Комментируя один из моих ранних романов, критик заметил, что повествование должно быть занимательным на протяжении всего романа и не так уж важно придерживаться правдивости в изложении фактов и методов расследования.

Думаю, лишь незначительная часть читателей готова с ним согласиться. Для большинства же важным фактором в поддержании интереса к детективному рассказу является реалистичность изложения и использование в сюжете проверенных на практике методов поиска улик и их исследования. Ради таких читателей я и пишу.

Имеет смысл упомянуть, что метод Торндайка по составлению путевой карты, описанный в главах II и III, действительно использовался на практике. Это модификация одного моего изобретения. Много лет назад я пересекал государство Ашанти[1], чтобы добраться до города Бонтуку, местонахождение которого в глубине материка было на тот момент известно лишь смутно. Моя задача заключалась в том, чтобы как можно точнее зафиксировать расположение всех городов, деревень, рек и гор. На практике я обнаружил, что обычные методы картографии не подходят для местности, покрытой густым лесом. Поэтому мне пришлось воспользоваться достаточно примитивным методом проверки расстояний с помощью астрономических наблюдений.

Путевая карта, полученная в результате, оказалась на удивление точной, о чем свидетельствовало совпадение с географическими координатами близлежащих областей, которые были получены ранее и согласование с уже имеющимися внутренними маршрутами. Карта была опубликована Королевским географическим обществом и включена в официальный раздел по этому региону, составленный разведывательным отделом Военного министерства. Так же она легла в основу карты, которая иллюстрирует мой сборник «Путешествие в Ашанти и Джаман». Итак, метод Торндайка следует рассматривать как вполне реальный.

«Нью-Инн»,[2] послуживший фоном для этой истории, был одним из последних сохранившихся постоялых дворов Канцелярии[3], на данный момент он снесен после четырехвековой службы. Однако, даже сейчас[4] некоторые из старых полуснесённых зданий (в том числе, возможно, и таинственный номер 31) можно увидеть с центральной улицы Лондона – Стрэнда, если заглянуть под железную крышу катка, заменившего живописный холл, гостиную и сад. Задние ворота, выходящие на Хоутон-стрит, тоже сохранились, хотя арка внутри заложена кирпичом. Оказавшись там недавно, я сделал набросок, который появится на следующей странице и покажет, что осталось от этого старого милого лондонского захолустья.

Р. О. Ф.

Грейвсенд[5]

Оглядываясь назад на годы моего общения с Джоном Торндайком, я вспоминаю множество приключений и странных событий. Они связаны с обычными людьми, которые проводят всю свою жизнь в пределах слышимости Биг-Бена. Многие из этих историй я уже записал, но вдруг меня осенило, что я до сих пор не поведал одну, возможно, самую удивительную и невероятную. Это приключение имеет для меня особое значение, поскольку оно положило начало моей крепкой дружбе с очень образованным и талантливым человеком. А также ознаменовало завершение довольно несчастного и неблагополучного периода моей жизни.

Воспоминания, прокладывающие путь через прошедшие го­ды к отправной точке этих странных событий, переносят меня в обветшалую комнату на первом этаже дома недалеко от Уолворта[6] в конце нижней части Кеннингтон-Лейн[7]. Пара дипломов в рамке на стене, таблица Снеллена[8] и стетоскоп, лежащий на письменном столе, сразу дают понять, что это кабинет врача. А я, сидящий за этим столом в кресле с круглой спинкой, не кто иной, как практикующий врач.

Было уже почти девять часов. Сообщившие мне об этом шумные маленькие часы, судя по их безумному тиканью, также как и я стремились закончить приёмное время. Я задумчиво взглянул на свои забрызганные грязью ботинки и подумал, а не пора ли сменить их на тапочки, застенчиво выглядывающие из-под потертого дивана. Я даже позволил своим мыслям вернуться к трубке, которая ждала своего часа в кармане пальто. Еще минута, и я мог бы закрыть приемную с аптекой и запереть входную дверь. Неугомонные часы издали своего рода осторожный кашель или икоту, как будто говоря: «Хм! Дамы и господа, приготовьтесь, я собираюсь прозвонить». В этот момент мой аптекарский помощник открыл дверь и, заглянув в комнату, произнес одно слово: «Джентльмен».

Чрезвычайная экономия слов может привести к двусмысленности. Но я понял. В Кеннингтон-Лейн раса обычных мужчин и женщин, казалось, вымерла. Все они были джентльменами, если только не являлись женщинами или детьми, подобно тому, как либерийская армия состояла только из генералов. Дворники, разнорабочие, молочники, торговцы товарами – все были беспристрастно занесены моим помощником в ранг сквайров.

Нынешний «джентльмен», похоже, предпочитал аристократический отдых – водил кэб или какой другой экипаж. Войдя в комнату, он коснулся шляпы, осторожно закрыл за собой дверь, а затем, без всяких объяснений, протянул мне записку с надписью: «Доктору Стиллбери».

– Вы понимаете, – сказал я, открывая конверт, – я не доктор Стиллбери. В настоящее время его нет на месте. Я просто помогаю ему с пациентами, пока он в отъезде.

– Это не имеет значения, – ответил мужчина, – вы тоже сойдёте.

Я открыл конверт и прочитал записку, которая была довольно краткой и, на первый взгляд, ничем не примечательной:

Когда я вошел в Темпл[11] через ворота с Тюдор-стрит, на меня нахлынули приятные воспоминания. Здесь я провел много восхитительных часов, работая с Торндайком над замечательным делом Хорнби[12], которое газеты окрестили «Делом о красном отпечатке большого пальца». К тому же это место напомнило мне о романтических переживаниях, которые мне довелось испытать. Радужное прошлое, нахлынувшее на меня, внушило мне надежду на счастье, которое еще не наступило, но было уже совсем близко.

Заслышав мой энергичный стук медным молоточком, дверь распахнул сам Торндайк. Его теплые приветствия заставили меня одновременно почувствовать и гордость, и смущение. Я не только долго отсутствовал, но и не писал.

– Блудный сын вернулся,– воскликнул Торндайк, заглядывая в комнату, – Полтон, к нам зашел доктор Джервис.

Я прошел в комнату и обнаружил, что Полтон, его доверенный слуга, лаборант, помощник и «фамильяр», ставил чайный поднос на маленький столик. Невысокий мужчина сердечно пожал мне руку, и на его лице появилась улыбка, которую можно было бы увидеть на добродушном грецком орехе.

– Мы часто говорили о вас, сэр, – сказал он, – доктор только вчера размышлял, когда же вы вернетесь к нам.

Поскольку я не собирался «возвращаться к ним» в том смысле, который они вкладывали в это слово, я почувствовал себя немного виноватым и решил оставить свои секреты лишь для ушей Торндайка, ограничившись на данный момент общими вежливыми фразами. Затем Полтон принес чайник из лаборатории, развел огонь в камине и ушел, а мы с Торндайком уселись, как и раньше в свои кресла.

– Какова же причина вашего чудесного появления? – спросил мой коллега. – Вы выглядите так, как будто только что наносили визиты своим больным.

– Так оно есть. Я посещал своих пациентов, один из них живет недалеко отсюда. Мой кабинет находится на нижней линии Кеннингтона.

– Ах! Значит, вы «снова пошли по старой тропе»?

– Да, – ответил я со смехом, – старая тропа, длинная тропа и всегда новая тропа.

– Никуда не ведущая, – мрачно добавил Торндайк.

Я снова засмеялся, не очень искренне, потому что в замечании моего друга была неприятная доля правды, в которой я убедился на собственном опыте. Недостаток средств, вынуждающий практикующего врача работать, подменяя других врачей, приводит в итоге только к появлению седых волос и множеству неприятных переживаний.

– Вы должны оставить это, Джервис, рано или поздно вы обязаны сделать это, – продолжил Торндайк после паузы. – Эти случайные заработки унизительны для человека вашего сословия и профессиональных навыков. Кроме того, разве вы не помолвлены с очаровательной девушкой?

– Да, все так. Я был болваном. Но я исправлюсь. Если нужно, я положу свою гордость в карман и позволю Джульет дать мне деньги на собственную практику.

– Это, – сказал Торндайк, – очень правильное решение. Гордость и сдержанность в отношениях между людьми, которые собираются стать мужем и женой, абсурдна. Но зачем покупать практику? Вы забыли мое предложение?

– Я был бы неблагодарной скотиной, если бы забыл.

– Очень хорошо. Я повторяю его снова. Переходите ко мне как помощник, подготовьтесь к адвокатуре и работайте со мной. С вашими способностями у вас есть все шансы построить карьеру. Вы мне нужны, Джервис, – добавил он серьезно, – мне, с моей увеличившейся практикой, необходим помощник, и вы – тот помощник, которого я хочу. Мы старые и проверенные товарищи и уже работали вместе, мы понимаем и доверяем друг другу, и вы – лучший кандидат на эту работу. Я не приму отказа, это ультиматум.

– А какая альтернатива? – спросил я, улыбнувшись его напору.

– У вас нет альтернативы, вы должны принять мое предложение.

– Думаю, что я его приму, – ответил я взволнованно, – не могу выразить словами как рад вашему предложению и насколько благодарен. Но мы должны оставить окончательное решение до нашей следующей встречи. Думаю, через неделю или около того. Сейчас у меня в запасе всего час и я хотел бы посоветоваться с вами по довольно важному вопросу.

– Очень хорошо, – сказал Торндайк, – мы оставим формальное соглашение для рассмотрения до нашей следующей встречи. О чем же вы хотите узнать мое мнение?

– Дело в том, – сказал я, – что передо мной стоит непростая дилемма, и мне хотелось бы, чтобы вы сказали, как мне следует поступить.

Торндайк, наполняя мою чашку, взглянул на меня с явной тревогой.

– Надеюсь, ничего не подобающего?

– Нет, нет, ничего подобного, – ответил я с улыбкой, обычно эвфемизм «что-то неподобающее» для молодого и достаточно презентабельного медика эквивалентен неприятностям с самкой его вида. – Это совсем не касается меня лично, – продолжил я, – это вопрос профессиональной ответственности. Но мне лучше рассказать вам об этом деле как можно подробней, поскольку я знаю, что вам нравится, когда информация преподносится последовательно и с мельчайшими деталями.

После этого я перешел к рассказу о моем визите к таинственному мистеру Грейвсу, не упуская ни одного обстоятельства, которое я смог бы припомнить.

Торндайк с самого начала внимательно меня слушал. Его лицо было самым бесстрастным из всех, что я когда-либо видел, обычно оно было похоже на бронзовую маску, но для меня, близко с ним знакомого, не укрылась пробудившаяся в Торндайке страсть к расследованию. Об этом мне подсказал изменившийся цвет его глаз и появившийся в них блеск. И теперь, когда я рассказал ему о таинственном путешествии и странном доме, в который оно меня привело, я понял, что рассказ задел моего друга за живое. На протяжении всего моего повествования он сидел неподвижно, как статуя, очевидно, впитывая в себя мельчайшие подробности, деталь за деталью. Когда я закончил, он долгое время не двигался и не говорил ни слова. Наконец он посмотрел на меня.

– Это экстраординарное дело, Джервис, – сказал он.

– Совершенно верно, – согласился я, – и весь вопрос в том, что надо сделать?

– Да, – произнес он задумчиво, – это необычайно трудный вопрос. И он зависит от того, как решится другой вопрос: что происходит в том доме?

– А как вы думаете, что в нем происходит? – спросил я.

– Не надо спешить, – ответил он. – Мы должны действовать осторожно, Джервис, должны тщательно отделить юридическую сторону от медицинской и не путать то, что мы знаем, с тем, что мы подозреваем. Теперь о медицинских аспектах дела. Первый вопрос, который встает перед нами – имеем ли мы дело с сонной болезнью или, как ее иногда называют, черной летаргией? У нас недостаточно знаний. Я так понимаю, никто из нас не сталкивался с подобным случаем, а имеющееся описание не совсем корректно. То, что на сегодняшний день мне известно об этом заболевании, вполне соответствует симптомам, которые вы описали: период угрюмости и период сонливости, увеличивающийся постепенно, эти периоды чередуются с промежутком времени, когда больной выглядит, как практически здоровый человек. С другой стороны, говорят, что этой болезни подвержены только негры. Хотя… тут вполне возможно, что причина заключается в том, что прежде только негры подвергались воздействию условий, которые ее вызывают. Я бы обратил особое внимание на такой фактор, как сужение зрачков. Этот симптом не является признаком сонной болезни. Подводя итоги, можно сказать, что вероятность того, что пациент страдает именно от сонной болезни, мала, но с нашими недостаточными знаниями мы не можем полностью исключить ее.

– Вы думаете, что это действительно сонная болезнь?

– Нет, лично я так не думаю. Но я рассматриваю доказательства отдельно от наших суждений по этому поводу. Мы должны учесть гипотезу сонной болезни, потому что мы не можем доказать обратное. Вот и все. Но когда мы подходим к гипотезе отравления морфием, дело обстоит иначе. Симптомы во всех отношениях совпадают с признаками отравления этим препаратом. Тут нет никаких сомнений или расхождений во мнениях. Следуя здравому смыслу, мы должны принять отравление морфием в качестве рабочего диагноза, что вы, похоже, и сделали.

– Да. И начал лечение.

– Совершенно верно. В медицинских целях вы приняли более вероятный диагноз и отклонили сомнительный. Это было разумным поступком. Но для юридических целей вы должны учитывать обе возможности, поскольку гипотеза отравления связана с серьезными юридическими проблемами, тогда как вероятность сонной болезни вообще не имеет отношения к закону.

– Как-то это не очень помогает, – заметил я.

– Это только указывает на необходимость осторожности, – парировал он.

– Да, я это вижу. Но каково ваше собственное мнение по этому делу?

– Что ж, – сказал он, – давайте рассмотрим факты по порядку. Вот человек, который, как мы предполагаем, отравлен морфием. Вопрос в том, принял ли он его дозу сам или она была введена кем-то другим? Если он сделал это сам, то с какой целью? Все указывает на то, что тут речь не о самоубийстве, так же можно исключить версию наркомании. Ваш курильщик опиума не доводит себя до состояния комы. Обычно он хорошо держится в пределах установленного баланса. Напрашивается вывод, что наркотик дает ему какой-то другой человек, а наиболее вероятным человеком в этой ситуации является мистер Вайс.

– Морфий ведь не является обычным ядом?

– Да, он неудобен для отравления, за исключением варианта, когда однократно вводится смертельная доза. Но мы не должны забывать, что медленное отравление морфием может быть выгодно в некоторых случаях. Оно ослабляет волю человека, лишает способности здраво мыслить и подрывает здоровье, что может сделать его очень полезным для отравителя, преследующего такие цели как: подписание какого-либо документа или завещания, невмешательство при проведении каких-либо дел. А смерть можно вызвать и позже – чем то другим. Видите, насколько все может быть серьезно?

– Вы имеете в виду, что в свидетельстве о смерти будет указано, что она наступила по причине болезни?

– Да. Предположим, мистер Вайс дал мистеру Грейвсу большую дозу морфия. Затем он посылает за вами и предлагает вам версию о сонной болезни. Если вы примете это предположение, он в безопасности. Он может повторять процесс отравления, пока не убьет свою жертву, а затем получит от вас свидетельство о смерти от болезни, что прикроет убийство. Это довольно остроумная схема, которая, кстати, характерна для сложных преступлений. Ваш хитрый преступник планировал свое преступление как гений, но выполняет его как глупец. Хотя, возможно мы несправедливы к мистеру Вайсу.

– В чём же он сглупил?

– Здесь нужно учитывать несколько аспектов. Во-первых, он должен был выбрать подходящего врача. Ему подошел бы хороший, бойкий, уверенный в себе человек, который «знает, чего он хочет». Он быстро бы ухватился за диагноз и придерживался его. Преступнику подошел бы и невежда, склонный к алкоголизму. Но было фатальной неудачей столкнуться с осторожным ученым-практиком вроде вас, мой уважаемый друг. Если мистер Вайс действительно преступник, он плохо справился со своей задачей.

– И вы, видимо, думаете, что именно он – преступник?

– Я практически уверен в этом. Но я хотел бы задать вам один или два вопроса об этом человеке. Вы утверждаете, что он говорил с немецким акцентом. Каким был его английский? Хороший словарный запас? Он использовал какие-либо немецкие выражения?

– Нет. Я должен сказать, что его английский был безупречен, и я заметил, что фразы были хорошо выстроены даже для англичанина.

– Он показался вам «ненатуральным», я имею в виду, изменившим специально внешность?

– Не могу точно утверждать. Освещение было очень слабым.

– Вы видели, какого цвета у него глаза?

– Нет. Я думаю, они были серыми, но я не уверен.

– Возница. Вы сказали, что он был в парике. Вы видели цвет его глаз? Или какую-то особенность, по которой вы могли бы его узнать?

– У него на правой руке был искривленный травмой ноготь большого пальца. Это все, что я могу сказать о нем.

– Он не показался вам похожим на Вайса? Голосом или чертами лица?

– Вовсе нет. И он говорил с отчетливым шотландским акцентом.

– Причина, по которой я спрашиваю, состоит в том, что если мистер Вайс пытается отравить этого человека, кучер почти наверняка будет сообщником или, может быть, родственником. Вам лучше внимательно рассмотреть его, если представится еще один шанс.

– Постараюсь. И это возвращает меня к вопросу: что же делать? Должен ли я сообщить о случившемся в полицию?

– Я склонен думать, что пока нет. У вас маловато фактов. Конечно, если мистер Вайс ввел яд «незаконно и злонамеренно», то он совершил уголовное преступление и подлежит наказанию в соответствии с Законом о Консолидации 1861 года, до десяти лет каторги. Но вы не можете под присягой давать показания, если не знаете, что злоумышленник вводил. Вы не знаете, был ли это яд, у вас нет ни имен, ни адреса вашего таинственного пациента. А ещё вопрос сонной болезни. Вы отвергаете её с медицинской точки зрения, но не сможете поклясться в суде, что это не сонная болезнь.

– Нет, – признался я, – не смогу.

– Тогда я думаю, что полиция откажется заниматься этим делом, и вы поймете, что напрасно устроили скандал в практике доктора Стиллбери.

– Так вы думаете, мне лучше ничего не предпринимать?

– Пока нет. Конечно, долг врача – помогать правосудию любым возможным способом. Но врач не детектив, он не должен взваливать на себя еще и функции полиции. Нужно, конечно, держать глаза и уши открытыми, и, как правило, доктор обязан руководствоваться своим собственным мнением, но одновременно не забывать и о долге. Необходимо очень внимательно отмечать все, что, может иметь отношение к любым юридическим вопросам. В обязанности врача не входит официальное возбуждение уголовного дела и расследование, но он всегда должен быть готов, если потребуется помочь правосудию информацией, доступной ему благодаря особым знаниям и возможностям. Понимаете, о чем речь?

– Вы имеете в виду, что я должен записывать то, что видел и слышал и ничего не говорить об этом, пока меня не спросят.

– Да, если больше ничего не произойдет. Но если снова за вами пошлют, думаю, что ваш долг – делать дальнейшие наблюдения с целью, если необходимо, проинформировать полицию. Это может иметь жизненно важное значение. Например, чтобы идентифицировать дом. Ваша обязанность – обеспечить все средства для этого.

– Но, мой дорогой Торндайк, – возразил я, – вы же помните, как меня доставили в дом. Как же человек, запертый в темном фургоне, сможет опознать место, куда его доставили?

– Мне кажется, что решение этой проблемы не доставит серьезных трудностей, – ответил он.

– Как так? – заметил я. – По-моему, это совершенно невозможно. Как вы себе это представляете? Вырваться из дома и бежать по улице? Или мне проделать щель в ставнях экипажа и подсматривать дорогу сквозь нее?

Торндайк снисходительно улыбнулся.

– Методы, предложенные моим ученым другом, демонстрируют некоторое невежество, несоответствующее характеру человека науки, не говоря уже о том, чтобы позволить врагу догадаться о наших подозрениях. Нет, нет, Джервис, мы можем сделать кое-что получше. Извините, я отлучусь на минутку, мне надо заглянуть в лабораторию.

Он поспешил в рабочий кабинет Полтона на верхнем этаже, оставив меня размышлять о методе, с помощью которого, как выразился Сэм Веллер[13]: «можно видеть сквозь лестничные пролеты и входные двери». В моем случае это были непрозрачные стены закрытой наглухо кабины экипажа.

– А теперь, – сказал он, вернувшись через пару минут с небольшой записной книжкой в ​​руке, – я поручил Полтону поработать над небольшим приспособлением, которое, я думаю, решит нашу проблему. Я покажу вам, как можно записать наблюдения. Прежде всего, мы должны разбить страницы на столбцы.

Он сел за стол и начал методично делить каждую страницу на три колонки: две довольно узкие и одну широкую. Процесс занял некоторое время, в течение которого я сидел и с любопытством наблюдал за неторопливыми точными движениями карандаша Торндайка, нетерпеливо ожидая обещанного объяснения. Мой друг как раз заканчивал последнюю страницу, как в дверь тихонько постучали. Вошел Полтон с довольной улыбкой на проницательном лице и с небольшой дощечкой в ​​руках.

– Эта подойдет, сэр? – спросил он.

Говоря это, он передал дощечку Торндайку, который посмотрел на нее и вручил мне.

– То, что нужно, Полтон, – ответил мой друг. – Где вы ее нашли? Можете не притворяться, что вам удалось её изготовить за две с половиной минуты.

Полтон улыбнулся одной из своих странных кривых улыбок, отметив, что «это не потребовало особого труда» и ушел очень довольный комплиментом.

– Какой же он замечательный старик, Джервис, – заметил Торндайк, когда его доверенный слуга вышел. – Он мгновенно уловил идею и волшебным образом создал законченное изделие, подобно тому, как фокусники моментально выуживают кроликов и сосуды с золотыми рыбками из шляпы. Я полагаю, вы понимаете, каким должен быть ваш modus operandi[14]?

Ключ к разгадке дало мне маленькое устройство – дощечка размером около семи на пять дюймов, к одному углу которой был приклеен карманный компас. Но я не совсем понял принцип работы этого инструмента.

– Думаю, вы умеете быстро читать компас? – сказал Торндайк.

– Конечно. Мы же ходили вместе на яхте, когда были студентами.

– Да, это было великолепно, и мы повторим это, прежде чем отойдем к праотцам. А теперь о том, как вы сможете определить местоположение таинственного дома. Вот карманная лампа для чтения, ее вы сможете повесить на обивку крытого экипажа. Этот блокнот можно зафиксировать на доске резин­кой. Вы замечаете, что заботливый Полтон прикрепил нитку на стекло компаса, чтобы она служила линией Луббера[15]. Вот как вы поступите. Как только вас запрут в экипаже, зажгите лампу. Лучше возьмите с собой книгу на случай, если свет будет заметен. Выньте часы и положите доску на колено, держа ее длинную сторону точно на одной линии с осью каретки. Затем начните заполнять узкий столбец записной книжки. Укажите в первом – время, а во втором – направление, отображаемое на компасе. В широком столбце – любые данные о дороге, покрытии, включая количество шагов, которые лошадь делает за минуту.

Он взял свободный лист бумаги и сделал на нем несколько записей карандашом, таким образом:

Мироощущение подозрительного человека имеет тенденцию подталкивать других людей к поведению, которое будет только подтверждать его домыслы. В большинстве из нас таится некая склонность к обману, которую можно ослабить доверием или усилить недоверием. Неопытный котенок, который доверчиво приближается к вам, выгнув спину и задрав хвост, требуя ласки, обычно получает нежное обращение, которого он ожидает. В то время как умудренный жизненным опытом кот, который в ответ на дружелюбие убегает и подозрительно поглядывает на вас, стоя в относительной безопасности у противоположной стены, пробуждает в нас желание ускорить его отступление, швырнув в него тапкой.

Теперь действия мистера Вайса напоминали мне действия вышеупомянутого кота и требовали аналогичной реакции. Для меня, ответственного профессионала, его чрезвычайные меры предосторожности были одновременно и оскорблением, и вызовом. Не говоря уже о более серьезных причинах, я с нечестивым удовольствием размышлял о возможности найти тайное убежище преступника, из которого он глядел на меня и самодовольно ухмылялся. Я не терял времени и не жалел усилий, готовясь к приключению. Я испытал приспособление Торндайка в обычном кэбе, который доставил меня из Темпла до Кеннингтон-Лейн. На протяжении всего короткого путешествия я внимательно следил за компасом, отмечал ощущения и звуки, производимые движением экипажа по дороге, и рассчитывал примерное расстояние в зависимости от скорости бега лошади. И результат оказался весьма обнадеживающим. Правда, стрелка компаса сильно дрожала от тряски, но все же показывала верное общее направление, и было очевидно, что результат был вполне надежен. После проверки работы устройства я почти не сомневался в том, что буду в силах составить довольно точную карту моего маршрута, если только у меня появится такая возможность.

Но ее, похоже, не случится. Обещание мистера Вайса вскоре прислать за мной пока не сбылось. Прошло три дня, а он все еще не давал о себе знать. Я начал опасаться, что сказал слишком много, закрытый фургон отправился на поиски более доверчивого и покладистого врача, и наши тщательные приготовления были напрасны. Когда четвертый день подошел к концу, а вестей все не было, я неохотно решил списать это дело в упущенные возможности.

И в этот самый момент, в разгар моих сожалений, в дверь просунулась невзрачная голова моего помощника. Его голос был грубым, акцент – отвратительным, а грамматические конструкции – достойны презрения, но я простил ему все, когда понял смысл его сообщения.

– Экипаж мистера Вайса ждет и он просит вас приехать как можно скорее, потому что сегодня вечером больному стало хуже.

Я вскочил со стула и поспешно собрал все необходимое для поездки. Маленькую доску и лампу я положил в карман пальто, перебрал сумку для неотложной помощи и добавил к ее обычному содержимому бутылочку марганцовки, которая, как я полагал, могла мне понадобиться. Затем я сунул вечернюю газету под мышку и вышел.

Ожидавший меня возница прикоснулся к своей шляпе и вышел вперед, чтобы открыть дверь.

– Готовлюсь к длительному путешествию, – заметил я, показывая газету.

– Но вы не можете читать в темноте, – сказал он.

– Нет, конечно. Но у меня есть небольшая лампа, – ответил я, доставая ее.

Посыльный мистера Вайса наблюдал за тем, как я зажигаю лампу и прикрепляю ее к задней подушке.

– Полагаю, в прошлый раз поездка показалась вам довольно скучной, – заметил возница, – путь неблизкий. Они могли бы догадаться снабдить карету лампой. Но сегодня мы поедем быстрее. Хозяин говорит, что мистер Грейвс очень плох.

С этими словами он захлопнул дверь и запер ее на ключ. Я достал из кармана доску, положил на колено, взглянул на часы и, пока кучер взбирался на свое место, сделал первую запись в блокноте:

Утром я проснулся с твердым намерением связаться с Торндайком и получить совет по неотложному вопросу: что же мне надлежит делать? Слово «неотложный» я употребил умышленно, поскольку события предыдущего вечера оставили во мне твердую уверенность: загадочному пациенту с какой-то целью вводится яд, и нельзя терять времени. Вчера вечером ему удалось избежать смерти лишь благодаря чуду, если он все еще жив, конечно. Только моя неожиданная настойчивость вынудила мистера Вайса дать мне возможность помочь пациенту.

Но если мои подозрения были правдой, то маловероятно что за мной снова пошлют. Вайс скорее всего решится вызвать другого врача в надежде на удачу, и было необходимо остановить его, пока не стало слишком поздно. Таково было мое мнение, но я хотел узнать точку зрения Торндайка и действовать под его руководством.

Как сказал Роберт Бёрнс: «Даже самые продуманные планы мышей и людей нередко терпят крах».

Когда я спустился вниз и бросил взгляд на написанные корявым почерком записи в ежедневнике, которые вел мой аптекарский помощник, а в его отсутствие – горничная, я пришел в ужас. Они выглядели, как страница почтового справочника. Одних только новых вызовов хватило бы на целый день, не говоря уже о запланированных раньше. Мрачно размышляя о том, не появилась ли опять в Англии «черная смерть», я поспешил в столовую и наскоро позавтракал, время от времени прерываемый появлением помощника, сообщающего о новых вызовах.

Первые же несколько больных раскрыли тайну. На район обрушилась эпидемия гриппа, и я должен был справляться не только со своими пациентами, но и оказывать помощь другим врачам из-за большого количества заболевших. Как выяснилось, забастовка в строительстве привела к ухудшению здоровья каменщиков, членов некоего клуба, что объясняло удивительную внезапность появления эпидемии.

Разумеется, о моем запланированном визите к Торндайку не могло быть и речи. Я должен был полагаться только на себя. Но в спешке, суете и напряженности работы врача, ведь некоторые пациенты были тяжелыми и даже критическими, у меня не было ни возможности обдумать какой-либо план действий, ни времени на его осуществление. Даже с помощью арендованного мной экипажа, я закончил свой последний визит только ближе к полуночи. Придя домой, я чувствовал такую усталость, что заснул прямо за ужином.

