого отношения к террористической деятельности и занимается самой невинной журналистской работой. Нашим пролетарским судом совершенно бесспорно доказано, что под видом, так называемой, невинной журналистской работы, Троцкий занимался организацией террора против вождей страны социализма.

Но послушаем дальше этого агнца. В заявлении Троцкого мы дальше читаем, что:

«Со времени убийства Кирова, совершенного отчаявшимся молодым бюрократом, я в нескольких статьях предостерегал от террористических методов и выращивал свое непреклонное убеждение в том, что ГПУ совершило грандиозную юридическую аферу, т. е. сознательно сочинило не существующую связь между политической оппозицией и несколькими впавшими в отчаяние или истеричными индивидуумами».

Общеизвестно, что Николаев убил С.М. Кирова по прямому поручению троцкистско-зиновьевского террористического центра. Пойманные с поличным сторонники Троцкого, представшие перед пролетарским судом, сами подтвердили это.

А Троцкий объявляет Николаева просто «отчаявшимся молодым бюрократом» и всячески открещивается от этого бандита.

Но мало того, что Троцкий открещивается от убийц С.М.Кирова, что он притворяется будто бы в последние годы занимается только невинной журналистской работой. Он еще открыто выступает в защиту членов троцкистско-зиновьевского террористического центра. Вопреки их собственным признаниям Троцкий заявляет, что нет никакой связи между его заместителем в СССР – Смирновым, между Зиновьевым, Каменевым, Бакаевым и убийцей С.М.Кирова – Николаевым.

Что значат для Троцкого признания Бакаева и Каменева, что они лично инструктировали ленинградских террористов?

Для него члены центра – Зиновьев, Каменев, Смирнов, Мрачковский, олицетворяли «политическую оппозицию», а террористы исполнители директив центра – это просто впавшие в отчаяние или истеричные индивидуумы.

На суде перед всем миром были констатированы факты террористической деятельности зиновьевцев и троцкистов. Но Троцкий, как видно, исходит из следующего положения, что если эти факты не соответствуют его лживым утверждениям, то тем хуже… для фактов.

Члены троцкистско-зиновьевского террористического центра сами показали, как тесно они были связаны с Николаевым, как они инструктировали его, помогали ему совершить убийство С.М.Кирова.

Попытка Троцкого разделить руководителей и исполнителей из единой троцкистско-зиновьевской контрреволюционной террористической организации, есть попытка с негодными средствами.

Только агент фашистской охранки Гестапо – Троцкий и его адвокаты могут дойти до такого цинизма, чтобы главарей троцкистско-зиновьевской контрреволюционной банды назвать «политической оппозицией».

Озверелыми бандитами, а не политическими оппозиционерами являются убийцы нашего незабвенного С.М. Кирова. По их собственному признанию, они были полностью оторваны от масс. Руки их по признанию Каменева, переплелись с фашистскими руками, вся идеология их была заключена в револьвер, направленный против вождей пролетарской революции. И этих озверелых политических бандитов, к числу которых и он принадлежит, не удастся Троцкому представить в роли политических оппозиционеров.

Никто, конечно, не будет удивлен, когда узнает, что Троцкий отрицает свое отношение к троцкистам. Агенты – террористы, которые были подосланы, чтобы убить наших вождей, имели от Троцкого прямое указание всячески скрывать связь террористов с ним. Иудушка Троцкий имел исторический пример, когда эсерка Каплан, совершившая покушение на В.И. Ленина, целиком отрицала свою связь с эсерами, хотя была подослана ЦК партии эсеров. Троцкий решил следовать этому примеру и советовал «занять позицию аналогичную занятой в свое время эсеровским ЦК по отношению к г-же Каплан».

Но какую бы позицию Троцкий не занял, ему не смыть крови С.М. Кирова, которой обагрены его руки.

Ему не удастся скрыть всю свою подлую работу на службу фашизма, которую он проводил и после убийства С.М.Кирова. Прямые пособники его гнусной деятельности – Пятаков, Радек и другие, которые должны были осуществлять его подлые планы, будучи разоблачены, вынуждены были вскрыть настоящую роль Троцкого в той подготовке реставрации капитализма, которую они проводили.

Еще в 1931 году, будучи в Берлине, Пятаков и Смирнов получили указание от Троцкого о необходимости активизировать борьбу против партии и советской власти, не брезгуя никакими средствами в этой борьбе. Пятаков на следствии признал, что:

«В 1931 году я по делам службы попал в Берлин. Тогда же в Берлин приехал, также по делам, И.Н. Смирнов. Летом в Берлине Смирнов И.Н. рассказал мне, что он имел встречу с сыном Троцкого Л.Седовым и что Седов ему передал ряд очень серьезных директив Троцкого. Смирнов весьма кратко сообщил мне о «новых установках Троцкого», как он выразился и, в частности, сказал мне, что Троцкий считает, что главной задачей является свержение Сталина и его ближайших помощников любыми средствами, а также активное противодействие всем практическим начинаниям правительства, в особенности в области хозяйства»[130].

Имел Пятаков и личную встречу с сыном Троцкого – Седовым для получения от него директив о контрреволюционной работе.

Пятаков так рассказывает об этой встрече:

«Смирнов передал мне, что Седов имеет поручение Троцкого встретиться и поговорить со мной и, что если я ничего не имею против, он нас обоих сведет. Я согласился. Вскоре Седов мне действительно позвонил, и мы условились о месте встречи…

Седов мне сказал, что он говорит со мной не от своего имени, а от имени своего отца Л.Д.Троцкого. Троцкий, узнав, что я нахожусь в Берлине, дал ему строжайшее задание во что бы то ни стало встретиться со мной и передать его, Троцкого, указания…

Троцкий считает совершенно необходимым создание объединенной организации, несмотря на его опасения относительно Зиновьева и Каменева, которые несомненно попытаются занять главенствующую роль в этом блоке. Это опасение, конечно, не исключается, если сторонники Троцкого будут занимать созерцательную позицию вместо активной работы, которой требует складывающаяся обстановка…

Надо понять, что начинается острейшая борьба, не дискуссия и не обсуждение принципиальных вопросов, а борьба за власть»[131].

Какие же методы борьбы с советской властью рекомендовал Троцкий, которые Пятаков и другие приняли к руководству и исполнению? Вот как Пятаков излагает их со слов Седова:

«Седов перешел к изложению, как он выразился, «новых методов борьбы». Сейчас во главу угла должно быть положено: 1) террористическая борьба строго законспирированных групп против основных руководителей партии и правительства; 2) противодействие всей практической работе партии и правительства и 3) всяческое дискредитирование начинаний Сталина, особенно на хозяйственном фронте. В этом отношении надо резко отбросить всякого рода предрассудки»[132].

Эти же директивы о терроре, вредительстве и других методах борьбы против строя социализма, Троцкий лично передал в письме к Пятакову еще в конце 1931 года:

«После возвращения моего в Союз, кажется, в ноябре 1931 года, ко мне в ВСНХ пришел Шестов. Он возвращался из Берлина в Кузбасс и имел письмо от Седова ко мне. Распечатав письмо, я крайне удивился. Я ожидал записки от Седова, а оказалось письмо от самого Троцкого. Письмо было написано по-немецки и помечено «Л.Т.». Почерк Троцкого я знаю хорошо и даже без этой пометки узнал бы, что писал лично он. В этом письме Троцкий выражал свое удовольствие, что я «внял его настояниям» и формулировал свою позицию. Троцкий писал: 1) центральной задачей является не воссоздание организации ради организации, а воссоздание ее ради ликвидации Сталина и его ближайших соратников; 2) недопустимо положительное сотрудничество с режимом. Необходимо, не останавливаясь ни перед чем, бороться с режимом»[133].

Троцкий не переставал и дальше подгонять своих подлых агентов быстрее развивать террористическую и вредительскую деятельность.

«В середине 1932 года я снова был в Берлине. На этот раз Седов, узнав через фирму «Демаг», что я нахожусь в Берлине, обратился ко мне и попросил свидания, мотивируя, что это очень нужно.

Седов спросил меня получил ли я письмо Троцкого через Шестова. Я ответил, что получил и рассказал, что директивы Троцкого приняты к исполнению, что в Москве ведутся переговоры о воссоздании троцкистско-зиновьевского центра и формируются террористические группы.

Седов передав мне, что Троцкий выражает крайнюю степень неудовлетворенности по поводу того, что работа идет вяло и не разворачивается нужными темпами. «Мы теряем время, а это крайне вредно. Надо форсировать развертывание работы, в особенности надо форсировать подготовку террористических актов и действительно развернуть вредительские мероприятия, не останавливаясь перед диверсионными актами. Вы ведь знаете хорошо Льва Давидовича, – сказал Седов, – он горит нетерпением и все время требует активизации, в особенности в направлении террора»[134].

Эти факты ясно говорят о том, какова цена всем утверждениям Троцкого и его подручных, отрицавших свое участие в терроре, пытавшихся увильнуть от ответственности за свои преступления.

Мы помним, как троцкист Смирнов на августовском процессе 1936 года уверял, что он с Седовым встречи не имел, что никаких директив он через него от Троцкого не получал. Пятаков в своих показаниях вскрыл всю лживость этих утверждений Смирнова, показал, как обманывали до конца он и другие сторонники Троцкого пролетарский суд.

Такой же неудачной попыткой скрыть следы своих преступлений являются разговоры Троцкого о том, что он непричастен к убийству Кирова и к подготовке дальнейших террористических актов против вождей рабочего класса.

Троцкий видно не рассчитывал, что его подпольные агенты будут вскрыты нашим социалистическим государством и будучи пойманы с поличным должны будут под давлением неопровержимых улик признать свои преступления, в которых главным действующим лицом является он – Троцкий.

Оказывается, что через год после злодейского убийства Сергея Мироновича Кирова, в декабре 1935 года, находившийся в заграничной командировке Пятаков имел свидание уже с самим Троцким, которое любезно организовали ему представители фашистского Гестапо.

В этой беседе Троцкий наряду с другими вопросами опять останавливается на необходимости более энергичного развертывания террористической деятельности.

Вот что рассказывает Пятаков об этой встрече:

«В декабре 1935 г, по служебным делам я экстренно приехал в Берлин… Оттуда я ездил на свидание с Троцким в Норвегию. Я имел встречу с Троцким у него на квартире в дачной местности под Осло. Встреча продолжалась не более двух часов. Разговор с Троцким начался с моей информации о положении в СССР и в троцкистских организациях. Уже в этой части пришлось выслушать целую серию негодующих реплик насчет «малодушия», «примиренчества», «непонимания сущности вопросов» и т. п.

Точно также крайнюю степень неудовольствия выражал Троцкий во время сообщения о подготовляющихся террористических актах. «Все подготовки, да подготовки. Вы недостаточно серьезно относитесь к этому. Поймите, что без целой серии террористических актов, которые надо провести как можно скорее, нельзя свалить сталинское правительство»[135].

Об этих прямых указаниях Троцкого, о необходимости развертывания террористической деятельности говорит в своих показаниях и Радек. Вот что рассказывает на этот счет Радек:

«Во время моего пребывания в Женеве в 1932 году я связался там с Роммом, который мне был известен как троцкист с 1927 года. В процессе моих бесед с Роммом, с которым я жил в Женеве на одной квартире, он сообщил мне, что имеет поручение ко мне от Троцкого. Ромм мне передал следующее: по мнению Троцкого борьба с руководством ВКП(б) не может быть возобновлена в старых формах. Пропаганда троцкистских взглядов в широких кругах, как она имела место в 1927 году теперь невозможна и имеет еще меньше шансов на успех, чем раньше. Надо перейти от невозможных и малореальных средств борьбы к террору – для устранения руководства. Для этой цели надо объединиться с зиновьевцами и организовать узкие коллективы надежных людей для выполнения террористических покушений против руководителей ВКП(б), в первую очередь, против Сталина. Ромм передал мне точку зрения Троцкого о том, что в условиях объединения троцкистов и зиновьевцев в СССР террор будет не авантюрой, а реальным средством. Мне стало ясно, что Троцкий возвращается к старой идее объединения с зиновьевцами, но в новых условиях, на новой основе. Этой основой был террор против руководителей ВКП(б) и советского правительства»[136].

Будет ли Троцкий после всех этих показаний своих ближайших помощников, после вскрытия всех этих фактов утверждать, что он не причастен к террору, что он занимается лишь невинной журналистской деятельностью? Пусть фашист Троцкий попробует сейчас отрицать свое руководство террористической деятельностью троцкистов. Пролетариат всего мира уже достойно оценил его гнусную роль в этом деле и пригвоздил его к позорному столбу.

У Троцкого нашлись защитники. Вожди II и Амстердамского Интернационала и буржуазная печать взяли под защиту убийц С.М. Кирова и организатора этих убийц – обер-бандита Троцкого. Это и неудивительно. Именно потому, что неисчислимы преступления Троцкого и его банды перед Советским Союзом и мировым пролетариатом, буржуазия и предатели рабочего класса берут под свою защиту этих террористов.

Еще старик Бебель говорил, если буржуазия меня ругает, то это является показателем того, что я провожу правильную политику в интересах рабочего класса.

А то, что буржуазия хвалит Троцкого является верным показателем его предательских действий.

И действительно мы видим, что чем более решительно пролетарская диктатура расправляется с врагами, чем больше преступления перед пролетариатом со стороны троцкистско-зиновьевской банды, тем больший вой поднимает буржуазия и ее лакеи из II Интернационала в защиту «жертв» пролетарской революции.

Правда эти адвокаты буржуазии из II Интернационала не впервые выступают в этой роли.

В самый разгар гражданской войны, когда рабочий класс для сохранения своих завоеваний вынужден был ответить красным террором на белый террор буржуазии, Карл Каутский выступил тогда против Советского Союза с книгой под названием “Терроризм и коммунизм”, в которой брал под защиту активных врагов пролетарской диктатуры.

Когда эсеры, эти враги народа предстали перед пролетарским судом за свою контрреволюционную деятельность, II Интернационал также прислал своих адвокатов, чтобы защищать этих предателей. То же самое произошло и теперь. Когда удалось разоблачить подлых двурушников, показать их настоящее лицо, лицо террористов, агентов Гестапо, которые готовили покушения против вождей Советского Союза, против вождей мирового пролетариата, то руководители II Интернационала и тут оказались верными себе и развернули бешеную кампанию в пользу террористов и против СССР.

Эти господа имели наглость в своей телеграмме требовать от советского суда, чтобы он не выносил смертного приговора убийцам С.М.Кирова и организаторам покушения на товарища Сталина и его соратников. После этой специальной телеграммы руководителей II и Амстердамского Интернационала и социал-демократические газеты подняли целую кампанию в защиту презренных зиновьевцев и троцкистов. Передовые рабочие всех стран с величайшим негодованием отвергли подлую попытку лидеров II и Амстердамского Интернационала защищать банду троцкистско-зиновьевских убийц.

Одновременно с социал-демократами в защиту Троцкого и его банды выступила также фашистская и белогвардейская печать. Это и понятно. Процесс над троцкистскими террористами разоблачил ближайшую агентуру фашистов, работавшую по их заданиям против СССР. Поскольку Троцкий стал агентом Гестапо и организовал контрреволюционные банды против страны социализма, постольку вся фашистско-белогвардейская печать стала на защиту Троцкого. Самые реакционные газеты мира стали подробно печатать биографию Троцкого, сопровождая ее его протестами и рекламируя его, как “передового революционера”. Так центральный орган германской фашистской партии “Фелькише Беобахтер” от 26 августа 1936 г. поместил портрет Троцкого.

Одновременно с этим портретом помещается биография, в которой фашисты рисуют Троцкого как “вечного” революционера, отдавшего себя с юношеских лет “служению” революции, неуклюже стараясь при этом скрыть связь Троцкого с Гестапо. Газета «Последние новости» – орган русских белогвардейцев помещает специальный снимок и показывает Троцкого на лоне природы. Одновременно «Последние новости» перепечатывают все интервью Троцкого, какие только он давал, в связи с процессом террористов.

Вот как фашистские белогвардейские газеты расписывали о Троцком во время августовского процесса 1936 года.

Вот как адвокаты Троцкого из II Интернационала защищали этого подлого агента фашизма.

Теперь после дальнейшего раскрытия деятельности этой преступной банды во главе с Троцким всему миру видно, кого брали под защиту эти адвокаты Троцкого.

Перед всем миром разоблачена террористическая деятельность преступной троцкистско-зиновьевской банды и роль Троцкого, как организатора террора, против руководителей страны социализма.

Троцкисты и зиновьвецы стремились захватить власть в стране, чтобы использовать ее для осуществления своих целей – реставрации капитализма.

Свою террористическую деятельность троцкисты расценивали как средство свержения советского правительства и захвата власти троцкистско-зиновьевским блоком. Троцкий, Зиновьев и др. знали, что они не в силах вызвать в стране массового недовольства советской властью и политикой нашей партии. Они рассчитывали поэтому прийти к власти через государственный переворот, через физическое устранение виднейших руководителей советского государства и нашей партии. Они знали, что внутри страны они не встретят сочувствия в этом деле и поэтому строжайшим образом конспирировали свою работу даже от большинства своих сторонников.

Организуя убийство руководителей партии и правительства, троцкистско-зиновьевский центр и, в частности, Зиновьев и Каменев тщательно подготовляют и обсуждают планы захвата ими власти после совершения террористических актов.

Они исходят из того, что после совершения террористического акта над товарищем Сталиным, в партии и в стране произойдет замешательство и этим замешательством они смогут воспользоваться, чтобы прийти к власти и занять в партии и стране главенствующее положение.

«Политической целью заговора, – заявил на следствии Зиновьев, – было свержение ЦК ВКП(б) и создание своего ЦК и своего правительства, которое состояло бы из троцкистов, зановьевцев и правых. Мы считали, что убийство Сталина (а также и других руководителей партии и правительства) вызовет замешательство в рядах руководства ВКП(б). Мы предполагали, что Каменев, Зиновьев, Смирнов, Рыков, Сокольников, Томский, Евдокимов, Смилга, Мрачковский и другие вернутся при таком обороте событий на руководящие партийные и правительственные посты… Одной из первых задач, входивших в план заговора была задача – открыть дорогу Троцкому для возможно более триумфального возвращения в СССР»[137].

Об этих же планах и вариантах захвата власти троцкистско-зиновьевским центром Каменев на следствии с особым цинизмом заявил:

«Этот вопрос нами обсуждался неоднократно. Нами были намечены и предопределены два варианта прихода лидеров троцкистско-зиновьевского блока к власти: первый и казавшийся наиболее реальным вариант заключался в том, что после совершения террористического акта над Сталиным, в руководстве партии и правительства произойдет замешательство и с нами – лидерами троцкистско-зиновьевского блока, в первую очередь Зиновьевым, Каменевым и Троцким вступят в переговоры.

Мы исходили из того, что в этих переговорах я и Зиновьев займем в партии и стране главенствующее положение, так как и при Сталине мы своей двурушнической политикой добились все же того, что партия простила нам наши ошибки и вернула нас в свои ряды, а участие наше – мое, Зиновьева и Троцкого в террористических актах останется тайной для партии и страны.

Второй вариант захвата власти, казавшийся нам менее надежным, заключался в том, что после совершения террористического акта над Сталиным создастся неуверенность и дезорганизованность в руководстве партии и страны. Руководителям троцкистско-зиновьевского блока удастся воспользоваться замешательством и принудить оставшихся руководителей партии допустить нас к власти или же заставить их уступить нам свое место. Появление Троцкого и активное его участие в борьбе за захват власти предполагалось, как само собой разумеющееся. Кроме того, мы считали не исключенным, что при организации новой правительственной власти, в ней примут участие также и правые – Бухарин, Томский и Рыков»[138].

Обсуждая планы захвата власти они уже заранее делили между собой руководящие посты в партийных и правительственных органах. По этому плану Зиновьев намечался председателем Коминтерна, Каменев должен был занять пост главы правительства, Бакаев – председателя ОГПУ, Смирнов и Евдокимов намечались секретарями ЦК. По этому же плану все руководство партией и правительством должны были сосредоточить в своих руках Троцкий, Зиновьев и Каменев.

Особые старания троцкистско-зиновьевский блок проявлял в том, чтобы скрыть свое причастие к террористической деятельности в СССР. Троцкий, Зиновьев и Каменев принимали все меры к тому, чтобы их организующая роль в убийстве руководителей партии и правительства осталась бы тайной для партии и страны.

Больше того. Своей двурушнической политикой они стремились к тому, чтобы завоевать доверие к себе со стороны ЦК, подчеркивая особую лояльность и преданность ЦК и полный отказ от своих прежних взглядов.

Они рассчитывали на то, что им удастся после убийства основных руководителей партии и правительства прийти к власти, потому что в глазах партии и широких масс трудящихся они будут выглядеть вполне раскаявшимися и осознавшими свои ошибки и преступления сторонниками ленинско-сталинской политики. Поэтому они тщательно скрывали свои террористические замыслы, изо дня в день оплевывали свои собственные взгляды и убеждения, клянясь в верности партии и признавая себя сторонниками линии ЦК.

Этой, заранее тщательно продуманной двурушнической политике, были подчинены и их выступления на XVII съезде партии, когда они, осуждая свою прошлую деятельность и клянясь в верности и преданности партии, в то же время готовили по строго-задуманному ими плану, террористические акты против руководителей партии и правительства в целях захвата власти.

Троцкистский параллельный центр продолжал подготовлять захват власти через организацию террора против руководителей партии и правительства. Но наряду о этим они больше начинают подготавливать и другой план захвата власти через поражение советской власти в войне.

В декабре 1935 года Троцкий так ставит перед Пятаковым вопрос о захвате власти:

«Ведь речь идет о государственном перевороте. Одно дело массовое восстание, для которого, по-видимому, сейчас нет почвы, а другое дело – государственный переворот»[139].

Они понимали насколько враждебно к ним отношение широчайших масс, насколько им трудно будет осуществить свои коварные планы захвата власти. Поэтому, для организации государственного переворота, они наряду с террором, намечали подготовку поражения Советского Союза в войне с капиталистическими странами, всемерно стараясь провоцировать эту войну. Для обеспечения поражения Советского Союза в войне они стремились к разложению Красной армии через организацию там своих контрреволюционных групп.

Член троцкистского параллельного центра – Сокольников на следствии следующее рассказал о планах захвата власти и об организации для этой цели троцкистских групп в воинских частях:

«К захвату власти мы шли двумя путями: один путь выражался в подготовке убийства членов правительства и Политбюро, в первую очередь, Сталина. Мы считали, что главным условием успеха задуманного нами заговора должно быть физическое устранение того, кто является подлинным главой нынешнего ЦК и советского правительства. Поэтому убийство Сталина являлось первостепенной задачей в плане нашего заговора. Мы хотели таким путем обезглавить партию и страну для того, чтобы затем самим возглавить ВКП(б) и правительство. Этой цели послужило создание террористических групп в Москве, Ростове и Свердловске. Одновременно с этим все участники нового центра отдавали себе отчет в том, что может случиться такая обстановка, когда мы не сумеем захватить власть в стране, даже пройдя через трупы руководителей партии и правительства. Поэтому все более крупное значение мы придавали задаче расширения связей нового центра в Красной армии и создания в воинских частях групп из наших единомышленников, которые должны были по сигналу нового центра выступить с оружием в руках.

Весь этот план заговора был подтвержден специальной директивой Троцкого. Эта директива была получена от Троцкого Радеком и формулировала задачи троцкистской организации по захвату власти, примерно, в тех же выражениях, как я только что показал»[140].

Радек также подтверждает этот двойной план мероприятий по захвату власти, намечавшийся троцкистско-зиновьевским блоком. Он рассказывает об этом:

«Исходя из этого Троцкий предусматривал два варианта прихода блока к власти, но для обоих вариантов наметил одну и ту же программу будущего правительства блока – программу реставрация капитализма.

Первый вариант:

1. Надо сделать все, чтобы прийти к власти в ближайшее время до войны.

Троцкий сообщал, что у него создалось впечатление растерянности центра под влиянием репрессий, вызванных убийством С.М.Кирова.

Убийство Кирова не дало ожидаемых результатов потому, что одновременно с ним не были произведены террористические акты против Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и др.

Удачный исход из такого центрального удара внес бы настолько сильную дезорганизацию и растерянность в ряды ВКП(б), что дало бы возможность наиболее выдающимся и наименее скомпрометированным членам центра блока занять руководящее положение в ЦК ВКП(б) и правительстве.

Это должно быть началом прихода к власти троцкистского блока, но это потребует предварительно избавления от наиболее верных Сталину элементов.

Второй вариант:

1. Задача одновременного устранения основных руководителей ВКП(б) и советской власти трудно выполнима и может не удастся.

Исходя из этого, писал Троцкий, надо признать, что вопрос о власти реальнее всего станет перед блоком только в результате поражения СССР в войне. К этому блок должен энергично готовиться.

Блок может и должен стать стержнем всех недовольных элементов в стране. Меньшевики, писал Троцкий, умеют только резонерствовать, а от эсеров осталась только тень. Все эти элементы могут пригодиться в качестве союзников, но самостоятельных конкурентов к власти блок не имеет.

Он, Троцкий, многое сделал для того, чтобы Германия поняла, что блок является единственной реальной силой и что Германии выгодно идти с ним (с блоком) на соглашение. В этом смысле сила будет измеряться степенью размаха вредительства, диверсии и влияния троцкистов в армии. В этой связи Троцкий особенно рассчитывал на троцкистов, которые будут призваны в армию в момент самой войны»[141].

Они рассчитывали, что созданные ими троцкистские группы в красноармейских частях в случае поражения в войне по сигналу троцкистско-зиновьевского центра выступят с оружием в руках против советской власти.

Одновременное проведение террористических актов и подрывная работа троцкистско-зиновьевских организаций в Красной армии являлись по мнению троцкистов более надежным средством осуществления их контрреволюционных планов свержения советской власти.

Как всякие заговорщики, действующие против воли народа, выступающие против интересов широчайших трудящихся масс, они думали о том, как бы им скрыть от народа действительные цели своих преступных действий. Поэтому они рассчитывали подготовляемые ими террористические акты и выступления троцкистов в красноармейских частях представить как покушения белогвардейцев на жизнь руководителей партии и правительства и посягательства с их стороны на завоевания Октября. Они хотели так представить дело, будто бы они, троцкисты; тоже хотят бороться против этих выступлений. Троцкистско-зиновьевские группы должны были выступить под лозунгами, якобы, защиты Октябрьской революции от посягательств белогвардейцев, объединения для этой цели всех сил партии и создания комитета по борьбе с контрреволюцией, в который они должны были войти. Зиновьев на следствии признал этот намечавшийся ими план маскировки их преступных действий:

«Я должен добавить, – заявил на следствии Зиновьев, – что был разработан план сокрытия следов преступлений, готовившихся объединенным троцкистско-зиновьевским центром. Насильственные устранения руководителей партии и правительства должны были быть тщательно замаскированы, как белогвардейские акты, либо, как акты «личной мести»[142].

В этом же духе рассказывает об этом на следствии один из подлых главарей параллельного центра Сокольников.

Такие же директивы участникам террористических актов давал и Зиновьев.

Так, например, Рейнгольд в своих показаниях на следствии сообщил о следующей директиве Зиновьева:

«В 1933-1934 гг. Зиновьев у себя на квартире с глазу на глаз говорил мне: главная практическая задача поставить террористическую работу настолько конспиративно, чтобы ни коим образом себя не скомпрометировать. На следствии главное – это упорно отрицать какую-либо связь с организацией.

При обвинении в террористической деятельности – категорическим образом отрицать это, аргументируя тем, что террор несовместим со взглядами большевиков-марксистов»[143].

Троцкистско-зиновьевский центр намечал план фактического истребления непосредственных исполнителей террористических актов, с тем, чтобы физическим устранением живых свидетелей, – навсегда замести следы своих преступлений.

Для этого предполагалось назначить Бакаева – одного из главных организаторов террора – председателем ОГПУ, с тем, чтобы он расправился как с непосредственными исполнителями терактов, так и с теми работниками ОГПУ, в руках которых может быть сосредоточен компрометирующий троцкистов и зиновьевцев материал.

По этому поводу тот же Рейнгольд на следствии заявил:

«Они (Зиновьев, Каменев) считали важнейшей задачей уничтожение каких бы то ни было следов совершенных преступлений. С этой целью предполагалось Бакаева назначить председателем ОГПУ. На него возлагалась задача физического уничтожения как непосредственных исполнителей террористических актов над Сталиным и Кировым, так и тех работников ОГПУ, которые могли бы держать в своих руках нити совершенных преступлений»[144].

Так, скрывая от всего света, свои черные замыслы, добивались власти эти злейшие враги народа.

Так стремились они сломить социалистическое государство рабочих и крестьян, чтобы восстановить капитализм в нашей стране.

Прекрасно зная, что троцкистам нельзя рассчитывать на поддержку внутри страны в деле свержения советской власти, троцкисты возлагали свои надежды в борьбе со строем социализма на помощь капиталистических государств.

Вся деятельность троцкистов в Краской армии должна была быть направлена к понижению боеспособности нашей армии, к ее разложению, чтобы этим обеспечить поражение советской власти в войне с фашистскими государствами.

«Деятельности троцкистов в рядах Красной армии Троцкий и центр блока придавали особо серьезное значение, исходя из установки на пораженчество в грядущей войне СССР с фашистскими государствами. В случае поражения СССР в войне, из чего мы главным образом исходили и на что рассчитывали, троцкисты-командиры Красной армии могли бы даже отдельные проигранные бои использовать как доказательство якобы неправильной политики ЦК ВКП(б) вообще, бессмысленности и губительности данной войны. Они также могли бы, пользуясь такими неудачами и усталостью красноармейцев, призвать их бросить фронт и обратить оружие против правительства. Это дало бы возможность немецкой армии без боев занять оголенные участки и создать реальную угрозу разгрома всего фронта. В этих условиях наступающих немецких войск блок, опираясь уже на части, возглавляемые троцкистами-командирами, делает ставку на захват власти в свои руки»[145].

Так признался гнусный предатель Радек.

В этом же направлении идут и показания другого члена троцкистского центра – Сокольникова.

«Программа блока была по существу программой реставрации капитализма в СССР. В связи с программными вопросами обсуждался и вопрос о позиции блока в случае войны между СССР и буржуазными государствами. Мы исходили при этом из того, что в предстоящей войне неудачи и военные поражения в СССР могут создать благоприятную обстановку для прихода блока к власти. В 1934 году я говорил об этом с Каменевым. В этих разговорах Каменев обосновывал пораженческие установки блока, Каменев доказывал, что поражение СССР в грядущей войне явится меньшим злом, чем сохранение власти в руках нынешнего руководства ВКП(б) и нынешнего правительства и должно создать условия для прихода блока к власти. Каменев указал, что за эти пораженческие позиции стоит Зиновьев и остальные члены троцкистско-зиновьевского центра. Каменев указал, что Троцкому принадлежит инициатива возбуждения вопроса о необходимости для блока занять решительную пораженческую установку. По мнению Троцкого, только такая пораженческая установка внесет для всех членов организации полную политическую ясность в отношении блока к существующему советскому правительству и мобилизует всю организацию для борьбы за власть. С другой стороны – пораженческая тактика в ходе войны явится сильнейшим орудием борьбы, могущим обеспечить захват власти блоком. В этой связи Троцкий выдвигал формулу: через военное поражение СССР – к победе блока»[146].

Со слов Каменева, Зиновьева и других Сокольников подтверждает твердую установку троцкистско-зиновьевской организации на необходимость поражения СССР в войне. Об этом же рассказывал в своих показаниях и Пятаков.

«Что касается войны, то об этом Троцкий сообщал весьма отчетливо. Война с его точки зрения неизбежна в ближайшее время. В этой войне неминуемо поражение «сталинского государства». Он, Троцкий, считает совершенно необходимым занять в этой войне отчетливо пораженческую позицию. Поражение в войне означает крушение сталинского режима и именно поэтому Троцкий настаивал на создании ячеек в армии, на расширении связей среди командного состава. Он исходил из того, что поражение в войне создаст благоприятную обстановку и в армии для возвращения его – Троцкого – к власти. Он считал, что приход к власти блока безусловно может быть ускорен военным поражением. Троцкий указывал при этом, что особенно, учитывая военное положение, надо заранее договориться с соответствующими буржуазными правительствами»[147].

И главным инициатором этого неизменно является главарь этой подлой банды Троцкий. Ему принадлежит инициатива возбуждения вопроса о необходимости для блока занять решительную пораженческую установку.

«Надо учитывать надвигающуюся войну и занять в отношении войны безусловно пораженческую позицию, а путем предварительных переговоров с правительствами капиталистических держав обеспечить себе благоприятное отношение на случай нашего прихода к власти в результате войны»[148].

Так писал Троцкий в своем письме к Пятакову.

Троцкисты и зиновьевцы не просто рассчитывали занять пораженческую позицию в войне, но они активно старались спровоцировать эту войну СССР с фашистскими государствами. Троцкий лично вступил в переговоры с наиболее реакционными правительствами, с представителями правительств Германии и Японии об ускорении начала военных действий против СССР.

«Каменев передал мне также, что Троцкий в осуществление его пораженческих установок информировал в конце 1933 года японские правительственные круги о существовании и установках блока. Троцкий имел в виду связаться с японскими правительственными кругами, воздействовать на них в смысле ускорения начала военных действий между СССР и Японией. Троцкий полагал, что японское правительство, будучи информировано о существовании блока, о его пораженческой позиции и о том, что в ходе войны блок развернет активную борьбу против существующего правительства, скорей решатся на начало военных действий против СССР. При этом Троцкий подчеркивал, что чем скорее Япония нападет на СССР, тем больше шансов на то, что СССР, не сумевший закончить свою военную подготовку, потерпит поражение. В этих целях Троцкий в переговорах с японцами рекомендовал им прервать переговоры о КВЖД, захватить дорогу вооруженной силой и поставить советское правительство перед совершившимся фактом. Троцкий рассчитывал, что в этом случае советское правительство, не будучи готовым к войне, не сможет противодействовать оккупации КВЖД, что сильно подорвет авторитет советского правительства как за границей, так и, особенно внутри страны. Если же советское правительство, будучи неподготовленным еще к войне выступит против Японии, то оно неизбежно потерпит поражение…

Каменев предложил мне в случае обращения ко мне представителя японского правительства подтвердить ему, что я в курсе предложения Троцкого и что он солидаризуется с его предложением. В конце апреля или в начале мая 1934 года один японский дипломат обратился ко мне. В это время этот дипломат часто бывал у меня в Наркоминделе в связи с переговорами о рыболовных концессиях на Камчатке. В конце этих переговоров дипломат от Японии, найдя подходящий момент, обменялся со мной парой фраз по поводу предложения Троцкого японскому правительству. Этот дипломат сказал мне: «Известно ли Вам, что господином Троцким сделаны некоторые сообщения моему правительству?» Я ответил: «Да, я об этом осведомлен». Дипломат спросил: «Как Вы расцениваете эти предложения?» Я ответил: «Я считаю эти предложения весьма серьезными». Тогда этот дипломат спросил: «Это только ваше личное мнение?» Я ответил: «Нет, это также мнение и моих друзей»[149].

Все звериное лицо фашистско-троцкистской банды глядит на нас со строк этих показаний.

