Третьего января 1845 года в восемь часов вечера я впервые познакомился с месье Максимилианом Хеллером.

За несколько дней до этого ко мне на улице подошел один из моих друзей Жюль Х.

– Я давно хотел навестить вас, мой дорогой доктор. Надеюсь, вы не откажите мне в небольшой услуге, – сказал он с особой настойчивостью, после того как мы обменялись предварительными любезностями. – Меня тревожит состояние одного из моих старых коллег по адвокатуре, который живет неподалеку. Его зовут Максимилиан Хеллер. Сначала мы с друзьями думали, что причина его недуга больше психического происхождения, нежели физического. Мы перепробовали все, что только могли придумать. Приложили максимум усилий, чтобы хоть как-то поднять ему настроение, отвлечь его внимание, взывая к разуму, который у него всегда отличался ослепительной ясностью. Я должен признать, что все наши усилия были напрасны. Нам остается только обратиться за помощью к науке. Там, где не помогла наша дружба, возможно, поможет ваш авторитет врача. Максимилиан имеет волевой характер, и, я полагаю, сможет прислушаться к такому компетентному и образованному человеку, как вы. Мой дорогой друг, нанесите ему визит в один из ближайших вечеров, и посмотрите, что вы можете сделать для этого несчастного парня. Я был бы вам за это очень благодарен.

Мне не очень хотелось этого делать, потому что я слышал, что месье Хеллер слыл неприятным человеком, к тому же угрюмым и эксцентричным. Но в соответствии с желанием моего друга, на следующей неделе я зашел к моему новому пациенту. Он жил на одной из извилистых улиц холма Сент-Рош.

Дом был очень узким (на фасаде помещалось всего два окна), но зато непропорционально высоким. Здание состояло из пяти этажей и двух мансардных крыш, уложенных одна на другую. Двери фруктового магазина, выкрашенного в зеленый цвет и занимавшего первый этаж, выходили на улицу.

Низкая дверь с металлической решеткой вела внутрь дома. Пройдя длинный темный коридор, паркет которого прогибался под ногами, я внезапно споткнулся о пару прогнивших ступенек, невидимых в темноте.

Шум падения предупредил консьержа о присутствии посетителя в здании. Безусловно, это был самый гениальный способ сэкономить на дверном звонке.

Я все еще мучился от боли после ушиба ноги в темноте, как вдруг услышал пронзительный голос, похожий на вопль горгульи, исходящий из небольшого пространства под лестницей.

– Что вам надо? Куда вы идете? – воскликнул невидимый Цербер.

– Месье Максимилиан Хеллер дома? – поинтересовался я, повернув голову в сторону голоса.

– Шестой этаж, дверь справа, – лаконично ответил бестелесный голос.

Я начал свой кропотливый подъем. Либо по незнанию, либо просто для упрощения своей задачи архитектор не придал лестнице привычную круговую форму. Вместо этого пролеты состояли из ряда прямых лестниц, соединенных узкими площадками, на которых открывались почерневшие двери в квартиры.

Наконец я добрался до шестого этажа. Свет в конце узкого коридора служил моим ориентиром. Он исходил от маленькой дымящей лампы, висящей на гвозде возле первой двери справа.

– Должно быть это тут, – сказал я сам себе и осторожно постучал.

– Войдите, – произнес слабый голос.

Я толкнул дверь, запираемую только защелкой, и вошел в комнату Максимилиана Хеллера.

Моим глазам открылось печальное зрелище голых стен, которые лишь местами были прикрыты полосами безвкусных обоев. Слева висела персидская занавеска выцветшего розового цвета, несомненно, скрывающая кровать в нише стены. В маленьком камине горел огонь. Посредине стоял стол, на котором в полном беспорядке лежали стопки бумаг и книг.

Максимилиан Хеллер растянулся в большом кресле перед камином, запрокинув голову. Его ноги упирались в железную подставку для дров. Худосочная фигура хозяина комнаты, больше похожая на скелет, была закутана в длинное пальто. Прямо перед ним на углях журчала оловянная грелка[1] с горячей водой, вступая в диалог со сверчком, прячущимся где-то за очагом.

Толстый кот, спрятав когти под пушистой шерстью на груди, полузакрыв глаза, издавал монотонное урчание. Услышав, как я вошел, кот встал и выгнул спину, его хозяин не пошевелился. Максимилиан лежал неподвижно, глаза смотрели в потолок, а тонкие белые руки покоились на подлокотниках кресла.

Я был удивлен приемом и замешкался на мгновение, но затем подошел к этому странному человеку, чтобы сообщить ему о цели моего визита.

– Ах! Это вы, доктор, – сказал он, слегка повернув ко мне голову, – меня предупредили, что вы зайдете. Прошу вас, присаживайтесь. В самом деле, я могу предложить вам стул? О да. Я полагаю, что у меня остался еще один. Он там в углу.

Я взял стул, на который он указал, и вернулся, чтобы сесть рядом с ним.

– Добрый старый Жюль! – продолжал Хеллер. – Решил, что я очень болен, когда он в последний раз был у меня с визитом, то пообещал прислать кого-нибудь с медицинского факультета… Вы же с факультета?

Я улыбнулся и кивнул.

– Да, вы знаете, я довольно сильно страдаю. Некоторое время у меня были периоды забывчивости, и я терпеть не мог яркий свет...

Больной наклонился своим длинным телом к ​​камину и пошевелил угли щипцами. Вспыхнувшее пламя залило лицо незнакомца красным светом. На вид ему было не больше тридцати лет, но черные круги вокруг его глаз, бледные губы, седеющие волосы и дрожащие конечности делали его почти стариком. Он неловко поерзал в кресле и протянул руку.

– У меня лихорадка, да? – спросил Хеллер.

Его рука горела, а пульс бился учащенно и прерывисто. Я задавал ему стандартные вопросы, на которые он отвечал слабым голосом, не шевеля головой. Когда я закончил обследование, то подумал про себя, что у моего пациента нет шансов.

– Я действительно болен, не так ли? Сколько мне осталось еще жить? – спросил мой новый подопечный, пристально глядя на меня.

Я не стал отвечать на неудобный вопрос и поинтересовался:

– Вы давно страдаете от болей?

– О да! – сказал он с таким надрывом, что у меня кровь застыла в жилах. – О да! – повторил Хеллер, стукнув себя по лбу.

– Хотите, я выпишу вам рецепт?

– Буду рад, – рассеянно ответил он.

Я подошел к столу, который, как я уже сказал, был завален книгами и рукописями, и там, при свете мерцающей свечи, набросал рецепт. Когда я закончил, то был удивлен, обнаружив, что рядом со мной стоит мой пациент, читающий написанные мною слова с веселой улыбкой на губах.

Он взял листок, некоторое время изучал его, затем пожал плечами.

– Лекарства, – сказал Максимилиан, – всегда лекарства. Вы действительно думаете, месье, что они могут меня вылечить? – Говоря это, он посмотрел на меня меланхолическим взглядом, затем, смяв рецепт в руках, бросил бумагу в огонь.

Больной прислонился к камину и взял меня за руку.

– Простите за внезапный жест, но, боже мой, у вас была отличная идея, – сказал он неожиданно мягким голосом, – вы молоды, – продолжал он со своей таинственной улыбкой, – и верите, что лекарства всемогущи.

– Мой дорогой месье, – довольно резко ответил я, – для вас лучше всего было бы следовать курсу лечения и диете, которые соответствуют вашему состоянию.

– Вы имеете в виду мое психическое состояние? Вы думаете, что я сумасшедший, не так ли? Что ж, вы правы. В моем случае мозг доминирует над всем и постоянно кипит, пожирая меня и не оставляя мне ни минуты покоя. Разум, как стервятник, истязает мою измученную душу и рвет ее на куски.

– Почему вы не пытаетесь освободиться от этого жестокого ига? Почему бы вам не отдохнуть?

– Лекарства только отвлекают! – резко возразил Хеллер. – Они все одинаковы. Одни мы покупаем в аптеке, другие у дверей театра. Вы надеетесь, что они вас вылечат, а без лекарств – вы умрете. И тут нет вины медицины.

– У вас есть родители, друзья?

– Родители? – прервал он меня. – Мой отец умер очень молодым, сразу после того, как я родился. А моя бедная мать, – его голос изменился, когда он произнес это слово, – двадцать лет моя бедная мать трудилась до изнеможения, чтобы вырастить меня и дать мне хорошее образование, пока не умерла от перенапряжения. И вот по насмешке судьбы, через неделю после ее смерти я унаследовал кругленькую сумму от старого дяди, о существовании которого даже не подозревал. Друзья? У меня есть несколько. Жюль, например, отличный парень, хотя и слишком много смеется, и от этого меня просто тошнит. Есть те, кто заботится обо мне, и даже порекомендовал вам опекать меня. Они все считают меня сумасшедшим, и когда я среди них, они относятся ко мне как к предмету своих шуток. Я – их развлечение, их придворный шут, с большими глазами, длинными волосами, большим носом и грустным видом. Вот и все, что я могу сказать о моих друзьях. Вы видите там эти книги и стопку рукописей? Они доказательство того, что я пытался забыться в работе. Я сдал экзамен на адвоката и даже выступал в суде. Но я быстро понял, что моя тяжелая работа привела к тому, что негодяи были вознаграждены, а преступники спасены от эшафота, которого они так заслуживали. Мне стыдно за профессию! Я написал... Я много написал для того, чтобы успокоить свой бедный мозг и погасить горящее внутри меня пламя. Но это не помогло. Что вы ожидаете? Я философ, и я умру как философ.

Последовало долгое молчание.

– Не думайте, что я ненавижу человечество за все это, – продолжил он. – Боже мой, нет! Но я считаю людей бесполезными созданиями. Я могу обойтись без их остроумия, их книг и их искусства. Эти несколько углей в камине, журчание кипящей воды и кошачье мурлыканье вдохновили меня писать стихи, в тысячу раз прекраснее стихов величайших поэтов; мыслить в тысячу раз изобретательнее, чем мыслят ваши философы; и размышлять о вещах более глубоких и высоких, чем те, о которых вы можете услышать в самых выдающихся проповедях. Зачем же тогда мне читать их работы? Зачем мне слушать их выступления? Итак, уже довольно давно вся моя жизнь проходит в этой комнате и в этом кресле, и я думаю… А думаю я все время, и никогда этот мыслительный процесс не останавливается. У меня здесь, – продолжил Максимилиан, указывая на свой лоб, – трактаты по политической экономике, которые смогут возродить ваше разрушенное и вырождающееся общество. У меня есть философская система, которая может поместить все человеческие знания в одну таблицу и расширить их, освободив от ограничений, налагаемых стандартным профессорским преподаванием. У меня есть разработанные кодексы, в которых справедливость и честность являются основой законодательства. Но какой смысл все это раскрывать? Я разработал план, как построить более комфортные дома, чем те, в которых вы когда-либо жили, и сельскохозяйственные проекты, которые могли бы превратить Францию ​​в огромный сад, где каждый гражданин смог бы сыграть свою созидательную роль. Но зачем показывать, что я могу сделать с миром? Станут ли люди лучше? Почему это должно меня волновать! Уменьшится ли моя боль? Нет! Посмотрите на сотни рукописей на моем чердаке. Все они вышли из моей головы, и я все еще страдаю.

Максимилиан бросился в кресло и еще более страстно продолжил свой монолог:

– Вы хотите знать, почему пламя внутри меня горит так ярко и испепеляет меня? Потому что я никогда не плакал. Никогда слеза не смочила мое веко. Посмотрите, какие черные круги вокруг моих глаз. Видите, какие у меня бледные губы, и какой морщинистый лоб? Это потому, что благодатная роса слез никогда не омыла мое горе и не облегчила мои страдания. Все остается во мне, ничего не высвобождается, – тут его голос дрогнул, – другие люди, когда они страдают, находят утешение на груди друга. Я не могу этого сделать. Я – Прометей, которого рвет на куски адский стервятник – мысль. Эта жестокая, непрекращающаяся, доминирующая мысль. Моя боль подобна острому копью, которое при попытке выбросить его, возвращается с еще большей силой, вонзаясь в мою грудь, и терзает мое сердце. Послушайте, я не знаю почему, но вы внушаете мне доверие, и я вам все расскажу. Вы знаете, что мне, вероятно, осталось недолго жить, и я не хочу, чтобы мои секреты умерли вместе со мной. Все, что я собираюсь вам рассказать, содержится там.

Хеллер указал на стопку пыльных бумаг, брошенную в углу комнаты.

– Да и что вам до всего этого…

– Нет, нет, пожалуйста, продолжайте, – поспешно сказал я, – вы даже не представляете, насколько меня заинтересовали.

И это было правдой, меня искренне тронули слова странного пациента.

– Итак, на чем я закончил? Боже мой, здесь очень жарко. Как будто моя голова сжата в тисках. Возможно, немного льда мне бы не помешало. Не могли бы вы приоткрыть окно?

Я встал в ответ на его просьбу и подошел к нему. Глаза Максимилиана были закрыты, дышал он хрипло, а лоб заливал пот. Он заснул.

Я долго созерцал этого несчастного спящего мужчину, внезапное усилие которого истощило все его силы. Он лежал передо мной бледный, неподвижный и безжизненный. Тлеющие угли огня осветили лицо Максимилиана Хеллера, обладавшего удивительной, почти фантастической красотой. Это было действительно печально видеть философа, который еще до тридцатилетия предпочел уйти из общества других людей, потому что нашел их бесполезными. Он был мечтателем, которого медленно убивали его же фантазии. Он был мыслителем, которого заставляли умирать его же идеи.

Несколько слов, которыми мы только что обменялись, вызвали у меня сочувствие и необъяснимую симпатию к этому несчастному молодому человеку. Когда я смотрел на него, я задавался вопросом, были ли в его случае непоправимо повреждены невидимые нити, связывающие человека с обществом, и есть ли способ излечить глубокую душевную рану, поглотившую его дух и тело.

Я уже собирался уходить, пообещав себе, что вскоре вернусь к моему интересному пациенту, как услышал тяжелый топот по лестнице. Я прислушался. Шаги приближались. Возможно, это было иллюзией? Мне даже показалось, что я слышу тихие рыдания. Внезапный стук сотряс дверь, и резкий голос закричал: «Именем закона, откройте!»

Кот чуть не выпрыгнул из шкуры. Максимилиан изо всех сил пытался открыть глаза. Его взгляд упал на меня.

– Что такое? Ах, я помню, – сказал он вялым голосом, – зачем вы, месье, разбудили меня таким стуком?

Раздался второй удар, сильнее первого.

– Что это все значит? – спросил Максимилиан, нахмурившись. – Пожалуйста, откройте, доктор…

Я открыл дверь. На пороге появился полный мужчина в трехцветном кушаке. Позади него стояло несколько темных фигур.

– Прошу прошения, месье, за поздний визит, – сказал вновь прибывший, несколько раз поклонившись мне, – но я здесь по долгу службы и отложить на завтра никак не возможно. Вы Максимилиан Хеллер?

Максимилиан встал и спокойно посмотрел на этого человека.

– Нет, месье! – ответил он, делая шаг вперед. – Максимилиан Хеллер это я!

– А! Тысяча извинений, я вас не увидел. В вашем доме немного темно, молодой человек. Ну что ж, начнем. Во-первых, позвольте мне заверить вас, что вид моего шарфа никоим образом не должен вас беспокоить.

– Месье, – довольно резко ответил философ, – я себя неважно чувствую. Не могли бы вы, как можно короче изложить суть дела, чтобы я мог вернуться в постель.

Шарф с триколором[2], обхватывающий широкую талию толстяка, достаточно красноречиво указывал на то, что перед нами стоит всеми уважаемый комиссар полиции при исполнении своих обязанностей.

На мгновение я испугался, что резкость Максимилиана могла быть неправильно истолкована.

К счастью, комиссар был наделен терпением, пониманием и вежливостью, что говорило о его житейской мудрости. Привыкший по долгу службы сталкиваться с грубыми и недисциплинированными людьми, этот человек приобрел удивительную выдержку.

Его сердце должно было бы быть нечувствительным и мертвым ко всем человеческим чувствам, разрушающим ту безмятежность души, которую справедливость, как и религия, требует от тех, кто хочет ей служить.

– Прошу вас, будьте любезны проследовать со мной, месье, – вежливо сказал комиссар, – мы не задержим вас дольше, чем будет необходимо, нам нужны ваши показания.

Максимилиан с трудом поднялся с кресла. Он был настолько слаб, что я спросил у полицейского, могу ли я пойти с ними, дабы мой друг смог опереться на мою руку.

Месье Бьенассис, именно так звали этого достойного представителя власти, охотно согласился.

Мы прошли по длинному темному коридору, и подошли к двери, которую в темноте почти не было видно. Один из агентов зажег лампу, а рабочий, которого комиссар привез с собой, разбил замок быстрым ударом молотка.

Порыв ледяного ветра ударил нам в лицо.

– Ха! – прорычал позади меня один из полицейских. – Он мог бы, по крайней мере, закрыть окно перед тем, как уйти.

– Гюстав, – сказал месье Бьенассис, обращаясь к мужчине позади него, – зажгите свечу и закройте окно.

Полицейский сделал, как ему сказали. Мы вошли в комнату мансарды, даже меньшую, чем у Максимилиана. Единственной мебелью там служили: стол, два стула и кровать, на которой лежал отвратительный соломенный матрас. В одном углу комнаты мы смогли разглядеть небольшой сундук с замком. Комиссар сел за стол и разложил несколько бумаг, достав их из большой папки. Приглашающим жестом он дал понять Максимилиану, что ему надлежит сесть рядом с ним, затем он сделал знак одному из своих людей, который подошел к двери.

– Приведите ответчика, – крикнул слуга закона.

Я стоял позади мистера Хеллера. В коридоре послышались шаги, а затем в дверном проеме появился бледный мужчина с диким взглядом и взъерошенными волосами. Двое полицейских держали его за подмышки.

– Подойдите ближе! – приказал месье Бьенассис, внимательно наблюдая за вновь прибывшим через очки в золотой оправе.

С помощью двух офицеров мужчина сделал несколько шагов в комнату.

– Вас зовут Жан-Луи Герэн? – спросил комиссар.

Несчастный недоуменно посмотрел на полицейского.

– Были ли вы в течение последней недели на службе у месье Бреа-Ленуара?

Нет ответа.

– Известно ли вам о выдвинутых против вас обвинениях? – спокойно продолжил месье Бьенассис. – Вас подозревают в том, что вы отравили своего хозяина. Что вы можете сказать?

Обвиняемого судорожно трясло. Он несколько раз открыл рот, чтобы что-то сказать, но был парализован страхом, и звуки, исходящие из его горла, были неразборчивы.

– Послушайте, Герэн, – сказал комиссар, отворачиваясь от обвиняемого и делая вид, что разбирает лежащие перед ним бумаги, – мы не судьи и не палачи, и мы не хотим причинить вам вред. Здесь нужно говорить без страха. Вы можете говорить все, что хотите, но вы должны говорить. Вполне возможно, что вы невиновны, даже если обвинения против вас очень серьезные. Я должен предупредить вас, что ваше молчание и замешательство могут быть неверно истолкованы и использованы против вас. Признаетесь ли вы, что позавчера купили мышьяк у травника Легра?

Обвиняемый безуспешно пытался освободиться от державших его рук. Он видел, что его борьба бесполезна и побег невозможен. Слезы потекли из его глаз.

– Отпустите меня! – сказал Герэн голосом, прерываемым рыданиями. – Отпустите меня! Я невиновен. Клянусь, я честный человек. Спросите людей, спросите, кто я. Они скажут вам, что я честный человек. У меня бедная старая мать. Я приехал в Париж, чтобы заработать денег, потому что она больна и не может работать. Я убийца? Боже мой! Мой Бог!

Он попытался поднять скованные руки к небу, но внезапно силы покинули несчастного, и, если бы полицейские не удерживали крепко его под руки, он упал бы лицом вниз на пол мансарды.

– Положите его на кровать, – сказал месье Бьенассис, указывая на соломенный матрас в углу маленькой комнаты.

– Вы хотите сказать, месье, – произнес Максимилиан с горькой улыбкой, положив свою длинную тонкую руку комиссару на плечо, – что этот человек – убийца?

Бьенассис несколько удивленно обернулся и покачал головой.

– Ему предъявлены неопровержимые обвинения, – пробормотал он таким тихим голосом, что слышать могли только мы, – но я должен согласиться, что он не похож на преступника. У нас не может быть двух вариантов: либо этот человек совершенно невиновен, либо он подлый злодей и замечательный актер.

Комиссар сделал знак одному из офицеров приглядывать за Герэном на случай, если обморок был симулирован. Затем он обратился к слесарю, стоявшему рядом с ним в ожидании приказа.

– Откройте сундук, – сказал он ему, – и давайте поторопимся.

Слесарь парой ударов молотка разбил замок. Бьенассис со свечой в руке подошел и поднял крышку.

Сундук был полон грубой крестьянской верхней одежды и нижнего белья, но одежда была тщательно вычищена, а ослепительно белое нижнее белье источало аромат лаванды. Все скромные предметы были сложены с заботой, свидетельствовавшей о женской руке, руке внимательной и заботливой матери.

Несчастный Герэн уже оправился от обморока и сидел на стуле. Со слезами на глазах он следил за действиями офицеров, которые быстро разрушали идеальный порядок, разбирали одежду бедолаги, трясли ее, обыскивали карманы и ощупывали подкладку.

– Здесь бутоньерка с лентами, – внезапно сказал один из офицеров, вытаскивая из сундука увядший букет, обернутый розовыми лентами.

Он в шутку бросил его одному из своих коллег.

– Держи, Гюстав, – крикнул он, – подаришь своей нареченной.

Месье Бьенассис сердито посмотрел на офицера. Услышав эту жестокую шутку, подозреваемый поднялся со своего места и яростно сцепил вместе связанные руки.

Максимилиан Хеллер тоже встал и печально огляделся.

– Месье комиссар, – умоляюще сказал обвиняемый, – вы же не заберете это?

– Покажите мне, – произнес Бьенассис.

Он исследовал связку, украшенную лентами в течение нескольких минут, прощупал ее по всей длине, и после секундного замешательства приказал передать ее обвиняемому.

Тем временем полицейские продолжали поиски под пристальным взглядом инспектора, но даже несмотря на то, что они снова и снова перебирали одежду и проникали во все тайные уголки сундука, они явно не нашли то, что искали.

– Прекратите обыскивать сундук, – сказал месье Бьенассис, когда стало очевидно, что поиски оказались безрезультатными, – обратите внимание на соломенный матрас. Может, там спрятаны деньги.

Матрас был подвергнут такому же тщательному осмотру и с тем же результатом. Однако комиссар не сдавался. Он заставил своих людей тщательно осмотреть плитку пола, расколоть дерево стульев на случай, если в них были выдолблены отверстия, чтобы спрятать золото. Стол разобрали. Стены простучали молотком, даже пепел в камине был осмотрен. В конце концов, после более чем часа кропотливой работы, полицейские остановились, измученные, застенчиво глядя друг на друга, как охотники, которые целый день били по кустам, не найдя дичи.

– Это непостижимо, поистине невероятно, – пробормотал месье Бьенассис, схватившись за голову обеими руками, – что случилось с деньгами? У этого человека не было контактов в Париже и, очевидно, никаких сообщников. Преступление было совершено вчера, мы арестовали его час назад, и сбыть добычу у него не было возможности.

Философ, похоже, не обратил внимания на монолог полицейского. Все его внимание, казалось, было приковано к Герэну, смущенное выражение лица которого он с интересом изучал.

После нескольких минут размышлений комиссар, по-видимому, принял решение о новом подходе в допросе обвиняемого.

– Хотя результаты нашего обыска, кажется, подтверждают ваше утверждение, что вы невиновны, – сказал он Герэну, – однако, ни на минуту даже не думайте, что полиция откажется от расследования. В ночь убийства была украдена значительная сумма денег. Ее нужно найти, и так оно и будет. Вы остаетесь под самым серьезным подозрением. Все указывает на вас как на убийцу Бреа-Ленуара и у нас есть веские доказательства этого. Для вас есть только один способ спастись – скажите нам правду. Признайтесь в преступлении, сообщите нам место, где спрятаны деньги, и назовите имена ваших сообщников. Суд учтет вашу искренность, и вы сможете избежать грозящей вам смертной казни.

Обвиняемый пробормотал свой ответ прерывающимся от волнения голосом:

– Я невиновен.

– Подумайте еще раз! Завтра может быть уже слишком поздно. Правосудие обнаружит, что вы скрывали, и больше не примет никаких признаний.

– Я невиновен!