На следующий день работы прибавилось. Мне пришлось послать телеграмму доктору Стиллбери в Гастингс, куда он, как мудрый человек, отправился после легкой болезни. Я хотел попросить разрешения нанять ассистента, но в ответ мне сообщили, что мистер Стиллбери уже выехал в город. К величайшему облегчению, когда я заглянул в приемную, чтобы выпить чашку чая, то обнаружил, что мой работодатель уже прибыл и потирает руки над раскрытым ежедневником.

– Нет худа без добра, – весело заметил он, когда мы пожали друг другу руки, – это позволит мне оплатить расходы на отпуск, включая ваши услуги. Кстати, вы, я полагаю, не очень-то хотите уезжать?

Это было не так, поскольку я решил принять предложение Торндайка и теперь жаждал приступить к своим новым обязанностям у него. Но было бы некрасиво оставлять Стиллбери бороться в одиночку с таким наплывом больных или вынудить его искать услуги незнакомого помощника.

– Я бы хотел уйти, как только вы сможете обойтись без меня, – ответил я, – но не собираюсь оставлять вас в беде.

– Вы человек надёжный, – сказал Стиллбери, – я знал, что вы меня не бросите в трудную минуту. Давайте выпьем чаю и распределим работу. Есть на сегодня что-нибудь интересное?

В списке были один или два необычных случая, и, пока мы делили своих пациентов, я вкратце рассказал ему их истории болезни. Затем я затронул тему моего таинственного приключения в доме мистера Вайса.

– Есть еще одно дело, о котором я хочу вам рассказать, довольно неприятное.

– Мой Бог! – воскликнул Стиллбери.

Он отставил свою чашку и посмотрел на меня с болезненной тревогой.

– Мне кажется, что это несомненный случай преступного отравления, – продолжил я.

Лицо Стиллбери мгновенно прояснилось.

– О, Джервис, рад, что ничего ужасного, – сказал он с облегчением. – Я уж боялся, что дело в какой-то женщине. Знаете, всегда есть опасность, когда местный врач молод и оказывается симпатичным парнем. Что ж, рассказывайте.

Я вкратце поведал ему об истории с таинственным пациентом, опустив все упоминания о Торндайке и слегка коснувшись моих попыток установить местоположение дома, а закончил замечанием, что о фактах непременно нужно сообщить в полицию.

– Да, – неохотно признал он, – полагаю, вы правы. Все это чертовски неприятно, полицейские дела не приносят никакой пользы практике. Они отнимают уйму времени и заставляют вас болтаться без дела, давая показания. Тем не менее, вы совершенно правы. Мы не можем стоять в стороне и смотреть, как бедолагу травят. Но я не верю, что полиция сможет что-то сделать в этом деле.

– Вы действительно так думаете?

– Совершенно убежден. Они любят, чтобы все было уже ясно, прежде чем действовать. Судебное преследование стоит больших затрат, поэтому они не захотят возбуждать дело, пока не будут достаточно уверены в обвинительном приговоре. Если они потерпят неудачу, то их разделают под орех.

– Но разве полиция не сможет легко добиться обвинения, учитывая все сведения?

– Не на основании ваших показаний, Джервис. Они могут найти что-нибудь ещё, но если нет, то правосудие потерпит неудачу. У вас нет достаточно убедительных фактов, чтобы противостоять грамотному защитнику в суде. К тому же это не на­ше дело. Но я с вами полностью согласен – ответственность в этом деле нужно возложить на полицию.

– Нам не стоит медлить, – сказал я.

– Не будем тратить время впустую. Я должен заглянуть к миссис Уэкфорд, а вы должны осмотреть детей Раммела. По дороге будет полицейский участок. Почему бы нам не зайти и поговорить с инспектором или суперинтендантом?

Я был полностью согласен с доктором Стиллбери. Мы допили чай и отправились в путь, а минут через десять оказались в голом и неприветливом офисе полицейского участка.

Дежурный офицер, поднявшись с высокого табурета и аккуратно положив ручку, радушно пожал нам руки.

– Чем могу служить, джентльмены? – спросил он с приветливой улыбкой.

Стиллбери приступил к изложению деталей.

– Мой друг, доктор Джервис, который очень любезно присматривал за моей клиникой в течение двух недель, встретился с одним необычным делом, о котором хочет рассказать вам.

– Что-то по нашей части? – поинтересовался офицер.

– Это, – сказал я, – судить вам. Я думаю, что да, но вам виднее.

Затем, без дальнейших преамбул, я изложил дело, как и перед этим уже поведал Стиллбери.

Офицер слушал внимательно, время от времени делая краткие записи на листе бумаги, а когда я закончил, он уже записал основные моменты моего рассказа в блокнот с черной обложкой.

– Я записал суть вашей истории, – сказал он. – Я зачитаю вам мою запись и, если она верна, попрошу вас подписать её.

Он так и сделал. Подписав документ, я поинтересовался, как полиция будет действовать в этом деле.

– Боюсь, – ответил полицейский, – что мы не можем пока принять никаких активных мер. Вы проявили бдительность, и мы теперь будем смотреть в оба. Но я думаю, что это все, что мы можем сейчас сделать, если только не произойдет что-то еще.

– Но, – воскликнул я, – разве вы не думаете, что вся эта история выглядит очень подозрительно?

– Да, – согласился он, – действительно, дело выглядит очень подозрительно, и вы были совершенно правы, что пришли и рассказали нам о нем.

– Жаль, что нельзя принять какие-то меры, – сказал я. – Пока вы будете ждать еще каких-то фактов, они могут дать бедняге новую дозу и убить его.

– В таком случае мы должны услышать что-нибудь еще, если только какой-нибудь дурак врач не выдаст свидетельство о смерти.

– Но это недопустимо. Мы не можем позволить, чтобы человек умер.

– Абсолютно согласен с вами, сэр. Но у нас нет никаких доказательств того, что его собираются убить. Его друг послал за вами, вы правильно лечили больного и оставили его выздоравливать. Вот и все, что мы знаем. Да, я понимаю, – продолжал офицер, – вы считаете, что, возможно, будет совершено преступление, и мы должны его предотвратить. Но вы переоцениваете наши полномочия. Мы можем действовать только на основании уже совершенного преступления или же попытки его совершить. Сейчас же у нас нет ничего, подтверждающего это. Посмотрите на свои показания и скажите мне, в чем вы можете поклясться.

– Думаю, я могу поклясться, что мистер Грейвс принял опасную дозу морфия.

– И кто дал ему эту дозу?

– Я очень подозреваю...

– Так не пойдет, сэр, – прервал его офицер, – подозрение – это не доказательство. Нам необходимо, чтобы вы дали клятвенные показания и предоставили достаточно фактов, чтобы составить prima facie[18] против какого-то определенного лица. А вы не можете этого сделать. Ваша информация сводится к следующему: некий человек принял опасную дозу морфия и, по-видимому, выздоровел. Вот и все. Вы не можете поклясться, что имена, которые назвали, настоящие, не знаете ни адреса, ни даже примерного расположения дома вашего пациента.

– В фургоне у меня был компас, чтобы иметь ориентир, – сказал я, – думаю, вы смогли бы найти дом без особого труда.

Офицер слабо улыбнулся и бросил рассеянный взгляд на часы.

– Вы смогли бы, сэр, – ответил он, – я нисколько не сомневаюсь, что вы смогли бы. Мы не можем. У нас нет оснований. Если вы узнаете что-нибудь новое, надеюсь, вы дадите мне знать. И я очень благодарен вам за то, что вы уделили этому вопросу столько внимания. Доброго вам вечера, сэр. Доброго вечера, доктор Стиллбери.

Он приветливо пожал нам обоим руки, и, вынужденно приняв этот вежливый, но окончательный отказ, мы отправились в путь.

За пределами участка Стиллбери вздохнул с облегчением. Он явно почувствовал себя лучше, узнав, что в его владениях не произойдет никаких потрясений.

– Я так и предполагал, – заметил он, – и они совершенно правы, знаете ли. Функция закона – предотвращать преступления, это правда. Но профилактика в том смысле, в котором мы ее понимаем, невозможна в юридической практике.

Я согласился без энтузиазма. Было досадно обнаружить, что никаких предупредительных мер предпринято не будет. Однако я сделал все, что мог. Больше на мне не лежало никакой ответственности, и, поскольку я был практически уверен, что слышал о мистере Грейвсе и его таинственном доме в последний раз, то выбросил это дело из головы. На следующем углу мы со Стиллбери разошлись в разные стороны, и вскоре мое внимание полностью переключилось с романтики преступлений на реалии эпидемии гриппа.

Обилие работы в практике доктора Стиллбери продолжалось дольше, чем я рассчитывал. День проходил за днем, а я все еще топтался на грязных улицах Кеннингтона или карабкался вверх и вниз по узким лестницам. Мне приходилось или ложиться ночью смертельно уставшим, или подскакивать в полудреме под жуткий звон ночного звонка.

Несколько месяцев я сопротивлялся уговорам Торндайка бросить медицинскую практику и присоединиться к нему. На тот момент у меня сложилось впечатление, что он больше заботится о моих нуждах, нежели о своих, а его предложение является скорее благотворительным, чем деловым. Теперь же, когда я знал, что это не так, мне не терпелось присоединиться к нему. Бредя по унылым улицам старого пригорода с его старомодными домами и увядающими садами, мои мысли с завистью обращались к спокойному достоинству Темпла и адвокатской конторе моего друга на Кингс-Бенч-Уок.

Закрытый экипаж больше не появлялся. Никакие известия о таинственном доме до меня больше не доходили. Мистер Грейвс, судя по всему, навсегда исчез из моей жизни.

Но если он и ушел из моей жизни, то не исчез из моей памяти. Часто, когда я совершал обход, передо мной неотступно возникала картина этой тускло освещенной комнаты. Я снова и снова вглядывался в это побелевшее лицо, такое изможденное, такое исхудавшее, но совсем не отталкивающее. Все события той последней ночи воссоздавались в памяти с живостью, которая свидетельствовала о силе полученного тогда впечатления. Я бы с радостью забыл это дело, потому что каждый эпизод был наполнен неприятными ощущениями. Но эта история не уходила из моей памяти и преследовала меня. Каждый раз, когда воспоминания возвращались, возникали и тревожные вопросы. Жив ли еще мистер Грейвс? А если нет, то неужели ничего нельзя было сделать, чтобы спасти его?

Прошел почти месяц, прежде чем медицинская практика начала проявлять признаки возвращения к своему нормальному состоянию. Ежедневные записи посещений становились все более и более короткими, соответственно и я стал освобождаться от дел раньше. Таким образом, срок моего рабства подошел к концу. Однажды вечером, когда мы составляли план на предстоящий день, Стиллбери заметил:

– Я почти уверен, Джервис, что теперь смогу справиться и без вас, ведь не секрет, что вы тут только ради меня?

– Я остался, чтобы завершить свое дело, но если вы сможете обойтись без меня, то я готов уехать.

– Думаю, смогу. Когда бы вы хотели уехать?

– Как можно скорее. Скажем, завтра утром, после того, как я сделаю несколько визитов и передам вам пациентов.

– Отлично, – сказал Стиллбери, – тогда я выпишу вам чек и улажу все формальности сегодня вечером, так что завтра утром вы сможете быть свободны, когда захотите.

Так закончилась моя связь с Кеннингтон-Лейн. На следующий день около полудня я прогуливался по мосту Ватерлоо с ощущениями только что освобожденного каторжника и с чеком на двадцать пять гиней в кармане. Мой багаж должен был последовать за мной, как только я за ним пошлю. Теперь, не стесненный даже саквояжем в руках, я радостно спустился по ступеням на северном конце моста и направился к улице Кингс-Бенч по набережной Виктории.

Мое появление в конторе Торндайка не было неожиданным – о прибытии я сообщил ему заранее открыткой. «Путь в новую жизнь» был открыт, и стук маленького латунного молоточка во внутреннюю дверь тут же вызвал моего коллегу, сердечно меня приветствовавшего.

– Наконец-то, – сказал Торндайк, – вы освободились от оков рабства. Я уже начал думать, что вы навсегда поселились в Кеннингтоне.

– Я и сам уже начал сомневаться, что мне удастся сбежать. Но вот я здесь. И готов навсегда отряхнуть с себя пыль медицинской практики, если вы по-прежнему согласны взять меня своим помощником.

– Охотно! – воскликнул Торндайк, – Даже Баркис не хотел бы этого больше[19]. Вы для меня бесценны. Давайте сразу же договоримся об условиях нашего сотрудничества, а завтра займемся вашим зачислением на юридическое отделение. Может быть, поговорим на свежем воздухе и под весенним солнцем?

Мне понравилось предложение, так как для начала апреля день выдался очень солнечным и теплым. Мы спустились к аллее и медленно пошли оттуда к тихому дворику за церковью, где покоится бедный старый Оливер Голдсмит[20], как он, несомненно, и хотел бы лежать среди того, что ему было дорого при его пестрой жизни. Нет нужды описывать суть нашего разговора. На предложения Торндайка у меня не было никаких возражений, кроме моих сомнений в собственной пригодности. Через несколько минут соглашение между нами было достигнуто, Торндайк записал все пункты на бумаге, подписал, поставил дату. Дело было сделано.

– Вот, – с улыбкой сказал мой коллега, убирая записную книжку, – если бы люди решали свои дела только таким образом, большая часть занятий для юристов исчезла бы. «Краткость – есть душа ума»[21], а «Почитание простоты – первый шаг в судебном процессе»[22].

– А теперь, – сказал я, – неплохо было бы поесть. Приглашаю вас на обед, чтобы отпраздновать заключение нашего договора.

– Мой юный друг слишком торопится, – ответил Торндайк, – я уже приготовил небольшое празднество, точнее, приспособил то, что уже было организовано. Вы помните мистера Марчмонта, адвоката?

– Да.

– Он позвонил сегодня утром и пригласил меня пообедать с ним и его новым клиентом в «Чеширском сыре»[23]. Я согласился и уведомил его, что буду с вами.

– Почему «Чеширский сыр»? – поинтересовался я.

– Почему бы и нет? Марчмонт обосновал свой выбор тем, что, во-первых, его клиент никогда не бывал в старой лондонской таверне, а во-вторых, сегодня среда, а он, Марчмонт, страдает обжорством и не прочь отведать отличный пудинг с говядиной[24]. Надеюсь, вы не возражаете?

– О, совсем нет. На самом деле, раз уж вы об этом заговорили, мои собственные ощущения требуют проявить солидарность с Марчмонтом. Я позавтракал довольно рано.

– Тогда идемте, – сказал Торндайк, – встреча назначена на час дня, и если мы будем идти медленно, то придем точно к назначенному времени.

Пройдя по переулку Иннер-Темпл и выйдя на Флит-стрит, мы направились к таверне. Войдя в обеденный зал этого причудливого старинного ресторана, Торндайк огляделся, и джентльмен, сидевший со своим спутником за столиком в одной из маленьких ниш, поднялся и поприветствовал нас.

– Позвольте представить вам моего друга мистера Стивена Блэкмора, – сказал он, когда мы подошли.

Затем, повернувшись к своему спутнику, он представил нас.

– Я занял это место, – продолжал он, – чтобы мы могли уединиться, если захотим немного поболтать. Не то чтобы пудинг с говядиной очень помогал беседе, но когда у людей есть определенная цель, их разговор рано или поздно обязательно перейдет к делу.

Мы с Торндайком сели напротив адвоката и его клиента. С Марчмонтом я уже был знаком. Это был пожилой, солидно выглядевший мужчина, типичный солиситор[25] старой школы со свежим лицом, аккуратный, немного раздражительный и производящий впечатление человека, проявляющего разумный интерес к своей диете. Другой мужчина был совсем молод, не более двадцати пяти лет, атлетического телосложения, с обветренным лицом и умным взглядом. Он понравился мне с первого взгляда, и, как я заметил, Торндайку тоже.

– Вы двое, – сказал Блэкмор, обращаясь к нам, – похоже, старые знакомые. Я много слышал о вас от моего друга, Рубена Хорнби.

– Ах! – воскликнул Марчмонт, – это было странное преступление, газеты его назвали «Делом о красном отпечатке большого пальца». Для старого юриста вроде меня это было открытием. Мы и раньше приглашали учёных экспертов и давили на них нещадно, когда они не давали нужных нам показаний. Но юрист, обладающий естественнонаучными познаниями, это нечто новое. Его появление в суде заставило всех нас обратить внимание, уверяю вас.

– Надеюсь, мы заставим вас сделать это еще не раз, – заметил Торндайк.

– Но не сейчас, – заявил Марчмонт, – вопросы в деле моего друга Блэкмора чисто юридические. Вернее, их вообще нет. Нет ничего, за что можно зацепиться. Я пытался помешать желанию Блэкмора непременно посоветоваться с вами, но он не захотел прислушиваться к голосу разума. Сюда! Официант! Сколько нам еще ждать? Мы умрем от старости, прежде чем получим свою еду!

Официант улыбнулся, извиняясь.

– Да, сэр, – сказал он, – уже несу.

И в этот самый момент в комнату внесли гаргантюанского размера пудинг на огромном блюде, которое поставили на трехногий табурет. Деликатес был тут же яростно атакован умело разрезавшим пудинг официантом в белой одежде и белом колпаке. Мы, как и все присутствующие, наблюдали за процессом не только с гастрономическим интересом, поскольку это добавляло приятный штрих к живописной старой комнате с ее отшлифованным полом, уютными, похожими на церковные скамьи ложами, креслами с высокими спинками и портретом великого лексикографа, дружески смотрящего на нас.

– Здесь совсем другая атмосфера. Не то, что в большом, сверкающем современном ресторане, – произнес мистер Марчмонт.

– Это действительно так, – ответил Блэкмор, – и если наши предки жили именно так, то, похоже, они больше разбирались в комфорте, чем мы.

Наступила короткая пауза, во время которой мистер Марчмонт голодным взглядом смотрел на пудинг.

– Так вы отказались прислушаться к голосу разума, мистер Блэкмор? – сказал Торндайк.

– Да. Видите ли, мистер Марчмонт и его партнер занялись моим делом и решили, что оно безнадежно. Тогда я случайно упомянул о моей проблеме Рубену Хорнби, и он убедил меня обратиться к вам.

– Он всегда славился своей бесцеремонностью, – прорычал Марчмонт, – как можно вмешиваться в дела моего клиента?

– По этому поводу, – продолжал Блэкмор, – я поговорил с мистером Марчмонтом, и он согласился, что стоит узнать ваше мнение, хотя и предупредил меня, чтобы я не питал никаких надежд, так как это дело не относится к вашей специальности.

– Итак, вы понимаете, – сказал Марчмонт, – что мы особо ни на что не надеемся. Хотим выслушать вашу точку зрения, это простая формальность, чтобы иметь возможность сказать, что мы испробовали все, что могли.

– Обнадеживающее начало, – заметил Торндайк, – так что меня не смутит возможность неудачи, тем более, что вы уже пробудили во мне всепоглощающее любопытство. Дело конфиденциально? Потому что если нет, то я хотел бы упомянуть, что Джервис теперь присоединился ко мне в качестве постоянного коллеги.

– Нет ничего конфиденциального, – ответил Марчмонт, – публике известны все факты, и мы были бы только рады представить их Суду по делам о наследстве, если бы смогли найти хоть какой-нибудь разумный предлог. Но мы не можем.

Официант с суетливой быстротой сервировал наш столик.

– Извините, что заставили вас ждать, сэр. Было еще не готово, сэр. Не хотелось бы получить недоваренное блюдо, сэр.

Марчмонт критически осмотрел свою тарелку.

– Я иногда подозреваю, что они подсовывают нам вместо устриц мидий, и готов поклясться, что это никакие не жаворонки, а обычные воробьи.

– Будем надеяться, что это так, – усмехнулся Торндайк, – жаворонку лучше петь у небесных врат, чем украшать говяжий пудинг. Но вы начали рассказывать нам о своем деле.

– Да, точно. И еще один вопрос: эль или красное вино? О, вино, я знаю. Вы презираете старого доброго британца Джона Ячменное Зерно[26].

– Тот, кто пьет пиво, думает только о пиве, – возразил Торндайк, – но вы говорили о чем-то важном…

– Дело в иррациональном завещателе и плохо составленном завещании. Раздражает то, что предыдущее завещание было вполне нормальным, но оно было заменено на другое. А намерения завещателя… Где же ты где, добрый эль, – весело добавил он, – немного пьянящий, возможно, но крепкий. Лучше, чем ваше кислое французское вино, Торндайк… где же эль, – шутливо продолжил Марчмонт, – ага, совершенно очевидно, тут не хватает горчицы? Положить вам горчички? Нет? Ну, ну! Даже француз положил бы горчицу. Вы не сможете полностью оценить вкус, Торндайк, если будете принимать пищу в таком грубом, неприправленном виде. И, говоря о вкусе, неужели вы думаете, что между жаворонком и воробьем есть какая-то разница?

Торндайк мрачно улыбнулся.

– Я бы предположил, – сказал он, – что их сложно отличить друг от друга, но этот вопрос можно легко проверить экспериментом.

– Это верно, – согласился Марчмонт, – действительно стоило бы попробовать, потому что, как вы говорите, воробья легче поймать, чем жаворонка. Да! Вернемся к завещанию. Я хотел сказать... э-э-э, что я хотел сказать?

– Я догадался, что вы хотели сказать,– ответил Торндайк, – намерения завещателя были каким-то образом связаны с горчицей. Не так ли, Джервис?

– Да, верно, – произнес я.

Марчмонт на мгновение посмотрел на нас с удивленным выражением лица, а затем, добродушно рассмеявшись, подкрепился порцией эля.

– Мораль такова, – добавил Торндайк, – что детали завещания не следует смешивать с говяжьим пудингом.

– Думаю, вы правы, Торндайк, – согласился адвокат, – дело есть дело, а еда есть еда. Нам лучше обсудить вопрос в моем или вашем кабинете после обеда.

– Хорошо, – сказал Торндайк, – пойдемте со мной в Темпл, и я дам вам чашку кофе, чтобы освежить голову. У вас есть с собой какие-нибудь документы?

– Все документы у меня здесь, в сумке, – добавил Марчмонт.

И застольный разговор снова перетек в другое русло.

Как только трапеза была закончена, а счет оплачен, мы покинули район ресторанов и, пробравшись сквозь ряд пустых кэбов, заполнивших обе стороны Флит-стрит, через Двор Митры[27] к Кингс-Бенч-Уок. Там, когда кофе был уже выпит, а наши кресла расставлены вокруг камина, мистер Марчмонт выгрузил из своей сумки внушительную пачку бумаг, и мы перешли к разбору дела.

– Теперь, – начал адвокат, – позвольте мне повторить то, что я уже говорил. С юридической точки зрения, у нас нет никаких зацепок. Но мой клиент пожелал узнать ваше мнение, я согласился на это в расчете на то, что вы обнаружите какие-то моменты, которые мы упустили из виду. Не думаю, что вам что-то удастся найти, так как мы очень тщательно изучили дело, но все же такой бесконечно малый шанс есть, и мы не должны его упустить. Хотите ли вы прочитать оба завещания, или сначала я объясню обстоятельства?

– Я думаю, – ответил Торндайк, – узнавать о событиях лучше в хронологическом порядке. Мне нужно как можно больше информации о завещателе, прежде чем я начну изучать документы.

– Очень хорошо, – сказал Марчмонт, – тогда я начну с самого начала. Итак, мой клиент, Стивен Блэкмор, приходится родным сыном умершему Эдварду Блэкмору. У Эдварда Блэкмора было два брата, которые пережили его, Джон, старший, и Джеффри, младший. В данном деле Джеффри является завещателем. Около двух лет назад Джеффри Блэкмор составил завещание, в котором сделал своего племянника Стивена душеприказчиком и единственным наследником. А через несколько месяцев он сделал дополнение, по которому передавал двести пятьдесят фунтов своему брату Джону.

– Какова общая стоимость имущества? – спросил Торндайк.

– Около трех тысяч пятисот фунтов, все вложено в консоли[28]. У завещателя была пенсия от Министерства иностранных дел, на которую он жил, оставляя свой капитал нетронутым. Вскоре после составления завещания он покинул апартаменты на Джермин-стрит, где прожил несколько лет, отдал мебель на хранение и отправился во Флоренцию. Оттуда поехал в Рим, затем в Венецию и другие места Италии, и так продолжал путешествовать до конца сентября прошлого года. Видимо, в начале октября он вернулся в Англию, снял несколько комнат в «Нью-Инн», которые обставил некоторыми вещами из своей старой мебели. Насколько мы можем судить, он никогда не встречался ни с кем из своих друзей, кроме брата, и о том, где он жил и сам факт его пребывания в Англии стал известен только после его смерти.

– Такое поведение соответствовало его обычным привычкам? – спросил Торндайк.

– Я бы сказал, что не совсем, – ответил Блэкмор, – мой дядя был ученым, одиноким человеком, но не отшельником. Он не был большим любителем переписки, но поддерживал какое-то общение со своими друзьями. Например, он иногда писал мне, а когда я приезжал из Кембриджа на каникулы, то приглашал меня пожить у него в квартире.

– Известно ли что-нибудь, что объясняет перемену в его привычках?

– Да, есть кое-что, – ответил Марчмонт, – но к этому мы еще вернемся. Продолжу рассказ. Пятнадцатого марта он был найден мертвым в своих покоях, после чего было обнаружено новое завещание, датированное двенадцатым ноября. Никаких событий, которые могли бы объяснить изменение воли завещателя, не происходило, имущественное состояние так же оставалось неизменным. Насколько мы можем судить, новое завещание было составлено с целью более точного изложения последней воли покойного и для того, чтобы убрать дополнение. Все, за исключением двухсот пятидесяти фунтов, как и прежде, завещалось Стивену, но теперь имущество было описано, а брат наследодателя, Джон Блэкмор, назван душеприказчиком и наследником всего оставшегося имущества.

– Понятно, – сказал Торндайк, – таким образом, от изменений интересы вашего клиента практически не пострадали.

– Так-то оно так, – воскликнул адвокат, хлопнув по столу, чтобы придать своим словам особое значение, – но вот в чем беда! Если бы люди, не имеющие ни малейшего представления о законе, воздержались от того, чтобы играть со своими завещаниями, насколько меньше было бы проблем!

– Ох! Бросьте, – заметил Торндайк, – не юристу это говорить.

– Нет, наверное, нет, – согласился Марчмонт, – только, видите ли, в деле возникла некоторая путаница. Изменения не должны были затронуть интересы нашего друга Стивена. Так думал и бедный Джеффри Блэкмор, но он ошибался. Последствия изменений стали катастрофой.

– Неужели!

– Да. Как я уже сказал, до момента составления нового завещания в обстоятельствах наследодателя не произошло никаких изменений. Но всего за два дня до его смерти умерла его сестра, миссис Эдмунд Уилсон, и при оглашении ее завещания оказалось, что она оставила брату все свое состояние, оцениваемое примерно в тридцать тысяч фунтов.

– Вот это да! – с иронией воскликнул Торндайк. – Какое печальное известие!

– Вы правы, – сказал мистер Марчмонт, – это была катастрофа. По первоначальному завещанию эта большая сумма должна была достаться нашему другу мистеру Стивену, тогда как теперь, конечно, она переходит к наследнику по завещанию, мистеру Джону Блэкмору. И еще больше удручает то, что это явно не соответствует желанию покойного мистера Джеффри, который хотел, чтобы племянник унаследовал всю его собственность.

– Да, – сказал Торндайк, – я думаю, вы вправе так считать. Но знал ли мистер Джеффри о намерениях своей сестры?

– Мы думаем, что нет. Ее завещание было составлено третьего сентября прошлого года, и, похоже, с тех пор они между собой не общались. Кроме того, если вы посмотрите на поведение мистера Джеффри, то увидите, что он не предполагал и не ожидал этого очень важного наследства. Человек не делает продуманные распоряжения в отношении трех тысяч фунтов, а затем оставляет сумму в тридцать тысяч на волю случая, как остаток наследства.

– Да, это маловероятно, – согласился Торндайк, – вы правильно заметили, что явным желанием завещателя было оставить все племяннику. Поэтому мы можем быть практически уверены, что мистер Джеффри не знал о том, что сестра сделала его своим наследником.

– Да, – сказал мистер Марчмонт, – тут нет никаких сомнений.

– Что касается второго завещания, – сказал Торндайк, – я полагаю, нет необходимости спрашивать, был ли проверен сам документ. Я имею в виду, правильность его составления и подлинность?

Мистер Марчмонт печально покачал головой.

– Как бы прискорбно это не звучало, – заметил он, – но тут не может быть никаких сомнений. Обстоятельства, при которых завещание было составлено, подтверждают его подлинность.

– Что это были за обстоятельства?

– Утром двенадцатого ноября прошлого года мистер Джеффри пришел к привратнику с документом в руке. «Это, – сказал он, – мое завещание. Я хочу, чтобы вы засвидетельствовали мою подпись. А также прошу вас найти другого респектабельного человека, который мог бы выступить в качестве второго свидетеля». Случилось так, что племянник привратника, маляр по профессии, работал в этом постоялом дворе. Привратник привёл его, и они договорились засвидетельствовать подпись. «Вам лучше прочитать завещание, – сказал мистер Джеффри. – Это не обязательно, но это дополнительная мера предосторожности, а в документе нет ничего личного». Оба свидетеля прочитали документ, и когда мистер Джеффри подписал его в их присутствии, они тоже поставили свои подписи. Могу добавить, что маляр оставил на бумаге узнаваемые масляные отпечатки трех пальцев.