Все мы помним напряженность обстановки, которая создавалась у нас в связи с конфликтом на КВЖД, который являлся провокацией войны. Несмотря на полнейшую готовность нашей доблестной Красной армии и всех трудящихся СССР своей грудью отстоять границы социалистической родины, наше правительство приняло все меры, чтобы предотвратить войну и сохранить мир. А в это время Троцкий и его ближайшие сторонники обивают пороги приемных капиталистических правителей и упрашивают их ускорить начало войны против Советского Союза, обещая помочь им в борьбе против страны социализма. Предатели же такого типа как Сокольников, Радек и другие, которые двурушническим путем удерживались еще в то время на советской работе, пользовались своим служебным положением для ведения этих провокационных разговоров с представителями буржуазных правительств в целях ускорения войны.

В том же направлении, что с Японией Троцкий вел переговоры и с германским правительством. Особую активность он начал проявлять в этом отношении с момента прихода Гитлера к власти.

«После прихода Гитлера к власти в 1934 году – рассказывает Радек – я получил от Троцкого инструкцию. В инструкции Троцкий следующим образом излагал свой взгляд на положение: приход Гитлера к власти приближает войну и он – Троцкий – в своей брошюре, изданной на немецком языке, заявлял, что на приход к власти Гитлера СССР должен был бы ответить мобилизацией армии. Этим сказано для думающих троцкистов все. А именно: так как главным условием прихода к власти троцкистов, если им не удастся этого добиться путем террора, было бы поражение СССР, то надо, поскольку это возможно ускорять столкновение между СССР и Германией. Чем острее отношения между Японией и СССР, писал далее Троцкий, тем больше надежды Гитлера на победу и острота этих отношений является элементом, ускоряющим германо-советскую войну, которая ускорила бы приход к власти блока»[150].

Итак, троцкисты, в связи с приходом Гитлера к власти, надеялись на возможность ускорения войны между СССР и Германией. Обер-бандит Троцкий пишет специальную брошюру в связи с приходом Гитлера к власти. В этой брошюре он с провокационной целью требует немедленного выступления СССР войной против Гитлера. Одновременно эта брошюра должна была служить сигналом для подпольных троцкистов внутри СССР о необходимости вести борьбу за ускорение этой войны и добиваться поражения СССР в этой войне.

Сокольников, примерно, следующее рассказывает о директивах Троцкого, которые по этому вопросу получил Радек:

«Летом 1935 года при встрече моей с Радеком в его кабинете в редакции «Известий», Радек мне сообщил, что он получил от Троцкого подробную информацию о его связи с гитлеровским правительством Троцкий писал, что установлен контакт с гитлеровским правительством на тех же началах, что и с японским. Троцкий указывал, что вследствие обострений в 1933 году отношений между Японией и СССР необходимо было тогда в первую очередь установить контакт с Японией. Германия в то время, по состоянию своего вооружения не могла брать на себя инициативу нападения на СССР. Теперь, в 1935 году положение изменилось. Во-первых, отношения между Германией и СССР значительно обострились. Во-вторых, военная сила Германии значительно увеличилась.

Поэтому, делал вывод Троцкий, «Не исключена возможность инициативы нападения на СССР со стороны Германии». В этой связи Троцкий отмечал крупное положительное значение, намечающегося германо-японского соглашения. Троцкий указывал, что установив контакт с Японией и Германией, он получает возможность содействовать ускорению японо-германского соглашения, которое будет способствовать победе в войне против СССР. Соответственно этому Троцкий сделал ряд предложений Гитлеровскому правительству. С одной стороны, эти предложения касались тактики блока во время войны, с другой – устанавливали основу соглашения между блоком и гитлеровским правительством после прихода блока к власти. Троцкий обещал гитлеровскому правительству, что блок будет проводить линию активного пораженчества. Троцкий указывал, что организации блока должны содействовать поражению СССР всеми имеющимися в их распоряжении средствами[151].

Как видно из этого показания, Троцкий принимал всевозможные меры к ускорению войны то между Японией и СССР, то между Германией и СССР. Он ставил себе в заслугу, что он «получает возможность содействовать ускорению японо-германского соглашения, которое будет способствовать победе в войне против СССР».

Троцкисты, находившиеся в СССР, получили директивы от Троцкого и приняли все меры к тому, чтобы выполнить эти директивы. Они вступили в переговоры с различными представителями буржуазных правительств с тем, чтобы дать понять, что Троцкий не является изолированным человеком, а что он будто бы имеет опору внутри СССР.

Таким путем они думали скорее склонить буржуазные государства к войне с СССР, чтобы через поражение в этой войне добиться свержения социалистического строя и реставрации капитализма.

В деле реставрации капитализма в СССР троцкисты и зиновьевцы рассчитывали на помощь иностранных капиталистических государств. В полном соответствии со своими установками на реставрацию капитализма, они пытались осуществлять блок с капиталистическими правительствами, законно рассчитывая, что общность цели в борьбе с СССР обеспечит им поддержку иностранных капиталистических государств в борьбе с социализмом.

Они в этом не ошиблись. Ясно, что СССР, где окончательно победил социализм, был и останется наиболее ненавистной страной для буржуазии всего мира и в первую очередь для фашистской буржуазии. Для капиталистических государств уничтожение СССР явилось бы фактором огромной победы, значительного укрепления капитализма. Поэтому они с радостью и сочувствием прислушивалась к планам троцкистов и зиновьевцев о восстановлении капитализма в СССР.

Троцкисты понимали, что поддержка их со стороны массы совершенно исключена, что они для прихода к власти могут рассчитывать на помощь только из буржуазного мира. И они этой помощи активно добивались, будучи готовы заплатить за нее любой ценой.

В первую очередь троцкисты старались установить соглашение с наиболее реакционными фашистскими правительствами.

Троцкий сам начал вести переговоры с фашистскими правительствами Германии и Японии о совместной борьбе против страны социализма. Он обивает пороги представителей буржуазных правительств, предлагая им установить контакт в борьбе с СССР, предлагая свои услуги в этом черном деле.

Ближайший его помощник и агент в СССР Пятаков рассказывает, что:

«Основы соглашения, как рассказал Троцкий, были окончательно разработаны и приняты при встрече Троцкого с заместителем Гитлера – Гессом»[152].

Оказывается, что Троцкий имел непосредственные переговоры с Гессом, который является заместителем Гитлера по национал-социалистической партии. Действительно достойное содружество для Троцкого. А сколько было притворного возмущения со стороны Троцкого во время августовского процесса в 1936 году по поводу обвинения его в контакте с фашизмом. Сколько крокодиловых слез было пролито адвокатами Троцкого из II Интернационала, которые отвергали какую-либо возможность связи Троцкого с фашизмом. А теперь, когда ближайшие соратники разоблачили Троцкого, стало ясно, что предыдущие факты об отношении к Гестапо меркнут против того нового, что сообщили его непосредственные уполномоченные в СССР.

Не ограничиваясь личными переговорами с представителями капиталистических государств, Троцкий дает прямые директивы своей агентуре в СССР установить контакт с представителями германского и японского империализма. По этому вопросу Сокольников сообщил следующее:

«Троцкий предлагал центру установить и поддерживать в Москве контакт с представителями германского и японского правительств. Задачами этого контакта Троцкий ставил:

Во-первых, подтверждение от имени центра блока обязательств данных Троцким за границей с тем, чтобы исключить всякое сомнение у гитлеровского и японского правительства в том, что эти обязательства не поддерживаются блоком в целом.

Во-вторых, доказать японским и германским представителям, что блок представляет собой крупную политическую силу, и больше того, единственную организованную политическую силу, противостоящую нынешнему правительству СССР.

В-третьих, информировать германских и японских представителей о подлинной программе блока с тем, чтобы устранить недоверие Японии и Германии к политическим целям будущего правительства блока.

В-четвертых, приступить к предварительному обсуждению территориальных и экономических уступок, в которых заинтересованы Германия и Япония. Важнейшей общей задачей переговоров, которая не могла быть достигнута Троцким в заграничной обстановке, он считал завоевание полного доверия представителей Японии и Германии к будущему правительству блока»[153].

Троцкисты и зиновьевцы не скупятся на обещания, они предлагают японским и германским империалистам уступить им часть территории СССР как только они свергнут социализм и придут сами к власти. Они обещают им предоставление возможностей эксплуатировать естественные богатства СССР. Они готовы идти на любые уступки лишь бы добиться поддержки в свержении ненавистного им социалистического строя.

Троцкий обещает Германии такие уступки, которые позволяют Гитлеру устранить внутренние трудности фашистской страны. Троцкий обещает по приходе к власти решительно отказаться от ненавистной ему и Гитлеру политики социалистической индустриализации, от политики, обеспечивающей экономическую независимость СССР, столько ненавистной и Троцкому, и Гитлеру. Зачем действительно в СССР развивать свою промышленность – соглашается Троцкий, когда можно всемерно развивать импорт товаров из Германии. Троцкий предлагает:

«Если возможно надо создать контакт с представителями Германии в Москве подобно тому, как он, Троцкий, создал с официозными кругами. Троцкий заявил немцам, что блок после прихода к власти готов пойти на значительные жертвы по отношению к Германии, ищущей выхода в своих громадных экономических затруднениях. Например, блок пошел бы на очень значительные экономические уступки в части импорта германских товаров в СССР, в части цен на советские продукты, вывозимые в Германию, в части допущения в той или другой форме германского капитала к участию в эксплуатации СССР, а также и на некоторые территориальные уступки. Троцкий предлагал блоку в случае установления контакта с германскими правительствами в СССР (Так в тексте!) подтвердить им эти условия. Эти переговоры. – писал Троцкий, – создали почву, при которой Германия заинтересована уже теперь в поддержке блока»[154].

Так признает другой троцкистский агент – Радек. Эти директивы Троцкого в свое время встретили полную поддержку со стороны Зиновьева, Каменева и Сокольникова.

«Зиновьев, Каменев и я считали, что без этих уступок нельзя будет удержать власть в своих руках. Каменев говорил, что по этому вопросу имеется полная договоренность с Троцким, который держится таких же взглядов»[155].

Троцкий вступает в подробнейшее обсуждение вопроса о том, как он будет делить Советский Союз, когда троцкистско-зиновьевскому блоку удастся победить советское государство.

В первую очередь он намечает большие уступки фашистской Германии, от которой он рассчитывает на более активную помощь в свержении советский власти.

При свидании Пятакова с Троцким во время его заграничной командировки, Троцкий подробно посвящает его в ход этих переговоров, рассказывает ему о намеченном плане уступок Германии при приходе троцкистов к власти. Радек следующим образом рассказывает об этом.

«Вернувшись в конце декабря 1935 г, обратно в СССР, Пятаков передал мне следующее о своем разговоре с Троцким.

В результате переговоров с представителями фашистского правительства был выработан проект договора. Он сводится к следующему:

1. Если блоку удастся прийти к власти до возникновения войны между Германией и СССР, Германия признает правительство блока, но блок обязывается обеспечить Германии соответственное участие в добыче советской высококачественной руды, марганца, нефти и обяжется на определенный срок покупать у Германии ее промышленные продукты в пропорции не ниже 35 % советского импорта. Формы участия Германии в эксплуатации русских природных богатств могут варьировать от передачи Германии пакетов акций соответствующих трестов через долгосрочные концессии вплоть до продажи Германии всех заводов, шахт и рудников, которые бы особенно дополняли германское народное хозяйство»[156].

Так договаривается Троцкий с германским фашизмом о совместных действиях в борьбе против страны социализма. Фашистское правительство Японии – вот второй союзник Троцкого.

Троцкий вступает заграницей в переговоры с представителями японского правительства и дает своим агентам в СССР директивы последовать его примеру.

«Сокольников рассказывал, что у него был разговор с японцами, из которого тоже было ясно, что Троцкий вел переговоры с представителями японского правительства»[157].

За помощь японского правительства Троцкий обещал дорого заплатить в случае прихода к власти.

«Блок обещал обеспечить экономические интересы японского капитала на Дальнем Востоке»[158].

Рассказывает Радек об установках Троцкого в этом вопросе.

В чем же должно выразиться это удовлетворение экономических интересов японского капитала? Радек сообщает о планах Троцкого на этот счет.

«Нам придется уступать Японии сахалинскую нефть и гарантировать ей поставку нефти в случае войны с Америкой. Мы также должны допустить ее к эксплуатации золота»[159].

Так собрались троцкисты и зиновьевцы переуступать фашистским государствам советские территории, распродать оптом и в розницу богатства советской страны, все то, что добыто кровью и потом трудящихся Советского Союза.

Но троцкисты и зиновьевцы не ограничивались переговорами только с Германией и Японией. Они стараются установить контакт с другими важнейшими капиталистическими странами.

Они ведут переговоры через имеющиеся у них связи с правительственными кругами и отдельными буржуазными общественными деятелями Англии и Франции, ставя их в известность о своих реставраторских замыслах. Так, Сокольников, вел переговоры через знакомого ему английского разведчика с представителями английских консервативных правительственных кругов о признании со стороны Англии будущего троцкистского правительства в СССР в случае, если бы троцкистам удалось прийти к власти. Эти переговоры он вел в начале по прямому поручению центра зиновьевско-троцкистского блока, а впоследствии по поручению параллельного центра.

В этих переговорах, когда он информировал английского представителя о намеченном составе правительства троцкистско-зиновьевского блока, Сокольников тут же переходит к изложению тех крупных экономических уступок, которые они готовы будут предоставить Англии.

«Я заявил, что английской промышленности будут даны большие заказы, что вместе с тем правительство блока пойдет на широкое предоставление концессий в СССР английскому капиталу. Я обратил внимание этого представителя, что положительное отношение Троцкого, Каменева и Рыкова к широкому развитию концессий в СССР – уже давно хорошо известно. Он затем спросил у меня, могу ли я сообщить ему что-либо о перспективах признания дореволюционных долгов. Я ответил, что в этом вопросе правительство блока также будет готово пойти на значительные уступки и сделать приемлемые для английского правительства предложения»[160].

Организация связи с французским правительством была поручена Каменеву, который в этих целях должен был использовать некоторых участников троцкистско-зиновьевской организации. К этому делу Каменев привлекает свою жену Глебову.

Сокольникову и Каменеву было поручено при их переговорах с представителями французского и английского правительств поставить последних в известность о том, что по ряду интересующих их вопросов, троцкистско-зиновьевский блок готов с ними договориться и пойти на большие уступки. Они дали им понять, что троцкистско-зиновьевский блок готов идти навстречу всяким требованиям английских и французских консервативных кругов в области политических и экономических взаимоотношений.

О своих переговорах с представителями Англии и Франции Сокольников и Каменев подробно сообщили троцкистско-зиновьевскому центру, а также Пятакову и Радеку, которые одобрили эти переговоры. Сокольников рассказал, что представитель капиталистических государств остался вполне удовлетворенным переговорами и обещал ему, что по приезде в Лондон свяжется со своим другом консервативным депутатом (…) и через него передаст предложения троцкистско-зиновьевского центра, которые ему сообщил Сокольников. Этот иностранец заверил Сокольникова, что он не сомневается в успешном результате переговоров с руководящими кругами Англии. В своих показаниях Сокольников рассказывает, что этот иностранный представитель, через которого Сокольников пытался установить связи с английскими правительственными кругами весьма дружественно и благожелательно отнесся к этим переговорам.

«Мне не нужно вам доказывать – сказал он – что умные люди из английских правительственных кругов поймут, что наши интересы полностью совпадают в данном случае»[161].

Заверил он Сокольникова.

Можно вполне согласиться с представителем английской буржуазии, что интересы троцкистско-зиновьевского блока совпадают с интересами консервативных правительственных кругов буржуазных государств. Понимали это не только те представители капиталистических государств, с которыми они попытались завязать связи, но прекрасно понимали это и сами предатели Троцкий, Зиновьев, Сокольников, Каменев и др. Они прекрасно отдавали себе отчет, что они делают общее дело с мировым фашизмом, с реакционными буржуазными кругами всего мира и всемерно старались выслужиться перед этими своими союзниками в борьбе с социализмом.

Шпионаж в пользу капиталистических государств – вот один из видов оплаты, которыми троцкисты и зиновьевцы платили капиталистическим государствам за помощь в борьбе против советской власти.

Выше уже было показано со слов агентов Троцкого Ольберга, Константа и др., что Троцкий был связан с Гестапо. Это с очевидностью для всех было вскрыто на августовском процессе в 1936 году. Но последующие разоблачения превзошли всякие возможные представления по этому вопросу. Мы приводили уже высказывания Пятакова и Радека, что Троцкий был непосредственно связан с заместителем Гитлера по национал-социалистической партии Гессом. В обмен на помощь Гестапо Троцкий обязал своих сторонников, находящихся в СССР поставлять шпионские сведения для немецкой контрразведки.

Те сведения о состоянии обороны СССР, которые фашистам Германии и Японии не удавалось получить через специально посылаемых шпионов, они начали получать от троцкистско-зиновьевских агентов в СССР. Троцкисты сознательно пошли на службу в военные разведки буржуазных государств и стали поставщиками шпионских сведений для них.

Пятаков в своих показаниях рассказывает как троцкист Аркус по личному распоряжению его – Пятакова – передавал агенту французской разведки шпионские сведения об СССР, являвшиеся компенсацией за создание Троцкому благоприятного отношения со стороны близких к правительству влиятельных кругов.

Вот что Пятаков рассказывает об этом:

«О связях Троцкого за границей с иностранными фирмами мне известен следующий факт: в 1933 году ко мне обратился Аркус с вопросом, кого могу я порекомендовать в Париже, с кем можно будет вести переговоры, связанные с заданиями Троцкого. На мой вопрос, о каких именно заданиях Троцкого речь идет, Аркус мне сообщил, что он имеет поручение Троцкого прощупать возможность создания во французских влиятельных и близких к правительству кругах благоприятного отношения как лично к Троцкому, так и к его деятельности против СССР. Аркус собирался тогда в командировку в Париж. Я посоветовал ему обратиться там к некоему Навашину – белоэмигранту, которого я знал по Парижу. Я говорил Аркусу, что по моим сведениям Навашин – агент французской разведки и его связи с разведкой можно использовать в целях выполнения поручения Троцкого. Это дело ему удалось. Он увиделся с Навашиным и через того установил связи во французских промышленных кругах. Аркус мне говорил, что мои сведения о том, что Навашин является агентом французской разведки, получили полное подтверждение. Навашин поставил условием, что он берется за порученное ему дело только в том случае, если он получит за это ряд сведений политического и экономического характера о положении в СССР. Эти сведения Аркус ему дал. В решении таких вопросов (передача Навашину шпионских сведений) Аркус не нуждался в чьих либо санкциях. Ему, как и всем нам – членам центра – было хорошо известно, что Троцкий за границей в своей деятельности опирается в первую очередь на помощь иностранных разведок.

По заданию Троцкого Сокольников выполнял аналогичные поручения Троцкого в Англии. Мне лично Сокольников в 1936 году прямо говорил, что есть директива Троцкого о совместной работе троцкистов с фашистами не только за границей, но и в СССР»[162].

Только за одно благоприятное расположение к Троцкому и к его агентам они платили шпионскими сведениями о состоянии важнейших отраслей хозяйственной жизни СССР. По поручению Аркуса был связан с агентом французской разведки невозвращенцем Навашиным также юрисконсульт парижского полпредства Членов, который передавал ему ряд секретных сведений. Сам Членов рассказывает об этом:

«Я дважды передал Навашину известные мне данные об экономическом и политическом положении СССР. Эти сведения я черпал из материалов полпредства и торгпредства СССР в Париже, где я работал.

Я сообщил Навашину сведения о нефтяной промышленности СССР, об экспортных и импортный планах, о переговорах с Испанией и о кредитном соглашении с германскими банками»[163].

Сейчас точно установлено, что заграничный троцкистский центр по указанию Троцкого связывал троцкистов, прибывавших за границу по служебным командировкам с фашистскими организациями, вербуя из них фашистских контрразведчиков.

Так, например, в 1931 году совместно с Пятаковым приехал в служебную командировку в Германию активный троцкист, один из руководителей сибирской троцкистской организации, бывший начальник Шахтстроя Кузбассугля, – Шестов. Во время своей встречи с Седовым, последний, передавая Шестову установки и директивы Троцкого по организации террористической и вредительской работы по СССР, задал ему вопрос – с какими германскими фирмами он – Шестов – связан по своей работе и знает ли он немецкую фирму «Фрейлих-Клюпфель-Дейльман» и ее директоров Дейльмана и Коха? Получив утвердительный ответ, Седов сообщил Шестову о том, что троцкистская организация тесно связана с этой фирмой, которая оказывает троцкистам существенную помощь и всякого рода услуги. Фирма, в лице ее директоров – Дейльмана и Коха, требует сейчас от троцкистов «услугу за услугу». Эта услуга должна выразиться с одной стороны в сборе и передаче шпионских материалов о состоянии и развитии угольной, металлургической и химической промышленности Кузбасса, и с другой стороны, в помощи представителям фирмы, направляемым под видом специалистов в СССР, в совершении ими по заданию контрразведки диверсионных актов. Седов предложил Шестову связаться с представителями этой фирмы.

«Нельзя бравировать такими громкими фразами. Ты пойми, что нам нужно свалить «сталинское руководство», ты как будто бы с этим полностью согласен. Поэтому, стоит-ли проявлять особую щепетильность в этом вопросе? Мы – марксисты, реальные люди и нечего нам играть в идеализм. Ты должен уяснить основную истину, что в борьбе все средства хороши. Ничего страшного в этом нет… Сейчас некогда дискуссировать, надо действовать, если нет ничего зазорного в том, что подрывная работа будет проводиться руками старых специалистов, то еще легче это будет делать руками немецких специалистов»[164].

Шестов согласился с разъяснениями Смирнова и на основе полученной директивы от Седова и Смирнова, связался с Дейльманом и Кохом, которые были уже предупреждены об этой встрече. Дейльман в Кох предложили Шестову собирать и передавать им шпионский материал о состоянии и развитии химической, металлургической и угольной промышленности в Кузбассе, а также оказывать содействие и помощь диверсантам, направляемым фирмой в Кузбасс под видом своих специалистов, – в их диверсионной работе. Взамен этого Дейльман и Кох обещали оказывать и в дальнейшем всяческую помощь троцкистской организации СССР и заграничному бюро, а также полное содействие троцкистам в их подрывной и вредительской работе.

Дейльман предложил Шестову по приезде в СССР связаться с главным инженером Кузбасстроя Строиловым, являющимся, по заявлению Дейльмана, агентом и представителем фашистской контрразведки и установить с ним общий контакт в работе. Шестов согласился, приняв все предложения Дейльмана и Коха.

О характере, «услуг» троцкистам в их контрреволюционной работе со стороны фирмы «Клюпфель-Дейльман и Кох», Шестов на следствии заявил:

«На мой вопрос – а чем же фирма компенсирует нашу организацию, Дейльман и Кох заявили, что 1) их люди будут работать над осуществлением таких же задач, какие ставит наша организация. О задачах нашей организации они знают от господина Льва Седова, который является их большим приятелем; 2) фирма берет на себя обязательство известными путями осуществлять связь нашей троцкистской организации с заграничным бюро через их людей, когда они будут ехать по какому-нибудь случаю из СССР и обратно.

Тут же Дейльман оказал, что всякое письмо в его адрес с пометкой «для моего хозяина» безукоризненно будет доставлено Седову».

И далее:

«В результате обмена мнений мы пришли к выводу: первое – в случае надобности почта из Сибири для Седова пойдет в адрес Дейльмана с указанием – «вручить моему хозяину». Второе – всю диверсионную и шпионскую работу концентрирует в своих руках Строилов. Он хорошо знает немецкий язык и в его адрес пойдут люди из Германии. Третье – троцкистская организация безусловно немцам по диверсионной работе окажет содействие. Четвертое – нет никаких сомнений, что троцкистская организация, добившись власти не забудет фирму Дейльман и даст ей хороший заказ на проектирование новых шахт и их покупку»[165].

О вредительской и диверсионной работе троцкистов мы более подробно скажем ниже. Здесь только необходимо отметить, что Шестов в точности выполнил задание фашистов Дейльмана и Коха по организации сбора и передачи шпионских материалов, организации связи с фашистами-агентами контрразведки (Шабесто, Флорен и др.), посланными под видом иноспециалистов в Кузбасс в осуществлении совместно с ними диверсионных актов по разрушению шахт, организации взрывов, подземных пожаров и т. п.

С немецкой фашистской контрразведкой был связан и другой руководитель троцкистской организации – Ратайчак, осуществлявший по заданию немецкой контрразведки диверсионные и вредительские акты в химической промышленности. О связи троцкистов, работавших в химической промышленности с фашистской контрразведкой, участник троцкистской диверсионной организации. Пушин на следствии заявил:

«Связь с германской разведкой осуществлялась Ратайчаком и мною. Я был лично связан с немцем Ленц, специалистом фирмы Линде, оффициально служившим в качестве монтера на Тамбовском заводе и фактически являвшимся агентом германской разведки, работавшем в Союзе по ее заданиям. Когда Ратайчак в начале 1934 года поставил передо мной вопрос о моем участии в химической промышленности, он одновременно с этим предложил мне связаться с Ленцем, указав, что Ленц агент германской разведки и что я должен выполнять ряд его заданий… Ленц служил связующим звеном между организацией и германской разведкой. Через него мною и Ратайчаком передавались подробные сведения, характеризующие состояние химической промышленности и получались нами указания о подготовке тех материалов, которые интересовали разведку. Кроме того, Ленц передавал мне задания об организации диверсионной работы на химических предприятиях Союза и участвовал в выборе мною и Ратайчаком объектов для диверсий, получая от Ратайчака и меня соответствующую информацию о выполнении этих заданий».

Ратайчак по этому вопросу рассказал следующее:

«В одну из бесед Логинов мне сообщил, что он по поручению организации еще в 1931 году, находясь в заграничной командировке, установил связь с немецкой разведкой через сотрудников фирм «Отто» и «Бамаг». При этом он указал мне, что организация считает необходимым установление этой связи через меня, тем более, что такая связь по заданию Пятакова уже установлена по другим отраслям промышленности.

Смысл этой связи был совершенно ясный: идя в борьбе с партией и советской властью на самые крайние меры вплоть до совершения диверсии на предприятиях химической промышленности, – мы считали, что связь с германской разведкой тоже является одним из методов, ослабляющим обороноспособность страны, поэтому эту связь организация всемерно развивала и укрепляла»[166].

Троцкистская организация на шахтах треста Шахтантрацит также была связана через троцкиста Луцашко с немецким разведчиком Бейтельспахером, работавшим в качестве главного инженера треста «Шахтантрацит».

О своей связи с Бейтельспахером, управляющий Богураевским рудоуправлением Лупашко рассказал следующее:

«Бейтельспахер мне заявил, что он работает по заданиям «одной немецкой организации», от имени которой предлагает мне установить с ним контакт и в дальнейшей подрывной деятельности. Бейтельспахер при этом сообщил, что это меня не должно смущать, так как лидеры троцкистов и лично Троцкий, как ему точно известно, такой контакт давно установили. Бейтельспахер выжидательно протянул мне руку, которую я пожал, этим закрепив свое с ним сотрудничество»[167].

Бейтельспахер об установлении связи с Лупашко рассказывает следующее:

«Я довольно часто встречался с Лупашко и бывал у него на квартире. Эти встречи сопровождались и политическими разговорами между нами.

Лупашко говорил мне, что в данное время существует мощная троцкистская организация, которая развернула большую работу, ставя центральной своей задачей устранение Сталина и его сторонников и расчищение дороги для прихода к власти троцкистов. Лупашко подчеркнул, что в этом отношении сделано уже многое и что страна стоит накануне больших событий. Я заметил на это, что борьба троцкистов с советской властью ослабляет Советский Союз перед капиталистическими странами и что поэтому борьбу троцкистов будут охотно поддерживать те из иностранных государств, которые заинтересованы в ликвидации советского режима. Я спросил Лупашко как он на это смотрит, Лупашко в возбужденном тоне мне заявил, что для троцкистов безразлично кто им поможет свалить сталинский режим. Все, что этот режим подрывает, для троцкистов приемлемо»[168].

Как установлено процессом контрреволюционной диверсионной организации в Кемерово, троцкистская организация в Кузбассугле также была тесно связана и выполняла шпионские поручения агентов немецкой разведки.

Следуя указаниям троцкистско-зиновьевского центра и лично Троцкого, троцкистско-зиновьевские организации в Кузбассе входят в связь с агентами контрразведки, работающими в СССР под видом иностранных специалистов: полностью смыкаются с ними, создавая по сути дела объединенные троцкистско-фашистские организации и проводя совместно с ними троцкистскую работу.

Работавший в Кузбассе Шестов, зная от директоров фирмы «Фрейлих-Клюппфель-Дейльман», с которыми он связался, еще будучи в Германии, что Строилов – главный инженер Кузбассугля – является агентом фашистской контрразведки, связывается со Строиловым и привлекает его в возглавляемую им фашистскую группу для совместного проведения диверсионных и вредительских актов. Он предупреждает Строилова о том, что задачи и практическая деятельность троцкистов полностью совпадают с его – Строилова – фашистской вредительской деятельностью и что в борьбе с партией троцкисты поставили перед собой такие же задачи, какие перед ним – Строиловым – поставили немцы.

С этим же агентом германской контрразведки Строиловым Шестов связал также одного из руководителей троцкистского центра Сибири Муралова, которому уже было известно о роли и деятельности Строилова в фашистской организации. Строилов обращался к Муралову по ряду вопросов своей работы, получая от него соответствующие указания.

О своей связи с Мураловым Строилов на следствии заявил:

«Связь с Мураловым мною была установлена в конце 1933 года по указанию Шестова. В июне 1933 г. Шестов заболел и был вынужден поехать лечиться на юг на длительный срок. Перед своим отъездом Шестов сказал мне, что в случае необходимости по делам организации я могу обратиться к Муралову. Шестов заявил мне буквально следующее: «Если вам нужны будут какие-либо советы или у вас возникнут сомнения, то вы не стесняйтесь и идите к Муралову, он вам поможет». Когда у меня возникли опасения о разоблачении разрушительной работы, проводимой в этот период особенно активно немцами и я боялся, что активность, которую проявляют немцы может быть разоблачена и из-за немцев может провалиться вся наша работа, я обратился к Муралову за советом, как в данном случае быть. Муралов мне ответил, что так как немцы действуют по указаниям, полученным из Германии, надо использовать свое влияние и уговорить немцев вести работу более конспиративно, иначе действительно они нас могут провалить»[169].

Так заботливо отнесся Муралов к работе агентов германской разведки. Таким образом во исполнение указаний троцкистского центра создается блок между контрреволюционной вредительской троцкистской организацией и фашистской диверсионной…

Наряду с террористической и шпионской деятельностью параллельный центр и руководимые им группы на местах пришли также к широкому применению методов вредительства. В борьбе против диктатуры рабочего класса, они не брезгали никакими средствами. Для того, чтобы сорвать социалистическое строительство, дискредитировать линию нашей партии на социалистическую индустрию, они всемерно пытались осуществлять планы вредительства на наших предприятиях.

Эта директива о решительном применении вредительства в борьбе с советской властью по показаниям членов «параллельного центра» и в частности Пятакова, исходит также от Троцкого. Эта директива была беспрекословно воспринята всеми активными участниками контрреволюционных троцкистско-зиновьевских организаций.

Как сейчас выяснилось, тактика террора и вредительства была воспринята ими одновременно. Это две стороны их подлой деятельности, направленной к единой цели – реставрации капитализма в СССР.

О применении вредительства знали и не могли не знать Зиновьев, Каменев, Смирнов и другие главари из этой банды, представшие перед пролетарским судом в августе 1936 года. Однако же они об этом на суде не сказали. Лживо заверяя пролетарский суд о своем искреннем раскаянии и признании своих преступлений перед страной социализма, все активнейшие участники процесса сознательно обманывали суд. Это особенно видно из факта сокрытия ими вредительской деятельности. Одну из высших сторон своей контрреволюционной деятельности. Одну из важных сторон своей контрреволюционной деятельности – вредительство они скрыли от суда.

Еще в 1931 году заграничный троцкистский центр, давая указание об организации террористических актов против руководства ВКП(б) и правительства, одновременно передал директиву о переходе к методам вредительства и диверсии, чтобы этими путями ослабить мощь Советского Союза, сорвать социалистическое строительство и тем самым дискредитироватъ руководство ВКП(б). Показания ряда активных участников троцкистско-зиновьевского блока подтверждают, что вредительство являлось составной частью их контрреволюционной деятельности не только за последнее время, но и раньше, что директивы об этом исходили от Троцкого и зиновьевско-троцкистского центра.

По этому вопросу Радек следующее рассказал:

«Во время пребывания Пятакова и Смирнова в Берлине в 1931 году при встрече с Седовым они получали директивы от Троцкого не только о терроре, но и о вредительстве – диверсии как методе борьбы со сталинским режимом. Эту директиву Троцкого, троцкистско-зиновьевская организация осуществляла до последнего времени. Этому средству борьбы придавалось на разных этапах разное значение: в первое время вредительство рассматривалось как средство скомпрометировать сталинскую политику индустриализации с тем, чтобы после осуществления центрального террористического акта было больше шансов на привлечение троцкистов и зиновьевцев к руководству страной. После прихода Гитлера к власти и прямой директивы Троцкого об установке на пораженчество, вредительство и диверсия стали одним из основных средств борьбы троцкистско-зиновьевской организации. За последние годы троцкистско-зиновьевская организация особенно активизировала диверсионную деятельность в связи со все более обостряющимся международным положением»[171].

И другие активисты троцкистского подполья показывают, что вредительство было составной частью их контрреволюционной работы. Вот что заявил об этом на следствии руководитель сибирской вредительской организации троцкистов Я. Дробнис:

«Когда мы говорили с Пятаковым о необходимости проведения разрушительной работы в промышленности, я задал вопрос Пятакову – является ли такая линия, которую он развивает его собственной точкой зрения, или же по этому вопросу есть общая директива? Пятаков мне заявил, что это есть прямая директива Троцкого и что если я в этом сомневаюсь, то это может подтвердить И.Н. Смирнов. Я еще раз настойчиво задал этот вопрос, на что получил от Пятакова ответ о том, что в 1931 году в бытность его Пятакова и Смирнова в Германии там состоялось совещание с участием Седова, на котором обсуждалась директива Троцкого. Причем ими на основе этой директивы был составлен документ, который было решено передать соответствующим доверенным лицам в Союзе. Этот документ, как мне сказал Пятаков, определял новые установки Троцкого по завоеванию власти путем террора и путем организации подрывной и разрушительной работы в народном хозяйстве страны»[172].

Об этом же подтвердил руководитель троцкистской вредительской организации на Ростсельмаше Глебов-Авилов, заявивший на следствии:

«Еще в начале 1935 года Пятаков сказал мне, что троцкистская организация, приняв директиву троцкистского центра об индивидуальном терроре не может не использовать положения своих участников в промышленности, на транспорте для других форм борьбы со Сталиным. Организация, как заявил Пятаков, должна рядом разрушительных актов в народном хозяйстве дискредитировать сталинский план индустриализации и доказать, что руководство ВКП(б) своей неправильной политикой привело, якобы, народное хозяйство к кризису. Я пробовал было возразить Пятакову, тогда он мне заявил, что на дезорганизацию хозяйства есть прямая директива Троцкого и что эта работа ведется активно в ряде промышленных центров (Украина, Сибирь, Москва, Ленинград, Урал)»[173].