– Отлично. Отныне не я буду иметь дело с вами. Судебный следователь знает, что делать, – затем комиссар полиции обратился к Максимилиану Хеллеру: – Мне жаль, что вам пришлось стать свидетелем этой сцены, месье, но ваши показания могут оказаться важными для нас, и я прошу вас рассказать нам все, что вы знаете об обвиняемом. Он провел неделю в комнате рядом с вашей. Вы заметили что-нибудь подозрительное в его поведении за это время?

– Так вот зачем вы привели меня сюда?

– Без сомнения, вы что-то должны знать о его привычках, ведь вы не могли жить рядом и не замечать ничего о своем соседе. Были ли у него посетители за то короткое время, что он был здесь? Вы когда-нибудь слышали звуки голосов из его комнаты? Часто ли он выходил из дома днем ​​или ночью?

Философ встал и подошел к Герэну, за которым он некоторое время наблюдал своим спокойным, глубоким взглядом.

– По возвращении домой вы должны были жениться, не так ли?

– Да, месье, – ответил обвиняемый, недоуменно округлив глаза.

– Вы можете заказывать свадебный наряд. А вы, – обратился он к полицейским, которые смотрели на него с удивлением, – внимательно следите за ним, потому что через два месяца он будет на свободе.

Сказав это, Максимилиан Хеллер закутался в свое длинное коричневое пальто и вышел из комнаты с надменным видом Дон Кихота, бросающего вызов своим ветряным мельницам.

– Это странно. Все это очень странно, – бормотал себе под нос комиссар, собирая бумаги.

– Прошу прощения, месье, – обратился я к нему с некоторым смущением, – мой друг болен, вы же понимаете…

– Ваш друг, месье, должен будет объясниться перед судебным следователем, – ответил полицейский с ноткой горечи в голосе, – что касается меня, моя работа здесь завершена и мне остается только представить свой отчет.

С этими словами он ушел в сопровождении группы своих подчиненных, окруживших обвиняемого. Звук их шагов по лестнице постепенно стих, и все погрузилось в тишину.

Я поспешил присоединиться к Максимилиану Хеллеру, который сидел в кресле и пытался расшевелить угасающий огонь щипцами.

– Ну и что вы обо всем этом думаете? – спросил я.

– У Лезюрка[3] и Каласа[4] будет спутник в мартирологе[5] человеческого правосудия, – тихо ответил он, пожав плечами.

– Как вы думаете, этот человек невиновен?

– Да. Но, в конце концов, какое это имеет значение?

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Несмотря на кажущееся безразличие, было ясно, что он охвачен сильными эмоциями. Его руки в состоянии постоянного волнения лихорадочно скользили взад и вперед по подлокотникам кресла. Разум философа активно работал, а богатое воображение было заполнено печальным зрелищем, свидетелем которого он только что стал.

– Отдаете ли вы себе отчет, – сказал я с улыбкой, – что ваше поведение, несомненно, вызвало некоторые подозрения достойного комиссара полиции. Отказываясь давать показания, не боитесь, что вас признают сообщником? В недавнем прошлом этого было бы достаточно, чтобы повесить.

– Да, но вы также знаете, что раньше могли приговорить человека к смерти вообще без всяких оснований, гадая виновен или нет по руке обвиняемого. Надеюсь, теперь вы понимаете мое молчание?

В этот момент часы Сент-Рош[6] пробили полночь.

– Вы утомлены, – сказал я Максимилиану, – я хочу дать вам возможность поспать.

– Действительно, сегодня вечером я чувствую себя более уставшим, чем обычно. Я собираюсь упасть на кровать и принять снотворное, чтобы попытаться уснуть. Завтра приходите пораньше, – сказал он мне очень настойчиво, когда я уже уходил, – я буду вас ждать. Нам нужно поговорить. Вы же придете, правда?

– Да, обещаю вам!

Я пожал ему руку и ушел, все еще сильно потрясенный тем, что я видел в течение вечера. Выйдя из его дома, я купил вечернюю газету и прочитал в колонке происшествий:

На следующий день, около десяти часов, меня посетил мой наставник, доктор Б. Он казался очень встревоженным и озабоченным.

– Вы слышали об этом деле Бреа-Ленуара? – спросил он меня после нескольких минут обычной светской беседы, глядя поверх очков.

Я показал ему газету, которую купил накануне вечером.

– Все, что мне известно, написано в этой статье, – ответил я.

– Ах, но разве вы не понимаете, что это очень серьезно и, прежде всего, очень загадочно? Вчера вечером меня вызывали на вскрытие. Вы не поверите, после долгого и тщательного исследования я не смог найти ни малейшего следа мышьяка!

– Это очень запутает следствие.

– Я думаю, что полиция была удивлена, мягко говоря, и совсем не рада тому, что их версия способа убийства была опровергнута. Но они не сдаются. Сегодня утром я получил письмо от судебного следователя, которому еще вчера вечером отправил свой достаточно убедительный отчет. В этом письме он попросил меня повторить экспертизу сегодня.

– А зачем делать это опять?

– Я не знаю. Но вот что любопытно, представьте себе, кого еще они пригласили?

– Кого?

– Доктора Виксона!

– Как? Это тот интриган, который десять лет назад наделал столько шума в Париже своими странными порошками?

– Да, именно он.

– Тот, с кем вы так яростно сражались во имя истинной науки?

– Да. Академия подтвердила мою правоту. Но общественное мнение было не на моей стороне, в то время все увлекались индийской медициной. Короче говоря, этот человек сейчас находится в Париже. Я не знаю, что ему здесь надо. Я считал, что он давно мертв и похоронен. Его идеи сейчас в моде, как никогда, а справедливость, как известно, не чурается популярной науки. Если бы у этого следователя было немного больше ума, он не поставил бы меня в неловкое положение. Сейчас я буду вынужден опять встречаться с моим бывшим оппонентом. Вы ведь понимаете, что для меня унизительно переделывать свою же экспертизу, поэтому рассчитываю, что вы замените меня в этом деле. Я знаю, что вы изучали яды очень тщательно и разбираетесь в них не хуже меня.

Я поклонился этой небескорыстной лести, исходящей из уст великолепного человека и доктора.

– Итак, все решено. В час дня вы должны быть на улице Кассет, 102.

– Это дом покойного?

– Да! Кстати, вот письмо судебному следователю, где указана причина моего отсутствия. Вы должны отдать ему это.

После чего доктор Б. встал и с некоторым волнением пожал мне руку.

– Идите, мой дорогой мальчик, – сказал он, – попробуйте убедить представителей закона признать мою правоту и не позволяйте Виксону взять над вами верх. Помните, что наша профессиональная честь в ваших руках, защитите ее от невежества и шарлатанства. Не забудьте сообщить мне, как все прошло, по окончании экспертизы.

Голос доктора Б. немного дрожал, когда он произносил эти слова. Блеск в его глазах выдавал глубокий интерес моего престарелого профессора к исходу надвигавшейся битвы. Виксон был единственным человеком в мире, которого добрый доктор действительно ненавидел. Я пообещал ему, что сделаю все возможное, чтобы отстоять принципы истинной науки.

Час спустя я был на чердаке Максимилиана Хеллера. Философ казался спокойнее, чем накануне вечером. Его лихорадка почти полностью прошла.

– Сегодня утром я чувствую себя намного лучше, – сказал он, – ваше общество вчера стало для меня большим облегчением. Бывают случаи, достаточно редкие, когда одиночество вредно для меня. А вчера меня преследовало воспоминание, годовщина… ужасно... Но давайте двигаться дальше. Есть ли у вас какие-нибудь подробности об этом таинственном событии? Я думал об этом всю ночь. Совершенно очевидно, что этот человек невиновен.

Я вручил ему вчерашнюю газету, которую он очень внимательно прочитал.

– Мне было бы действительно интересно посмотреть, чем все это закончится, – пробормотал философ.

– Если хотите, я могу провести вас в дом, где произошло преступление, и вы сможете присутствовать на экспертизе.

– Правда? – сказал он, глядя на меня с удивлением. – Как это возможно?

Я рассказал Хеллеру о моем кратком разговоре с доктором Б. и о той роли, которую я согласился сыграть.

– Что ж, я обязательно пойду с вами, – решительно сказал Максимилиан, – мне нужно знать, что произошло. Я впервые за два года выйду за пределы этой комнаты. У меня чувство, что начинается новая жизнь. Что бы вы сказали, если бы я спас этого человека от эшафота? Разве это не странно? Я стал бы филантропом. Но я делаю это не из любви к человечеству, напротив, моя цель – показать все пороки системы правосудия. Ибо без меня, если бы все шло своим чередом, невиновный человек умер бы, осужденный приговором своих собратьев.

Я не смог сдержать улыбку.

– Вы уверены, что Герэн не виновен?

– Да.

– Вы уверены, что сможете доказать его невиновность?

– Да.

– А вы сможете найти настоящего преступника?

– Да.

Он расхаживал по чердаку длинным шагом, как лев, которому не терпится вырваться из клетки.

– Да, – воскликнул он восторженно, – я хочу снова увидеть дневной свет. Сегодня я войду в мир, из которого добровольно изгнал себя! Здесь есть тайна, которую я хочу разгадать и тьма, которую я хочу исследовать. Я решил самые сложные социальные проблемы, почему бы мне не решить еще одну задачу? В тот день, когда люди возведут на эшафот этого несчастного человека, я хочу предстать перед ними, волоча настоящего виновника к их ногам, бросая его в пищу палачу и забирая назад невинного. Но не думайте, что меня интересует этот человек. Какая мне разница, убьют его или нет?

Максимилиан преобразился. Его лицо, бледное и измученное от долгих страданий, было залито почти сверхъестественным сиянием, его конечности, вялые прежде от лихорадки, снова обрели свою естественную силу. Его жесты были твердыми и решительными, а красивая голова высоко поднята.

Я до сих пор помню, даже по прошествии стольких лет, какое яркое впечатление на меня оказали голос и мироощущение Максимилиана Хеллера. Я почувствовал какое-то тревожное удивление. Признаюсь, я боялся, что высокопарная речь и пророческий тон были лишь признаками психического расстройства, симптомы которого я обнаружил ранее.

Я взял моего пациента за руку. Она была холодной, пульс бился ровно. Я посмотрел ему в глаза и был поражен его спокойным и решительным выражением лица. Невозможно описать словами то чувство счастья и благодарности провидению, которое захлестнуло меня.

Меня поразила правда, которая читалась в ясном взгляде Максимилиана. Я улыбнулся, вспомнив, какой горечью были пропитаны его слова, когда философ тщетно пытался скрыть свои истинные чувства. На такую щедрую решимость его вдохновила не непримиримая ненависть к обществу и его законам, а жертва, поставленная на его пути Богом. Она нуждалась в утешении, невинный должен был быть спасен из рук палача.

Сердце мизантропа растаяло от жалости перед лицом несчастного бедолаги, на которого вот-вот обрушится человеческое правосудие. Благодаря этому благородному намерению его жизнь получила направление и цель. Сильная и таинственная связь теперь воссоединила его с миром, от которого он так резко отделился в один миг гордыни или, возможно, тоски.

Я отпустил его руку, которую задержал на несколько мгновений в своей и подумал: «Слава Богу, Максимилиан будет жить».

Хеллер открыл небольшой шкаф и достал длинный коричневый сюртук и довольно старомодную шляпу. Философ, казалось, не заботился об элегантности.

– Скоро полдень, – заметил он, как бы объясняя явное нетерпение, которое читалось в каждом его жесте, – может быть, нам стоит отправиться в путь?

– Хорошо, – ответил я, – у нас будет достаточно времени, чтобы осмотреть место преступления.

– Это очень важно, – пробормотал философ, открывая мне дверь.

Мы остановили проезжающий экипаж и уже через полчаса оказались у дома №102 по улице Кассет. Я позвонил у входа и вскоре тяжелые въездные ворота открываясь с глухим стуком покатились на петлях. Нашему взору открылся сырой, плохо вымощенный двор, настолько заросший травой, что вполне мог бы служить пастбищем.

Сзади возвышалось большое четырехэтажное здание, окна которого были закрыты ставнями.

Пройдя пять или шесть длинных ступеней, мы подошли к дубовой двери. Толстая железная проволока, протянувшаяся че­рез двор, открывала въездные ворота без необходимости покидать здание, напоминавшее мрачную крепость.

Максимилиан поднял и уронил тяжелый железный молоток, служивший звонком, заставив гулом содрогнуться длинные коридоры. Внезапно распахнулась дверь, и мы увидели маленького старичка, худощавого и стройного в коротких штанах, который блуждающим взглядом осматривал причудливую одежду и еще более причудливое лицо философа.

– Месье, – обратился я к нему, чтобы успокоить тревогу в его глазах, – доктор Б. не смог присутствовать на экспертизе и послал меня вместо себя.

– Хорошо, – ответил старичок, открывая дверь, чтобы впустить нас, – бедный месье Бреа-Ленуар был таким хорошим хозяином. Он так боялся быть убитым. Ужасно, правда? Пожалуйста, будьте любезны, подождите. Когда приедут служители закона, я позову вас.

Он провел нас в большую комнату, увешанную старыми гобеленами, узоры которых почти полностью стерлись. Четыре окна выходили в темный печальный сад, засаженный большими деревьями и окруженный увитыми плющом стенами.

Философ подошел к одному из окон и прижался бледным лбом к стеклу.

Так он оставался минут десять, я только молча смотрел на него, прогуливаясь по залу. Тело Хеллера было охвачено лихорадочным нетерпением, его лоб сморщился, а глаза были неподвижны и сияли.

Вскоре в коридоре раздались тяжелые и неровные шаги. Максимилиан быстро поднял голову, малейший шум производил на него сильное впечатление.

Дверь, ведущая в сад, отворилась, и послышался хруст песка. Плотного телосложения седовласый мужчина с сутулым телом быстро прошел под окнами.

При виде этого человека философ вздрогнул и резко отпрянул в сторону, как будто наступил на змею.

– Что с вами? – спросил я, удивленный его странной реакцией.

– Ничего... ничего, – ответил он приглушенным голосом, – думаю, просто яркий свет ослепил меня.

Он снова занял свое место у окна и проследил за незнакомцем, который пересек сад по диагонали и вышел через дверь, скрытую под плющом. Мы подождали еще несколько минут.

Вскоре в дверях появилась бледная фигура управляющего месье Проспера.

– Вы звали меня? – робко спросил он.

Этому пожилому человеку явно хотелось завязать с нами беседу, да я и сам был бы не против задать ему пару вопросов.

– Здесь душно, – сказал я, – не могли бы вы открыть окно.

Он забрался на стул с проворством белки и выполнил то, что я просил.

– Уже час! – произнес старичок, взглянув на большие медные часы, стоявшие на каминной полке. – Что-то представители жандармерии опаздывают.

– Скажите откровенно, месье управляющий, – начал я, глядя ему прямо в глаза, – вы думаете, что арестованный человек виновен?

Брови слуги взлетели вверх, а серые глаза расширились, когда он нюхал табак с величием и грацией маркиза старой закалки, прежде чем ответить мне.

– Месье, – сказал он своим писклявым голосом, – обвинять человека, не располагая конкретными доказательствами, это очень серьезное дело. Все, что я могу сказать, это то, что против Герэна есть очень серьезные косвенные улики. Я до сих пор слышу, как он говорит мне на своем наречии: «В моей комнате крысы, я должен пойти в лавку и купить немного мышьяка для них».

– Он действительно так сказал? – резко спросил Максимилиан.

– Так же верно, как я стою здесь

– Это действительно любопытно, – сказав это, философ вернулся к своим мыслям.

– А что слышно о завещании? – продолжил я.

Озорной огонек мелькнул на лице старичка.

– Вот в чем суть, – ответил он, – вы знаете, что мой хозяин сорок лет враждовал со своим братом месье Бреа-Кергеном, который был немного странным и практически не вылезал из своей норы в Бретани[7]. Мы впервые увидели его только сегодня утром.

– Ах. Он здесь?

– Месье проходил под окнами несколько минут назад, должно быть, вы видели его.

Философ пробормотал что-то неразборчивое.

– Да, – продолжил управляющий, – брат покойного прибыл сегодня утром. Кто сообщил ему о трагедии, я не знаю. Он выглядел как дикий зверь и сказал мне только несколько слов о том, что не сможет присутствовать на вскрытии, так как для него это очень болезненно и еще добавил что-то в этом роде.

– Так в саду есть дверь?

– Да, она выходит на улицу Вожирар, недалеко от отеля «Ренард-Блю». Итак, заканчивая мой рассказ, хочу заметить, что все думали, что из-за плохих отношений между братьями мой хозяин лишит его наследства. Судите сами, этот человек больше похож на волка, чем на человека, да к тому же еще и женат на своей служанке. Месье Кастилль, племянник покойного, рассчитывал, что имение достанется ему. Но поверите ли вы, что даже привлечение в дело мирового судьи и тщательный осмотр всех бумаг покойного, ничем не помогли в том, чтобы найти хоть малейший след последней воли и завещания? А это значит, что все миллионы моего хозяина пойдут этому сумасшедшему старику Бреа-Кергену. Что касается меня, то я преданно служил своему хозяину двадцать лет, и мне удалось сэкономить лишь скудную сумму.

– Они опечатали комнату хозяина? – перебил старика Максимилиан.

– Конечно. И я отвечаю за сохранность имущества, что дает мне повод для беспокойства, ведь это большая ответственность. Вы, должно быть, слышали проклятия, исходящие из уст этого грубого Бреа-Кергена сегодня утром, когда он обнаружил печати в комнате своего брата, после чего заперся в своей комнате.

– В самом деле? – воскликнул Максимилиан.

Мы услышали грохот экипажа, подъезжающего к воротам.

– Вот и прибыли служители закона, – объявил слуга.

Максимилиан сделал мне знак, который я понял.

– Месье управляющий, – сказал я старичку, которому явно польстило мое уважительное обращение, – не могли бы вы сказать нам, в какой комнате будет проводиться дознание?

– Вверх по лестнице, справа в конце коридора, – быстро ответил он.

Услышав громкий звук дверного колокола, сотрясающий старые стены, старичок бросился к двери.

Мы быстро поднялись по большой деревянной лестнице и вошли в кабинет с окнами, выходящими в сад. Тело, накрытое простыней, лежало на белом деревянном столе.

В задней части комнаты была дверь, закрытая печатями. Она вела в спальню покойного.

Максимилиан Хеллер спрятался за одной из длинных оконных занавесок. Таким образом, он мог видеть все и оставаться незамеченным. В этот самый момент дверь открылась, и появились королевский прокурор и судебный следователь со своим клерком.

Старичок провел их в комнату с приятной улыбкой, которая превратилась в изумление, когда он заметил, что в комнате я один.

Королевский прокурор с величественным достоинством подал управляющему властный знак уйти, и у слуги не было другого выбора, кроме как сделать это, избавив меня от неудобного объяснения причины исчезновения Максимилиана.

Я поприветствовал уважаемых представителей власти и вручил им письмо, в котором доктор Б. извинялся за то, что не сможет присутствовать сегодня.

– Ах! Черт! – воскликнул судебный следователь, быстро вдыхая табак. – Я совершенно упустил из виду, что доктор Виксон не пользуется особой благосклонностью у вашего наставника. Это такая давняя история, я не обязан все помнить при моей занятости. Приношу свои извинения доктору Б., хотя и не очень сожалею об ошибке, поскольку она дала мне удовольствие познакомиться с вами.

Сказав эти слова, следователь дружелюбно улыбнулся мне. Королевский прокурор в это время был занят изучением вчерашнего отчета о результатах экспертизы.

Представитель государственной власти обладал суровым лицом в обрамлении черных бакенбардов и аристократическими руками. Его манеры выдавали в нем человека, отличающегося ледяным хладнокровием.

Тело было вскрыто по всем правилам: кишечник и каждый из внутренних органов помещены в отдельные сосуды.

– Я не ел, черт возьми! – громким голосом воскликнул следователь. – Пора бы уже доктору Виксону приехать. Мы здесь по его просьбе, и мне очень странно, что он заставляет нас ждать. Что еще…

Звук дверного колокола прервал речь достойного представителя закона.

– Вот и он, – продолжил следователь, понижая голос.

Королевский прокурор выпрямился во весь рост, а следователь поправил воротник. Что до меня, то я чувствовал себя призывником, идущим на линию огня. Чтобы поднять боевой дух, я подумал о своем старом наставнике, который полностью доверял мне и с нетерпением ждал результатов расследования.

В кабинете воцарилась полная тишина. Мы не обменялись ни словом, пока мсье Проспер, открыв дверь, не объявил своим писклявым голосом: «Доктор Виксон».

К нам подошел мужчина лет пятидесяти, с геркулесовым телосложением, румяной кожей и огненно-рыжими волосами.

– Тысяча извинений, месье, – сказал он с легким британским акцентом, – что заставил вас ждать встречи, которую сам же и назначил. Но когда я выходил из дома, меня позвали к умирающему человеку.

– И вы, несомненно, спасли его? – сочувственно спросил следователь.

– Конечно, – невозмутимо ответил англичанин, – я спас его.

Во время разговора он огляделся, и, казалось, был удивлен, не увидев доктора Б.

– Но, – продолжил он, – я не вижу уважаемого доктора, который оказал бы мне честь обсудить мое медицинское заключение?

Я объяснил ему причину, которую мой наставник использовал как предлог, объясняющий его отсутствие на встрече.

Виксон незаметно улыбнулся.

– Пожалуйста, передайте доктору Б. мои извинения за свою дерзость в оспаривании результатов экспертизы, которую он проводил, несомненно, по всем правилам науки и с необходимой тщательностью. Но я имею опыт в глубоком исследовании ядов, в частности, на основе мышьяка, поэтому я предложил вторую экспертизу. Мое самое большое желание, поверьте мне, убедиться, что мои выводы совпадут с заключением вашего наставника.

Я холодно поклонился и предложил начать исследования без дальнейших церемоний. Удрученное лицо голодного следователя наполнило меня искренней жалостью.

Два магистрата[8] заняли свои места у ног трупа сбоку от двери. Мы с доктором Виксоном встали слева перед окном.

Несмотря на мое желание избавить своих читателей от описания вскрытия, я все же должен остановиться на некоторых важных деталях.

Задача судебной экспертизы в последние годы значительно упростилась, благодаря изобретению английского химика Джеймса Марша, который открыл гениальный метод обнаружения даже самых слабых следов мышьяка в организме.

Вот, в двух словах, из чего состоит его устройство. Это простая стеклянная колба, в которой происходит реакция с образованием водорода. В нее вводится исследуемое вещество. Мышьяк соединяется с газообразным водородом, и вся эта комбинация выходит через узкое отверстие колбы. Затем зажигается газовая струя и над пламенем держат белое фарфоровое блюдце. Если исследуемое вещество содержит малейшее количество мышьяка, то на фарфоре образуются черные пятна.

Доктор Виксон достал из своего набора инструментов колбу. Мне показалось, что стекло было не очень прозрачным, поэтому я попросил использовать ту, что я принес с собой. Он долго и тщательно изучал ее, пытаясь скрыть свое раздражение, но в конце концов, все-таки вынужден был принять.

Я подошел к банкам с внутренними органами, чтобы убрать крышку с одной из них, но англичанин помешал мне и нетерпеливо открыл сам. Я заметил, что делал он все, не снимая своих белых перчаток.

– Уважаемые господа, – сказал он торжественным голосом, обращаясь к магистратам, но, не глядя на них, – вы, несомненно, знаете, как работает этот аппарат. Я направлю струю газа на эти стекла. Если часть органа, которую я помещу в колбу, содержит мышьяк, то стекло сразу же почернеет.

Доктор подошел к окну, рядом с тем местом, где скрывался мой друг, и направил струю газа на стекло.

Мы не могли сдержать удивления. Стекло внезапно покрылось черными полосами. В то же время в кабинете появился резкий запах чеснока, сигнализирующий о наличии ядовитого вещества.

Мой бедный наставник потерпел поражение в первом же раунде. Судебный следователь бросил на меня ироничный взгляд.

– Ой, ой! – сказал он. – Как вам это нравится? Версия обвинения подтверждается.

– Я буду считать эту экспертизу окончательной, – сказал я, – если мне позволят повторить ее самому.

Англичанин, несмотря на свой успех, оставался невозмутимым и любезно протянул мне колбу.

Я провел эксперимент, и стекло снова почернело с интенсивностью, доказывающей большое содержание токсичного вещества. Я повторил это три или четыре раза, но результат был тот же.

Занавеска, за которой стоял Максимилиан Хеллер, слегка сдвинулась. Я забеспокоился, потому что мне показалось, что англичанин краем глаза уловил это движение.

– На этот раз я полагаю, сомнения излишни, – обратился Виксон к магистратам, – пожалуйста, обратите внимание, что я использовал аппарат, предоставленный учеником доктора Б.

– У меня нет возражений, – ответил я, искренне раздраженный таким внезапным и неожиданным результатом.

– Итак, месье, – сказал прокурор, – вы готовы подписать протокол исследования, подтверждающий наличие мышьяка в теле умершего?