– Эти свидетели были допрошены?

– Да. Они оба поклялись в подлинности документа и своих подписей, а маляр признал отпечатки.

– Эти факты, – сказал Торндайк, – довольно красноречиво подтверждают подлинность документа, а поскольку мистер Джеффри сам пришел к привратнику, то вопрос о чьем-то влиянии на него тоже снимается.

– Я думаю, – подытожил мистер Марчмонт, – мы должны принять завещание как абсолютно безупречное.

– Мне кажется довольно странным, – сказал Торндайк, – что Джеффри не знал о намерениях своей сестры. Вы это можете объяснить, мистер Блэкмор?

– Я не думаю, что это странно, – ответил Стивен, – я не был посвящен в дела тети, и не думаю, что мой дядя Джеффри знал намного больше меня, он думал, что его сестра имела только пожизненную долю в имуществе своего мужа. И, возможно, он был прав. Неясно, откуда появились деньги, которые она оставила моему дяде. Она была очень скрытной женщиной и мало кому доверяла.

– Значит, вполне можно допустить мысль, – рассуждал Торндайк, – что она сама недавно получила эти деньги по наследству?

– Вполне возможно, – ответил Стивен.

– Она умерла, как я понимаю, – продолжил Торндайк, взглянув на свои записи, – за два дня до мистера Джеффри. Какая это дата?

– Джеффри умер четырнадцатого марта, – подсказал Марч­монт.

– Значит, миссис Уилсон умерла двенадцатого марта?

– Так и есть, – подтвердил Марчмонт.

– Она умерла внезапно? – спросил Торндайк.

– Нет, – ответил ему Стивен, – она умерла от рака. Насколько я помню, это был рак желудка.

– Вы случайно не знаете, какие отношения были между Джеффри и его братом Джоном?

– Когда-то, – сказал Стивен, – их взаимоотношения не были уж очень сердечными, но, возможно, позднее они сблизились, хотя и не знаю, было ли так на самом деле.

– Я задаю этот вопрос, – уточнил Торндайк, – исходя из того, что в дополнении к завещанию был намек на улучшение отношений. В первоначальном виде волеизъявлением покойного все его имущество передавалось мистеру Стивену. Затем, немного позже, добавляется кодицил[29] в пользу Джона, это показывает, что Джеффри почувствовал необходимость сделать что-то для брата. Мне кажется, тут дело в некотором изменении личных отношений. Отсюда вытекает вопрос: если такое изменение действительно произошло, было ли это началом сближения между двумя братьями? Есть ли у вас сведения по этому вопросу?

Марчмонт поджал губы с видом человека, обдумывающего нежелательное предложение.

– Я думаю, нам стоит ответить утвердительно, – произнес он после нескольких минут размышлений. – Неоспоримо, что из всех знакомых Джеффри, только Джон Блэкмор знал, что тот живет в «Нью-Инн».

– О, Джон знал это, не так ли?

– Да, безусловно, знал. Ведь из показаний следовало, что он навещал Джеффри в его комнатах. Этого нельзя отрицать. Но, заметьте! – добавил решительно мистер Марчмонт. – Это не объясняет противоречивость завещания. Во втором завещании нет ничего, что позволило бы предположить, будто Джеффри намеревался увеличить долю наследства для брата.

– Я совершенно согласен с вами и думаю, что вы абсолютно правы с точки зрения здравого смысла. Полагаю, вам удалось выяснить, можно ли отменить второе завещание на том основании, что оно не соответствует очевидным желаниям и намерениям завещателя?

– Мы с моим партнером Уинвудом очень тщательно изучили вопрос, а также ознакомились с мнением адвоката – сэра Хорэса Барнаби – и он с нами согласился. Суд, безусловно, признает завещание законным.

– Я бы хотел посмотреть на всю эту ситуацию свежим взглядом, – сказал Торндайк, – особенно после того, что вы мне рас­сказали. Правильно ли я понимаю, что Джон Блэкмор был единственным человеком, который знал, что Джеффри проживает в «Нью-Инн»?

– Единственным из его личного окружения. Еще об этом знали в его банке и чиновники в ведомстве, где он получал пенсию.

– Конечно, он же должен был уведомить свой банк об изменении адреса.

– Да, верно. Что касается банка, я могу добавить, что управляющий сказал мне, что в последнее время они заметили небольшое изменение в подписи Джеффри. Думаю, вы поймете причину изменения, когда услышите остальную часть истории. Причина в том, что, как и у большинства людей в пожилом возрасте, у него ухудшилось зрение.

– У мистера Джеффри было плохое зрение? – переспросил Торндайк.

– Да, именно так, – сказал Стивен. – Он был практически слеп на один глаз, и в последнем письме, которое я получил, он сообщал, что и на другом глазу появились все признаки начинающейся катаракты.

– Вы говорили о его пенсии. Он продолжал регулярно получать ее?

– Да, он получал свое пособие каждый месяц, вернее, его банк получал за него. Они привыкли делать это, когда он был за границей, и власти это разрешали.

Торндайк некоторое время размышлял, пробегая глазами по записям на листах бумаги, а Марчмонт наблюдал за ним со злорадной улыбкой.

– Кажется, наш ученый адвокат растерян,– заметил он.

Торндайк рассмеялся.

– Мне кажется, – ответил мой друг, – что ваше предложение похоже на тот случай, когда дружелюбный человек предлагает медведю разгрызть орешек, чтобы извлечь вкусное ядро. В вашем проклятом завещании пока не видно слабых мест, которые можно было бы атаковать. Но мы не сдадимся. Из завещания мы выжали, что могли. Давайте теперь займёмся действующими лицами, а поскольку Джеффри – центральная фигура, давайте начнем с него и с трагедии в «Нью-Инн», с которой начались все эти неприятности.

Сказав это, Торндайк положил свежий листок бумаги на блокнот с промокательной бумагой и вопросительно посмотрел на мистера Марчмонта, который в свою очередь вздохнул и взглянул на пачку документов на столе.

– Что вы хотите узнать? – спросил он с некоторой уста­лостью.

– Все, – ответил Торндайк. – Вы намекнули на обстоятельства, которые объясняют изменение привычек Джеффри и изменение его подписи. Давайте рассмотрим эти обстоятельства. И, если позволите, хотелось бы рассматривать события в том порядке, в котором они произошли или стали известны.

– Вы хуже всех, Торндайк, – проворчал Марчмонт, – дело выжато до последней капли, в юридическом смысле, а вы хотите начать все сначала: с истории семьи, списка вещей и домашней мебели. Но я полагаю, придется смириться, а лучшим способом дать вам нужную информацию, будет изложение обстоятельств смерти Джеффри Блэкмора. Вас это устроит?

– Вполне, – согласился Торндайк, и Марчмонт начал рассказ.

– Смерть Джеффри Блэкмора была обнаружена примерно в одиннадцать часов утра пятнадцатого марта. Как выяснилось, рабочий поднимался по лестнице, чтобы осмотреть водосточный жёлоб дома №31 в «Нью-Инн». Окно на третьем этаже было открыто, мужчина заглянул внутрь и увидел лежащего на кровати джентльмена. Тот был полностью одет и, очевидно, прилег на кровать, чтобы отдохнуть, по крайней мере, так подумал строитель в тот момент, минуя окно при подъёме. Но когда через десять минут он спустился и увидел, что джентльмен все еще находится в той же позе, то постарался рассмотреть его более внимательно. Вот, что он заметил… Возможно, нам лучше изложить это его собственными словами, как строитель рассказывал эту историю на дознании:

Изумление, обычно сопровождающее Торндайка, особенно у адвокатов, объяснялось привычкой моего друга смотреть на события с необычной точки зрения. Он видел вещи не совсем так, как их видят другие люди. У него не было предрассудков, и он не знал условностей. Когда люди были уверены в себе, Торндайк сомневался. Когда они отчаивались, он питал надежды, и так получилось, что он часто брался за дела, которые с презрением отвергались опытными юристами, и, более того, с успехом их завершал.

Так было и в том единственном деле, в котором я ему помогал – известном, как «Дело об отпечатке большого пальца». Там мой друг столкнулся с видимостью невозможности. Но после тщательного анализа, Торндайк перевел его из категории невозможного в категорию возможного, затем из просто возможного в вероятное, а из вероятного в несомненное. И в итоге триумфально выиграл дело.

Я пытался представить, что Торндайк может сделать с нынешним делом? Он не отказался от него, хотя рассматривал эту возможность и, возможно, обдумывал ее в этот самый момент. В данном случае человек составил свое собственное завещание, возможно, сам его написал, добровольно принес его в определенное место и заверил в присутствии компетентных свидетелей. Не было никакого намека на принуждение или на влияние извне. Завещатель был признан вменяемым и полностью осознающим свои действия. Если завещание не соответствовало его желаниям, что, однако, не может быть доказано, значит ошибка вызвана его собственной небрежностью при составлении документа, а не какими-либо необычными обстоятельствами. И проблема, над которой, похоже, размышлял Торндайк, заключалась в том, как опротестовать завещание.

Я еще раз сопоставил все детали из прослушанных мною показаний, но, как ни крути, я не смог извлечь из них ничего, и вынужден был согласиться с оценкой мистера Марчмонта. Один момент вызывал во мне любопытство – почему Торндайк хочет осмотреть комнаты, где жил покойный Джеффри Блэкмор? Он, правда, не проявлял особого рвения, но я видел, что вопросы, которые мой друг задавал Стивену, были направлены на то, чтобы получить возможность увидеть квартиру своими глазами, а не просто с целью получить информацию.

Я все еще размышлял на эту тему, как мой коллега вернулся, сопровождаемый бдительным Полтоном с чайным подносом, и я сразу же набросился на него.

– Торндайк, – сказал я, – пока вы прохлаждались, я думал о деле Блэкмора.

– И я могу считать, что проблема решена?

– Нет, я застрял. Я ничего не могу придумать.

– Тогда вы в таком же положении, что и я.

– Но если вы ничего не можете сделать, зачем взялись за это завещание?

– Я взялся только для того, чтобы поразмышлять, – ответил Торндайк, – я никогда не отвергаю дело сразу, если оно не является явно сомнительным. Удивительно, как снижаются трудности и даже исчезают невозможности, стоит только внимательно к ним присмотреться. Опыт научил меня, что как минимум стоит обдумать даже самый маловероятный вариант.

– Кстати, почему вы хотите осмотреть жильё Джеффри? Что вы ожидаете там найти?

– У меня вообще нет никаких ожиданий. Я просто ищу случайные факты.

– А все те вопросы, которые вы задавали Стивену Блэкмору? У вас не было никакой определенной цели?

– Никакой, я просто хотел получить как можно больше информации об этом деле.

– Но, – воскликнул я, – вы хотите сказать, что обследовать комнаты собираетесь тоже просто так?

– Я бы так не сказал, – ответил Торндайк, – это юридическое дело, но позвольте мне привести аналогичный случай из медицинской практики, который, в силу вашей профессии, вам будет проще понять. Предположим, что к вам обратился человек, скажем, по поводу прогрессирующей потери веса. Он не может дать никаких объяснений. У него нет ни боли, ни дискомфорта, ни каких-либо других симптомов. В общем, он чувствует себя прекрасно во всех отношениях, но постоянно теряет вес. Что бы вы сделали?

– Я бы тщательно его обследовал, – ответил я.

– Почему? Что бы вы ожидали найти?

– Я не знаю, что конкретно я бы искал, но в этом случае стоит проверить орган за органом и функцию за функцией, и если бы я не нашел никаких отклонений, только тогда я бы мог сказать, что сдаюсь.

– Именно, – подтвердил Торндайк, – это как раз моя позиция и моя линия действий. Вот случай, который является совершенно обычным и простым, за исключением одного аспекта. В нем есть одна аномальная особенность. И эту аномалию нечем объяснить. Джеффри Блэкмор составил завещание. Это был правильно составленный документ и он, очевидно, полностью соответствовал его намерениям. Затем он отменил его и составил другое завещание. Никаких изменений в обстоятельствах или намерениях не произошло. Положения нового завещания, по его мнению, были идентичны старому. Новый документ отличался только тем, что имел дефект в составлении, о котором покойный, должно быть, не знал. Почему же он отменил первое завещание и заменил его другим, которое, по его мнению, было идентичным? На этот вопрос нет ответа. Это аномальная особенность дела. Должно же быть какое-то объяснение этой ненормальности и мое дело найти его. Но факты, которыми я располагаю, объяснения не дают. Поэтому моя цель – поиск новых сведений, которые станут отправной точкой для расследования.

Этот вариант ведения дела, каким бы разумным он ни был, не показался мне достаточно убедительным. Я снова вернулся к позиции Марчмонта, утверждавшего, что в действительности ничего спорного нет. Но наше внимание тем временем заняли другие вопросы, и только после ужина мой коллега вновь вернулся к этой теме.

– Как вы смотрите на то, чтобы проехаться сегодня вечером до «Нью-Инн»? – поинтересовался он.

– Думаю, – заметил я, – лучше поехать днем. В этих старых домах обычно не самое лучшее освещение.

– Это вы правильно отметили, – сказал Торндайк, – нам лучше взять с собой лампу. Давайте поднимемся в лабораторию и возьмем одну у Полтона.

– В этом нет необходимости. Карманный фонарь, который вы мне одолжили, у меня в пальто. Я положил его туда, чтобы вернуть вам.

– Вам удалось им воспользоваться? – спросил Торндайк.

– Да. Я нанес еще один визит в тот таинственный дом и осуществил ваш план. Но расскажу об этом позже.

– Непременно. Мне будет очень интересно узнать о ваших приключениях. В фонаре ещё осталось немного свечи?

– О да. Я использовал ее всего около часа.

– Тогда пойдемте.

Мы отправились в путь. По дороге я еще раз задумался над видимой бесцельностью наших действий. Вскоре я вернулся к этой теме.

– Не могу себе представить, – начал я, – что вы отправились в это место без какой-либо определенной цели.

– Я так не говорил, – произнес Торндайк, – а сказал, что не собираюсь искать что-то конкретное. Я еду в надежде, что смогу заметить нечто такое, что даст повод к новым догадкам. Но это еще не все. Вы знаете, что расследование следует определенному логическому курсу. Оно начинается с наблюдения за бросающимися в глаза фактами. Мы это сделали. Факты были предоставлены Марчмонтом. Следующий этап – предложить са­мому себе одно или несколько предварительных объяснений или гипотез. Мы тоже это сделали, по крайней мере, я сделал, и, полагаю, вы тоже.

– Нет, – сказал я. – Есть завещание покойного Джеффри, но почему он внес изменения, я не могу себе представить, но хотел бы услышать ваши предварительные версии этого.

– Пока нет версий, только догадки. Но вот вам вопрос, что мы будем делать дальше?

– Поедем в «Нью-Инн», чтобы перевернуть вверх дном апартаменты покойного джентльмена.

Торндайк с улыбкой проигнорировал мой ответ и продолжил:

– Мы рассмотрим догадки одну за другой, – продолжил он, – и увидим, что следует из каждой. Согласуется ли она со всеми фактами и ведет ли к открытию новых, или абсолютно не укладывается в один ряд с другими деталями и ведет нас к абсурду. Возьмем простой пример:

Предположим, мы находим на поле несколько больших булыжников, которые совершенно отличаются от камней, встречающихся поблизости. Возникает вопрос, как эти камни попали на поле? Предлагается три объяснения. Первое: они являются продуктами вулканической деятельности. Второе: они были принесены издалека человеком. Третье: они приплыли сюда на айсбергах из какой-то далекой страны. Каждое из этих объяснений влечет за собой определенные последствия. Если камни вулканические, значит, когда-то они были оплавлены. Но мы видим, что это известняк, содержащий окаменелости. Значит, булыжники не вулканические. Если они были принесены айсбергами, значит, когда-то они были частью ледника, и на некоторых из них, вероятно, есть плоские части с характерными параллельными царапинами, которые встречаются на подобных камнях. После исследования, обнаружив царапины, мы находим подтверждение нашей гипотезы. Значит, скорее всего, они были частью айсберга. Но это не исключает и участия человека, так как камни могли быть доставлены на это поле кем-то, кто просто привез их из местности, где ранее был ледник. Таким образом, возникает необходимость дальнейшего сравнения с другими фактами и деталями.

Так мы поступим и в случае с завещанием. На известных нам фактах мы строим определенную версию. На основании каждой версии делаем выводы. И если эти выводы согласуются с новыми фактами, они подтверждают теорию, а если не согласуются, то опровергают ее. Но вот мы и добрались.

Мы свернули с Уайч-стрит в арочный проход, ведущий в «Нью-Инн», и, остановившись у полуоткрытой двери домика, увидели, что над огнем склонился дородный мужчина с багровым лицом. Он сильно кашлял, подняв руку, давая понять, что ему не до нас. Мы подождали, пока его болезненный приступ пройдет. В конце концов, он повернулся к нам, вытирая глаза, и спросил, что привело нас сюда.

– Мистер Стивен Блэкмор, – ответил Торндайк, – дал мне раз­решение осмотреть его покои. Он сказал, что предупредит вас.

– Так и есть, сэр, – сказал портье, – но он только что сам взял ключ. Квартира на дальней стороне, дом номер тридцать один, третий этаж.

Мы прошли к указанному дому. Самый нижний этаж занимала контора адвоката, о чем гласила большая латунная табличка. Хотя уже давно стемнело, внизу на лестнице не было света, но на площадке второго этажа мы встретили человека, который только что зажег там лампу. Торндайк остановился, чтобы обратиться к нему.

– Вы не знаете, кто занимает покои на верхнем этаже?

– Они пустуют уже около трех месяцев.

– Мы собираемся подняться, чтобы посмотреть комнаты на третьем этаже, – сказал Торндайк, – там обычно тихо?

– Тихо! – воскликнул мужчина. – Благослови вас Господь, это место похоже на кладбище для глухонемых. На первом этаже – солиситоры, на втором – архитекторы. Они уходят около шести вечера, и дом остается абсолютно пустым. Неудивительно, что бедный мистер Блэкмор сам себя выселил. Живя в одиночестве, он, должно быть, чувствовал себя как Робинзон Крузо без Пятницы и даже без козы, с которой можно поговорить. Тишина! Там достаточно тихо, если вы ищете покоя. Но мне такое не подходит.

Презрительно покачав головой, он повернулся и удалился, а мы, когда эхо его шагов стихло, возобновили подъем.

– Выходит, – прокомментировал Торндайк, – когда Джеффри Блэкмор вернулся домой в тот последний вечер, дом был пуст.

Добравшись до третьего этажа, мы столкнулись с массивной на вид дверью, на которой белым шрифтом было написано имя покойного, надпись все еще выглядела новой и свежей. Торндайк постучал в дверь, которую тут же открыл Стивен Блэкмор.

– Я, видите ли, не терял времени даром, и решил воспользоваться вашим разрешением, – сказал мой коллега, когда мы вошли.

– В самом деле, – заметил Стивен, – вы быстро взялись за дело. Мне интересно, какую информацию вы рассчитываете получить в результате осмотра этих комнат.

Торндайк искренне улыбнулся, забавляясь, без сомнения, сходством моих замечаний, которые он так недавно критиковал, с замечаниями Стивена.

– Люди науки, мистер Блэкмор, – сказал он, – ничего не ожидают. Они собирают факты и сохраняют непредвзятость. Что касается меня, то я всего лишь юридический Автолик[34], коллекционирующий неучтенные мелкие детали. Когда они накапливаются, я их сортирую, упорядочиваю, сравниваю и обдумываю. Иногда новый материал даёт пищу для сравнения, иногда – нет. В любом случае, поверьте мне, это большая ошибка – решать заранее, что именно надо искать.

– Да, я полагаю, что вы правы, – почти согласился Стивен, – хотя, на мой взгляд, мистер Марчмонт прав – искать здесь что-то практически бесполезно.

– Вы должны были подумать об этом, прежде чем обращаться за помощью ко мне, – рассмеялся Торндайк. – Как бы то ни было, мне нужно разобраться в этом деле, и я это сделаю, сохраняя непредвзятость, пока не получу все факты в свое распоряжение.

Он оглядел гостиную, в которую мы вошли.

– Это прекрасные, достойные старинные комнаты, – продолжил он, – поистине грешно было покрывать краской все эти дубовые панели, карниз и каминную полку. Представьте, как это смотрелось раньше, пока резьба не была закрашена.

– Думаю, было очень темно, – заметил Стивен.

– Да, – согласился Торндайк, – и я полагаю, что мы больше наших предков заботимся о свете и меньше о красоте. Но теперь, оглядывая эти комнаты, скажите мне производят ли они на вас такое же впечатление, как прежнее жилище вашего дяди? Общий стиль, характер?

– Не совсем, я думаю. Конечно, комнаты на Джермин-стрит находились в доме другого типа, но помимо этого, я чувствую определенную разницу, что довольно странно, учитывая, что мебель та же самая. Но старые комнаты были более уютными, более домашними. В облике этих покоев я нахожу что-то голое и тоскливое, почти убогое.

– Именно это я и ожидал, – сказал Торндайк, – привычка к опиуму сильно меняет характер человека. Каким-то образом, помимо простой обстановки, комната отчетливо отражает личность ее обитателя, особенно если он ведет уединенный образ жизни. Видите ли вы какие-нибудь следы занятий вашего дяди?

– Почти нет, – ответил Стивен, – но может быть здесь все не так, как он оставил. Я нашел одну или две его книги на столе и поставил их обратно на полки, но не нашел ни одной рукописи или заметок, которые он обычно делал. Я также обратил внимание, что его чернильница, которую он обычно держал в такой тщательной чистоте, покрыта засохшими пятнами, а китайская палочка для чернил вся потрескалась на конце, как будто он не пользовался ею много месяцев. Это указывает на большие изменения в его привычках.

– Для чего он использовал китайские чернила? – поинтересовался Торндайк.

– Он переписывался с несколькими друзьями из Японии и писал японскими иероглифами, даже если они понимали по-английски. Он также копировал надписи с этих штуковин.

Тут Стивен поднял с каминной полки то, что выглядело как окаменевший батон хлеба, но на самом деле было глиняной табличкой, покрытой мелкими вдавленными письменами.

– Значит, ваш дядя умел читать клинопись?

– Да! Он был своего рода экспертом. Эти таблички, я полагаю, представляют собой договоры аренды и юридические документы из Эриду[35] и других вавилонских городов. Он копировал надписи клинописью, а затем переводил их на английский. К сожалению, мне нужно уходить, так как на этот вечер у меня назначена встреча. Я зашел, чтобы взять эти два тома книги «История Вавилона», которую мой дядя когда-то советовал мне прочитать. Вам оставить ключ? Возьмите. Когда будете уходить, просто отдайте ключ привратнику.

Он пожал нам руки, мы проводили его до лестничной площадки, наблюдая, как он бежит вниз по ступенькам. Взглянув на Торндайка при свете газовой лампы, я заметил на его бесстрастном лице почти незаметное выражение, о котором я уже упоминал – оно говорило о чувстве удовлетворения.

– Вы выглядите вполне довольным собой, – заметил я.

– Автолик подобрал несколько крошек, – спокойно ответил он, – очень маленьких, но все же крошек. Несомненно, его ученый помощник тоже что-то заметил?

Я покачал головой, заподозрив, что упустил что-то важное, как пустоголовый болван.

– Не уловил ничего хоть сколько-нибудь существенного из того, что рассказывал вам Стивен, – признался я. – Все это было очень интересно, но, похоже, не имело никакого отношения к завещанию его дяди.

– Я имел в виду не только то, что рассказал нам Стивен, хотя это было, как вы говорите, очень интересно. Пока он говорил, я осматривал комнату и увидел очень странную вещь. Позвольте показать ее вам.

Он взял меня под локоть и провел обратно в гостиную, остановившись напротив камина.

– Вот, – сказал он, – посмотрите на этот примечательный предмет.

Когда мы с Торндайком подъехали к главным воротам Темпла и свернули на узкую дорожку, меня вдруг осенило, что я не подумал о ночлеге. События непрерывно следовали одно за другим, и каждое из них было настолько увлекательным, что я упустил из виду то, что можно назвать обычными хлопотами.

– Кажется, мы направляемся к вам, Торндайк, – рискнул заметить я, – поздновато об этом думать, но я еще не решил, где мне остановиться на ночь.

– Мой дорогой друг, – ответил он, – вы разместитесь в вашей собственной спальне, которая ждет вас наготове с тех пор, как вы ее покинули. Полтон поднялся и проверил все, как только вы приехали. Полагаю, что вы будете считать мой дом своим до тех пор, пока вы не примкнёте к благословенному большинству и не заведёте свой дом.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал я, – вы не упомянули, что предложенная вами должность включает квартиру.

– Комнаты и общие помещения включены, – уточнил Торндайк.

Я запротестовал, что должен участвовать в расходах, но мой друг только нетерпеливо отмахнулся от этого предложения. Мы все еще спорили об этом, когда добрались до наших комнат и отвлеклись, когда я достал из кармана лампу и поставил ее на стол.

– Ах, – заметил мой коллега, – это небольшое напоминание. Мы поставим ее на каминную полку, чтобы Полтон ее забрал, а вы дадите мне полный отчет о своих приключениях в дебрях Кеннингтона. Это было очень странное дело. Я часто задавался вопросом, чем все закончилось.

Он придвинул два наших кресла к огню, подбросил еще угля, поставил банку с табаком на стол, точно на равном расстоянии от двух кресел, и устроился с видом человека, предвкушающего приятное развлечение.

Я набил свою трубку и, подхватив нить рассказа там, где оборвал ее в прошлый раз, начал излагать мои приключения, но Торндайк остановил меня:

– Не сокращайте рассказ, Джервис. Такое повествование приводит к неясностям. Детали, дитя мое, детали – это душа индукции. Пусть у нас будут все факты. Мы сможем их рассортировать позже.

Я начал заново, терпеливо излагая даже самые незначительные мелочи. Намеренно нагрузил повествование всякими пустяками, которые цепкая память смогла выудить из полузабытого прошлого, описывая с мельчайшей точностью то, что как мне казалось, не имело ни малейшего значения. Я нарисовал яркую картину, как выглядел экипаж внутри и снаружи, даже умудрился дать описание лошади – вплоть до её сбруи, с удивлением обнаружив, что помню такие детали. Затем я углубился в описание мебели столовой и паутины, свисавшей с потолка. Не забыл и про ярлык аукциона на комоде, шаткий стол и странные стулья. Я указал число дыханий пациента в минуту и точное количество кофе, выпитого в каждом случае, с исчерпывающим описанием чашки, из которой он пил. Не оставил без внимания ни одной личной детали, от ногтей пациента до розовых прыщей на носу мистера Вайса.

Но моя тактика потерпела полное поражение. Попытка утомить мозг Торндайка обилием подробностей была подобна попытке насытить пеликана наживкой. Он поглощал все со спокойным наслаждением и просил еще, а когда, наконец, я действительно начал думать, что немного наскучил ему, он ошеломил меня, перечитав свои записи и начав оживленный перекрестный допрос, чтобы выудить новые факты! И самым удивительным было то, что, когда я закончил, мне показалось, что я знаю об этом деле гораздо больше, чем когда-либо прежде.

– Это удивительный случай, – заметил Торндайк, закончив бесчисленные вопросы и оставив меня в состоянии яблока, только что вынутого из гидравлического пресса, – история выглядит очень подозрительно. Я не уверен, что полностью согласен с вашим полицейским и не думаю, что мои знакомые в Скотланд-Ярде одобрили бы его бездействие.

– Вы думаете, мне следовало предпринять еще какие-то меры? – спросил я смущенно.

– Вы сделали все, что было возможно в данных обстоятельствах. Вы сообщили о своих подозрениях полиции, а это все, что может сделать частное лицо, особенно если это измотанный практикующий врач. Однако борьба с преступлениями – это долг каждого гражданина. Мы должны принять какие-то меры.

– Значит, вы считаете, что преступление действительно было?

– А что ещё можно подумать? Что вы сами об этом думаете?

– Я вообще не люблю вспоминать эту историю. Воспоминание об этом человеке, похожем на труп и этой мрачной спальне преследует меня с тех пор, как я покинул тот дом. Как вы полагаете, что на самом деле там произошло?

Торндайк не отвечал несколько секунд.

– Боюсь, Джервис, что ответ на этот вопрос можно дать одним словом, – серьезно казал он.

– Убийство? – спросил я, слегка вздрогнув.

Он кивнул, и некоторое время мы оба молчали.

– Вероятность того, – продолжил он после паузы, – что мистер Грейвс все еще жив, кажется мне ничтожно малой. Очевидно, существовал заговор с целью его убийства. А то, как планомерно и продуманно они его осуществляли, говорит о том, что у преступников был вполне определенный сильный мотив. Их методичность указывает на хорошо разработанный план. Это не тактика глупца или невежды. Закрытый экипаж, конечно, можно назвать их ошибкой – он, безусловно, вызвал подозрения. Но тут надо учесть оправданность риска.

– Что вы имеете в виду?