Активный участник контрреволюционной троцкистской организации, работавший в Кузбассе, Шестов также подтверждает, что Троцкий давал твердую директиву подпольной троцкистской организации о необходимости перехода к вредительству, к подрыву социалистического хозяйства. Вот что он говорит об этом в своих показаниях:

«На состоявшемся совещании (троцкистского заграничного центра с участием Пятакова и Смирнова) было решено о переходе троцкистов к методам террористической и разрушительной работы, о чем было вынесено специальное постановление заграничного бюро с представителями всесоюзного центра… В этом документе обосновывалась также необходимость проведения разрушительной работы. Говорилось, примерно, следующее: «Сталинская игра в историю – Турксиб, Урало-Кузнецкий комбинат, совхозы и т. п. не выдерживают никакой критики. Организации не следует занимать созерцательной позиции, нужно активно действовать, нужно срывать строительство и подъем промышленности и этим дискредитировать сталинское руководство, подрывать его авторитет в массах. Этого можно достигнуть, развернув подрывную, разрушительную работу»[174].

Показания ряда участников троцкистско-зиновьевского блока неопровержимо доказывают, что эти установки Троцкого об активном применении вредительства в борьбе с советской властью полностью разделялись Зиновьевым, Каменевым и другими.

Бывший директор судостроительного завода им.т. Жданова в Ленинграде – Пичурин на следствии рассказал, что в конце 1933 года в разговоре с Зиновьевым он получил от него следующую установку:

«Мы ставим вопрос о поражении Советского Союза в войне. Удар изнутри путем террора, поражение на фронтах – вот что обеспечит смену руководства и изменение режима в стране. Мы ставим вопрос прямо, – еще раз подчеркнул Зиновьев, поражение надо подготовить, а для этого надо развернуть работу по вредительству. Это нужно еще и потому, что вредительство дает нам возможность дискредитировать руководство ЦК»[175].

Активно поддерживал эту линию на вредительство презренный изменник делу социализма – Радек. Вот что об этом подтверждает со слов Радека его ближайший соратник Сосновский:

«Из дальнейших разговоров с Радеком выяснилось, что террор, хотя и является главным и решающим средством борьбы троцкистско-зиновьевского блока против сталинского руководства, но не единственным.

Радек мне сказал, что в области хозяйственного строительства решено использовать все троцкистские кадры для организации и вредительства, для ослабления хозяйственных успехов руководства партии. Если умелой рукой создать определенные затруднения, диспропорцию в хозяйстве, перебои в снабжении топливом, сырьем, металлом – это должно заметно понизить быстро растущий авторитет Сталина и его штаба, а в нужный и в решающий момент ускорить полную катастрофу сталинского руководства. Руководство вредительской к.-р. деятельностью взял на себя, по словам Радека, второй член троцкистского центра Ю.Л.Пятаков»[176].

Общее руководство и организация разрушительной и диверсионной работы в СССР троцкистско-зиновьевским центром были возложены на члена троцкистско-зиновьевского центра – Пятакова. Пользуясь своим служебным положением, Пятаков начал постепенно подбирать и расставлять своих единомышленников – членов троцкистской организации, на важнейших участках промышленности, создав таким образом разветвленную троцкистскую вредительскую организацию, через которую должна была проводиться вредительская работа.

Вот, например, что сообщил на следствии о директивах Пятакова по организации вредительской работы, активный участник троцкистско-зиновьевской организации – Ратайчак:

«Пятаков совершенно определенно дал мне прямое задание вести работу на срыв оборонного строительства в химической промышленности. Он мне сообщил, что троцкистская организация ведет подрывную работу в промышленности и что мне предстоит осуществить ряд вредительских мероприятий и в первую очередь по срыву оборонного строительства в химической промышленности. Пятаков при этом сказал, что срывом ряда основных мероприятий партии и советской власти в области промышленности, троцкистская организация ставит себе задачу дискредитации ЦК ВКП(б) и советской власти»[177].

В других показаниях этот же Ратайчак рассказывает:

«В начале 1934 года после переделки мною, согласно указания Пятакова, плана строительства 1934 г., Пятаков дал мне поручение вести разрушительную работу на химических предприятиях для срыва выпуска продукции, особенно по минеральным удобрениям.

Пятаков мне прямо сказал: задачей организации является не только срыв нового строительства, но и срыв работы действующих предприятий, т. е. вывод из строя отдельных агрегатов на предприятиях»[178].

Еще один из наиболее активных сторонников Пятакова – Логинов, работавший на Украине в своих показаниях от 9 ноября 1936 года также подтверждает эти факты, останавливаясь на мотивах, которыми руководствовались троцкисты при переходе к методам вредительства. Вот что он говорит:

«На заданный мною Пятакову вопрос о сущности вредительских указаний, полученных от Троцкого, Пятаков сказал мне следующее:

«Вся страна видит огромные успехи сталинской политики во всех областях: в области промышленности, в области сельского хозяйства, в области культуры, воспитания детей и т. п. Рост мощи Советского Союза создает для него весьма устойчивое положение и в области международных отношений. Все это чрезвычайно вредит нашей работе и осложняет возможность нашей победы. Нужно всеми путями подрывать мощь Советского Союза и срывать дальнейшее его укрепление. Других путей, кроме применения системы широкого вредительства, нет. Это нужно понять. Особенно ответственная задача в этом направлении работы возлагается на нас – работников тяжелой промышленности»[179].

Об этом же подтвердил член украинского троцкистского центра Голубенко.

«Указания об организации вредительства в промышленности я получил во второй половине 1935 года в Харькове от Владимира Логинова. Это было незадолго после того, как я перешел на работу в систему НКТП. Передавая мне задания по организации вредительства в промышленности, Логинов тогда заявил, что эти задания исходят от Юрия Пятакова и имеют целью подорвать мощь советской экономики. Вредительство согласно указания Логинова должно быть направлено как в области организации труда на предприятиях, так я в области технологических процессов, обращая внимание на привлечение к этой деятельности вполне надежных и проверенных кадров из среды инженерно-технических работников»[180].

Такие же показания, подтверждающие активную руководящую роль Пятакова в организации вредительства в социалистической промышленности, дает и бывший работник Средуралметстроя Жариков. Вот что он говорил на следствии:

«Необходимо приступить к подрывной вредительской работе в народном хозяйстве СССР, которая разворачивается теперь по всей линии троцкистско-зиновьевской организации»[181].

Это же подтверждает и сам Пятаков в своих показаниях от 14 ноября 1936 г.:

«Указания, или вернее сказать, директива Троцкого, как мне ее передавал Л.Седов, состояла в том, что нам, троцкистам, надо в своей практической советской работе не содействовать, а наоборот, противодействовать укреплению режима.

Конкретно и практически это означало, что надо в народном хозяйстве, в промышленности переходить к методам вредительства».

Пятаков старается широко использовать свое служебное положение для развертывания вредительской работы, подбирая агентов из среды хозяйственников для выполнения этого черного дела.

Жариков, о котором мы уже упоминали, сообщает в своих показаниях следующее о директивах, которые он получил от Пятакова:

«До сих пор – сказал Пятаков – мы сталкиваемся с совершенно нелепым положением: в составе наших троцкистско-зиновьевских кадров, да и кадров правых, тоже имеется не мало крупных хозяйственников, занимающих руководящие хозяйственные посты, а в работе нашей организации это чувствуется совершенно недостаточно. Нередко наши хозяйственники, увлекаясь чисто деловыми хозяйственными задачами, забывают свою основную политическую цель. Создается нелепое, нетерпимое, двойственное положение: с одной стороны, мы усиливаем борьбу против ВКП(б), а с другой – руками наших же людей способствуем укреплению хозяйственного положения СССР и стало быть, тем самым, способствуем упрочению существующего режима. С этим надо покончить. Каждой наш хозяйственник, участник троцкистско-зиновьевской организации, должен вести активную подрывную работу, должен на своем конкретном участке работы способствовать провалу политики ВКП(б) и советской власти. И здесь нечего бояться громких слов. Да, мы идем на подрывную работу – подчеркнул Пятаков – и делаем это совершенно сознательно. Других путей, чтобы подорвать, а затем и свергнуть руководство-нет и не может быть. Только лишь люди, ничего не смыслящие в политике, могут тешить себя иллюзиями, что политика ВКП(б) будет изменена на основе внутрипартийной борьбы. Сейчас нужны более решительные, быстрые и эффективные методы борьбы.

Объясняя мне мою предстоящую роль в организации, Пятаков подчеркнул, что Урал – это 70 % союзной меди. Он далее сообщил мне, что ЦК ВКП(б) и советское правительство, в связи с нарастающей угрозой войны, усиленно бьет тревогу по поводу отставания медной промышленности и мобилизует вокруг этого вопроса партийную и советскую общественность. В связи с этим – добавил Пятаков – я в свою очередь посылаю на работу в медную промышленность наиболее проверенных участников нашей подпольной организации, ставя перед ними задачу срыва программы выпуска меди по действующим предприятиям, максимальной оттяжки строительства, а также пуска новых медеплавильных предприятий. Это – эффективнейший метод борьбы против руководства ВКП(б). «Удар до меди – это острейший удар против руководства»[182].

И нужно отметить, что если центру троцкистско-зиновьевского блока не удалось широко развернуть вредительскую деятельность, то «запасному центру», и в особенности его руководителю Пятакову, вредительская деятельность удавалась успешнее. Члены троцкистско-зиновьевского центра по условиям своей работы находились на таких участках, которые не давали возможности применения широкого вредительства. Пятаков же преступно использовал то доверие, которое ему было оказано назначением его на руководящую хозяйственную работу. Он активно осуществлял план подрыва нашей социалистической промышленности, стремясь насаждать своих сторонников контрреволюционной организации на промышленных предприятиях.

Троцкий и за границей подгонял Пятакова, давая директивы о необходимости всячески форсировать террористическую деятельность, а Пятаков старался быстрее осуществлять эту директиву. Пятаков сам признает в своих показаниях, что:

«В 1936 г., во время моего разговора с Сокольниковым, последний сообщил мне, что через Радека получена директива Троцкого о необходимости форсирования вредительской работы в хозяйстве. Сокольников сообщил мне, что Троцкий считает возможным в этих целях привлечь к вредительству другие к.-р. формирования»[183].

Эта директива Троцкого о развертывании вредительства, о привлечении к этому контрреволюционных реакционных сил всех направлений широко выполняется троцкистами.

Для более успешного осуществления вредительской работы троцкистско-зиновьевский центр дает указания своим организациям, – войти в связь и привлечь к этой работе бывших осужденных вредителей, белогвардейцев, контрреволюционно и антисоветски настроенных специалистов.

На эти контрреволюционные элементы троцкистско-зиновьевский центр держит основную ставку в развертывании вредительской работы. Это делаюсь еще и с той целью, чтобы представить вредительские акты, как акты произведенные белогвардейцами.

Так, например, давая указания Шестову об организации вредительской работы в Кузбассе, Пятаков обращает его особое внимание на то, что в Кузбассе работает много бывших вредителей, фашистских иностранных специалистов и что этот «людской материал» необходимо всемерно привлечь и использовать в проводимой троцкистами вредительской и подрывной работе.

Пятаков подчеркивал, что: «людского материала» в Кузбассе для подрывной работы много, а потому нужно их организовать, чтобы работу проводить их руками. Они по существу работают также против Сталина. Наши интересы сходятся. Нужно подобрать также рассеянных троцкистов, подкормить их, не жалея средств и осторожно, внушительно разъяснять им «последний курс»[184].

Такой же установки держится и руководитель Сибирского троцкистского центра – Муралов. Он в свою очередь дает директиву Шестову:

«Больше всего упор взять на привлечение к разрушительной работе старых специалистов. Муралов мотивировал это тем, что у них большое недовольство советской властью, что они потихоньку сами вредят и что использование их как орудия для разрушительной работы легко и допустимо»[185].

В этом же духе высказывается и другой руководитель сибирской организации троцкистов, уже упоминавшийся нами Дробнис.

Дробнис дает Носкову указание установить связи с контрреволюционерами, вредителями из числа буржуазных специалистов и широко использовать их для вредительской, диверсионной работы.

Излагая свою беседу об этом с Носковым, Дробнис показал:

«…можно ли привлекать к.-р. настроенных инженеров к нашей работе?» спросил Носков. Я ему сказал: «миндальничать в таких вопросах нельзя, когда стоит вопрос – мы или они. Мы, троцкисты, должны исходить из известного определения – в борьбе все средства хороши, и цель всегда оправдывает средства. Это санкционировано троцкистским центром. Троцкий сам сейчас пользуется услугами фашистской Германии».

Согласно указания Дробниса троцкист Носков связался с фашистской вредительской группой Пешехонова, в которую помимо Пешехонова входили еще несколько работников шахты. Носков предложил им совместно произвести диверсию на шахте «Центральная». Пешехонов охотно принял предложение Носкова о проведении совместных диверсионных актов.

Характерно, что когда один из участников вредительской, фашистской группы Пешехонова – Андреев выразил сомнение и удивление предложению Носкова, заявив «Они же коммунисты», Пешехонов вполне основательно ему разъяснил: «Они не коммунисты, а троцкисты, а коммунисты и троцкисты отличны друг от друга, как день от ночи».

В целях проведения вредительской диверсионной работы, троцкисты и зиновьевцы устанавливают связь не только с русскими вредителями, но и с иностранными специалистами.

О связях троцкистской вредительской организации с фашистской группой, о контакте в их работе подробно рассказывает на следствии бывший главный инженер Строилов.

Он рассказывает:

«В сентябре 1932 года у меня была встреча с Шестовым. Я подробно рассказал Шестову, что из-за границы я имею задание помочь немецким агентам организовать ряд диверсионных актов в Кузбассе. Я рассказал Шестову, что немцы начинают развивать большую активность и что диверсионные акты они намечают провести в первую очередь на ТЭЦ Кузнецкого комбината и на шахте 5/6 в Прокопьевске. Шестов согласился связаться с немецкими диверсантами и заявил: «Чем активнее будет диверсионная деятельность немецких агентов, тем лучше для нас. Мы обязательно должны обеспечить им возможность осуществить намеченные ими диверсионные акты»[186].

Эти показания Строилова подтвердил на следствии и Шестов, который признал, что:

«Осенью 1932 года Строилов мне сообщил, что из-за границы прибыл ино-специалист Шабесто и что он послан для работы в Прокопьевске. Шабесто, как говорил Строилов, – в курсе дела и мне нужно с ним связаться. Я вызвал Шабесто к себе в служебный кабинет. Мы договорились с Шабесто, какие точки наметить в качестве объектов разрушительной диверсионной работы. Было решено, в первую очередь вывести из строя Прокопьевскую шахту 5/6. Летом 1933 года по предложению Шабесто была сделана попытка взорвать и завалить ствол шахты 5/6 в Прокопьевске. Взрыв был предотвращен рабочими, подметавшими мусор у этого ствола. Мне известно, что Шабесто в мае 1933 года была подожжена ЦЭС Кузнецкого комбината, но пожар был ликвидирован и ЦЭС была спасена»[187].

Троцкистско-зиновьевская организация недовольна медлительностью немецких диверсантов в проведении ими диверсионных актов. Троцкисты упрекают их в этом, указывая на недостаточную их активность. Они всячески торопят и настаивают на ускорении проведения диверсионных актов.

Привлечение контрреволюционеров всех направлений к вредительству в социалистической промышленности является не случайным, а общей принципиальной установкой. Пятаков прямо так и сознается, что он на основе директивы Троцкого давал общие указания о привлечении фашистов к вредительству.

«Общие указания о привлечении к вредительской работе всех видов контрреволюционных элементов, в том числе и фашистов, я давал. Такова была установка Троцкого, переданная мне Сокольниковым в 1935 году. Об этой директиве Троцкого я говорил Норкину и Дробнису (тогда же в 1935 г. в одну из встреч с ними в Москве)»[188].

Так цинично признается он.

Когда отдельных членов троцкистско-зиновьевской организации несколько смущает директива троцкистско-зиновьевского центра о развитии вредительской и диверсионной работы, Пятаков всемерно старается обосновать необходимость этой разрушительной деятельности.

Все помнят о процессе над вредителями троцкистами в угольной промышленности в Кузбассе, в Кемерове. Перед пролетарским судом так предстали злейшие враги рабочего класса, которые сознательно организовывали массовые отравления рабочих, в первую очередь, лучших ударников и стахановцев, чтобы дезорганизовать работу в угольных шахтах и вызвать недовольство рабочих. Руководителем этой вредительской деятельности в Кузбассе являлся троцкист Яков Дробнис. Характерно, как Пятаков уговаривал Дробниса на это дело.

«Само собой понятно, Яков, что террористические действия в борьбе с руководством партии являются одними из важнейших орудий в нашем арсенале, но чтобы окончательно подорвать авторитет Сталина в массах, мы поставили перед собой задачу действенно дискредитировать линию Сталина на индустриализацию. Ты сам видишь, что линия на индустриализацию побеждает, а эта победа Сталина укрепляет его авторитет в партии, в рабочем классе. Правда, когда мы говорим о подрывной работе, это как-то режет слух. Но слушай, Яков, раз мы встали на путь террора, то нам ли проявлять щепетильность в вопросе о подрывной работе? Когда мы придем к власти, мы дела с промышленностью поправим и поправим быстро, сейчас мы должны исходить из основной установки бороться, так бороться до конца. «В борьбе все средства хороши», – заметил Пятаков»[189].

Развертывая свою вредительскую работу, троцкисты уделяли особое внимание на подрыв основных участков хозяйства. В первую очередь они старались подорвать отрасли промышленности, работающие на оборону и имеющие большое значение для всего народного хозяйства, как то химическая, угольная, металлургическая и железнодорожный транспорт.

Организуя вредительство во всех этих отраслях промышленности, они старались задеть основные нервы этих основных отраслей промышленности, чтобы нанести более чувствительные удары всему социалистическому хозяйству.

Так в угольной промышленности, они в первую очередь стремились срывать строительство новых шахт, обеспечить неправильную закладку шахт на менее пригодных участках.

Они всемерно старались срывать угледобычу путем организации подземных взрывов, пожаров, а в последнее время, как известно, стали прибегать к отравлению рабочих путем искусственного повреждения вентиляции в шахтах.

В химической и в металлургической, промышленности они всеми мерами старались срывать капитальное строительство.

Приведем некоторые примеры, характеризующие вредительскую деятельность троцкистов в отдельных отраслях народного хозяйства:

Разумеется, что вредительские акты, которые осуществлялись троцкистами, не могли ограничиваться только подрывом производства. Взрыв того или иного цеха, шахты и др., неизбежно должен был повлечь за собой и человеческие жертвы. Что же, может хотя бы это останавливало троцкистов в осуществлении их подлых планов? Как раз наоборот! Став на путь вредительства социалистического хозяйства, троцкисты сознательно шли при этом и на физическое уничтожение рабочих. Это входило непосредственно в их планы, так как по их планам вредительство и диверсии, сопровождавшиеся человеческими жертвами должны были скорее вызвать недовольство рабочих.

Свое кровавое дело уничтожения рабочих троцкисты и зиновьевцы также хотели использовать для дискредитации советской власти. Участники троцкистской организации пытались целым рядом вредительских актов и подрывных мероприятий подорвать доверие рабочих масс к партии и ее руководителям. Когда троцкисты давали задание о проведении вредительской и диверсионной работы, они сознательно включали в свои планы физическое уничтожение, убийство и удушение советских рабочих.

Бывший начальник Кемеровского химкомбината Норкин рассказал о циничных высказываниях Пятакова по этому вопросу. Норкин сообщил следующее:

«В последнюю мою встречу с Пятаковым, в июле 1936 года, Пятаков дал мне задание подумать об организации поджога оборонных объектов Химкомбината, когда это потребуется. Я ему сказал, что могут погибнуть рабочие, т. к. это дело связано со взрывчатыми и отравляющими веществами, и он мне ответил: «Нашел кого жалеть. Это стадо баранов. У нас рабочий класс в Москве и Ленинграде выродился, а в Кемерово его, тем более, нет. А потом, ведь, ругать то будут не нас с тобой, а Сталина».

О том же показывает целый ряд других участников организации.

Управляющий Анжерскими рудниками Шестов рассказал о полученных им в этом направлении директивах у одного из руководителей Сибирской троцкистской организации Дробниса:

«Дробнис отметил особое внимание, уделяемое кемеровскими троцкистами разрушению вентиляционного хозяйства. Он пояснил, что подготовляются взрывы, вывод из строя целых участков шахт. Особенно широко эта работа велась на шахте «Центральной», где по словам Дробниса, сидело наиболее крепкое ядро участников троцкистской организации, проводивших подрывную работу.

Я спросил Дробниса: «значит вы ведете прямую диверсионную работу? А как же при взрывах, ведь будет неизбежна гибель рабочих?

Дробнис после короткой заминки из-за обнаженно прямо поставленного мною вопроса, мне ответил: «Странный вопрос, тебе ведь не безызвестна линия организации в борьбе со сталинским руководством, ты и сам рассказал мне, что в Кузбассе, вы добились любыми средствами дискредитации партии и вызова озлобления масс против вождей партии.

Мы идем тем же путем и считаем, что ничего так хорошо нельзя использовать против партии, как гибель рабочих. Дело поставлено так, что весь гнев рабочих обрушится на партию. Такими актами достигается максимальный эффект. Не говоря о гибели при взрывах, ничто так не озлобляет рабочих, как систематические заболевания из-за плохой вентиляции, угары и отравления. Это нами используется для того, чтобы показать рабочим сталинскую заботу о человеке, о том, как это нам нужно.

Дробнис добавил: «не следует забывать, что хотя взрывы и неприятная штука, но ими помимо всего причиняется огромный материальный ущерб так что мы здесь фактически убиваем двух зайцев»[208]

Всю злобу, которую Троцкий и его подручные питали к тов. Сталину, и его соратникам, вождям рабочего класса, вождям первой страны социализма, они, эти посланцы буржуазии вымещали на рабочих.

Всем памятен процесс контрреволюционной вредительской группы на Кемеровском руднике. Из материалов процесса нам известны чудовищные факты сознательного отравления рабочих, на которые шли троцкисты.

За 1935 год участниками троцкистской организации в Кемерово, путем расстройства вентиляции шахты «Центральная», было отравлено 77 рабочих. За первый только квартал 1936 года было отравлено 93 человека.

Дробнис показал о том, что взрывы с человеческими жертвами и отравлением рабочих были организованы по его указанию.

«Я должен прямо заявить следствию, что я не только санкционировал эту подлую работу, но даже подбадривал Носкова, доказывая ему, что бороться за власть в белых перчатках – это не в нашем троцкистском духе. Я указал Носкову, что «рабочий класс не должен знать, что это дело наших рук; ну а если при нашей победе, когда-либо и узнают, – то мы тогда сумеем по-своему разъяснить».

Троцкистско-фашистское гнездо своей диверсионной и вредительской работой систематически отравляло рабочих, умышленно создавая на шахтах опаснейшие и вреднейшие для здоровья и жизни рабочих условия работы. Когда же рабочие пытались добиться изменения условий, преступным образом созданных членами контрреволюционной троцкистской фашистской организации, то в ответ на эти законные требования рабочих, главари контрреволюционной организации спекулятивно ссылались на всякого рода «объективные обстоятельства», якобы мешающие нормальной работе шахты, стараясь этим еще больше вызвать недовольство рабочих.

Но этим не ограничивается банда озверелых преступников и убийц. Троцкистский центр требует «большей эффективности» вредительской и диверсионной работы. Троцкистская группа ставит своей задачей организовать ряд диверсий с большими человеческими жертвами, чтобы этим вызвать озлобление и волнение рабочих. По указанию Пятакова, – один из руководителей Сибирского вредительского террористического троцкистского центра Дробнис дает указание троцкистской вредительской группе на шахте «Центральная» в Кемерово, во главе с управляющим шахтой троцкистом Носковым, произвести взрыв в шахте. Эта шахта была выбрана для диверсии исходя из того, что она из всех шахт Кемеровского рудоуправления наиболее газоопасна.

На вопрос Носкова «как же бытъ с рабочими, ведь разрушая шахту, мы без человеческих жертв не обойдемся», – Дробнис с циничной наглостью ответил ему:

«Никакая борьба без человеческих жертв не бывает. Наоборот, даже лучше если будут эти жертвы на шахте, так как они несомненно вызовут большое озлобление у рабочих, а этого нам и нужно»[209].

Дробнис предложил ему не смущаться этим обстоятельством и смело разворачивать работу. «Надо потравить рабочих, пускай знают они, как «жить стало теперь лучше и веселее», говорят они с дикой звериной ненавистью.

Эти негодяи вынуждены констатировать, что им удалось только убить ту или иную группу рабочих, но так и не удалось подорвать доверие рабочих к партии и советской власти, что приводит в еще большее бешенство троцкистов.

Троцкисты зверски ненавидят весь рабочий класс, всех трудящихся СССР, которые самоотверженно, несмотря на все чинимые ими препятствия, строят социалистическое хозяйство за то, что они преданы и сплочены вокруг коммунистической партии. Но всю силу своей злобы они переносят на передовой отряд социалистического строительства, на рабочих стахановцев. Известно какое большое значение придает рабочий класс и его партия всемерному дальнейшему развертыванию стахановского движения. И вот, троцкистская организация сосредотачивает особое внимание на срыве этого движения.

Троцкисты отдавали себе отчет в том, что развертывание стахановского движения, подъем в связи с этим активности рабочего класса неминуемо должен помешать вредительско-диверсионной работе презренных троцкистов. Стахановское движение приводит к поднятию производительности труда, к новым успехам на фронте социалистического строительства.

И троцкисты принимают все меры к тому, чтобы сорвать и дискредитировать стахановское движение, вплоть до физического уничтожения наиболее передовых стахановцев.

Вот, что об этом на следствии показал член Сибирского троцкистского центра – троцкист-вредитель Шестов:

«Муралов меня ознакомил с линией организации в отношении стахановского движения. Из высказываний Муралова было ясно, что со стахановским движением нельзя не считаться и что организация на это движение должна реагировать. Муралов подчеркнул, что весь сталинский аппарат ухватится за это движение и несомненно добьется хотя бы временного эффекта. «А это нам, троцкистам, пропустить нельзя, это не в наших рас-четах», – заявил Муралов. Муралов считал, что прежде всего нужно добиться, чтобы в движение не включился инженерно-технический персонал.

Так как стахановское движение основано на высокой технике, то надо по этой технике ударить, надо сорвать мероприятия по разделению труда в угольной промышленности, мотивируя ее специфичностью, надо мешать организовать рабочее место, не снабжать рабочих материалами, и особенно бить по инструменту и механизации. Надо создать такие условия, чтобы рабочий не мог работать не только стахановскими методами, но и самыми обычными»[210].

Троцкисты принимали меры к тому, чтобы уменьшать заработную плату рабочих и этим подорвать стахановское движение.

Об этих мероприятиях вредителей в Донбассе бывший зав. угольным отделом Донецкого обкома партии рассказал следующее:

«Антонцев выдвинул предложение о проведении так называемой резервированной себестоимости. Смысл этого вредительского мероприятия сводился к тому, чтобы шахты получали заниженную себестоимость, что приводило в окончательном счете к уменьшению зарплаты командного состава, дискредитации прогрессивно-сдельной системы оплаты ИТРа, стало бытъ и к подрыву стахановскогодвижения, которое должны били возглавить все командиры»

В результате проведенной Антонцевым заниженной себестоимости, примерно, половина командного состава шахты «Чистяковантрацит» не только не имела никакой приработки, но была искусственно посажена на 80 процентов своего оклада»[211].

Выполняя наказ мировой буржуазии, троцкисты проводят травлю стахановцев. Эти контрреволюционеры пользуются тем, что они находятся на хозяйственной работе и во время своих вредительских мероприятий. – отравлений, взрывов и пр. подвергают опасности в первую очередь передовиков-рабочих, стахановцев. Когда же рабочие начинали доискиваться причин этих аварий, то троцкисты объясняли эти явления объективными причинами.

Так, бывший нач. Белгородского района Южной железной дороги, Дзедзиевский показал:

«Прежде всего, в целях конспирации подрывной работы, я решил создать в узле условия, которые являлись бы своего рода «дымовой завесой». Такой «дымовой завесой» являлся развал труддисциплины. Чтобы ни случилось в результате нашей подрывной работы – крушение поездов, и прием поезда на занятый путь, порча паровозов в пути, недоброкачественный их ремонт и т. д. – все это можно было отнести за счет развала трудовой дисциплины. Ввиду этого я не только не боролся за укрепление дисциплины, а всячески поощрял все то, что разваливало ее. Я поощрял взяточничество, очковтирательство, пьянство, невыходы на работу и т. д. Даже самые злостные нарушители трудовой дисциплины в большинстве случаев оставались безнаказанными.

Развал трудовой дисциплины достиг таких размеров, что крупнейшие крушения поездов с человеческими жертвами были не диковиной, из-за неправильного перевода стрелок пуска и пассажирские поезда на товарные, товарные в хвост трудовым и т. д,

В противовес лозунгу партии «кадры решают все», мы организовали травлю ударников, при премировании ударников обходили и вызывали среди них недовольство. Помню особенному гонению подвергали добросовестного работавшего помощника начальника эксплуатационного отделения Пуголовкина. Грубо отказывали в выдаче рабочим спецодежды, развалили через участника нашей группы Власова общественное питание, – и все это делалось с целью вызвать недовольство рабочих на советскую власть. Зато всячески поощряли лодырей, аварийщиков и симулянтов. Им выдавались лучшие паровозы, для разрушения, они материально лучше обеспечивались».

Таковы факты гнусной вредительской и диверсионной деятельности троцкистов и зиновьевцев. Таковы факты подлых убийств троцкистами рабочих, в первую очередь, передовых, наиболее преданных социалистическому строительству.

Наряду с широким планом террористической борьбы, троцкисты и зиновьевцы старались прибегать к испытанному оружию, применявшемуся худшими представителями буржуазной контрреволюции для борьбы с советской властью, с социалистическим строительством, к вредительству и диверсии.

Если, можно установить различие между вредителями и диверсантами из среды троцкистско-зановьевской контрреволюции и контрреволюционерами – вредителями типа Рамзина-Пальчинского, то это различие, конечно, не в пользу Троцкого, Зиновьека, Пятакова, Каменева и им подобных. Рамзины и Пальчинские по-своему честно служили своему классу капиталистов, отстаивали в борьбе с социализмом свои классовые интересы буржуазии. А троцкисты и зиновьевцы, перешедшие на службу фашизма, применяли все гнуснейшие методы борьбы с советской властью, в целях реставрации капитализма, делали это в первое время под флагом защиты интересов рабочего класса. Они совершали гнусное предательство интересов рабочего класса, активно боролись против победившего социализма, пытаясь внешне прикрываться маской сочувствия социализму. Только в своей гнусной среде они срывали свои маски и тогда из под этой маски выглядывала хищная пасть остервенелых врагов социализма. В их злобных, циничных заявлениях о том, что надо показать рабочему как «жить стало лучше, жить стало веселее» – даже если для этого придется потравить рабочих, проглядывает звериным лик фашизма, проглядывает вся сущность их политической программы, программы реставрации капитализма. Все эти факты показывают, что троцкисты стали не только организующей силой остатков разгромленных классов, но и сами переродились в вернейших слуг капиталистической фашистской буржуазии, единственной питающей средой которой является капиталистическое окружение СССР.

Эти факты показывают, что троцкисты в своей звериной злобе против социалистического строя, в попытках вызвать недовольство рабочих, шли на самые подлые и жестокие способы издевательства над рабочими, которые могут сравниться только разве со зверствами белогвардейских «героев» гражданской войны типа Шкуро.

Программа удушения социализма и реставрация капитализма – вот та платформа, на которой троцкисты и зиновьевцы находились с позиции, которыми они осуществляли свою подлую преступную деятельность… Намечая свою программу захвата власти через убийство тех руководителей советской власти, которые пользуются величайшей любовью и преданностью в стране, троцкисты заранее намечали как они будут прикрываться маской скорби по поводу этих убийств, чтобы скрыться от народного гнева.

Давая директивы исполнителям террористических актов Троцкий, Зиновьев и Каменев подробно инструктировали их о том, чтобы они скрывали какие-бы то ни было связи с троцкистско-зиновьевскими организациями, и в особенности, персонально с ними – Троцким, Зиновьевым и Каменевым.

Так, Троцкий, давая указания своему агенту Ольбергу об организации террористического акта над товарищем Сталины, особо подчеркивал необходимость так совершить этот акт, чтобы подозрение не падало на троцкистов. В случае осуществления террористического акта троцкисты должны были отмежеваться от совершивших его и занять – «позицию аналогично занятой в свое время эсеровским ЦК по отношению к Каплан».

1. Фирма «Фрейлих-Клюпфель-Дейльман» поставляла оборудование для Кузбассугля. Ее специалисты работали по договору с Кузбассуглем по монтажу и проходкам шахт…

Очень прошу просмотреть посылаемую работу.

Это первая глава из книги о «зиновьевщине», о которой я Вам говорил. Следующие главы («Политическая платформа зиновьевской контрреволюционной группы» – II гл.; «Социальные корни «зиновьевщины»» – III гл.; «Вожди и кадры зиновьевской контрреволюционной группы» – IV гл. и «Наши задачи» – V гл.) в таком виде, что я посылать их Вам на просмотр не решаюсь.

Посылка этой главы без того, как будет написана вся книга, обусловлена следующим:

а) «Большевик» просит поместить эту главу, не ожидая остальных, специально об этом оговорив в примечании.

Нужен Ваш совет. Стоит ли и можно ли помещать в «Большевике» эту главу самостоятельно. Мне кажется, что можно. Материалов никаких на этот счет пока не опубликовано.

б) Вообще годна ли первая глава. Можно ли сейчас опубликовать те материалы, о которых в ней говорится. Если нельзя, естественно, мне придется и в следующих главах несколько переделать.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 273. Л. 1а – 1 в. Рукописный текст

Освещение в печати итогов и уроков процесса троцкистско-зиновьевских террористов – злейших врагов социализма и реставраторов капитализма – требует серьезных, глубоко теоретически и политически разработанных материалов. Печать наша с этим не справляется.

Между тем тов. Ежовым написана книга о троцкистско-зиновьевском блоке. Эта книга, с частями которой тов. Ежов предоставил мне возможность ознакомиться, целиком и полностью блестяще отвечает поставленным товарищем Сталиным задачам глубокого, серьезного освещения уроков процесса троцкистско-зиновьевской банды реставраторов капитализма.

Мне кажется, что надо было бы предложить тов. Ежову немедленно опубликовать в газетах и «Большевике» хотя бы отдельные главы из его книги. Это будет иметь огромное значение для правильного освещения итогов и уроков процесса.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 53. Л. 145. Машинописный текст, подпись Б.М. Таля

Ежовщина – так назвали в народе период массового террора в СССР в 1937 – 1938 годах, когда народным комиссаром внутренних дел был Николай Иванович Ежов. При этом официальная пропаганда термин «ежовщина» не использовала. За этот относительно краткий срок было расстреляно 682 тысячи человек, что составляет 82 % смертных казней за всю историю СССР от Октябрьской революции 1917 года до Беловежских соглашений 1991 года. Таким образом, за всё остальное время Советской власти, включая пресловутый «красный террор» времён Гражданской войны, расстрелянных было в несколько раз меньше (146 тысяч человек), чем за полтора года ежовщины. Такой аномально высокий уровень террора неизбежно дестабилизировал внутриполитическую ситуацию в СССР.

Насколько ответствен за эту кампанию лично Николай Ежов? Какие явные и тайные цели он мог преследовать? Несет ли ответственность Иосиф Сталин и политическое руководство страны за возвышение Ежова? Стопроцентно точного, документального разрешения этих вопросов нет и быть не может. В этой области любое признание, любое свидетельство – палка о двух концах. Но мы постараемся приоткрыть правду, анализируя извивы судьбы «железного наркома в ежовых рукавицах» в контексте того времени.