Я согласно кивнул.

– Клерк, – продолжил надменный представитель закона, поворачиваясь к человеку что-то писавшем в углу комнаты, – принесите, пожалуйста, отчет и протокол. Необходимо засвидетельствовать его подписями этих месье.

Доктор заверил документы, не снимая перчаток, мне же ничего не оставалось, как сделать то же самое. Англичанин, похоже, с трудом сдерживал ликование.

Он учтиво попрощался, и я в ответ неохотно произнес пару светских любезностей. Незадолго до отъезда Виксон еще раз попросил меня передать его глубочайшее почтение доктору Б.

– Месье де Рибейрак, – сказал судебный следователь прокурору, уходя, – вы, надеюсь, не откажитесь пообедать со мной? Я просто умираю от голода.

В тот день студенты, посещавшие занятия у доктора Б. не знали, чем объяснить рассеянное поведение своего пожилого профессора, его лихорадочное беспокойство и плохое настроение.

Я сделал несколько шагов к двери, следуя за визитерами, и еще раз попрощался с ними.

Месье Проспер проводил служителей закона до двери, затем с загадочным выражением лица повернулся ко мне. Ему явно не терпелось узнать, что случилось, но я не считал нужным сообщать ему подробности.

– Мне нужно закончить кое-какие дела перед уходом, – быстро сказал я, поднимаясь по лестнице, – пожалуйста, оставьте меня еще на полчаса с трупом.

– Оставайтесь сколько нужно, – дружелюбно ответил старичок, – а мне еще нужно заглянуть в комнату месье Бреа-Кергена, чтобы убедиться, не пропало ли чего. Он запер свою дверь на два засова, хитрый дьявол, и заставил меня поклясться, что у меня нет дубликата ключа. Ну, я и поклялся, хе-хе! – продолжил он, вытаскивая из кармана огромную связку ключей. – Месье Кастилль настоятельно советовал мне не допустить ни в коем случае исчезновения ценностей из наследства, поэтому мне стоит пойти и проверить.

Как раз в тот момент, когда я открыл дверь кабинета, старик, чьим главным пороком было непреодолимое любопытство, сумел украдкой заглянуть в комнату, чтобы убедиться, что Максимилиан Хеллер все еще там. Затем он покачал головой, словно желая сказать себе, что ничего не понимает и пошел дальше по лестнице.

Философ вышел из укрытия и внимательно осмотрел все банки и колбу, которые использовались при экспертизе.

– Что ж! Вам не повезло сегодня, доктор, – сказал он с кривой улыбкой, подняв глаза, – но, черт возьми, почему вы не заставили его снять перчатки?

Я уставился на него, озадаченный этим вопросом.

– Идите сюда, – сказал он, указывая на край стола, – что тут? Посмотрите внимательнее. Вы ничего не видите?

Я заметил на дереве несколько следов мелкого белого порошка.

– Мышьяк! – ошеломленно воскликнул я.

– Совершенно верно, – ответил Максимилиан, – а как вы объясните присутствие мышьяка на столе? Вы ведь не клали его туда? Значит, его положил кто-то другой.

– Это серьезное обвинение.

– Вы заметили, что доктор Виксон не снимал перчатки на протяжении всей экспертизы?

– Да.

– Обратили ли вы внимание, что он часто, почти механически, клал правую руку именно туда, где вы сейчас видите белый порошок? И что однажды приложил руку к губам и поспешно убрал ее с отвращением?

– Нет.

– Из моего укрытия был другой угол обзора. Я заметил еще несколько странностей, например, почему он сам снимал крышки с банок? Почему отрезал части внутренних органов для исследования ножницами, которые доставал из своего набора инструментов. Ваша вера в его честность делает вам честь, доктор, но, на мой взгляд, это было неуместно.

– Итак, вы допускаете мысль…

– Я не допускаю, я убежден, что вы и магистраты попали в ловушку. Этот человек вложил мышьяк в свои перчатки, у которых один из пальцев был проколот, и отравил все, к чему прикасался.

– Я не понимаю, какая выгода Виксону в том, что он обманул нас подобным образом.

– Польза, выгода… вы говорите как адвокат, – воскликнул мой странный друг, пожимая плечами, – какое мне дело до этого? Я даже не буду пытаться угадывать, потому что на этом сложном пути справедливость всегда сбивается с пути. Меня интересуют только факты. Когда все они будут у меня в руках, среди всех невероятностей, которые поначалу кажутся такими странными, вы увидите, как истина засияет ярче солнца.

Максимилиан выпрямился во весь рост, его глаза сверкали как бриллианты.

– Истина, – воскликнул он, энергично указывая на дверь, закрытую печатями, – находится в той комнате. И в тот день, когда мне удастся попасть внутрь, она откроется нам.

Затем, надвинув шляпу на глаза, философ вышел из комнаты. Я услышал его быстрые шаги на лестнице. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Спустившись, я застал Максимилиана, беседующим с мсье Проспером. Он прошептал ему несколько слов, затем взял меня за руку одним из своих обычных резких жестов и направился к двери.

Я предложил Хеллеру сигару и щелкнул зажигалкой, но трут не загорался из-за сырой погоды.

– Подождите! – крикнул услужливый управляющий, ища что-то в карманах. – Возьмите это.

Старичок протянул мне листок бумаги, который я зажег и протянул Максимилиану. Он поднес его к губам, чтобы поджечь табак, но внезапно его глаза расширились, он быстро погасил пламя, сунул бумагу в карман и поспешно убежал.

– Бедный молодой человек. Он явно не в себе, – заметил месье Проспер.

На пару недель я потерял Максимилиана Хеллера из виду. Захваченный работой и водоворотом тех серьезных и легкомысленных вопросов, из которых состоит жизнь, я начал уже забывать о том случае.

Одним прекрасным утром, около восьми часов, мой слуга сообщил мне, что кто-то хочет немедленно поговорить со мной.

Я отдал приказ принять его. В комнату вошел высокий светловолосый молодой человек с широко раскрытыми глазами, полными детской наивности. Лицо его сияло блаженной улыбкой. Весь образ незнакомца являлся олицетворением пустоголового Жокриса[9], столь популярного в то время.

Он трижды неловко поклонился, а затем встал передо мной, покручивая шляпу пальцами. Я спросил, что привело его сюда.

– Месье, позвольте мне присесть – начал он, немного шепелявя, – я пришел узнать, не нужен ли вам слуга…

– Кто порекомендовал вам обратиться ко мне? Есть ли у вас сопроводительное письмо?

Я не успел договорить, как вскрикнул от удивления, когда этот глуповатый крестьянин, сняв светлый парик, натянутый по самые брови, внезапно обнаружил под ним красивый умный лоб и черные волосы моего друга Максимилиана Хеллера.

– Как! Это вы? – удивился я. – Зачем этот маскарад? Вас преследует полиция?

– Ага! – ответил он с беззвучным весельем в голосе. – Вы думаете, что я все больше и больше теряю рассудок, не так ли? И без колебаний бы в этот раз отправили меня в Шарантон[10], чтобы я присоединился там к моим «собратьям». Я объясню вам свое поведение, которое, как я понимаю, кажется несколько странным, ведь карнавал еще не наступил. Человек, которого вы только что видели перед собой, находится на службе. Не удивляйтесь! Под маской простофили Жокриса скрывается хитрый лис. И угадайте, кто мой работодатель? Ха! Это не кто иной, как месье Бреа-Керген.

Бессвязная вереница слов и его причудливая внешность действительно заставили меня на короткое время поверить в то, что он потерял рассудок.

– Не волнуйтесь и послушайте меня, – продолжил Хеллер, – вы же знаете, что я вам доверяю. Позвольте рассказать все, что я узнал. Но вы должны поклясться, что будете хранить молчание и никому не поведаете мой секрет. В любом случае, я расскажу вам это только потому, что мне понадобится ваша помощь в будущем – если бы не это, то никто в мире никогда не узнал бы то, что открылось мне.

Я дал ему обещание, которое он потребовал от меня. Максимилиан подошел к двери, запер ее, затем подошел и сел у камина, собираясь с мыслями. После нескольких минут тишины он, наконец, заговорил.

– Вы, несомненно, помните, – неторопливо начал он, – что в последний раз, когда я видел вас в день проведения повторной экспертизы, я сказал вам, что метод, с помощью которого я надеюсь раскрыть эту кровавую тайну, будет полностью отличаться от метода, который обычно используется полицией. Они пытаются определить мотив преступника и таким образом противопоставляют неизвестное известному. Этот процесс изначально несовершенен и арест Герэна тому доказательство. Мой подход – идти от известного к неизвестному. Я слежу за фактами и только за фактами, не беспокоясь о мотивах или личности преступника. Собираю детали, какими бы противоречивыми они ни казались, и в какой-то момент наступает просветление. Так получилось, что теперь у меня есть факты, за исключением нескольких незначительных, которые надеюсь получить в ближайшее время. И я должен сказать, что Его Величество Случай, этот непревзойденный мастер жизни, сослужил мне хорошую службу. Помните, вы пытались зажечь сигару, когда мы выходили из дома банкира, и из-за сырости зажигалка не сработала? Месье Проспер услужливо предложил вам листок бумаги, который вынул из своего кармана?

– Несомненно, я помню это.

– Затем вы предложили мне горящую бумагу, и как только я поднес ее к губам, то не смог сдержать удивления и внезапно ушел, оставив вас, без сомнения, ошеломленным моим странным поведением?

– Верно!

Хеллер вынул из кармана жилета частично обгоревший лист бумаги и протянул мне. Я покрутил его в руке.

– Вы не видите ничего необычного, не так ли? – спросил он, улыбаясь. – Что ж, вы будете приятно удивлены, узнав, что этот клочок бумаги в значительной степени является ключом к разгадке. Возьмите его пинцетом и поднесите к тлеющим углям в очаге. Если вы посмотрите внимательно, то поймете, почему я был так взволнован на днях.

Я сделал, как он просил. При нагревании бумага закручивалась по спирали. Развернув листок, я увидел несколько знаков, четко нарисованных синими чернилами.

– Признаюсь вам, – сказал я философу, качая головой, – что я не понимаю пока в чем смысл ребуса. Жду вашего объяснения, в чем же загадка.

– Это целая история, – ответил Максимилиан Хеллер, откинувшись на спинку кресла, – и я признаю, что долго искал решение, и, как и вы, возможно, никогда не нашел бы его, если бы не исключительная удача. Я рассказывал вам, что когда-то был юристом и вел несколько дел. Это было в 1832 году. В то время я проходил стажировку, и у меня был тот пыл и азарт, которые обычно захватывают молодых людей в начале их карьеры. Одним из первых моих дел было дело некоего Жюля Лансеньи, вовлеченного в загадочные преступления, которые в течение долгого времени полиции не удавалось раскрыть. Группа бандитов наводила ужас на жителей Парижа, совершая невероятно дерзкие кражи. Они были настолько искусны, что только спустя много лет, благодаря гению прославленного полицейского детектива, их, в конце концов, поймали. Тем не менее, не все из них были задержаны. Только трое предстали перед судом. Это были Жак Пише, Поль Робер и Жюль Лансеньи, известный как Пети-Пуаньяр[11]. Главарь шайки, который так гениально руководил бандой, избежал ареста, а захваченные упорно отказывались назвать его имя. Все знали, что в банде он был известен под любопытным прозвищем Буле-Руж[12]. У одного из арестованных были обнаружены письма, написанные непонятными иероглифами, лишь некоторые из них были расшифрованы знаменитым сыщиком, производившим аресты. Первый из обвиняемых был приговорен к смертной казни, второй – к двадцати годам каторжных работ, а мой клиент, против которого не было убедительных доказательств – к пяти годам тюрьмы. Я был очень заинтересован этим судебным процессом, и у меня была возможность часто встречаться со знаменитым сыщиком. Он подробно описывал мне все нюансы и детали расследования на протяжении четырех лет, пока вел охоту за бандой. Итогом его работы стало то, что трое подсудимых, наконец, предстали перед законом. Увы! Бедняга умер, так и не распутав до конца дело, а главарь все еще на свободе. Сыщик тогда подробно объяснил мне значение иероглифических знаков, найденных в письмах преступников. Именно благодаря его урокам и моему опыту в том расследовании, я смог разгадать загадку. Объясню как можно короче. Первое, на что следует обратить внимание: это то, что у нас есть только фрагмент письма – постскриптум, основная часть письма, к сожалению, сгорела.

– Месье Проспер, – продолжил Хеллер свое повествование, – относился ко мне с некоторой надменной жалостью и давал мне мудрый совет каждый раз, когда моя деревенская наивность вызывала гнев хозяина. Три дня спустя этот честный слуга сообщил мне, что печати с комнаты его покойного хозяина собираются снять по просьбе месье Бреа-Кергена и месье Кастилля, которые являются двумя ближайшими родственниками погибшего.

Фактически, в тот день около восьми часов вечера мировой судья прибыл в сопровождении своего клерка, чтобы провести необходимые процессуальные мероприятия и сделать опись того, что будет обнаружено в спальне.

Я ждал этого момента с нетерпением, чтобы наконец-то попасть в комнату, где произошло преступление. Оставался всего один шаг и цель, ради которой я надевал маскировку, будет достигнута. Мне не терпелось изучить вещи, чтобы сделать свои выводы. Иногда, материальные объекты дают нам понять намного больше, чем слова.

Ровно в восемь часов месье Проспер сказал мне с едва скрываемой досадой:

«Мой хозяин спрашивает вас. Мировой судья и месье Кастилль уже здесь. Я предлагал свою помощь, но брат покойного сказал, что надлежит вызвать вас. Возьмите эту лампу, да не так, деревенщина! Вы прольете масло! Идите скорее, наш хозяин ждет».

Месье Кастилль племянник Бреа-Ленуара, прибыл вместе с магистратом. Мы вошли в комнату, где проводилось вскрытие. Судья торжественно приступил к снятию печатей. Когда была убрана последняя из них, Бреа-Керген не смог сдержать вздоха удовлетворения.

Судья вытащил из кармана ключ, переданный ему на хранение, и открыл дверь. Он попросил меня идти первым и осветить лампой путь.

Спальня оставалась нетронутой со дня преступления. Кровать еще не была заправлена, простыни лежали на ковре. Эта комната с видом на сад была расположена в углу дома. Я заметил, что окна были полностью закрыты. Мебель была очень простой и вряд ли отражала достаток покойного. Письменный стол находился в нескольких шагах от кровати, к нему мы все вчетвером и направились.

«Завещание до сих пор не найдено?» – спросил судья гнусавым голосом.

«Нет», – ответил с очень расстроенным видом месье Кастилль. Он продолжал смотреть с плохо скрываемой яростью на месье Бреа-Кергена, который оставался невозмутимым.

«Пойдемте! Давайте еще раз взглянем, – сказал судья, – возможно, на этот раз нам повезет больше».

На миг мне показалось, что на толстых губах бретонца мелькнула почти незаметная улыбка.

Все бумаги, книги и записи были тщательно пересмотрены. После часа поисков не было найдено ни слова, указывающего на последнее желание месье Бреа-Ленуара.

«Как видите, – сказал судья, – я сделал все, что было в моих силах. Теперь совершенно точно установлено, что ваш дядя не оставил завещания. Я так понимаю, вы не знаете, были ли у покойного какие-то другие документы помимо тех, что здесь?»

«Нет, месье, – разочарованно ответил наследник, на лбу у которого выступили капельки пота, – мой дядя тысячу раз говорил мне, что он положил все свои бумаги и все свое золото в этот стол».

«Что касается денег, – ответил судья, – мы знаем, куда они делись. Но очень странно, что мы не можем найти завещания. В любом случае половина моей задачи выполнена. Теперь мне необходимо приступить к составлению списка вещей в комнате».

Клерк подошел к одному из столов, положил на него портфель, набитый бумагами, и встал в ожидании, прижав перо к уху и подняв нос вверх, чтобы записывать инструкции своего начальника.

В этот момент я заметил, что месье Бреа-Керген, которого я ни на секунду не упускал из виду, с тревогой посмотрел на камин. Затем, в то же мгновение, выражение его лица приняло опять безразличный вид.

Я проследил направление его взгляда.

На гвозде у камина висели великолепные золотые часы «Bréguet»[15], украшенные драгоценными камнями.

«Какой странный грабитель, – подумал я, – убивает человека, чтобы взломать его письменный стол, где находится только несколько золотых монет и пренебрегает часами стоимостью три тысячи франков».

Начали мы с описи мебели: стола, стульев, кресел и т.д.

«Давайте взглянем на шторы, – сказал судья, подходя к окнам, – нам нужно немного света, мой мальчик. Хм!.. Это шелковый штоф[16]».

Клерк поднял голову.

«Лучше проверить. Думаю, больше похоже на шерстяной штоф, – сказал он, – мой отец и дядя продавали подобный».

По этому, несомненно, важному вопросу возник спор между хозяином и его служащим.

Я же наблюдал в это время за окнами. Они были не только заперты, но и снабжены прочными решетками, а шпингалеты зафиксированы большим замком.

«Грабитель явно попал в комнату не этим путем», – сказал я сам себе.

При внимательном осмотре ковра, который примыкал к стене справа у окна, мне показалось, что я увидел брызги грязи. Не знаю, помните ли вы, но 2 января шел сильный дождь, а потом стало очень холодно. Так вот, положение следов указывало на то, что кто-то прятался за шторами.

Я сделал мысленную заметку для себя. В это время мировой судья выиграл спор, и клерк признал, что в ткани занавесок могло быть чуть больше шелка, чем шерсти.

«Теперь, – сказал судья, продолжая опись имущества, – не будем забывать о ковре. Вот, мой мальчик, – сказал он, разговаривая со мной, – поставьте лампу сюда на пол».

Я сделал, как он просил, и после нескольких секунд внимательного изучения мне стало очевидно, что на ковре заметен слабый, почти незаметный желтоватый отпечаток ноги. След шёл в направлении от окна к кровати.

«Итак, – сказал магистрат, – самый обыкновенный ковер. Выглядит достаточно скромно для миллионера. Кровать из орехового дерева, а размер-то какой! Послушайте, месье, – обратился судья к Бреа-Кергену, – ваш брат, который так боялся грабителей, спал в постели, под которой могла бы спрятаться целая армия разбойников».

Мне показалось, что густые брови старого бретонца дернулись при этом замечании, сделанном судьей так небрежно.

Мы продолжили опись предметов возле камина. Каково же было мое удивление, когда я посмотрел на гвоздь, на котором висели часы «Bréguet». Они исчезли! И я не сводил глаз с месье Бреа-Кергена все это время!

Через полчаса опись предметов спальни была завершена, и мы перешли к другим комнатам в доме.

К одиннадцати часам все было закончено.

Я так и не понял, почему месье Бреа-Керген решил взять меня к себе на службу, – продолжил Максимилиан после короткой передышки, – до этого момента он дал мне только один приказ: прийти, чтобы помочь судье и принести лампу. Помимо этого единственного случая, он, казалось, полностью забыл о моем существовании.

Однако причина такого поведения стала ясна уже на следующий день после описи. В тот день, около семи часов, я встретил старичка Проспера, чье маленькое лицо выражало глубочайшее недовольство.

«Вы не поверите, – сказал он, – хозяин посылает меня доставить это письмо куда-то близ Бастилии. Бреа-Керген не хочет пользоваться услугами курьера, старый скряга. Он хочет, чтобы я шел сам и немедленно. В такую погоду, когда на улице снег и мороз, я уверен что схвачу простуду».

Проспер уже уходил, не переставая бормотать себе под нос, как вдруг обернулся и сказал:

«Совсем забыл. Хозяин хочет вас видеть прямо сейчас»

Я нашел старого бретонца в халате, вокруг головы был обернут шарф. Бреа-Керген курил довольно большую трубку.

«Возьмите метлу и тряпку, – надменно сказал он, – и следуйте за мной».

Я принес то, что он просил. Мы спустились на один этаж и вошли в спальню покойного.

«Все в ужасном состоянии, – прорычал мой хозяин, оглядывая комнату, – вы должны привести все в порядок, подмести мусор и вытереть пыль. И быстро, понимаете? Начните с ковра».

Керген потянул шнуры, раскрывающие занавески на окне. При дневном свете следы ног на ковре были видны отчетливее, что бретонец, похоже, заметил одновременно со мной. Он поспешно задернул шторы.

«Сначала подметите ковер и будьте осторожны».

Поскольку я выполнял работу так медленно и неуклюже, насколько только мог, лицо старого бретонца покраснело, и хозяин прошипел парочку крепких проклятий.

«Быстрее, я сказал вам, что очень спешу. А, – продолжил он более низким голосом, – если бы я мог наклониться, если бы у меня не было этой проклятой боли в спине, я бы сам давно уже закончил работу».

Я дошел до кровати. Месье Бреа-Керген, казалось, колебался какое-то мгновение.

«Подметите под кроватью тоже», – коротко сказал он.

Когда я наклонился, то сразу понял, почему бретонец не решался отдать мне этот приказ. Я увидел под кроватью два желтоватых пятна, таких же, как прежде заметил возле окна. Кто-то прятался под кроватью. Следы были оставлены каблуками ботинок. Обратите внимание! Они были сбоку от изголовья, что подтвердило и объяснило наблюдение, которое я сделал прежде и о котором расскажу вам позднее. Как вы понимаете, я был очень осторожен, чтобы не стереть такие важные улики.

«А теперь, – сказал хозяин, когда я закончил, – возьмите простыни и отдайте их в стирку как можно скорее. Я не хочу хранить белье мертвеца дольше, чем нужно».

Меня удивило то циничное безразличие, с которым он воспринял смерть собственного брата.

Я собрал простыни, скатал их и сунул под мышку.

«Теперь можете идти, – приказал Бреа-Керген. – Я сам позабочусь о письменном столе».

Я пошел прямо в комнату, которая была мне отведена, и, дважды заперев дверь, не теряя времени, осмотрел простыни, которые принес с собой.

Здесь философ снова прервал свой рассказ. Он выглядел усталым, и я ему об этом сказал.

– Да, – признался мне Хеллер, – я чувствую, что близок к очередному срыву. Я невероятно устал. Уже больше недели я напрягаю свой разум сверх меры. Я дал вам лишь краткое изложение того, что я сделал. Если бы вы только знали, сколько дней и ночей я потратил на то, чтобы все продумать и найти решение. Я только надеюсь, что смогу продержаться до конца.

На минуту он замолчал.

– Нет ли у вас немного бренди или рома? – вдруг произнес философ. – Думаю, мне бы сейчас это пошло на пользу.

Я открыл дверцу буфета, где у меня хранился алкоголь и подал ему ром. Максимилиан быстро выпил три рюмки, затем глубоко вздохнул и откинулся в кресле.

– Должен признаться, – сказал я, усаживаясь напротив него у камина, – ваш рассказ вызывает у меня недоумение. Мне кажется, что я нахожусь в волшебном сне, разворачивающемся у меня на глазах причудливым сюжетом. Раньше вы подозревали в преступлении главаря банды, а сейчас вы, кажется, обвиняете Бреа-Кергена в братоубийстве.

На губах философа мелькнула легкая улыбка.

– Терпение, – сказал он, приоткрыв глаза, – ваш волшебный сон еще не закончен, как и моя история. Скоро вы услышите еще более удивительные новости. Я еще ничего не рассказал вам о докторе Виксоне. Пришло время в двух словах поведать и о нем. Давайте вернемся в день вскрытия. Я уже высказал свое мнение, что вас и магистратов обманули с помощью одной хитрой уловки. Но я еще не поделился с вами недавним открытием, которое превратило мое мнение в твердое убеждение. Я заметил, что каждый раз, когда этот любитель индийской медицины приближался к телу, первое, что он делал – это сдвигал простыню, чтобы прикрыть ноги мертвого. Вы, естественно, не заметили этого с того места, где стояли, но я заметил и решил немедленно прояснить этот вопрос.

Через два часа после того, как я ушел от вас, в тот же день я вернулся в резиденцию Бреа-Ленуара под предлогом, что вы забыли важный документ в комнате и просили забрать его. Месье Проспер позволил мне подняться в кабинет, где лежало тело покойного, чтобы найти там бумагу. Я подошел к телу и поднял простыню, покрывавшую ступни ног. Сначала меня поразила довольно примечательная форма нижних конечностей покойного. На одном из голеностопных суставов я увидел шишку размером с яйцо. Тщательный осмотр показал, что кроме этого, у трупа на пятке правой ноги было маленькое черноватое пятно, окруженное синевато-пурпурным кругом. Поскольку я не располагал запасом времени, мне пришлось быстро достать из кармана перочинный нож. Им я сделал надрез почерневших тканей ступни и собрал в крышку от своих часов несколько капель вытекшей из раны коричневатой жидкости, смешанной с кровью.