– Рассмотрим обстоятельства. Предположим, Вайс вызвал бы вас обычным способом. Вы бы все равно обнаружили отравление. Но в этом случае, вы смогли бы выяснить, кем был ваш пациент и навести о нем справки. Вы, вероятно, дали бы полиции подсказку и она почти наверняка приняла бы меры, имея возможность идентифицировать участников событий. Для Вайса результат был бы плачевным. Закрытый экипаж вызывал подозрения, но был отличной защитой от риска быть узнанным. Метод Вайса был достаточно надёжным. Он осторожный человек, хитрый и очень настойчивый. Использование закрытого экипажа было очень дерзким поступком. Я бы отнес преступника к азартным игрокам, обладающим осторожностью, смелостью и находчивостью.

– Все это указывает на вероятность того, что он осуществил свой план и довел его до успешного завершения.

– Боюсь, что так и есть. Но у вас же есть записи, которые вы вели с помощью компаса?

– Блокнот в кармане пальто. Сейчас принесу.

Зайдя в кабинет, где висела верхняя одежда, я нашел свои записи вместе с дощечкой, к которой они были прикреплены. Торндайк взял их у меня и, открыв, быстро пробежал глазами одну страницу за другой.

– Уже поздновато начинать, – произнес он, взглянув на ча­сы, – но эти заметки выглядят так заманчиво. Мне не терпится сразу же их проверить. Полагаю, они позволят нам найти дом без особого труда. Но если вы устали, я могу заняться этим и один.

– Ничего подобного, – воскликнул я, – мне это тоже интересно, и я хочу увидеть, как это делается. Может быть полезно в будущем.

– Да, – ответил Торндайк, – в нашей работе такое умение иногда бывает очень полезным. Вы просматривали записи?

– Нет. Я отложил блокнот, когда вернулся от пациента и с тех пор так никогда и не открывал его.

– Это странный документ. Похоже, местность в этих краях богата железнодорожными мостами, а маршрут, как вы заметили, достаточно извилист. Тем не менее, мы проложим его и увидим, как он выглядит и куда он нас приведет.

Торндайк удалился в лабораторию и вскоре вернулся с рейсшиной[38], транспортиром, парой циркулей и большой чертежной доской, на которой был прикреплен лист бумаги и свернутая в рулон карта.

– Теперь, – сказал он, усаживаясь за стол с доской перед собой, – что касается метода. Вы стартовали с начальной точки и прибыли в место, положение которого в настоящее время неизвестно. Мы определим положение этого места, используя два фактора: расстояние, которое вы проехали, и направление, в котором вы двигались. Направление измерено компасом, а поскольку лошадь, похоже, шла очень ровным шагом, то по времени мы можем рассчитать расстояние. Похоже, что вы двигались со скоростью около восьми миль в час, то есть, грубо говоря, седьмую часть мили за одну минуту. Поэтому, если на нашем графике мы примем один дюйм за одну минуту, мы будем работать со шкалой примерно семь дюймов в миле.

– Звучит не очень точно в отношении расстояния, – возразил я.

– Нет, но это не имеет большого значения. У нас есть ориентиры, например, отмеченные вами железнодорожные переезды. Они помогут определить фактическое расстояние после прокладки маршрута. Вам лучше перечитать записи и напротив каждой написать номер для справки, чтобы мы не путали карту, записывая на ней детали. Я начну с середины листа, поскольку мы не имеем ни малейшего представления о том, в каком направлении будет продвигаться маршрут.

Я положил перед собой открытый блокнот.

– Восемь пятьдесят восемь. Ост-тень-зюйд. Начинаем из дома. Рост лошади 13 ладоней, – зачитал я первую запись.

– Как я понимаю, вы сразу же развернулись, – сказал Торндайк, – поэтому мы не проводим линию в этом направлении. Дальше…

– Восемь часов пятьдесят восемь минут тридцать секунд, ост-тень-норд, а следующая – восемь пятьдесят девять, норд-ост.

– Затем вы проехали в направлении ост-тень-норд примерно пятнадцать миль – отметим на карте. Затем вы повернули на северо-восток. Как долго вы двигались?

– Ровно минуту. Следующая запись. Девять часов. Вест-норд-вест.

– Затем вы прошли примерно седьмую часть мили в северо-восточном направлении, поэтому мы проводим новую линию соответствующей длины под нужным углом. На месте поворота чертим новую линию под новым углом. Метод очень прост, вы видите.

– Действительно, теперь я уловил смысл.

Вернувшись в кресло, я продолжил читать записи из блокнота, пока Торндайк высчитывал направления с помощью тран­спортира и отмерял линейкой расстояния. По мере работы я замечал, как время от времени на остром, внимательном лице моего коллеги появлялась веселая улыбка, а при каждом новом упоминании железнодорожного моста он тихонько хихикал.

– Что, опять! – смеялся он, когда я упомянул проезд по пятому или шестому мосту. – Это как игра в крокет. Продолжайте. Что дальше?

Я продолжил старательно зачитывать записи, пока не дошел до последней.

– Девять двадцать четыре. Зюйд-ост. По крытой дороге. Остановка. Ворота закрыты.

Торндайк исключил последнюю строчку.

– Значит, ваш крытый проезд находится на южной стороне улицы, идущей на северо-восток, – заметил он, – таким образом, мы завершаем нашу схему. Взгляните на ваш маршрут, Джервис.

Он с улыбкой протянул мне дощечку, и я в изумлении уставился на карту. Линия, обозначавшая маршрут кэба, зигзагообразно извивалась самым удивительным образом: поворачивая, и многократно пересекаясь, очевидно, проходя не один раз по одним и тем же улицам и заканчиваясь не так уж далеко от своего начала.

– Как! – воскликнул я. – Этот негодяй, должно быть, жил совсем недалеко от дома Стиллбери!

Торндайк измерил расстояние между начальной и конечной точками маршрута.

– Примерно пять восьмых мили, – резюмировал он, – вы могли бы пройти этот путь менее чем за десять минут. А теперь давайте достанем карту и посмотрим, сможем ли мы соотнести каждую из этих линий с названиями улиц.

Он расстелил карту на столе и положил исчерченный лист рядом.

– Я думаю, – сказал он, – вы начинали с нижней Кеннингтон-Лейн?

– Да, с этой точки, – ответил я, указывая на место карандашом.

– Тогда, – заметил Торндайк, – если мы повернем карту на двадцать градусов, чтобы исправить отклонение компаса, мы сможем сравнить ее с картой города.

Он отложил с помощью транспортира угол в двадцать градусов от линии севера и юга и повернул карту на эту величину.

– Путем простого сравнения, кажется, довольно легко определить улицы, которые соответствуют линиям схемы, – сказал Торндайк, – возьмем ту часть, которая находится рядом с пунктом назначения. В девять двадцать одну вы прошли под мостом, двигаясь в западном направлении. Это, по-видимому, Оранжерейная улица. Затем вы повернули на юг, очевидно, вдоль набережной Альберта, где услышали свисток буксира. Затем слева от вас начал движение пассажирский поезд. Это была станция Воксхолл. Далее вы повернули на восток и прошли под большим железнодорожным мостом, что наводит на мысль о мосте, который перекинут через вокзал по верхней части Кеннингтон-Лейн. Если это так, то ваш дом должен находиться на южной стороне улицы, примерно в трехстах ярдах. Но мы сможем окончательно проверить наши умозаключения одним или двумя измерениями.

– Как вы можете это сделать, если не знаете точного масштаба?

– Я покажу вам. Мы установим истинный масштаб, и это станет частью доказательства.

На чистой части бумаги он быстро построил пропорциональную схему, состоящую из двух пересекающихся линий с одной поперечной линией.

– Длинная линия, – пояснил он, – расстояние от дома Стиллбери до железнодорожного моста Воксхолл, как оно показано на схеме. Короткая поперечная линия – то же расстояние, взятое с карты. Если наше умозаключение верно, а график достаточно точен, то пропорции всех остальных расстояний будут точно такими же. Давайте попробуем проверить некоторые из них. Возьмем расстояние от моста Воксхолл до моста на Глассхаус-стрит.

Он тщательно выполнил измерения и, когда точки, отмеренные циркулем, сошлись почти в нужном месте на схеме, поднял на меня глаза.

– Учитывая грубость метода, которым был составлен чертеж, я думаю, что это достаточно убедительно, хотя, если вы посмотрите на различные арки, под которыми вы проходили, и заметите, насколько точно они соответствуют расположению линий Юго-Западной железной дороги, то вам вряд ли понадобятся дополнительные доказательства. Но я сделаю еще несколько измерений, чтобы доказать правоту научными методами, прежде чем мы проверим наши выводы непосредственно на месте.

Он замерил еще одно или два расстояния и, сравнив их с пропорциональными отрезками на карте, нашел их в каждом случае настолько правильными, насколько можно было ожидать.

– Да, – сказал Торндайк, откладывая в сторону циркуль, – думаю, мы сузили круг поиска дома мистера Вайса до нескольких ярдов на известной улице. Нам еще больше поможет ваша заметка, сделанная в девять двадцать три тридцать, в которой говорится о недавно уложенном щебне, который тянется до самого дома.

– Этот новый щебень сейчас уже должно быть утрясся, – возразил я.

– Не совсем так. Прошло чуть больше месяца, и с тех пор было очень мало дождей. Он, может быть, и сглажен, но его легко будет отличить от старого.

– И как я понимаю, вы собираетесь отправиться исследовать окрестности?

– Несомненно, да. Иными словами, я намерен превратить местонахождение этого дома в определенный адрес. Думаю, теперь это будет легко, разве что нам попадётся больше чем один крытый подъезд. Но даже в этом случае трудности будут незначительными.

– Что вы станете делать после того как выясните адрес мистера Вайса?

– Зависит от обстоятельств. Думаю, мы заедем в Скотланд-Ярд и побеседуем с нашим другом суперинтендантом Миллером, если только по какой-либо причине нам не покажется, что лучше разобраться в этом деле самим.

– Когда вы планируете это исследовательское путешествие?

Торндайк обдумал этот вопрос и, вынув карманный ежедневник, просмотрел свои планы.

– Мне кажется, – сказал он, – завтра довольно свободный день. Мы могли бы занять утро, не пренебрегая другими делами. Я предлагаю начать сразу после завтрака. Это устраивает моего ученого друга?

– Мое время – ваше, – ответил я, – и если вы хотите тратить его на вещи, вас не очень касающиеся, это ваше дело.

– Тогда будем считать, что мы договорились на завтрашнее утро, вернее, на сегодняшнее, поскольку я вижу, что уже полночь.

С этими словами Торндайк убрал карту и инструменты, и мы разошлись на ночлег.

В половине девятого утра следующего дня мы ехали по набережной Альберта под мелодичное позвякивание конского колокольчика. Торндайк, похоже, был в приподнятом настроении, хотя его утренняя трубка во рту препятствовала живой беседе. Он на всякий случай при выходе положил мои записи в карман и раз или два вынимал их из кармана и просматривал без комментариев. Редкие замечания, которые он произнес за всю дорогу, свидетельствовали о том, что его мысли были заняты другими делами.

Прибыв на станцию Воксхолл, мы вышли из экипажа и сразу же направились к мосту, перекинутому через верхнюю часть Кеннингтон-Лейн недалеко от пересечения с Харлифорд-Роуд.

– Здесь наша отправная точка, – сказал Торндайк, – от этого места до дома около трехсот ярдов. Скажем, четыреста двадцать шагов и примерно через двести шагов мы должны достичь нашего участка с новым покрытием из щебня. Ну что, вы готовы?

Мы начали движение в хорошем темпе, вышагивая, как военные на плацу. Когда отсчитали сто девяносто четвертый шаг, я заметил, что Торндайк кивнул в сторону проезжей части. Там начинался участок с более светлым щебнем, да и сама поверхность выглядела более ровно, что означало, что эта часть была вымощена заново совсем недавно.

Отсчитав четыреста двадцать шагов, мы остановились, и с триумфальной улыбкой Торндайк повернулся ко мне:

– Неплохая точность, Джервис, – сказал он, – где-то здесь должен быть дом, если я не сильно ошибаюсь. Здесь нет ни одного другого дома или частной дороги.

Он указал на узкий поворот в дюжине ярдов впереди, очевидно, вход в дом или двор, закрытый парой массивных деревянных ворот.

– Да, – ответил я, – нет никаких сомнений, что это то самое место. Боже правый! – добавил я, когда мы приблизились. – Птички упорхнули! Видите?

Я указал на приколоченную к воротам доску с надписью «Сдается».

– Вот новое и поразительное, но не совсем неожиданное развитие событий, – сказал Торндайк, когда мы стояли и смотрели на объявление.

Оно гласило:

– Вопрос в том, стоит ли нам навести справки у агента, – продолжил Торндайк, – или лучше взять ключи и осмотреть дом изнутри? Я склонен сделать и то и другое, причем сначала последнее, если господа Райбоди доверят нам ключи.

Мы направились вверх по дороге, чтобы найти указанный адрес. Войдя в контору, Торндайк изложил свою просьбу, чем вызвал удивление клерка, ведь Торндайк был не похож на человека, могущего интересоваться конюшнями или мастерскими. Однако трудностей не возникло, клерк взял ключи из связки, висевшей на крючке.

– Полагаю, вы найдете это место в довольно грязном и запущенном состоянии, – заметил он, – в доме еще не наводили порядок. Все осталось так, как было, когда маклеры забирали мебель.

– Значит, возникли проблемы с последним арендатором? – спросил Торндайк.

– О, нет. Ему неожиданно пришлось уехать по делам в Германию.

– Надеюсь, он заплатил за квартиру, – сказал Торндайк.

– О, да. Я бы сказал, что мистер Вайс, так его звали, был человеком состоятельным. Похоже, у него было много денег, хотя он всегда платил наличными. Не думаю, что у него был банковский счет в этой стране. Он пробыл здесь не более шести или семи месяцев, и я полагаю, что у него было мало знакомых в Англии, так как он заплатил нам депозит наличными из-за отсутствия рекомендаций.

– Кажется, вы сказали, что его фамилия Вайс. Это случайно не мистер Г. Вайс?

– Думаю, что да. Минуту, – он открыл ящик и просмотрел то, что выглядело как книга с бланками квитанций, – да, точно, Г. Вайс. Вы его знаете, сэр?

– Я знал мистера Г. Вайса несколько лет назад. Он приехал из Бремена, если память мне не изменяет.

– Этот мистер Вайс уехал в Гамбург, – заметил клерк.

– А, – произнес Торндайк, – возможно это другой человек. Мой знакомый был светловолосым джентльменом с бородой и выразительным красным носом, еще он носил очки.

– Это он и есть. Вы совершенно точно его описали, – сказал клерк, которого это описание вполне удовлетворило.

– Боже мой, – удивился Торндайк, – как тесен мир. У вас случайно не сохранился его адрес в Гамбурге?

– Нет, – ответил клерк, – видите ли, дела с ним были закончены, аренда оплачена, хотя дом еще не сдан новому хозяину. Ключ от входной двери все еще у экономки господина Вайса. Она уезжает в Гамбург только через неделю или около того, а пока она каждый день приходит проверять почту.

– Действительно, – задумчиво произнес Торндайк, – интересно, у него все та же экономка?

– Эта дама – немка, – пояснил клерк, – с необычным именем, от которого сводит челюсть. Звучит как «Шаллибанг».

– Шаллибаум. Это та самая дама. Красивая женщина, почти без бровей и с выраженным косоглазием.

– Это очень любопытно, сэр, – сказал клерк, – имя вы назвали совершенно верно, она светловолосая, у женщины удивительно тонкие брови, я вспомнил сразу, как вы упомянули об этом. Но это не может быть один и тот же человек. Я видел ее всего несколько раз, и то всего на минуту или около того, но я совершенно уверен, что у нее не было косоглазия. Так что, видите, сэр, это другая дама. Можно покрасить волосы, надеть парик, накрасить лицо, но косоглазие трудно скрыть.

– Думаю, вы правы, – с улыбкой заметил Торндайк, – разве что кто-нибудь изобретет регулируемый стеклянный глаз. Это ключи от дома?

– Да, сэр. Большой от калитки в главных воротах, другой ключ от боковой двери. Ключ от парадной двери у миссис Шаллибанг.

– Спасибо, – сказал Торндайк.

Он взял ключи, к которым была прикреплена деревянная бирка, и мы пошли обратно к таинственному дому, обсуждая на ходу заявления клерка.

– Очень общительный молодой джентльмен, – заметил Торндайк, – похоже, он был очень рад разбавить монотонность конторской работы небольшой беседой. И я был очень поговорить с ним.

– В любом случае, ему было особо нечего рассказать, – сказал я.

Торндайк удивленно посмотрел на меня.

– Не знаю, Джервис, что вы ожидали? Что случайные незнакомцы представят вам готовые доказательства, полностью разложенными по полочкам, со всеми выводами и следствиями? Мне показалось, что беседа с этим молодым человеком была весьма познавательна.

– Разве он сказал что-то полезное? – спросил я.

– Ну что вы, Джервис, – запротестовал Торндайк, – как вы можете так говорить? Тем не менее, я упомяну несколько моментов. Мы узнали, что шесть или семь месяцев назад мистер Вайс спустился с небес на Кеннингтон-Лейн, затем поднялся опять на облака. Это полезная информация. Затем мы узнали, что миссис Шаллибаум осталась в Англии. Это было бы незначительным моментом, если бы не тот интересный факт, который из него следует.

– Какой?

– Я должен оставить вас анализировать факты на досуге, но вы наверняка заметили очевидную причину, по которой миссис Шаллибаум осталась здесь. Она занята тем, что заделывает зияющую дыру в их броне. Кто-то из них имел неосторожность дать адрес какому-то корреспонденту, вероятно, иностранному. Теперь, они явно не хотят оставлять следов и не могут сообщить свой новый адрес на почте, чтобы пересылать свои письма. С другой стороны, оставленное в ящике письмо может установить такую связь, которая при желании позволит обнаружить преступников. Более того, письмо может быть такого рода, что они не хотели бы, чтобы оно попало в чужие руки. Они бы не дали этот адрес, разве что возникли особые обстоятельства.

– Да, конечно, если они сняли этот дом только для того, чтобы совершить в нём преступление.

– Именно. И еще один момент, на который вы, возможно, обратили внимание, слушая рассказ молодого клерка.

– Какой?

– Женщина может контролировать свое косоглазие и это, безусловно, ценная способность, учитывая что она хочет остаться неузнанной.

– Да, я это заметил. Парень был убежден, что с глазами у экономки все в порядке.

– Наличие расходящегося косоглазия, думаю, очень запоминающаяся особенность. Но вот мы и пришли.

Торндайк вставил ключ в калитку больших ворот, а после того как мы оказались на крытой дороге, мой друг запер их.

– Почему вы нас заперли ключом? – спросил я, увидев, что на калитке есть задвижка.

– Потому что, – ответил он, – если мы услышим, что здесь кто-то ещё, мы будем знать, кто это. Ключ есть только у одного человека, кроме нас.

Его ответ несколько удивил меня. Я остановился и посмотрел на него.

– Это разумно. Я об этом не подумал. Экономка может прийти в дом, пока мы здесь или она может быть в доме в данный момент.

– Надеюсь, что нет. Мы не хотим, чтобы мистер Вайс был настороже, ведь, как я понимаю, он довольно бдительный джентльмен. Если эта женщина придет, нам лучше держаться подальше от ее глаз. Думаю, сначала мы просто осмотрим дом. Если экономка появится, пока мы здесь, она может задержаться, чтобы показать нам дом и присмотреть за нами. Так что конюшни мы оставим напоследок.

Мы прошли по коридору к боковой двери, в которую меня впускала миссис Шаллибаум во время моих предыдущих визитов. Торндайк вставил ключ в замочную скважину и, как только мы оказались внутри, закрыл дверь и быстро прошел в холл, куда я последовал за ним. Он направился прямо к входной двери, где, поддев защелку замка, стал внимательно изучать почтовый ящик. Это был массивный деревянный ящик с прочным замком и проволочной решеткой, через которую можно было видеть содержимое.

– Нам повезло, Джервис, – заметил Торндайк, – мы оказались тут в нужное время. В ящике лежит письмо.

– Ну, – сказал я, – мы не можем его достать, а если бы и могли, это вряд ли было бы оправдано.

– Не знаю, – ответил он, – готов ли я согласиться с любым из этих предложений. Но я бы не стал читать чужое письмо, даже если этот человек окажется убийцей. Возможно, мы сможем получить нужную нам информацию с внешней стороны конверта.

Торндайк достал из кармана маленькую электрическую лампу с выпуклой линзой и, нажав на кнопку, направил луч света через решетку. Письмо лежало на дне ящика лицевой стороной вверх так, что адрес было легко прочитать.

– «Герру доктору Г. Вайсу», – прочитал Торндайк вслух, – немецкая марка, почтовый штемпель, по-видимому, Дармштадт. Вы заметили, что «герру доктору» напечатано, а остальное написано от руки. Что вы думаете об этом?

– Я не знаю. Как вы думаете, он действительно медик?

– Возможно, нам лучше закончить наше расследование, пока нас не прервали, а уже потом обсудить все факты. Имя отправителя может быть на конверте с обратной стороны. Если нет, нам придется взломать замок и достать письмо. У вас есть при себе зонд?

– Да! Я всегда по привычке ношу с собой карманный футляр с инструментами.

Достав из кармана маленькую коробочку, я извлек разобранный зонд из толстой серебряной проволоки, соединил его части и передал готовый инструмент Торндайку. Он пропустил тонкий стержень через решетку и ловко перевернул письмо.

– Ха! – воскликнул он с глубоким удовлетворением, когда свет упал на оборотную сторону конверта. – Мы избавлены от необходимости кражи или, скорее, несанкционированного взлома. Имя отправителя: «Иоганн Шницлер, Дармштадт». Это все, что нам, собственно, нужно. Остальное сделает при необходимости немецкая полиция.

Он вернул мне зонд, положил в карман фонарик, отпустил защелку замка на двери и двинулся по темному, пахнущему затхлостью коридору.

– Вам случайно не известно имя Иоганна Шницлера? – спросил он.

Я ответил, что не помню, чтобы когда-либо слышал это имя раньше.

– Я тоже, – сказал он, – но, думаю, мы можем предположить сферу его занятий. Как вы видели, на конверте было напечатано: «герру доктору», остальная же часть адреса была написана от руки. Из этого можно сделать вывод, что отправитель – человек, который обычно адресует письма медикам, а поскольку стиль конверта и напечатанной надписи – коммерческий, мы можем предположить, что он занимается какой-то торговлей. Итак, что же это за торговля?

– Он может быть изготовителем инструментов или лекарств. Более вероятно последнее, так как в Германии развита фармацевтическая и химическая промышленность, а мистер Вайс, похоже, предпочитал инструментам лекарства.

– Да, я думаю, вы правы. Но мы поищем информацию о нем, когда вернемся домой. А сейчас нам лучше взглянуть на спальню, если вы помните, где была эта комната.

– Она была на втором этаже, – сказал я, – и дверь, через которую я входил, находилась у самого начала лестничной площадки.

Мы поднялись на два пролета, и я остановился.

– Это та самая дверь, – сказал я и уже собирался повернуть ручку, как Торндайк схватил меня за руку.

– Минутку, Джервис, – сказал он, – что вы думаете об этом?

Он указал на место в нижней части двери, где присмотревшись можно было различить четыре просверленных отверстия. Они были аккуратно заполнены шпаклевкой и заткнуты деревянными сучками, так что почти сливались с цветом лакированного дерева, и их почти не было видно.

– Очевидно, – предположил я, – здесь была задвижка, хотя это место кажется странным для ее крепления.

– Вовсе нет. Если вы посмотрите вверх, то увидите, что в верхней части двери раньше была еще одна задвижка, а поскольку обычный замок находится посередине, то вход и выход запирался очень надёжно. Но, есть еще кое-что, что сразу бросается в глаза. Во-первых, вы заметили, что засовы были установлены совсем недавно, так как под ними старая краска. Затем их сняли, потому что тот, кто их ставил, посчитал, что их наличие будет слишком заметным, а отверстия просто замаскировал, чтобы они не бросались в глаза. Кроме того, они находятся на внешней стороне двери спальни, а это странно. Что касается размеров задвижек, то они были длинные и толстые.

– Да, – заметил я, – судя по расположению отверстий, очевидно что засовы были длинными, но как вы определили толщину?

– По размеру ответных отверстий в косяке двери, – сказал Торндайк, – эти отверстия были очень тщательно заполнены шпаклевкой. Вы можете видеть их диаметр – засов явно не похож на те, которые устанавливают на обычной комнатной двери. Позвольте мне показать вам.

Он посветил фонариком в темный угол, и я смог отчетливо увидеть зловеще большие отверстия для засовов, а также отметить удивительную аккуратность, с которой они были замаскированы.

– Там была вторая дверь, – вспомнил я, – давайте посмотрим, стояли ли на ней дополнительные запоры.

Мы прошли через пустую комнату. Шагая по голым доскам пола, мы пробудили мрачное эхо и распахнули вторую дверь. Сверху и снизу похожие группы отверстий показывали, что она тоже была оснащена надежными запорами.

Торндайк отвернулся от двери, слегка нахмурившись:

– Если бы у нас и были какие-то сомнения относительно того, что происходило в этом доме, то следов от этих запоров хватило бы, чтобы их развеять.

– Они могли быть установлены там до приезда Вайса, – предположил я, – ведь, он приехал всего семь месяцев назад, а на отверстиях нет даты.

– Это совершенно верно. Но когда вы сложите все факты – ликвидация засовов, тщательность маскировки их следов и то, что они были необходимы для совершения преступления, которое, как мы уверены, было здесь совершено, не оставляют другого толкования.

– Но, – возразил я, – если мой пациент был заперт, разве он не мог разбить окно и позвать на помощь?

– Окно выходит во двор, как вы видите. Думаю, что оно тоже было заперто.

Торндайк вытащил массивные старомодные ставни из специальной ниши и закрыл ими окна.

– Да, теперь все понятно.

Он указал на четыре группы отверстий для винтов по углам ставен и, снова взяв фонарик, внимательно осмотрел внутренности углублений, в которые складывались ставни.

– Характер крепления совершенно очевиден, – сказал он, – железный прут проходил прямо поперек сверху и снизу и был закреплен скобой и висячим замком. Вы можете видеть след, который брусок оставил в нише, когда ставни сложены. При использовании этих предосторожностей эта комната для заключенного, не имеющего в своём распоряжении каких-либо инструментов, была так же надежна, как камера в Ньюгейтской тюрьме.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я думаю, что если бы мистер Вайс увидел наши лица, то он бы предпочел поискать какое-нибудь убежище еще более отдаленное, чем Гамбург.

– Это было дьявольское преступление, Джервис, – сказал Торндайк зловеще тихим голосом, – гнусное, бессердечное и хладнокровное. Конечно, оно могло потерпеть фиаско. Мистер Грейвс может быть жив даже сейчас. Я почту своим важнейшим долгом выяснить, так это или нет. А если нет, я возьму на себя священную обязанность найти человека, который обрек его на смерть.

Я с благоговением смотрел на Торндайка. В спокойном, лишенном эмоций голосе, в невозмутимых манерах и каменном спокойствии лица было что-то более внушительное, более роковое, чем в самых яростных угрозах или самых страстных обличениях. Мне показалось, что в этих мягко произнесенных словах прозвучала неизбежность возмездия беглому злодею.

Он отвернулся от окна и обвел взглядом пустую комнату. Казалось, что находка засовов на ставнях была единственным, что мы могли здесь узнать.

– Как жаль, – заметил я, – что мы не смогли осмотреться, пока они не вынесли мебель. Мы могли бы найти ключ к разгадке личности злодея.

– Да, – ответил Торндайк, – боюсь, здесь не так много информации. Я вижу, они подмели с пола весь мелкий мусор и затолкали его под каминную решетку. Мы исследуем его, поскольку, похоже, тут больше ничего нет, а потом осмотрим другие комнаты.

Тростью он разгреб небольшую кучу мусора и разложил ее на полу. Выглядело это, конечно, не слишком привлекательно. Торндайк методично перебирал ее, внимательно изучая каждый предмет, вплоть до счетов местных торговцев и пустых бумажных пакетов, а затем откладывал изученное в сторону. Еще один взмах трости разбросал объемные массы скомканной бумаги и привлек внимание к предмету, который он с нетерпением поднял. Это были очки, на которые, очевидно, наступили – боковая дужка была вывернута и погнута, а стекло разлетелось на части.

– Это должно дать нам подсказку, – сказал он, – вероятно, очки принадлежал либо Вайсу, либо Грейвсу, поскольку миссис Шаллибаум, очевидно, не носила очков. Давайте посмотрим, сможем ли мы найти недостающие части.

Мы оба осторожно пошарили палками среди мусора, убрав многочисленные клочки скомканной бумаги. Наши поиски были вознаграждены находкой второго стекла очков, оно было сильно треснуто, но не разбито. Я также подобрал две маленькие палочки, на которые Торндайк обратил особое внимание, прежде чем положить их на каминную полку.

– Мы рассмотрим их позже, – сказал он, – давайте сначала закончим с очками. Вы видите, что левое стекло представляет собой вогнутую цилиндрическую линзу. Мы можем определить это по оставшимся фрагментам и измерить кривизну, когда принесем их домой, хотя это будет проще, если мы сможем собрать еще несколько фрагментов и склеить их вместе. Правый глаз – обычное стекло, это совершенно очевидно. Значит, они принадлежали вашему пациенту, Джервис. Вы рассказывали, что волнообразно колеблющаяся радужка была на правом глазу?