В реконструкции ежовщины мы опирались на работы Гровера Ферра, Владимира Боброва, Леонида Наумова, Александра Дугина и Никиты Петрова.

Сначала приведём официальную – насквозь фальсифицированную – краткую биографию Ежова.

Родился в семье рабочего. Русский. В КП с 03.1917. Образование: среднее.

Учился один год в начальном училище в Петербурге; ученик слесарно-механической мастерской в 1904-1906; ученик у частного портного в 1906-1909; в 1909 году в поисках работы побывал в городах Литвы и Польши; рабочий завода Тильманса, г. Ковно 1909-1914; слесарь кроватной фабрики, Путиловского завода, г. Петроград 1914-1915.

Участвовал в забастовках и демонстрациях (кличка Колька-книжник); арестован в Петрограде в 1915 году; выслан из Петрограда за участие в забастовке; служил в Армии 1915-1916; рядовой 76-го пех. запасного полка, 172-го пех. Лидского полка 1915; был ранен в бою, получил 6-ти месячный отпуск; мастер, ст. мастер артиллерийской мастерской N5, Северный фронт 12.1915-1916; слесарь Путиловского завода, г. Петроград 1916; рядовой 3-го пех. полка, г. Ново-Петергоф 1916-1917; рабочий-солдат команды нестроевых Двинского Военного Округа 1917; рядовой-рабочий артиллерийской мастерской № 5, г. Витебск 17-04.17; под руководством Б.Д.Пинсона и С.И.Шейдлиной участвовал в организации Витебского комитета РСДРП(б); вместе с А.Л.Шифрисом организовывал партийные ячейки в Витебске; пред., секретарь ячейки РСДРП(б) артиллерийской мастерской № 5, г. Витебск 07.17-10.17; член Витебского Совета рабочих и солдатских депутатов 18; пом комиссара, комиссар станции Витебск железной дороги 10.17-01.18; участвовал в разоружении частей Хоперской казачьей дивизии и польских легионеров; в 01.1918 прибыл в г. Петроград; командирован в г. Вышней Волочек; рабочий и член завкома стекольного завода Болотина, г. Вышней Волочек 05.18-18; член правления уездного СПС, зав клубом коммунистов, г. Вышней Волочек 18-04.19; рядовой-рабочий батальона ОСНАЗ, г. Зубцов 04.19-05.19; секретарь ячейки РКП(б) военного подрайона (городка), г. Саратов 05.19-08.19; политрук, секретарь ячейки РКП(б) 2-й базы радиотелеграфных формирований, г. Казань 08.19-20; военком радиотелеграфной школы РККА, г. Казань 20-01.21; военком радиобазы, г. Казань 01.21-04.21; член Президиума ЦИК Татарской АССР 21-22; зав агитпроп. отделом Кремлевского РК РКП(б), г. Казань 04.21-07.21; зав агитпроп. отделом Татарского обкома РКП(б) 07.21-09.21; зам отв. секретаря Татарского обкома РКП(б) 09.21-01.22; лечился в Кремлевской больнице, г. Москва 01.22-13.02.22; отв. секретарь Марийского обкома РКП(б) 02.22-04.23; отв. секретарь Семипалатинского губкома РКП(б) 04.23-05.24; зав орг. отделом Киргизского обкома ВКП(б) 05.24-12.10.25; зав орг. отделом Казахстанского крайкома ВКП(б) 12.10.25-7.01.26; (3-й) отв. секретарь Казахстанского крайкома ВКП(б) 27.03.25-12.10.25; зам отв. секретаря Казахстанского крайкома ВКП(б) 12.10.25-7.01.26; учился на курсах марксизма-ленинизма при Комакадемии 01.26-07.27; пом зав. орг-распред. отделом ЦК ВКП(б) 16.07.27-11.11.27; зам зав орг-распред. отделом ЦК ВКП(б) 11.11.27-28.12.29; по поручению И.В.Сталина обеспечивал смещение троцкистов с руководящих должностей и переброску их на работу в отдаленные районы СССР; зам наркома земледелия СССР 16.12.29-16.11.30; зав распределительным отделом ЦК ВКП(б) 14.11.30-10.03.34; член центральной комиссии ВКП(б) по чистке партии 28.04.33-11.34; пред. комиссии по чистке партии в г. Москве 33-34; член Оргбюро ЦК ВКП(б) 10.02.34-21.03.39; зам пред. КПК при ЦК ВКП(б) 11.02.34-28.02.35; зав промышленным отделом ЦК ВКП(б) 10.03.34-10.03.35; зав политико-административным отделом ЦК ВКП(б) 04.34-16.08.35; зав отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) 12.34-4.02.36; зав отделом планово-торгово-финансовых органов ЦК ВКП(б) 12.34-01.36; пред. комиссии ЦК ВКП(б) по загранкомандировкам 25.12.34-35; пред. КПК при ЦК ВКП(б) 28.02.35-21.03. 39; секретарь ЦК ВКП(б) 1.02.35-21.03.39; член президиума исполкома Коминтерна 08.35-03.39; отв. редактор журнала «Партийное Строительство» 11.10.35-09.36; член Бюро ЦК ВКП(б) по делам РСФСР 19.07.36-37; зам пред. комитета резервов при СТО СССР 22.11.36-28.04.37; член комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам 23.01.37-19.01.39; нарком ВД СССР 26.09.36-25.11.38; пред. ОСО при НКВД СССР 09.36-11.38; кандидат в члены Комитета обороны при СНК СССР 27.04.37-21.03.39; нач. разведывательного управления РККА 08.37-25.11.38; кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) 12.10.37-21.03.39; нарком водного транспорта СССР 8.04.38-9.04.39; член Военного Совета при НКО СССР 38– 01.39 (1.11 38); кандидат в члены ЦК ВКП(б) 16 съезд; член ЦК ВКП(б) 17 съезд; депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва; депутат Верховного Совета РСФСР 1 созыва; арестован 10.04.39; решением ВК Верховного Суда СССР осужден 4.02.40 к ВМН; приговор исполнен 6.02.40.

Не реабилитирован.

Звание: Генеральный Комиссар ГБ 28.01.37

Награды: орден Ленина 17.07.37; орден Красного Знамени МНР 25.10.37.

Примечания: Отец: Ежов Иван Васильевич, рабочий-литейщик; русский (Н.И.Ежов отца не знал и воспитывался матерью); Мать: Ежова Антонина Антоновна (1864-?), литовка, прислуга; Брат: Ежов Иван Иванович (1897-21.01.1940), расстрелян; Сестра: Бабулина (Ежова) Евдокия Ивановна (1893-1958); Первая жена (1917-1929): Титова Антонина Алексеевна (1897-1988), член КП; Вторая жена: Ежова (Фейгенберг, Хаютина) Евгения Соломоновна (1904-1938), 21.11.38 покончила жизнь самоубийством; Дочь: Ежова (Хаютина) Наталья Николаевна (1932-?); На должности зав отделом планово-торгново-финансовых органов и политико-административным отделом решениями Политбюро ЦК ВКП(б) не назначался. Занял эти должности по устному приказу Сталина (из судебного дела Г.Е.Дамберга); На должность зав отделом руководящих партийных органов утвержден Политбюро только 10.03.35; Решением Политбюро ЦК ВКП(б) 1.08.1937 Н.И.Ежову поручено «общее наблюдение за работой Разведупра». Все служебные документы по военной разведке с августа 1937 года подписывали заместители нач. разведупра РККА. Руководителем этого управления являлся Н.И.Ежов, который лично докладывал И.В.Сталину разведывательные данные.

Таков привычный официоз. Реальная биография, если пользоваться современными источниками, сильно от него отличается.

Ну, а теперь попытаемся реконструировать его жизнь на основе документов и косвенных свидетельств, которыми мы располагаем. Родился Николай Иванович Ежов 19 апреля (1 мая) 1895 года в селе Вейверы Мариампольского уезда Сувалкской губернии Российской империи в семье земского стражника (полицейского), уроженца села Волхонщино Крапивенского уезда Тульской губернии, Ивана Ежова и Анны (по другим данным Антонины) Антоновны – служанки капельмейстера 111-го пехотного полка, литовки по национальности.

В 1898 году Иван Ежов был назначен земским стражником Мариупольского городского участка, и семья переехала в Мариуполь. Здесь Николай закончил городское начальное училище. В 1906 году 11-летний Коля Ежов был отправлен в Петербург к родственникам мужа сестры. Там он работал учеником в портняжной мастерской Степана Бабулина. Ежов писал в анкетах, что с 1911 года работал учеником слесаря на Путиловском заводе, однако в архивах завода ученика-слесаря Н. И. Ежова не значится. В 1913 году Ежов покинул столицу Российской империи и вернулся в родную Прибалтику.

После начала Первой мировой войны эта территория стала прифронтовой, и Ежов выехал оттуда к родственникам отца в Тульскую губернию. В июне 1915 года он добровольцем поступил в 76-й запасной пехотный батальон в Туле. В конце июля 1915 года оказался на фронте в составе маршевой роты. На Северо-Западном фронте Ежов был зачислен в 172-й Лидский пехотный полк 43-й пехотной дивизии 2-го армейского корпуса 10-й армии. Две недели полк совершал передислокации, в результате чего Ежов заболел и 14 августа был отправлен в госпиталь. Возможно это был первый успех в его карьере, без которого всё остальное было бы невозможно. Потому что в тот же день Лидский полк вступил в бои, продолжавшиеся 4 дня. Полк потеряет убитыми, ранеными и пропавшими без вести больше тысячи человек. Шансы погибнуть для будущего наркома были велики…

Летом 1916 года, Ежов служил уже в нестроевой команде при штабе Двинского военного округа в Витебске. В нестроевой команде состояли солдаты, признанные негодными к строевой службе. В июне 1916 года Ежов был отправлен из нестроевой команды в 5-ю починочную мастерскую в Витебске. Там он выполнял в основном караульную службу. В сентябре 1916 года часть получила название – 5-я тыловая артиллерийская мастерская Северного фронта. В конце 1916 года Ежов получил назначение на место писаря в канцелярии мастерской. 1 апреля 1917 года Ежову присвоено звание младшего мастерового, а 27 июля того же года «за отлично-усердную службу при хорошем поведении» он был удостоен звания старшего писаря среднего оклада. Наконец, 3 августа 1917 года Ежов вступил в витебскую организацию РСДРП (интернационалистов), которая в сентябре перешла на большевистские позиции.

После Октябрьской революции Ежов снова занемог, попал в госпиталь и 6 января 1918 года его уволили из армии в отпуск по болезни на 6 месяцев. Поскольку его родители с началом Первой мировой войны переселились в Вышневолоцкий уезд Тверской губернии, Ежов направился туда же. Там он работал охранником на бывшем заводе Болотина в селении Ключино. В апреле 1919 года по партийной мобилизации его направили на борьбу с Колчаком.

Впрочем, направлен он был в Красный запасной электротехнический батальон, размещавшийся в Саратове. Уже в мае 1919 года его избрали председателем президиума партийной ячейки этого батальона. В июне того же года Красный запасной электротехнический батальон влился в состав 2-й базы радиотелеграфных формирований. В связи с наступлением войск Деникина и июле 1919 года 2-я база была эвакуирована из Саратова в Казань. Ему удавалось мало-помалу подниматься по служебной лестнице. Сразу по прибытии туда Ежов получил новую должность – переписчика при комиссаре управления базы. 18 октября 1919 года Н. И. Ежова назначили комиссаром радиотелеграфной школы, входившей в состав 2-й казанской базы радиотелеграфных формирований.

Не обходилось без сбоев. В начале 1920 года Ежову и начальнику радиошколы, бывшему подпоручику Магнушевскому, Особым отделом Запасной армии было предъявлено обвинение в приёме в школу дезертиров из РККА. Военный трибунал Запасной армии 5 февраля 1920 года приговорил Магнушевского к двум годам лишения свободы условно с отстранением от должности, а Ежов отделался строгим выговором с предупреждением.

Видимо, тогда он обратил на себя внимание партийного руководства как активный общественник. В феврале 1921 года на областной партконференции Ежов стал кандидатом в члены ревизионной комиссии. 21 апреля того же года его избирают членом Кремлёвского райкома РКП(б) города Казани, а на следующий день назначили заведующим агитпропотделом этого райкома. 13 мая 1921 года Ежов назначен комиссаром 2-й радиобазы, а 24 июня 1921 года становится членом бюро Татарского областного комитета РКП(б). В областкоме Ежов возглавил агитпропотдел.

15 июля 1921 года Ежов демобилизовался из РККА, в связи с большой занятостью в партийных и других органах. К тому моменту он занимал должности: члена бюро и секретаря Татарского областкома РКП(б), члена бюро райкома РКП(б), заведующего агитпропотделом областкома РКП(б), редактора «Известий» областкома РКП(б), заведующего секцией Истпарта по изучению истории Гражданской войны и Красной армии, члена горисполкома Казани и члена президиума Татарского ЦИК.

В том же году произошло еще одно событие, сыгравшее в жизни Ежова немаловажную роль – в июле он зарегистрировал брак с Антониной Титовой. Титова, в свое время учившаяся в Казанском университете. Она женщиной не только образованной, но и пробивной. Почти сразу после свадьбы она отправилась в Москву, где сумела устроиться на работу в ЦК союза химиков. Неудивительно, что уже через месяц, 20 августа 1921 года бюро Татарского областкома рассмотрело заявление Ежова и предоставило ему отпуск «на один месяц с правом выезда в Москву». Титова добилась перевода в столицу своего мужа, в связи с его переходом на партийную работу. Отпуск затянулся. Сначала Ежов отдыхал в одном из санаториев, а в январе 1922 года был помещён в Кремлёвскую больницу с диагнозом «колит, малокровие и катар лёгких».

И все-таки, несмотря на старания супруги, зацепиться за Москву ему тогда не удалось. 15 февраля 1922 года Секретариат ЦК РКП(б) направил Ежова в Марийскую автономную область на пост первого секретаря областкома. Там у Ежова возник конфликт с руководством исполкома. В июне 1922 года он, заехав в Москву, договорился с Учраспредотделом ЦК о переводе жены в Марийскую автономную область. 9 июля Ежов с Титовой вернулись из Москвы в Краснококшайск, и он устроил её назначение на пост заворготделом Марийского обкома. Эта семейственность обострила конфликт в марийской парторганизации, но после длительных склок Ежов остался во главе обкома РКП(б), а его жену переместили в агитпропотдел Марийского обкома.

13 октября 1922 года Ежов получил отпуск на месяц для лечения и отбыл в Москву. В столице Ежов договорился с нужными людьми в аппарате ЦК и 6 ноября уехал на отдых в Кисловодск. 1 марта 1923 года Секретариат ЦК РКП(б) решил направить Ежова в Семипалатинск на должность секретаря губкома. Его жена возглавила подотдел печати агитпропотдела того же губкома. В Средней Азии они задержались сравнительно надолго. В мае 1924 года Н. И. Ежов избран членом президиума Киргизского обкома РКП(б). В феврале 1925 года Киробком стал крайкомом, а в апреле 1925 года Киргизия была переименована в Казахстан. 9 августа 1925 года Ежов подал заявление на курсы марксизма при Коммунистической академии в Москве. В октябре ЦК удовлетворил его заявление.

Ежов был делегатом XII и XIV съездов РКП(б). Особенно важным для него стал XIV съезд, проходивший в Москве с 18 по 31 декабря 1925 года. Именно там Ежов познакомился с И. М. Москвиным, который в феврале 1926 года стал заведующим Орграспредотделом ЦК. 25 января 1926 года Ежов направился на учёбу в Москву. Москвину запомнился скромный, исполнительный и вежливый большевик, и он пригласил его на работу в Орграспредотдел.

Интересные воспоминания о взаимоотношениях Ежова и Москвина в то время оставил зять последнего, писатель Лев Разгон:

«В тот период мне раза два приходилось сидеть за столом и пить водку с будущим «железным наркомом», именем которого вскоре стали пугать детей и взрослых. Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, пил мало, в разговоры не влезал, а только вслушивался, слегка наклонив голову. Я теперь понимаю, что такой – тихий, молчаливый, и с застенчивой улыбкой – он и должен был понравиться Москвину… Когда Ежов стал любимцем, когда он в течение всего нескольких лет сделал невероятную карьеру, заняв посты секретаря ЦК, Председателя ЦКК и генерального комиссара государственной безопасности, я спросил у Ивана Михайловича: «Что такое Ежов?» Иван Михайлович слегка задумался, а потом сказал:

– Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным – он все сделает. У Ежова есть один, правда, существенный, недостаток: он не умеет останавливаться. Бывают такие ситуации, когда невозможно что-то сделать, надо остановиться. Ежов не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить».

Перебравшись в Москву, Ежов перевёз к себе мать из Вышневолоцкого уезда (отец умер в 1919 году) и племянников. Не имея несколько лет вестей от него, мать уже думала, что он погиб и даже выхлопотала себе пенсию за него, как за погибшего красноармейца. В 1926 году он провёл каникулы на курорте в Железноводске, а в 1927 году отправился в башкирский санаторий Шафраново.

В июле 1927 года Секретариат ЦК ВКП(б) утвердил Н. И. Ежова помощником заведующего Орграспредотделом ЦК ВКП(б). К середине ноября 1927 года была произведена реорганизация Орграспредотдела и Ежов стал заместителем заведующего этим отделом. Он возглавил сектор, контролирующий Наркомат обороны, Наркомат юстиции, Наркомат труда, ОГПУ, Прокуратуру, Верховный суд, профсоюзы, местные партийные комитеты…

В те годы Ежов – типичный партийный функционер, номенклатурная единица. Никакой реальной работы для улучшения жизни людей он не вёл. Его интересовала только карьера и собственные удовольствия – по нашим меркам, скромные, по тогдашним – мало кому доступные.

В борьбе с троцкистами он тогда не играл заметной роли. В то же самое время в Москве появилась первая полуподпольная троцкистская группа старого большевика Бориса Михайловича Эльцина (1875 – 1937). В 1928 году они выпустили несколько листовок, обращённых к рабочим. В них говорилось о необходимости «объединить рабочих-большевиков» и «прогнать бюрократов»[212]. В том же году органами советской госбезопасности были задержаны многие участники этой группы, в том числе Борис Эльцин и его сын Виктор Эльцин (1899 – 1938). После этого группу перешедших в подполье московских троцкистов возглавил Григорий Яковлевич Яковин (1899 – 1938), также арестованный в 1928 году[213]. В конце 1920-х годов троцкистские активисты создали группы в городах СССР: Киеве, Харькове, Туле, Иваново-Вознесенске, Баку и других[214]. Летом 1929 года по инициативе Х. Раковского, В. Косиора, П. Муралова и М. Окуджавы была выпущена Декларация Левой Оппозиции, выражавшая точку зрения не менее 400 советских троцкистов[215].

15 декабря 1929 года Н. И. Ежов стал заместителем наркома земледелия СССР. Он с этим назначением не соглашался и требовал оставить его в аппарате ЦК. Ежов даже говорил об этом со Сталиным, но только получил от него выговор. Пришлось поработать в Совнаркоме, который как раз в то время возглавил Вячеслав Молотов. На этом посту Ежов опубликовал в октябре 1930 года статью «Кондратьевщина в борьбе за кадры».

14 ноября 1930 года И. М. Москвина перевели с поста начальника Распределительного отдела ЦК ВКП(б) в сектор кадров ВСНХ. Начальником Распредотдела был назначен Ежов. К этому времени он уже пристрастился к пьянкам. Во время очередной попойки у него произошло столкновение с Ю. Л. Пятаковым. Тот, напившись, несколько раз уколол Ежова булавкой. В ответ Ежов ударил Пятакова по лицу.

В 1930 году Ежов развелся с первой супругой и вскоре женился на Евгении Соломоновне Гладун (урождённой Фейгенберг), не отличавшейся особой строгостью в поведении, но обладавшей большими связями в московских богемных и около политических кругах. Особую дружбу на почве пьянок Ежов в те годы водил с заместителем наркома земледелия Фёдором Михайловичем Конаром. Как показывал Ежов после ареста: «Конар и я всегда пьянствовали в компании проституток, которых он приводил к себе домой»[216].

9 января 1933 года заместитель наркома земледелия СССР Ф. М. Конар (Полащук) был арестован ОГПУ. В тот же день взяли и заместителя наркома Наркомсовхозов М. М. Вольфа. 11 марта 1933 года Конар, Вольф и ещё 33 руководящих работника были приговорены Коллегией ОГПУ по обвинению в контрреволюционной, шпионской и вредительской деятельности в сельском хозяйстве. 12 марта 1933 года все они были расстреляны. На судьбе Ежова их крах не сказался.

Другим собутыльником Ежова был Лев Ефимович Марьясин – личность примечательная. «В 1930 году он стал членом правления Госбанка СССР, а в следующем году – заместителем председателя; в 1934 году он был уже председателем правления Госбанка и заместителем наркома финансов. Имеются свидетельства о том, как Марьясин и Ежов любили убивать время. Напившись, они устраивали соревнования, кто из них, сняв штаны и сев на корточки, выпуская газы, быстрее сдует горку папиросного пепла с пятикопеечной монеты»[217].

Тем временем троцкистское подполье слабело. К 1931 году были арестованы новые руководители подпольного «Московского центра» троцкистов Новиков и Альцагов[218]. После их ареста в столичной группе троцкистов выделялся Александр Михайлович Шабион. Но в 1932 году и он был задержан ОГПУ.

Практически все троцкистские группы в начале 1930-х годов состояли из ссыльных или приговорённых к различным срокам заключения. Их возможности были ничтожны. Тем более, что ОГПУ свирепо расправлялось в несудебном порядке с любыми недовольными, в том числе и беспартийными. Например, 25 октября 1932 года был арестован беспартийный 18-летний студент Московского планово-экономического техникума Пётр Иванович Пирязев. А через два дня также был арестован беспартийный 18-летний учащийся Учебного комбината ФЗУ завода «Авиаприбор» Владимир Алексеевич Коньков. Оба они были расстреляны 27 февраля 1933 года по приговору Коллегии ОГПУ по обвинению в антисоветской агитации и создании контрреволюционной террористической организации.

Но с 1932 по 1934 год существовала конспиративная организация «Оппозиционный блок» во главе с И. Н. Смирновым (1881 – 1936). В 1931 году ему удалось встретиться в Берлине с сыном Троцкого Л. Седовым. Однако, никакой значимой агитации «Оппозиционному блоку» развернуть не удалось. Потому что уже в начале 1933 года ГПУ начало аресты. Иван Смирнов пытался перейти на нелегальное положение, скрылся из столицы, но был схвачен в Суздале в конце января 1933 года[219]. Фактически с арестом Смирнова «Оппозиционный блок» распался.

«Боевым крещением» Ежова как человека, который добился доверия Сталина, стал состоявшийся в январе-феврале 1934 года XVII съезд партии. Избранный председателем Мандатной комиссии, Ежов контролировал работу съезда и результаты голосования по важнейшим вопросам. На XVII съезде ВКП(б) Ежов был избран членом ЦК ВКП(б) и членом Комиссии партийного контроля (КПК). В феврале 1934 года Ежов становится членом Оргбюро. С марта того же года Ежов руководил несколькими отделами ЦК (Промышленным и Политико-административным). Это уже серьезный аппаратный уровень! Ежов стал одним из выдвиженцев, которые заменили подпавших под чистки представителей «ленинской гвардии».

В 1931 и 1932 годах Ежов отдыхал и лечился на курорте Абастумани в Грузии. После избрания членом ЦК, в июле 1934 года Ежов отправился на лечение в Австрию. Там он находился в санатории Карла фон Ноордена в Вене и на горном курорте Бадгастейн. После получения по решению Политбюро от 28 августа дополнительных 1000 рублей золотом Ежов продолжил лечение в санатории «Стефания» на итальянском курорте Мерано в Альпах.

О механизме функционирования следствия в тогдашнем НКВД можно судить по делу Нахаева. В 8 часов утра 5 августа 1934 года в Красноперекопские казармы второго полка Московской пролетарской стрелковой дивизии на Сухаревской площади в Москве прибыл пешим строем артиллерийский дивизион Московского лагерного сбора Осоавиахима под началом начальника штаба дивизиона Артёма Сергеевича Нахаева. Дивизион был пропущен часовым на территорию казарм. Более 200 красноармейцев дивизиона в основном были призванными на сборы.

Во дворе казарм Нахаев выступил с речью перед личным составом дивизиона. Он призвал красноармейцев к вооружённому восстанию против существующей власти. Нахаев в своём выступлении говорил, что завоевания Октябрьской революции утрачены. Заводы и фабрики не принадлежат рабочим, а земля не принадлежит крестьянам. Всё принадлежит государству, а кучка «вождей» управляет государством по своему усмотрению. Государство поработило рабочих и крестьян, в СССР нет свободы слова. Нахаев закончил выступление словами: «Долой старое руководство, да здравствует новая революция, да здравствует новое правительство». С частью красноармейцев Нахаев попытался захватить караульное помещение, чтобы вооружить своих людей винтовками, но был схвачен.

На следствии выяснилось, что Нахаев был недоволен внутренней политикой (коллективизацией, низким уровнем жизни трудящихся). В 1927 году он вышел из рядов ВКП(б) в знак протеста против исключения из неё лидеров оппозиции. После окончания Ленинградской артиллерийской школы имени Красного Октября демобилизовался из РККА. Попытка организации восстания против режима Сталина связана с тяжёлым материальным положением Нахаева. После демобилизации он не мог найти руководящую работу. С 1931 года А. С. Нахаев был слушателем вечерней военной академии, после окончания которой рассчитывал хорошо устроиться. Но бедность и отсутствие жилья (он с женой снимал угол в 4 м² у крестьянина в селе Жулебино) подтолкнули Нахаева к мятежу.

Для расследования была создана комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с Лазарем Кагановичем и Валерианом Куйбышевым. Уже 8 августа 1934 года Сталин писал Лазарю Моисеевичу:

«Дело Нахаева – сволочное дело. Он конечно (конечно!), не одинок. Надо его прижать к стенке, заставить сказать – сообщить всю правду и потом наказать по всей строгости. Он, должно быть, агент польско-немецкий (или японский). Чекисты становятся смешными, когда дискутируют с ним об его «политических взглядах» (это называется допрос!). У продажной шкуры не бывает политвзглядов – иначе он не был бы агентом посторонней силы. Он призывал вооружённых людей к действию против правительства, – значит, его надо уничтожить. Видимо, в Осоавиахиме не всё обстоит благополучно»[220].

Что в этом письме бросается в глаза? Прежде всего, что Сталин заранее предвосхищает результаты расследования. Он выражает уверенность, что Нахаев не одинок, то есть следователи должны обнаружить заговор. Затем, хотя Сталин сначала предположительно пишет: «Он, должно быть, агент…», но сразу далее выражает уверенность в этом – «иначе он не был бы агентом». То есть всё расследование провёл сам Сталин за несколько секунд. Сначала сам предположил и тут же сам и уверился в бесспорности своего предположения. Безо всяких фактов, очных ставок и прочего. Совершенно очевидно, что после такого письма следствие уже не могло прийти ни к каким другим результатам. Потому что любые результаты, противоречащие мнению начальства, были просто опасны для их авторов. А зачем следователям противоречить руководству? Во имя Нахаева? Да его всё равно расстреляют. Во имя истины? Но героев, способных из-за истины идти на личные жертвы в лучшем случае 1 на 100000 и вряд ли хоть один найдётся в рядах карательных органов.

Обращает на себя внимание и уверенность Сталина, что он знает правду – «заставить сказать – сообщить всю правду». Это типичная особенность фанатика «веры». Так же следователи инквизиции были уверены, что они знают «правду». Обвиняемые должны были признаться в связях с дьяволом. Если они не признавались, значит, упорствовали во лжи. Надо было их увещевать сказать «правду». Если увещевания не помогали, инквизиторы переходили к запугиваниям. Если и это не действовало, инквизиция переходила к пыткам, и продолжала их до тех пор, пока искомая «правда» не признавалась обвиняемыми. Особо упорные умирали от пыток, так и не признав «правду» о своей связи с сатаной. По такому же методу действует любое «расследование», если ещё в начале следствия известен итог, к которому надлежит прийти.

Если руководство желает получить реальный результат какого-либо следствия, нельзя даже намёком показывать, к чему руководство склоняется. Потому что стоит следователям узнать, чего от них хотят, как они немедленно (не сознательно, так бессознательно) начнут ориентироваться на мнение начальства. Потому что совпасть с мнением начальства, это награды, повышения по службе, слава и т. д. А противоречить мнению начальства, это взыскания, понижения по службе, позор и вообще можно самому стать каким-нибудь «агентом». Характерно и другое. Сталин даже мысли не допускает, что у Нахаева могут быть политические взгляды. Он же уже решил, что тот «продажная шкура» и получает деньги как агент иностранной разведки. Только Сталин даже не интересуется вопросом – почему «агент» Нахаев ютится на 4 м² и бедствует, не смотря на существующие в воображении вождя иностранные гонорары?

И в деле Нахаева было найдено именно то, что заказывал вождь. 26 августа 1934 года к Сталину в Сочи поступила шифротелеграмма от 1-го заместителя наркома внутренних дел СССР Я. С. Агранова: «Арестованный начальник штаба артиллерийского дивизиона Осоавиахима Нахаев сознался, что своё выступление в Красноперекопских казармах он сделал по указанию своего бывшего сослуживца по институту физкультуры бывшего генерала Быкова Леонида Николаевича. Нахаеву было известно о связях Быкова через эстонское посольство в Москве со своим однополчанином по царской армии, ныне работающим в качестве начальника эстонского Генерального штаба. Особым отделом Быков разрабатывался по подозрению в шпионаже в пользу Эстонии. Последнее время Быков состоял заведующим сектором личного состава института физкультуры. Сегодня он нами арестован. Показания Нахаева направляю почтой»[221]. В декабре 1934 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило предать Нахаева суду Военной коллегии Верховного суда СССР, которая приговорила его к расстрелу.

Такими решениями определялся контекст ситуации, в которой Ежов активно включился в борьбу с врагами народа.

После убийства Кирова Ежов вместе со Сталиным выехал в Ленинград и остался там, чтобы контролировать ход следствия. К тому времени он уже курировал органы Госбезопасности, проводя в жизнь «линию Сталина», уже не доверявшего Ягоде и его соратникам. Гибель Кирова произвела сильное впечатление на Сталина. Нужно иметь в виду, что первый секретарь Ленинградского обкома ВКП (б) был не просто соратником и другом Сталина, а чуть ли не единственным политиком, которому вождь доверял абсолютно. И гибель Кирова стала для Сталина событием рубежным.

Сразу же после ленинградской трагедии газеты подняли шум о терроре, на который пошли враги народа, и первое последствие было закономерным – ужесточение мер против террористов. Еще 1 декабря Президиум Верховного Совета принял постановление за подписью Калинина и Енукидзе: «…вести дело обвиняемых в подготовке или свершении террористических актов ускоренным порядком; судебным органам – не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайства преступников данной категории о помиловании… Органам Наркомвнудела – приводить приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников вышеуказанных категорий немедленно по вынесении судебных приговоров». Текст постановления написан рукой Кагановича, но без Сталина тут, конечно же, не обошлось. Чрезвычайные меры – это было первое, что он предпринял, услышав об убийстве, а потом уже отправился в Ленинград.

Спустя несколько дней были даны и конкретные рекомендации.

«1. Следствие по этим делам заканчивается в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения в суде.

3. Дело слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение по вынесении приговора».

Нет, говорить о «невинных жертвах» здесь не приходится. Речь идет о подлинных террористах. Одни из них были заброшены из-за границы, где к тому времени имелось немало белогвардейских террористических организаций – хотя бы тот же РОВС. Другие выросли дома – например, коллективизация была ознаменована колоссальной вспышкой террора, его жертвы исчислялись тысячами. Можно было бы подумать, что по этому постановлению были расстреляны тысячи людей. Между тем последствия «страшного» указа оказались невелики. «Правда» опубликовала сообщения о расстреле в Москве, Ленинграде, Киеве и Минске 94 человек по обвинению в подготовке терактов. Террористы, как говорилось, тайно проникли в СССР через Польшу, Румынию, Литву, Финляндию. То есть, судя по газетному сообщению, указ коснулся белогвардейских боевиков.

…А в Ленинграде набирало обороты «дело Николаева». Естественно, его сразу же стали «раскручивать» как члена террористической оппозиционной организации, выискивая в его окружении тайных и явных оппозиционеров.

Находясь в тюрьме, убийца переходил от депрессии к истерике и совершил несколько попыток самоубийства, так что в камере с ним все время находился охранник. Первые дни он утверждал, что совершил все один. Следствие давило на него отчаянно, заместитель Ягоды Агранов самолично проводил допросы. 6 декабря его допрашивали семь раз – и дожали: он начал называть «подельников», а точнее, просто людей, с которыми был знаком, вплоть до друзей детства. В конце концов, он дал все нужные показания:

«Группа Котолынова подготовляла террористический акт над Кировым, причем непосредственное его осуществление было возложено лично на меня. Мне известно от Шатского, что такое же задание было дано и его группе, причем эта работа велась ею независимо от нашей подготовки террористического акта… Котолынов сказал, что… устранение Кирова ослабит руководство ВКП(б)… Котолынов проработал непосредственно со мной технику совершения акта, одобрил эту технику, специально выяснял, насколько метко я стреляю; он является непосредственно моим руководителем по осуществлению акта. Соколов выяснил, насколько подходящим является тот или иной пункт обычного маршрута Кирова, облегчая тем самым мою работу… Юскин был осведомлен о подготовке акта над Кировым: он прорабатывал со мной вариант покушения в Смольном…».

Котолынов признавал только существование оппозиционной «зиновьевской» организации, но отрицал террористические планы. Хотя признавал, что само существование оппозиции могло толкнуть Николаева на террор.

Остальные оказались крепче. Как ни усердствовало следствие (кстати, насколько известно, пытки ни к Николаеву, ни к остальным не применялись), из четырнадцати человек, привлеченных по делу, только трое, кроме самого Николаева, признали свою причастность к убийству. Другие признавали лишь прошлую принадлежность к оппозиции, а Шатский отрицал все. Тем не менее «подельники» Николаева были не случайными людьми: на их квартирах устраивались нелегальные встречи с приезжавшими в Ленинград деятелями оппозиции, у некоторых нашли оппозиционные документы, такие, как «рютинская платформа», «ленинское завещание» и т. п. К. Н. Емельянов держал дома почти весь архив ленинградской оппозиции.

Все четырнадцать человек были приговорены к высшей мере наказания. Из Ленинграда расправа с оппозиционерами переместилась в Москву. По так называемому делу «Московского центра» проходило 19 человек во главе с Зиновьевым и Каменевым. Их обвиняли не в терроризме, а в «подпольной контрреволюционной деятельности» – чем они по сути и занимались. Расстрельных приговоров там не было. Трое, в том числе Зиновьев, были приговорены к 10 годам тюрьмы, остальные получили меньшие сроки, Каменев – пять лет.

Затем появилась еще и так называемая «Ленинградская контрреволюционная террористическая группа Сафарова, Залуцкого и других». Входило в нее 77 человек, и обвиняли их в «содействии контрреволюционной зиновьевской группе» – тоже, по всей вероятности, обоснованно. Там приговоры были мягче – все, кроме тех, что были вынесены родственникам Николаева. Его жена Мильда Драуле, ее сестра и муж сестры в феврале 1935 года были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны. Когда с надзором Ежова за следствием возникли проблемы, Сталин позвонил наркому внутренних дел Генриху Ягоде: «Смотрите, морду набьём». И Ежов справился.