Вернувшись домой, я сразу же проанализировал эту субстанцию. Вы знаете, что я изучал химию, как и многие другие науки. Но я не смог распознать вещество, которое собрал. Однако рано было еще считать себя побежденным. Я купил живого кролика и, взяв каплю этой неизвестной жидкости иглой, легонько уколол ему лапу. Бедняга умер через десять секунд, как будто его поразила молния. Наконец-то, я понял, что было орудием преступления! Без сомнения, это был кураре, тот тонкий яд, который индейцы получают из особого растения, а затем смешивают с ядом змей и чье отравляющее действие молниеносно. Убийца прятался под кроватью, ожидая, пока жертва уснет. Затем, когда он решил, что время настало, просунул руку, вооруженную отравленной иглой, и уколол ею спящего. Этот укол был в тысячу раз опасней и смертельней, чем кинжал в сердце.

Таким образом, у нас появляется еще один факт, подтвержденный небольшим пятном крови, который я обнаружил при осмотре простыней из спальни. Как мы видим, мышьяк здесь ни при чем! Для меня очевидно, что убийцей является не этот несчастный Герэн, а месье Бреа-Керген. Я уже завтра могу с учетом собранных мною доказательств, способствовать его аресту. Но я хочу пойти дальше! А поскольку каждое преступление должно иметь мотив, я докажу, что причиной убийства стала не кража нескольких золотых. Преступник преследовал цель похитить завещание и украсть три миллиона.

История Максимилиана Хеллера произвела на меня сильное впечатление.

Я восхищался изумительной ясностью его мысли, его уверенными и проницательными наблюдениями и стремлением к истине, которые побудили моего странного друга влиться в окружение убийцы, чтобы следить за его движениями и жестами и даже проникать в его мысли. Я с энтузиазмом сказал ему, что восхищен его усилиями.

– Не поздравляйте меня слишком рано, – ответил Максимилиан с меланхоличной улыбкой. – Дело еще не закончено. Пока известен убийца и орудие преступления. Но остаются еще три вопроса:

Как убийца попал в комнату жертвы?

Какая связь между Бреа-Кергеном и Буле-Руж?

Какой интерес имеет доктор Виксон в этом деле?

Надеюсь, будущие события дадут мне ответы на первые два, а что касается третьего, то я хочу решить его как можно скорее. Время работает против меня, поэтому стоит поторопиться, пока я не уехал из Парижа.

– Как? Вы собираетесь уезжать?

– Очевидно. Я должен сопровождать своего «хозяина» в Бретань.

– На какой день назначен отъезд?

– Я не знаю точно, но считаю, что у Бреа-Кергена есть очень веские причины уехать как можно скорее. Может быть, завтра или послезавтра. Так что, видите, нельзя терять время. Я пришел, чтобы найти вас, потому что вы сможете помочь мне приподнять покров, скрывающий правду.

– Но как? – удивился я.

– Хочу попросить вас об одном одолжении, и эта преамбула, которая, возможно, вам показалась довольно длинной, послужила лишь вступительной частью к моей просьбе.

– Говорите, мой дорогой друг. Я буду только счастлив, если смогу помочь в успехе вашего смелого предприятия.

– Вы, я полагаю, родственник графине Бреан?

– Да, она моя кузина, очаровательная женщина. Надеюсь, вы не подозреваете, что она замешана в преступлении? – смеясь сказал я.

– Ну, вообще-то, – ответил Максимилиан с улыбкой, – она может быть отчасти соучастницей.

– Действительно? Вы меня пугаете.

– Скажите, она сегодня вечером проводит бал?

– Да. И даже любезно пригласила меня, но я не смогу пойти.

– Прошу прощения, но вам придется пойти на бал и более того, я хотел бы быть представленным графине.

– Но зачем?

– Вы удивлены, не так ли? Что ж, когда вы услышите, что доктор Виксон тоже приглашен в качестве гостя, станет немного понятнее.

– Вы хотите продолжить свои наблюдения?

– Точно. И если переодевание в слугу для продвижения моего дела не остановило меня, то уж надеть костюм щеголя, танцующего на балах, не проблема.

– Вы танцуете?

– Черт возьми! Как молодой повеса, ищущий на подобных мероприятиях невесту. Итак, мы договорились?

– Безусловно! Жду вас в десять часов. Я буду рад представить вас моей хорошенькой кузине.

– Большое спасибо, – сказал Максимилиан, вставая и пожимая мне руку.

– Но как вы уйдете сегодня из того дома?

– Месье Бреа-Керген ложится спать каждый день в девять часов вечера. У меня есть ключ от сада и улицы. Я могу незаметно приходить и уходить.

– Увидимся вечером!

Философ прибыл около десяти. Сначала я не узнал его, потому что его перевоплощение выглядело не менее ошеломляюще, чем ранее, когда он появился у меня в костюме деревенского простака.

Одежда моего друга была безупречна, черный пиджак элегантно подчеркивал талию, волосы были аккуратно завиты, а тонкие щегольские усы украшали верхнюю губу. Обычно суровое лицо Максимилиана теперь сияло самодовольной улыбкой, которая характерна для мужчин ведущих праздный образ жизни, а на груди расцвела большая камелия.

– Ну? – сказал он, протягивая руку для приветствия. – Что вы думаете о моем новом образе?

– Вы самый необычный человек, которого я знаю, и я заранее представляю, как будет благодарна мне кузина, что я приведу с собой такого идеального партнера для танцев.

– Это точно! Надеюсь, я выгляжу достойно и во мне сложно узнать беднягу, которого вы видели две недели назад, занятого лишь кошкой и грелкой. К сожалению, – добавил он со вздохом, – я не менее слаб и болен, чем был прежде. Вся моя энергия фальшива и я чувствую, что мне придется расплачиваться за это. Сейчас мое единственное желание – закончить начатое. А потом, что бы ни случилось, я вернусь и умру на своем чердаке. Но я вижу, вы уже готовы. Пойдемте же. Я как борзая на охоте, не хочу терять добычу из виду.

Моя маленькая графиня де Бреан принадлежала к типу самых изящных, элегантных и утонченных светских львиц.

Кузине не исполнилось еще и двадцати лет, а она уже была замужем полтора года.

Граф де Бреан был очень богат и происходил из уважаемой семьи. В юности он много грешил, окунувшись с головой в страсти и соблазны жизни, но по достижении среднего возраста остепенился. Он собрал свое разорванное в клочья сердце и предложил его самой очаровательной и милой женщине на свете.

Они были прекрасной парой.

Эдиль любила своего мужа, потому что он был элегантен и знатен, сделал ее графиней и дарил ей самые роскошные наряды и самые красивые драгоценности. Одним словом, он удовлетворял каждую ее прихоть с неиссякаемой нежностью, на которую способен только отец, балуя свое любимое дитя.

Граф де Бреан любил свою обожаемую Эдиль, потому что новая жизнь, которую он начал на полпути своей карьеры, наполняла его невыразимой радостью. Благодаря этой юной женщине, он, наконец, обрел счастье.

Когда она проходила, сияющая и ослепительная, через золотые салоны, оживляя их своей веселостью и юностью, он наблюдал за ней с мягкой и трепетной радостью. Именно такое чувство испытывает путешественник, уставший и разочарованный длительными странствиями к чужим берегам, когда на его горизонте возникает шпиль, с детства знакомой деревенской церкви, и просторы родных мест, которые ему не следовало покидать.

Она любила свой мир, потому что царила там как всеми обожаемая королева. Граф, у которого не было других желаний, кроме как доставить удовольствие своей жене, и никаких других удовольствий, кроме как исполнять ее желания, широко распахнул двери своего салона. Пока его маленькая королева была самой красивой, самой восхитительной и самой непревзойденной женщиной в нем, он был счастлив.

Это заставляло других мужчин только недоуменно пожимать плечами.

– Ах! Вот и мой кузен! – сказала Эдиль, садясь рядом и взяв мои руки в свои. – Как хорошо, что вы привели такого чудесного танцора. Я только что вальсировала с ним и никогда не чувствовала такой легкости. Мне казалось, что у меня за плечами крылья. Скажите, он надолго в Париже?

– Нет, моя дорогая Эдиль, он уезжает через пару дней, и я уверен, что он будет полон сожаления, когда услышит ваше прекрасное мнение о нем.

Она слегка надула губы и исчезла в облаке воздушного шифона.

Максимилиан разыскал меня через пять минут. Он улыбнулся, узнав, какой энтузиазм внушил он королеве бала.

– Вот он, – сказал Максимилиан, понизив голос, – осторожнее.

И действительно, Виксон только что вошел в один из салонов. Граф поспешил ему навстречу и обнял, пожав руку.

Доктор спас жизнь одной из его сестер десять лет назад, поэтому де Бреан был преисполнен признательности.

Когда по салонам распространилась молва о приезде доктора Виксона, все захотели посмотреть на этого человека, ведь когда-то он был очень популярен. Его чудесные лекарства вызвали такой переполох в Париже и даже по прошествии десяти лет, люди не забыли этого.

Танцы прекратились, и люди двинулись вперед, чтобы увидеть его. Он сдержанно улыбнулся и с надменным видом победителя вошел в середину толпы. Граф представил ему Эдиль. Доктор с притворной учтивостью поприветствовал ее, после чего проследовал в игровую комнату. Карточные столы были расставлены в изысканной оранжерее, которую граф заказал для своей любимой жены, сюда же выходили жилые комнаты. Игроки сидели в окружении кустов рододендронов, камелий и азалий. Остальная часть оранжереи была отдана танцорам. Время от времени сквозь залитую светом листву можно было увидеть элегантную пару, ищущую момент отдыха и свежести у искусственного источника.

Доктор Виксон подошел к одному из карточных столов. Когда он наклонился вперед, чтобы сесть, то не смог подавить легкий крик боли.

– Вам больно, доктор? – поинтересовался его партнер, которым оказался не кто иной, как наш старый знакомый, королевский прокурор месье де Рибейрак.

– Боже мой, да, – ответил англичанин, кивая головой, – у меня резкие боли в почках. Ах, месье, врачи всегда заботятся о своих пациентах, но что касается лечения самих себя, тут мы полные невежды, на это у нас никогда нет времени.

Я заметил легкий шелест листьев большого рододендрона сразу за доктором. Максимилиан занял свой пост. Я вернулся в салон.

Только что приехал мой друг Робер Серне. Он был центром притяжения группы очень взволнованных матерей. Туда же устремились несколько молодых девушек и их крики были слышны со всех сторон.

– История про разбойников!

– Как мило!

– Пожалуйста, месье, расскажите нам.

– Нет, – весело сказал Робер, защищаясь, – это не даст вам уснуть несколько ночей.

– Но, месье, – ответила красивая молодая девушка со светлыми волосами, – наши матери так просят вас об этом.

–Да, да, месье, расскажите им, – взмолилась моя кузина, присоединяясь, – дамы немного устали, и им необходимо маленькое развлечение.

– Ваше малейшее желание – для меня приказ, мадам, – ответил Робер маленькой королеве бала. – Я начинаю немедленно!

– Ах! – воскликнул радостный хор.

И все эти прелестные глазки заблестели от удовольствия, настолько привлекала их тема бандитских историй.

– Но, по крайней мере, мадмуазели, – начал Робер, – не ждите комедийных разбойников из оперных сцен, с остроконечными шляпами, которые украшены перьями, в мягких сапогах и с вощеными усами. Клянусь, душа моего персонажа далека от поэзии. Этот преступник был грубым, вульгарным человеком. Этакий не приглаженный медведь, закутанный в широкий плащ, украшенный мехом. Свое лицо он скрывал под большим шарфом и натянутой на глаза шляпой. В прошлый четверг я случайно оказался на Университетской улице часов в десять вечера. Меня насторожило то, что я вдруг почувствовал, что за мной кто-то следует тяжелой и неровной поступью, как вдруг незнакомец схватил меня за руку.

«Не двигайтесь, и не зовите на помощь, – быстро сказал он мне тихим голосом, – сопротивляться бесполезно, кроме того, я не хочу причинить вам вред».

Я попытался вырваться, но мощная рука незнакомца сжимала крепко мою руку.

«У меня к вам небольшая просьба, – продолжил странный человек, – я знаю, кто вы и знаю, что у вас есть большое состояние, не одолжите ли мне пятьсот франков?»

«Чума на вас! Уходите туда, откуда пришли! – ответил я своему разбойнику, которого принял за сбежавшего из Бисетра[17]пациента. – Откуда у меня такая сумма?»

«А как же часы за пятьсот франков, которые вы купили позавчера в Пале-Рояль[18] и бриллиантовая булавка в тысячу франков, которую ваша тетя Урсула подарила на Новый год?»

Я был ошеломлен и подумал, что кто-то просто решил меня разыграть.

«Не тратьте время понапрасну! – резко сказал разбойник. – Сначала я хотел только пятьсот франков. Но раз вы такой несговорчивый, то отдавайте мне часы или булавку».

Тут я услышал шум приближающегося экипажа.

«Вы не получите ни гроша! – решительно сказал я. – А если вы сейчас же не исчезните, то будете иметь дело с полицией!»

«О, полиция! – ответил громила, грубо рассмеявшись. – Я хорошо знаю, как они работают. Прежде чем они отзовутся на ваш крик, я уложу вас тут. Я не шучу. Делайте, что говорю!»

Экипаж приближался к нам на большой скорости. Мой противник с тревогой огляделся. Он отпустил мою руку, и я мельком увидел у него кинжал. Но прежде чем он успел нанести мне удар, я толкнул его плечом в грудь, от неожиданности бандит потерял равновесие и упал на кучу булыжников с ужасными ругательствами. Надеюсь, удар пришелся ему по почкам. В этот момент мимо нас пронеслась на полной рыси лошадь с экипажем, поднимая облако пыли. Это отвлекло разбойника и позволило мне быстро ретироваться с места нападения.

За рассказом моего друга последовал счастливый взрыв смеха. Его со всех сторон хвалили за мужество и присутствие духа, которые он проявил в этой сложной ситуации.

В разгар этого хвалебного хора внезапно раздался резкий голос старой девы, усыпанной драгоценностями. История произвела на нее сильное впечатление.

– Это ужасно! – испуганно произнесла она, поднося нюхательные соли к своему длинному носу. – Грабеж прямо на улице Парижа! Я живу на Университетской улице. О, Боже! Теперь я буду бояться выйти из дома!

Гостям удалось кое-как успокоить старуху, хотя она и близка была к нервному срыву. Начались танцы, прервавшись лишь на мгновение, и бал снова пошел своим чередом.

Я подошел к оранжерее. На пороге последнего салона стоял Максимилиан Хеллер.

– Все в порядке? – спросил я его.

– Виксон ужасно жульничает, – тихо ответил философ.

Затем он поспешил пригласить мою кузину на танец, чтобы в ближайший час она не заметила его отсутствия.

Я вошел в оранжерею. Вокруг игрового стола стояло несколько мужчин, неподвижно смотрящих на зеленое сукно. Я присоединился к любопытным. Через десять минут англичанин протянул свою большую руку к куче золота и с невозмутимым видом сунул ее в карман.

Его партнер встал. Он был ужасно бледен. Я услышал, как он прошептал на ухо доктору Виксону:

– Я буду иметь честь доставить вам недостающую сумму до полудня, месье.

Зрители с удивлением переглянулись. Один из них сказал мне:

– Это уже пятая раздача, которую он проиграл. Доктор играет дьявольски хорошо, до сих пор никто не смог у него выиграть.

Виксон огляделся своими маленькими серыми глазками, которые блестели, как карбункулы, и голосом, полным торжествующей гордости, спросил:

– Итак, месье, кто-то хочет занять место проигравшего? Надеюсь, найдется смельчак, который не позволит мне выигрывать всю ночь? Наверняка, кто-то захочет взять реванш!

В толпе возникло замешательство.

– Давайте же! Кто готов сыграть против меня? – повторил доктор.

– Я готов, месье, – сказал глубокий голос.

Толпа отступила, и появился Максимилиан Хеллер. Он был очень бледен. Его глаза полыхали недобрым огнем из-подо лба, скованного напряжением. В этот момент он напомнил мне того дикого и возбужденного человека, которого я увидел в первый день нашего знакомства.

Одна из элегантных дам посторонилась, пропуская защитника Герэна к столу.

Англичанин слегка нахмурил рыжие брови, но искусно скрыл свое удивление и разочарование за натянутой улыбкой.

– Я надеюсь, месье, вы будете достаточно хороши, чтобы преодолеть невезение, преследующее игроков до сих пор.

Максимилиан ничего не сказал, но бросил на своего противника взгляд, такой холодный и проницательный, что тот не выдержав его, моргнул. В глазах доктора отразилась некоторая тревога. Затем философ взял карты в свои тонкие руки, перемешал их, внимательно изучил и отсчитал одну за другой.

Доктор Виксон снова нахмурился. Зрители с некоторым удивлением переглянулись.

– Ход за вами, месье, – коротко сказал Максимилиан, сдавая оппоненту карты.

Свидетелями этой странной сцены были опытные игроки, чьи сердца давно были нечувствительны к острому накалу страстей. Тем не менее, это сражение в полной тишине, которое происходило между двумя мужчинами, представляло захватывающую картину. Противники за игровым столом наблюдали и изучали друг друга с хладнокровием спортсменов, соревнующихся за главный приз, сталкиваясь друг с другом взглядами, сверкающими как острые лезвия.

Битва длилась четверть часа, но мне показалось, что прошло целое столетие. Оба соперника оказались равной силы. Каждый набрал по четыре очка.

В конце концов, Максимилиан с улыбкой провозгласил, не сводя глаз с англичанина:

– Король! Я выиграл!

Доктор Виксон чуть не вскочил со стула.

Вздох облегчения сорвался с губ всех присутствующих, а те, кто делал ставки, забрали свой выигрыш, щедро поблагодарив Хеллера.

Философ поклонился и обратился к своему оппоненту:

– Не желаете ли провести матч-реванш, месье? – спросил он.

– Нет, благодарю, – ответил любитель индийской медицины, вставая, – я сказал, что буду играть, пока не проиграю. С вашего позволения, я оставлю вас.

В этот момент прибыл обеспокоенный граф де Бреан.

– Ах, – сказал он, заметив, что мы начали уходить из-за игрового стола, – я так рад видеть, что вы прекращаете эти проклятые карточные игры, мои дорогие друзья. Я слышал, что месье Л. проиграл значительную сумму. Поэтому я пришел попросить вас приглушить пыл, так как опасаюсь, что он может привести к смертельным последствиям.

Доктор Виксон наклонился к уху хозяина дома.

– Будьте уверены, – сказал он шепотом, – это я выиграл ту сумму. Доверьтесь моей деликатности, повторения подобного не будет.

Граф де Бреан горячо пожал руку честному англичанину.

– Скажите мне, – поинтересовался Виксон, – как зовут того высокого бледного мужчину, который сейчас направляется в салон?

– Похоже, он милый мальчик. Его представил нам кузен моей супруги.

– Как его имя?

– Его зовут… Ммм… Моя память… Увы! Мой друг, имя совершенно вылетело у меня из головы!

Доктор Виксон посмотрел вслед уходящему Максимилиану с пугающим выражением лица.

Подали ужин. Было уже очень поздно, поэтому многие гости к этому времени покинули бал. Остались только самые стойкие – те, кто любил встречать рассвет.

За ужином Виксон захватил внимание всех своими живыми и увлекательным рассказами. Сначала он поведал об охоте на тигра на берегу Ганга, а затем перешел к необычным приключениям, которые выпали на его долю во время путешествия по австралийской пустыне.

После этого он восхищал публику сказками о краснокожих индейцах. В то время Фенимор Купер был в большой моде, и весь мир хотел знать о племенах сиу, пауни и делавэрах[19].

Беседа доктора была настолько увлекательной, что все остальные разговоры прекратились. В безмолвной тишине был слышен только голос англичанина.

Позднее, после бесчисленных историй на разные темы, он наконец-то, дошел до пикантных сплетен, которые парижане так любят слушать, в которых месье Х. и мадмуазель Z…

Этот дьявол, казалось, знал все, и по его скромной сдержанности можно было понять, что он знает гораздо больше, чем говорит.

Виксон производил впечатление своего рода графа де Сен-Жермена[20]. Он видел все страны, встречался с самыми известными людьми на пяти континентах и даже, казалось, жил в нескольких странах одновременно.

Поскольку он больше всего на свете любил говорить о себе и своих подвигах, вскоре он рассказал о некоторых хирургических операциях, произведенных им лично.

Слушатели удвоили свое внимание.

– Да, дорогие мои друзья, – провозгласил доктор, повышая тон голоса, – я совершенно уверен, что, взяв за руку одного из вас, всего на минуту, смогу не только поставить диагноз, но и назвать лекарство, способное исцелить.

– Это невероятно! Это потрясающе! – кричали со всех сторон.

Гости уже собирались попросить Виксона провести эксперимент, как Эдиль, которая предпочитала голос оркестра голосу доктора, а котильон[21] – медицинскому консилиуму, встала и направилась в зал.

Все последовали за ней. Когда танцы возобновились, вокруг доктора оставалось всего несколько гостей, каждый из которых жаждал получить образец тонко измельченных порошков с их магическими свойствами.

Англичанин внимательно выслушивал каждую просьбу.

– О, месье, – сказала печальным голосом старая дева, увешанная драгоценностями, – если вы узнаете, от чего я страдаю, я объявлю вас лучшим врачом в мире.

– Награда слишком дорога, мадемуазель, – галантно ответил доктор, – чтобы я не попытался ее заслужить.

Старая дева покраснела и протянула тонкую руку англичанину, который сконцентрировался на несколько секунд.

– Да, вы действительно больны.

– Неужели, месье?

– Да, – подтвердил доктор, – вы, вероятно, испытываете общее недомогание, не имея возможности определить, откуда исходит ваша боль.

– Совершенно верно, доктор. Абсолютно точно!

– Вас беспокоит учащенное сердцебиение?

– О да! Да!

– Я могу вас вылечить! – ответил англичанин с невозмутимым апломбом.

Он сунул руку в карман пиджака и вытащил небольшой бумажный пакет.

– Принимайте этот порошок два раза в день, – сказал он ей, – и вы почувствуете себя лучше в течение недели.

Эдиль подошла к группе возле доктора.

– Итак, милые гостьи, – сказала она бодрым голосом, хлопая в ладоши, – ваши партнеры по танцам ждут вас. Бал – не место, чтобы слушать рассказы о приключениях.

Граф де Бреан с нежным укором посмотрел на жену, чтобы пожурить ее за непочтительное отношение к знаниям ученого доктора. Но Эдиль притворилась, что не заметила ничего, и повернулась к нему спиной так очаровательно, что он невольно подумал, что у него самая милая жена в мире.

– Прошу прощения, мадам, – сказал Виксон, подходя к ней с заискивающей улыбкой, – моя скромная наука, похоже, помешала вашему празднику. Я буду молить Бога, чтобы вы простили меня. Я не смогу нести тяжелое бремя вашей неблагосклонности, путешествуя по чужим странам.

Он протянул ей руку.

– Посмотрите на великолепное кольцо с бриллиантом на пальце нашей хозяйки, – прошептал Максимилиан, – и обратите внимание, как плотоядно на него смотрит доктор. Она отказывается брать его за руку. Это очень мудро с ее стороны.

Я невольно рассмеялся над его комментарием и подумал, что предрассудки затуманили его разум.

– Уже три часа ночи, – заметил я, – не пора ли нам домой?

– Подождем еще несколько минут, – ответил Хеллер, не сводя глаз с доктора, – похоже, что-то будет, какая-то развязка, и я хотел бы на это посмотреть.

Предсказание Максимилиана Хеллера сбылось немедленно. Внезапно раздался пронзительный крик и все обернулись, чтобы посмотреть, откуда он. Было видно, как увешанная драгоценностями старая дева машет тощими руками и закатывает глаза.

– Что случилось? – послышалось со всех сторон. – Что такое?

– Мой браслет исчез. Я его потеряла! Должно быть, он расстегнулся и упал под скамью. О, Боже мой, я проверяла его меньше получаса назад.

– Успокойтесь, – сказала Эдиль, привыкшая к громкому шуму, – слуги найдут его завтра и принесут вам.

– О, дело не только в стоимости. Эта вещица дорога мне, как память.

– Думаю, это не так, – пробормотала моя озорная кузина, подходя ко мне.

К Эдиль устремилась красивая женщина с пышными плечами и руками. Она выглядела очень огорченной.

– Моя дорогая, я очень переживаю, – призналась она полушепотом, – вы же помните бриллиантовое кольцо, которое мой муж подарил мне три года назад? Думаю, что потеряла его, снимая перчатку. Я была бы очень признательна, если бы вы приказали своим слугам найти его и принести мне завтра.

– Боже мой! – закричала следующая гостья. – Я потеряла браслет.

– О, Боже, брошь! – воскликнула юная девушка.