– Да, – ответил я. – Это, без сомнения, его очки.

– Необычная оправа, – продолжил он, – если бы они были сделаны в этой стране, мы могли бы узнать их изготовителя. Необходимо собрать как можно больше осколков стекла.

Повторно исследовав мусор, мы, в конце концов, нашли семь или восемь маленьких осколков от разбитых очков, которые Торндайк разложил на каминной полке рядом с маленькими палочками.

– Кстати, Торндайк, – сказал я, взяв их в руки, чтобы рассмотреть заново, – что это за штуки? Для чего они?

Он несколько мгновений задумчиво смотрел на них, а затем ответил:

– Мне бы не хотелось это объяснять. Попробуйте выяснить это сами, и результат вас очень порадует. В данных обстоятельствах эти маленькие палочки наводят на определенные размышления. Обратите внимание на их особенности. Обе представляют собой кусочки гладкого, крепкого тростника. Длинная тонкая палочка в шесть дюймов, а вторая – длиной всего три дюйма, но она толще. На конце длинной части приклеен маленький клочок красной бумаги, очевидно, это часть какой-то этикетки. Другой конец палочки отломан. У короткой внутренняя полость была искусственно увеличена, чтобы была возможность вставить в нее первую палочку. Внимательно запишите все это, и попытайтесь понять, что это значит и для чего это может быть использовано. Выяснив это, вы узнаете нечто важное об этом деле. А теперь продолжим наше расследование. Вот еще один предмет, наводящий на размышления.

Он поднял маленькую бутылочку с широким горлышком.

– Обратите внимание на наклейку, – продолжил Торндайк, поднеся находку к моему лицу, – на этикетке написано: «Фокс, Рассел-стрит, Ковент-Гарден».

– Я не знаю мистера Фокса.

– Тогда я сообщу вам, что он продает все необходимое для грима – театрального или любого другого и оставлю вас размышлять о том, какое отношение эта бутылочка имеет к нашему нынешнему расследованию. Похоже, что в этом мусоре больше нет ничего интересного, кроме, пожалуй, этого болта, который, как вы заметили, примерно такого же размера, как те, которыми были прикручены запоры на дверях. Я не думаю, что стоит вкручивать его в какие-либо отверстия, это не даст нам никакой новой информации.

Торндайк поднялся и смел мусор обратно под решетку. Собрав свои находки с каминной полки, он аккуратно положил очки и осколки стекла в жестяную коробку, которую всегда носил с собой, а более крупные предметы завернул в носовой платок.

– Скудная коллекция, – прокомментировал он, возвращая коробку и платок в карман, – и все же не такая бедная, как я опасался. Возможно, при более тщательном рассмотрении, наши находки смогут рассказать что-то еще. Осмотрим другую комнату?

Мы вышли на лестничную площадку и прошли в переднюю комнату, где, руководствуясь опытом, направились прямо к камину. Но в небольшой куче мусора не было ничего, что могло бы заинтересовать даже пытливый глаз Торндайка. Мы уныло бродили по комнате, заглядывая в пустые шкафы, осматривая пол и углы плинтуса, но не обнаружили ни одного предмета, оставшегося от прежних обитателей. В ходе своих блужданий я остановился у окна и посмотрел вниз на улицу.

– Отойдите от окна, Джервис! – резко окликнул меня Торндайк. – Вы забыли, что миссис Шаллибаум может быть поблизости?

Я действительно совершенно забыл об этом и возразил, что встреча с ней маловероятна.

– Я с вами не согласен, – возразил Торндайк, – мы слышали, что она приходит сюда за письмами. Возможно, она приходит раз в день, а то и чаще. На карту поставлено очень многое, не забывайте, они не могут чувствовать себя в полной безопасности, как им хотелось бы. Вайс, должно быть, видел, как вы смотрите на происходящее, и пережил несколько тревожных минут, думая о том, что вы можете предпринять. В самом деле, мы можем считать, что страх перед вами заставил их покинуть этот дом, и что они очень хотят получить это письмо и обрубить последнюю связь с этим домом.

– Полагаю, вы правы, – согласился я, – и если леди будет проходить мимо, увидит меня у окна и узнает, то она, конечно, почувствует опасность.

Мы поднялись на следующий этаж и обнаружили следы недавнего пребывания только в одной комнате. Чердаки, очевидно, не использовались, а в кухне и комнатах первого этажа не было ничего, что показалось бы Торндайку достойным внимания. Затем мы вышли через боковую дверь и спустились по крытой дорожке во двор с задней стороны. Мастерские были заперты на ржавые висячие замки, которые выглядели так, словно их не трогали месяцами. Конюшни были пусты и немного прибраны, каретный сарай пустовал и не имел следов недавнего использования, за исключением полуоблысевшей щетки для спиц. Мы вернулись по крытому проезду, и я уже собирался закрыть боковую дверь, которую Торндайк оставил приоткрытой, как он остановил меня.

– Мы еще раз осмотрим холл, прежде чем уйдем, – сказал он и, мягко ступая впереди меня, направился к входной двери, затем, достав свой фонарик, направил луч света в почтовый ящик.

– Есть еще письма? – спросил я.

– Еще! – повторил он. – Полюбуйтесь сами.

Я наклонился, заглянул сквозь сетку и ахнул. Ящик был пуст.

Торндайк посмотрел на меня с мрачной улыбкой.

– Я подозреваю, что мы попались, – произнес он.

– Странно, – ответил я, – не было слышно ни звука, может быть, вы слышали, как открывалась или закрывалась дверь?

– Нет, я не слышал никаких звуков, что заставляет меня подозревать – тут была экономка. Она должна была услышать наши голоса и, вероятно, в данный момент внимательно наблюдает за домом. Интересно, видела ли она вас у окна? Но так или иначе, мы должны быть очень осторожны. Не стоит возвращаться прямиком в Темпл и нам лучше разделиться после возвращения ключей. Я понаблюдаю, чтобы убедиться, нет ли за вами слежки. Какие у вас планы на сегодня?

– Если я вам не нужен, я сбегаю в Кенсингтон и зайду пообедать к Хорнби. Я сказал, что зайду к ним, как только у меня будет свободный час или больше.

– Очень хорошо. Так и сделайте, но будьте начеку, если за вами будут следить. Сегодня днем я должен ехать в Гилдфорд. В сложившихся обстоятельствах я не буду возвращаться домой, а пошлю Полтону телеграмму, сяду на поезд в Воксхолле и пересяду на какой-нибудь небольшой станции, где смогу наблюдать за платформой. Будьте как можно осторожнее. Помните, что вы должны избегать слежки, особенно в тех местах, где вас знают, и, прежде всего, раскрытия вашей связи с Кингс-Бенч-Уок, 5А.

Продумав наши ближайшие действия, мы вышли из калитки и, закрыв ее за собой, быстро прошли к дому агентов, где вовремя подоспевший клерк принял ключи. Выйдя из конторы, я в нерешительности остановился, и мы оба осмотрели всю улицу.

– В настоящее время в поле зрения нет ни одного подозрительного человека, – сказал Торндайк, – в какую сторону думаете идти?

– Мне кажется, – ответил я, – лучшим планом будет взять экипаж или омнибус[39], чтобы как можно быстрее убраться из этого района. Если я выйду через Рейвенсден-стрит на Кеннингтон-Парк-Роуд, то смогу поймать омнибус, который довезет меня до Мэншн-Хаус, где я смогу пересесть на Кенсингтон. Я поеду сверху, чтобы иметь возможность следить за экипажами, которые могут следовать за мной.

– Да, – сказал Торндайк, – это хороший план. Я провожу вас и прослежу, чтобы не было проблем в начале пути.

Мы бодро зашагали по переулку и через Рейвенсден вышли на Кеннингтон-Парк-Роуд. Омнибус приближался, мы остановились на углу, чтобы подождать его. Несколько человек прошли мимо нас в разных направлениях, но никто, казалось, не обратил на нас особого внимания, хотя мы довольно пристально наблюдали за ними, особенно за женщинами. Затем подполз омнибус. Я вскочил на подножку и взобрался на крышу, где уселся и стал рассматривать вид сзади. Никто больше не сел в него, а в поле зрения не было ни кэба, ни другого транспорта. Я наблюдал за Торндайком, который нес стражу на углу, но не видел никого, кто пытался бы нагнать омнибус. Вскоре мой коллега махнул мне рукой и повернул обратно в сторону Воксхолла, а я, еще раз убедившись, что ни преследующего кэба, ни спешащего пешехода не видно, решил, что наши меры предосторожности были излишними, и устроился поудобнее.

Омнибус в те времена был неторопливым транспортом. Его обычный темп был довольно вялой рысью, а на заполненных людьми улицах скорость еще больше снижалась из-за частых остановок. Помня об этом, я изредка оглядывался назад, когда мы трусцой двигались на север, но вскоре мое внимание начало блуждать от довольно отдаленной возможности погони, к ходу наших попыток обнаружить хоть какую-нибудь информацию, способную помочь в деле.

Нетрудно было заметить, что Торндайк был очень доволен результатами поисков, но за исключением письма, которое открыло новый путь расследования и возможной идентификации преступников, я не мог понять, чем найденные нами мелочи порадовали Торндайка. Например, очки. Почти наверняка их носил мистер Грейвс. Но что дальше? Было крайне маловероятно, что нам удастся обнаружить изготовителя очков, а еще невероятнее, что он сможет дать нам какую-либо полезную информацию. Изготовители очков обычно не поддерживают со своими клиентами доверительных отношений.

Что касается других предметов, тростниковые палочки, очевидно, имели какое-то применение, о котором знал Торндайк, и, судя по всему, давали какую-то информацию о Вайсе, Грейвсе или миссис Шаллибаум. Но я никогда раньше не видел ничего подобного, и они мне тоже ничего не могли мне дать. Бутылочка, которая показалась Торндайку такой значительной, мне казалась абсолютно бесполезной в расследовании. Она, правда, указывала на то, что кто-то из членов семьи может быть связан со сценой, но не давала никакого намека на то, кто именно. Определенно, это был не мистер Вайс, чья внешность была настолько далека от актерской, насколько это вообще можно себе представить. Во всяком случае, Торндайк явно не собирался обращаться к мистеру Фоксу, чтобы наводить какие-то справки. Что-то очень настойчиво подсказывало мне, что тут дело совсем в другом.

Эти размышления занимали меня до тех пор, пока омнибус, прогрохотав по Лондонскому мосту и по улице Короля Уильяма, не влился в сходящиеся потоки транспорта у Мэншн-Хаус. Здесь я сошел и пересел в омнибус, направлявшийся в Кенсингтон. На нем я отправился на запад, глядя на многолюдные улицы и коротая время за предвкушением весьма приятного дня. Я размышлял также и о том, что моя новая работа с Торндайком даст мне основания для вступления в определённые и весьма привлекательные семейные отношения.

Невозможно сказать, и не стоит раздумывать, что могло бы случиться при других обстоятельствах, но в действительности мое путешествие закончилось разочарованием. Я, горя энтузиазмом, прибыл в знакомый дом на Эндсли-Гарденс, только для того, чтобы милейшая горничная сообщила мне, что никого нет. Миссис Хорнби уехала в деревню и вернется только к вечеру, и – самое главное для меня – что ее племянница мисс Джульет Гибсон сопровождает ее.

Человек, пришедший на обед, не объявивший заранее о своих намерениях и не выяснивший предварительно намерения своих друзей, не имеет права роптать на судьбу, застав пустой дом. Так философски размышлял я, шагая обратно от дома в глубоком недовольстве, требуя от Вселенной ответа, почему миссис Хорнби должна была непременно выбрать мой первый свободный день для деревенских прогулок, и прежде всего, почему она должна была увезти прекрасную Джульет. Это было венцом несчастья (ведь отсутствие старшей леди я перенёс бы с похвальной стойкостью), но поскольку я не мог немедленно вернуться в Темпл, мне пришлось какое-то время слоняться без дела.

Инстинкт, который просыпается обычно в час дня, побудил меня направиться в сторону Бромптон-Роуд и, в конце концов, усадил за столик в большом ресторане, явно ориентированном на дам, прибывавших в этот район для занятий женским спортом – хождения по магазинам. Здесь, в ожидании обеда, я сидел, просматривая утреннюю газету и размышляя, чем бы мне заняться в остаток дня. Тут мой взгляд случайно зацепился за объявление о представлении в театре на Слоун-Сквер. Я давно не был в театре, да и пьеса – легкая комедия – вполне соответствовала моему невзыскательному вкусу, поэтому я решил посвятить оставшееся время возобновлению знакомства с Мельпоменой[40]. Закончив с обедом, я пошел по Бромптон-Роуд, сел в омнибус и вскоре оказался у дверей театра. Через несколько минут я обнаружил, что занимаю отличное место во втором ряду партера, забыв как о своем недавнем разочаровании, так и о предостережениях Торндайка.

Я не восторженный зритель. Я ничего не требую от театра, кроме скромной функции развлечения. Я хожу в театр не для того, чтобы меня чему-то научили или дали урок морали. Меня легко удовлетворить. Простая пьеса, отвечающая моему примитивному вкусу, приносит мне массу удовольствия. Поэтому, когда опустился занавес, и зрители стали покидать зал, я подхватил свою шляпу и присоединился к ним с чувством, что провел очень приятный день.

Выйдя из театра, уносимый уходящим людским потоком, я вскоре оказался напротив чайной. Инстинкт, на этот раз пятичасовой инстинкт, направил меня внутрь. Мы – рабы своих привычек, особенно привычки к пятичасовому чаю. Незанятый столик, к которому я подошел, находился в тёмном уголке недалеко от кассы. Я просидел не больше минуты, как мимо меня прошла дама, направляющаяся к дальнему столику. Мельком взглянув на нее – она проходила за моей спиной – я заметил, что она одета в черное, на ней была вуаль и шляпка, расшитые бисером. В дополнение к стакану молока и булочке в ее руках, она еще несла зонтик и маленькую корзинку, очевидно, с рукоделием. Должен признаться, что в тот момент я уделил ей очень мало внимания, будучи занят тревожными размышлениями о том, сколько времени пройдет, прежде чем официантка обратит на меня внимание.

Через три минуты с четвертью – я засёк время – анемичная молодая женщина подошла к столику и окинула меня угрюмым вопросительным взглядом, как бы безмолвно спрашивая, какого дьявола я хочу. Я смиренно попросил, чтобы мне принесли чайник с чаем, после чего она повернулась на каблуке, который был изрядно изношен с изнаночной стороны, и доложила о моём поведении женщине за мраморным прилавком.

Похоже, что дама за стойкой отнеслась к моему желанию снисходительно, потому что менее чем через четыре минуты официантка вернулась и мрачно поставила на стол передо мной заварочный чайник, кувшин молока, чашку с блюдцем и кувшин с горячей водой. Затем она снова удалилась с обиженным выражением на лице.

Я только перемешал чай в чайнике и уже собирался налить первую чашку, как почувствовал, что что-то слегка ударилось о мой стул и упало. Быстро повернувшись, я увидел, что дама, которую видел несколько минут назад входящей, стояла прямо за моим стулом. Закончив свою скромную трапезу, она уже собиралась уходить, как уронила маленькую корзинку, содержимое которой высыпалось на пол.

Каждый, наверное, замечал, с какой дьявольской ловкостью движется предмет, когда его роняют, и с каким коварством он закатывается в самые труднодоступные места. Это был один из таких случаев. В корзинке были материалы для восточной вышивки бисером, каждая бусинка из которых молниеносно, словно одержимая дьяволом, оказавшись на полу, помчалась подальше от своих собратьев, улетая в самый отдаленный и неприступный угол.

Поскольку я был единственным мужчиной поблизости, обязанность спасателя легла на меня. Я встал на колени, забыв про почти новые брюки, стал рыться под столами, стульями и креслами в поисках разбросанных сокровищ. Клубок толстых ниток, скорее похожих на бечёвку, я извлек из-под темной и грязной подставки, после короткого общения с ее острым углом, а множество бусин мне пришлось выискивать по всему залу. В конце концов, я выполз на четвереньках с двумя горстями сокровищ в руках и очень ярким впечатлением от твёр­дости чугунной ножки стола по сравнению с человеческим черепом.

Владелица найденного имущества была очень огорчена и взволнована происшествием и неприятностями, которые она мне доставила. Рука, державшая корзинку, в которую я высыпал собранное драгоценное барахло, заметно дрожала, а когда она пробормотала слова благодарности и извинения с очень легким иностранным акцентом, я заметил, что она очень бледна. Это было хорошо видно, несмотря на довольно тусклый свет в этой части магазина и бисерную вуаль, закрывавшую ее лицо. Кроме того, я увидел, что она была довольно запоминающейся женщиной с огромной копной жестких черных волос и очень широкими черными бровями, которые почти сходились над ее носом и поразительно контрастировали с мертвенной белизной кожи. Но, конечно, я не стал пристально разглядывать ее. Вернув ей ее собственность и получив слова признательности, я вернулся на свое место и предоставил женщине возможность идти своей дорогой.

Только я опять взялся за чайник, чтобы налить себе чая, как сделал довольно любопытное открытие. На дне чайной чашки лежал кусочек сахара. Для большинства людей это ничего бы не значило. Они решили бы, что положили его и забыли, и продолжили бы наливать чай. Но в то время я пил чай без сахара, следовательно, кусок был положен не мной. Предположив, что его небрежно бросила официантка, я вынул его и положил на стол, наполнил чашку, добавил молока и сделал пробный глоток, чтобы проверить температуру.

Чашка была еще у моих губ в тот момент, как я случайно взглянул в зеркало, стоявшее напротив моего столика. В нем отражалась та часть магазина, которая находилась позади меня, включая кассу, за которой сейчас стояла хозяйка корзины и расплачивалась. Между ней и мной была газовая люстра, которая бросала свет на мою спину, и хорошо освещала лицо дамы. Несмотря на ее вуаль, в отражении я мог видеть, что она пристально смотрит на меня, точнее, наблюдает за мной с очень странным выражением лица – ожидания, смешанного с тревогой. Но это было еще не все. Она смотрела на меня только правым глазом, левый смотрел в сторону ее плеча. Одним словом, у нее было расходящееся косоглазие.

Я опустил чашку с удивлением и внезапно вспыхнувшими подозрениями и тревогой. В моей голове молниеносно пронеслось воспоминание, что когда женщина разговаривала со мной несколько минут назад, оба ее глаза смотрели в мои без малейшего признака косоглазия. Мои мысли вернулись к куску сахара, к кувшину с молоком, и к порции уже выпитого чая. Едва понимая, что я задумал, я поднялся на ноги и обернулся к ней. Но, когда я встал, она схватила свою сдачу и выбежала из магазина. Через стеклянную дверь я увидел, как она вскочила на подножку проезжавшего мимо кэба и дала водителю какое-то указание. Мужчина пришпорил лошадь, и, когда я подошел к двери, кэб уже быстро удалялся в направлении Слоун-стрит.

Я заколебался. Я не оплатил свой счет и не мог выбежать из магазина без лишнего шума, а моя шляпа и трость все еще лежали на поручне возле стола. За женщиной следовало бы проследить, но у меня не было ни малейшего желания это делать. Если чай, который я выпил, был безобидным, то никакого вреда не будет и, в итоге, я избавился от преследователя. С моей точки зрения, инцидент был исчерпан. Я вернулся на свое место, взял кусок сахара и аккуратно положил его в карман. Моё желание выпить чаю было удовлетворено. Кроме того, вряд ли было разумно оставаться в чайной, пока какой-нибудь новый шпион не пришел присмотреть за мной. Поэтому я попросил свой счёт, оплатил его в кассе и удалился.

Сейчас у меня не оставалось сомнений – эта дама в черном следовала за мной из Кенсингтона и это была не кто иная, как миссис Шаллибаум. Действительно, обстоятельства сделали этот вывод неизбежным. Как только я заметил, что ее левый глаз смотрит в другую сторону, я сразу её узнал. Отдавая ей рассыпанное рукоделие, я лишь бегло взглянул на нее, и почувствовал нечто смутно знакомое, но тут же об этом забыл. А заметив характерное косоглазие, моя память сразу же ожила и все поставило на место. В том, что эта женщина была миссис Шаллибаум, я теперь не сомневался.

Тем не менее, вся эта история была очень загадочной. Что касается изменений во внешности женщины, то в этом не было ничего особенного. Черные волосы могли быть ее собственными или это мог быть парик. Брови можно накрасить, это достаточно простая процедура, которую еще больше упро­щала расшитая бисером вуаль. Но как она вообще здесь ока­за­лась? Как случилось, что она накрасилась именно так и именно в это время? И, самое главное, как у нее оказался кусок отравленного сахара? В том, что он отравлен, я почти не сомневался.

Я перебрал в памяти события этого дня, и чем больше я их обдумывал, тем менее понятными они казались. Насколько я мог судить, никто не следовал за омнибусом ни пешком, ни в экипаже. И я был очень внимателен не только в начале пути, но и довольно долго после этого. Тем не менее, все это время миссис Шаллибаум должна была следовать за мной. Но как? Если бы она знала, что я собираюсь ехать на омнибусе, она могла бы меня обогнать и войти в него раньше меня. Но она не могла этого знать, более того, пока омнибус приближался, на дороге никого не было. Я подумал, не могла ли она скрываться в доме и слышать, как я говорил Торндайку о своих планах? Но это не объясняло загадку, поскольку я не произнес никакого адреса, кроме слова «Кенсингтон». Правда, я упомянул имя миссис Хорнби, но предположение, что имя моих друзья могло быть известно миссис Шаллибаум или что она могла найти его в справочнике, было слишком маловероятным, чтобы его стоило обсуждать.

Если я и не пришел к удовлетворительному выводу, мои размышления имели один полезный эффект: они занимали все мои мысли, совершенно вытеснив собой воспоминания о злополучном глотке чая. Не то чтобы я испытывал серьезное беспокойство – количество, которое я выпил, было невелико. Чай оказался горячее, чем я ожидал. Тут я вспомнил, что вынув злополучный кусок сахара, я вытряхнул чашку, перевернув ее вверх дном, так что в ней не могло остаться никаких крошек. Кусок сахара теперь лежал у меня в кармане – для тщательного изучения на досуге. Я с легкой усмешкой подумал, что будет немного обидно, если окажется, что в нем нет ничего, кроме самого сахара.

Выйдя из чайной, я пошел по Слоун-стрит с намерением сделать то, что должен был бы сделать раньше. Я собирался убедиться, что ни один шпион не идет по моим следам. Если бы не моя нелепая самоуверенность, я мог бы легко сделать это прежде. Теперь же, наученный горьким опытом, я действовал с особой осторожностью. Было еще светло. Лампы в чайной были необходимы только из-за неудачной конструкции поме­щения и пасмурной погоды. На открытом пространстве я чувствовал себя увереннее, потому что мог видеть достаточно далеко. Дойдя до верхней части Слоун-стрит, я пересек Найтс­бридж и, войдя в Гайд-Парк, направился к Серпантайну[41]. Пройдя вдоль восточного берега, я вышел на одну из длинных дорожек, ведущих к Мраморной арке[42], и зашагал по ней в таком темпе, что любому преследователю пришлось бы поторопиться, чтобы не упустить меня из виду. На половине пути через большой участок газона я на немного остановился и обратил внимание на нескольких человек, шедших в мою сторону, затем резко повернул налево и направился прямо к вратам Виктории. Не дойдя до них, я снова свернул за группу деревьев и, встав за стволом одного из них, осмотрел людей, двигавшихся по дорожке. Все они находились на значительном расстоянии, и никто из них не сворачивал в мою сторону.

Теперь я осторожно переходил от одного дерева к другому, пересёк рощу направляясь к югу, быстро перешёл мост через Серпентайн и, идя вдоль южного берега, вышел из парка у Эпсли-хауса[43]. Отсюда я в таком же быстром темпе пошел по Пикадилли, прорезая толпу с ловкостью, рожденной долгим знакомством с лондонскими улицами. Я пересек бурное движение на кольцевой, пронесся по Уиндмилл-стрит и начал зигзагами пробираться среди узких улочек и дворов Сохо[44]. Пройдя через Севен Дайалс и Друри Лэйн, многочисленные улочки и переулки, которые тогда заполняли район к югу от Линкольнс-Инн, я вышел на Стрэнд, который сразу же пересек и, в конце концов, вошел в Темпл около Суда Деверо.

Даже здесь я не ослабил мер предосторожности. От одного двора к другому я переходил быстро, задерживаясь в темных входах и неожиданных закутках, которые известны лишь местным жителям. На полпути вверх по лестнице я некоторое время постоял в тени, наблюдая за прохожими из окна на лестнице, и когда, наконец, убедился, что все меры предосторожности приняты, вставил ключ и вошел в нашу квартиру.

Торндайк был уже дома. Когда я вошел, он поднялся, чтобы поприветствовать меня с выражением явного облегчения.

– Я рад вас видеть, Джервис, – сказал он, – я очень беспокоился.

– Почему?

– По нескольким причинам. Одна из них заключается в том, что вы – единственная опасность, которая угрожает этим людям, насколько они знают. Другая же заключается в том, что мы совершили самую нелепую ошибку. Мы упустили из виду то, что должны были учесть прежде. Но как вы справились?

– Лучше, чем заслуживал. Эта женщина приклеилась ко мне как репей, по крайней мере, я так считаю.

– Я в этом не сомневаюсь. Нас застали врасплох, Джервис.

– Как?

– Об этом мы поговорим позже. Давайте сначала послушаем о ваших приключениях.

Я дал ему полный отчет о своих передвижениях с момента нашего расставания до прибытия домой, не упуская ничего, что мог бы вспомнить, восстановив свой чрезвычайно хитрый маршрут.

– Ваше отступление было мастерским, – заметил он с широкой улыбкой, – я думаю, что оно бы заставило провалить любую слежку. Жаль только, что оно было, скорее всего, напрасным. Ваш преследователь к тому времени уже скрылся. Но вы поступили мудро, приняв эти меры предосторожности, так как мистер Вайс мог последовать за вами.

– Но я думал, что он в Гамбурге?

– Думали? Для начинающего медика-юриста вы очень доверчивы. Конечно, мы не можем утверждать обратного, но то, что он указал Гамбург в качестве своего нынешнего местонахождения, заставляет думать, что он находится в другом месте. Я лишь надеюсь, что он не обнаружил вас, и, судя по вашему рассказу, полагаю, что вы стряхнули бы его с хвоста, даже если бы он начал следить за вами от чайной.

– Я тоже на это надеюсь. Но как этой женщине удалось так приклеиться ко мне? В чем была наша ошибка?

Торндайк мрачно рассмеялся.

– Это была совершенно нелепая ошибка, Джервис. Вы отправились вверх по Кеннингтон-Парк-Роуд на неторопливом, бегущем трусцой омнибусе, и ни вы, ни я не вспомнили, что находится под этой улицей.

– Внизу! Конечно! Какой же я идиот! – воскликнул я, совершенно озадаченный на мгновение. – Вы имеете в виду метро?

– Да. Это все объясняет. Госпожа Шаллибаум, должно быть, наблюдала за нами из какого-то магазина и тихонько пошла за нами по дорожке. Там было много женщин и несколько из них шли в нашу сторону. Ее нельзя было отличить от других, разве только вы бы узнали ее, что маловероятно, ведь на ней была вуаль и она держалась на достаточном расстоянии. По крайней мере, я так думаю.

– Конечно, не узнал бы, – согласился я. – Я видел ее только в полутемной комнате. В уличной одежде и с вуалью я не смог бы опознать ее без очень внимательного осмотра. Кроме того, она изменила внешность или использовала грим.

– Не тогда. Вряд ли она пришла бы замаскированной в свой собственный дом, ведь ее бы не узнали и не пустили. Я думаю, мы можем считать, что маскировки не было, хотя она, вероятно, надела бы шляпу и вуаль, что не позволило бы никому из нас отличить ее от других женщин на улице.

– И что, по-вашему, произошло дальше?

– Я думаю, что она просто прошла мимо нас, возможно, по другой стороне дороги, пока мы стояли в ожидании омнибуса, и свернула на Кеннингтон-Парк-Роуд. Вероятно, она догадалась, что мы ждем омнибус, и пошла по дороге в том направлении, в котором он ехал. Вскоре омнибус проехал мимо нее, а вы на виду у всех сидели наверху и бдительно смотрели по сторонам. Затем она немного ускорила шаг и через минуту-другую оказалась на станции Кеннингтон Южно-Лондонской линии метро. Еще через минуту или две она оказалась в одном из составов, проносящихся под улицей, по которой полз ваш омнибус. Женщина вышла на станции Боро или рискнула доехать до Монумента, но в любом случае она дождалась вашего омнибуса, и села в него. Полагаю, по дороге вы взяли нескольких пассажиров?

– О боже, да. Мы останавливались каждые две-три минуты, чтобы взять или высадить пассажиров, и большинство из них были женщины.

– Очень хорошо! Тогда мы можем считать, что когда вы добрались до Меншон-хауз, миссис Шаллибаум была одной из пассажирок внутреннего отделения омнибуса. Это была довольно странная ситуация, мне кажется.

– Да, черт бы ее побрал! Какими идиотами она, должно быть, нас считает!