После убийства Кирова началась новая волна арестов оппозиционеров, в том числе и троцкистов. В конце 1935 года был арестован Елизар Солнцев (1900 – 1936). После отсидки он был в ссылке в Минусинске. Будучи разделён с семьёй, он объявил голодовку. Администрация не пошла на уступки и в январе 1936 года Солнцев умер в тюремной больнице в Новосибирске[222].

28 февраля 1935 года Ежова назначили председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и секретарём ЦК ВКП(б). 10 марта 1935 года Ежов был перемещён с должности начальника Промышленного отдела ЦК на пост заведующего Отделом руководящих партийных органов. В 1935 году он возглавлял комиссию по проверке аппарата ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР. На пленуме ЦК ВКП(б) в июне 1935 года Ежов докладывал результаты работы этой комиссии, которая решила, что из 107 проверенных сотрудников ЦИК СССР только 9 человек можно оставить на работе в Кремле. По предложению, озвученному Ежовым, бывшего секретаря президиума ЦИК СССР А. С. Енукидзе вывели из состава ЦК ВКП(б). В том же году Ежов возглавил кампанию по учёту партийных билетов, которая вылилась во внеочередную чистку партии, поскольку усердный новоиспеченный секретарь ЦК требовал исключения из ВКП(б) не менее 15 % членов партии. Это стало прологом к большому террору.

19 сентября 1935 года Политбюро предоставило Ежову отпуск на два месяца, и он снова отправился на лечение за границу. В этот раз он проследовал по маршруту Вена – Мерано – Париж – Рим – Вена – Варшава. В начале декабря вернулся в Москву. На декабрьском пленуме ЦК Ежов доложил, что по состоянию на 1 декабря 1935 года в ходе кампании по учёту партбилетов исключено из партии более 175 тысяч человек, в том числе 1788 шпионов или имеющих связь со шпионами, 35777 бывших белогвардейцев и кулаков, 5507 бывших троцкистов и зиновьевцев. По словам Ежова, удалось разоблачить более ста враждебных организаций и групп и арестовать более 15 тысяч бывших коммунистов.

4 февраля 1936 года Ежов был освобождён от должности заведующего Отделом руководящих партийных органов. Это место занял его заместитель Г. М. Маленков. А Ежову был поручен надзор за ходом следствия над группой бывших троцкистов. При его активном участии было состряпано дело «Троцкистско-зиновьевского объединённого террористического центра», рассматривавшееся Военной коллегией Верховного суда СССР с 19 по 24 августа 1936 года. В показаниях Э. С. Гольцмана на процессе вкралась ошибочка. Он признался, что в ноябре 1932 года встречался с Л. Седовым в гостинице «Бристоль» в Копенгагене, а оказалось, что эта гостиница была снесена ещё в 1917 году.

21 августа прокурор СССР А. Я. Вышинский заявил, что он распорядился расследовать причастность Бухарина, Рыкова, Томского, Радека, Пятакова и Угланова к контрреволюционной деятельности троцкистско-зиновьевского блока. На следующий день, прочитав в газете «Правда» заявление Вышинского, М. П. Томский застрелился, оставив записку с обещанием, что его жена сообщит, кто толкал его в 1928 году к правой оппозиции. Выяснить это был послан Ежов и узнал, что речь шла о тогдашнем наркоме НКВД Г. Г. Ягоде. Тогда Ежов этому не поверил и написал Сталину: «Думаю, что Томский выбрал своеобразный метод отомстить, рассчитывая на его правдоподобность. Мёртвые де не лгут».

26 сентября 1936 года по инициативе Сталина Н. И. Ежов был назначен народным комиссаром внутренних дел СССР. При этом, он сохранил влияние и в ЦК. Уже 20 декабря 1936 года по инициативе наркома был арестован его недавний приятель – Л. Е. Марьясин. Готовился второй московский процесс «параллельного троцкистского центра», проходивший 23 – 30 января 1937 года. Во время этого процесса разразился скандал, показывающий фальсификацию признаний-оговоров и самооговоров подсудимых и подследственных.

Пятаков в своем выступлении 23 января рассказал, что во время командировки в Берлин в декабре 1935 года он летал на самолёте из Берлина в Осло и встречался там с Троцким. Троцкий во время этого разговора в Осло якобы рассказывал Пятакову о своей встрече с заместителем фюрера по партии Р. Гессом и достигнутой договорённости о поддержке нацистами троцкистско-зиновьевского блока, в обмен на территориальные и экономические уступки СССР в пользу Германии после захвата власти в СССР этим блоком.

24 января Радек на процессе дополнил показания Пятакова рассказом о том, как эта встреча готовилась и приводил подробности состоявшегося разговора. Затем 25 января факт полёта Пятакова в Норвегию подтвердил при допросе в суде свидетель – бывший корреспондент газеты «Известия» в Германии Бухарцев.

Тут же в Норвегии было опубликовано заявление директора аэропорта Хеллер в Осло Гулликсена, что в декабре 1935 года ни один иностранный самолёт там не совершал посадки, а единственный норвежский самолёт, садившийся в Осло в декабре 1935 года, не имел на борту пассажиров. Таким образом, выяснилось, что подсудимые на процессе рассказывают о «фактах», которых не было и быть не могло.

Дабы спасти «признания» подсудимых 27 января Вышинский заявил, что хочет проверить достоверность показаний Пятакова и попросил его подтвердить перелёт в Норвегию и посадку на аэродроме в Осло. Пятаков конечно подтвердил, и Вышинский представил суду справку из НКИД СССР, что «аэродром в Хеллере, около Осло, принимает круглый год, согласно международных правил, аэропланы других стран». Разумеется, справка ничего не доказывала. Возможность приёма самолётов, никак не влияет на их фактическое отсутствие или присутствие. Тем более, что 29 января тот же Гулликсен в интервью газете «Арбайтербладет» уточнил, что иностранные самолёты не приземлялись в Хеллере с 19 сентября 1935 года до 1 мая 1936 года. А не только в декабре 1935 года, когда якобы состоялась «встреча в Осло» Пятакова с Троцким.

Сменив на посту наркома внутренних дел Ягоду, Ежов не только не остановил репрессии, но наоборот, резко их усилил. Но в первое время очень многие были довольны, новым назначением. Так, по воспоминаниям А. Лариной Н. Бухарин оценивал в то время к новому наркому внутренних дел следующим образом: «К Ежову он (Бухарин) относился очень хорошо. Он понимал, что Ежов прирос к аппарату ЦК, что он заискивается перед Сталиным, но знал и то, что он вовсе не оригинален в этом… Назначению Ежова на место Ягоды Н. И. был искренне рад. «Он не пойдет на фальсификацию», наивно верил Бухарин до декабрьского Пленума 1936 года».

Кстати, при обысках у Ягоды были обнаружены среди бездны вещей из 130 позиций по описи: коллекция из 3904 порнографических открыток, коллекция из 165 курительных трубок и мундштуков (слоновой кости, янтарь и др.), большая часть из них порнографических, 11 порнографических фильмов, резиновый искусственный половой член, 1229 бутылок вина и т. д. Нарком внутренних дел СССР любил пожить с буржуазным шиком и размахом.

Однако надежды Бухарина и иже с ним не оправдались. Уже на декабрьском пленуме Ежов выступил с предложением предать Бухарина и Рыкова суду, а в феврале 1937 года подписал ордер на их арест. Причем, в начале 1937 года не было признаков приближения массовых репрессий. Вот какая шифртелеграмма была разослана 13 февраля 1937 года ЦК ВКП(б) секретарям крайкомов, обкомов, ЦК нацкомпартий, начальникам УНКВД:

По имеющимся в ЦК материалам некоторые секретари обкомов и крайкомов, видимо, желая освободиться от нареканий, очень охотно дают органам НКВД согласие на арест отдельных руководителей, директоров, технических директоров, инженеров и техников, конструкторов промышленности, транспорта и других отраслей. ЦК напоминает, что ни секретарь обкома или крайкома, ни секретарь ЦК нацкомпартии, ни тем более другие партийно-советские руководители на местах не имеют права давать согласие на такие аресты. ЦК ВКП(б) обязывает Вас руководствоваться давно установленным ЦК правилом, обязательным как для парт. сов. организаций на местах, так и для органов НКВД, в силу которого руководители, директора, технические директора, инженеры, техники и конструктора могут арестовываться лишь с согласия соответствующего наркома, причем, в случае несогласия сторон насчет ареста или не ареста того или иного лица, стороны могут обращаться в ЦК ВКП(б) за разрешением вопроса»[223].

Но уже 27 февраля 1937 года Ежов представил в Политбюро ЦК ВКП(б) первый список из 479 человек, подлежащих расстрелу после «суда» Военной коллегии Верховного суда СССР. Подготовку к очередному витку репрессий новый нарком начал с «чистки» самого НКВД. 2 марта 1937 года на Пленуме ЦК ВКП(б) он выступил с резкой критикой своего ведомства, отметив в своем докладе провалы в агентурной и следственной работе. Пленум одобрил выступление и поручил ему навести порядок в органах НКВД, после чего он незамедлительно приступил к выполнению задуманного.

Вот что пишет об этом в своей книге «НКВД изнутри. Записки чекиста» М. Шрейдер:

«При вступлении в должность наркома НКВД на совещании руководящего состава Н. И. Ежов сказал:

– Вы не смотрите, что я маленького роста. Руки у меня крепкие – сталинские, – при этом он протянул вперед две руки, как бы демонстрируя их сидящим. – У меня хватит сил и энергии, чтобы покончить со всеми троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами… – Он угрожающе сжал кулаки. Затем, подозрительно вглядываясь в лица присутствующих, продолжал: – И в первую очередь мы должны очистить наши органы от вражеских элементов, которые по имеющимся у меня сведениям смазывают борьбу с врагами народа…

Сделав выразительную паузу, он с угрозой закончил:

– Предупреждаю, что буду сажать и расстреливать всех, не взирая на чины и ранги, кто посмеет тормозить дело борьбы с врагами народа».

И это были не пустые слова. В конце марта 1937 года практически все заместители Ежова и начальники основных управлений НКВД получили задание выехать в определенную область для проверки благонадежности руководства соответствующих обкомов партии. Но по пути к месту следования все они были арестованы. Через два дня таким же образом были арестованы заместители «уехавших» на проверку. В результате Ежов избавился от людей Ягоды и рассадил на ключевых постах своих ставленников. После этого наступил час самого Ягоды. Сначала он сделал ставку на клан Ефима Георгиевича Евдокимова – первого секретаря Северо-Кавказского крайкома, а позже – Ростовского обкома, который имел большие связи с НКВД. Чуть позже Ежов стал сколачивать и собственный клан из бывших аппаратчиков ЦК.

Вот что писал М. П. Фриновский – человек, который был правой рукой Ежова в НКВД – 11 марта 1939 года в заявлении на имя Л. П. Берии: «Вскоре после вступления в должность заместителя наркома ЕЖОВ начал меня приближать к себе, выделять из остальных замов, вести со мной более откровенные разговоры в оценке других замов, высказывать некоторое недовольство АГРАНОВЫМ. Перед распределением обязанностей между замами, помимо того, что я продолжал быть начальником ГУПВО, ЕЖОВ предложил мне интересоваться и оперативными вопросами, а примерно в 1937 году, после ареста ЯГОДЫ, он начал со мною вести разговоры в отношении возможного моего назначения первым заместителем Наркома. Во время одного из таких разговоров ЕЖОВ мне сказал: «Я предрешил этот вопрос, но хочу с тобой поговорить, только давай – по-честному, за тобой есть грешки кое-какие».

Вначале я совершенно опешил, думая – пропало дело. Увидев мою растерянность, ЕЖОВ начал говорить: «Ты не бойся, расскажи по-честному». Тогда я ему рассказал об истории с сокольническим делом, о своей связи с ЯГОДОЙ, связи с ЕВДОКИМОВЫМ и через него с ЛИФШИЦЕМ. Тогда ЕЖОВ сказал: «Грехов у тебя столько, хоть сейчас тебя сажай, ну, ничего, будешь работать, будешь на сто процентов моим человеком». Я растерянно посмотрел на него и пытался отказаться от назначения на должность первого зам. наркома, но он сказал: «Садись, работай, будем вместе работать и отвечать будем вместе».

До ареста БУХАРИНА и РЫКОВА, разговаривая со мной откровенно, ЕЖОВ начал говорить о планах чекистской работы в связи со сложившийся обстановкой и предстоящими арестами БУХАРИНА и РЫКОВА. ЕЖОВ говорил, что это будет большая потеря для правых, после этого вне нашего желания, по указанию ЦК могут развернуться большие мероприятия по правым кадрам, и что в связи с этим основной задачей его и моей является ведение следствия таким образом, чтобы, елико возможно, сохранять правые кадры. Тут же он развернул план этого дела. В основном этот план заключался в следующем: «Нужно расставить своих людей, главным образом, в аппарате СПО, следователей подбирать таких, которые были бы или полностью связаны с нами, или за которыми были бы какие-либо грехи и они знали бы, что эти грехи за ними есть, а на основе этих грехов полностью держать их в руках. Включиться самим в следствие и руководить им». «А это заключается в том, – говорил ЕЖОВ, – чтобы записывать не все то, что говорит арестованный, а чтобы следователи приносили все наброски, черновики начальнику отдела, а в отношении арестованных, занимавших в прошлом большое положение и занимающих ведущее положение в организации правых, протоколы составлять с его санкции». Если арестованный называл участников организации, то их нужно было записывать отдельным списком и каждый раз докладывать ему. Было бы неплохо, говорил ЕЖОВ, брать в аппарат людей, которые уже были связаны с организацией. «Вот, например, ЕВДОКИМОВ говорил тебе о людях, и я знаю кое-кого. Нужно будет их в первую очередь потянуть в центральный аппарат. Вообще нужно присматриваться к способным людям и с деловой точки зрения из числа уже работающих в центральном аппарате, как-нибудь их приблизить к себе и потом вербовать, потому что без этих людей нам работу строить нельзя, нужно же ЦК каким-то образом работу показывать».

В осуществление этого предложения ЕЖОВА нами был взят твердый курс на сохранение на руководящих постах в НКВД ягодинских кадров. Необходимо отметить, что это нам удалось с трудом, так как с различных местных органов на большинство из этих лиц поступали материалы об их причастности к заговору и антисоветской работе вообще.

Показания Фриновского колоритны, но малоправдоподобны. Сведения, что якобы Ежов возглавил правых после ареста Бухарина и Рыкова, но вместо правого переворота он терроризирует правых вместе с массой непричастных, не вызывают доверия. Так настоящие заговорщики действовать не могут. Цель любого заговора не в том, чтобы прятаться по углам и надеяться, что не разоблачат, а в том, чтобы одним ударом сокрушить власть, против которой составлен заговор. Тут ничего подобного нет.

Возможно, заговор не был единым. Ежов мог планировать свой собственный заговор партноменклатуры с целью реставрации капитализма, личного обогащения номеклатурщиков и превращения их в «хозяев жизни». А идейные заговорщики были для Ежова и его группы только конкурентами. Поэтому их и уничтожали без сожалений и промедлений. 20 июня 1937 года были расстреляны бывшие начальники: Особого отдела ОГПУ – НКВД в 1933 – 1936 годах Марк Исаевич Гай (1898 – 1937) и Инженерно-строительного отдела НКВД Александр Яковлевич Лурье (1898 – 1937).

К середине 1937 года Ежов обладал огромными формальными и неформальными властными полномочиями. Их ему обеспечивал ключевой пост распорядителя террора – наркома внутренних дел СССР. Особенно увеличилось влияние Ежова после начала широкомасштабного террора в РККА летом 1937 года («заговор Тухачевского»).

Существовал ли этот заговор в действительности, неизвестно. Но он мог существовать. И именно это использовал Ежов, пользуясь подозрительностью Сталина. Обвинительное заключение гласило следующее: «В апреле – мае 1937 года органами НКВД был раскрыт и ликвидирован в г. Москве военно-троцкистский заговор, направленный на свержение советского правительства и захват власти, в целях восстановления в СССР власти помещиков и капиталистов и отрыва от СССР части территории в пользу Германии и Японии.

Как установлено предварительным следствием, наиболее активными участниками этого заговора являлись бывш. заместитель народного комиссара обороны СССР – Тухачевский М. Н., быв. начальник Политуправления РККА Гамарник Я. В., бывшие командующие Киевского и Белорусского военных округов Якир И. Э. и Уборевич И. П., быв. председатель Центрального совета Осоавиахима Эйдеман Р. П., быв. командарм 2 ранга Корк А. И., быв. начальник управления по начсоставу РККА Фельдман Б. М., быв. зам. командующего войсками Ленинградского военного округа Примаков В. М. и быв. атташе при полпредстве СССР в Великобритании Путна В. К. Как установлено следствием, все указанные выше обвиняемые являлись членами антисоветской троцкистской военной организации, действовавшей под руководством «центра» в составе: покончившего самоубийством Гамарника Я. Б. и обвиняемых по настоящему делу Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П. и Фельдмана Б. М.

Как видно из собственных признаний обвиняемых и показаний ряда свидетелей, военно-троцкистская организация находилась в теснейшей связи с антисоветским троцкистским центром и его главными руководителями – врагами народа Л. Троцким, Л. Седовым, Пятаковым Г. Л., Лившицем Я. А., Серебряковым Л. П. и др., с антисоветской группой правых Бухарина – Рыкова, а также с военными кругами Германии, и действовала под непосредственным руководством германского генерального штаба и его агента врага народа Л. Троцкого, совершая по их прямым указаниям вредительские акты в целях подрыва мощи Красной Армии.

Следствием, кроме того, установлено, что часть обвиняемых, и в частности обвиняемый Тухачевский, задолго до возникновения военно-троцкистского заговора, в течение ряда лет были связаны с различными антисоветскими элементами, и в том числе с участниками офицерских заговоров.

Поставив своей преступной целью насильственный захват власти и возлагая свои главные надежды на помощь иностранных агрессоров, и в частности, фашистской Германии, военно-троцкистская организация и возглавившие эту организацию изменники и предатели в лице Тухачевского, Якира, Уборевича и других обвиняемых по настоящему делу ставили свою ставку на предстоящее нападение на СССР капиталистических интервентов и на поражение СССР в предстоящей войне.

Вся изменническая, вредительская и подрывная деятельность этих заговорщиков была направлена на подготовку предательского разгрома наших армий и поражение СССР.

В этих целях нарушившие воинский долг и присягу и изменившие родине руководители указанной военно-троцкистской организации – Тухачевский, Якир, Путна и другие обвиняемые по настоящему делу вошли в преступную антигосударственную связь с военными кругами Германии, систематически передавали германскому генеральному штабу сведения, касающиеся организации, вооружения и снабжения Красной Армии, составляющие важнейшую государственную тайну, и другие сведения шпионского характера, совместно и по указаниям германского генерального штаба разработали планы поражения наших армий и совершали другие изменнические действия в пользу Германии и Польши.

Следствием установлено, что обвиняемый Тухачевский передал во время германских маневров в 1932 г. немецкому генералу… секретные сведения о размерах вооружения Красной Армии. Во время посещения СССР германским генералом… обв. Тухачевский передал последнему секретные сведения о мощности ряда военных заводов… В 1935 г. обв. Тухачевский через обв. Путну передал германскому генеральному штабу секретные сведения о состоянии авиации и механизированных войск в Белорусском и Киевском военном округах, об организации в этих округах противовоздушной обороны, о сосредоточении наших войск на западных границах. В том же 1935 г. польской разведке были переданы планы Летичевского укрепленного района. Тогда же были переданы немцам сведения о количестве накопленных огнеприпасов, о количестве командного состава запаса и т. д. и т. п.

Не ограничиваясь этим, обв. Тухачевский разработал план поражения Красной Армии и согласовал этот план с представителем германского генерального штаба…

В 1936 г. обв. Тухачевский использовал в преступных изменнических целях свое официальное пребывание в Лондоне и передал германскому генералу… материалы о дислокации войск Белорусского и Киевского округов.

Следствием установлено, что обв. Тухачевский, Якир, Уборевич и другие члены «центра» этой организации при разработке различных вариантов развертывания Красной Армии во время войны неизменно исходили из одной задачи – обеспечить поражение и разгром наших армий, привести СССР к военному поражению.

Обв. Тухачевский, Якир, Уборевич признали, что на специальных совещаниях в 1935 г. у обв. Тухачевского ими был разработан подробный оперативный план поражения Красной Армии в предполагавшейся войне на основных направлениях наступления польско-германских армий.

Этой основной задаче была фактически подчинена вся деятельность обвиняемых по настоящему делу, этих агентов германской разведки, изменников, вероломно обманувших партию и правительство и пробравшихся на ответственные командные посты в Красной Армии…

Не удовлетворяясь, однако, этими позорными актами государственной измены, Тухачевский, Якир, Уборевич и другие обвиняемые по настоящему делу систематически осуществляли вредительство, особенно в укрепленных районах по линии военных железнодорожных сообщений.

Следствием и, в частности, показаниями обв. Тухачевского, Корка, Эйдемана, Примакова установлено, что одновременно военно-троцкистская организация подготовляла совершение террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП(б) и советского правительства и организовала ряд диверсионных групп преимущественно на предприятиях оборонного значения.

Организуя эти террористические и диверсионные группы, троцкистские предатели, пробравшиеся в ряды командного состава Красной Армии, параллельно подготовили план вооруженного «захвата Кремля» и ареста руководителей ВКП(б) и советского правительства.

Во всех указанных преступлениях все обвиняемые полностью сознались.

Прокурор Союза ССР Вышинский».

12 июня 1937 года М. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, А. И. Корк, И. Э. Якир, В. М. Примаков, В. К. Путна, Б. М. Фельдман, Р. П. Эйдеман были расстреляны по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР.

22 июня 1937 года Ежов переслал Сталину докладную записку из УНКВД Западной Сибири с предложением о создании особой тройки: «3-й отдел, развертывая следствие, по ликвидированному агентурному делу «Аристократия» от кадетско-монархической организации РОВСа, охватывающей группу ссыльных князей, дворян и б. офицерства, сомкнулся с эсеровскими и повстанческими группами. В свою очередь 4 отдел, развивая дело Сиббюро эсеров, после вскрытия боевой эсеровской организации во главе с генералом Эскиным, сомкнулся с РОВСовским повстанческим движением. Оба дела повели на кулацкую ссылку как основную базу, где видимо и РОВС и Сиббюро эсеров под руководством японской агентуры создали большую повстанческую организацию. По объединенным делам уже арестовано 382 человека и дополнительно выявлено связанных с ними участником повстанческих групп 1317 человек. Как я уже писал вам ранее, как РОВСовская линия, так и эсеры, сомкнулись со шпионско-диверсионной и повстанческой периферией, правых и троцкистов.

В справке я обобщил только эсеровско-ровсовскую линию, руководимую преимущественно харбинским филиалом РОВСа. По этому вопросу, учитывая, что развертывание дела будет происходить по Нарымской и Кузбасской кулацкой ссылке, и вероятно значительно превысит уже выявленное нами количество участников, требуется Ваше специальное указание.

Медлить с ликвидацией этого дела нельзя, так как в моем распоряжении имеется всего лишь 3 месяца, когда по Оби возможна связь с Нарымом. Учитывая, что на данный момент находится под следствием 2200 человек и тюрьмы УГБ переполнены, то всех оперированных по этому делу придется содержать в Нарыме, где нет приспособленных мест заключения и частично в Томске, загрузив переселенческую тюрьму. Переброска их в Томск также представляет трудности, так как придется отправлять специальными пароходами.

Мои предложения сводятся к следующему:

1) Операцию разбить на два этапа. В первую очередь выбрасывать специальные группы в спецпереселенческие комендатуры Кузбасса и затем перебросить дивизион наших войск в Нарым с большой оперативной группой.

2) Желательно чтобы, с одной стороны, ускорить присылку ко мне выездной сессии военного трибунала для рассмотрения дел по японо-немецким, троцкистским, шпионским и другим делам, в предусмотренном ранее порядке. На 500 человек в ближайшие дни дела будут оформлены и, с другой стороны, либо предоставить нам право на месте в упрощенном порядке через спецколлегию краевого суда или спецтройку, вынесение ВМН по эсеровско-ровским делам, где преимущественно проходят кулаки, бывшие люди, или ссыльное бывшее белое офицерство, с выездом этой спецколлегии или тройки на место в Нарым.

Тов. Эйхе, которому я дал один экземпляр этой справки, собирается в директивных инстанциях просить согласия на создание тройки.

Прошу указаний.

НКВД представил Сталину кошмарную картину готовящегося в Сибири восстания. Было это практически сразу после процесса Тухачевского и других военных. Руководители СССР стали испытывать опасения за прочность своей власти и дали согласие на создание чрезвычайной тройки. Инициатором террористической кампании выступил начальник УНКВД по Западно-Сибирскому краю Сергей Наумович Миронов, он же Мирон Иосифович Король (1894 – 22. 02. 1940). Как вспоминала позже его вдова Агнесса Аргиропуло, в первой половине 1937 года он опасался за свою жизнь в связи с чисткой в НКВД. Вот Миронов и решил отличиться, предложив организовать массовые расстрелы по облегченной схеме.

Происходил он из семьи киевского торговца. В 1915-м ушел на фронт вольноопределяющимся. В 1917 г., после Февральской революции, будучи уже поручиком, был избран членом совета 204-й тяжелой артиллерийской бригады. В 1918 г. демобилизовался и продолжил обучение в институте. В декабре того же года вступил в 1-ю Украинскую партизанскую армию, командовал батареей. В 1920 г. заболел тифом и во время пребывания в госпитале был завербован ВЧК. В том же году стал уполномоченным по агентуре и в декабре был назначен начальником активного отделения особого отдела 1-й Конной армии (с 1921 г. – Северо-Кавказского военного округа).

В 1921 году одновременно был начальником иностранного отдела ПП ВЧК по Юго-Востоку России. Стал заместителем председателя Черноморской ЧК в Новороссийске, затем работал начальником Горской ЧК во Владикавказе. В декабре 1922 года возглавил Восточный отдел ОГПУ Северного Кавказа. Член РКП(б) с 1925 года. В мае 1925-го был назначен начальником Чечено-Грозненского отделения Владикавказского областного отдела, а в октябре того же года – начальником Горского объединенного отдела ОГПУ (в том же году вступил в партию). С апреля 1928 года – начальник Кубанского окружного отдела, с августа 1931-го – зам. полномочного представителя ОГПУ в Казахстане. 8 декабря 1936 года возглавил УНКВД Западно-Сибирского края. 15 августа 1937-го зачислен в действующий резерв НКВД и вскоре назначен полпредом СССР в Монголии. С апреля 1938 года заведовал 2-м Восточным отделом Народного комиссариата иностранных дел СССР. 6 января 1939 года арестован. 22 февраля 1940 года расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

Фигурирующий в записке и справке генерал-майор Николай Афанасьевич Эскин (25. 07. 1868 – 24. 08. 1937) родился в семье купца Афанасия Павловича Эскина в Перми. 5 февраля 1884 года А. П. Эскин зарезал свою сестру, жену, двух человек из прислуги и зарезался сам. Н. А. Эскин в составе императорской армии участвовал в Первой мировой войне, а затем в Гражданской войне сражался в Красной и Белой армиях. После окончания Гражданской войны работал счетоводом и неоднократно арестовывался. 18 августа 1937 года приговорён к расстрелу тройкой по Западно-Сибирскому краю.

Никаких доказательств, что Н. А. Эскин собирался возглавлять восстание не имеется, да и почти 70-летний больной человек как-то не тянет на руководителя мятежа. Видимо чекистов впечатлил генеральский чин, а никого более подходящего они в Западной Сибири не нашли. Объективной основой для построений о «восстании» стало массовое бегство сосланных кулаков из спецпосёлков. А учитывая, что Новосибирская область занимала первое место в СССР по численности спецпоселенцев (195523 человека в 517 трудпосёлках на 1 июля 1938 года), то Сталину могло показаться обоснованным построение о заговоре «Союза спасения России», РОВСа, «Сиббюро ПСР» и японской разведки. После коллективизации в появление повстанческого движения можно было поверить. Это выглядело достаточно достоверно и могло представлять опасность для страны.

Был ли генеральный секретарь ЦК ВКП(б) инициатором перехода в чрезвычайный режим «большого террора»? По предположению историка Ю. Н. Жукова, Сталин после принятия новой конституции СССР планировал проведение выборов на альтернативной основе. Партийная номенклатура была этим недовольна, опасаясь потерять должности из-за альтернативности выборов, и поэтому организовала кампанию террора. А в условиях разгула борьбы с «врагами народа» такие выборы стали невозможны и не организовывались.

В свою очередь Ежов с группой чиновников из ЦК ВКП(б) и группа «северокавказцев» Евдокимова из НКВД СССР могли использовать кампанию террора для укрепления своих номенклатурных позиций или даже для захвата рычагов власти в свои руки. Просто объявляя всех своих противников «врагами народа» и предъявляя в качестве «доказательств» выбитые из арестованных «признания».

С приходом Ежова в НКВД маховик репрессий раскрутился на полную мощь. Именно при нем появились так называемые разнарядки, в которых указывалось число людей, которых необходимо арестовать, а потом либо расстрелять, либо отправить в лагерь.

1937 год стал временем ежовского взлета. В январе ему было присвоено звание генерального комиссара государственной безопасности. С 28 апреля 1937 года Н. И. Ежов являлся членом Комитета обороны при СНК СССР и членом Военно-технического бюро (ВТБ) при Комитете обороны. Комитет обороны создавался в составе 7 членов комитета и 4 кандидатов в члены комитета. В него входило всё высшее руководство ВКП(б) и СССР включая Сталина, Молотова и Ворошилова. Комитет обороны не был предусмотрен конституцией СССР, но обладал всей полнотой власти в области обороны СССР и подготовки к ней. Постановления Комитета обороны были обязательны для исполнения всеми органами власти и управления. На этот орган возлагалось «практическое руководство осуществлением государственных программ военного строительства и непосредственной подготовки промышленности и народного хозяйства в целом к мобилизации».

Комитет обороны и ВТБ рассматривали вопросы о принятии на вооружение новой техники по представлениям НКО и НК ВМФ СССР, а также готовил решения по утверждению военных и военно-морских заказов. Эти посты Ежов сохранял до отставки с должности наркома внутренних дел. С 4 мая по 14 июня 1938 года Н. И. Ежов был также членом Мобилизационного комитета при Комитете обороны СНК СССР. С 14 июня 1938 года до своего снятия с должности наркома внутренних дел СССР в ноябре того же года Ежов входил в Военно-промышленный комитет при СНК СССР.

23 июня 1937 года Ежов делал доклад на пленуме ЦК ВКП(б). По поводу заговора Якоды сказал:

«Действуя по заданиям объединенного троцкистско-правого центра, Ягода создает внутри НКВД заговор, являющийся частью общего антисоветского фашистского заговора правых и троцкистов.

В состав заговора входили завербованные Ягодой руководящие работники ОГПУ:

1). Прокофьев – Зам. Наркома Внутренних дел СССР. быв[ший] троцкист, по признанию самого Ягоды, глубоко антипартийный человек.

2). Молчанов – начальник Секретно-Политического Отдела НКВД, в прошлом уголовный тип, неоднократно судившийся и осужденный за уголовные преступления, подделавший свои партийный стаж, член организации правых в Иванове.

3). Паукер – начальник Оперативного Отдела НКВД, непосредственно ведавший охраной членов правительства, старый германский шпион, наиболее близкий и преданный Ягоде человек.

4). Гай – начальник Особого Отдела НКВД, немецкий и японский шпион, окончательно разложившийся и преступный человек, сифилитик.

5). Шанин – начальник Транспортного Отдела НКВД.

6). Артузов – быв[ший] начальник Иностранного Отдела НКВД и заместитель начальника Разведывательного Управления РККА, шпион, почти с 30-летним шпионским стажем, одновременно работавший на службе у немецкой, английской, польской и французской разведок.

7). Островский – начальник Административно-хозяйственного Управления НКВД, немецкий шпион, вконец разложившийся тип.

8). Волович – зам. начальника Оперативного Отдела НКВД, резидент немецкой разведки, преступно присвоивший себе орден Красного Знамени.

9). Лурье – начальник Инженерно-Строительного Отдела НКВД, немецкий шпион, выполнявший самые подлые поручения Ягоды по доставке ему контрабандных товаров, по продаже за границей бриллиантов, по переводу валюты и т. д.

10). Фирин – зам. нач. ГУЛАГа НКВД, немецкий шпион.

11). Буланов – секретарь Коллегии НКВД, наиболее приближенный к Ягоде человек, выполнявший самые гнусные поручения Ягоды чисто уголовного характера.

12). Винецкий – сотрудник оперативного Отдела НКВД, немецкий шпион, взяточник.

13). Черток – пом. начальника Экономического Отдела НКВД, немецкий шпион.

14). Бокий – начальник Спецотдела НКВД, давнишний франко-массон, английский шпион, человек, скатившийся в клоаку самого отвратительного извращения, садист.

15). Маркарьян – зам. начальника Главного Управления Милиции, разложившийся человек.

Помимо вербовки заговорщиков в Центральном аппарате, Ягода насаждает свою сеть и на периферии, завербовав в состав заговорщиков Погребинского – начальника УНКВД Горьковского края, приближенного к нему человека и тесно связанного с уголовным миром.

Пиляра – начальника УНКВД по Саратовскому краю, старый польский шпион, бывший прибалтийский барон Пиляр фон Пилхау.

Запорожец – зам. ПП ОГПУ по Ленинграду, бывший украинский эсер и немецкий шпион, и другие.

Совершенно точно установлено признаниями Ягоды и его сообщников, что Ягода знал о службе указанных лиц в иностранных разведках в качестве шпионов, о скрываемых ими преступлениях, о их моральном разложении и уголовном прошлом.

Ягода использовал свою осведомленность о преступлениях и пороках указанных людей для того, чтобы успешнее вербовать их в состав участников заговора. Сами вербуемые тем охотнее шли на вербовку, что имели прямое задание иностранных разведок – участвовать в контрреволюционной деятельности, направленной к свержению советской власти.

Вербуя участников заговора, Ягода широко использовал подкуп людей, для чего им был создан огромнейший валютный фонд, методы шантажа, обещания продвижения по службе и дальнейшей карьеры, угрозы убийством не соглашающихся с ним и т. д.

Для прикрытия заговорщической деятельности и более успешной вербовки участников заговора, Ягода широко использовал созданную им «теорию» о самостоятельной, якобы, роли разведки в государстве, совершенно независимой от советского правительства и ВКП(б).

В своих показаниях Ягода признал, что линия на изоляцию НКВД от партии и воспитание кастового духа среди чекистов проводилась им совершенно сознательно в заговорщических целях.

«…Я внушал людям отчужденность от партии, выращивал в их сознании идею, что государственная разведка должна быть политикой крайне самостоятельной от партии и правительства в особенности. Я ссылался при этом на опыт буржуазных государств и доказывал, что правительства этих стран меняются, разведка же остается всегда неизменной».

Ягода принимает все меры к тому, чтобы насадить заговорщические гнезда на всех важнейших участках системы НКВД и обеспечить эти участки своими людьми.

Мы уже указывали, что руководство почти всех без исключения отделов и оперативных пунктов НКВД находилось в руках заговорщиков. Даже в спортивном обществе «Динамо» существовала шпионская террористическая организация, участники которой входили в заговор и готовили покушение на руководителей партии и правительства, как по заданиям Ягоды, так и по прямому поручению германской разведки.