– Мои часы! – крикнул тучный мужчина, всю ночь просидевший в буфете.

Бедная кузина побледнела от шока.

– Это как раз та развязка, о которой я говорил, – констатировал философ, взяв меня за руку, – нельзя терять ни минуты.

Доктора Виксона нигде не было. В приемной мы наткнулись на графа де Бреана, распекающего дворецкого.

– Вы можете в это поверить? – сказал он, пожимая мне руку. – Пять серебряных столовых прибора исчезло без следа.

Мы вышли из ограбленного поместья и сели в экипаж, который быстро тронулся с места.

Во время путешествия Максимилиан Хеллер не сказал ни слова. Он казался погруженным в свои раздумья, и я уважал его молчание. Через пять минут мы остановились перед гостиницей «Ренард-Блю», аллея которой сообщалась через небольшую дверь с садом резиденции Бреа-Ленуара.

На следующий день, я получил письмо следующего содержания:

После прочтения письма, написанного твердым почерком, я некоторое время сидел в задумчивости. Мне было трудно понять особый замысел, которому следовал мой друг, чтобы обличить злодея.

Что он все еще надеялся открыть? Разве не было бы намного проще и безопаснее просто пойти в полицию и позволить им раскрыть тайну и распутать запутанный клубок этого преступления? Неужели нельзя прекратить эту рисковую затею? Череда маскировок и секреты на каждом шагу казались мне недоступными для понимания обычного человека.

Если Бреа-Керген когда-нибудь его поймает или у него возникнет малейшее подозрение, то Хеллер будет мертв. В отдаленной резиденции в Бретани, Максимилиан будет полностью во власти злодея, который не остановится перед еще одним преступлением, чтобы обезопасить себя и уйти от наказания.

Если Максимилиан Хеллер погибнет, то вместе с ним умрет и столь кропотливо собранная система доказательств. А Луи Герэн поднимется по ступеням эшафота.

В соответствии с желанием Максимилиана Хеллера, я отправился к нему на чердак, собрал огромную пачку его бумаг и рукописей и приказал принести их ко мне. Я отделил стопку, содержащую «Мемуары» моего друга, и положил ее в ящик письменного стола.

До конца своего повествования, я предоставлю слово Максимилиану Хеллеру.

Почти каждый день он присылал мне дневник своей жизни и отчет о наблюдениях.

Я сохранил их и теперь публикую в хронологическом порядке без изменения содержания, чтобы дать точную картину описания характера этого странного философа.

Не знаю, хватит ли у меня сил дописать это письмо. Я измучен, охвачен лихорадкой. Но, несмотря на мою крайнюю слабость, события, которые я собираюсь описать, слишком важны для меня, чтобы откладывать письмо вам.

Писать заставляет меня не только желание утолить ваше любопытство. Эти письма послужат доказательством, если я умру во время миссии. Поэтому, если пройдет более чем три дня без каких-либо новостей от меня, немедленно отнесите мои письма судебному следователю и расскажите ему все, что вы уже узнали, и все, о чем можете догадаться.

Я должен срочно описать события прошлой ночи. Извините за бессвязный характер моего письма, перо дрожит в руках. Я с трудом могу связать две мысли вместе. Моя голова горит, и мне нужно немного отдохнуть после каждого написанного предложения.

Прошлой ночью я тоже плохо себя чувствовал, меня жгла лихорадка, так что я едва мог положить голову на подушку, не испытав невыносимой боли. Я встал, открыл окно, и ледяной ветер ударил мне прямо в лицо, что дало мне огромное облегчение. Опершись на подоконник, я впал в полусонное состояние, во время которого мне привиделся ужасный кошмар.

Мне казалось, будто кто-то колотил меня молотком по голове. Как долго это продолжалось? Не знаю, но меня пробудил от мучительной задумчивости странный шум, который, казалось, доносился из комнаты в углу дома.

Должно быть, лихорадка увеличила остроту моего слуха. Шум походил на шепот, два возбужденных голоса говорили. Один доминировал над другим в тишине ночи.

Я осторожно открыл дверь и сделал несколько шагов по коридору и не ошибся. Комната была занята кем-то. Под дверью виднелась тонкая полоска света.

Я пошел вперед на цыпочках, надеясь уловить несколько слов из ночного разговора. Мне хотелось разглядеть, кому принадлежат голоса и я заглянул в замочную скважину. Но в замке был ключ, вставленный изнутри комнаты.

Наступила тишина. Через несколько секунд она прервалась голосом, в котором я узнал месье Бреа-Кергена.

– Я говорю вам еще раз, – сказал он быстро твердым голосом, – повторяю, вам нельзя здесь оставаться. По какой причине? Это не ваше дело, и я не собираюсь перед вами отчитываться. Но вы обязательно должны уехать завтра вечером. Я сниму вам комнату в Ренне и вы поедете и будете там ждать меня. После этого мы вместе сбежим в Англию.

– Вы хотите, чтобы я умерла! – рыдал другой голос, который, к моему удивлению, был женским. – Я не могу уехать, я больна.

– Больны или нет, вы должны уехать, слышите? – резко ответил мужской голос. – Вы обязаны. Вы знаете, я не шучу, а когда я чего-то хочу, так и должно быть.

– Подождите неделю. Через неделю либо я умру, и вы избавитесь от меня, либо я вылечусь и уеду, как вы того и желаете.

– Черт! Если бы я мог подождать неделю, я бы не заставлял вас уезжать завтра. Но через неделю мы должны быть далеко. Меня уже обнаружили в Париже. Я провернул там кое-какие дела, которые привлекли внимание полиции. Мне просто нужно время, чтобы закончить начатое и забрать добычу. Потом я могу исчезнуть. Вы не можете оставаться здесь, понимаете? Мне не нужно объяснять вам почему, но вы не можете. Вы должны спрятаться и спрятаться быстро, иначе вы знаете, что с вами случится. Ваша ситуация – не лучше моей.

– Вы просто пытаетесь меня напугать. Как полиция может вас здесь обнаружить? Вы сказали мне, что вместо вас схватили другого.

– Да, но судебная ошибка не может длиться долго. В конце концов, полиция поймет, что к чему. Я боюсь, что по моим следам идет лучший детектив, и моя стратегия – исчезнуть при первых признаках неприятностей. Это мое последнее слово: уезжайте завтра ночью, позвольте мне отвезти вас в Ренн. В противном случае, если вы откажетесь подчиняться мне, знайте, что я избавлюсь от вас.

– Мерзавец! Осмелитесь убить меня после всего, что я для вас сделала?

– Для меня? Думаете, я вам что-то должен? Мне кажется, вы очень хорошо поработали, не слишком рискуя. Что касается меня…

Последовала тишина, во время которой я слышал, как месье Бреа-Керген быстро расхаживал взад и вперед. Он внезапно остановился.

– Хорошо? Вы решили?

– Я устала всегда вам подчиняться. Убейте меня. Я страдаю. Я не могу сделать и шага, чтобы вы не следили за мной. Убейте меня, я предпочитаю смерть. Поскольку однажды вас поймают, а я лучше умру здесь, чем на гильотине.

– Меня поймают? – саркастически заметил Керген. – Ха-ха. Я могу выбраться из любой ловушки. Меня могут схватить, если вы останетесь здесь. Но, если вы послушаетесь, то через неделю я смогу забрать львиную долю наследства. Потом я приеду и найду вас в Ренне, и мы вместе поедем в Англию. И даже дьявол нас там не найдет!

Я почувствовал, что спор почти подошел к концу, поэтому осторожно вернулся в свою комнату и лег спать, приняв меры предосторожности, обернув голову толстым шарфом.

И действительно, пять минут спустя я услышал, как в коридоре эхом раздались тяжелые шаги Бреа-Кергена. Он тихонько открыл мою дверь и осветил мне лицо светом фонаря. Затем ушел, не создавая шума.

Подождав несколько минут, чтобы убедиться, что бретонец вернулся в свою комнату, я встал, хотя жар у меня увеличился еще больше, доставляя невыносимые страдания. Я начинал понимать, что вся эта мрачная история близка к развязке и был готов предпринять нечеловеческие усилия, чтобы болезнь не взяла надо мной верх.

Согнувшись вдвое, как старик, я шел по коридору, опираясь на стены для поддержки. Мои конечности дрожали от холода, а голова горела, словно в аду. В конце концов, я добрался до двери, которую искал, и дважды постучал. Ответа не последовало. Прижав ухо к замочной скважине, мне показалось, что я слышу неровное и хриплое дыхание изнутри комнаты. Я снова постучал, раздался глубокий вздох… и все.

Однако я чувствовал, что силы покидают меня. Я вцепился пальцами в дверной косяк, чтобы не упасть. Мне казалось в лихорадке, что шаги убийцы эхом разносятся в темных коридорах и был уверен, что он убьет меня, прежде чем я раскрою его тайну. Секрет был в комнате, в которую я мог войти! Как только порог будет преодолен, я получу признание от соучастницы бандита и наконец-то узнаю все детали истории.

«Может быть, – говорил я себе, – если я сделаю одно неимоверное усилие, я смогу сломать эту дверь, которая стоит передо мной, как непреодолимое препятствие. Но шум бы привлек внимание убийцы, и моя затея могла потерпеть фиаско».

Я почувствовал, как бред безумия начал будоражить мой мозг, мысли начали путаться и на лбу выступил холодный пот.

Какой ужасный момент! Если я когда-нибудь переживу эти мучения, то никогда не забуду их.

Найти путь в ту комнату стало навязчивой идеей. Но как? Я прислонился к дверному косяку и, обхватив голову руками, заставил себя собраться с мыслями. Это немного позволило мне успокоиться.

Я вернулся в свою комнату, взял лампу и перочинный нож, чтобы взломать дверь в комнату таинственной сообщницы.

Затем я вернулся по тому же коридору и остановился перед дверью. Я сразу понял, что дверь была заперта на двойной замок, поэтому ее невозможно открыть снаружи. Мне даже не удалось вывернуть винты, которыми крепилась старая дубовая дверь, они были внутри.

Меня охватило болезненное уныние. Положив руку на влажную стену коридора, я понуро поплелся к своей комнате, в конце концов, добравшись до нее, запер дверь.

Я бросился на кровать прямо в одежде. Но мое состояние чрезмерного возбуждения не позволяло мне получить облегчение от отдыха, в котором я так отчаянно нуждался. Я постоянно думал о комнате, которая была всего в нескольких метрах. Там находился человек, владевший всеми секретами.

Слова, которыми обменялись неизвестная женщина и Бреа-Керген, навсегда остались в моей памяти. Я медленно прокручивал их, обдумывая каждое слово. Но разговор был слишком неполным, чтобы я мог найти то, что хотел. Тем не менее, этот краткий разговор уверил меня в одном. Бреа-Керген был злодеем и недавнее братоубийство не было его первым преступлением. Более того, у него был сообщник, от которого он хотел избавиться любой ценой...

И тут меня осенила ужасная мысль:

«Он настаивал, – сказал я себе, – чтобы она немедленно покинула резиденцию. Она отказалась. Выберет ли он преступление, которое навсегда обеспечит ее молчание?» Очевидно, никто не знал о ее существовании, поэтому убийство могло пройти совершено безнаказанно.

О Боже! Он может убить ее сегодня вечером!

Вы хоть представляете, как меня мучила эта мысль? Через несколько часов, может быть, через несколько минут уникальное и драгоценное свидетельство исчезнет.

Прошло три часа. Несмотря на все мои усилия и, несмотря на то, что я проглотил значительную дозу успокоительного, мне все же не удалось уснуть. Я растянулся на кровати, которая пылала жаром, несмотря на дрожь, пробегавшую по моему телу. Мои глаза были широко открыты. Я медленно повернул голову к большим серебряным часам, подвешенным над изголовьем кровати, они показывали ровно два часа ночи.

Внезапно… это была галлюцинация? Мне показалось, что я слышу слабый шелестящий звук в коридоре. Звук был похож на летучую мышь, которая машет крыльями. Но нет, шум продолжался и напоминал уже человеческие шаги. Я с трудом поднялся, подошел к двери и остановился, затаив дыхание. Кто-то шел по коридору. Постепенно медленное шарканье ночного гостя приближалось. Я отчетливо услышал этот шум перед своей дверью, затем он проследовал дальше.

Звук, едва уловимый, имел особый ритм и регулярность. Бреа-Керген так не ходил. Его поступь была неровной, я уже говорил, что он немного волочил левую ногу. Но, если в это время ночи гулял не хозяин поместья, то кто это мог быть? Охваченный любопытством и не думая об опасности, которой мог подвергнуться, я осторожно открыл дверь и вышел в коридор.

Справа от меня, там, где находилась таинственная комната, в которую я пытался войти несколько часов назад, было темно и тихо. Затем я повернулся налево и вот что я увидел. В конце узкого коридора большая черная тень отделилась от светящегося фона. Она продвигалась медленно, прямо и твердо, как призрак.

Меня охватило желание любой ценой раскрыть эту странную тайну.

С того дня, как я поступил на службу к Бреа-Кергену, в качестве меры предосторожности, я всегда носил с собой пару пистолетов. Я зарядил их и, крадучись, пошел вперед за тенью, которая удалялась от меня довольно быстро. Вскоре я оказался всего в нескольких футах от привидения. Мне пришлось двигаться с фигурой в одном ритме, чтобы не выдать своего присутствия.

Я не могу описать свои эмоции, которые испытал, когда начал это приключение. В этой тени, в этом призраке, блуждающем по коридорам старинного особняка, ставшего прибежищем для убийцы, было что-то фантастическое и сверхъестественное, что невозможно описать. Может быть, это одна из его жертв, которая вернулась, такая же ужасная и неумолимая, как само раскаяние? Она будет сидеть у изголовья кровати убийцы и мучить его кошмарами во сне?

Тень все еще двигалась медленно и ритмично. Она дошла до конца длинного коридора. Благодаря слабому свету, я заметил ступени наверх. Это была маленькая каменная лестница, вырезанная в толще стены.

Я сделал несколько шагов, чтобы подойти поближе, мне надо было увидеть, в каком направлении тень будет двигаться. Как раз в этот момент, к несчастью, я запнулся ногой об одну из плит, которыми был выложен весь коридор.

«Я пропал!» – сказал я себе в ужасе.

Конечно же, ночной бродяга резко обернулся. Свет, который он держал в руке, освещал его с головы до пят. Я тоже остановился, положив обе руки на рукояти пистолетов, готовый дорого продать свою жизнь, если, как я подозревал, неизвестный человек был одним из сообщников убийцы.

Каково же было мое удивление, когда тень оставалась передо мной неподвижной и безмолвной. Казалось, она даже не подозревала о моем присутствии. Я сделал несколько шагов вперед и подошел к тени.

Тогда я понял, что это полуфантастическое существо на самом деле было женщиной высокого роста с жестким морщинистым лицом. Она была одета в цветной мадрас[23], длинные седеющие пряди волос падали ей на плечи, закутанные в большую серую шаль.

Цвет лица незнакомки был бледным, как у покойницы, а глаза, широко раскрытые, пристально смотрели в потолок без движения и какого-либо выражения. Рот женщины был скован наводящей ужас улыбкой.

Я в страхе отшатнулся. У меня не оставалось сомнений: это она, та смертельно больная женщина, которая тремя часами ранее была вовлечена в загадочный разговор с Бреа-Кергеном. Она являлась сообщницей в его преступлениях и знала все его секреты.

Я бросился к ней, решив напугать ее своими угрозами, вырвать из нее всеми правдами и неправдами тайны, которые она прятала в своем сердце. Женщина оставалась неподвижной и застывшей, я решил, это из-за охватившего ее страха и предположил, что у меня появилась возможность легко заставить ее признаться в своих преступлениях и выдать своего сообщника.

Но как только мое лицо оказалось рядом с ее лицом, я заметил застывшее выражение ее глаз, безжизненность сжатых губ, влажный пот на висках. Исхудавшая грудь незнакомки, казалось, не оживлялась дыханием жизни. И тут меня осенила правда!

Бедная женщина находилась в приступе сомнамбулизма, она была лунатиком. Двумя руками она прижимала к груди небольшую лампу. Вдруг резким движением одна из ее рук взметнулась и схватила крепко мое запястье. Она не смотрела на меня, ее глаза по-прежнему были подняты вверх. Но как ей удалось меня увидеть?

В то же время ее губы расслабились, и вырвалось легкое дыхание. Я подумал, что она вот-вот заговорит, и поэтому поднес ухо к ее губам, но она закрыла рот, резко повернулась и, не отпуская моей руки, возобновила свою ненадолго прерванную медленную прогулку.

Я собрал все свое мужество и решительно последовал за ней, не пытаясь высвободить руку, которую она держала в железной хватке, причинявшей мне боль. Женщина двинулась к узкой лестнице, где несколько мгновений назад я заметил ступеньки. Мы спустились. Я насчитал двадцать пять ступеней, прежде чем мы достигли площадки, где вдруг остановилась моя странная ночная спутница. Она снова повернулась ко мне и издала несколько неразборчивых и бессвязных звуков. Я предположил, что мы достигли первого этажа особняка. Перед нами тянулся длинный коридор, исчезающий в темноте ночи.

Затем женщина отпустила мою руку, приложила палец к губам, как будто хотела предупредить меня хранить молчание. Я снова последовал за ней, мое сердце колотилось с бешеной силой, готовое выскочить из груди. Куда она хочет меня завести? Мне было известно, что комната Бреа-Кергена находится на этом этаже, и его дверь выходит в этот же коридор. Если бы он услышал звук наших шагов! Если бы, внезапно выйдя, он увидел бы меня рядом с этой женщиной, которая владела тайной его преступлений!

Ничто не вызывает большего ужаса, чем ожидание предполагаемой опасности, которая может появиться в любое время! В тот момент я уже не мог дышать, не мог жить. Все усилия моего разума были сосредоточены на единственной мысли. Мои глаза пытались проникнуть в густую тьму, а напряженный до предела слух пытался пронзить тишину ночи, чтобы уловить малейший звук в конце коридора, куда мы приближались неумолимо с каждым шагом.

Внезапно тень, за которой я следовал, снова остановилась. Она повернулась ко мне и жестом пригласила меня подойти к ней. Я подчинился. Женщина ткнула изможденным пальцем в дубовую дверь, которая выделялась на фоне остальных наивными узорами, вырезанными на ней каким-то художником прошлых времен.

Я не понял, что означает этот жест и почему мой таинственный проводник остановился у этой двери. В этой стороне замка располагались заброшенные комнаты, где долгое время никто не жил. Старый садовник использовал их, чтобы хранить зимой фрукты и овощи. Моя ночная спутница, казалось, заметила мои колебания.

– Он здесь! Чего вы боитесь? Идите, он крепко спит! – прошептала она, снова тыча пальцем в дверь.

О ком она говорила во сне?

Неужели в этой комнате жил хозяин замка? Я спросил ее тихим голосом, но медленно, произнося каждое слово:

– Там спит Бреа-Керген?

– Да, – ответила она.

И я увидел жуткую улыбку на ее напряженных губах.

Она осторожно вставила ржавый ключ в большой железный замок, беззвучно повернула его и распахнула дверь настежь.

– Входите, – сказала женщина.

Я последовал за ней, после чего она заперла комнату. Помещение, в которое меня привел странный проводник, было среднего размера с очень высоким потолком. Стены были покрыты гобеленами, испорченными временем и сыростью. Внешний вид комнаты меня чрезвычайно заинтересовал. Очевидно, тут кто-то жил. Вдоль стены стояла кровать с балдахином, занавески которого были задернуты. Рядом с кроватью стояло кресло с высокой спинкой, на которое небрежно брошена мужская одежда. Чуть дальше, у окна, к которому было подвешено маленькое зеркало для бритья, на умывальнике стоял таз с мыльной водой. На столе посреди комнаты была брошена шапка из шкур выдры и охотничий хлыст.

Над высоким камином, где в толстой куче пепла валялось два почерневших бревна, лежали двуствольный дробовик и кремневый пистолет. На ночном столике стоял медный подсвечник с полусгоревшей свечой, а рядом развернутая газета.

Не раздумывая, женщина-лунатик подошла к кровати с лампой в руке. Я инстинктивно отпрянул и остался в темноте. Меня охватила невыразимая тоска, я задрожал от волнения и, не побоюсь сказать, от страха. Да, мысль о том, что этот мужчина, который уснул легким сном убийцы, в любой момент может проснуться и окажется лицом к лицу с этой несчастной женщиной, при мысли об ужасной сцене, которая, вероятно, должна будет разыграться у меня на глазах, меня охватил душераздирающий ужас.

Тем не менее, я решил остаться. Любопытство взяло верх над эмоциями, и мне захотелось стать невидимым свидетелем ночной встречи двух преступников. Я ожидал услышать из их уст ужасные откровения, которые должны были положить конец моим опасным приключениям.

Женщина подошла к кровати и осторожно потянула занавески, кольца которых заскрипели, двигаясь по ржавым перекладинам. Затем она наклонилась над подушкой, прислушиваясь. Охваченный приливом легкомысленного любопытства, я посмотрел на кровать и в шоке отшатнулся. Она была пуста! Простыни и покрывала были беспорядочно смяты, подушка валялась у стены.

Я стоял рядом с моей таинственной спутницей, которая неподвижно склонилась над воображаемым спящим. Простыни были порваны и проедены мышами. Казалось, что на протяжении многих лет они служили пристанищем легиону грызунов.

Женщина медленно встала.

– Он крепко спит, – прошептала она мне на ухо, – смесь, которую мы дали ему, сработала хорошо.

Затем она схватила мою руку.

– Спрячьтесь здесь, и давайте сделаем все быстро, – продолжила старуха, указав на большое пространство под кроватью.

Я начал осознавать страшную, ужасающую правду. Мне пришлось лечь рядом с кроватью. Пораженная лунатизмом, женщина взяла лампу, которую до этого поставила на ночной столик. Она спрятала ее под большой шалью и скрылась в самом дальнем углу комнаты. Через несколько мгновений я подошел к ней и сказал:

– Дело сделано.

– Уже? – спросила она, глубоко вздохнув, затем вернулась к кровати и провела истощенной рукой по покрывалу.

Женщина положила руку на то место, где должна была находиться грудь спящего, и стала с тревогой ждать.

– Да, – наконец сказала она глухим голосом, – он мертв. Это эффективнее ножа, не так ли?

Слова выходили из ее рта отрывисто, моей ночной спутнице не хватало воздуха. Казалось, на эту несчастную давил огромный груз.

Дрожь пробежала по всему ее телу. Наконец она взяла меня за руку и произнесла:

– Теперь... его надо заставить исчезнуть... вы займете его место... а я буду вашей женой... мы будем богаты!

В этот момент мой взгляд упал на газету, которая лежала развернутой на ночном столике. Я медленно высвободился из рук женщины и поднес газету к лампе. Она была датирована 25 января 1836 года. А сегодня 25 января 1846 года.

Я понял все. Эта таинственная сцена, в которой я только что сыграл роль, несомненно, была повторением драмы, разыгравшейся десять лет назад. Все произошло в этот же день, в этой же комнате, на этой же кровати.

В течение уже десяти лет настоящий месье Бреа-Керген был мертв. Его убил беспринципный бандит, который осмелился забрать у покойного имя, состояние и даже черты лица!

Эта женщина, пораженная лунатизмом, была соучастницей преступления, а затем стала женой убийцы. Вы помните, что во время экспертизы тела несчастного на улице Кассет, управляющий поместьем месье Проспер сказал нам, что Бреа-Керген женился на своей горничной? Позднее я узнал, что эту женщину зовут Ивонн.

 Я был вынужден прервать свое последнее письмо, и так уже достаточно длинное. События ночи среды нестерпимо утомили меня. У меня почти не было сил дотянуться до садовой стены, чтобы передать письмо Жану-Мари.

Я в восторге от своего маленького посыльного. Он кажется очень умным и очень сдержанным. Я дал ему записку для почтмейстера, в которой просил передавать всю корреспонденцию, адресованную мне, этому мальчугану. В любом случае, сомневаюсь, что останусь здесь надолго. Моя задача практически завершена, и, живым или мертвым, вы скоро меня увидите.

Но мне нужно продолжить свой рассказ с того места, где я остановился.

Женщина, все еще находящаяся в состоянии лунатизма, после инсценировки преступления быстро вытащила меня из комнаты и дважды заперла ее.

Теперь она шла быстро, так быстро, что мне было трудно за ней поспевать. Она поднялась по узкой лестнице, высеченной в стене, и, достигнув верхней ступеньки, внезапно остановилась и, прижавшись ко мне, пробормотала сдавленным голосом:

– Вы меня слышите? Вы меня слышите? Они преследуют нас. Они нас видели. Мы пропали.