– Без сомнения. И это единственный утешительный момент в этом деле. Она приняла нас за пару абсолютных профанов. Но продолжим. Конечно, она ехала в вашем омнибусе в Кенсингтон, а вам следовало бы зайти внутрь, чтобы вы могли видеть каждого входящего и рассмотреть пассажиров внутри. Миссис Шаллибаум последовала за вами до Эндсли Гарденс и, вероятно, отметила дом, в который вы зашли. Затем она проследила за вами до ресторана и, скорее всего, даже пообедала там.

– Вполне возможно, – сказал я, – там было два зала, и они были заполнены в основном женщинами.

– Потом она последовала за вами на Слоун-стрит, и, поскольку вы упорно ехали сверху на империале, она вполне могла занять место внутри омнибуса. Что касается театра, то она, должно быть, восприняла его как настоящий дар богов. Это было сделано вами для ее особого удобства.

– Почему?

– Мой дорогой друг! Подумайте. Миссис Шаллибаум нужно было только проследить за тем, что вы благополучно заняли свое место и вот вы уже в партере, оставлены до тех пор, пока не понадобитесь. Вы дали ей шанс сходить домой, приготовиться к своей роли, разработать план действий, возможно, с помощью мистера Вайса, взять всё необходимое и в известное время явиться за вами.

– Но это возможно только при наличии определенных условий, – возразил я, – например, если она живет недалеко от Слоун-Сквер. Иначе это было бы невозможно.

– Правильно. Именно так. Вы же не думаете, что она обычно ходит с кусками отравленного сахара в кармане? А если нет, то где-то она должна была взять этот кусок. История с бусинами предполагает тщательно подготовленный план, и, как я только что сказал, она вряд ли была в гриме, когда встретила нас на Кеннингтон-Лейн. Из всего этого следует, что ее нынешнее жилище находится неподалеку от Слоун-Сквер.

– Во всяком случае, – заметил я, – это был значительный риск. Я мог уйти из театра до того, как она вернулась.

– Да, – согласился Торндайк, – но женщины склонны к риску. Мужчина бы не стал рисковать вас потерять, когда уже взял на мушку. А она рискнула с метро и все получилось. Она решила, что вы останетесь в театре до ее прихода, и снова выиграла. Она прикинула вероятность того, что вы зайдёте выпить чаю, и ей удастся подбросить кусок сахара в чашку, пока вы ползали по полу, собирая бусины, и снова не прогадала. И только один раз её расчёт не оправдался – вы не пьете чай с сахаром.

– Многие сочли бы само собой разумеющимся, что сахар может лежать в чашке.

– Да. Наше объяснение полностью гипотетическое и может совершенно не соответствовать истине. Но все сходится, и если мы найдем в сахаре яд, будет разумно предположить, что мы правы. Сахар – это experimentum crucis[45]. Если вы передадите его мне, мы поднимемся в лабораторию и проведем пару предварительных тестов.

Я достал из кармана сахар и отдал его Торндайку. Он поднес его к газовой лампе, при свете которой, начал рассматривать его через лупу.

– Я не вижу на поверхности никаких посторонних кристаллов, – сказал он, – но нам лучше сделать раствор и провести обычное исследование. Если в нем содержится какой-либо яд, мы можем предположить, что это будет алкалоид[46], хотя стоит проверить и на содержание мышьяка. Человек типа Вайса почти наверняка использовал бы алкалоид, из-за его меньшей массы и большей растворимости. Вы не должны были носить его в кармане. В юридическом смысле это серьезно снизит ценность улики. Предметы, которые подозреваются в содержании яда, должны быть тщательно изолированы от контакта с чем-либо, что может заставить усомниться в достоверности результата. Сейчас это не имеет большого значения, поскольку анализ проводится только для нашего собственного интереса. Но помните об этом в дальнейшем.

Поднявшись в лабораторию, Торндайк сразу же растворил сахар в дистиллированной воде, слегка её подогрев.

– Прежде чем добавлять кислоту, – объяснил он, – или вводить какие-либо новые вещества, мы предпримем простую ме­ру – попробуем раствор на вкус. Сладость является отвлекающим фактором, но некоторые алкалоиды и большинство минеральных ядов, за исключением мышьяка, имеют очень характерный вкус.

Он обмакнул стеклянную палочку в теплый раствор и осторожно приложил ее к языку.

– Ха! – воскликнул он, тщательно вытирая рот носовым платком, – простые методы часто бывают очень информативными. Нет особых сомнений в составе этого сахара. Позвольте посоветовать моему ученому брату убедиться в его вкусе. Но будьте осторожны. Даже малая доза может дать сильный эффект.

Он взял со стеллажа свежий стержень и, обмакнув его в раствор, протянул мне. Я осторожно приложил его к кончику языка и сразу же почувствовал необычное покалывание, сопровождаемое чувством онемения.

– Ну, – сказал Торндайк, – что это?

– Аконит, – ответил я без колебаний.

– Да, – согласился он, – это аконит, или, скорее всего, аконитин[47]. Сейчас нет необходимости проводить полный анализ – его я проведу позднее. Вы отметили интенсивность вкуса и крепость раствора? Очевидно, что кусок сахара содержал очень большую дозу яда. Если бы сахар растворился в вашем чае, то количества, которое вы бы выпили за один глоток, хватило бы, чтобы отправить вас на тот свет за несколько минут. Этим объясняется стремление миссис Шаллибаум скорее покинуть помещение. Она видела, как вы пили из чашки, но полагаю, что она не заметила, как вы вынули сахар.

– Судя по выражению ее лица, она пропустила этот момент. Женщина была в ужасе. Она ещё не так закоренела в преступлениях, как её сообщник.

– К счастью для вас, Джервис. Если бы она так не нервничала, то сначала подождала бы, пока вы нальете чай, а уж затем незаметно подложила бы в него сахар или бросила бы его в кувшин с молоком. В любом случае вы получили бы ядовитую дозу, прежде чем заметили неладное.

– Они подходят друг другу, Торндайк, – воскликнул я, – похоже, человеческая жизнь для них стоит не больше, чем жизнь мухи или жука.

– Согласен. Они – типичные отравители худшего типа – умные, осторожные, изобретательные. Это постоянная угроза для общества. Пока они не пойманы, человеческие жизни находятся в опасности, и мы должны сделать так, чтобы они не оставались на свободе ни на одну лишнюю минуту. И это приводит нас к ещё одному выводу – что несколько дней вам лучше не выходить из дома.

– Чепуха, – запротестовал я, – я могу о себе позаботиться!

– Не буду с этим спорить, – сказал Торндайк, – хотя мог бы. Ваши показания – единственное доказательство, которое может осудить этих людей. Они это знают и не остановятся ни перед чем, чтобы от вас избавиться. Сейчас они уже знают, что план с отравленным чаем провалился. Хочу заметить, что ваша жизнь представляет некоторую ценность не только для вас, но и для еще одного человека, которого я мог бы упомянуть. Кроме этого, вы являетесь незаменимым инструментом для избавления общества от этих опасных паразитов. Если преступники смогут связать ваше имя и эту квартиру в Темпле, то они поймут, что их дело действительно серьёзно расследуется. Боюсь, что мистер Вайс, даже если еще и не покинул страну, то сделает это немедленно, а если покинул, то миссис Шаллибаум сразу же присоединится к нему, и мы никогда не сможем до них добраться. Вы должны оставаться дома, и вам лучше написать мисс Гибсон и попросить ее предупредить слуг, чтобы они никому о вас не рассказывали.

– И как долго, – спросил я, – меня будут держать в заключении?

– Думаю, недолго. У нас очень многообещающее начало. Если мне повезет, я смогу собрать все нужные мне улики примерно за неделю. Но во всем этом деле, как и в любом другом, есть элемент случайности, который не позволяет мне назвать дату. И вполне возможно, что я начал с ложного пути. Но это я смогу сказать вам через день или два.

– Полагаю, – добавил я мрачно, – что для меня охота окончена?

– Отнюдь, – ответил Торндайк, – у вас есть дело Блэкмора, которым вы должны заниматься. Я передам вам все документы и попрошу сделать упорядоченный перечень свидетельств. Тогда у вас будут все факты, и вы сможете сами разобраться в деле. Кроме того, я попрошу вас помочь Полтону в некоторых небольших операциях, которые призваны пролить свет на темные пятна этой истории и которые покажутся вам одновременно занимательными и поучительными.

– Может нам пригласить миссис Хорнби зайти к нам, чтобы выпить чаю в саду? – предложил я.

– И захватить с собой мисс Гибсон? – сухо добавил Торндайк. – Нет, Джервис, так не пойдет. Вы должны найти способ объяснить своим знакомым, что преступники ни в коем случае не должны узнать о том, где вы. Более чем вероятно, что миссис Шаллибаум взяла на заметку дом в Эндсли Гарденс, и поскольку это единственное место, которое она знает, она и мистер Вайс, если он в Англии, почти наверняка будут следить за домом. Если им удастся связать этот дом с нашим жильём, небольшое расследование покажет им истинное положение дел. Мы как можно дольше должны держать их в неведении. Мы и так уже слишком много показали. Это тяжело для вас, но ничего не поделаешь.

– Не думайте, что я жалуюсь, – воскликнул я, – если речь идет о деле, то так же готов идти на все, как и вы. Сначала я подумал, что вы просто заботитесь о безопасности моего бренного тела. Когда мне приступить к работе?

– Завтра утром. Я дам вам свои записи по делу Блэкмора, копии завещаний и показаний. Затем есть наши находки из «Нью-Инн», которые нужно просмотреть и обдумать. Не забудьте, у нас есть еще осколки очков, которые лучше попытаться склеить на случай, если нам придется предъявить их в качестве доказательства в суде. Это займет вас на день или два, вместе с некоторой работой по другим делам. А теперь давайте оставим профессиональные темы. Вы голодны, я тоже, и смею предположить, что Полтон приготовил что-то вроде ужина. Спустимся и посмотрим.

Мы спустились на нижний этаж, где предвкушения Торндайка оправдались. Нас ждал аккуратно сервированный стол и Полтон вносил последние штрихи.

В медицинской практике необходимо уметь в мгновение ока переключать свое внимание с одного набора симптомов на другой, столь же важный, но совершенно не связанный с предыдущим. Каждый раз, посещая пациента, врач должен внимательно изучить определенные показатели, но ему нужно выбрасывать их из головы, как только он переходит к следующему больному. Эту привычку трудно приобрести, ведь важный, удручающий или непонятный случай может завладеть сознанием и помешать вниманию, которого требуют последующие пациенты. Но опыт показывает, что эта способность незаменима и врач со временем учится забывать обо всем, кроме пациента, состоянием которого он занят в данный момент.

Моя первая утренняя работа над делом Блэкмора показала, что такая же способность требуется и в юридической практике. Также она показала мне, что у меня её еще нет. Ибо, пока я просматривал показания и копию завещания, образ таинственного дома на Кеннингтон-Лейн постоянно вторгался в мои размышления, а фигура миссис Шаллибаум неотступно преследовала меня – бледная, испуганная, чего-то ждущая.

По правде говоря, мой интерес к делу Блэкмора был не более, чем академическим, в то время как в деле об отравлении я был заинтересован лично. Для меня Джон Блэкмор был всего лишь именем, Джеффри – неясной фигурой, которую я не мог точно охарактеризовать, а сам Стивен – случайным знакомым. Мистер Грейвс, с другой стороны, был реальным человеком. Я видел его в трагических обстоятельствах, которые, наверное, предшествовали его смерти, и я унес с собой не только яркое воспоминание о нем, но и чувство глубокой жалости и беспокойства за его судьбу. Злодей Вайс и ужасная женщина, которая помогала ему, пособничая и, возможно, даже организовывая преступление, были в моей памяти живой и ужасной реальностью. Хотя я и не сказал Торндайку ни слова, но внутренне сожалел, что мне не поручили разбираться в деталях, связанных с таинственным мистером Грейвсом, и я вынужден заниматься сухим, чисто юридическим и совершенно сбивающим с толку делом о завещании Джеффри Блэкмора.

Тем не менее я добросовестно взялся за выполнение своей задачи. Я прочитал показания и завещание, не увидев ни единого проблеска света в деле. Я систематизировал и создал перечень всех фактов, сравнил свой отчет с записями Торндайка, с которых сделал копию, и обнаружил несколько упущенных мною моментов. Составил краткий отчет о нашем визите в «Нью-Инн» с перечнем предметов, которые мы видели или собрали. Затем я приступил ко второй части своей задачи – формулированию выводов на основе изложенных фактов.

И только когда я приступил к этому сложному делу, как осознал, что абсолютно запутался в изобилии подробностей. Несмотря на рекомендацию Торндайка тщательно изучить слова адвоката, и проигнорировав его слова о том, что я могу найти в них нечто весьма значительное, меня непреодолимо влекло к одному и притом, как я подозревал, ошибочному выводу – что завещание Джеффри Блэкмора было совершенно обычным, надежным и действительным документом.

Я пытался подвергать сомнению правомерность завещания с разных сторон, и каждый раз терпел неудачу. Что касается его подлинности, то она не вызывало сомнений. Мне казалось, что есть только два возможных аспекта, по которым можно было бы выдвинуть возражения, а именно: способность Джеффри составить завещание и возможность того, что на него было оказано незаконное давление.

Что касается первого, то несомненно – Джеффри был зависим от опиума, а это при определенных обстоятельствах может помешать завещателю составить документ. Но существовали ли такие обстоятельства в данном случае? Привела ли привычка к наркотикам к таким изменениям в психике покойного, которые могли бы разрушить или ослабить его рассудок? Не было ни малейших доказательств в пользу такого предположения. До самого конца он сам управлял своими делами, и если его жизнь и претерпела изменения, она все еще оставалась жизнью разумного и ответственного человека.

Вопрос о незаконном давлении был более сложным. Если его оказывал какой-то конкретный человек, то этим человеком мог быть только Джон Блэкмор. Несомненно, что из всех знакомых Джеффри, только его брат Джон знал, что тот живет в «Нью-Инн». Более того, Джон не раз навещал его там. Поэтому было вполне возможно, что на покойного могло быть оказано влияние. Но доказательств тому не было. То, что лишь брат покойного знал его адрес, не было решающим. При съёме квартиры Джеффри нужны были рекомендации, и он обратился к брату. А против версии о давлении говорило то, что завещатель сам принес свое завещание и попросил засвидетельствовать его совершенно незаинтересованных людей.

В конце концов я сдался, и, оставив безнадежную проблему, занялся фактами, выявленными в ходе нашего визита в «Нью-Инн».

Что мы узнали в результате нашего расследования? Было ясно, что Торндайк обнаружил что-то, что показалось ему важным. Но в каком отношении? Единственный возможный вопрос, который мог быть поднят: действительно или недействительно завещание Джеффри Блэкмора? Но его правомочность подтверждалась доказательствами самого неоспоримого рода, и казалось, ничто из того, что мы имеем, никак не относится к делу.

В реальности же все было не так. Торндайк не являлся мечтателем и не был склонен к выдумкам. Если имеющиеся у нас факты казались ему относящимися к делу, то я был готов это принять, хоть сам связи не видел. И, исходя из этого постулата, я приступил к их изучению заново.

Апартаменты покойного давали мне только одну зацепку – рамка с клинописью была перевернута. Но что это доказывало? Для Торндайка этот необычный нюанс имел какое-то особое значение. В чем же тут секрет?

Перевернутое положение не было просто случайностью, которая возможна, если бы рама стояла на полке или подставке. Она висела на стене, а крепление планки, привинченной к раме, подтверждало, что картина находилась постоянно в таком положении и никогда не висела в другом месте. То, что ее мог повесить сам Джеффри, было просто немыслимо, учитывая его познания в клинописи. Но если допустить, что она была закреплена в нынешнем положении каким-то рабочим при въезде нового жильца и висела в этом положении несколько месяцев, то странно, что Джеффри Блэкмор, будучи специалистом по клинописи, не заметил этого, а если и заметил, то не позаботился о том, чтобы перевернуть ее и повесить правильно.

Что это может означать? Если он заметил ошибку, но не потрудился ее исправить, это указывает на инертность и безразличие, чаще всего характерные для курильщика опиума. Но если предположить, что он находился в таком апатичном состоянии, то как это связано с завещанием, за исключением того, что оно не сообразуется со склонностью к мелким и ненужным изменениям, которые он проявил, переписав завещание. С другой стороны, если он не заметил перевернутое положение фотографии, то, должно быть, был почти слепым или не в своём уме. Фотография была более двух футов в длину, а символы достаточно крупными, чтобы их мог легко прочитать человек с обычным зрением на расстоянии сорока или пятидесяти футов. Очевидно, что он не был слабоумен, тогда как его зрение, по общему признанию, было плохим. Мне показалось, что единственный вывод, который можно сделать из всего этого, заключается в том, что покойный был на грани полной слепоты.

Но в этом не было ничего поразительно нового. Он сам заявлял, что быстро терял зрение. И опять же, какое отношение его частичная слепота могла иметь к завещанию? Полностью слепой человек вообще не может составить завещание. Но если у него было зрение, достаточное для того, чтобы написать и подписать завещание, то почему он не перевернул в правильное положение картину? Я вспомнил вопрос, который Торндайк задал портье: «Когда вы читали завещание в присутствии мистера Блэкмора, вы читали его вслух?». Этот вопрос мог иметь только одно значение. Он подразумевал сомнение в том, что завещатель полностью осознавал характер документа, который он подписывал. Однако, если он мог написать и подписать документ, то, несомненно, он мог и прочитать его, не говоря уже о том, что, если он не был слабоумным, он должен был помнить, что написал.

Таким образом, рассуждения снова завели меня в тупик, в конце которого было завещание, корректное и действительное. И снова я должен был признать себя побежденным и полностью согласиться с мистером Марчмонтом в том, что «в деле нет ничего, что можно оспорить». Тем не менее, я тщательно зафиксировал свои немногие неудовлетворительные выводы в подаренной Торндайком папке. На этом мое первое утро в новом качестве подошло к концу.

– И как продвинулся мой ученый друг? – спросил Торндайк, когда мы сидели за обедом. – Готовы ли вы предложить мистеру Марчмонту опротестовать завещание?

– Я прочитал все документы и сварил все улики до состояния тугого желе, но в итоге я оказался в еще более густом тумане, чем раньше.

– Кажется, в замечаниях моего ученого друга есть небольшое смешение метафор. Не обращайте внимания на туман, Джервис. В нем есть определенное достоинство. Он, подобен картинной раме – отделяет существенное от несущественного.

– Это очень глубокая мысль, Торндайк, – иронично заметил я.

– Я тоже так думаю, –согласился он.

– И если бы вы могли объяснить, что это значит...

– О, но это неразумно. Когда человек бросает тонкий философский obiter dictum[48], он надеется, что проницательный критик объяснит смысл. Кстати, сегодня днем я собираюсь познакомить вас с тонким искусством фотографии. Я собираюсь позаимствовать все чеки, которые были выписаны Джеффри Блэкмором во время его проживания в «Нью-Инн». Их всего лишь двадцать три, и я собираюсь их сфотографировать.

– Я не думал, что банкиры выпустят их из рук.

– Они и не собираются. Один из партнеров, мистер Бриттон, сам привезет их сюда и будет присутствовать при фотографировании, так что они не выйдут из-под его опеки. Но все равно, это большое одолжение, и это бы не случилось, если бы не то, что я много сделал для банка и мистер Бриттон не являлся моим личным другом.

– Кстати, как получилось, что чеки оказались в банке? Почему они не были возвращены Джеффри обычным способом?

– Я узнал от Бриттона, – ответил Торндайк, – что все чеки Джеффри хранились в банке по его просьбе. Когда он путешествовал, то оставлял инвестиционные бумаги и другие ценные документы на хранение у своих банкиров и никогда не просил вернуть их. Поэтому они все еще находятся там и хранятся до тех пор, пока не будет утверждено завещание – тогда они, конечно же, перейдут душеприказчикам.

– Зачем фотографировать эти чеки? – спросил я.

– По нескольким причинам. Во-первых, поскольку хорошая фотография практически не уступает оригиналу, то у нас на руках будут почти реальные чеки, которые пригодятся нам для анализа. Затем, поскольку фотография может быть дублирована бесконечно, с ней можно проводить эксперименты, что было бы невозможно в случае с оригиналами.

– Я имею в виду конечную цель. Что вы собираетесь доказать?

– Вы неисправимы, Джервис, – воскликнул Торндайк, – откуда мне знать, что я собираюсь доказать? Это же расследование. Если бы я знал результат заранее, я бы не стал проводить эксперимент.

Он посмотрел на часы и, когда мы поднялись из-за стола, сказал:

– Если мы закончили, то лучше подняться в лабораторию и проследить, чтобы аппаратура была готова. Мистер Бриттон – занятой человек, и, поскольку он оказывает нам большую услугу, мы не должны заставлять его ждать.

Мы поднялись в лабораторию, где Полтон был уже занят осмотром массивной копировальной камеры, которая вместе с длинными стальными направляющими занимала всю длину комнаты напротив лабораторного стола. Поскольку мне предстояло приобщиться к фотографическому искусству, я рассматривал ее с бо́льшим вниманием, чем когда-либо прежде.

– С тех пор как вы были здесь в последний раз, сэр, мы внесли некоторые улучшения, – сказал Полтон, аккуратно сма­зывая стальные направляющие. – Мы установили эти стальные рельсы вместо деревянных, которые у нас были раньше. И сделали две шкалы вместо одной. О! Это звонок у входа! Мне открыть?

– Да, – сказал Торндайк, – это может быть не мистер Бриттон, а я не хочу сейчас отвлекаться на другое.

Однако это был именно мистер Бриттон, мужчина средних лет, который вошел, сопровождаемый Полтоном и сердечно пожал нам руки. В руках у него была небольшая, но прочная сумка, которую он крепко держал в руках, пока ее содержимое не потребовалось нам.

– Так это и есть фотоаппарат, – сказал он, окидывая прибор пытливым взглядом, – я сам тоже немного фотограф. А что это за градуировка на боковой панели?

– Эти шкалы, – ответил Торндайк, – показывают степень увеличения или уменьшения. Указатель закреплен на станине и перемещается вместе с ней, показывая точный размер фотографии. Когда указатель на нуле, фотография будет того же размера, что и фотографируемый объект. Если же он указывает, скажем, на «×6», то ширина и длина фотографии будут увеличены в шесть раз, то есть площадь станет больше в тридцать шесть раз. А если указатель находится на «÷6», фотография будет соответственно уменьшена в шесть раз. Или в тридцать шесть раз – если считать по площади.

– Но почему шкал две? – спросил мистер Бриттон.

– Для каждого из двух объективов, которые мы в основном используем, есть своя шкала. Для большого увеличения или уменьшения нужно использовать короткофокусный объектив, но поскольку длиннофокусный объектив дает более качественное изображение, мы используем длиннофокусный в тридцать шесть дюймов для копирования в том же размере или для небольшого увеличения или уменьшения.

– Вы собираетесь увеличивать чеки? – удивился мистер Бриттон.

– Не сразу. Для удобства, – пояснил Торндайк, – я собираюсь сфотографировать их в половинном размере, чтобы шесть чеков поместились на одной целой пластине. Потом мы сможем увеличивать негативы, сколько захотим. Но в любом случае мы, наверное, будем увеличивать только подписи.

Драгоценный пакет был открыт, двадцать три чека извлечены и разложены на столе по порядку в соответствии с датами. Затем их закрепили резинками, чтобы не делать в них отверстий для булавок, партиями по шесть штук на маленьких чертежных досках. Каждая партия была расположена так, чтобы подписи располагались ближе к середине. Первая доска была закреплена на станине, которая передвигалась по направляющим до тех пор, пока указатель не попал на отметку «÷2» на длиннофокусной шкале. Торндайк сфокусировал камеру с помощью маленького микроскопа, который Полтон сделал для этой цели. Когда мы с мистером Бриттоном рассмотрели через микроскоп абсолютно четкое изображение, Полтон ввел фото­пластинку и сделал первую экспозицию, отнеся затем пластинку на проявку, пока следующую партию чеков устанавливали для съемки.

В фотографической технике, как и во всем остальном, Полтон точно следовал методам своего руководителя и учителя, отличающимися той неторопливой точностью, которая ведет к совершенству. Когда первый, еще мокрый, негатив был вынесен из темной комнаты, на нем не было ни пятнышка, ни блика, ни царапинки. Шесть чеков, изображенных на нем, уменьшенные до половины, выглядели так же четко и ясно, как прекрасные гравюры. Хотя, конечно, мне не удалось рассмотреть их вблизи, поскольку Полтон чрезвычайно осторожно держал мокрую пластину вне моей досягаемости.

– Что ж, – резюмировал мистер Бриттон, когда по окончании «сеанса» он вернул свои сокровища в сумку, – теперь у вас двадцать три наших чека. Надеюсь, вы не собираетесь использовать их незаконно, я должен предупредить кассиров, чтобы они были начеку, – тут он внушительно понизил голос и обратился ко мне и Полтону, – вы понимаете, что это личное дело между мной и доктором Торндайком. Конечно, поскольку мистер Блэкмор умер, нет причин, почему его чеки не могут быть сфотографированы для юридических целей, но мы не хотим, чтобы об этом кто-нибудь узнал. Думаю, доктор Торндайк абсолютно согласен, что не стоит об этом ни с кем говорить.

– Вам не стоит беспокоиться, – согласился Торндайк, – мы здесь крайне необщительны.

Пока мы с коллегой провожали нашего посетителя вниз по лестнице, тот вернулся к теме чеков.

– Я не понимаю, зачем они вам нужны, – заметил он, – в деле о завещании покойного Блэкмора эти подписи не имеют никакого значения, не так ли?

– Я бы сказал, скорее всего, нет, – довольно уклончиво ответил Торндайк.

– А я бы сказал, что решительно нет, – парировал мистер Бриттон, – если я правильно понял Марчмонта. И даже если бы это было не так, позвольте мне сказать, что эти подписи не смогут вам помочь. Я просмотрел их очень внимательно. Знаете ли, я на своем веку повидал немало подписей. Марчмонт попросил меня просмотреть их для проформы, но я не верю в проформы. Я изучил их очень внимательно. Есть заметные различия, очень заметные. Но в каждой из подписей эксперту видна рука Джеффри Блэкмора и никого иного. Вы меня поняли. Есть такое свойство почерка, которое остается неизмен­ным, даже когда меняются более грубые характеристики. Точно так же, как человек может состариться, растолстеть, облысеть, опьянеть, стать совершенно другим, но все же, несмотря на все это, он сохраняет нечто, что делает его узнаваемым. Что ж, я нашел это свойство во всех подписях Блэкмора, и вы найдете тоже, если у вас достаточно опыта в расшифровке и идентификации почерков. Я подумал, что лучше упомянуть об этом – на случай, если вы создадите себе ненужные проблемы.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал Торндайк, – и мне не нужно говорить, что эта информация имеет большую ценность, исходя из такого эксперта.

Он пожал руку мистеру Бриттону и, когда тот исчез на лестнице, вернулся в гостиную и заметил:

– Очень весомое и важное замечание, Джервис. Я советую вам внимательно рассмотреть его во всех аспектах.

– Вы имеете в виду что подписи, несомненно, подлинные?

– Я имею в виду очень интересную общую истину, которая содержится в заявлении Бриттона – личность человека отражается не только на лице. Нервная система и мышцы порождают характерные движения и походку, гортань создает уникальный голос, рот придает индивидуальность речи и произношению. Нервная система посредством характерных движений передает свои особенности неодушевленным предметам, которые являются следствием этих движений – это мы видим на картинах, в музыкальном исполнении и в почерке. Никто никогда не рисовал точно так, как Рейнольдс[49] или Ромни[50]. Никто никогда не играл точно так, как Лист или Паганини. Их картины и музыка были, так сказать, продолжением физиономии творца. Так же и с почерком – то, как каждый человек выводит буквы и располагает их на бумаге – это продукт работы двигательных центров в его мозгу.

– Это очень интересные соображения, Торндайк, – заметил я, – но я не совсем понимаю как их применить. Вы имеете в виду, что они каким-то особым образом относятся к делу Блэкмора?

– Я думаю, что они имеют к нему самое непосредственное отношение.

– Но как? На самом деле я не понимаю, зачем вы вообще вдаетесь в вопрос о подписях. Подпись на завещании признана подлинной, и это решает все дело.

– Мой дорогой Джервис, – заметил Торндайк, – вы и Марчмонт одержимы одним фактом. Он, безусловно, очень поразительный и весомый, я признаю, но все же он остается лишь единичным фактом. Джеффри Блэкмор оформил свое завещание, соблюдая все необходимые формальности и условия. Из-за этого единственного обстоятельства вы и Марчмонт признаёте поражение. Это большая ошибка. Вы никогда не должны позволять себе опускать руки из-за одного единственного факта.

– Но, мой дорогой Торндайк! – запротестовал я, – этот факт кажется непоколебимым. Он отметает все вопросы, если только вы не можете предложить какой-нибудь другой факт, который бы его отменил.

– Я могу предложить дюжину, – ответил он, – давайте рассмотрим один пример. Предположим, что Джеффри составил это завещание ради пари, но тут же отменил его и составил новое завещание, которое передал на хранение какому-то лицу, но это лицо уничтожило его.