Необходимо указать, что заговорщики, занимавшие посты руководителей основных отделов НКВД, старались и в ряде случаев не без успеха завербовать сообщников среди своих ближайших сотрудников.

Таким образом, благодаря заговору, организованному Ягодой внутри НКВД, немецкая, английская, польская, японская и другие разведки сумели глубоко внедриться в самое сердце органов государственной безопасности, получить доступ ко всем секретным материалам, особо государственной важности, полностью раскрыть нашу агентуру за рубежом и организовать систематическую дезинформацию нашей разведки.

Созданная Ягодой заговорщическая организация внутри НКВД подготовляла поражение Советского Союза в войне с враждебными нам государствами.

Заговорщическая организация внутри НКВД действовала по заранее выработанному Ягодой и другими участниками центра правых плану. Так, начальником Секретно-Политического Отдела по прямому решению центра правых был назначен Молчанов…

(Из показания Ягоды).

Вот что по этому вопросу показывает Молчанов.

«…Ягода сказал, что мое назначение на пост начальника Секретно-Политического отдела ОГПУ было проведено с одобрением центра правых. Что я таким образом стал политическим деятелем».

(Из показаний Молчанова).

Ягода говорил Молчанову:

«…При Сталине вы спокойной жизни не увидите. При правых же положение будет совершенно иным. Вы будете жить как министры живут в Англии и у вас будет больше власти».

(Из показаний Молчанова).

Вся работа заговорщиков проходила по прямым заданиям иностранных разведок.

Допрошенные участники заговора на следствии показали, что они выполняли все указания своих хозяев – иностранных разведок, добиваясь полного паралича разведывательной работы советских органов. Так, например, Артузов по заданию руководителя германской разведки фон Бредова глушил нашу антинемецкую работу. Кроме того, Артузов передавал немцам секретные материалы особой государственной важности. Артузов показал:

«…Материалов было передано немало. Передавалось все более или менее ценное. В первую очередь относящиеся к работе по немцам. Передавались все сводки 8-го отделения о разных наблюдаемых нами немцах. Передавалось все представляющее ценность [для] немецкой разведки».

Артузов проводил активную работу по выдаче немцам наших секретных агентов. Им была скрыта информация о военно-шпионской банде Тухачевского и устранен источник этой информации. Артузов показал:

«…По данным агента 270-го в 1932 г. выяснилось, что в СССР существует широкая военная организация, связанная с рейхсвером и работающая в пользу немцев. Эта организация была связана с оппозиционными кругами внутри коммунистической партии в СССР. Одни из представителей этой организации по сообщению 270-го являлся советский генерал Тургуев (под этой фамилией ездил в Германию Тухачевский). Развитие работы 270-го могло бы многое раскрыть органам НКВД. Я и Штейнбрюк (немецкий шпион, также работник НКВД) решили выдать агента немцам. 270-й был ликвидирован. Он был убит».

(Из показаний Артузова).

Другой участник заговора Ягоды – Лурье о своей шпионской деятельности показал:

«…К работе германской разведки я был привлечен германским подданным Ульрихом, который завербовал меня в 1927 г. в Берлине, где я в то время находился в служебной командировке. Ульрих мне сказал, что я должен буду давать материалы о структуре органов ОГПУ, о личном составе, ответственных работниках ОГПУ и особенно о тех, кто от ОГПУ работает за границей.

В последующие встречи с Ульрихом он мне каждый раз давал поручения, которые я выполнял. На протяжении всего времени моей связи с германской разведкой я передавал материалы о структуре ОГПУ, руководящем составе работников ОГПУ-НКВД, рассказывал, кто чем занимается, назвал известных мне работников ОГПУ за границей, регулярно передавал материалы по пограничному строительству, дислокации и численном составе пограничных войск. Часть материалов я передавал лично Ульриху при моих встречах с ним, как в письменном, так и в устном виде с ним. Позже же, когда Ульриху был запрещен въезд в СССР, а я также прекратил свои поездки за границу, я передавал материалы для германской разведки в письменном виде, в запечатанных пакетах через Воловича, который в 1935 году со мной связался от имени германской разведки. Я передавал через Воловича данные о пограничном строительстве Украинского, Белорусского, Дальневосточного и Ленинградского округов, о структуре и численном составе этих округов. Каждый раз дня за три Волович предупреждал меня о том, что нужно собрать материалы, а я заносил их ему в его служебный кабинет в здание НКВД.

«…»

В целях осуществления террора Ягода дал задание Паукеру, нач. Оперода, и его заместителю Воловичу подготовить убийство т.т. Сталина, Молотова, Ворошилова.

По этому вопросу Паукер на следствии показал:

«…Весной 1936 года, примерно в марте-апреле, меня вызвал к себе в кабинет Ягода. Разговор происходил наедине. Он мне заявил, что переговоры, которые вел Карахан с представителями германского генерального штаба, окончились успешно. Наступило время действовать. «Я решил произвести организацию и осуществление одновременного убийства – Сталина, Молотова, Ворошилова», заявил мне Ягода. Это не только наше желание – уничтожить этих людей, но и одно из условий германского генерального штаба.

Были выработаны два плана убийства. Первый заключался в том, что после окончания ноябрьского парада и демонстрации в 1936 году за ограду проникают террористы и в момент прощания членов Политбюро ЦК бросают несколько бомб или стреляют в упор и револьверов. Мое участие должно было заключаться в том, что я пропущу террористов за ограду. Второй план разновременного убийства состоял в том, что Гай убьет Ворошилова на осенних маневрах РККА. Волович, наблюдая за передвижениями Молотова, убьет его, выбрав удобный момент для совершения террористического акта. Сосновский должен убить Сталина во время его возвращения из Сочи. В организации убийства Сталина должен был принимать участие и Волович, который обязан был известить Сосновского о времени и месте прибытия Сталина. Должен сообщить следствию, что после снятия Ягоды он приехал в Сочи. В это время там находился Сталин. Ягода просил меня помочь ему организовать убийство Сталина. Я отказался. Тогда Ягода мне заявил, что он лично убьет Сталина, и с этой целью пытался получить возможность пройти к Сталину. Ягода позвонил Власику и просил его спросить разрешения Сталина его посетить. Я испугался убийства Сталина и сказал Власику, чтобы он просил Сталина воздержаться от приема Ягоды. Власик так и поступил, и Ягода не смог убить Сталина».

Для перестраховки и обеспечения успеха терактов, Ягода одновременно с этим дал такие же задания по организации террористических актов против членов Политбюро и в первую очередь против т. Сталина другим своим сообщникам – Фирину и Пузицкому. По поручению Ягоды, Фирин и Пузицкий должны были создать террористические группы в лагерях НКВД для совершения терактов при возможном посещении членами правительства канала Волга – Москва.

Во исполнение задания Ягоды Фириным был завербован Кравцов – командир кавалерийского отряда на канале Волга – Москва, а также вербовались в состав контрреволюционной организации наиболее контрреволюционные элементы из среды уголовников, содержащихся в Дмитровском лагере. По плану заговорщиков эти банды должны были устроить контрреволюционное восстание в Москве во время «дворцового переворота».

Гай – начальник Особого Отдела, по поручению Ягоды, связался с военной шпионской шайкой, орудовавшей в РККА, и подбирал из ее состава людей для участия в контрреволюционном восстании и «дворцовом перевороте».

Вот что по этому вопросу показал на следствии Фирин:

«…Сам захват власти мыслился Ягодой в порядке «дворцового переворота», т. е. захвата Кремля вместе с руководством партии и правительства, приуроченного к началу войны. Ягода рассчитывал на поражение Красной Армии. При этом хозяином положения в стране окажется он, имея такую опору, как войска НКВД. Одну из важнейших ролей в осуществлении захвата правительства в Кремле Ягода возложил на Паукера. который вместе с Воловичем и своими людьми должен был обеспечить Кремль за Ягодой. В плане захвата власти Ягода отводил ответственное место силам Дмитлага. Ягода указал, что в лагере надо создать крепкий, боевой резерв из лагерных контингентов. Для этого следует использовать нач. строительных отрядов из авторитетных в уголовном мире заключенных, так называемых «вожаков», чтобы каждый «вожак» в любое время мог превратиться в начальника боевой группы, состоящей из основного костяка заключенных и его же строительного отряда. Ягода говорил, что боевые группы Дмитлага потребуются для террористических задач – захвата и уничтожения отдельных представителей партии и власти и, кроме того, должны составлять резерв для захвата отдельных учреждений, предприятий и т. п. боевых задач. Поэтому каждый начальник боевого отряда должен подчинить своему влиянию максимальное количество отборных головорезов – лагерников. Опасные элементы после переворота можно будет уничтожить».

«…»

В осуществлении плана «дворцового переворота» правый троцкистский центр наметил в 1934 году арест всего состава 17-го партсъезда.

Об этом Ягода на допросе показал: «…За месяц до начала 17-го партсъезда Енукидзе сообщил мне, что состоялось совещание центра заговора, на котором Рыков от имени правых внес предложение произвести «государственный переворот» с арестом всех делегатов 17-го съезд партии и с немедленным созданием нового правительства из состава правых и троцкистско-зиновьевского блока». После неудачи этого проекта объединенный центр троцкистских и правых заговорщиков принимает решение об организации террористического акта против Сталина и Ворошилова в Москве и тов. Кирова в Ленинграде…»[225]

Этот доклад производит впечатление бреда. Потому что, если бы все эти «заговоры», «агенты» и прочее были в действительности, то совершить переворот и организовать убийство Сталина и можно было легко и давным-давно.

Поскольку никогда не было ни переворота, ни террористических актов против руководства ВКП(б) в столице, то можно смело предполагать, что эти заговоры и перевороты плоды фальсификаций НКВД. Например, Ежов вещает о планах арестовать 17-й съезд ВКП(б), но почему этого не произошло никаких объяснений не даёт. Видимо, так и не придумал. Но решил, что и так сойдёт. И сошло. Кстати, все показания без дат их дачи. Что косвенно свидетельствует о том, что их содержание придумали, а когда они получены – так и не успели сочинить.

Ежов цитирует показания Паукера. Тот якобы участник заговора и вместе с Ягодой готовил убийство Сталина. Но когда Ягода после отставки с поста наркома НКВД решает лично убить Сталина, Паукер почему-то отказывается помочь и даже уговаривает Власика не допускать Ягоду к Сталину и тем самым предотвращает покушение. Которое он якобы давно готовил совместно с Ягодой! Это просто логический абсурд.

Ежов и элементарно врал. Например, он толковал о планировании «заговорщиками» убийства «французского премьера Лаваля» и британского министра иностранных дел Идена. Но, во-первых, Лаваль приезжал в Москву в середине мая 1935 года в качестве министра иностранных дел, а во-вторых Иден был в Москве в конце марта 1935 года. То есть Ежову было ни к чему разбираться какую должность Лаваль когда занимал и его не интересовало правдоподобие этих «покушений». Ведь если бы Идена убили, вряд ли бы Лаваль сразу после этого поехал в Москву.

Несмотря на эти и другие нестыковки, члены ЦК одобрили чрезвычайные полномочия НКВД по разворачиванию террора. Более того, есть сведения, что некоторые члены ЦК, и прежде всего Эйхе, сами добивались предоставления им права бессудных расстрелов – по решению тройки. 28 июня 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о создании первой тройки, имеющей право приговаривать к расстрелу, в Западно-Сибирском крае. Состав этой тройки: начальник управления НКВД С. Н. Миронов, секретарь крайкома ВКП(б) Р. И. Эйхе и прокурор края И. И. Барков[226].

Эта тройка стала первым – после расформирования ОГПУ – внесудебным органом, обладающим правом приговаривать к высшей мере наказания, при этом состав этой тройки (председатель – начальник УНКВД, члены – партийный руководитель региона и прокурор) предопределил конструкцию троек, рассматривающих дела по приказу № 00447.

2 июля 1937 года политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение № П51/94 «Об антисоветских элементах»: «Послать секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий следующую телеграмму: «Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки, вернувшихся в свои области, – являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности. ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД. ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке».

Секретарь ЦК И. Сталин[227].

16 – 17 июля 1937 года Ежов провёл совещание сотрудников НКВД, где озвучил предварительные цифры арестов и расстрелов по регионам в рамках намеченных массовых операций.

«– Вы никогда не должны забывать, – напомнил в конце своего выступления Ежов, – что я не только наркомвнудел, но и секретарь ЦК. Товарищ Сталин оказал мне доверие и предоставил все необходимые полномочия. Так что отсюда и сделайте для себя соответствующие выводы.

Когда Ежов закончил свое выступление, в зале воцарилась мертвая тишина. Все застыли на своих местах, не зная, как реагировать на подобные предложения и угрозы Ежова.

Вдруг со своего места встал полномочный представитель УНКВД Омской области, старейший контрразведчик, ученик Дзержинского и мужественный большевик Салынь.

– Заявляю со всей ответственностью, – спокойно и решительно сказал Салынь, – что в Омской области не имеется подобного количества врагов народа и троцкистов. И вообще считаю совершенно недопустимым заранее намечать количество людей, подлежащих аресту и расстрелу.

– Вот первый враг, который сам себя выявил! – резко оборвав Салыня, крикнул Ежов. И тут же вызвал коменданта, приказав арестовать Салыня»[228].

20 июля 1937 года был арестован нарком внутренних дел Татарии П. Г. Рудь, также не проявивший инициативы с развязыванием террора. На самом деле Салынь был арестован 10 августа 1937 года по данным книги Дугина «Тайны архивов НКВД СССР: (взгляд изнутри)»[229]. И кстати, Салынь тоже «признался», что он латышский шпион, тем самым лишний раз подтверждая, что признания сами по себе мало что значат.

В различных регионах СССР размах репрессий был различен. В одних регионах (Грузия, Крым, Армения, Казахстан Ленинградская область и др.) ограничивались выполнением цифр приказа № 00447, в других недовыполняли (Таджикистан, Узбекистан, Киргизия, Горьковская область, Куйбышевская область, Московская область и др.), а в-третьих перевыполняли (Украина, Белоруссия, Туркмения, Западная и Восточная Сибирь, Дальний Восток и др.).

В приказе № 00447 от 30 июля 1937 года есть пункт 3 в разделе II – «Утвержденные цифры являются ориентировочными. Однако наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имеют права самостоятельно их превышать. Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются. В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивированные ходатайства.

Уменьшение цифр, а равно и перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории, во вторую категорию и наоборот – разрешается.

Однако, вопреки приказу, во многих регионах утверждённые цифры превышались самовольно или с санкции Ежова. Эти факты могут служить ещё одним доказательством вредительской деятельности чинов НКВД и следовательно, могут косвенно указывать на наличие ежовского заговора.

Например по Куйбышевской области: «По приказу № 00447 УНКВД области был установлен лимит в 1000 по 1-й категории и 4000 по 2-й категории. В постановление Политбюро от 31 января 1938 года область не попала. В рамках польской операции арестовано 279 человек (расстреляно 132). Нет данных о репрессиях против немцев в ходе немецкой операции. Как мы помним, через расстрельные списки осуждено более 320 по 1-й категории и 51 по 2-й категории.

В книгах памяти области данные о более чем 9000 арестованных, из которых более 80 % арестовано в 1937 году. В рамках кулацкой операции (тройками) осуждено более 4600, расстреляно по решению троек – 2240. Таким образом, лимит по 1-й категории был перевыполнен в 2 с лишним раза (без учета уголовников), по 2-й категории в 1,5 раза (без учета уголовников). Из диаграммы видно, что аресты резко растут в августе, но основная масса арестована в октябре – декабре 1937 г. За эти три месяца арестована половина репрессированных (и осужденных к ВМН). Всплеск арестов, осужденных по 1-й категории, и в ноябре, и в декабре, заставляет предположить, что было два увеличения лимита (диаграмма № 21). Видимо, оба лимита были утверждены без письменной санкции Политбюро»[230].

Как пример использования происшествий для поощрения террора можно привести сообщения председателя Военной коллегии Верховного суда СССР Ульриха Сталину и Молотову от 19 и 31 октября 1937 года: «Военными Трибуналами за время с 15 сентября по 15 октября 1937 г., в порядке закона от 1 декабря 1934 г., рассмотрел следующие дела о поджогах и взрывах государственных предприятий, отравлениях красноармейцев, рабочих и колхозников:

1. Военным Трибуналом Уральского военного округа 16-го сентября 1937 г. в г. Челябинске рассмотрено дело о массовом отравлении красноармейцев 224 полка.

Осуждено к расстрелу 4, в том числе директор подсобного хозяйства полка Баустузин.

2. Военным Трибуналом Краснознамённого Балтфлота 20-го сентября 1937 г. в г. Ленинграде рассмотрено дело об участниках шпионско-диверсионной организации совершивших массовое отравление краснофлотцев Лебяжского гарнизона, имевшем место 27 июля 1937 г.

Подверглось отравлению 155 чел. краснофлотцев, помещённых на коечное лечение в госпитали.

Осуждено к расстрелу 4, в том числе: 1) Пом. командира зен. дивизиона техник-интендант 1-го ранга Фидельский П. Ф. 2) Начальник дегазационного бюро РОКК Октябрьской жел. дор. Яблочков А. Я.

3. Военным Трибуналом Московского военного округа 25-го сентября т. г. в гор. Белгороде рассмотрено дело об отравлении мышьяком пшеницы, выдаваемой семьям колхозников.

В результате было отравлено 31 чел., из коих один умер.

Осуждён к расстрелу – 1.

4. Военным Трибуналом Приволжского военного округа 25 – 26 сентября в гор. Саратове, рассмотрено дело об участниках к/р. троцкистско-правой группы, существовавшей в системе Главнефти по Саратовской области, совершивших ряд диверсионно-вредительских актов, повлекших смерть 14 рабочих, ранение 6 чел., отравление 23 рабочих в тяжёлой форме и 168 рабочих в лёгкой. Кроме того участниками этой группы было выпущено в Волгу 2. 000. 000 пудов нефти и за 1,5 года нанесено государству материального ущерба в сумме около 6. 000. 000 рублей.

Осуждено к расстрелу – 9, в том числе: 1) Управляющий Саратовской конторой Главнефти Браткин Н. М. 2) директор крекинг-завода Богданов В. Ф. 3) Профессор Саратовского университета Орлов Н. А.

5. Военным Трибуналом Ленинградского военного округа 27-го сентября т. г. в гор. Ленинграде рассмотрено дело об участниках террористической, диверсионно-вредительской шпионской организации правых, действовавшей в системе «ЛЕНЭНЕРГО», и совершивших по заданию агентов Гестапо на электростанциях ряд диверсионных актов, повлекших человеческие жертвы.

За период с 1935 года в результате преступной деятельности этой организации было около тысячи случаев ранений и увечий рабочих, со смертельным исходом в отношении 20 чел.

Осуждено к расстрелу – 10.

6. Военным Трибуналом Ленинградского военного округа 29-го сентября т. г. в гор. Ленинграде рассмотрено дело об участниках к/р. троцкистско-бухаринской террористической, диверсионно-вредительской шпионской организации, действовавшей в Охтинском Химкомбинате г. Ленинграда.

Участники этой организации, будучи связанными с агентами Гестапо, провели ряд поджогов и взрывов производства, повлекших человеческие жертвы, увечья и отравления рабочих.

В результате диверсионно-вредительских действий подсудимых 725 рабочих получили увечья, 40 рабочих – отравления в тяжёлой форме, а 6 рабочих убито.

Осуждено к расстрелу – 16.

7. Военным Трибуналом Белорусского военного округа 6-го октября т. г. в гор. Минске рассмотрено дело об участниках диверсионно-террористической организации, которые совместно с военно-фашистскими заговорщиками и польскими шпионами 13-го сентября т. г., в период манёвров Белорусского военного округа, организовали крушение воинского поезда на ст. Жлобин.

В результате этого диверсионного акта 40 красноармейцев было ранено, 26 вагонов разбито.

Осуждено к расстрелу – 9, в том числе: 1) Начальник службы движения Белорусской жел. дор. Еремаев К. Г. 2) Военный комендант станции Жлобин Ефлов А. Г. 3) Начальник военно-трансп. службы Белорусской ж. д. Алексеев А. В. 4) Начальник ст. Жлобин Тимарин А. В.

8. Военным Трибуналом Ленинградского военного округа 7-го октября т. г. в гор. Ленинграде рассмотрено дело об участниках к/р. фашистской, диверсионно-террористической группы, действовавшей в кафе «Норд» гор. Ленинграда.

Участники этой группы с целью массового отравления граждан, заражая кондитерские изделия болезнетворными микробами и приготовляя изделия с вредными дозами эссенций, довели производство и выпуск кондитерских изделий до крайне антисанитарного состояния.

В результате было отравлено 44 человека, из них 17 чел. в тяжёлой форме.

Осуждено к расстрелу – 4.

Всего Военными Трибуналами по указанным выше делам осуждено к расстрелу 57 человек.

Приговоры Военных Трибуналов в отношении всех осуждённых к расстрелу приведены в исполнение.

По всем отмеченным делам в местной прессе была дана информация»[231].

Хотя приговоры выносили трибуналы, но следствие вели сотрудники НКВД СССР. В результате пищевое отравление в кафе представляется как деятельность фашистской диверсионно-террористической группы, крушение поезда как результат козней польских шпионов и военно-фашистских заговорщиков, аварии в системе электроснабжения как результат деятельности агентов гестапо и т. д. Хотя гестапо было тайной государственной полицией в гитлеровском рейхе, где терроризировало всех недовольных режимом Гитлера. А шпионажем и диверсиями за границей гестапо не занималось.

Конечно, в СССР была масса людей недовольных Советской властью и проводимой ею стремительной модернизацией всех сфер жизни страны, были и шпионы, и вредители, но из-за фальсификаций НКВД до сих пор непонятно, сколько было реальных актов саботажа, а сколько выдуманных.

Ежов всячески раздувал и поддерживал интенсивность террора, обосновывая его необходимость подготовкой к грядущей войне с мировым империализмом. В июле 1937 года Ежова наградили орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий». Он продолжал чистку в своем ведомстве. 14 августа 1937 года был расстрелян бывший начальник Транспортного отдела ГУГБ НКВД СССР Александр Михайлович Шанин (1894 – 1937). 21 августа та же судьба постигла бывшего начальника Иностранного отдела Артура Христиановича Артузова (1891 – 1937).

Массовые аресты и суды, на которых выносились смертные приговоры оппозиционерам, окончательно прекратили деятельность советских троцкистов. Большинство их лидеров были расстреляны или сидели в местах заключения. Троцкистов обвиняли: в измене Родине, стремлении реставрировать капитализм и развалить СССР, терроре, военном заговоре, вредительстве, шпионаже для разведок Германии, Японии, Британии и других.

В октябре 1937 года Н. И. Ежов получил очередное повышение – партийное звание кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Ежов отплатил Москвину черной неблагодарностью, санкционировав в 1937 году его арест за причастность к «контрреволюционной масонской организации» «Единое трудовое братство». 27 ноября 1937 года И. М. Москвин был расстрелян. В этот день Ежов решил лично заняться палачеством и собственноручно расстрелял А. С. Калыгину – бывшую кандидатку в члены ЦК ВКП(б). Впоследствии он жаловался начальнику своей охраны, что Калыгина его преследует и всё время ему мерещится.

К концу 1937 года стал складываться культ «железного наркома». 3 декабря в «Правде» было опубликовано стихотворение казахского акына Джамбула Джабаева «Нарком Ежов» в переводе К. Алтайского:

Трудно судить, как относился Сталин к таким славословиям в адрес явно не самого одаренного соратника. Но без санкции вождя такие стихи в центральной прессе не появились бы, как и плакаты с изображением «железного наркома». Ежову удавалось (до определенного рубежа) сохранять доверие вождя, играя на его тревогах за судьбу государства и партии и на том, что Сталин видел в нем способного, энергичного администратора. И здесь нужно упомянуть способность Ежову производить приятное впечатление на людей. Ежов был весельчаком, балагуром, внешне неказистый, он умел нравиться людям, вызывал симпатию. Видимо, в середине тридцатых это распространялось и на Сталина.

Сталин в мае 1941 года так говорил о мотивах террора 1937 – 1938 годов, на который он давал согласие:

«То, что мы, товарищи, очистили вооружённые силы от заговорщиков и предателей, освободили страну от иностранной агентуры, – большая заслуга Коммунистической партии перед советским народом. Без этого нельзя было бы осуществить хорошую подготовку страны к обороне. Ведь расстрелянные враги народа основной своей задачей ставили свержение советского строя, восстановление капитализма и власти буржуазии в СССР, который бы в этом случае превратился в сырьевой придаток Запада, а советский народ – в жалких рабов мирового империализма. Важное место в планах врагов народа занимали: подрыв экономической и военной мощи СССР, содействие иностранным агрессорам в деле нападения на СССР, подготовка военного поражения СССР. Захватив власть и установив бонапартистские порядки в стране, опираясь на вооружённое ими контрреволюционное отребье, на уголовные и деклассированные элементы, эти презренные и жалкие предатели намеревались прежде всего отказаться от социалистической собственности, продав в частную собственность капиталистическим элементам важные в экономическом отношении наши хозяйственные объекты. Под видом нерентабельных ликвидировать совхозы и распустить колхозы.

Передать трактора и другие сложные сельскохозяйственные машины крестьянам-единоличникам, именуемым ими фермерами, для возрождения кулацкого строя в деревне. Закабалить страну путём получения иностранных займов. Отдать в концессию важные для империалистических государств наши промышленные предприятия. Отдать Японии сахалинскую нефть, а Украину – Германии. В то же время осуждённые враги народа стремились всеми силами подорвать боеспособность советских вооружённых сил.

Вот что, например, о планах врагов народа заявил на процессе один из активных участников антисоветского заговора Сокольников: «Мы понимали, что в своих программных установках нам надо возвращаться к капитализму и выставлять программу капитализма, потому что тогда сможем опереться на некоторые слои в стране – создавать мелко капиталистическую среду, мелких торговцев, мелкую буржуазию». И далее: «Путь к власти лежал через постепенное восстановление капиталистических элементов, которые бы вытеснили и, в известной мере, заменили элементы социалистические».

На судебных процессах враги народа признались, что они «направляли свои усилия на то, чтобы «переломить партии хребет» и вместе с тем «переломить хребет» и Советской власти»[232].

Таковы были резоны Сталина. О существенных «перегибах» вспоминать, по политическим соображениям, не следовало.

В феврале 1938 года Ежов с группой сотрудников НКВД выезжал в Киев. «В Киеве группа произвела широкомасштабные аресты; не успевающий протрезветь Ежов подмахивал ордера даже не глядя. Успенский был удивлён и встревожен его застольными речами. Ежов беспробудно пьянствовал, похваляясь перед Успенским, что Политбюро у него «в руках», и он может сделать абсолютно всё, арестовать любого, включая членов Политбюро. Телохранитель Ежова впоследствии показал, что в Киеве Ежов остановился в особняке Успенского, где оба «систематически изо дня в день пьянствовали», причём пьянки продолжались до утра. Даже на совещание работников НКВД, которое проводил Ежов, эти двое явились пьяными. На банкете работников украинского НКВД, который состоялся за день до возвращения Ежова в Москву, оба «напились до безобразнейшего состояния. Ежов был настолько пьян, что в присутствии всех сотрудников мы, прикреплённые, вынуждены были под руки отвести Ежова спать». Ничего удивительного – Ежов и Успенский начинали пить коньяк во время завтрака»[233].

Со 2 по 13 марта 1938 года прошёл процесс по делу «Антисоветского правотроцкистского блока». В первый день Н. Н. Крестинский отказался от признания себя виновным, заявив: «Я никогда не был участником «право-троцкистского блока», о существовании которого я не знал. Я не совершил также ни одного из тех преступлений, которые вменяются лично мне, в частности, я не признаю себя виновным в связях с германской разведкой». На следующий день на вопрос прокурора Вышинского «что значит в таком случае ваше вчерашнее заявление, которое нельзя иначе рассматривать как троцкистскую провокацию на процессе?», Крестинский ответил: «Вчера под влиянием минутного острого чувства ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых и тяжёлым впечатлением от оглашения обвинительного акта, усугублённым моим болезненным состоянием, я не в состоянии был сказать правду, не в состоянии был сказать, что я виновен».

Ежов делал доклады Сталину об откликах на процесс. Вот некоторые из них:

«ЛАЗАРЕВ П.П. (академик). В разговоре у себя на квартире с источником и своей знакомой, некой Ниной Петровной говорил:

«Это очередная авантюра советского правительства. Я Бухарина хорошо знал. Это исключительный по культуре человек. Такие люди не могут быть причастны к убийствам.

Как все это нелепо звучит. Покушение на ЛЕНИНА, СТАЛИНА в 1918 г., и с тех пор эти люди не ответили за это дело. Пора, давно пора кончить спекуляцию на смерти КИРОВА. Обвинение состряпано довольно слабо.

Сегодня даже не опубликовано обвинительное заключение.

Дмитрий Дмитриевич (ПЛЕТНЕВ – многолетний, близкий друг ЛАЗАРЕВА) не мог принимать участия в ускорении смерти КУЙБЫШЕВА, ГОРЬКОГО. У Дмитрия Дмитриевича могли быть неудачи, но в сознательные поступки – я никогда не поверю. Я знаю его много лет, встречался с ним за границей – это не те методы, которыми он стал бы бороться с советской властью.

Я думаю, что дело против Дмитрия Дмитриевича создано не потому, что его в чем-нибудь уличили, а только потому, что кому-то это очень и очень понадобилось.

Неужели и эти “преступники” будут так каяться? Не думаю, что на это были бы способны БУХАРИН, РЫКОВ, ПЛЕТНЕВ.

Отсутствие ВИНОГРАДОВА в процессе довольно странное. Умер, что ли? Во всяком случае, тот факт, что в списке нет ВИНОГРАДОВА, симптоматичен. Это козырь для иностранной печати, особенно для фашистской – что умер или замучен?

А все-таки нужно признаться, что не так легко довести людей до такого состояния, чтобы они потеряли совершенно волю и повторяли как попугаи то, что их заставляют говорить.

Ну, КАЗАКОВ, ЛЕВИН, это маленькие люди, а вот Дмитрий Дмитриевич, как он глупо попался. Отвратительнейшая история, неприятно было читать это сообщение»…

ШАЛЬНИКОВ (доктор физических наук, сотрудник профессора КАПИЦЫ). «Как это ЯГОДА оказался в группе политических преступников и его дело вынесено на открытый процесс, если при его аресте газеты печатали, что он арестован за уголовные и административные преступления.

Если он действительно политический преступник, то как же партия ему доверила разведку? Разве не проверяются люди, которым поручается ответственнейшее в стране дело?

Почему сознаются преступники? Этого никто не понимает, а пресса почему-то не разъясняет. Вообще отчеты о политических процессах печатаются у нас, по сравнению с заграницей, неудовлетворительно.

Для кого, по существу, ведется процесс? Нас – граждан Союза убеждают, что для нас – для граждан СССР. А если этим гражданам непонятно ничего, кроме конечного результата цепи преступлений, то и все отчеты неясны, суть процесса непонятна массам.

Ведь никто не понимает двух моментов:

1. Чего хотели эти люди, имевшие все? Почему ясно не объяснить их цель. Говорится – реставрация капитализма, а что большего она дала бы им?

2. Почему они признаются? Чем и кто заставляет их делать это? Ведь ясно – это просто психологический закон, что преступник запирается пока может и даже после этого. Ведь много вещей есть недоказуемых, как было по процессу ПЯТАКОВА, при которых не присутствовал никто третий или присутствовало лицо от иностранной державы, а это могила.

Зачем же сознаваться и в этом? Почему не печатают, как держатся подсудимые, подробные их ответы на вопросы, а не только места, где они признаются.

Вы говорите, что на процессе много гостей, граждан СССР. Я что-то не встречал их – свидетелей процессов, да и от других не слышал, чтобы они встречались с такими.

Очень много объясняет и, с моей точки зрения, правильно, о ведении процесса книга Фейхтвангера. Но почему объяснение недоуменных вопросов должно исходить от иностранного писателя?»…

ФЕЛЬДМАН (профессор медицины). «Для врача больной, особенно после долгого лечения или операции, становится родным, близким. Тем страшней и непонятней то, что эти врачи делали. Это типичные диверсанты, враги. Правда, ПЛЕТНЕВ – это черносотенец, но чтобы врач творил такие преступления, это не слыханно во всем мире и во все века. У ЛЕВИНА два сына. Один из них также врач, неужели он и сына своего учил таким методам вредительской, фашистской работы! Надо гордиться нашим НКВД. Вот работа. Ни в одной стране нет такого аппарата, как наш НКВД. Этот процесс много шума наделает за границей. Ведь фашистская пресса все будет писать так, как ей выгодно и будет лить грязь на нашу страну».

БЛАГОВОЛИН (профессор медицины). «Это невероятная история опозорила нас, врачей, больные и так мало нам верят, а теперь уж никак не будут верить.

Если действительно окажется на суде истиной, что ТРОЦКИЙ – шпион с 1921 г., то это ужасная вещь. Ведь он тогда был наркомом. Как он продавал ЛЕНИНА, СТАЛИНА и Красную Армию. ЕЖОВ – это гений. Это он открыл всю деятельность ЯГОДЫ и других врагов».

ВРАЧИ. Источник «Муравьев». В связи с предстоящим процессом «право-троцкистского блока» везде ведутся разные разговоры. Весьма заинтересованы этим процессом врачи по понятным причинам. Санитарный врач ГОРОБОВ, работающий во Всесоюзной Госсанинспекции Наркомздрава Союза ССР, в санитарно-гигиеническом отделе, говорит: «Вряд ли можно поверить, чтобы профессор ПЛЕТНЕВ мог стать политическим борцом и рискнуть в политических целях на убийство. Всем известно, что он невероятный эгоист и совершенно беспринципный человек, который может действовать только в лютых шкурнических целях и так, чтобы ничем не подвергнуть опасности свою собственную персону».

ГОРОБОВ происходит из семьи богатых купцов.

Врач КУЛЯНИН, работающий в эпидотделе Всесоюзной Госсанинспекции, выражает удивление, что в настоящий процесс не попали враги народа – бывший Нарком Здравоохранения КАМИНСКИЙ и МЕТАЛЛИКОВ, тогда как попал РАКОВСКИЙ, работавший вместе с КАМИНСКИМ.

РУТШТЕЙН (врач). Источник «Медведев». 1 марта с.г. вечером источник был на вечеринке у РУТШТЕЙНА Григория Моисеевича, живет по Петровскому бульвару в д. 17.

Коснувшись разговора о предстоящем процессе 2 марта с.г., врач РУТШТЕЙН сказал: «Все это фикция, конечно, широкая масса всего не знает, но врачи, когда читают сообщение, недоумевают». При этом он рассказал вымышленную клеветническую версию о том, что ему будто бы хорошо известно, что МЕНЖИНСКИЙ был импотент и на почве сифилиса у него был прогрессивный паралич.

«КАЗАКОВ лечил МЕНЖИНСКОГО лизатами, которые в начале лечения дают бурный подъем энергии, но впоследствии прогрессивный паралич. Это такая болезнь, которая кончается смертью, так что ни о каком злодейском умерщвлении не может быть речи – тоже о КУЙБЫШЕВЕ и ГОРЬКОМ. КУЙБЫШЕВ после сердечного припадка приехал домой и тут же скончался. Приехавшему врачу пришлось только констатировать смерть, и непонятно, где тут может быть умерщвление.