Затем она продолжила свой путь с испуганными глазами, согнувшись пополам и дрожа. Я последовал за ней в ее спальню, где она заперла нас. Бледное лицо женщины было искажено гримасой ужаса. В конце концов, она легла в кровать, закрыла глаза, притянула покрывало ко рту и яростно прикусила его.

Некоторое время я постоял у ее кровати, внимательно изучая. Вскоре ее дыхание стало спокойнее, а лицо менее бледным. Я понял, что женщина уснула естественным сном.

Подождав несколько минут, я положил руку ей на плечо и энергично потряс, чтобы разбудить. Она открыла глаза и сразу же села. Увидев меня рядом с собой, она сделала испуганный жест. Я подумал, что она сейчас закричит, поэтому быстро закрыл ей рот.

– Молчите и не зовите на помощь, – сказал я твердым голосом, – это бесполезно. Теперь я хозяин вашей жизни.

– Кто вы? – спросила она отчаянно, глядя на меня дикими глазами.

– Я ваш судья.

Женщина вздрогнула.

– Я знаю ваше прошлое, – продолжил я строгим голосом, – и я знаю ваше преступление. Ночью 25 января 1836 года вы убили своего хозяина.

– Нет! Нет! – воскликнула она, сопротивляясь. – Это был он!

– Да, я знаю, что вы были не одни в комнате, а с месье Бреа-Кергеном, так же мне известно, что у вас был сообщник. Вы должны сообщить мне его имя.

Она провела костлявой рукой по мокрому от пота лбу.

– Его имя, – пробормотала она слабым голосом, – подождите, я пытаюсь вспомнить. Его зовут...

Она не закончила предложение. Две ее руки судорожно выпрямились, и она тяжело упала на подушку, запрокинув голову. Я думал, что она мертва, потому что в груди не было дыхания, а руки и шея стали холодными. Однако, приложив ухо к ее сердцу, я смог уловить очень слабое биение.

Я решил, что бедная женщина находится в ужасном состоянии, известном как каталепсия[24]. Я отступил и приготовился выйти из комнаты. В конце концов, зачем мне знать имя убийцы? Разве я не догадался? Разве я не знал, что есть только один человек в мире, способный с таким умением и дерзостью совершить такое запутанное преступление?

Я уже собирался уйти и вернуться в свою комнату, когда мне показалось, что в коридоре раздается знакомая неровная поступь, которая характерна только для моряков и бывших заключенных. Это был он! Он возвращался, чтобы прикончить свою жертву.

Побег был невозможен. Я огляделся, чтобы найти место, где можно спрятаться. В итоге я проскользнул за одну из длинных оконных штор. Они были очень плотными, без сомнения, чтобы свет из комнаты не был виден из сада. Как вы помните, благодаря такому же трюку, мне удалось обнаружить хитрую уловку доктора Виксона во время экспертизы.

В тот момент, как ткань занавески опустилась на место, в замке скрипнул ключ, и дверь медленно открылась. Убийца выглядел очень взволнованным. Лицо его было мертвенно-бледным, брови нахмурены, а из-под серого парика, косо сидящего на голове, выбивалась черная прядь волос.

Он неуверенными шагами подошел к кровати и, подняв маленький фонарь, который держал в руке, внимательно посмотрел на лицо старухи. Его лоб внезапно прояснился, и он вздохнул с облегчением.

Лже-Керген явно посчитал женщину мертвой, и ее смерть спасла его от нового преступления. Он взял ее ледяную руку, поднял и позволил ей упасть. Затем мужчина приложил ухо к ее мраморной груди, медленно выпрямился, снова посмотрел на свою сообщницу со странной улыбкой и вышел из комнаты так же тихо, как и пришел.

Когда он поворачивался лицом к окну, то я отчетливо увидел длинную иглу, воткнутую в обшлаг его халата, сияющую в свете фонаря.

На следующий день мой ужасный хозяин хотел, чтобы я подал ему обед. Хотя я был измучен эмоциями прошлой ночи, мне ничего не оставалось, как повиноваться, опасаясь вызвать лишние подозрения.

Во время еды он украдкой и часто осматривал меня. Его пронзительный взгляд, казалось, исследовал тайны моей души. Когда Керген собирался выйти из-за стола, кто-то постучал в дверь. Я пошел открывать.

Это был старый садовник Ив. Он принес письмо, адресованное Бреа-Кергену. Я посмотрел на конверт. Письмо пришло из Ренна. Мой хозяин нетерпеливо распечатал его. Когда он это сделал, я незаметно прошел за его спиной. Внизу письма я заметил крупную подпись со сложным рисунком и решил, что это подпись нотариуса. Злодей дважды внимательно прочитал послание, затем медленно поднялся и направился к двери.

Когда он приблизился ко мне, то выглядел несколько нерешительно. Казалось, он собирался заговорить, но, очевидно, решил, что лучше будет сохранить молчание, потому что резко повернулся спиной и ушел.

Это было как раз тогда, когда я потащился к стене сада, чтобы передать Жану-Мари письмо, которое написал вам сегодня утром. Возвращение из этой экспедиции заняло больше получаса и истощило все мои оставшиеся запасы энергии. Вдруг я заметил старого садовника, который грустно смотрел на медведя Жако.

Я тихонько подошел к нему. Он не услышал моего приближения.

– Бедняжка, – бормотал садовник, держа свирепое животное за маленькое золотое кольцо, прикрепленное к его бархатистому уху, – ты будешь по-настоящему несчастен целых три дня. Хозяин запретил мне давать тебе еду, пока он не вернется.

– Что? – переспросил я, кладя руку старику на плечо. – Месье Бреа-Керген уехал?

Старый идиот громко вскрикнул.

– Иисус мой Спаситель! – воскликнул он, стряхивая мою руку. – Хозяин сказал мне не говорить вам. Или это палка! Палка!

Он побежал, подняв одну руку к небу, а другую нес на плече, как будто заранее предчувствовал обещанное ему ужасное возмездие.

Истина прояснялась для меня в течение всего дня.

Это письмо, полученное утром, вызвало немедленный отъезд моего хозяина в Ренн, чтобы он, несомненно, закончил дела наследования. Уехал он в спешке и запретил кому-либо говорить со мной о его отсутствии, так как не хотел, чтобы я почувствовал свободу действий и проводил расследования или нарушил его запрет покидать поместье.

Думаю, его чудесная проницательность открыла ему, кто я, сомнений больше не было. Но тогда почему он меня пощадил? Почему не решился избавиться от меня? Тот, кто, не колеблясь, убил бы эту несчастную женщину, которая была его женой, если бы смерть не позаботилась о ней раньше?

Вот этого я никак не мог понять.

Мои мысли прервал глубокий рык Жако. Медведь ходил в клетке взад и вперед, прижимая морду к земле и вздыбливая шерсть, рыча от голода. Я вспомнил, что именно старый садовник только что нечаянно сказал мне.

Хозяин запретил кормить Жако до его возвращения. Неужели только по возвращении он приготовит ему еду, которую тот желает? Я был недоволен этой мыслью и поклялся не оставлять зверя голодным надолго.

Медведь встал на задние лапы, качая своей большой головой и смотря на меня маленькими глазками, в которых не было ни капли нежности.

Я сделал несколько шагов к его клетке. Движения головой усилились. Он просунул лапы в решетку, как будто хотел устроить мне незабываемый прием. Золотое кольцо в его ухе было в пределах досягаемости моей руки. Я схватил его и просунул палец в кольцо, как это делал садовник несколько мгновений назад. Свирепость медведя сразу исчезла. Он закрыл глаза, тяжело упал на лапы и лег к моим ногам.

Теперь я знал, как приручить Жако, что было уже важным моментом в мою пользу. Отсутствие хозяина оставило мне как минимум три дня свободы. У меня было более чем достаточно времени, чтобы провести поиски, которые я планировал.

Но в тот момент я был еще настолько немощен, что решил отложить все на следующий день. В моих силах было только подняться на два лестничных пролета и броситься на кровать. Я не мог даже дойти до комнаты больной женщины, чтобы убе­дить­ся, что ее каталептический сон не уступил место смерти.

Было три часа дня. Я крепко заснул и проснулся только в пять часов утра. Моя лихорадка спала, а разум прояснился. Я почувствовал необычайную силу во всех конечностях. Думаю, что вера в скорое решение загадки, очень помогла выздоровлению. Я с нетерпением ждал рассвета. Как только первые холодные лучи зимнего солнца проникли в блестящие от инея оконные стекла, я встал и быстро оделся.

Моей первой задачей было зайти в комнату, где лежала сообщница бандита. Там царил тот же ледяной покой, та же тишина, та же бесстрастность, что и раньше. Затем я вышел из комнаты и пошел во двор.

Жако уже встал и высказал вполне естественные жалобы медведя, который прошлой ночью лег спать без ужина. Я вошел в кладовую, нашел большой кусок мяса и бросил зверю. Он поблагодарил меня радостным возгласом и принялся с удовольствием пожирать завтрак.

Я решил попасть в комнату убийцы, где надеялся найти улики, без которых полиция не начнет действовать. О том, чтобы войти через дверь, не могло быть и речи, потому что там был секретный замок, а ключа у меня не было. Можно было попытаться пролезть через окно.

Как я уже упоминал, перед домом росла высокая норвежская ель, густые ветви которой касались стен дома, а тонкая вершина доходила до окна моей комнаты. Я взобрался на дерево без особого труда, так как густо растущие сучья и прямые ветви образовывали своего рода лестницу. Взобравшись по ней, я прижался лицом к окну, которое как я думал, было от хозяйской спальни. Но, по несчастью, шторы были так плотно задернуты, что я не мог разглядеть интерьер комнаты.

Однако эта неудача не обескуражила меня, и я начал думать о том, как лучше всего попасть в комнату, не оставляя следов взлома.

Когда я был погружен в свои медитации, сидя на дереве, подобно новому Робинзону Крузо, я случайно заметил слева от большого окна небольшое окошко. Оно было квадратное по форме и, казалось, соседствовало с хозяйской спальней.

Я забрался на дерево немного выше, пока мои глаза не оказались на одном уровне с окном, и попытался заглянуть внутрь. Но зеленая крона над моей головой была настолько густой, что я ничего не смог увидеть. Мне пришлось раздвинуть ветки, закрывавшие обзор и снова предпринять попытку заглянуть в квадратное отверстие.

Через некоторое время, когда мои глаза привыкли к темноте, я понял, что мои прогнозы оправдались. Маленькое окошко освещало чулан площадью около двух квадратных метров. Мне даже показалось, что я смог различить черное пятно на левой стене, отмечавшее место, где чулан сообщался со спальней.

Вскоре мой взгляд привлекло еще одно беловатое пятно в темном углу, причудливой и неточной формы. Можно было бы предположить, что это огромная паутина.

Присмотревшись лучше, я понял, что это был скелет.

Зрелище удвоило мой энтузиазм и подогрело любопытство. Мне надо было любой ценой попасть в таинственную комнатушку. После нескольких минут размышлений я разработал план, который позволил бы получить доступ, не оставляя никаких следов моего присутствия.

Я срезал ножом одну из смолистых сухих веток и поджег ее зажигалкой. Затем я поднес горящий факел к себе. Окно состояло из четырех небольших стекол, установленных в свинцовых рамах. Я использовал пламя, чтобы довести кончик ножа до белого каления, и приложил режущую кромку к свинцу. И только после нескольких безуспешных попыток я, наконец, увидел, как свинцовая рама упала на подоконник.

Я осторожно поднял стекло и положил его на подоконник, с мастерством опытного грабителя. Просунув руку в отверстие, я повернул ржавый болт, запирающий раму. Окно открылось, и гнилостный запах ударил в мои ноздри.

Подняв свой импровизированный факел, я проскользнул в узкое отверстие и оказался в комнатке. В длину чулан был немного длиннее, чем в ширину. Его голые каменные стены сочились влагой.

Сначала я подошел к скелету, который привлек мое внимание. Он принадлежал когда-то высокому, хорошо сложенному мужчине. Я внимательно осмотрел его и был поражен необычной формой ног. Они были очень длинными, а деформированная верхняя кость голеностопа одной из них образовывала выпуклость, которая, несомненно, была болезненной при жизни этого человека. Вы помните, что я сделал то же самое наблюдение в день вскрытия, когда поднял саван, закрывающий ноги месье Бреа-Ленуара.

Это было поразительное совпадение. Я точно измерил высоту скелета и продолжил свои исследования. Мне не удалось обнаружить ни малейшей щели в стенах, указывающей на какое-либо тайное укрытие.

Они были покрыты твердым цементом, который обеспечивал идеально гладкую поверхность. Когда я осматривал стены чулана, моя нога наткнулась на какое-то препятствие. Опустив фонарик, я увидел, что одна из красных плиток на полу была слегка приподнята кончиком моей ноги. Мне пришлось встать на колени, чтобы поддеть плиту своими длинными пальцами.

В полу была вырыта очень глубокая и узкая дыра, из которой я вытащил на свет тонкую кожаную сумку, завязанную шнурком. В этой сумке я нашел несколько предметов. Перечислю подробно. Этот простой список даст вам некоторое представление о важности моего открытия:

Прошлой ночью был ужасный шторм. Дул очень сильный ветер, и снежинки, гонимые ураганом, влетали в окно, падая мне на лицо.

Было семь часов вечера, когда я добрался до своего наблюдательного пункта. Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я смог различить сквозь снежную завесу и мрак железные ворота сада. Жако бродил, зловеще воя. К счастью, мне удалось украсть из кладовой большой кусок мяса и бросить ему, чтобы он успокоился.

Время шло медленно. Каждая минута казалась столетием. Меня охватила ужасная тоска. Я мысленно обдумывал план поимки бандита и находил в нем несовершенства. Это настораживало меня, не хотелось бы, чтобы убийца снова ускользнул от правосудия.

Что, если он не вернется? Предположим, его поездка была просто уловкой, чтобы отвлечь подозрения… Возможно, вместо того, чтобы поехать в Ренн, он выбрал Брестскую дорогу. И пока я жду здесь, чтобы схватить бандита в его логове, он, должно быть, уже на судне пересекает океан.

Все эти мысли заполонили мой разум и сделали еще более мучительными долгие часы ожидания.

Часы пробили десять. Внезапно мне показалось, что я вижу сквозь темную ночь слабый мерцающий свет, медленно приближающийся и оставляющий след на снегу в саду. Я высунулся из окна, чтобы лучше рассмотреть все, но свет исчез.

«Это была галлюцинация», – сказал я сам себе и вздохнул от разочарования.

Но мои глаза были прикованы к тому месту, где пропал свет. Казалось, что темнота там была более густой, я даже смог различить темное пятно на снегу.

Затем это пятно как будто разделилось на две части.

«У него есть сообщник, – подумал я, – все потеряно».

Продолжительное рычание достигло моего уха и успокоило меня. Сообщником был Жако, только что поздоровавшийся со своим хозяином. И вскоре после этого я снова увидел, как тусклый свет фонаря начал движение.

Он двигался до двери внутреннего дворика и дошел до угла, где находилась медвежья клетка.

«Лже-Керген собирается проверить, выполнен ли его приказ, – осенило меня, – он хочет убедиться, что Жако действительно голодал все эти три дня».

В конце концов, свет снова двинулся по направлению к дому. Вскоре я услышал, как входная дверь закрылась с едва заметным шумом. Именно тогда я взял лампу, которую спрятал за занавесками своей кровати, вытянул руку из окна и трижды поднял ее, подав условленный сигнал.

Я подождал несколько минут. Мое сердце билось достаточно сильно, чтобы выскочить из груди.

«Только бы Жан-Мари был на своем посту», – подумал я про себя, повторяя сигнал.

Среди грохота бури стал слышен протяжный рев, он доносился в направлении холма Ла Лавандиер. Такой же глухой и длинный звук был слышен еще четыре раза.

Затем со своего высокого наблюдательного поста я увидел, как красная ракета прочертила светящийся путь в воздухе с точки примерно в лье от меня. Это был условный знак, который мы согласовали с судебным следователем, ждущим в одной из гостиниц Локара.

Я закрыл окно и погасил лампу. Теперь мне нужно было убедиться, что бандит действительно вернулся домой. Поэтому я наощупь вышел из своей комнаты, держась вдоль стен. Мне надо было проверить, есть ли кто-то в комнате Кергена.

В тот момент, когда, подойдя к концу коридора, я поставил ногу на лестницу, на первом этаже послышался шум закрывающейся двери, и в то же время медленный и неровный шаг отразился гулом в тишине ночи. К счастью, я принял меры предосторожности, сняв обувь, и смог беззвучно вернуться в свою комнату.

Я проскользнул в кровать, натянул одеяло до подбородка и притворился спящим. Примерно через минуту ночной гость, не останавливаясь у дверей моей спальни, проследовал дальше по коридору. Он осторожно открыл дверь комнаты своей сообщницы. Чуть позже я услышал, как он возвращался после посещения «мертвой женщины».

Затем преступник тихо вставил ключ в дверной замок, открыл дверь и подошел к моей кровати. Я чувствовал слабый свет фонаря на моих закрытых веках. Он обошел комнату за несколько мгновений, видимо, обыскивая. Затем я услышал, как закрылась дверь, и подумал, что Лже-Керген только что вышел из моей спальни. Однако, как я не прислушивался, не смог уловить звука шагов по коридору.

Воцарилась глубокая тишина, прерываемая только порывами ветра. Я оставался в постели, боясь, что «хозяин» может вернуться. Вдруг я почувствовал, как под одеяло проскользнула рука, сжала мою правую ступню как в тиски, и в этот же момент ощутил резкий укол в пятку.

Я громко вскрикнул и потерял сознание.

Эта слабость, вызванная удивлением и нервным перенапряжением, спасла мне жизнь, потому что убийца, увидев меня бледным и безжизненным, решил, что я мертв.

Когда я очнулся, моей первой реакцией было броситься к двери и прочно ее забаррикадировать. Затем я осмотрел полученную мной легкую рану на пятке. Было несколько капель крови, смешанных с коричневой жидкостью, в которой я узнал безобидную смесь воды и сажи, заменившую смертельный яд кураре.

Я приготовил два пистолета и положил их в карманы. Если убийца вернется, я вышибу ему мозги, даже если это лишит месье Донно славы поимки знаменитого бандита живым.

Мои часы показывали одиннадцать часов. Прошёл уже час с тех пор, как я подал сигнал. Приближался момент, когда между убийцей и человеком, которого он считал своей жертвой, должна была произойти решающая битва. Я дрожал от нетерпения, мне казалось, что судебный следователь Донно слишком задержался.

Открыв окно со всей осторожностью, я внимательно прислушался, пытаясь обнаружить, несмотря на бурю, сигнал, возвещающий о прибытии магистрата и его помощников.

Прошло пятнадцать минут. Наконец, когда стоны ветра почти стихли, мне показалось, что я услышал тихий, продолжительный свистящий звук, который я сначала принял за последний вздох бури. Но свист повторился несколько раз с той же силой.

Он исходил из той части сада, где был расположен пруд с рыбками. Больше не было сомнений – это был месье Донно.

Я снял с кровати одну из простыней и быстро скрутил ее, чтобы получилась веревка. Прикрепив импровизированный канат к железной решетке окна, я начал спускаться по стене, пока не почувствовал под руками одну из длинных ветвей ели. Схватившись за одну из них, я прикрепил к ней свободный конец простыни, как можно ближе к стволу, создав подвесной мост между елью и окном.

Затем я спустился с дерева и спешно направился к садовой стене. На полпути меня остановило грозное рычание. Это был Жако, который лежал под кустом, он поднялся чтобы преградить мне путь, когда я подошел.

Я попытался мягко поговорить с ним, чтобы он успокоился, но медведь был в плохом настроении, так как только что проснулся ото сна. Он не ответил дружелюбием на мои слова, напротив, встав на задние лапы, подошел, намереваясь сжать меня в своих стальных объятиях.

Когда зверь был на расстоянии полуметра от моей груди, я быстро провел рукой по густому меху на его лбу и схватил кольцо, пронзавшее его ухо.

Медведь подавленно зарычал, упал на четыре лапы и лег на землю. В тот момент я почувствовал себя в долгу перед убийцей за чудесное обучение Жако. Он стал послушным, как ягненок. Я продел свой пояс через его серьгу и прочно привязал животное к основанию дерева.

Жако издал тихое рычание, больше похожее на вздох смирения, и растянулся во весь рост на снегу. Я поспешил к садовой стене. Несколько камней выпали из цемента, и по ним я смог взобраться на вершину стены.

– Вы здесь? – тихо спросил я.

– Да, – ответил голос, в котором я узнал молодого следователя, – мы можем пройти?

– Не теряйте времени, скорее сюда!

Через минуту магистрат и пять сопровождавших его жандармов перелезли через стену и собрались у пруда.

– Хорошо, – сказал я, когда увидел, что все уже на месте, – следуйте за мной тихо, наклоняясь к земле.

Мы шли вдоль стены, пока не увидели очертания особняка. Затем направились прямо к ближайшему углу. Таким образом, нас не было видно из окон, расположенных на фасаде здания. После этого мы двигались молча, держась поближе к стенам, пока не достигли большой ели. Там нам пришлось ненадолго остановиться, чтобы согласовать действия.

Было решено, что я буду проводником небольшого отряда, поэтому начал подниматься первым, за мной последовали следователь и храбрые жандармы, которым пришлось из-за опасного подъема снять сабли. Они были вооружены только пистолетами. Мы продвигались медленно и очень осторожно. Как только я добрался до этажа, на уровне окна убийцы, оно внезапно открылось!

Бандит появился в халате, с шарфом на голове, высунувшись из окна, он с наслаждением курил трубку. Его лицо было всего в метре от моего. Я спрятался за ствол дерева, ветви которого, к счастью, были очень густыми. Буря утихла, и торжественная тишина сменила ревущий ветер. Если бы в этот момент кто-нибудь из нас, переполненный усталостью, отпустил ветку, за которую цеплялся, то наша миссия была бы провалена.

Ветерок приподнял одну из занавесок. Я увидел при свете свечи, горящей на столе, несколько хирургических инструментов и небольшой серый точильный камень. Доктор Виксон готовился к анатомической работе, и я быстро сообразил, на чем он собирается проводить свои эксперименты. Когда он закончил последние несколько затяжек и достаточно успокоил свой нервы, чтобы приступить к деликатной работе, Лже-Керген выбил пепел своей трубки на подоконник и закрыл окно.

Я снова начал подниматься и через пять минут добрался до своего воздушного мостика. Внимательно осмотрев узлы, убедился, что они достаточно крепкие, чтобы позволить моим шести товарищам переправиться через них.

– Уф, – воскликнул судебный следователь, прыгая в комнату вслед за мной. – Мы добрались!

Глаза молодого магистрата искрились восторгом. Во всем этом приключении было что-то необычное и рыцарское, что, казалось, увлекало его.

Жандармы образовали круг вокруг нас, и я зажег их фонари, приказав повернуть их светом к себе. Совет был своевременным, потому что вскоре мы услышали, как убийца возвращается по коридору. Он уже не заботился о шуме, которые производили каблуки его туфель.

Я положил свою руку на руку судебного следователя. Его сердце бешено билось, а лицо выражало решимость и мужество.

– Он сам захлопнет свою ловушку, – сказал я молодому следователю тихим голосом, – нам даже не нужно бродить по его логову.

Прославленный доктор миновал дверь моей комнаты, не входя в нее, и пошел, все еще хромая, к двери своей сообщницы.

Мне пришлось быстро расчистить проход, который я прежде забаррикадировал, чтобы наша небольшая группа смогла тихо пробираться по коридору.

Мы разместили людей в два ряда. Я и месье Донно встали во главе отряда.

Вдруг в комнате «мертвой» сообщницы раздался пронзительный и ужасный крик. Послышались торопливые шаги, и мы увидели убегающего убийцу с широко раскрытыми от ужаса глазами и вытянутыми руками, а позади него показалась высокая женщина с порезами на груди, из которых сочилась кровь. Я без труда узнал ее.

– Остановитесь! – громко воскликнул месье Донно.

Буле-Руж ошеломленно вздрогнул и остановился как вкопанный.

Мы направили на него лучи наших фонарей, и он явился нам при полном свете. Однако вскоре злодей оправился от эмоций, которые вызвало у него воскрешение Ивонн. Он скрестил руки, и в его глазах не было ни малейшего страха.

Похоже, он раздумывал, сможет ли он прорваться сквозь живую стену и сбежать, используя свою силу. Но, очевидно, преступник понимал, что шансы не равны.

Бандит сделал несколько шагов вперед.

– Пойдемте. Сегодня день воскрешения, – сказал он, обратившись ко мне, с иронией, – я проиграл месье полицейским, и теперь должен заплатить.

С преувеличенной учтивостью он протянул одну из своих больших рук. Другой он сорвал свой серый парик и, выпрямившись во весь рост, спокойно и гордо посмотрел на нас.