– Конечно, вы не можете предполагать это всерьез! – воскликнул я.

– Конечно, нет, – ответил он с улыбкой, – я просто привел это как пример, чтобы показать, что ваш окончательный и абсолютный факт на самом деле обусловлен только тем, что нет другого факта, который его отменяет.

– Как вы думаете, он мог составить третье завещание?

– Очевидно, что это возможно. Человек, составивший два завещания, может составить три или больше, но я не вижу причин предполагать существование еще одного. Я хочу внушить вам, что необходимо рассмотреть все детали, а не наседать на самую заметную из них, забывая обо всем. Кстати, вот вам небольшая задачка. Что представлял собой объект, частями которого являются эти предметы?

Он подтолкнул к столу небольшую картонную коробку, предварительно сняв крышку. В ней лежало несколько очень маленьких кусочков разбитого стекла, некоторые из которых были склеены между собой по краям.

– Это, полагаю, – сказал я, с большим любопытством рассматривая маленькую коллекцию, – те кусочки стекла, которые мы подобрали в спальне бедняги Блэкмора?

– Да. Как видите, Полтон пытался склеить осколки, но не очень преуспел, потому что фрагменты были слишком малы, а коллекция слишком неполной. Однако вот образец, собранный из шести маленьких кусочков, который довольно хорошо демонстрирует общий характер предмета.

Он выбрал маленькую стекляшку неправильной формы и протянул ее мне. Я не мог не восхититься аккуратностью, с которой Полтон соединил крошечные осколки вместе.

Взяв это «реставрированное» стекло и держа ее перед глазами, я подвигал его туда-сюда, глядя через него на окно.

– Это не линза, – резюмировал я.

– Нет, – согласился Торндайк, – это была не линза.

– Значит, это стекло не от очков. Но поверхность была изогнута, одна сторона выпуклая, другая вогнутая, а тот маленький кусочек, который остался от первоначального края, кажется, был отшлифован, чтобы соответствовать ободку или оправе. Я бы сказал, что это части стекла часов.

– У Полтона сложилось такое же мнение, – заметил Торндайк, – но я думаю, что вы оба ошибаетесь.

– А что вы скажете о стекле миниатюры или медальона?

– Это более вероятно, но я так не думаю.

– А что думаете вы? – спросил я.

Но Торндайка было не провести.

– Я передаю проблему на решение моему ученому другу, – хитро улыбнувшись, произнес он, а затем добавил, – я не говорю, что вы с Полтоном ошибаетесь, я только заметил, что не согласен с вами. Возможно, вам стоит записать свойства этого объекта и рассмотреть его на досуге, когда будете размышлять над другими материалами по делу Блэкмора.

– Мои размышления, – сказал я, – всегда приводят меня к одному и тому же итогу.

– Предлагаю вам перемешать все данные, – ответил Торндайк, – придумывайте гипотезы. Неважно, если они окажутся странными или дикими. Не откладывайте их в долгий ящик. Возьмите первую гипотезу, которую сможете придумать, и тщательно проверьте ее с помощью фактов. Скорее всего, вам придется ее отвергнуть, но вы наверняка узнаете что-то новое. Затем попробуйте еще раз, с новой гипотезой. Вы помните, что я рассказывал вам о своих методах, когда только начинал заниматься юриспруденцией, и у меня было много свободного времени?

– Я не уверен, что помню.

– Обычно я проводил свой досуг, придумывая воображаемые дела, в основном криминальные, с целью изучения и приобретения опыта. Например, я придумывал гениальное мошенничество и детально планировал его, принимая все возможные меры предосторожности против провала или разоблачения, рассматривая все мыслимые и немыслимые случайности. На тот момент все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы сделать его настолько идеальным, насколько это было возможно с моими знаниями и изобретательностью. Я вел себя точно так же, как если бы собирался осуществить задуманное, и от его успеха зависела моя жизнь или свобода, за исключением того, что делал подробные записи каждой детали плана. Затем, когда мои планы были настолько подробны, насколько возможно, и я не мог придумать, как их улучшить, я менял сторону и рассматривал дело с точки зрения сыщика. Я анализировал преступление, выявлял присущие ему слабые стороны и особенно отмечал, в каких отношениях выдумка отличается от реальности. Это упражнение было бесценным. От воображаемых дел я приобрел столько же опыта, сколько и от реальных. Кроме того, я научился методу, который применяю и по сей день.

– Вы имеете в виду, что до сих пор придумываете воображаемые дела ради умственной гимнастики?

– Нет, я имею в виду, что когда у меня возникает проблема любой сложности, я придумываю дело, которое соответствует фактам и предполагаемым мотивам одной из сторон. Затем я работаю с этим делом, пока не выясню, проясняет ли оно ситуацию или заводит в тупик. В последнем случае я отвергаю его и начинаю процесс заново.

– Разве этот метод не подразумевает большую затрату времени и сил? – спросил я.

– Нет, потому что каждый раз, когда вам не удается подобрать дело, вы исключаете конкретное объяснение и сужаете область исследования. Повторяя этот процесс, вы, в конце концов, придете к воображаемому делу, которое объясняет все факты. Тогда ваше воображаемое дело становится реальным и проблема решенной. Позвольте мне, порекомендовать испробовать этот метод.

Я пообещал сделать это, хотя и без особых надежд на результат, на этом тема была исчерпана.

Задачка, которую посоветовал Торндайк, давалась мне нелегко. Сколько бы я ни пытался перетасовать факты в деле Блэкмора, один из них неизбежно оказывался на самом верху. Обстоятельства, связанные с подписанием завещания Джеффри Блэкмора, упорно вторгались во все мои размышления на эту тему. Сцена в домике привратника была для меня тем же, чем голова короля Карла для бедного мистера Дика[51]. В самый разгар моих усилий построить хоть какую-то внятную схему, она появлялась и приводила мой разум в мгновенный хаос.

Следующие несколько дней Торндайк был очень занят не­сколь­кими гражданскими делами, из-за которых он должен был находиться в суде в течение всех заседаний. А когда он возвращался домой, то не был расположен говорить на профессиональные темы. Тем временем Полтон неустанно работал над фотографиями подписей, а я, желая набраться опыта, помогал ему и наблюдал за его методами.

В данном случае подписи были увеличены в три раза, что позволило сделать все мелкие особенности почерка удивительно четкими и заметными. Каждая подпись в результате была помещена на карточку с номером и датой чека, с которого она была взята, так что можно было сравнивать две любые подписи. Я просмотрел всю серию и очень тщательно проанализировал те подписи, которые различались, но не обнаружил ничего большего, чем можно было ожидать, принимая во внимание заявление мистера Бриттона. Были незначительные расхождения, но все подписи были очень похожи и нельзя было усомниться, что все они написаны одной и той же рукой.

Однако, поскольку это не оспаривалось, то и не давало никакой новой информации. Цель Торндайка должна была заключаться в том, чтобы проверить что-то помимо подлинности подписей. Но что это может быть? Я не осмелился спросить его, поскольку подобные вопросы были преданы анафеме, поэтому мне оставалось только затаиться и смотреть, что он будет делать с фотографиями.

Вся серия была закончена на четвертое утро после моего приключения на Слоун-Сквер, и пачка карточек была должным образом передана Полтоном, когда он принес поднос с завтраком. Торндайк взял колоду с видом игрока в вист, и, когда он перебирал карты, я заметил, что их число увеличилось с двадцати трех до двадцати четырех.

– Дополнительная, – пояснил Торндайк, – это подпись на первом завещании, которое находилось у Марчмонта. Я добавил ее в коллекцию, поскольку она дает нам более раннюю дату. Подпись на втором завещании должна быть похожа на подписи с чеков, выписанных примерно в то же время. Но это не имеет значения, а если бы имело, то мы могли бы претендовать на изучение второго завещания.

Он разложил карточки на столе в порядке их дат и медленно пробежал взглядом по ряду. Я внимательно наблюдал за ним.

– Согласны ли вы с мистером Бриттоном в том, что все подписи в целом идентичны? – решился вопросить я.

– Да, – ответил он, – я бы определил их как подписи одного человека. Различия очень незначительны. Поздние подписи отличаются нечеткостью, расплывчатостью, а буквы «Б» и «К» заметно отличаются от ранних. Но есть еще один момент, который заметен если рассматривать всю серию вместе. Он настолько поразителен и значителен, что я удивляюсь, как мистер Бриттон не обратил на него внимания.

– И что же это? – заинтересовался я, наклонившись, чтобы лучше рассмотреть фотографии.

– Это просто и очевидно, но, как я уже сказал, имеет большое значение. Посмотрите внимательно на первую карточку – подпись с первого завещания, датированного тремя годами ранее, и сравните ее с номером три, датированным восемнадцатым сентября прошлого года.

– По-моему, они идентичны, – сказал я после тщательного сравнения.

– И мне так кажется, – согласился Торндайк, – ни на одной из них не видно изменений, которые произошли позже. Но если вы посмотрите на номер два, датированный шестнадцатым сентября, то увидите, что подпись выполнена позднее, так же как и номер четыре, датированный двадцать третьим сентября. Но номера пять и шесть, оба в начале октября, выполнены в более раннем стиле, как и подпись под завещанием. После этого все подписи выполнены в новом стиле. Если сравнить номер два, датированный шестнадцатым сентября, с номером двадцать четыре, датированным четырнадцатым марта этого года – днем смерти Джеффри, то можно увидеть, что между ними нет никакой разницы. Оба написаны в «более позднем стиле». Разве вы не считаете, что эти факты поразительны и значительны?

Я задумался на несколько мгновений, пытаясь понять глубокое значение, на которое Торндайк направил мое внимание, но с треском провалился.

– Вы имеете в виду, – сказал я, – что возвраты к более ранней форме написания происходили случайно?

– Не только это. Из осмотра серии подписей мы узнаем следующее: в характере подписи произошло изменение, очень незначительное, но вполне узнаваемое. Это изменение не было постепенным и прогрессирующим. Оно произошло в определенное время. Сначала было одно или два возвращения к более ранней форме, но после номера шесть новый стиль продолжался до конца. Вы заметили, что он продолжался без какого-либо увеличения изменений и без каких-либо вариаций. Нет никаких промежуточных форм. Итак, повторим: у нас есть два типа подписей, очень похожих, но различимых. Они чередуются, но не сливаются друг с другом, и не имеют промежуточных форм. Изменения происходят внезапно, но не увеличиваются с течением времени. Что вы думаете об этом, Джервис?

– Это очень примечательно, – сказал я, просматривая карточки, чтобы проверить утверждения Торндайка, – я не совсем понимаю, как это можно задействовать в деле. Если бы обстоятельства допускали мысль о подделке, можно было бы поставить под сомнение подлинность некоторых подписей. Но это не так, не говоря уже о мнении мистера Бриттона по этому поводу.

– И все же, – заметил Торндайк, – должно быть какое-то объяснение изменения подписей, и это объяснение не может быть связано с ухудшением зрения писавшего, ведь это постепенно прогрессирующее и непрерывное состояние.

Несколько мгновений я обдумывал замечание своего друга, а затем на меня словно снизошел свет, хотя и не очень яркий.

– Мне кажется, я понимаю, к чему вы клоните. Вы имеете в виду, что изменения в письме должны быть связаны с каким-то состоянием писавшего, и оно возникало периодически?

Торндайк одобрительно кивнул.

– Единственное подобное состояние, – произнес я, – это действие опиума. Поэтому мы можем считать, что более четкие подписи были сделаны, когда Джеффри был в нормальном состоянии, а менее четкие – после приема опиума.

– Это совершенно здравое рассуждение. К какому дальнейшему выводу это приводит?

– Скорее всего, привычка к опиуму была приобретена совсем недавно, – предположил я, – поскольку изменения были замечены только когда Джеффри переехал жить в «Нью-Инн». А поскольку изменения в письме сначала появляются лишь время от времени, а затем становятся постоянными, мы можем сделать вывод, что курение опиума сначала было эпизодическим, а затем превратилось в устойчивую привычку.

– Вполне разумный и очень четко сформулированный вывод, – заметил Торндайк, – не могу сказать, что полностью согласен с вами или что вы исчерпали всю информацию, которую дают эти подписи. Но вы начали в правильном направлении.

– Возможно, я и на правильном пути, – мрачно добавил я, – но прочно застрял на одном месте и не вижу шансов продвинуться дальше.

– Но у вас есть еще множество сведений, на основе которых я построил гипотезу, которую проверяю сейчас. Теперь у меня есть еще несколько данных, ибо «как деньги порождают деньги», так и знания порождают знания. А я вложил свой первоначальный капитал под проценты. Может быть, подведем итоги по фактам, которыми мы обладаем, и посмотрим, что из них следует?

Я с готовностью ухватился за это предложение.

Торндайк достал из ящика стола листок бумаги и, открыв ручку, принялся записывать основные факты, читая каждый вслух по мере написания:

– А теперь мы переходим к очень любопытной группе дат, которые я советую вам рассмотреть с большим вниманием, – продолжил Торндайк:

– Вы найдете, Джервис, что эта подборка сведений заслуживает более тщательного изучения, особенно если рассматривать ее в связи с дальнейшими данными:

Он передал мне список, и я внимательно просмотрел его, сосредоточив свое внимание на различных пунктах, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в одно целое. Но, как я ни старался, из массы, казалось бы, не связанных друг с другом фактов не удавалось сделать никакого общего вывода.

– Ну? – сказал Торндайк, с серьезным интересом наблюдая за моими безуспешными усилиями. – Что вы думаете об этом?

– Ничего! – воскликнул я в отчаянии, бросив бумагу на стол. – Конечно, я вижу, что здесь есть несколько странных совпадений. Но какое отношение они имеют к делу? Я понимаю, что вы хотите отменить завещание, которое, как нам известно, было подписано без принуждения в присутствии двух уважаемых людей, которые поклялись в подлинности документа. Это ваша цель, я полагаю?

– Конечно, это так.

– Убей меня, не пойму, как вы собираетесь это сделать. Все эти совпадения, факты и детали, кажется, могут запутать любой мозг, кроме вашего собственного.

Торндайк негромко хихикнул, но не стал продолжать эту тему.

– Положите этот список в свою папку вместе с другими записями, – сказал он, – и подумайте над ним на досуге. А сейчас я хочу получить от вас небольшую помощь. У вас хорошая память на лица?

– Достаточно хорошая, я думаю. Почему вы спрашиваете?

– Потому что у меня есть фотография человека, которого, как мне кажется, вы могли встречать. Просто посмотрите на нее и скажите, помните ли вы это лицо.

Он достал из конверта, пришедшего с утренней почтой, фотографию и протянул мне.

– Я определенно где-то видел это лицо, – произнес я, поднеся портрет к окну, чтобы рассмотреть его более тщательно, – но сейчас не могу вспомнить где.

– Попробуйте. Если вы уже видели это лицо, вы должны быть в состоянии вспомнить человека.

Я пристально смотрел на фотографию, и чем больше я смотрел, тем более знакомым казалось лицо. Вдруг в моей голове промелькнула личность этого человека, и я в изумлении воскликнул:

– Не может быть! Это же тот бедолага из Кеннингтона, мистер Грейвс?

– Думаю, что может, – ответил Торндайк, – и я думаю, что так оно и есть. Но можете ли вы поклясться в этом в суде?

– Я твердо убежден, что на фотографии изображен мистер Грейвс. Я готов поклясться в этом.

– Ничего больше и не нужно. Опознание – это всегда вопрос мнения или уверенности. Свидетель, который опознаёт человека только по описанию, ненадёжен. Я думаю, что ваших показаний под присягой будет достаточно.

Нет нужды говорить, что появление этой фотографии вызвало у меня огромное удивление и желание узнать, откуда она у Торндайка. Но поскольку он бесстрастно положил ее в конверт без объяснений, я почувствовал что не могу задать ему прямой вопрос. Тем не менее, я рискнул косвенно затронуть эту тему.

– Вы получили какую-нибудь информацию из Дармштадта? – спросил я.

– От Шницлера? Да. Я узнал по официальным каналам, что доктор Г. Вайс им незнаком, всё, что они о нём знают, это то, что он заказал у них и получил сто граммов чистого хлоралгидрата морфия.

– Все сразу?

– Нет. Отдельными посылками по двадцать пять граммов каждая.

– Это все, что вы знаете о Вайсе?

– Это все, что я действительно знаю, но не всё, что подозреваю, и с достаточно вескими основаниями. Кстати, что вы думаете о вознице?

– Я не думал о нем. Почему вы спрашиваете?

– Вам никогда не приходило в голову что возница и мистер Вайс были одним и тем же человеком?

– Нет. Они были абсолютно разными людьми. И один был шотландцем, а другой – немцем. Но, откуда вы знаете, что они являлись одним и тем же человеком?

– Я знаю только то, что вы мне рассказали. Но учитывая, что вы никогда не видели их вместе, что возница никогда не был под рукой для поручений, а мистер Вайс всегда появлялся через некоторое время после вашего приезда и исчезал за некоторое время до вашего отъезда, мне показалось, что они могли быть одним и тем же человеком.

– Я бы сказал, что это невозможно. Они были очень разными внешне. Но если предположить, что они были одним и тем же лицом, будет ли это иметь какое-либо значение?

– Это означает, что мы можем избавить себя от необходимости искать возницу. И из этого можно сделать некоторые выводы, к которым вы обязательно придёте, если тщательно подумаете. Но сейчас это лишь умозрительные заключения и делать из них какие-то выводы было бы небезопасно.

– Вы застали меня врасплох, – заметил я, – похоже, что вы активно работали над кеннингтонским делом, тогда как я предполагал, что все ваше внимание было занято делом Блэкмора.

– Не стоит сосредотачиваться, – ответил он, – только на одном деле. У меня есть полдюжины других дел, в основном мелких, которыми я тоже сейчас занимаюсь. Вы подумали, что я намерен держать вас под замком до бесконечности?

– Нет. Но я подумал, что кеннингтонское дело будет ждать своей очереди. И я понятия не имел, что вы владеете достаточным количеством сведений, чтобы продвинуться в этом деле дальше.

– Но вы тоже знаете все детали этого дела и видели те улики, которые мы нашли в том пустом доме.

– Вы имеете в виду те вещи, которые мы извлекли из мусора под каминной решеткой?

– Да. Вы видели эти любопытные тростниковые палочки и очки. Они сейчас лежат в верхнем ящике шкафа, и я советую вам взглянуть на них еще раз. Для меня они очень познавательны. Маленькие палочки навели меня на интересную мысль, а очки позволили мне проверить и подтвердить ее.

– К сожалению, – произнес я, – куски тростника ни о чем мне не говорят. Я не знаю, для чего они и как их применять.

– Я думаю, – ответил Торндайк, – что если вы внимательно рассмотрите их, то поймете что все очевидно. Посмотрите на них еще раз и на очки тоже. Подумайте обо всем, что вы знаете, о таинственной группе людей, живших в том доме, и посмотрите, не сможете ли вы составить какую-нибудь связную версию. Подумайте также, нет ли в нашем распоряжении информации, по которой мы могли бы идентифицировать кого-либо из преступников и сделать вывод о личностях остальных. Поставьте себе эту задачу, тем более, что у вас будет спокойный день, так как меня не будет дома до вечера. Заверяю, у вас сейчас есть всё для идентификации одного из этих людей. Систематически проработайте весь материал, а вечером сообщите, какие дальнейшие расследования вы бы предложили.

– Хорошо, – согласился я, – все будет сделано, как вы сказали. Я заново наполню свой мозг делом мистера Вайса и его пациента, а дело Блэкмора пущу на самотек.

– В этом нет необходимости. У вас впереди целый день. Уделив кеннингтонскому делу час глубокого анализа, вы поймете, каким должен быть ваш следующий шаг, а затем вы могли бы посвятить себя изучению завещанию Джеффри Блэкмора.

С этим последним советом Торндайк собрал свои рабочие бумаги и, положив их в сумку, удалился, оставив меня предаваться размышлениям.

Как только я остался один, то приступил к расследованию с отчаянной надеждой обнаружить что-нибудь поразительное и неожиданное. Я открыл ящик стола и, достав оттуда тростниковые палочки и разбитые остатки очков, положил их на стол. Очки так и не были отремонтированы, так как в этом, видимо, не было необходимости. Обломки, лежавшие передо мной в том виде, в каком мы их нашли, очевидно, дали Торндайку необходимую информацию, и ему удалось найти связь между этими предметами и мистером Грейвсом.

Это должно было обнадеживать. Но почему-то этого не происходило. То, что было возможно для Торндайка, теоретически было возможно для меня или для любого другого. Но только в теории. Мозг Торндайка не был обычным мозгом. Факты, связь между которыми его ум улавливал мгновенно, оставались для других людей не связанными и не имеющими смысла. Его способность к наблюдению и быстрым умозаключениям была почти невероятной, как я снова и снова замечал с не иссякающим восхищением. Казалось, он воспринимал все с первого взгляда и в одно мгновение понимал значение всего, что видел.

Вот пример. Я сам видел то же, что и Торндайк, и даже гораздо больше, поскольку был непосредственным свидетелем событий в доме мистера Вайса, и наблюдал за действиями преступников, тогда как Торндайк никогда не видел ни одного из них. Та горстка мусора, которую мы извлекли из-под решетки, не говорила мне ровным счетом ничего, и я бы, ни секунды не колеблясь, забросил бы её обратно. В тумане тайны я не увидел ни проблеска света, ни даже намека на то, в каком направлении следует искать просветления. И все же Торндайк каким-то непостижимым образом сумел собрать воедино сведения, которые я, возможно, даже не замечал. Причем Торндайк за несколько дней значительно сузил поле расследования.

От этих размышлений я вернулся к предметам на столе. Очки не были для меня столь глубокой загадкой. Они могли бы помочь в опознании, это я понимал достаточно ясно. Не готовые очки, случайно подобранные в магазине, а очки, изготовленные профессиональным оптиком для коррекции определенного дефекта зрения и для конкретного лица. И такие очки были передо мной. Конструкция оправы была оригинальной. Цилиндрическая линза была вырезана и отшлифована по специальной формуле, расстояние между центрами тщательно выверено. Следовательно, эти очки были изготовлены по индивидуальному заказу. Но было очевидно, что невозможно опросить всех мастеров по изготовлению очков в Европе, так как очки не обязательно были сделаны в Англии. Очки могли служить доказательством, но не отправной точкой расследования.

От очков я перешел к обломкам тростника. Именно они дали Торндайку нить в расследовании. Может быть, и мне помогут найти подсказку? Я смотрел на них и гадал, какую тайну они скрывают. На маленьком фрагменте красной этикетки была тонкая темно-коричневая или черная кайма, украшенная греческим меандровым узором, на ней я обнаружил пару крошечных блесток, похожих на пыль от сусального золочения. Но из этого я ничего не узнал. Короткая тростниковая палочка была выдолблена, чтобы надевать ее на длинную. Очевидно, она служила защитной крышкой. Но что она защищала? Предположительно, какое-то острие или край. Может быть, это карманный нож? Нет, для рукоятки ножа материал был слишком хрупким. По той же причине это не могло быть иглой для гравировки, и это не был хирургический инструмент. По крайней мере, он не был похож ни на один из них.

Я переворачивал палочки снова и снова, ломал голову, и тут меня осенила блестящая идея. Может быть это тростниковое перо, у которого сломано острие? Я знал, что тростниковые ручки все еще используются каллиграфами-декораторами, любящими рисовать «жирной линией». Мог ли кто-нибудь из наших знакомых быть каллиграфом? Это казалось наиболее вероятным решением проблемы, и чем больше я думал об этом, тем более вероятным оно казалось. Каллиграфы обычно разборчиво подписывают свои работы, и даже когда они используют штамп вместо подписи, их легко идентифицировать. Может ли быть так, что мистер Грейвс, например, был иллюстратором, а Торндайк установил его личность, просмотрев работы всех известных каллиграфов-декораторов?

Эта проблема занимала меня до конца дня. Моё объяснение не особенно соответствовало методам, описанным Торндайком. Я прокручивал её со всех сторон во время моего одинокого обеда, я размышлял над ней при помощи нескольких выкуренных трубок после обеда, и, наконец, освежив мозг чашкой чая, я отправился гулять в сады Темпла, что мне было разрешено делать, не нарушая условий заключения, в надежде обдумать её на свежую голову.

Результат меня разочаровал. Я основывал свои рассуждения на предположении, что куски тростника были частями какого-то определенного приспособления, используемого в неком деле, но они вполне могли быть остатками чего-то совершенно другого, совершенно никак не связанного с ремесленной сферой. Прогулявшись по тенистым аллеям около двух часов, я, наконец, вернулся домой, куда прибыл как раз в тот момент, когда фонарщик заканчивал свой обход.

Бесплодные размышления начали меня раздражать. Освещенные окна, которые я заметил при приближении к дому, навели меня на мысль, что Торндайк вернулся. Я решил потребовать от него дополнительной информации. Поэтому, когда я вошел в наши покои и обнаружил вместо своего коллеги спину совершенно незнакомого человека, я был разочарован и раздосадован.

Незнакомец сидел у стола и читал толстый документ, похожий на договор аренды. Когда я вошел, он не сделал никакого движения, но когда я пересек комнату и пожелал ему доброго вечера, он привстал и молча поклонился. Именно тогда я впервые увидел его лицо, и от его взгляда меня передернуло. На мгновение мне показалось, что это мистер Вайс, так близко было сходство, но тут же я понял, что он гораздо ниже.

Я сел почти напротив и время от времени украдкой поглядывал на него. Сходство с Вайсом было действительно поразительным. Те же льняные волосы, та же лохматая борода и такой же красный нос с пятнами угревой сыпи, распространявшейся и на щеки. Он тоже носил очки, через которые время от времени бросал на меня быстрый взгляд, но тут же возвращался к своему документу.

После нескольких минут довольно неловкого молчания я рискнул заметить, что вечер был теплым, на что он согласился, произнеся что-то вроде шотландского «хм-хм» и медленно кивнул. Затем наступила еще одна пауза молчания, во время которой я предположил, что он может быть родственником мистера Вайса и задался вопросом, какого черта он делает в нашем доме.

– У вас назначена встреча с доктором Торндайком? – наконец спросил я.

Он торжественно кивнул в ответ и вместо ответа произнес еще одно «хм-хм», как мне показалось, в утвердительном смысле.

Я взглянул на него, немного ошеломленный отсутствием манер, затем мужчина раскрыл бумаги так, чтобы они закрывали его лицо. Взглянув на оборотную сторону документа, я с удивлением заметил, что она вздрагивает в руках незнакомца.

Он, действительно, смеялся! Почему его так рассмешил мой простой вопрос, что вызвало такое веселье, я совершенно не мог себе представить. Шевеление его бумаг не оставляло сомнений, что он по какой-то причине умирал со смеху.

Это было чрезвычайно загадочно. Кроме того, было довольно неловко. Я достал свою карманную папку и начал просматривать записи. Затем бумаги опустились, и я смог еще раз взглянуть на лицо незнакомца. Он действительно был необычайно похож на Вайса. Лохматые брови, отбрасывающие тень на глазницы, в сочетании с очками, придавали ему то же совиное выражение, которое я заметил у своего кеннингтонского знакомого. Оно, кстати, совершенно не вязалось с легкомысленным поведением, свидетелем которого я только что был.

Время от времени, когда я смотрел на него, незнакомец ловил мой взгляд и тут же отводил глаза, краснея. Очевидно, он был застенчивым, нервным человеком, что могло объяснить его хихиканье. Как известно, застенчивые или просто нервные люди имеют привычку улыбаться невпопад и даже хихикать, когда смущаются при встрече с чересчур пристальным взглядом. И, похоже, мой собственный глаз обладал этим смущающим свойством, потому что пока я смотрел на него, документ вдруг снова поднялся и начал яростно трястись.

Я выдержал это минуту или две, но, обнаружив, что ситуация невыносимо неловкая, поднялся и, извинившись, пошел в лабораторию, чтобы разыскать Полтона и узнать, в котором часу Торндайк должен вернуться домой. К моему удивлению, войдя в лабораторию, я обнаружил, что Торндайк как раз заканчивает работу над чем-то микроскопическим.

– Знаете ли вы, что внизу вас ждут? – спросил я.

– Это кто-то из ваших знакомых? – поинтересовался он.

– Нет. Это какой-то красноносый, хихикающий болван в очках. Он читает какой-то документ, или скорее, прячется за ним! Он невыносим, поэтому я пришел сюда.

Торндайк от души посмеялся над моим описанием визитера.

– Над чем вы смеетесь? – с кислым выражением лица спросил я.

Услышав мой вопрос, Торндайк рассмеялся еще громче, чем еще больше усугубил ситуацию.

– Наш друг, кажется, вывел вас из себя, – заметил он, вытирая глаза.

– Он довел меня до белого каления в буквальном смысле. Ещё немного, и я бы его стукнул.

– В таком случае, – сказал Торндайк, – я рад, что вы не остались. Давайте спустимся вниз и позвольте мне вас представить.

– Нет, спасибо. На сегодня с меня достаточно.

– У меня есть особая причина, по которой я хочу вас представить. Думаю, вы получите от этого человека информацию, которая вас очень заинтересует. К тому же не стоит ссориться с людьми из-за их веселого нрава.