Ну, а о ГОРЬКОМ вообще говорить не приходится. На почве болезни легких ГОРЬКИЙ долгое время жил в Италии. Одного легкого у ГОРЬКОГО не было и при его возрасте вполне естественно, что при первом заболевании легких он умер».

КУПАЛОВ П.С. (профессор). «А не лучше ли было выждать с таким процессом? И зачем его проводить открытым? При нынешней остроте международного положения, когда Англия прямо повернула к Германии, когда правые радикалы во Франции усиленно наступают на народный фронт, не сыграет ли такой процесс отрицательной роли, как добавочный элемент, отталкивающий демократический Запад от нас».

АНОХИН (профессор). «После пятаковского процесса было немало сведений из-за границы, что процесс произвел отрицательное впечатление там. Даже многие искренние друзья СССР тогда заколебались, были несколько дезориентированы. По-моему, момент сейчас выбран очень тяжелый.

Конечно, тому, кто решает проводить процесс, международный горизонт яснее виден, чем мне, но кажется, что полезнее было бы подождать или не проводить суд открыто.

Вот сейчас правые во Франции накинутся на социалистов. Вы хотите сливаться с коммунистами, единый фронт и прочее, а, смотрите, они – коммунисты – между собой не могут сговориться, беспрерывная драка и раскол. Ведь, действительно, обвиняемые, если отбросить старых царских агентов, были когда-то коммунистами, входили в руководство, и мотивы, корни их предательства нам подчас трудно понять, а тем более западному жителю».

КАРПОВ М.С. (профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии). «Теперь происходит настоящая революция, волнуются недра партии. Лучшие люди несут голову на плаху, не желая покоряться правящим тиранам. Схватили сподвижников ЛЕНИНА, тех, кто должен был ему наследовать. Суть сводится, конечно, к тому, чтобы устранить политических конкурентов. Обвинение в шпионаже предъявлено, во-первых, для того, чтобы очернить людей, а во-вторых, это сделано также, как и обвинение врачей в умерщвлении известных лиц, по известному правилу, что чем нелепее обвинение, тем легче ему верят. Руководство ВКП(б) обуял животный страх, вот и косят людей направо и налево, оставляя одни ничтожества. Но все это плохо кончится, ведь не может же государство держаться на одних расстрелах и арестах. Коммунисты, т. е. многие из них, не понимают, что они издергали страну, что они смертельно надоели ей.

Очень глупо формулировано обвинение: говорится, что эта группа хотела убить ЛЕНИНА, СТАЛИНА, СВЕРДЛОВА, но не убила же, хотя обвиняемые имели сотни возможностей это сделать. Взять ЯГОДУ – этот мог пройти везде. А ЛЕВИН – кремлевский врач, этот ходил по Кремлю так, как мы ходим у себя дома, и, наконец, он мог применить более “тонкие методы” лечения к любому из своих пациентов. Однако ничего этого не было».

СТЕПАНОВА (заслуженная артистка Республики). «Сообщение о процессе произвело на меня тягчайшее впечатление. Это документ предельного политического цинизма, документ исключительного извращения фактов, например, все то, что в извещении относится к ЛЕНИНУ и началу революции. Если “признание” обвиняемых является человеческим маразмом (правда, неизвестно, как оно вырвано, ибо мы знаем о методах следствия), то само обвинение еще больший маразм. РЫКОВА мы знаем как прекрасного большого человека, как человека огромной честности и любви к народу. Если бы не трагедия современного дня, было бы смешно поверить в виновность такого человека, как РЫКОВ. Такой ужас жить в наши дни клеветы и подлости, когда ложью пытаются оправдать свое наступление. Авторы обвинения перестарались в построении занимательно-сенсационной фабулы. Это пьеса, и пьеса плохая, актерами же будут больные и доведенные до исступления лица. Конечно, теперь можно вытащить из гробов мертвых и объявить их убитыми. Но кто поверит, что ГОРЬКИЙ, больной туберкулезом и доживший до 70-ти лет, с трудом поддерживавший в себе жизнь – пал жертвой террористов – старых членов партии или людей науки, как ПЛЕТНЕВ»[234].

Откликов Сталин получил много – разнообразных, противоречивых.

К каким трюкам прибегал НКВД в этом деле ярко показывает история с Манцевым. «Показания арестованного МАНЦЕВА относительно сговора БУХАРИНА с «левыми» эсерами о свержении советской власти и аресте ЛЕНИНА, СТАЛИНА и СВЕРДЛОВА не могут быть признаны достоверными, поскольку МАНЦЕВ давал их после того, как был осужден к расстрелу. Из материалов дела на МАНЦЕВА видно, что он был арестован 22 октября 1937 г. по обвинению в принадлежности к троцкистской террористической организации. Признав себя в этом виновным, он показал, что его активной антисоветской деятельности предшествовала борьба против партии в группе т. н. «левых коммунистов», возглавлявшейся БУХАРИНЫМ. Однако о связи БУХАРИНА с «левыми» эсерами в 1918 г. МАНЦЕВ тогда ничего не показывал.

После того как МАНЦЕВ дал такие показания, по протесту Председателя Верховного Суда СССР, приговор о его расстреле был отменен и дело направлено на доследование. Спустя четыре месяца после процесса по делу антисоветского право-троцкистского блока, на котором МАНЦЕВ выступил в качестве свидетеля, он без производства доследования был вновь осужден к высшей мере наказания и 19 августа 1938 г. расстрелян…

Работавшая в 1937–1938 гг. начальником санчасти Лефортовской тюрьмы РОЗЕНБЛЮМ А.А., в 1956 году, на допросе, заявила:

«Работая в санчасти Лефортовской тюрьмы, я видела многих арестованных в тяжелом состоянии после нанесенных им побоев на следствии, в частности, я оказывала медпомощь МАРЬЯСИНУ, который был жестоко избит на следствии. В очень тяжелом состоянии находился в санчасти бывший сотрудник НКВД БЛАТ, который пытался покончить жизнь самоубийством и который был также тяжко избит…

…КРЕСТИНСКОГО с допроса доставили к нам в санчасть в бессознательном состоянии. Он был тяжело избит, вся спина его представляла из себя сплошную рану, на ней не было ни одного живого места. Пролежал, как я помню, он в санчасти дня три в очень тяжелом состоянии…»[235]

На этом процессе разбиралось и обвинение в отравлении Ежова. Подсудимый П. П. Буланов говорил: «Опрыскивание кабинета, в котором должен был сидеть Ежов, и прилегающих к нему комнат, дорожек, ковров и портьер было произведено Саволайненом в присутствии меня и Ягоды. Это было 29 сентября. Ягода сказал мне, что это опрыскивание нужно делать 5 – 6 – 7 раз, что и было сделано. Я два или три раза приготовлял большие флаконы этого раствора и передавал их Саволайнену. Распрыскивал тот из пульверизатора. Помню, что это был большой металлический баллон с большой грушей. Я знаю этот пульверизатор, он был в уборной комнате у Ягоды, заграничный пульверизатор. Второй и третий раз разбрызгивание производил Саволайнен в моём присутствии, остальные разы без меня. Обо всём он говорил и мне, и докладывал Ягоде.

Должен ещё добавить, что 28 сентября, когда был этот разговор, Ягода вынул из своего шкафчика, где у него находилось много каких-то вещей, в частности, пузырьков, и передал мне две ампулы, по внешнему виду нерусского производства, сказав мне при этом: это – яды, которые нужно разбрызгивать одновременно с ртутным раствором. Что это было, как это называлось, я не знаю. Я это передал Саволайнену, и тот разбрызгал вместе с ртутным раствором.

Вот всё, что мною сделано в части покушения на жизнь Николая Ивановича Ежова»[236].

Об этом процессе тот же казахский акын Джамбул сочинил стихотворение под броским названием «Уничтожить»:

Ежову приходилось скрывать от Сталина деликатные особенности своей борьбы с заговорщиками. «Начальник Ленинградского управления НКВД Л. М. Заковский, человек Ежова, спускал подчиненным квоты на массовые аресты партийных руководителей и рядовых партийцев, видимо без санкции ЦК, и к апрелю 1938 г. ленинградские тюрьмы оказались опасно переполнены. В этом случае, как и в других, Ежов пытался не допустить, чтобы о нарушениях законности его подчиненными сообщили Сталину, и доходил даже до перехвата адресованных генсеку писем с жалобами. Стремясь защитить «перегибщика» Заковского, он перевел его в Москву, дабы убрать с места преступления. Маневр не удался. Сталин велел Заковского снять и арестовать. В конце 1937-го и в 1938 г. Ежов и Фриновский часто сдавали кого-нибудь из своих, чтобы объяснить перегибы в ходе массовых операций. Заковского сняли 14 апреля 1938 г., его помощников арестовали вместе с ним. Летом 1938 г., когда заместителем наркома внутренних дел назначили Берию, Ежов и Фриновский решили быстренько расстрелять уже арестованного «своего» Заковского, а также С. Н. Миронова и других, пока Берия не занялся ими»[237].

Ежов манипулировал репрессиями с целью как минимум повысить собственную значимость и увеличить свою власть, а как максимум – мог вынашивать планы поставить НКВД под своим управлением выше ЦК. В стремлении поставить органы госбезопасности над партией признавались впоследствии и многие арестованные чекисты ежовского призыва.

Возможна и заговорщическая деятельность Ежова с целью захвата власти в СССР с помощью аппарата НКВД и группы работников ЦК ВКП(б). Впоследствии аналогичный заговор с целью захвата власти и – возможно – реставрации капитализма проводил председатель КГБ Ю. В. Андропов. Но заговор Андропова проявился явно, а заговор Ежова был разгромлен и тогда реставрация капитализма номенклатуре не удалась.

На волне массового террора НКВД во главе с Ежовым стал играть слишком большую роль в политике и это грозило утратой власти партийно-государственному руководству во главе со Сталиным. Возникло естественное подозрение, что Ежов или его ставленники в НКВД готовили государственный переворот. Нарком располагал в своем ведомстве верными людьми, группировками, на которые он опирался. Это, по большей части, чиновники, приведённые им из ЦК ВКП(б) и чекисты с Северного Кавказа и из Ленинграда.

К середине 1938 года «мавр» выполнил свою миссию. Первым признаком того, что карьера Ежова подошла к концу, стало его назначение в апреле 1938 года наркомом водного транспорта (пока что по совместительству с НКВД). В том же апреле вышел скандал в Орджоникидзевском краевом управлении НКВД. Начальник этого управления П. Ф. Булах превышал лимиты на расстрел, многие подследственные не доживали до суда, погибая от избиений. Был даже случай, что дело было отправлено на доследование Военной коллегией Верховного суда, но вместо доследования, обвиняемые были расстреляны по приговору «тройки». Булах был арестован 25 апреля 1938 года и расстрелян 28 июля того же года.

Войдя в раж, Ежов готовил арест большинства членов Политбюро, которые, по своим каналам, узнали об этом. Это вызвало неожиданно сплоченное противоборство всего окружения Сталина. Нарком обороны Клим Ворошилов заявил, что «убьет собаку Ежова на Старой площади». Ежову даже пришлось прятаться от Ворошилова. И дело не только во мнении Ворошилова, против наркома выступало большинство сталинского Политбюро, к которому не мог не прислушиваться и сам вождь. Он не мог не считаться с мнением большинства соратников. К тому же, тот факт, что Ежов поднял руку на ближайших, многолетних соратников Сталина, косвенно свидетельствовал о том, что он может играть в двойную игру, постепенно подбираясь к власти в ЦК.

Пытаясь поднять свой авторитет, Н. И. Ежов выступил с инициативой переименования Москвы в Сталинодар. Мотивировалось это «просьбами трудящихся».

«Член ВКП(б) житель Москвы Д. Зайцев в своём обращении от 28 декабря 1937 года к наркому внутренних дел СССР Н. И. Ежову писал (обращение хранилось в архиве ЦК КПСС): «Теперешняя социалистическая Москва, являющаяся колыбелью грядущего коммунистического общества, должна стать исторической вехой великой сталинской эпохи… Гений Сталина является историческим даром человечеству, его путеводной звездой на путях развития и подъёма на высшую ступень. Поэтому я глубоко убеждён в том, что всё человечество земного шара нашей эпохи и всё человечество многих будущих веков с удовлетворением и радостью воспримет переименование Москвы в Сталинодар. Сталинодар будет гордо и торжественно звучать многие тысячелетия, ибо он понесёт в века торжество и гордость героических побед нынешних поколений, и миллионы беззаветно преданных делу коммунизма людей в этом торжестве будут видеть плоды своей борьбы, своего труда. И каждый гражданин нашей Родины будет горд тем, что имя великого Сталина будет прославлено на скрижалях города, являющегося колыбелью мирового коммунизма».

Но переименованию столицы СССР в Сталинодар категорически воспротивился сам Сталин, и ежовская инициатива была отвергнута.

И тут случилось событие, которого окончательно подорвало доверия Сталина к Ежову. 13 июня 1938 года сбежал в Маньчжурию начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю Г. С. Люшков. Он захватил с собой и опубликовал за границей письмо в ЦК ВКП(б) бывшего помощника командующего ОКДВА по ВВС А. Я. Лапина покончившего с собой в хабаровской тюрьме 21 сентября 1937 года. В этом письме Лапин писал, что все его показания являются ложью и были получены в результате избиений. Является ли это письмо тем самым, которое приводится в биографическом энциклопедическом словаре «Империя Сталина» неясно: «В найденной после его смерти записке говорилось: «Мне надоело жить, меня сильно били, поэтому я дал ложные показания и наговорил на других лиц. Я ни в чём не виновен»»[238].

А Сталин верил этим показаниям, присланным Ежовым, о чём свидетельствуют его пометки на протоколе допроса Лапина. То есть Ежов и его аппарат имели возможность манипулировать мнением Сталина и его ближайших соратников. Сталин рассматривал «признания» Лапина как свидетельство о реальном заговоре. Хотя сейчас понять, был ли он на самом деле, невозможно. Все признания в протоколе самопроизвольны и не производят впечатления правдивых. Отвечая на самый общий вопрос, Лапин «признаётся» подробно в том, о чём не спрашивали. А это явный признак режиссуры.

Сталину, как и любому другому человеку, для принятия решения необходима информация. А всю информацию о заговорах он узнавал от функционеров НКВД. Какие сведения до Сталина доходили, на те он и реагировал. Если отовсюду дружно сообщают, что кругом враги и заговорщики и нужно срочно расстреливать их в несудебном порядке, а иначе немедленная гибель СССР и социализму, то Сталин как вождь СССР и принимал решения о санкционировании бессудных расстрелов для спасения страны и партии. А то, что эти сведения оказались в значительной степени фальсифицированными, а «признания» выбитыми это следствие монополизированной бюрократической системы управления обществом в СССР. То есть, метод Ежова, отбиравшего для вождя определенные аргументы, до поры, до времени был эффективен. К тому же, Сталин сам требовал находить шпионов и заговорщиков. Вот их и находили. А если не находили, то фабриковали.

И вот доверие Сталина наркому поколебалось. Дело в том, что факт бегства Люшкова Ежов не мог скрыть, как скрывал выбивание «признаний». Об этом событии уже сообщали из-за границы, а Сталин имел доступ к иностранным источникам, в отличие от массы рядовых граждан СССР. Если бы заграничная информация поступала к Сталину только через государственный и партийный аппарат, не исключено, что он и о бегстве Люшкова ничего бы не узнал.

После бегства Люшкова Ежов стал пьянствовать ещё больше. В рабочее время пил у себя в кабинете или на конспиративной квартире, а после работы дома или на даче.

Кстати, Ежов не посылал в ЦК ВКП(б) показания об участии Люшкова в «заговоре Ягоды», а когда об этом сообщил на допросе сам Ягода, Ежов приказал передопросил его и получить показания о неучастии Люшкова в заговоре. Что и было сделано. «16 апреля, заместителя Люшкова М. А. Кагана вызвали в Москву и по прибытии арестовали. По словам Фриновского, это было сигналом Люшкову покончить с собой, но тот не отреагировал. Повторным сигналом стала телеграмма, посланная Люшкову Ежовым в конце мая 1938 года…

Текст шифротелеграммы № 1155, отправленной Люшкову в Хабаровск 26 мая 1938 года, вполне мог его насторожить: «Учтите что в ближайшее время в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД предполагаем вас использовать в центральном аппарате, подбираем вам замену…» И ни слова не говорилось на какую должность его прочат. А между тем замену-то уже подобрали, в тот же день, 26 мая, было принято решение Политбюро об освобождении Люшкова от должности начальника УНКВД по Дальневосточному краю и назначении на его место Г. Ф. Горбача. 28 мая Люшков откликнулся бодрой телеграммой, заверяя Ежова в преданности: «Считаю за честь работать Вашим непосредственным большевистским руководством. Благодарю за оказанное доверие. Жду приказаний»…

По показаниям Фриновского, Ежов, докладывая Сталину о предательстве Люшкова, не сказал ни слова о телеграмме и о поступивших ранее показаниях против Люшкова. После побега последнего Ежов беспокоился, как бы не обнаружился его обман. Поступок Люшкова стал для Сталина большим ударом. Предателя такого высокого уровня ещё не бывало. Кроме того, Люшков много знал и мог выдать государственные тайны. Ещё Ежов боялся, что, узнав о телеграмме, её могут воспринять как сигнал Люшкову к бегству, и это сделает его соучастником» (Петров Н. Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. Стр. 362 – 364). 17 июня 1938 года для проведения массовых арестов на Дальнем Востоке после бегства Люшкова отправился первый заместитель НКВД СССР Михаил Фриновский. Когда он в конце августа вернулся в Москву, такую же должность уже занимал Л. П. Берия.

Сталин и политбюро в то время уже пытались остановить безудержный террор. Для нейтрализации «ежовцев» вождь выдвинул в августе 1938 года Лаврентия Берию 1-м заместителем наркома внутренних дел. И вскоре массовые репрессии были свёрнуты, Ежов смещён с должности наркома внутренних дел, а этот пост занял Берия. Приведу несколько цифр. В 1937 году, когда Ежов возглавлял НКВД, осуждено 790 665 человек и приговорено к высшей мере 353 074. В 1938 году были осуждены 554 258 человек и приговорены к расстрелу 328 618 человек. В 1939 году, когда наркомом стал Берия, аресту подверглись 63 889 человек, а к высшей мере приговорили 2 552 человека. Цифры из справки и. о. начальника 1-го спецотдела МВД СССР полковника Павлова, напрвленной Хрущёву и Маленкову 11 декабря 1953 года[239].

8 сентября 1938 года Фриновский получил назначение наркомом ВМФ СССР и Берия остался единственным первым заместителем наркома Ежова. Ветер переменился.

Опытный аппаратчик, Ежов прекрасно понимал, что это значит, но сделать ничего не мог. Понимали это и его ставленники. Так, тот же Фриновский советовал своему шефу «держать крепко вожжи в руках. Не хандрить, а крепко взяться за аппарат, чтобы он не двоился между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат». Более того, по совету того же Фриновского Ежов передал Сталину имеющиеся у него компрометирующие Берию материалы. Но в сложившейся ситуации даже этот шаг ничего не смог изменить. Берия сразу же начал аресты руководящих сотрудников НКВД: начальника отдела Транспортного управления НКВД А. П. Радзивиловского, начальника Транспортного управления НКВД Б. Д. Бермана, начальника сталинградского УНКВД Н. Д. Шарова и других. Ежов ответил на это десятидневным запоем и с его санкции после почти годичной проволочки 22 августа 1938 года расстреляли Л. Е. Марьясина. В конце октября 1938 года были арестованы начальники отделов НКВД: Иностранного – З. И. Пассов, Контрразведывательного – Н. Г. Николаев-Журид, Тюремного – Н. И. Антонов-Грицюк и др.

В середине августа 1938 года Ежов уличил в измене свою жену, свидание которой с писателем М. А. Шолоховым в номере гостиницы «Националь» было записано 1-м Отделом оперативной техники и доложено наркому. Вот показания З. Ф. Гликиной: «На другой день (после свидания с Шолоховым) поздно ночью Хаютина-Ежова и я, будучи у них на даче, собирались уж было лечь спать. В это время приехал Н. И. Ежов. Он задержал нас и предложил поужинать с ним. Все сели за стол. Ежов ужинал и много пил, а мы только присутствовали как бы в качестве собеседников. Далее события разворачивались следующим образом. После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах и, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?» После отрицательного её ответа Ежов с озлоблением бросил его (т. е. документ) в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!»

Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться. Я поняла, что происходит что-то неладное, и решила удалиться, оставив их наедине. Но в это время Ежов подскочил к Хаютиной-Ежовой, вырвал из её рук документ и, обращаясь ко мне, сказал: «Не уходите, и вы почитайте!» При этом Ежов бросил мне на стол этот документ, указывая, какие места читать.

Взяв в руки этот документ и частично ознакомившись с его содержанием… я поняла, что он является стенографической записью всего того, что произошло между Хаютиной-Ежовой и Шолоховым у него в номере.

После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал избивать её кулаками в лицо, грудь и другие части тела. Лишь при моём вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату»[240]. В сентябре Е. С. Ежова была отправлена в крымский санаторий. 29 октября Ежов поместил жену в подмосковный санаторий имени Воровского. У неё появились галлюцинации, навязчивые идеи.

23 октября 1938 года Сталин встречался с Шолоховым. «Полчаса они беседовали вдвоём, затем, во время разговора в кабинет был приглашён Ежов. Очевидно, его присутствие было связано с заданием И. С. Погорелову, который по приказу НКВД собирал компромат на Шолохова для обоснования ареста. Вероятно, Сталин дал Ежову указание немедленно разобраться и доложить. Через неделю, 31 октября, в кабинете Сталина состоялось заседание, которое продолжалось больше двух часов; на нём присутствовали Сталин, Молотов, Маленков, Ежов, Шолохов, П. К. Луговой (секретарь Вёшенского райкома партии, освобождённый из-под ареста благодаря ходатайству Шолохова), Погорелов и четыре сотрудника местного НКВД. По воспоминаниям Лугового, Шолохов жаловался на преследования со стороны НКВД, который стряпает ложные свидетельства, «доказывающие», что он враг народа. Сталин спросил у одного из работников НКВД, давали ли ему указание оклеветать Шолохова и давал ли он какие-либо поручения Погорелову. Тот ответил, что такие указания он действительно получал, и что они были согласованы с Ежовым. Ежов, однако, возразил, что он подобных распоряжений не делал. По воспоминаниям Погорелова, Сталин добавил, что Евдокимов дважды запрашивал его санкцию на арест Шолохова, но Сталин отклонил прошение как необоснованное»[241].

Постепенно выяснялось, что Ежов утаивал от Сталина сводные данные о количестве расстрелянных. Сталин должен был помнить первоначально утверждённые лимиты на расстрелы: они насчитывали десятки тысяч человек. А ежовский НКВД расстрелял сотни тысяч!

Но скрыть от вождя эти цифры не удалось. О содержании справки, припрятанной Ежовым, мог знать начальник 1-го спецотдела И. И. Шапиро. Его арестовали 13 ноября 1938 года по приказу Берии. 15 ноября Сталин узнал о реальных размерах «большого террора» и с 16 ноября деятельность «троек» была прекращена.

На допросе, который вели Берия и Кобулов 18 ноября 1938 года, Шапиро дал такие показания:

«Ещё при Заковском УНКВД по Московской области был арестован некий гражданин. По следственным материалам устанавливалось, что он – поляк, служил в польской армии и переброшен в СССР в шпионско-диверсионных целях. В соответствии с этими данными арестованный во внесудебном порядке был приговорён к высшей мере наказания. При опросе арестованного перед его расстрелом выяснилось, что он в Польше никогда не жил, ни в каких армиях не служил, по национальности – русский, а не поляк, несколько десятков лет живёт и работает на Мытищинском заводе.

В связи с расхождением между следственными материалами и данными опроса арестованного – расстрел был приостановлен, произведённая затем проверка полностью подтвердила слова арестованного. Оказалось, «липовое» дело, а человека чуть было не расстреляли. Арестованный сотрудник УНКВД по Московской области, который вёл следствие, признался в том, что он действительно сфальсифицировал это дело, что таких прямых случаев фальсификации и подлога, по его собственному признанию, у него было восемь.

По Москве имел место и другой случай, когда начальник районного отделения (кажется в Кунцеве) для того, чтобы приобрести квартиру, подвёл под массовую операцию по полякам её жильцов, хотя арестованные никакого отношения к полякам не имели.

Из УНКВД по Свердловской области представлялись на рассмотрение следственные дела, в которых фигурировали поляки, а на поверку многие оказались русскими. Такие же случаи имели место по ряду других областей.

Из ДВК по телеграфу представили на рассмотрение внесудебным порядком справки на арестованных, по которым, якобы, следственные дела уже закончены. В действительности же, в момент представления справок люди ещё ни разу не допрашивались.

Другого порядка извращения заключались в том, что по операциям по контрреволюционным националистическим формированиям (латыши, поляки, румыны) арестовывались в преобладающей степени русские или украинские колхозники, рабочие и т. д.

Допускались злоупотребления при применении особых мер воздействия к арестованным, что делалось без соответствующей санкции руководства УНКВД, без того, чтобы имелись прямые данные о шпионской или террористической работе арестованного и т. д.

Организационно совершенно не был разработан вопрос о порядке рассмотрения дел по массовым операциям. Ежовым была установлена следующая практика: область представляет короткую справку по следственным делам в центр, где справки рассматриваются и по ним выносятся решения, которые подписываются наркомом или его заместителем, а затем прокурором Союза или его первым заместителем.

Такой порядок не мог ни привести и фактически привёл к прямому штампованию предложений, представляемых областными УНКВД.

До марта 1938 года все следственные справки по массовым операциям рассматривались по поручению Ежова двойкой в составе Цесарского и Минаева. Рассмотренные ими дела с судебными определениями оформлялись в виде протоколов, которые без всякой проверки, даже без читки автоматически подписывались Ежовым и также механически подписывались Вышинским.

После ухода Цесарского (а к этому времени скопилось свыше 100.000 следственных справок) к рассмотрению дел был привлечён ряд начальников отделов (Минаев, Николаев, Журбенко, Фёдоров, Пассов и др.). Однако, положение от этого не изменилось, а только ухудшилось. Начальники отделов считали это дело для себя нагрузкой и старались за один вечер рассмотреть не менее 2 – 3 сотен справок. По существу, это было штампование и утверждение представляемых местами справок без критического к ним подхода, а люди осуждались к расстрелу или 10 годам тюремного заключения.

Рассмотренные дела оформлялись протоколами, которые представлялись на подпись Ежову или Фриновскому (от наркомата) и Вышинскому или Рогинскому (от Прокуратуры), которые подписывали судебные решения, не читая их и не проверяя протоколов.

Вопрос: Из ваших слов следует, что руководству наркомата докладывалось о перегибах в оперативно-следственной практике. Это так?

Ответ: Это точно. Я приходил к Ежову и докладывал ему о допускаемых перегибах по Свердловску, Челябинску, Белоруссии и Алтаю, докладывал ряд заявлений по этому поводу.

Но все сигналы не получали никакого реагирования.

Наоборот. При докладе записки Викторова о крупнейших перегибах в Свердловской области, Ежов зло заявил мне, что «Викторов слишком увлекается в своих сообщениях, что всё это чепуха, не может такого быть».

Помню другой случай, когда в середине 1938 года Ежову было доложено о невозможности рассмотреть все свердловские и челябинские дела (по одной Свердловской области было представлено на рассмотрение 18.000 справок), так как они все, во-первых, носили трафаретный характер, а во-вторых, огромное количество арестованных не подпадало под известные категории.

Ежову предложили для проверки хода операций в Свердловской области, послать туда одного – двух работников, которые разобрались бы со всеми делами на месте. Это предложение Ежовым принято не было. Никого в Свердловск не послали. Должен сказать, что и Фриновский знал об этих фактах, но на них не реагировал.

О ходе оперативно-следственной работы НКВД по массовым операциям ЦК партии информировался неправильно. Я не помню ни одного случая, чтобы в ЦК был направлен какой-либо документ, свидетельствующий об известных перегибах в проведении операций. Наоборот, в ЦК посылались лишь такие документы (справки, меморандумы, докладные записки, сводки), которые характеризовали проведение оперативной работы только с одной положительной стороны. Честно ЦК не информировали о создавшемся положении дел ни Ежов, ни Фриновский.

Решением директивных органов срок окончания массовых операций был определён – 1 мая 1938 года. К этому времени было не рассмотрено, примерно, около 70 тысяч (если не больше) справочных материалов. Тюрьмы были забиты, места требовали быстрейшего рассмотрения представленных справок, т. к. неразрешённые дела тормозили дальнейшую следственную работу, лето было жаркое, арестованные заболевали, умирали.

Вместо того, чтобы принять решительные и быстрые меры к рассмотрению следственных дел, Ежовым было вынесено предложение о продлении сроков операции до 1 августа»[242].

То есть, до Сталина реальная информация дошла только через 1 год и 4 месяца после приказа Ежова № 00447.

Такое явление стало возможным из-за сверхцентрализации бюрократического аппарата. Когда всё решалось в одном месте – политбюро ЦК ВКП(б), всё должно было проходить через вождя… При такой централизации руководитель попадает в зависимость от собственного аппарата. Он может узнать о чём-либо и принять решение только, если ему об этом доложит аппарат.

Поэтому, даже если Сталин не был инициатором террора 1937 – 1938 годов, он всё равно несёт за него свою долю ответственности. Вождь отвечает за всё, что происходит при нём. Тем более, что Ежова он назначил сам. А то, что Ежов мог замыслить захват власти, это тоже следствие сверхцентрализации и кадровая ошибка Сталина…

А вот показания И. И. Шапиро от 29 декабря 1938 года:

«… Заковский. Всем было известно о жутком разложении – бытовом и политическом – Заковского. Заковский иначе не характеризовался (в том числе и Ежовым) как уголовный тип и беспробудный пьяница. Это не мешает тесной дружбе Ежова с Заковским. Последний часто вызывался Ежовым из Ленинграда без всякого дела, «погостить» у него несколько дней. Заковский вскоре назначается замнаркома и начальником Московского УНКВД…

…Ежов утверждал, что ему при назначении Цесарского начальником Московского УНКВД не было известно о том, что Цесарский в прошлом эсер и что его в этом деле «подвели». Это ложь. Ежову было доподлинно известно, что Цесарский в прошлом эсер. Цесарский этого не скрывал, указывал об этом во всех анкетах, на чистках, которые он проходил в присутствии Ежова, на партсобрании в НКВД при выборах парткома, на котором Ежов присутствовал…

При правильном, объективном ведении следствия можно было вскрыть все связи Заковского и других арестованных по его делу, в том числе, возможно, разоблачить и самого Николаева. Однако, следствие по делу ленинградских работников, в том числе и Заковского, поручается Николаеву (Николаев до перевода его в Москву был заместителем Заковского в Ленинграде, куда был назначен лично Ягодой).

Говоря о порядке и системе ведения следственной работы, хочу отметить, что главное внимание в следственной работе обращалось не на полное выявление всех связей и конкретной преступной вражеской работы того или иного арестованного, а на быстрое получение личного признания арестованного, в виде заявления на имя Ежова. Причём ставился даже срок для получения такого признания. Так, Ежов вызывал вечером начальника отдела… и давал указания: «Вот арестован такой-то, поезжайте в Лефортово, и чтобы к утру было его заявление для посылки в ЦК».

Если в начале Ежов ещё интересовался следственной работой, часто ездил в Лефортовскую тюрьму, вызывал арестованных к себе, обходил отделы, где допрашивались арестованные, вызывал к себе работников, непосредственно ведущих следствие, то в последнее время (примерно за последние полгода) он вовсе отстранился от этого дела…

Вообще отстранился от руководства следственной работой, уже не говоря об агентурной, которой никто вообще не занимался…

Всё было направлено не на то, чтобы по-настоящему громить врагов, а на то, чтобы всячески показать ЦК и Правительству «внешнее благополучие» и «кипучую деятельность» НКВД: послать стилистически красиво составленный протокол, представить, как много дел передано на рассмотрение Военной Коллегии, быстро, в течение буквально пары часов получить признание арестованного и послать заявление в ЦК и т. д.

Всякий материал, который каким-то образом мог бы показать отрицательные стороны руководства НКВД, тщательно скрывался.

Я уже в предыдущие разы показывал, что в ЦК посылались копии почти всех телеграмм нач. УНКВД, в которых отмечалась положительная их работа. Но зато в ЦК не была послана ни одна телеграмма Фриновского о вражеской работе Люшкова на Дальнем Востоке, – это тщательно скрывалось от ЦК.

Или такой факт. После заседания Военной Коллегии Белов (бывший командующий Белорусским военным округом) подал через председателя суда Ульриха заявление на имя тов. Сталина, в котором он просил уделить ему несколько минут для передачи чрезвычайно важного сообщения государственного значения. Докладывая Ежову о том, как прошло заседание Военной Коллегии, я между прочим доложил ему и о заявлении Белова. Ежов страшно разозлился: «Зачем приняли от него заявление, поезжайте сейчас в Лефортово, возьмите у Ульриха и привезите мне это заявление. Я выполнил поручение Ежова, получил у Ульриха заявление Белова и привёз его Ежову, полагая, что Ежов его направит срочно в ЦК. Заявление это тов. Сталину не было передано (я это заявление через долгий промежуток времени видел среди бумаг Ежова), сам Ежов даже не вызывал и не опросил Белова по поводу его заявления и Белов в тот же вечер был расстрелян…

Ежов много пил. Уезжая с кем-нибудь после работы домой или на дачу, часто пили до утра, и он являлся на работу на другой день больным и разбитым. Часто после обеда приезжал в наркомат в полупьяном состоянии и в таком виде принимал сотрудников… Когда он ездил на Украину (кажется в марте 1938 года), ездившие с ним рассказывали, что всё время пил, устраивал банкеты… Приехал он с Украины совсем больным. Приезжая после пьянки на работу (а приезжал он очень поздно, в 3 – 4 часа дня), требовал крепкого кофе, боржом, делами не занимался, почты не принимал, всё больше лежал…

Существовал порядок, при котором законченные следствием дела докладывались специальной комиссии при НКВД (Фриновский, Ульрих, Рогинский), которая определяла направление дел в судебные органы. Списки лиц, подлежащих суду Военной Коллегии, представлялись затем на утверждение соответствующих инстанций, после чего дела передавались на рассмотрение Военной Коллегии. Однако, вопреки существовавшего порядка, были случаи, когда Ежов требовал от Тюремного отдела списки арестованных и только по этим спискам самолично определял, какие дела передать на рассмотрение Военной Коллегии, не справлялся предварительно – закончены ли следствием эти дела, нужны ли ещё арестованные по этим делам для дальнейшего следствия, подсудны ли они Военной Коллегии, и т. д. На основе его пометок составлялись списки лиц, подлежащих суду Военной Коллегии, которые (списки) Ежов представлял на утверждение инстанции.

В составленные таким образом списки включались арестованные, следствие по которым не только не было закончено, но даже по существу ещё не начиналось, лица, которые не подлежали вообще суду Военной Коллегии и т. д. Для отделов такие списки являлись полной неожиданностью, так как они с ними даже не согласовывались… Такая вредительская практика приводила к тому, что ряд крайне важных и интересных для следствия дел смазывались, комкались и по ним по существу ничего не выявлялось, а наряду с этим в тюрьмах сидели арестованные, которые в течение года ни разу не допрашивались (как, например, Степанов)»[243].

Упоминаемый тут Цесарский также был приведён Ежовым из ЦК ВКП(б).