Перед нами стоял мужчина примерно сорока пяти лет, спортивного телосложения, с черными вьющимися волосами и твердым красивым лицом. Он не оказал ни малейшего сопротивления, когда на него надевали наручники.

Измученная женщина неуверенно потянулась к нему и схватила своего сообщника за плечо.

– Убийца! Убийца! – воскликнула она в бреду безумия.

Это было поистине ужасное зрелище.

– Избавьте меня от нее, – пробормотал Буле-Руж, пытаясь освободиться от рук старухи.

Я попросил двух жандармов осторожно отвести Ивонну к ней в постель и последовал за ними в ее комнату.

Кровать была не заправлена, одеяла лежали на полу, рядом блестело стальное лезвие: это был скальпель. Как только больную уложили, я осмотрел ее рану. Скальпель не проник глубоко ей в грудь. Но боль была достаточно сильной, чтобы вывести Ивонну из каталептического состояния последних трех дней.

Я промыл рану и наложил холодный компресс. Ее пульс вернулся в норму. Возбуждение и бред сменились слабостью и депрессией.

Когда я вернулся к месье Донно, он проводил обыск в комнате, которую бандит использовал в течение десяти лет. Спальня была достаточно просторной. Стены были увешаны темными гобеленами. В дальней части комнаты стояла большая квадратная кровать с балдахином, под которой был обнаружен вместительный сундук с костюмами и париками, в том числе и тот, который я сразу узнал. Это был парик рыжеволосого доктора Виксона.

Пойманный убийца уселся в большое кожаное кресло и любезно пригласил окружающих жандармов присоединиться к нему. Месье Донно начал задавать бандиту вопросы, но тот лишь упорно молчал в ответ. Судебный следователь попросил меня показать местонахождение секретной двери. Я поднял гобелен и показал ему тайную дубовую дверь, ведущую в чулан. Поскольку заключенный отказался дать ему ключ, магистрат разрешил снять дверь с петель. Только благодаря крепким плечам жандармов мы смогли войти в тайное логово убийцы.

Я поднял незакрепленную плиту и вытащил большую кожаную сумку со всеми предметами, которые уже описывал ранее. В коллекции не хватало только футляра с ядом кураре и ящика с хирургическими инструментами.

Месье Донно приказал перенести скелет в центр комнаты. Затем он повернулся к Буле-Руж.

– Вы будете отвечать на мои вопросы? – нетерпеливо спросил он. – Сколько лет этот скелет находится в вашей тайной комнате?

Бандит поднял глаза.

– Я вам скажу, – ответил преступник, – этот скелет принадлежит хозяину поместья Бреа-Кергену. Я сам разделал его и приготовил, чтобы у Жако была превосходная пища. Тут, кстати, нет ни одной металлической проволоки, все кости держатся на естественных сухожилиях. Это настоящий образец анатомического искусства.

Он сделал паузу и обратился ко мне.

– Месье из префектуры, вас удивляет, что я признаюсь, не так ли? Вы привыкли иметь дело с людьми, каждое слово из которых нужно вытаскивать. Что ж, с этого момента я отвечу на все ваши вопросы и расскажу все, вплоть до мельчайших деталей. В любом случае мне нечего скрывать. Все, что я сделал, было к лучшему. Я устал от жизни. Отец всегда говорил мне, что я умру на эшафоте. Что ж, лучше, чем где бы то ни было! Лучше умереть в общественном месте под аплодисменты толпы, чем банальная смерть в своей постели. Итак, вы хотите знать все! Как я оказался здесь? Что я делал в Париже? Откуда в теле моего «дорогого брата» мышьяк? И как я имел честь играть с вами в карты в резиденции графа де Бреана? Спрашивайте все, что хотите, и я вам расскажу. Но вы должны признать, что я хорошо провел свою партию в этом деле. Если бы провидение в вашем лице не вмешалось, то я жил бы обеспеченной сладкой жизнью.

Последние слова преступник произносил уже стоя, и манера, с которой он говорил, напомнила мне бахвальство доктора Виксона, с которым он рассказывал свои байки на ужине в доме моей кузины.

Молодой следователь попросил меня показать комнату, в которой произошло преступление. Мы отправились туда. Буле-Руж проследовал с нами в окружении пяти жандармов, крепко удерживающих его.

Я забрал ключ от комнаты у Ивонн. Как только я открыл дверь, и как только убийца понял, что прошло уже десять лет, а комната осталась точно такой же, как и в ночь убийства, его начала бить нервная дрожь.

Взгляд преступника затуманился.

– Она сказала мне, что все привела в порядок, а ключ потеряла, – пробормотал бандит.

– Здесь вы убили месье Бреа-Кергена? – спросил судебный следователь Донно.

Буле-Руж ничего не сказал, только кивнул.

Мы покинули замок Керген вчера утром в шесть часов. Месье Донно хотел прибыть в Локневинен до рассвета, чтобы не возбуждать ненужное любопытство добрых жителей Локара.

Когда мы пересекали сад, чтобы выйти на дорогу, то увидели Жако, который тихо стонал, привязанный к дереву. Так он просидел всю ночь и не мог пошевелиться, потому что малейшее движение могло разорвать ему ухо. Медведь выглядел очень жалобно и это, казалось, тронуло его хозяина. Он попросил сопровождающих его жандармов остановиться на мгновение, чтобы попрощаться со своим старым товарищем.

– Прощай, мой бедный Жако, – сказал Буле-Руж, отвязывая пояс. Прощай, бедняга! ... Твой хозяин попал в переплет, не так ли? Чего ты хочешь, должно же это было когда-то кончиться. Ты ничего не понимаешь, правда? У зверя нет счастья – быть разумным существом. Рано или поздно мне отрубят голову, мой старый друг, и пока я буду взбираться на эшафот, тебе придется развлекать зевак в каком-нибудь зверинце. За тобой будут хорошо ухаживать, кормить, угощать пирожными! Возможно, ты счастливчик, потому что лишен разума!

Я тоже остановился, засунув руки в карманы, чтобы посмотреть на эту трогательную сцену. Месье Донно взял на себя инициативу, и пошел проверить, готовы ли экипаж и лошади, которые должны были нас забрать.

Буле-Руж бросил быстрый взгляд вокруг себя, затем, наклонившись к Жако, который все еще лежал на снегу, быстро занес два кулака со стальными наручниками и со всей силы обрушил их на спину медведя.

– Ату! Жако! Взять! Отомсти за меня!

Медведь взвыл от боли, глаза его вспыхнули зловещим огнем, и, встав на задние лапы, он бросился на меня. К счастью, мои пистолеты были наготове, я вытащил их из карманов резким движением как раз в тот момент, когда свирепый зверь собрался обнять меня своими когтистыми лапами. Мне пришлось разрядить весь запал прямо в густой мех животного. Жако рухнул на землю и больше не двигался. Буле-Руж вскочил, извергая жуткие проклятия, но ему ничего не оставалось делать, как проследовать дальше с жандармами.

Услышав двойной выстрел, месье Донно обернулся и подбежал ко мне, с тревогой спрашивая, не пострадал ли я. Увидев труп медведя, он все понял. Отважные жандармы были настолько ошеломлены скоростью событий, что, казалось, не слышали разгневанной выволочки от судебного следователя за халатность в отношении заключенного.

У ворот сада мы обнаружили экипаж, который вызвал месье Донно. Судебный следователь велел мне сесть с ним рядом. Пленника поместили между пятью жандармами, сидевшими верхом, веревки закрепили на седлах двух самых сильных лошадей. Полицейским был отдан приказ стрелять в преступника, если он попытается сбежать.

Маленький отряд шагал впереди нас, а мы с месье Донно на повозке, видавшей лучшие дни, завершали шествие. Когда наша процессия добралась до первых домов Локара, я спросил следователя, можем ли мы остановить экипаж. Спешившись перед скромной крытой соломой хижиной, где жил мой маленький друг Жан-Мари, я завернул несколько золотых монет в свой галстук и просунул в щель под дверью.

Поблагодарив таким способом бедного ребенка за его умную и преданную помощь на протяжении всего дела, я снова сел рядом с молодым следователем. Всю оставшуюся дорогу он не переставал говорить о важности ареста бандита и о почестях, которые ждут его от начальства.

Через два часа мы въехали в Локневинен.

Я попросил, чтобы меня высадили у гостиницы «Экю-де-Франсе». Прощаясь с месье Донно, я попросил известить меня, когда заключенного доставят в камеру, и разрешить мне участвовать в допросе. Судебный следователь заверил меня, что ему доставит неслыханное удовольствие выполнить мою просьбу.

– Кроме того, – добавил он, – мы можем немного отдохнуть, потому что подсудимый прибудет в городскую тюрьму не раньше, чем через два часа, а я смогу допросить его только тогда, когда закончатся слушания. Это произойдет не раньше, чем в час дня.

Он попрощался со мной и ушел. Я был так измотан, что сразу же упал в кресло и моментально уснул глубоким сном.

Стук в дверь вырвал меня из объятий Морфея. Слушания были окончены, и меня приглашали от имени судебного следователя присутствовать на допросе Буле-Руж.

К тому времени, как я прибыл в кабинет мирового судьи, допрос уже начался. Месье Донно не терпелось разобраться в этом серьезном деле, что, несомненно, укрепило бы его растущую репутацию.

В коридоре, ведущем в кабинет судьи, стояло два жандарма. Двое других сопровождали заключенного. Необычное мастерство и энергия Буле-Руж потребовали чрезвычайных мер предосторожности. Когда я вошел, месье Донно дружески поприветство­вал меня.

Заключенный с серьезным видом и преувеличенной учтивостью, которая была его визитной карточкой, сказал мне:

– Приношу вам тысячу извинений, месье. Я принял вас за агента префектуры, но я только что узнал, что вы любитель, который получает удовольствие от охоты на людей, в то время как другие охотники получают удовольствие от охоты на диких зверей. Теперь я знаю это, и считаю вас самым выдающимся человеком, с которым я когда-либо встречался, и искренне сожалею о своей попытке заставить Жако закусить вами. Бедный Жако! Поймать меня было непросто. Другие пытались, но потерпели фиаско, даже в случае, если я имел один шанс из ста.

В этот момент обвиняемого прервал судебный следователь, который становился все более нетерпеливым и стремился вернуться к допросу, обещавшему так много интересных открытий. Он приказал Буле-Руж сесть.

– Вы пообещали правосудию не скрывать ничего, – продолжил он, – и раскрыть имена всех ваших сообщников. Вы не отказываетесь от своих слов?

– Простите меня, месье, – хладнокровно ответил обвиняемый, – это правда, что я обещал вам историю моей жизни. Что касается тех, кого вы называете моими сообщниками, мне будет очень сложно назвать их всех. Потому что, даже если бы я мог вспомнить их имена, в ваших тюрьмах не хватило бы места для тех, кто прямо или косвенно помогал в моих делах. Список можно начать с генерал-губернатора Индии, который оказал мне честь своей дружбой после моего побега из Кайенны[26], и закончить графиней де Бреан, в доме которой мне выпала честь сыграть в карты с этим месье. Поэтому, я ограничусь кратким изложением основных этапов моей жизни, указав только основные детали. Я остановлюсь только на некоторых подробностях, остальные мои воспоминания я собираюсь записать в виде мемуаров и опубликовать, пока нахожусь в тюрьме, если только мне не придет в голову сбежать оттуда. Я хочу избавить вас от необходимости задавать вопросы, – продолжил обвиняемый, который явно любил длинные речи, проявил немалую выдержку, играя роль молчаливого Бреа-Кергена. – Позвольте мне набросать картину из моего недалекого прошлого, чтобы вы поняли, как же я оказался в поместье этого старого волка Кергена и стал охотником за наследством его брата.

После этой преамбулы обвиняемый начал свой рассказ, который был очень длинным и длился до семи часов вечера. Избавлю вас от всех этих подробностей, газеты, несомненно, опубликуют их, пока будет идти судебный процесс, и тогда вы сможете прочитать, как этот хладнокровный и дерзкий человек совершил столько чудовищных преступлений, не попав в руки правосудия.

Он доказал нам, что никогда не терял любовь к анатомии. В двадцать пять лет его отправили в Кайенну за убийство. Когда он был арестован, против него имелись лишь незначительные улики, и суд должен был оправдать его, но в этот момент в его комнате нашли руку жертвы, вскрытую с мастерством профессионала.

В этом последнем деле, которое, вероятно, будет стоить ему жизни, если бы я не увидел скелет месье Бреа-Кергена в темноте чулана, то у меня не возникло бы мысли проводить там обыск. Следовательно, я не открыл бы кожаной сумки и получил бы смертельный укол в пятку с ядом кураре… и преступник никогда не был бы передан правосудию.

Судебный следователь Донно высказал бандиту свое удивление, что такой умный и расчетливый человек, как он, сохранил скелет жертвы, а это неопровержимая улика.

– Я не могу этого объяснить, черт подери! – отвечал он. – Мне часто приходило в голову избавиться от него. Однажды я даже отнес его в пруд, чтобы спрятать на дне. Но я смотрел на это как на слабость, как на недостойную меня трусость! А потом он был так прекрасно обработан! Это было настоящее произведение анатомического искусства, которое я любил созерцать. Мне не хотелось с ним расставаться! Это было похоже на символ моей победы над полицией. Я не только вырвался из их лап, но обхитрив всех, кто на меня охотился, стал жить в феодальном замке как аристократ.

Затем он рассказал нам, как десять лет тому назад ему удалось избежать активного судебного преследования, как его медицинские знания, полученные в Индии, где он укрывался после побега из Кайенны, позволили ему дважды за это время сыграть роль доктора Виксона.

Эта роль открыла для него двери всех салонов Парижа и позволила бросить очередной вызов полиции. Он был невероятно одаренным человеком, но его талант был поставлен на службу низменных наклонностей этого человека.

Буле-Руж обладал определенным талантом рассказчика и использовал в своей речи богатые и яркие обороты речи. Мы слушали его, как если бы сидели в парижских салонах, а он был путешественником, возвращающимся из странных мест и рассказывающим о своих приключениях с несравненным очарованием.

Этот необычный человек с энтузиазмом рассказывал о своих преступлениях и, казалось, гордился ими. Если бы не окружавшие его жандармы и сковавшие его наручники, то можно было бы подумать, что перед вами давно потерянный друг, рассказывающий о своих заграничных приключениях и событиях опасного путешествия, а не заключенный, обвиняемый в преступлениях, грозящих смертной казнью и чья голова скоро окажется на эшафоте.

Сильный, но причудливый характер этого человека чрезвычайно заинтересовал меня, и теперь, когда несчастный Герэн наверняка выйдет на свободу, я почти надеялся, что Буле-Руж сможет избежать смерти. Для человека такого таланта было бы действительно трагедией закончить свою жизнь под лезвием гильотины, как обычный преступник.

Я выбрал из допроса те факты, которые имеют отношение к тому, что однажды будет называться «Дело Бреа-Ленуара», и поспешно отправляю вам краткое изложение.

Его признание в убийстве месье Бреа-Кергена во всех деталях подтверждает рассказ Ивонн. Я спросил убийцу, почему в четверг вечером он пытался заставить свою сообщницу уехать в Ренн и почему, когда она отказалась, он решил ее убить.

– Ах! – ответил он. – Я был полностью уверен, что вы приехали со мной, чтобы шпионить и раскрыть мои секреты. Я не боялся вас, так как был уверен, что вы не сможете добыть никакой информации от старого садовника. Он, кстати, и не знал ничего, что можно было бы сообщить, так как никогда не замечал, что я занял место его настоящего хозяина. Но я боялся Ивонн. Как известно, женщины подвержены угрызениям совести и нервным припадкам. Если бы вы узнали, что она в особняке (а то, что последовало за этим, доказало, что мои опасения были вполне обоснованными), то вы бы смогли заставить ее заговорить. Вот почему я хотел отправить ее в Ренн и убить, когда она отказалась.

– Но почему, когда вы узнали, кто я, не избавились немедленно от меня, как хотели сделать с Ивонн?

– Я вам расскажу. Когда вы представились мне в Париже, я принял вас за настоящего болвана, глупого и безобидного, настолько хороша была маскировка. Я был рад воспользоваться вашими услугами, потому что мне нужно было разложить вещи покойного. Я не хотел использовать управляющего Проспера, потому что опасался его любознательности и болтовни. Кроме того, два дня назад у меня была неудачная встреча с молодым аристократом на Университетской улице, который отбил мне почки, из-за чего я не мог наклоняться. Итак, я взял вас к себе на службу, полностью рассчитывая отправить вас обратно в деревню, как только я уеду из Парижа. Но я узнал вас вечером у графини де Бреан, когда вы подошли ко мне и сели за игровой стол. Я узнал вас по глазам. Они так странно сияли и действительно напугали меня той ночью. Когда я обнаружил, что меня исследуют с таким пристальным вниманием, и когда я увидел, как ваши длинные пальцы пересчитывают карты одну за другой, я почти испугался. Да! Буле-Руж испугался! И я больше не осмеливался обманывать, это я-то, отважно одурачивший самого королевского прокурора месье де Рибейрака! Тогда я понял, что имею дело с грозным противником, поэтому чтобы сбить вас с пути, я задумал дерзкий проект, слишком дерзкий и я должен был предвидеть последствия. Я решил взять вас с собой в Бретань и ни на минуту не выпускать из виду, пока я не смогу убедиться, смертельный вы враг или нет. Из-за тысячи мелких деталей я быстро убедился, что вам подходит одежда слуги не больше, чем мне треуголка жандарма! Потом я принял вас за агента префектуры Парижа. Это была моя роковая ошибка. Я должен был знать, что ни один сотрудник полицейского управления не смог бы продемонстрировать такое мастерство и смелость. Вы были настолько необычны, что я намеревался, как только вы приедете сюда, соблазнить вас предложением, в тысячу раз более щедрым, чем зарплата полицейского. Вы бы работали на меня, я нанял бы вас на грандиозный проект, который планировал начать, как только унаследую поместье Бреа-Ленуар, для него мне нужен был человек ваших способностей. Я хотел бы, чтобы ваша судьба была связана с моей. Испытывая к вам определенную симпатию, я сказал себе, что, в конце концов, при малейшем признаке неприятностей смогу от вас избавиться. Именно при таких обстоятельствах я получил письмо от месье Берто, нотариуса, который вызывал меня в Ренн, чтобы уладить дела с наследством. Мне пришлось уехать поспешно, воспользовавшись моментом, когда вы не шпионили за мной. Старому Иву было велено сообщить вам, что я заперся в своей комнате, потому что немного приболел и не сообщать, что я уехал. Как вам удалось заставить этого старого идиота заговорить? Вернувшись, первым делом я отправился в свой тайный чулан. Там, на полу, я увидел след, который мне не принадлежал. Я был потрясен, удивлен и поклялся убить вас. Но вы еще раз продемонстрировали свое мастерство, когда соскребли с моих игл яд кураре и покрыли их какой-то безобидной смесью. Если бы вы не оставили иглы на прежнем месте в футляре, то подписали бы себе смертный приговор, потому что в этом случае я бы использовал нож, а не какую-то булавку.

– Теперь вы должны рассказать нам, – прервал его месье Донно, – как вы задумали убить Бреа-Ленуара и как вы это осуществили.

– Это очень просто, – с обычным спокойствием ответил пленник, – я прочитал в бумагах покойного Бреа-Кергена, что у него был очень богатый брат, живущий в Париже, а недавно я нашел переписку, которая доказывала, насколько натянутыми были отношения между двумя братьями. Из одного письма я узнал, что месье Бреа-Ленуар намеревался лишить бретонца наследства. Все письма и бумаги, которые я нашел, были за последние три месяца, до этого я вообще думал, что у человека, место которого я занял, нет живых родственников. Я искал бумаги девять лет во всех укромных уголках особняка. В конце концов, я нашел их за большим венецианским зеркалом в кованой оправе. Я быстро принял решение. Меня мало беспокоило то, что меня обделят наследством. Я не мог потерять миллионы, необходимые мне, чтобы начать великий проект, о котором я упоминал ранее, и для которого я намеревался привлечь этого месье.

Поэтому я уехал в Париж, чтобы найти завещание, лишающее наследства человека, место которого я занял. Как только завещание будет аннулировано, я без труда унаследую состояние. Обстоятельства благоприятствовали мне, потому что старый волк Бреа-Керген никогда не покидал свой особняк, поэтому никто не помнил, как он выглядит. Это дало мне возможность легко выдать себя за него. Кроме того, я всегда, как и этот месье, искусно маскировался. Я был примерно того же роста, что и умерший. Его огромный парик из взлохмаченных волос и его лицо, похожее на немытого медведя, было легко скопировать, а поскольку он никогда не говорил ни слова, у меня никогда не возникало проблем с имитацией голоса. Добравшись до Парижа, я провел около недели, изучая привычки Бреа-Ленуара, исследуя план дома и его окрестности. Несмотря на то, что «мой брат» отошел от дел, каждый день на два или три часа он ходил на фондовую биржу, чтобы развлечься. Я купил форму посыльного и, неся под мышкой красиво оформленный журнал, упакованный в объемный пакет, около трех часов дня подошел к двери дома. Мне пришлось тщательно спланировать свой визит, чтобы управляющего Проспера не было на месте. Единственным человеком был Герэн, слонявшийся по дому, засунув руки в карманы.

«Месье Бреа-Ленуар?» – спросил я.

«Его здесь нет», – ответил наивный крестьянин, кланяясь в пол.

«Знаю, что его здесь нет, – продолжил я, громко хохоча, – просто спросил, чтобы убедиться, что это его дом. Он сам послал меня сюда. Он подошел ко мне у биржи, где лавка виноторговца, знаете? И попросил меня принести этот пакет и положить его над камином в его комнате. Не могли бы вы указать, где найти его комнату? Это тяжелая посылка, а от фондовой биржи до улицы Кассет далеко».

Герэн проводил меня по лестнице и показал комнату своего хозяина, от которой у него был ключ. Я положил свой фальшивый сверток на каминную полку.

«Ой! – сказал я, внезапно обернувшись, как будто вспомнив что-то, и стал рыться в карманах.– Вот письмо, которое ваш хозяин велел мне передать вам. Надлежит немедленно отправить его адресату. Нельзя терять ни минуты. Вам лучше идти быстрее, иначе месье Бреа-Ленуар будет очень расстроен».

Я толкнул его за плечи, и он бросился вниз по лестнице, шагая через ступеньку. Осмотрев комнату на случай, если мне придется бежать, я пришел к выводу, что это нельзя будет сделать через окна. На них были решетки, так что этот путь спасения был отрезан. Затем я взял бумагу, которая служила оберткой и пакетом для фиктивной посылки, скомкал ее и бросил в огонь камина, затем лег под кровать, чтобы дождаться подходящего момента. Месье Бреа-Ленуар обычно ложился спать в девять часов. Я слышал, как он ругал Герэна за то, что тот осмелился проникнуть в его комнату. Слуга, заикаясь, повторял что-то про пакет и письмо. Но поскольку хозяин не отдавал никаких приказов относительно писем и посылок, он был очень зол на Герэна и поклялся, что уволит его на следующий день. Через час Бреа-Ленуар получил укол иглой, эффект от которого был подобен удару молнии. Когда он умер, я обыскал письменный стол, взломав его так, чтобы оставить очевидные следы. Я хотел, чтобы это выглядело как работа грабителя. В одном из секретных ящиков я нашел завещание, которое сразу же сжег. Затем я бросил несколько крупинок мышьяка в стакан, стоявший на столе, и вернулся обратно под кровать. Как видите, мой план был достаточно хитроумен. Вы знаете смятение, которое царило на следующее утро. Я незаметно выскользнул из-под кровати среди всей суматохи. Вокруг дома толпилось столько людей, что моего присутствия не заметили.

– Ваш отчет не совсем точен, – сказал я после того, как обвиняемый закончил описывать свои подвиги, – поэтому я позволю себе завершить его.

Буле-Руж выглядел удивленным и бросил на меня тревожный взгляд.

– Конечно, – продолжил я, – вы забыли упомянуть, что, боясь быть замеченным, вы пришли в дом ночью и вышли оттуда утром, но не через главный вход на улицу, а через небольшую дверь, соединяющую сад и улицу Вожирар. Вы шли по тропинке рядом с отелем «Ренард-Блю».

– Я сказал, что ничего не скрою, – мрачно ответил обвиняемый, – и ничего не упустил.

– Не считая имени одного из ваших сообщников, Пети-Пуаньяра, который поселил вас в своей гостинице, что позволило вам незаметно войти в резиденцию Бреа-Ленуар.

Бандит недоверчиво уставился на меня.

– Посмотрите сюда, – сказал я, показывая ему фрагмент письма, который мсье Проспер нашел за сундуком, – вы узнаете эти знаки?

– Вот ведь колдун! – воскликнул Буле-Руж, бледнея. – Кто дал вам эту бумагу? Я искал ее часами и был уверен, что сжег ее. Как вы узнали о Пети-Пуаньяра, и как удалось расшифровать послание?