Тучи над головой наркома сгущались. План охраны правительства на 7 ноября 1938 года Берия отклонил. Начальник Отдела охраны И. Я. Дагин обратился к Ежову. В ночь с 4 на 5 ноября Ежов и Берия были у Сталина. Берия потребовал арестов заговорщиков из НКВД и получил согласие вождя. Возражения Ежова были проигнорированы. 6 ноября начальник Управления комендатуры Кремля Ф. В. Рогов вызван к Берии. Полагая, что его арестуют, он предпочёл тут же застрелиться. Начальнику Управления НКВД по Ленинградской области М. И. Литвину Ежов позвонил 10 ноября и вызвал его в Москву. Литвин попросил отложить поездку на 3 – 4 дня. Ежов настаивал на срочном приезде. На следующий день Литвин сам позвонил Ежову и снова выяснял, нельзя ли задержаться. Ежов ответил отказом. 12 ноября, за несколько часов до выезда в Москву, М. И. Литвин застрелился. 14 ноября Ежов позвонил наркому внутренних дел Украины А. И. Успенскому и вызвал его в Москву. Успенский предпочёл скрыться и подался в бега. Причём он пытался создать впечатление, что утопился. Видимо, чтобы его не искали. Арестовали его только 16 апреля 1939 года в городе Миассе на Урале. Бегство Успенского, который, как и Люшков был ставленником Ежова, окончательно скомпрометировало «зоркоглазого и умного наркома» в глазах Сталина.

Большинство руководителей НКВД были арестованы. Это были: начальник 1-го спецотдела (до октября 1938 года – начальник Секретариата НКВД) И. И. Шапиро, начальник Главного управления лагерей И. И. Плинер, нарком внутренних дел Азербайджана М. Г. Раев и другие. Был арестован и заместитель наркома водного транспорта Ежова Е. Г. Евдокимов. С этого момента с Ежовым в НКВД уже не считались и докладывали не наркому, а Берии. 3 октября 1938 года ставленник Ежова, заместитель наркома внутренних дел С. Б. Жуковский был снят с этого поста, а 22 октября того же года он был арестован. 15 ноября 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) приостановило рассмотрение дел на тройках в упрощённом порядке. Незамедлительно прекратился массовый террор.

15 ноября 1938 года И. Я. Дагин дал показания на Ежова:

«Работая на периферии, я представлял себе, что с приходом в НКВД Ежова, а вместе с ним группы партийных работников, в работу Наркомвнудела будет внесен дух партийности, что Ежов по-новому перестроит всю чекистскую работу. Однако, приехав в Москву я убедился, что ничего похожего на партийность в НКВД не внесено и сам Ежов свою партийность на работе в НКВД утратил. За все 17 месяцев моей работы в Москве, по моим наблюдениям не было дня, чтобы Ежов не пьянствовал, но ни разу он не болел, как это сообщалось друзьям и отмечалось во врачебных бюллетенях. Пил Ежов не только дома, на даче, но пил и в кабинете. Были случаи, когда после изрядной выпивки в кабинете, он уезжал в Лефортово на допросы, чаще всего уезжал с Николаевым. Коньяк доставлялся в кабинет к Ежову через Шапиро. Очень часто вместе с Ежовым, к нему на дачу или на квартиру, уезжали Вельский, Фриновский, Маленков и Поскребышев, а в последнее время – Евдокимов. Фриновский говорил мне не раз, что сам он заболевал после каждой такой выпивки, у него обострилась малярия, Фриновский ходил совершенно разбитый и жаловался: «Я не знаю, он (Ежов) сведет меня с ума, я не в силах больше». Тоже самое говорил Вельский, заявляя: «Я не в силах больше так пить». Фриновский и Вельский говорили: «мы едем для того, чтобы отговорить Ежова, а получается, что он нас насилует».

Как-то раз, в конце октября или в начале ноября этого года, я задержался в Кремле по служебным делам. Узнав, что Ежов не спит (это было примерно в 6 часов утра) я позвонил Ежову. По голосу его мне стало ясно, что Ежов находился в состоянии сильного опьянения. Я стал убеждать Ежова, чтобы он лег спать, но Ежов на это мне ответил, что спать пока не собирается и стал приглашать меня к себе. Я зашел к Ежову. У него находился Константинов. Ежов познакомил нас, после чего Константинов, тоже изрядно выпивший, стал хвалиться своей давнишней дружбой с Ежовым и рассказывать эпизоды из времен гражданской войны, в которой участвовал он вместе с Ежовым.

Ежов вдруг пристально посмотрел на меня и сказал, заскрежетав зубами и сжав кулак:

«Как вы меня все подвели? А этот Николаев, сволочь на всех показывает… Будем резать его на куски.

– Был у меня такой хороший приятель Марьясин – продолжал Ежов, вместе с ним работали мы в ЦК. Марьясин пошел против нашего дела и за это по моему приказанию его каждый день били…

– Дело Марьясина было давно закончено, назначалось к слушанию, но каждый раз откладывалось по моему распоряжению для того, чтобы продолжать избивать Марьясина. Я велел отрезать ему ухо, нос, выколоть глаза, резать Марьясина на куски. И так будет со всеми…»

…Затем все мы стали рассматривать документы, принесенные Ежовым, а он при этом оборонил такую фразу: «Вот тут все почти со дня моего рождения, хотя где я родился – сам не знаю и никто не знает. Считаю, что родился в Ленинграде, а по рассказам матери, где-то в пути, черт его знает, где».

Я припоминаю, что несколько раньше Ежов как то сболтнул мне, что у него в роду польская кровь, не то дед, не то еще кто-то происходит из поляков.

Последние шесть месяцев Ежов почему-то находился в мрачном настроении, метался по кабинету, нервничал. Я спрашивал у близких Ежову людей – у Шапиро, Литвина и Цесарского – в чем дело, но не получал ответа. Сами они тоже ходили мрачными, пропала их былая кичливость, они что-то переживали.

…После побега Люшкова за границу в Японию, Ежов совсем пал духом и рассказывая мне об этом, стал плакать и говорит – «Теперь я пропал».

Недопустимая безответственность существовала при рассмотрении дел по массовым операциям. Альбомы со справками по делам арестованных должно было рассматривать и выносить приговоры руководство Наркомата, но все дело передоверили Цесарскому и Шапиро, которые единолично решали вопрос о расстреле или иных мерах наказания. Но и такой «порядок» просуществовал недолго, и вскоре альбомные справки стали рассовывать по отделам, предоставив начальникам отделов и даже некоторым их заместителям решение вопросов… В конце августа Ежов вызвал меня к себе в кабинет. В кабинете на его столе была картотека и большое количество папок, на каждой из которых значилась определенная фамилия. Я стоял молча несколько минут, во время которых Ежов бегло читал какие-то документы, которые тут же рвал и бросал в корзину. Затем Ежов поднялся и протянул мне папку с материалами, сказав: «Возьмите, здесь вот материалы на Гулько. Сумеете их расследовать?». Я попросил дать мне эти материалы, сказав, что ознакомившись с ними, доложу ему – Ежову.

После разговора с Ежовым я понял, что все материалы, которые находились у него в кабинете, представляли собой компрометирующие данные на сотрудников, которые он тут же уничтожал.

Я пришел в ужас после того, что увидел у Ежова, глазам не верил. Мне стало ясно, что идет расчистка материалов, припрятанных в свое время в Секретариате, расчистка и уничтожение. Рвал бумаги Ежов и тогда, когда я на второй, третий и следующие дни заходил к нему в кабинет»[244].

17 ноября 1938 года было принято совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Во исполнение этого постановления Берия 26 ноября издал приказ о прекращении массовых операций. 19 ноября 1938 года Е. С. Хаютина-Ежова отравилась в санатории и через два дня умерла. Вскрытие показало, что смерть наступила от двустороннего воспаления лёгких, возникшего из-за отравления люминалом.

В тот же день (19 ноября) в кабинете Сталина в Кремле состоялось заседание, где рассматривалось инспирированное Берией заявление начальника УНКВД по Ивановской области В. П. Журавлёва с обвинениями в адрес Ежова. «Заседание в кремлёвском кабинете Сталина по поводу заявления Журавлёва… продолжалось с 11 часов вечера до четырёх утра следующего дня и превратилось в проработку Ежова. Присутствовали сам Ежов, Сталин и члены Политбюро Андреев, Каганович, Микоян, Молотов, Ворошилов и Жданов, а также Берия, Фриновский, Маленков и Шкирятов. Ежова обвиняли в засорении следственных органов шпионами иностранных разведок и, что ещё важнее, в недосмотре за отделом охраны членов ЦК и Политбюро, где якобы окопались заговорщики. Бесценный материал для подобного рода обвинений дал арестованный Дагин, отвечавший за охрану руководителей и написавший 15 ноября заявление, разоблачающее Ежова»[245].

22 ноября 1938 года Сталин написал Берии записку:

«Т-щу Берия. Нужно поставить чекистам задачу: поймать Успенского во что бы то ни стало. Задета и опозорена честь чекистов, не могут поймать одного мерзавца – Успенского, который на глазах у всех ушёл в подполье и издевается…»

Все закончилось 23 ноября 1938 года, когда Ежов написал обстоятельное покаянное письмо в Политбюро ЦК ВКП(б), в котором попросил освободить его от должности наркома внутренних дел СССР. Вот его текст:

«Совершенно секретно

В ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ

Прошу ЦК ВКП(б) освободить меня от работы Наркома Внутренних Дел СССР по следующим мотивам:

1. При обсуждении на Политбюро 19-го ноября 1938 г. заявления начальника УНКВД Ивановской области т. Журавлева целиком подтвердились изложенные в нем факты. Главное, за что я несу ответственность – это то, что т. Журавлев, как это видно из заявления, сигнализировал мне о подозрительном поведении Литвина, Радзивиловского и других ответственных работников НКВД, которые пытались замять дела некоторых врагов народа, будучи сами связаны с ними по заговорщической антисоветской деятельности.

В частности, особо серьезной была записка т. Журавлева о подозрительном поведении Литвина, всячески тормозившего разоблачение Постышева, с которым он сам был связан по заговорщической работе.

Ясно, что если бы я проявил должное большевистское внимание и остроту к сигналам т. Журавлева, враг народа Литвин и другие мерзавцы были бы разоблачены давным-давно и не занимали бы ответственнейших постов в НКВД.

2. В связи с обсуждением записки т. Журавлева на заседании Политбюро были вскрыты и другие, совершенно нетерпимые недостатки в оперативной работе органов НКВД.

Главный рычаг разведки – агентурно-осведомительная работа оказалась поставленной из рук вон плохо. Иностранную разведку, по существу, придется создавать заново, так как ИНО было засорено шпионами, многие из которых были резидентами за границей и работали с подставленной иностранными резидентами агентурой.

Следственная работа также страдает рядом крупнейших недостатков. Главное же здесь в том, что следствие с наиболее важными арестованными во многих случаях вели не разоблаченные еще заговорщики из НКВД, которым удавалось таким образом не давать разворота делу вообще, тушить его в самом начале и, что важнее всего, – скрывать своих соучастников по заговору из работников ЧК.

Наиболее запущенным участком в НКВД оказались кадры. Вместо того, чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанным с ними иностранным разведкам за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпиками и заговорщиками.

Ясно, что за все это я должен нести ответственность.

3. Наиболее серьезным упущением с моей стороны является выяснившаяся обстановка в отделе охраны членов ЦК и Политбюро.

Во-первых, там осталось значительное количество неразоблаченных заговорщиков и просто грязных людей от Паукера.

Во-вторых, заменивший Паукера, застрелившийся впоследствии Курский, и сейчас арестованный Дагин также оказались заговорщиками и насадили в охрану немалое количество своих людей. Последним двум начальникам охраны я верил как честным людям. Ошибся и за это должен нести ответственность.

Не касаясь целого ряда других недостатков, – таково общее состояние оперативно-чекистской работы в Наркомате.

Не касаясь ряда объективных фактов, которые в лучшем случае могут кое-чем объяснить плохую работу, я хочу остановиться только на моей персональной вине как руководителя Наркомата.

Во-первых: Совершенно очевидно, что я не справился с работой такого огромного и ответственного Наркомата, не охватил всей суммы сложнейшей разведывательной работы.

Вина моя в том, что я вовремя не поставил этот вопрос во всей остроте, по-большевистски, перед ЦК ВКП(б).

Во-вторых: Вина моя в том, что, видя ряд крупнейших недостатков в работе, больше того, даже критикуя эти недостатки у себя в Наркомате, я одновременно не ставил этих вопросов перед ЦК ВКП(б). Довольствуясь отдельными успехами, замазывая недостатки, барахтался один, пытаясь выправить дело. Выправлялось туго, – тогда нервничал.

В-третьих: Вина моя в том, что я часто делячески подходил к расстановке кадров. Во многих случаях, политически не доверяя работнику, затягивал вопрос с его арестом, выжидал, пока подберут другого. По этим же деляческим мотивам во многих работниках ошибся, рекомендовал на ответственные посты, и они разоблачены сейчас как шпионы.

В-четвертых: Вина моя в том, что я проявил совершенно недопустимую для чекиста беспечность в деле решительной очистки отдела охраны членов ЦК и Политбюро. В особенности эта беспечность непростительна в деле затяжки ареста заговорщиков по Кремлю (Брюханов и др.).

В-пятых: Вина моя в том, что, сомневаясь в политической честности таких людей, как бывший нач. УНКВД ДВК предатель Люшков и последнее время Наркомвнудел Украинской ССР предатель Успенский, не принял достаточных мер чекистской предупредительности и тем самым дал возможность Люшкову скрыться в Японию и Успенскому пока неизвестно куда, и розыски которого продолжаются.

Все это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД.

Еще раз прошу освободить меня от работы Наркома Внутренних Дел СССР.

Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК – НКВД погромил врагов здорово.

Даю большевистское слово и обязательство перед ЦК ВКП(б) и перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, учесть свои ошибки, исправиться и на любом участке, где ЦК сочтет необходимым меня использовать, – оправдать доверие ЦК.

В тот же день Ежов обратился с покаянным письмом и лично к Сталину:

«Дорогой тов. Сталин!

23 ноября после разговоров с Вами и с тт. Молотовым и Ворошиловым я ушел еще более расстроенным. Мне не удалось в сколь-нибудь связной форме изложить и мои настроения, и мои грехи перед ЦК, перед Вами. Получилось нескладно. Вместо облегчения еще более тяжелый осадок недосказанного, недоговоренного. Чувство, что недоверие, которое совершенно законно возникло у Вас против меня, не рассеялось, а может быть стало даже большим. Решил поэтому написать. Когда пишешь, получается продуманнее и систематичнее.

1. О настроениях. Они в основном определялись следующими причинами:

а). После назначения меня в Наркомвод в апреле месяце 1938 г. я целиком окунулся в работу Наркомата. Началась навигация при полном провале зимнего судоремонта (к началу навигации вышло не более 40 % судов, многие из них становились на повторный ремонт) – все это заставило меня отдавать почти все время Наркомводу. Во всяком случае, с 13-го апреля ровно два месяца я почти не ходил в НКВД. Через месяц я уже почувствовал нелады в работе НКВД. Все поплыло самотеком и в особенности следствие. Фриновский никогда не был полноценным замом, а здесь это сказалось вовсю. Я этого не скрывал и перед ним. Говорил в глаза. Заставлял заниматься всеми делами Наркомата, а не только ГУГБ. Практически из этого ничего не вышло. Помнится, я говорил об этом с Молотовым, однажды при Вашем очередном звонке ко мне в кабинет – говорил Вам.

Особенно, однако, чувствовалось тогда, что аппарат НКВД еще не дочищен. Я об этом также не однажды говорил Фриновскому. Просил его заняться чисткой. Просил без конца у Маленкова человека на кадры. Фриновский чистку оттягивал тоже ссылкой на отсутствие проверенного кадровика и ждал его прихода. Однажды раздраженно в присутствии многих, и Фриновского в том числе, я потребовал личные дела сотрудников тогдашнего 4-го отдела, чтобы заняться этим самому. Конечно, из этого ничего не вышло. Опять запарился во множестве текущих дел, а личные дела сотрудников продолжали лежать. Должен для справедливости сказать, что кое-что я и в это время подчищал и подчищал немало. Однако за следствием не следил, а оно оказалось в руках предателей.

Все это перегружало и без того перегруженную нервную систему. Стал нервничать, хватался за все и ничего не доводил до конца. Чувствовал, что Вы недовольны работой Наркомата. Это еще ухудшало настроение.

Казалось, что надо идти в ЦК и просить помощи. У меня не хватило большевистского мужества это сделать. Думал, выкручусь сам.

б). Решающим был момент бегства Люшкова. Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и предложил вместе поехать докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал, ну теперь нас крепко накажут.

Это был столь очевидный и большой провал разведки, что за такие дела, естественно, по головке не гладят. Это одновременно говорило и о том, что в аппарате НКВД продолжают сидеть предатели. Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал все время. Естественно, что это еще больше ухудшало настроения. Иногда я стал выпивать. На этой почве появилась ртуть. Это еще хуже сказалось на физическом состоянии.

Вместо того чтобы пойти к Вам и по-честному рассказать все, по-большевистски поставить вопрос, что работать не в состоянии, что нужна помощь, я опять отмалчивался, а дело от этого страдало.

в). Затем начались дела с моим аппаратом (Цесарский, Рыжова и др.) и, наконец, семейные дела. По совести Вам скажу, т. Сталин, что дела с Цесарским и Рыжовой я считал тогда происками нечестных людей. Думал даже так, что бьют по людям, которые со мной пришли в ЧК, только для того, чтобы ударить по мне. Считал, что хотят взять реванш за тот разгром, который я учинил, плохо ли, хорошо, вражеским кадрам в ЧК и вне его.

Перебирая отдельные факты, я их обобщал и делал вывод, что ведется какая-то организованная линия на мою дискредитацию, через это чтобы опорочить так или иначе людей, которым я доверял.

Даже к этому прибавлялся ряд фактов, где я прямо подозревал попытку дискредитировать меня через мою родню. Несколько месяцев тому назад я, например, случайно узнаю, что в наружной разведке работает мой племянник. Сам он портной, до этого работал на фабрике, неграмотный и никак не подходит к этой работе. Распорядился выгнать его с работы. Недавно узнал, что он получил в ЧК квартиру. Как мне говорят, его специально вызывал Заковский и всячески устраивал ему все удобства. До недавнего времени комендантом в одном из наших объектов работал брат. Характеристика его Вам известна. Я о нем рассказывал в связи с арестом Воловича. Это полууголовный элемент в прошлом. Никакой связи я с ним не поддерживаю с детства. Просил несколько раз Фриновского вышибить его с работы и дал ему характеристику этого человека. Он все время тянул, обещал вызвать переговорить, не торопиться. Недавно узнаю, оказывается, и этот успел получить квартиру. Подозревал, что это не простое подхалимство, тем более что многие из этих «подхалимов» знали мое отношение к такого рода делам. Наконец, семейные дела. Вы об них знаете.

Во всем этом я оказался не прав. Переживал очень и очень тяжело. Мне всегда казалось, что я знаю, чувствую людей. Это самый, пожалуй, тяжелый для меня вывод, – что я их знал плохо. Я никогда не предполагал глубины подлости до которой могут дойти все эти люди.

Переживаю и сейчас тяжело. Товарищи, с которыми дружил и которые, показалось мне, неплохо ко мне относятся, вдруг все отвернулись словно от чумного, даже поговорить не хотят.

Все это, конечно, сказывалось на настроениях и сказывается, хотя в другой форме сейчас.

г) Переживал и назначение в замы т. Берия. Видел в этом элемент недоверия к себе, однако думал: все пройдет. Искренне считал и считаю его крупным работником, я полагал, что он может занять пост наркома. Думал, что его назначение – подготовка моего освобождения.

д) Наконец (я так думаю), не малую роль во всем этом сыграло мое физическое состояние. Два последних года напряженной, нервной работы в сильной степени напрягли всю нервную систему. Обострились все восприятия, появилась мнительность.

Вот, пожалуй, все о причинах настроений. Во всем виноват я, и только я.

2. О моих грехах перед ЦК ВКП(б) и перед Вами, тов. Сталин. Я уже говорил Вам, что еще задолго до назначения т. Берия у некоторых людей в аппарате и главным образом у Фриновского были предубежденные отношения к Грузинским делам по линии ЧК.

Трудно припомнить все факты (их много), однако я чувствовал это очень часто. Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что у Фриновского это обострилось после известных показаний Сефа, о которых он узнал от Багирова. Первое время я думал, что это просто известная ведомственная ревность, поскольку Грузинский ЧК не всегда соблюдал служебную субординацию. Затем я стал думать и даже спрашивал у Фриновского, не были ли плохими его личные взаимоотношения с Гоглидзе в бытность Фриновского в Грузии. Казалось, и это отпало. Однако критическое отношение не исчезало. Фриновский, например, мне очень часто говорил:

«Ну все, кто работал когда-либо в Закавказье, обязательно пройдут по каким-либо показаниям в Грузии, линуют там дела» и т. д.

С назначением т. Берия эти настроения Фриновского, как нельзя лучше совпали с моими. В первый же день его приезда из ДВК сразу заговорили о Берия (он еще тогда не знал о назначении). Видя мое минорное отношение к назначению, он довольно откровенно разговорился о моей будущей плохой жизни от Берия. Затем эти разговоры в разное время с некоторыми перерывами продолжались вплоть до последнего времени (последняя встреча с Фриновским во время ноябрьских праздников). Прямо говорю, что эти разговоры приняли недопустимую форму демонстрации против т. Берия.

Коротко вся суть разговоров сводилась (суммируя все) к следующему:

1) с Берия я не сработаюсь;

2) будут два управления;

3) необъективно будет информироваться ЦК и т. Сталин;

4) недостатки буду возводиться в систему;

5) не побрезгует любыми средствами, чтобы достигнуть намеченной цели.

В качестве причин приводил примеры: у т. Берия властный характер. Не потерпит подчиненности. Не простит, что Буду Мдивани «раскололи» в Москве, а не Тифлисе. Не простит разгрома Армении, поскольку это не по его инициативе, – не простит Магабели, не простит Горячева. Советовал держать крепко вожжи в руках. Не давать садиться на голову. Не хандрить, а взяться крепко за аппарат, чтобы он не двоил между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат.

Я всю эту мразь выслушивал с сочувствием. Советовался, что делать. В частности, советовался, показать ли Вам известные уже о т. Берия архивные документы.

Касаясь дел Грузии, говорил он также и следующее: ошибка, что я не послушал его и вовремя не проконтролировал Грузию. Допустил много вольностей для Грузии. Подозрительно, что т. Берия хочет уничтожить всех чекистов, когда-либо работавших в Грузии. Говорил, что все свое самое близкое окружение т. Берия перестрелял. Он должен за это окружение отвечать.

Словом, накачивал крепко. Я, в свою очередь, не только слушал, но во многом соглашался и говорил ему о плохом отношении т. Берия к Фриновскому.

В результате всего этого сволочного своего поведения я наделал массу совершено непростительных глупостей. Они выражались в следующем:

а) всякое справедливое критическое замечание т. Берия в работе аппарата я считал необъективным;

б) мне казалось, что т. Берия недоучитывает обстановку, в которой мне пришлось вести работу и недоучитывал, что работа все же проделана большая;

в) мне казалось, что т. Берия оттирает меня от работы ГУГБ;

г) мне казалось, что т. Берия недостаточно объективен в информации ЦК; и, наконец;

д) что все это направлено персонально против меня.

Н. Ежов.

23 ноября 1938 г.»[247].

Просьба Ежова об отставке была удовлетворена и 25 ноября Сталин разослал шифрованную телеграмму секретарям ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов, объясняющую этот резкий поворот в политике партии.

5 декабря 1938 года политбюро ЦК ВКП(б) приказало Ежову сдать дела по НКВД Берии за период с 7 по 14 декабря.

8 декабря 1938 года газета «Правда» опубликовала следующее сообщение:

«Тов. Ежов Н. И. освобожден, согласно его просьбе, от обязанностей Наркома внутренних дел с оставлением его Народным комиссаром водного транспорта. Народным Комиссаром внутренних дел СССР утвержден тов. Л. П. Берия».

Вскоре был арестован бывший особоуполномоченный при народном комиссаре НКВД СССР Н. И. Ежове Владимир Ефимович Цесарский. 12 декабря 1938 года Сталин направил телеграмму в Орёл:

«Секретарю обкома Бойцову. Получил ваше сообщение о фальшивых показаниях шестерки арестованных. Аналогичные сообщения получаются с разных мест, а также жалобы на бывшего наркома Ежова о том, что он, как правило, не реагировал на подобные сигналы. Эти жалобы послужили одной из причин снятия Ежова. Ваше сообщение передано в НКВД для срочного расследования.

СТАЛИН»[248].

В собственноручных показаниях 19 – 20 апреля 1939 года И. И. Шапиро писал:

«Преступления, творившиеся в НКВД, являлись отнюдь не случайностью и не случайными преступлениями. Они являются и вытекают из всей системы преступлений, предательской деятельности заговорщической организации в НКВД, возглавлявшейся Н. И. Ежовым, бывшим Наркомом, в которой и я принимал своё участие…

В августе 1937 г. я был назначен (после ухода с этой должности Дейча) начальником секретариата. Вскоре после вступления в должность я столкнулся с рядом вопиющих безобразий и недостатков, как я тогда расценивал творящиеся преступления в работе НКВД: искривление и искажение следственной работы, дутые дела, необоснованные аресты, массовые заявления на неправильные методы ведения следствия, полное забвение агентурной работы и т. д. и т. п. Полагая, что всё это является следствием неправильной работы в отделах, и что нарком об этом не знает, я при своих служебных докладах наркому Ежову ставил его в известность и обращал его внимание на те или иные вопиющие упущения в работе…

Однако, к моему удивлению, Ежов никак не реагировал на мои серьёзнейшие сигналы и, по своему обычаю, отмалчивался, ничего не говоря… Как-то при очередном докладе, Ежов вдруг вскочил взбудораженный и обратился ко мне с гневом: «Я считал Вас более разумным, чем Вы оказались; далеко Вам до Дейча, ни черта Вы не понимаете; без году неделя – чекист, а лезет со своими разоблачениями. Я лучше Вас знаю, что делается в Наркомате, никаких преступлений в НКВД нет. Всё, что проводится, проводится с моего ведома и по моим директивам, точно по моим указаниям. Или, быть может, Вы и меня считаете преступником? Попробуйте! … Задача Ваша заключается сейчас в том, чтобы показать кипучую деятельность НКВД по разгрому врагов, не стесняясь, при этом, никакими средствами. Надо добиться неслыханного авторитета НКВД и его руководства… Что же должны делать? Вот мои задания для Вас:

1. Следить, чтобы ничего не просачивалось в ЦК.

2. Направлять в ЦК только такие материалы, которые характеризуют только с положительной стороны нашу работу и все проводимые нами оперативные мероприятия. Надо уметь в необходимых случаях «приглаживать» в нужном духе посылаемые в ЦК материалы. Дейч в этом отношении был молодцом.

3. Следить за разговорами и настроениями в Наркомате и докладывать их мне.

4. Ни одно разоблачительное заявление, касающееся работы НКВД или отдельных сотрудников его, куда бы эти заявления не были бы адресованы, никуда не отсылать, а докладывать их предварительно мне…

Я передаю не дословно изложение моей беседы с Ежовым, а смысл этих разговоров. А смысл для меня был понятен: в НКВД ведётся организованная борьба, направленная против партии, что борьбу эту возглавляет Ежов. Что всё то, что казалось мне случайными ошибками и недочётами, является на деле продуманной суммой мероприятий, направленных к дискредитации мероприятий партии по борьбе с врагами народа, и что в эту организацию вовлечён основной костяк чекистов, в том числе, с этого момента, и я сам.

…Я скрывал заявления, поступающие в НКВД и разоблачающие отдельные моменты работы НКВД и отдельных его работников – членов заговорщической организации, передавал эти заявления Ежову. …Почти также было скрыто заявление Михайлова (бывшего секретаря Калининского обкома) на имя ЦК, в котором он обращал внимание на преступную практику ведения следственной работы…

Подаваемые арестованными, обычно после заседаний Военной Коллегии, заявления – сжигались.

Я получил задания оформлять через 1-й спецотдел так называемые протоколы внесудебного разбора дел по массовым операциям и оформлял их, зная хорошо, что эти т. н. решения являются простым штампованием решений местных органов НКВД и что ряд дел вовсе не подпадал под действие упрощённого судебного разбора.

Кадры и их расстановка.

…Начальником особого отдела, а затем 3 отдела был назначен бывший белогвардеец Николаев, ближайший работник Ягоды и, помимо прочего, карьерист и подхалим. Это был особо преданный и надёжный Ежову человек, игравший основную роль в заговорщической организации.

Начальник 4 отдела – Литвин, работавший в прошлом совместно с Ежовым в ЦК, близкий к Постышеву человек, и на которого имелись показания по Украине. После Литвина начальником этого отдела был назначен Цесарский – в прошлом эсер… Нарком Украины – Успенский, ближайший к Ягоде человек, скрывавший своё социальное происхождение, карьерист, подхалим и полная бездарность в деловом отношении…

…Берман Борис, близкий к Ягоде человек… был назначен наркомом в Белоруссию, а после того, как его проделки в Минске начали вскрываться и оставлять его в Минске, не опасаясь его разоблачения, было невозможно, – назначен начальником транспортного Управления НКВД СССР.

В своей предательской работе эти кадры не могли не быть преданы телом и душой Ежову, готовые выполнить любое его задание без всякого обсуждения. Ибо они знали, что только благодаря Ежову они застрахованы от разоблачения, пока Ежов – нарком они не буду разоблачены, а наоборот – они поставлены в привилегированное положение, для них создан соответствующий авторитет и они всячески поощряются и выдвигаются»[249].

В свою очередь, бывший нарком внутренних дел УССР А. И. Успенский на допросе 21 апреля 1939 года дал такие показания: «… В августе 1938 г. я приехал на вторую Сессию Верховного Совета СССР в Москву. Зайдя в НКВД к Шапиро, который был очень встревожен, Шапиро мне рассказал, что у Ежова большие неприятности, так как в ЦК ему не доверяют. Дальше Шапиро мне сообщил, что ходят слухи, что замом к Ежову придёт человек (фамилию он не назвал), которого нужно бояться.

Шапиро предупредил меня, что нужно, во что бы то ни стало, замести все следы. Тогда-то он мне и сказал, что ему в Москве в течение 5 дней надо расстрелять тысячу человек»[250].

Эти показания Успенского Шапиро категорически отрицал на допросе 3 октября 1939 года, говоря, что они «являются сплошным вымыслом»[251].

Сдача дел в НКВД СССР затянулась до января 1939 года. Только 29 января датировано «Сопроводительное письмо наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии, секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Андреева и заведующего отделом организационно-партийной работы ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова И. В. Сталину к акту приёма – сдачи дел в НКВД СССР».

Был ли он действительно заговорщиком? В качестве гипотезы деятельность Ежова и поддерживающих его кланов работников ЦК и НКВД можно рассматривать как проявление стремления номенклатурного сословия к захвату власти и отказу от даже формального следования интересам народа, именуемым «диктатурой пролетариата». Тогда таковой захват не удался, но номенклатура сумела взять реванш позже. С помощью длительной кампании компрометации идеалов служения обществу номенклатура сначала провозгласила «общенародное государство», а затем это самое «общенародное государство» разрушила. Бывшую общенародную собственность номенклатура и её союзники (криминал и либеральная интеллигенция) разворовали на куски, приватизировав ее.

Вполне возможно, что если бы к власти в СССР пришёл Ежов и его союзники, то крушение советского проекта произошло бы лет на 50 раньше. Но тогда этому помешал Сталин и его группа, чего либеральные интеллигенты до сих пор не могут забыть и непрерывно проклинают Сталина как заведённые. Политический смысл номенклатурных заговоров против социализма Сталин, как уже ранее цитировалось, расценивал так:

«Враги народа основной своей задачей ставили свержение советского строя, восстановление капитализма и власти буржуазии в СССР, который бы в этом случае превратился в сырьевой придаток Запада, а советский народ – в жалких рабов мирового империализма. Важное место в планах врагов народа занимали: подрыв экономической и военной мощи СССР, содействие иностранным агрессорам в деле нападения на СССР, подготовка военного поражения СССР.

Захватив власть и установив бонапартистские порядки в стране, опираясь на вооруженное ими контрреволюционное отребье, на уголовные и деклассированные элементы, эти презренные и жалкие предатели намеревались прежде всего отказаться от социалистической собственности, продав в частную собственность капиталистическим элементам важные в экономическом отношении наши хозяйственные объекты. Под видом нерентабельных ликвидировать совхозы и распустить колхозы.

Передать трактора и другие сложные сельскохозяйственные машины крестьянам-единоличникам, именуемым ими фермерами, для возрождения кулацкого строя в деревне.

Закабалить страну путем получения иностранных, займов. Отдать в концессию важные для империалистических государств наши промышленные предприятия. Отдать Японии сахалинскую нефть, а Украину – Германии»[261].

Знаменательно, что, по всей видимости, на Сталина «ежовщина» произвела не менее сильное впечатление, чем на общество. В разговоре с авиаконструктором Яковлевым Сталин обмолвился, что «Ежов был крысой, которая убила много невинных людей». Вождь в частных разговорах признавал, что большой террор нанес вред советскому государству: «Ежов плохо руководил НКВД. В него проникли антисоветские элементы, и они уничтожили многих невинных людей, наши лучшие кадры»[262].

Тогда потенциальных расхитителей-приватизаторов, скомпрометировавших советскую систему, удалось остановить. Но, вскоре после смерти Сталина, тот же сценарий продолжился. И всё, о чём говорил Сталин как о замыслах пятой колонны, воплотилось в жизнь. В наше время в России олигархическо-чиновничье правление, с яхтами и яйцами Фаберже для олигархов и нищетой для народа. С огромным и растущим числом чиновников и сокращающимся населением. С миллионными окладами и премиями топ-менеджеров, и ежедневными призывами к населению перечислить денег на лечение очередного больного ребёнка. С ростом карательных органов и сокращением числа школ и больниц.

Что примечательно, смена справедливого общества на классовое происходит относительно спокойно. Что первобытного коммунизма на рабовладение, что социализма на капитализм. Стоит только вспомнить как легко пали социалистические режимы в Польше, ГДР, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Албании, Югославии, СССР. Только в Румынии и России свержение социалистических режимов сопровождалось вооружёнными столкновениями, и то локальными и кратковременными. А вот смена классового общества на справедливое, или даже попытка такового, требует революции и сопровождается грандиозными войнами и кровопролитиями. От восстаний рабов и крестьянских войн до буржуазных и социалистических революций, сопровождавшихся многолетними гражданскими войнами. Достаточно вспомнить Россию, Украину, Китай, Вьетнам, Никарагуа и т. д.

Вероятно, это объясняется ярко выраженным животным характером классовых обществ. Руководителям и функционерам которых разум не указ, они следуют своим инстинктам алчности и доминирования. Справедливое же общество основано на разумном учёте интересов всех его членов. Поэтому его руководители основывают свои действия не на инстинктах, а на разумных основаниях. Поэтому в справедливом (бесклассовом) обществе, как только появляется сомнение в его эффективности, легко возникает желание «улучшить» общество с помощью разделения его на классы. А как только появляются антогонистические классы и их интересы, то перейти к бесклассовому обществу становится уже невозможно без кровавой бойни. Потому что имущие власть и собственность готовы скорее уничтожить вообще всё, чем уступить это всё народному большинству. Такова суровая историческая закономерность. И один из уроков того исторического контекста, в котором действовал Николай Ежов.