– Даже самые сложные головоломки всегда можно решить, – ответил я, – по крайней мере, вы должны были принять меры предосторожности, изменив свои коды. Ключ к шифру был найден десять лет назад следователем, арестовавшим ваших сообщников по банде.

– Значит, судьба решительно против меня, – тихо пробормотал Буле-Руж, – я писал одному из сообщников, – продолжил он, обращаясь ко мне, как будто чувствовал необходимость оправдать свою ошибку, – но меня вынудили использовать старые коды. Кто-то постучал в дверь, когда я заканчивал письмо, и я забыл этот клочок бумаги. Я был уверен, что бросил его в огонь. Как вам удалось его найти?

Остальные допросы только подтвердили все мои догадки и не выявили ничего, о чем бы вы уже не знали. Однако я должен добавить, что Ивонн умерла на следующий день после ареста Буле-Руж. Ее тайно похоронили у подножия одного из деревьев в самом дальнем углу сада.

На этом заканчивается история Максимилиана Хеллера.

Следующие страницы могут показаться малоинтересными для тех, кто искал в этой книге только забавное развлечение на несколько часов и кто чувствует, что исход этой правдивой истории в достаточной мере удовлетворил их любопытство.

Однако я подумал, что после того, как мы проследили поистине потрясающие достижения этого молодого человека, рисковавшего своей собственной жизнью в деле спасения головы невиновного, те из наших читателей, которые желали ему успеха в его опасной борьбе и аплодировали его триумфу, возможно, были бы счастливы узнать, что случилось потом с мизантропом Максимилианом.

Я постараюсь рассказать в двух словах.

Сразу по возвращении, месье Хеллер прислал мне записку, в которой сообщал, что он вернулся в Париж и просил меня приехать и повидаться с ним. Он отметил, что хотел бы поговорить со мной как можно скорее.

Я охотно откликнулся на его предложение. Через два часа после того, как получил письмо, я уже взбирался на шестой этаж дома на холме Сент-Рош, где на самом верху в мансарде жил философ.

Вечерело. Я застал Максимилиана Хеллера в том же положении, что и в ту знаменитую ночь, когда месяц назад нанес ему свой первый визит. Он сидел, откинувшись в кресле перед очагом, в котором лежали два еле тлеющих уголька. Позади него на столе горела свеча.

Для завершения сцены не хватало только кота. Несомненно, он воспользовался долгим отсутствием Максимилиана, чтобы найти более доброго хозяина и удобное жилье.

Моими первыми словами, естественно, были поздравления с замечательной храбростью, которую он проявил и чему представил такие убедительные доказательства, а также с удачным исходом его приключения.

Он почти не отвечал, произнося прерывисто только односложные слова, как если бы вспоминал о давно забытом деле, которое вызывало неприятные воспоминания. Меня не очень удивил такой странный прием, так как я хорошо знал причудливую натуру моего друга.

Я поинтересовался его здоровьем.

– Мне не становится лучше, – сказал он, слегка повернув голову, – по-прежнему лихорадка и бессонница.

Я взял свечу и поставил ее на каминную полку, чтобы лучше понаблюдать за поведением философа и понять состояние его здоровья.

Хочу отметить с удивлением и удовлетворением, что тридцать дней непрерывной усталости, сражений и эмоционального стресса, не только не усугубили его состояния, но, казалось, привели к изменениям в лучшую сторону. Его глаза стали более внимательными, а черты лица менее бледными и напряженными, чем в тот вечер, когда я впервые увидел его. Я не мог удержаться от этого замечания. Он покачал головой.

– Нет-нет, уверяю вас, – решительно ответил Максимилиан, – я чувствую себя не лучше, чем было месяц назад. Вы говорите это только для того, чтобы меня успокоить. Бесполезно, доктор. Я не питаю иллюзий и лучше всех знаю, насколько сильны мои страдания.

Я подумал про себя: «Вы можете сколько угодно протестовать, мой нелюдимый человеконенавистник. Я знаю, что вы возвращаетесь к жизни».

– Простите меня за беспокойство, доктор, – продолжил он, – я чувствовал себя слишком слабым, чтобы прийти к вам самому. И я предпочитаю, чтобы никто не знал, что я в Париже. Вот что я хотел у вас спросить, не могли бы вы как можно быстрее вернуть бумаги, которые я оставил вам перед отъездом? Я хотел бы их упорядочить.

– Они будут здесь завтра, – ответил я.

– Спасибо.

Затем он вынул из кармана пиджака красный бумажник, на мгновение поколебался, потом снова заговорил, протягивая пачку пожелтевших ассигнаций.

– Этот бедный человек, который сидит в тюрьме… ну, вы знаете… Герэн, несомненно, на грани смерти от несчастья, которое ему выпало. Передайте ему, умоляю, эту небольшую сумму.

–Ах! Максимилиан, – сказал я, с силой пожимая ему руку, – какой вы молодец!

Эти слова, казалось, произвели на него глубокое впечатление. Он нахмурился и заерзал на стуле.

– Нет, я не такой уж и хороший, – угрюмо прошептал Хеллер, – я просто… Человеческое общество, среди которого я вынужден жить, нанесло этому несчастному человеку колоссальный ущерб. Я считаю себя ответственным перед ним. Степень… мера этой коллективной вины… я должен постараться исправить это в соответствии с моими средствами. Мой поступок, по правде говоря, очень прост, и я удивлен, что он вызывает у вас такой всплеск восхищения! Кроме того, у меня больше денег, гораздо больше, чем мне нужно для жизни. Мне кажется, в этом нет моей заслуги, ведь я просто хочу избавиться от того, что для меня лишнее.

Слушая это заявление, сделанное так пренебрежительно, я не мог не улыбнуться. Хорошо известно, что врачи, наблюдатели по профессии, со временем приобретают остроту зрения, которая позволяет им исследовать душевные болезни также глубоко, как и телесные. Мне показалось, что в тот момент Максимилиану не хватало искренности, которая всегда была отличительной чертой и почетным знаком Альцестов[27].

Очевидно, его природа противилась говорить то, что было у него на душе. Еще месяц назад он не мог заставить себя выражать чувства, идущие от сердца. Тогда его слова были горькими, холодными и острыми. В то время чувствовалось, что его душа возмущена до глубины души, что он презирает человечество за его пороки и ошибки, окутывая всех своих соплеменников сильной ненавистью, гноящейся в его сердце.

Теперь его тон был вынужденным и декламационным. Слушая его, я вспомнил о плохом актере из провинции, который, играя Альцеста в «Мизантропе», надувал щеки и бил кулаками и ногами по мебели на сцене. Напрасно Максимилиан Хеллер пытался скрыть перемену в своем внутреннем «Я», напрасно притворялся, будто сохранил во всей своей строгости угрюмый характер скептика, который он представлял мне с момента нашей первой встречи. Он не мог обмануть меня.

Неизвестные мне страдания и несчастья или, возможно, большая несправедливость, которую он перенес, до сих пор сеяли в его душе яд ненависти и отчаяния. Но, слава Богу, яд только что нашел свое противоядие. Как он мог усомниться в человеческой щедрости перед лицом славной работы, которую он только что проделал? Как, глядя на успех, которым Бог увенчал его благородные усилия, он мог не признать силу и красоту провидения?

Существует закон психологии, которому подчиняются все люди. Он побуждает нас судить о Вселенной в соответствии с ограниченным миром, в котором мы живем, и заставляет нас размышлять о наших собратьях через призму наших собственных добродетелей и наших собственных ошибок.

Наш взгляд постоянно фиксируется на этом тайном зеркале, заключенном в нашей душе, рассматривая свое отражение, мы получаем представление об образе других.

Поэтому для меня было очевидно, что, видя себя таким великим, благородным и прекрасным в зеркале своей собственной души, Максимилиан был вынужден примириться со своими собратьями и с Богом. Поднявшись в собственных глазах, он по той же причине поднял и все человечество.

Мы оба хранили молчание.

Максимилиан встал, сделав несколько шагов ко мне.

– Мой дорогой доктор, вероятно, это последний раз, когда я буду иметь удовольствие видеть вас. С моей стороны было бы неучтиво, если бы я не поблагодарил вас за заботу, которую вы проявили ко мне, и за услуги, которые вы мне оказали за последний месяц.

– Что это значит? – удивился я. – Вы уезжаете из Парижа?

– Нет, – ответил он с грустной улыбкой, – напротив, я собираюсь еще глубже погрузиться в него…

Несомненно, Максимилиан понял, что я ждал объяснения этих загадочных слов.

– Мое формальное намерение, – не выступать на следующих ассизах[28]. Я не хочу быть знаменитым героем. С завтрашнего дня я покидаю этот дом, эту комнату, и я хочу, чтобы мои друзья никогда не узнали мое новое местонахождение.

– Но ведь ваши показания необходимы и даже незаменимы для судей.

– Совсем нет. Вы знаете, что убийца во всем сознался.

– Но вы не сможете предотвратить оглашение вашего имени, ведь вы были причастны к раскрытию преступлений и сыграли в этом немаловажную роль.

– Как вы думаете, я сказал месье Донно свое настоящее имя? Только один человек в мире знает всю правду, это вы. Я позвал вас сюда, чтобы попросить дать мне честное слово, что никогда, пока я жив, вы не выдадите мою тайну.

– Я обещаю вам, – сказал я, пожимая ему руку. Но когда суд закончится и виновный будет наказан, когда все это начнет забываться, разве вы не позволите друзьям найти вас? Итак, вы хотите проститься со мной навсегда?

Я был очень взволнован, когда говорил эти слова. Думаю, Максимилиан заметил это и сам был тронут моим интересом к нему. Он схватил мою руку и сказал слишком резким тоном, едва скрывая свои чувства:

– Если случится так, что мы когда-нибудь встретимся, я буду рад видеть вас снова.

Франсуа Бошар, известный как Буле-Руж, был казнен 25 марта 1846 года у ворот Сент-Жак в присутствии огромной толпы.

Спустя несколько месяцев после этого последнего и мрачного эпизода драмы, о которой идет речь, в первой половине июля я проезжал по набережной, расположенной перед отелем «Монни», как вдруг мне показалось, что я увидел знакомую фигуру около лавки продавца антикварных книг. Мужчина стоял под открытым небом. Он был высокий, худой, стройный, в длинном до пят и слегка потертом сюртуке, с поднятым до глаз воротником.

Так называемая шляпа-боливар[29] закрывала его верхнюю часть лица широкими полями. Несмотря на то, что он старался скрыть свое лицо, я без труда узнал в нем своего старого друга, месье Максимилиана Хеллера.

Я благодарил провидение, которое дало мне еще один шанс встретиться с ним. В течение нескольких недель я скрупулезно искал его и путешествовал по некоторым районам Парижа, в надежде найти старого знакомого.

Позднее вы поймете, какие причины побудили меня как можно быстрее восстановить связь с философом.

В длинных пальцах он держал пыльную книгу и, казалось, внимательно ее рассматривал. Меня Хеллер не видел, и, чтобы заставить его поднять голову, мне пришлось хлопнуть его по плечу. Мое появление не вызвало у Максимилиана ни удивления, ни замешательства.

Он положил книгу на полку и пожал мою руку.

– По правде говоря, доктор, – сказал он мне, – я рад видеть, что вы узнаете своих старых друзей.

– А мне, – в ответ произнес я, улыбаясь, – кажется, что вы стали забывать меня.

– Простите, – быстро сказал он, – я был поглощен своими исследованиями.

– Без сомнения, философскими исследованиями?

– Нет, нет, – ответил Максимилиан, как будто хотел вычеркнуть из своей памяти злосчастные воспоминания, – я оставил философию. Теперь я занят историей!

– Действительно?

– Да, я проделал большую работу, исследуя исторические памятники Франции.

– Наверное, вам приходится много путешествовать?

– Вы знаете, как мало мне нужно. У меня нет души путешественника. Единственная экскурсия, которую я когда-либо совершал с удовольствием, это та, для которой Ксавье де Местр[30] проложил такой очаровательный маршрут.

– Тем не менее, мне кажется, что если вы ограничиваетесь путешествием только по стенам своей комнаты, вам не следует часто сталкиваться на пути с точками зрения, которые могут вдохновить вас в той работе, которой вы занимаетесь.

– Я консультируюсь с теми, кто был достаточно любезен, чтобы путешествовать самому и облегчить мои исследования. Я изучаю их книги.

– Вы ошибаетесь, мой дорогой друг, – сказал я своим строгим тоном врача, – вы ошибаетесь, зарывшись в унылом убежище. Я могу вам сказать, что воздух Парижа вам не поможет. Вам следует поехать и провести несколько месяцев в деревне, у моря, на севере или на юге, это не имеет значения... Нет лучшего отдыха, чем путешествие, и вам нужно отвлечься. Я не забыл, насколько полезной была ваша экспедиция в Бретань несколько месяцев назад для вашего морального и физического благополучия, какой бы опасной она ни была.

Хеллер махнул рукой, не соглашаясь с моими словами.

– Не пытайся со мной спорить, – легкомысленно продолжил я, – мой профессиональный взгляд не обманул меня, и могу сказать, насколько меня поразило улучшение, которое я заметил в то время. Послушайте, раз уж нам посчастливилось снова встретиться, давайте воспользуемся этим. Позвольте мне украсть вас.

– Что вы имеете в виду? – ответил он, отшатнувшись от меня так быстро, что я улыбнулся.

– В прошлом году я обнаружил очаровательную маленькую деревню, расположенную на вершине скалы на побережье Нормандии, где единственные жители – рыбаки, а девственная почва не была запятнана ногами ни одного парижского буржуа. Я провел там несколько месяцев в восхитительном мире и спокойствии, и хотел бы отвезти вас туда.

От моего взгляда не укрылось, что предложение показалось ему соблазнительным, но он все еще пытается сопротивляться.

– Нет, нет, об этом не может быть и речи, – сказал он, ища аргументы, – я не могу прервать проект, который уже начал. Вы должны понимать, я сейчас в муках творчества.

– Что вам мешает там работать?

– Я не могу взять с собой свою всю библиотеку.

– Могу предложить вам нечто большее, чем библиотека. Недалеко от деревни находятся руины феодального замка, представляющие большой исторический интерес. Это замечательный образец для исследования, который до сих пор ускользал от внимания археологов и должно быть хранит в себе множество любопытных тайн.

– А как называется этот замок?

– Треливан.

Казалось, он ищет в своей памяти упоминания об этом месте.

– Это имя наверняка будет вам неизвестно, – продолжил я, – очень сомневаюсь, что он упоминается в какой-либо из ваших книг. Но научное пренебрежение не умаляет его достоинств, и я уверен, что вы найдете развалины старинной постройки очень интересными.

Мои мольбы были настолько убедительными, что у философа не было никакой защиты от них, как и никакой возможности отказаться от моего предложения.

Через три дня мы уже направлялись в Марель. Те дни, кажется были так недавно, но казино тогда еще не распространилось, как ненасытная проказа, на все пляжи Нормандии и Бретани. Можно было пройти шестьдесят лье по вершине утеса, не увидев ни одной из этих уродливых палаток, выстроенных в линию, этих кольев, привязанных веревками, этих разноцветных костюмов, разбросанных среди дрока и ламинарии, которые сегодня обозначают, по-видимому, в каждом уголке и закоулке нежеланное присутствие «морского курорта».

Парижская буржуазия не осмеливалась выходить за пределы Булони или Сент-Клу, и только художники или любители с крепкими нервами рисковали отправиться к берегам океана и Ла Манша.

Когда в тот вечер мы прибыли в Марель, погода была великолепна. Мы поселились в лучшем трактире города, расположенном на небольшом мысе, откуда открывался великолепный вид на море.

Наш приезд, казалось, сбил с толку храброго трактирщика, который никогда не встречал людей нашего сорта. Он спросил, откуда мы. Я сказал ему, что мы парижане. Отважный Норман лукаво посмотрел на меня и покачал седой головой в традиционной хлопковой шапочке.

– Месье! Это невозможно! Вы смеетесь над бедным крестьянином! – сказал он. – Вы парижане? Я видел одного лет десять назад, и он был совсем не похож на вас. У парижан шляпа остроконечная, как колокольня, длинные волосы, бархатные одежды и пальто с множеством пелерин.

Это безапелляционное заявление заставило меня улыбнуться. Он, несомненно, однажды видел какого-то щеголя, или художника, ищущего живописный вид для нового пейзажа, и ему казалось, что все жители Парижа носят романтические костюмы 1830 года.

Строгая одежда, которую носили люди моей профессии, очевидно, сбила с толку все его представления о парижанах. Однако вид Максимилиана, который вошел в комнату гостиницы в этот момент в своей большой шляпе поверх длинных волос, вернул уверенность в себе достойному трактирщику.

– Вот этот месье точно из Парижа! – восторженно воскликнул хозяин гостиницы. – Да благословит вас Господь!

Мы поселились в отдельной части здания, похожей на павильон. На следующий день, чтобы появился аппетит перед обедом, мы долго гуляли по вершинам скал. Можно сказать, что само провидение было на моей стороне. Небо было лазурным, солнце жарким и бодрящим. Море простиралось, насколько мог охватить взгляд, очаровывая прозрачностью воды, которая кое-где была пронизана белым или коричневым парусом, который плыл под дуновением северного ветра, как испуганная чайка.

Свежий утренний ветерок доносил до нас пряный насыщенный запах моря. Наши легкие большими глотками поглощали здоровый морской воздух, которым мы никак не могли надышаться.

Краем глаза я наблюдал за Максимилианом, болтая о ботанике, рыбалке, естественных науках и многих других интересных вещах.

С невыразимым удовольствием я наблюдал эффективность режима, который я испытал на нем. Его цвет лица, оживленный холодом и ветерком, приобрел свежие цвета молодости, которых так долго он был лишен. Хеллер шагал уверенно и бодро, его черные волосы развевались на ветру, а большие глаза, смотрящие на небо, сияли необычайным блеском, что придавало всей его внешности нотку романтики и красоты.

В тот момент я ощутил радость, которую должен испытывать садовник, когда видит как маленькое деревце, ранее согнутое всепожирающим дыханием Мистраля[31], вдруг начинает медленно выпрямляться и покрываться зеленым убранством.

В течение двух недель мы начинали каждый день с этих бодрящих экскурсий на свежем воздухе. Время от времени Максимилиан спрашивал, когда мы собирались отправиться на очередную прогулку:

– Что ж, доктор, сегодня мы собираемся посетить древние руины замка?

И каждый раз, когда он задавал мне этот вопрос, я находил какой-нибудь предлог, чтобы отложить начало этого проекта.

Как читатель, несомненно, догадался, замок Треливан с зубчатыми стенами существовал исключительно в моем воображении и я был бы очень смущен, если бы мой друг попросил посетить его. К счастью, он не настаивал, и каждое утро мы по обоюдному согласию переносили экскурсию на следующий день.

В конце концов, ближе к концу третьей недели нашего пребывания в Марель, я сказал:

– Вы чувствуете, что у вас есть силы, мой дорогой друг, чтобы предпринять нашу экспедицию к руинам Треливана? Предупреждаю заранее, что весь путь туда и обратно займет не менее шести часов, нам придется пройти около двух лье.

– Пойдемте! – ответил он мне с юношеским энтузиазмом, который я нашел очаровательным. – Вы уже знаете, что я вынослив в ходьбе и не боюсь усталости.

Итак, мы отправились. Скоро вы узнаете, с какой целью я предложил Максимилиану отправиться в воображаемое место. Мы спустились по крутому склону берега, на вершине которого стояло поселение Марель, и, повернувшись спиной к морю, двинулись вглубь суши.

Мы прошли совсем немного, как в сотне шагов от нас увидели маленького мальчишку, который бежал впереди нас со своими башмаками в руке, не поворачивая головы. Максимилиан не заметил, что мы шли точно по тому же пути, что и маленький проводник впереди нас, сохраняя между нами дистанцию.

Примерно через полчаса быстрой ходьбы, пройдя по очаровательным тенистым тропинкам и лугам, мы достигли небольшой дороги в окружении холмов, по которым были рассыпаны искры солнечного света.

На повороте тропы мы внезапно увидели поляну, а на ней довольно просторный фермерский дом. На его свежевыбеленных стенах играли солнечные зайчики, просвечиваясь сквозь завесу кроны элегантных тополей.

Ребенок скрылся за густым кустом кизила.

– Пойдемте, – сказал я Максимилиану, указывая на ферму, – если хотите, мы можем сделать здесь короткий привал. Солнце сегодня ужасно жаркое, и мы не должны отказывать себе в стакане свежего молока.

– Охотно, – ответил он, – ваша идея выглядит очень привлекательно.

Мы прошли через двор, где переваливаясь с ноги на ногу, прогуливались толстые утки, и кудахтали белые курицы. Затем поднялись по каменным ступеням, которые вели к тяжелой двери дома. Только я собирался постучать, как дверь распахнулась.

Максимилиан удивленно воскликнул и отступил на несколько шагов.

– Жанна! Жанна! – закричал сорванный мужской голос, тяжело дыша. – Давай скорее! Скорее! Он здесь!

На пороге двери стоял крестьянин лет тридцати с красным, как пион, лицом, смеясь и плача одновременно. Он хлопал в ладоши, поворачиваясь то к нам, то в направлении открытой двери и не переставал повторять:

– Жанна! Я же говорил, что он придет! Господи! Благодарю тебя! Жанна!

– Луи Герэн! – пробормотал Максимилиан, слегка побледнев.

Потом он повернулся ко мне, улыбнулся и тяжело вздохнул.

– Ах! Теперь я все понял! – произнес Хеллер.

Тем временем, Луи Герэн, поскольку это действительно был он, спустился по каменным ступеням. С охватившим его чувством благодарности и радости от встречи, фермер бросился на колени перед Максимилианом, схватил его за руку и стал целовать ее, орошая слезами.

– Это вы! – повторял он. – Это вы меня спасли! Вы!

– Вставайте, мой друг, вставайте, умоляю вас, – мягко сказал Максимилиан, опуская глаза на Герэна с тихой улыбкой.

– Перестаньте, успокойтесь, – сказал я, вмешиваясь, – лучше представьте нас вашей жене.

Крестьянин встал, вытер красные глаза, переступил порог дома и скрылся там. Когда мы остались одни, я повернулся к Максимилиану, который прилагал большие усилия, чтобы совладать с собой и не выдать своих эмоций.

– Вы рады? – спросил я.

Он сжал мою руку, затем немного повернул голову, и произнес одно короткое слово:

– Спасибо!

Однако вскоре снова появился Герэн в сопровождении свежей и симпатичной восемнадцатилетней крестьянской девушки, которую он держал за руку.

Она подошла к нам, краснея и глядя вниз. Муж подал ей знак, видимо, чтобы она тоже поблагодарила Хеллера. Но Жанна стояла растерянно, залившись краской еще сильнее, не решаясь заговорить. Затем она внезапно взяла себя в руки, подошла к Максимилиану и с очаровательной грацией и наивностью подставила ему свежую молодую щеку, на которой философ, клянусь, без малейшей робости, запечатлел два сердечных поцелуя.

После первого выражения радости и благодарности Герэн несколько успокоился, поэтому я спросил его, можем ли мы посмотреть его очаровательную ферму.

Он взял жену за руку, чтобы опереться, потому что ноги у него все еще дрожали, и вместе они показали нам все свое богатство: стойло, где торжественно пережевывали сено две великолепные коровы; двор с его шумными обитателями; место для дойки; сарай с прессом, где огромный чан ожидал следующего урожая яблок, и все другие бесценные хозяйственные мелочи, которые он смог иметь благодаря щедрости Максимилиана Хеллера.

Все это время он не переставал самым трогательным образом выражать свою горячую благодарность моему другу. Он часто прерывал себя во время перечисления своих планов на будущее, чтобы воскликнуть:

– И когда я думаю, что это вам, мой добрый месье, я всем обязан... Боже мой! Что бы стало со мной без вас!

Затем он закрыл голову руками, когда мрачные воспоминания об аресте и ночах в тюрьме вернулись к нему, как ужасное наваждение.

Видя скромное богатство и слушая наивное выражение такого радостного и искреннего счастья, я от всего сердца поблагодарил Бога за то, что он вдохновил Максимилиана Хеллера на такую ​​щедрость и самоотверженность.

Не было сомнений, что Максимилиан разделял те же эмоции, что и я, потому что на его улыбающемся лице было выражение счастья, которого я никогда раньше не видел.

Когда мы возвращались в поселок по узкой тропинке, молодой крестьянин и его жена шли впереди нас, держась за руки. Максимилиан внезапно остановился, пожал мне руку и голосом, полным эмоций и даже слез, сказал:

– Ах, мой друг! Я чувствую себя так прекрасно! И хочу тоже поблагодарить вас за то, что вы спасли меня!