– Веселый?! Чтоб ему пусто было! Он ведет себя как идиот! – воскликнул я.

На это Торндайк ничего не ответил, только широко и благодарно улыбнулся. Мы спустились на нижний этаж. Когда мы вошли в комнату, незнакомец поднялся и, смущенно переведя взгляд с одного из нас на другого, вдруг разразился нескрываемым хохотом. Я сурово посмотрел на него, а Торндайк, совершенно не тронутый его непристойным поведением, серьезным голосом сказал:

– Позвольте представить вас, Джервис, хотя, думаю, вы уже встречали этого джентльмена.

– Думаю, нет.

– О да, встречали, сэр, – вмешался незнакомец, и, когда он заговорил, я вздрогнул, потому что голос был необычайно похож на знакомый голос Полтона.

Я посмотрел на говорившего с внезапным подозрением. Теперь я увидел, что льняные волосы – это парик, борода была явно искусственной, а глаза, сверкавшие сквозь очки, были удивительно похожи на глаза нашего верного секретаря. Это красноватое лицо, нос луковицей и мохнатые, нависшие брови никак не вязались у меня с образом нашего утонченного и аристократически выглядящего помощника.

– Это розыгрыш? – спросил я.

– Нет, – ответил Торндайк, – это демонстрация. Когда мы разговаривали сегодня утром, мне показалось, что вы не понимаете, до какой степени можно скрыть личность при подходящем освещении. Я договорился с Полтоном, хотя он не очень охотно согласился, представить вам визуальное доказательство. Условия для демонстрации не самые благоприятные, так как комната хорошо освещена, а Полтон – очень плохой актер, но это делает эксперимент более убедительным. Вы сидели напротив нашего уважаемого ассистента в течение нескольких минут и смотрели на него, я не сомневаюсь, очень внимательно, но не догадались, кто перед вами. Если бы комната была освещена только свечой, а Полтон смог изменить свой голос и добавить к этому особую манеру поведения, то обман был бы совершенным.

– Я отчетливо вижу, что на нем парик, – заметил я.

– Бесспорно, но в тускло освещенной комнате вы бы этого не разглядели. С другой стороны, если бы Полтон в таком виде шел по Флит-стрит в середине дня, грим стал бы бросаться в глаза любому в меру наблюдательному прохожему. Секрет искусства гримировки заключается в правильном наложении, в зависимости от условий освещения и расстояния, на котором будет виден грим. То, как его используют на сцене, будет выглядеть нелепо в обычной комнате.

– Возможен ли какой-либо эффективный грим на улице при обычном дневном свете? – поинтересовался я.

– О, да, – ответил Торндайк, – но он должен быть совершенно иного рода, чем на сцене. Парик, борода и усы приклеиваются к коже прозрачным клеем, аккуратно подстригаются ножницами и соединяются по краям с обрамляющими лицо волосами. То же самое относится и к бровям, а изменения цвета кожи должны быть выполнены гораздо более тонко. Нос Полтона был создан с помощью небольшого слоя простейшего крема, прыщи на щеках – с помощью маленьких частичек того же материала, а общая тонировка была сделана с помощью жирного грима с очень легким налетом пудры для снятия блеска. В наложении красок на лицо нужна большая осторожность и деликатность. Искусствоведы называют это «сдержанностью». Вы удивитесь, узнав, как мало грима требуется, чтобы изменить форму носа и весь характер лица.

В этот момент в дверь громко постучали, раздался одиночный, солидный удар, который Полтон, казалось, узнал, ибо он воскликнул:

– Боже правый, сэр! Это Уилкинс, кэбмен! Я совсем забыл о нем. Что же делать?

Он с нелепым ужасом смотрел на нас минуту-другую, а затем, сорвав с себя парик, бороду и очки, засунул их в шкаф. Но теперь его вид был слишком странным даже для Торндайка, который поспешил за ним.

– О, это не повод для смеха, сэр, – возмущенно воскликнул наш верный помощник, – кто-то должен впустить его, иначе он уйдет.

– Не волнуйтесь, Полтон, – сказал Торндайк, – вы можете пойти в кабинет. Я открою дверь сам.

Присутствие духа, похоже, совсем покинуло Полтона, так как он лишь нерешительно застыл на месте. Дверь открылась, густой и хриплый голос спросил:

– Джентльмен по фамилии Полтон живет здесь?

– Да, совершенно верно, – ответил Торндайк, – входите. Вас зовут Уилкинс, я полагаю?

– Так и есть, сэр.

В ответ на приглашение Торндайка в комнату вошел типичный старомодный ворчливый кэбмен в классическом плаще и с бляхой. Оглядевшись вокруг со смесью смущения и вызова, мужчина вдруг с жадным любопытством уставился на нос Полтона.

– Вот вы и прибыли, – нервно заметил Полтон.

– Да, – ответил мужчина слегка враждебным тоном, – вот и я. Что я должен делать? И где этот мистер Полтон?

– Я и есть мистер Полтон, – произнес наш смущенный помощник.

–Мне нужен другой мистер Полтон, – сказал извозчик, не сводя глаз с выдающегося носа собеседника.

– Нет никакого другого мистера Полтона, – раздраженно ответил наш подчиненный, – я тот самый человек, который разговаривал с вами.

– Правда? – недоверчиво спросил мужчина. – Я бы не подумал, но вам лучше знать. Что вам от меня нужно?

– Мы хотим, чтобы вы, – сказал Торндайк, – ответили на несколько вопросов. И первый из них: вы не трезвенник?

Вопрос сопровождался появлением графина, и напряжение, исходящее от извозчика, несколько ослабло.

– Я не фанатик, – добавил он.

– Тогда садитесь и смешайте себе стаканчик грога[52]. Содовая или простая вода?

– Можно и то, и другое, – ответил кэбмен, берясь за графин с деловым видом. – Если вы не возражаете, добавьте соды, у вас лучше получится.

Пока шли эти предварительные приготовления, Полтон бесшумно выскользнул из комнаты. Когда наш посетитель подкрепился глотком необычайно крепкого напитка, допрос начался.

– Вас, кажется, зовут Уилкинс?

– Да, сэр. Меня зовут Сэмюэль Уилкинс.

– Чем вы занимаетесь?

– Это очень трудное занятие, за него не платят так, как оно того заслуживает. Я вожу кэб, сэр, четырехколесный кэб. И это очень неблагодарная работа.

– Вы случайно не помните день с поразительно густым туманом около месяца назад?

– Как я могу забыть этот день! Сэр! Это была среда, четырнадцатое марта. Я запомнил дату, потому что в то утро мой кредитный союз потребовал просроченные взносы.

– Можете рассказать, что произошло с вами между шестью и семью часами вечера того дня?

– Хорошо, сэр, – ответил кэбмен, опустошая стакан, чтобы набраться сил, – перед шестью я стоял у платформы прибытий Большой Северной станции линии Кингс-Кросс, когда увидел джентльмена и даму, выходящих из вагона. Джентльмен посмотрел по сторонам, увидел меня, подошел к кэбу, открыл дверь и помог даме войти. Затем он спросил меня, знаю ли я, где находится «Нью-Инн». И это он спрашивал у меня, человека, который родился и вырос на улице Белой Лошади в Друри-Лэйн! «Садитесь», – говорю я. «Ладно», – говорит он, – езжайте через ворота на Уайч -стрит, как будто он ожидал, что я поеду по Хоутон-стрит и спущусь там по ступенькам. Потом джентльмен уточнил, что ему нужен дом в самом конце улицы, с большой латунной табличкой на углу. Нам потребовалось целых полчаса, чтобы добраться до «Нью-Инн» сквозь туман. Мне даже пришлось сойти и вести лошадь часть пути. Когда я въехал под арку, то увидел, что на часах в домике привратника было полседьмого. Проехав почти до конца постоялого двора я остановился напротив дома, на дверях которого висела большая медная табличка. Это был номер тридцать один. Потом вылез джентльмен и протянул мне пять шиллингов – две полукроны. Затем он помог даме выйти из кэба и они побрели к дверям, и я увидел, как они очень медленно поднимаются по лестнице, прямо как в «Пути Пилигрима» И это было последнее, что я видел.

Торндайк дословно записал показания извозчика вместе со своими вопросами, а затем спросил:

– Вы можете дать нам какое-нибудь описание джентльмена?

– Он выглядел очень респектабельно, – сказал Уилкинс, – еще мне показалось, что он был слегка навеселе, да в такую погоду это и не грех. Но он был полностью в себе, прекрасно знал, сколько стоит поездка в такой туман, намного лучше, чем многие другие. Это был пожилой джентльмен, лет шестидесяти, он носил очки, но похоже, не очень хорошо в них видел. На него было смешно смотреть, сзади он был круглый, как черепаха, а ходил с головой, вытянутой вперед, как гусь.

– Почему вы решили, что он пил?

– Он не шагал ровно, немного покачивался из стороны в сторону. Но он не был пьян, знаете ли, в полном смысле этого слова.

– А леди как выглядела?

– Я не смог толком разглядеть, потому что ее голова была укутана плотной вуалью. Возможно, она была примерно того же возраста, что и джентльмен, но я не могу поклясться в этом. Она тоже казалась немного шатавшейся на каблуках, в общем, они были похожи на слегка подвыпившую пару. Я видел, как они ковыляют по тротуару, а потом вверх по лестнице, держась друг за друга, и пытаясь не споткнуться. Джентльмен все пытался разглядеть дорогу через очки, а женщина сквозь плотную вуаль. А я подумал, как хорошо, что у них был такой надежный кэбмен, как я, и добротный кэб, чтобы доставить их домой в целости и сохранности.

– Как была одета леди?

– Не могу сказать точно, я в этом не разбираюсь. Вся ее голова была замотана в вуаль как пудинг, и еще на ней была маленькая шляпка. Из одежды я запомнил темно-коричневую мантилью с бахромой из бисера и черное платье. Да! Я обратил внимание, что когда она садилась в кэб на вокзале, что ее чулок был похож на гармошку. Вот и все, что я могу вам сказать.

Торндайк записал последний ответ и, прочитав все показания вслух, передал ручку нашему посетителю.

– Если все верно, – сказал он, – я попрошу вас подписаться внизу.

– Вы хотите, чтобы я поклялся под присягой, что все это правда?

– Возможно, нам придется вызвать вас для дачи показаний в суд, – объяснил Торндайк, – тогда вы будете приведены к присяге, кроме того, вам заплатят за присутствие. Пока же я хочу, чтобы вы держались в стороне и никому не говорили о том, что были здесь. Нам нужно провести еще кое-какие расследования, и мы не хотим, чтобы об этом деле пошли какие-то слухи.

– Понятно, сэр, – сказал Уилкинс, старательно выводя свою подпись в конце заявления, – вы не хотите, чтобы другие подсматривали. Можете на меня положиться. Я – могила.

– Спасибо, Уилкинс, – поблагодарил Торндайк, – сколько мы вам должны за хлопоты?

– Я попрошу только плату за проезд сюда, сэр. Вам лучше знать… чего стоит эта информация, а немного денег мне бы не помешало.

Торндайк положил на стол пару монет, при виде которых глаза извозчика заблестели.

– У нас есть ваш адрес, Уилкинс, – сказал он, – если вы нам понадобитесь в качестве свидетеля, мы вам сообщим, а если нет, то через две недели вы получите еще два фунта, если не проболтаетесь об этом небольшом интервью.

Уилкинс радостно подхватил свои трофеи.

– Вы можете мне доверять, сэр! Я буду держать рот на замке, я знаю, в чём моя выгода. Спокойной ночи, господа.

С этими словами он направился к двери и вышел.

– Ну, Джервис, что вы об этом думаете? – спросил Торндайк, когда шаги кэбмена затихли в скрипучем диминуэндо[53].

– Не знаю, что и думать. Эта женщина – новый фактор в деле, и я не знаю, куда её поместить.

– Не совсем новый, – сказал Торндайк, – вы ведь не забыли о тех бусинах, которые мы нашли в спальне Джеффри?

– Нет, не забыл. Но они говорят нам только о том, что какая-то женщина, очевидно, когда-то была в его спальне.

– Но теперь они говорят нам, что конкретная женщина была в его спальне в определенное время, что гораздо более важно.

– Да. Такое впечатление, что она присутствовала при его самоубийстве.

– Очень похоже на это.

– Кстати, вы были правы насчет цвета этих бус, а также насчет их происхождения.

– Что касается их происхождения, это была всего лишь догадка, но она оказалась верной. Хорошо, что мы нашли эти бусины, потому что, как ни мала информация, которую они дают, ее все же достаточно, чтобы продвинуть нас на шаг вперед.

– Каким образом?

– Я имею в виду, что показания кэбмена говорят нам только о том, что эта женщина входила в дом. Бусины говорят нам, что она была в спальне. А это, как вы сами сказали, связывает ее со смертью Джеффри. Не обязательно, конечно. Это всего лишь предположение, но довольно правдоподобное в данных обстоятельствах.

– Несмотря на это, – сказал я, – этот новый факт, как мне кажется, не проясняет загадку, а лишь запутывает её. Показания привратника не оставляют сомнений в том, что Джеффри замышлял самоубийство, а его приготовления явно указывают на то, что он избрал для этого именно ту ночь. Не так ли?

– Безусловно.

– Тогда я не понимаю, к чему здесь эта женщина. Очевидно, что ее присутствие в квартире, и особенно в спальне, по такому случаю и при таких странных и таинственных обстоятельствах, выглядит зловеще, но я все ещё не вижу, каким образом она может быть связана с трагедией. Не исключено, что она не имеет к ней никакого отношения. Вы помните, что Джеффри зашел в домик около восьми часов, чтобы заплатить за квартиру, и некоторое время болтал с привратником. Похоже, что леди уже ушла.

– Да, – согласился Торндайк, – но, с другой стороны, фраза Джеффри по поводу экипажа не совсем согласуется с рассказом, который мы только что услышали от Уилкинса. Это, как и весь рассказ Уилкинса, наводит на мысль о желании скрыть визит дамы в его покои.

– Вы уже догадались, кто эта женщина? – спросил я.

– Пока нет. Есть у меня определённые подозрения, но для раскрытия ее личности мне необходимы еще кое-какие факты.

– Ваши подозрения основаны на чем-то новом, что вы обнаружили, или они вытекают из того, что мне известно?

– Мне кажется, Джервис, что в ваших руках есть практически все, что известно мне, за исключением одного момента, который я превратил из сильного подозрения в уверенность при помощи некоторого расследования. Но вы вполне можете догадаться кем была эта дама.

– Но в деле вообще не упоминалась женщина.

– Нет, но тем не менее я думаю, что вы сможете назвать имя этой дамы.

– Смогу ли я? Начинаю подозревать, что я не создан для медико-юридической практики, поскольку не вижу ни малейшего проблеска.

Торндайк доброжелательно улыбнулся.

– Не отчаивайтесь, Джервис, – сказал он, – полагаю, что когда вы только начали обход первых пациентов, вы сомневались в том, что созданы для медицинской практики. Со мной было то же самое. Для особой работы нужны особые знания и приобретенный навык их использования. Что может сделать студент второго курса с маленькой грудной аневризмой? Он знает анатомию грудной клетки, начинает разбираться в нормальных сердечных шумах и зоне сердечной тупости[54], но он еще не может связать свои знания воедино. Затем приходит опытный врач и, возможно, ставит полный диагноз без всякого обследования, просто услышав, как пациент говорит или кашляет. Он располагает теми же фактами, что и студент, но он приобрел навык мгновенно анализировать и связывать симптомы с определенной болезнью. Это вопрос опыта. И, благодаря своей предыдущей подготовке, вы скоро приобретете этот навык. Старайтесь наблюдать за всем. Пусть ничто не ускользает от вас. И постоянно пытайтесь найти какую-то связь между фактами и событиями, которые кажутся не связанными. Это мой вам совет, и на этом мы пока отложим дело Блэкмора и будем считать наш день законченным.

Как мне показалось, предоставленная мистером Сэмюэлем Уилкинсом информация, вместо того, чтобы рассеять тайну, покрывавшую дело Блэкмора, лишь сгустила её. Новая загадка, которую предложил решить Торндайк, была сложнее всех остальных. Мне необходимо узнать, кто эта загадочная женщина. Но как я мог это сделать? В связи с этим делом не упоминалась ни одна женщина, кроме сестры покойного – миссис Уилсон. Новое действующее лицо появилось внезапно из ниоткуда и тут же бесследно исчезло, оставив лишь несколько бусин, которые мы подобрали в комнате Джеффри.

Не было ни малейшей ясности и в том, какую роль она сыграла в трагедии, если вообще сыграла. Факты так же ясно указывали на самоубийство, как и до ее появления. Все приготовления, которые Джеффри сделал в тот день, явно отвергают любую мысль о нечестной игре. И все же присутствие женщины в спальне в то время, её скрытное появление и меры предосторожности, принятые ею, чтобы не быть узнанной, наводили на мысль о каком-то соучастии в последовавшем страшном событии.

Но какое соучастие возможно в случае самоубийства? Женщина могла снабдить его шприцем и ядом, но для этого ей вовсе не обязательно было приходить в его дом. У меня пронеслись смутные мысли о внушении и гипнозе, но эти объяснения не подходили к данному случаю, а самоубийство под гипнозом выглядит не очень убедительно для медицинского ума. Затем я подумал о шантаже в связи с каким-то грязным секретом, но и это было маловероятное предположение, учитывая возраст и характер Джеффри.

И все эти предположения не могли пролить ни малейшего света на личность женщины.

Прошло почти два дня, в течение которых Торндайк больше не упоминал об этом деле. Большую часть времени его не было дома – чем он занимался, я понятия не имел. Более необычным было то, что Полтон покинул лабораторию и проводил много времени вне дома. Я предположил, что он воспользовался возможностью оставить меня за старшего, но смутно догадывался, что, скорее всего, он помогает Торндайку в расследованиях, как это было в случае с Сэмюэлем Уилкинсом.

Вечером второго дня Торндайк вернулся домой в явно хорошем расположении духа и его действия вызвали мое любопытство. Он подошел к шкафу и взял оттуда коробку с индийскими трихинопольскими[55] сигарами. Теперь эти сигары были единственным развлечением Торндайка, которым он пользовался только в редких и особо торжественных случаях, – добившись важного результата или решив необычайно сложную проблему. Поэтому я наблюдал за ним с живым интересом.

– Жаль, что Тричи[56] – такой ядовитый зверь, – заметил Торндайк, взяв в руки одну из сигар и осторожно понюхав ее, – для заядлого курильщика нет другой такой сигары, как эта.

Он положил сигару обратно в коробку.

– Думаю, я угощусь одной после ужина, чтобы отметить это событие, – продолжил он.

– Какое событие? – полюбопытствовал я.

– Завершение дела Блэкмора. Я как раз собираюсь написать Марчмонту, чтобы он опротестовал завещание.

– Вы хотите сказать, что все-таки обнаружили изъян в завещании?

– Изъян! – воскликнул Торндайк, – мой дорогой Джервис, второе завещание – подделка.

Я уставился на него в изумлении, потому что его утверждение звучало как полный нонсенс.

– Но это невозможно, Торндайк, – запротестовал я, – свидетели не только узнали свои собственные подписи и жирные следы пальцев маляра, но и прочитали завещание, запомнив его содержание.

– Да, это интересная особенность дела. Это очень изящная комбинация и я дам вам последний шанс решить ее. Завтра вечером мы должны дать полное объяснение, так что у вас есть еще двадцать четыре часа, чтобы все обдумать. А пока я приглашаю вас на обед в свой клуб. Думаю, там мы будем в полной безопасности от миссис Шаллибаум.

Он сел за стол и написал короткое письмо, поставил на нем печать, указал адрес и направился к выходу.

– Пойдемте, – сказал он, – в «чертог, веселья полный, и залы, залитые светом»[57]. Мы заложим бомбу в почтовый ящик на Флит-стрит. Хотел бы я быть в кабинете Марчмонта, когда она взорвется.

– Я ожидаю, если уж на то пошло, – заметил я, – что взрывная волна дойдёт и до нас.

– Я тоже так думаю, – ответил Торндайк, – и это напомнило мне, что завтра меня не будет весь день, так что, если появится Марчмонт, вы должны сделать все возможное, чтобы убедить его придти после ужина и привести Стивена Блэкмора. Я очень хочу, чтобы Стивен был здесь, поскольку он сможет дать нам дополнительную информацию и подтвердить некоторые факты.

Я пообещал применить к мистеру Марчмонту все свои силы убеждения. Изнемогая от любопытства, мне не терпелось услышать от Торндайка его объяснение невероятного вывода, к которому он пришёл – но, увы, в течение всего вечера я не смог побудить своего коллегу вновь затронуть эту тему.

Наши предположения относительно мистера Марчмонта полностью оправдались. На следующее утро не прошло и часа после ухода Торндайка из дома, как в дверь постучали чуть настойчивее, чем обычно. Открыв дверь, я обнаружил адвоката в компании с пожилым джентльменом. Мистер Марчмонт выглядел немного не в духе, а его собеседник, очевидно, находился в состоянии крайнего раздражения.

– Как поживаете, доктор Джервис? – спросил Марчмонт, входя в дом, – ваш друг, я полагаю, пока не пришел?

– Нет, и он не вернется до вечера.

– Хм… Мне очень жаль. Мы бы хотели его видеть. Это мой партнер, мистер Уинвуд.

Пожилой джентльмен чопорно поклонился, и Марчмонт продолжил:

– Мы получили письмо от доктора Торндайка, и это, я могу сказать, довольно любопытное письмо, точнее, необычное.

– Это письмо сумасшедшего! – прорычал мистер Уинвуд.

– Нет, нет! Уинвуд, ничего подобного. Держите себя в руках, умоляю вас. Но, действительно, письмо не очень понятное. Оно касается завещания покойного Джеффри Блэкмора, – вы же знакомы с основными фактами этого дела, но оно полностью им противоречит.

– Вот оно, письмо, – воскликнул мистер Уинвуд, доставая документ из бумажника и бросая его на стол, – если вы знакомы с делом, сэр, просто прочтите его и скажите, что думаете вы.

Я взял письмо и прочитал вслух:

– Ну! – воскликнул мистер Уинвуд, свирепо глядя на меня, – что вы думаете о мнении ученого адвоката?

– Я знаю, что Торндайк писал вам, но должен откровенно признаться, что пока ничем не могу вам помочь. Последовали ли вы его совету?

– Конечно, нет! –яростно воскликнул юрист, – неужели вы полагаете, что мы хотим выставить себя на посмешище в суде? Это невозможно, категорически невозможно!

– Вы же знаете, – сказал я резковато, поскольку меня начали раздражать манеры мистера Уинвуда, – что иначе Торндайк не написал бы это письмо. Вывод мне кажется таким же невероятным, как и вам, но я полностью доверяю Торндайку. Если он говорит, что завещание – подделка, я не сомневаюсь, что это подделка.

– Но как, черт возьми, это может быть? – прорычал Уинвуд, – вы же знаете обстоятельства, при которых было составлено завещание.

– Да, но и Торндайк тоже знает. А он не из тех, кто пренебрегает важными фактами. Со мной спорить бесполезно. Я и сам не знаю, что думать об этом деле. Вам лучше прийти сегодня вечером и обсудить его с ним, как он и предлагает.

– Это очень неудобно, – проворчал мистер Уинвуд, – нам придется обедать в городе.

– Да, но у нас нет другого выхода, – поддержал меня Марчмонт. – Как говорит доктор Джервис, мы должны признать, что у Торндайка действительно есть серьёзные основания для своего заявления. Он не делает элементарных ошибок. И, конечно, если то, что он говорит – верно, положение мистера Стивена полностью меняется.

– Ну да, – воскликнул Уинвуд, – он думает, что нашел горшок с золотом. Тем не менее, я согласен, что объяснение стоит выслушать.

– Вы не должны обращать внимания на Уинвуда, – сказал Марчмонт извиняющимся тоном, – он старый остряк, любящий просторечные выражения, но он не желает ничего плохого.

Это заявление Уинвуд встретил протяжным рыком, который можно было трактовать и как согласие, и как возражение.

– Тогда мы будем ждать вас, – произнес я, – около восьми вечера. Постарайтесь взять с собой мистера Стивена.

– Хорошо, – ответил Марчмонт, – думаю, мы можем обещать, что он приедет с нами. Я послал ему телеграмму с просьбой приехать.

С этим два адвоката удалились, оставив меня размышлять над поразительным заявлением моего коллеги, что я и сделал, к вящему ущербу для других занятий. В том, что Торндайк сможет обосновать высказанное им мнение, я нисколько не сомневался, но все же нельзя было отрицать, что его предложение было, как выразился бы Дик Свивеллер, «сшибающим с ног».

Когда Торндайк вернулся, я сообщил ему о визите двух наших друзей и поведал ему об их эмоциональной реакции на его письмо. Торндайк выслушал меня с улыбкой.

– Я предполагал, – заметил он, – что это письмо быстро приведет к нам Марчмонта. Что касается Уинвуда, я никогда с ним не встречался, но думаю, он один из тех, на кого не стоит обращать внимания. Мне не очень нравятся люди, которые пренебрегают правилами приличия, но непременно требуют этого от других. И поскольку он обещал предоставить нам то, что артисты варьете называют «выходом на бис», мы сделаем все возможное и дадим ему шанс поиграть.

Тут Торндайк озорно улыбнулся, значение этой улыбки я понял позднее этим вечером.

– А что вы сами думаете об этом деле? – задал он мне вопрос.

– Я отказался от размышлений. Для моего парализованного мозга дело Блэкмора похоже на бесконечную алгебраическую задачу, решенную безумным математиком.

Торндайк рассмеялся над моим сравнением, которое лично мне показалось довольно точным.

– Пойдемте ужинать, – сказал он, – и давайте выпьем где-нибудь, чтобы выдержать хмурый взгляд Уинвуда. Я думаю, что старый «Белл» в Холборне будет отвечать нашим нынешним требованиям лучше, чем клуб. В старинной таверне есть что-то веселое и игривое, но мы должны внимательно сле­дить, не появится ли миссис Шаллибаум.

После этого мы отправились в путь, и, после недельного заточения, я снова взглянул на приветливые лондонские улицы, на весело освещенные витрины магазинов и толпы дружелюбных незнакомцев, непрерывно движущихся по тротуарам.

Не успели мы вернуться, как прозвучал стук дверного молотка. Торндайк сам открыл дверь и, обнаружив на пороге трех ожидаемых гостей, впустил их в дом.

– Мы, как видите, приняли ваше приглашение, – с некоторым волнением и неуверенностью произнёс Марчмонт, – это мой партнер, мистер Уинвуд, думаю, вы не встречались раньше. Мы хотели бы услышать от вас некоторые подробности, так как не совсем поняли ваше письмо.

– Мой вывод, я полагаю, – заметил Торндайк, – был несколько неожиданным для вас?

– Это было нечто большее, сэр, – воскликнул Уинвуд, – ваше заявление абсурдно.

– На первый взгляд, – согласился Торндайк, – вероятно, это выглядит именно так.

– По мне, так оно и сейчас так выглядит, – сказал Уинвуд, внезапно покраснев от злости, – и я могу сказать, что говорю как адвокат, который занимался юридической практикой тогда, когда вы были еще младенцем. Вы говорите нам, сэр, что это завещание – подделка. Но именно оно было подписано средь бела дня в присутствии двух безупречных свидетелей, которые заверили его не только своими подписями, но следами своих пальцев на бумаге. Эти следы пальцев тоже подделка? Вы исследовали и проверяли их?

– Нет, – ответил Торндайк, – дело в том, что они не представляют для меня интереса, поскольку я не оспариваю подписи свидетелей.

При этих словах мистер Уинвуд просто заплясал от ярости.

– Марчмонт! – воскликнул он. – Вы, я полагаю, знаете этого доброго джентльмена. Скажите, он увлекается розыгрышами?

– Мой дорогой Уинвуд, – простонал Марчмонт, – я умоляю вас, держите себя в руках. Без сомнения...

– Но, черт побери! – перебил его Уинвуд. – Вы же сами слышали, как он говорил, что завещание – подделка, но что он не оспаривает подписи. А это, – заключил Уинвуд, стукнув кулаком по столу, – полная чушь.

– Могу ли я предложить, – вмешался Стивен Блэкмор, – что поскольку мы пришли сюда, чтобы получить объяснение доктора Торндайка по поводу его письма, то было бы лучше отложить любые комментарии, пока мы не выслушаем его.

– Несомненно, несомненно, – согласился Марчмонт, – позвольте мне попросить вас, Уинвуд, терпеливо слушать и не перебивать, пока мы не получим окончательное изложение дела нашим ученым другом.

– Очень хорошо, – угрюмо пробурчал Уинвуд, – я больше не произнесу ни слова.

Он опустился в кресло с видом человека, который закрылся в своей раковине и ничего не видит и не слышит. Таким он и оставался на протяжении всего последующего разбирательства: молчаливым, с каменным выражением лица, как сидящая статуя Упрямства. Исключением были только моменты, когда напряжение доходило чуть ли не до взрыва.

– Я так понимаю, – сказал Марчмонт, – что у вас есть какие-то новые сведения, о которых нам не известно?

– Да, – ответил Торндайк, – у нас есть несколько новых фактов и мы взглянули по-новому на старые. Но как мне рассказать вам суть дела? Должен ли я изложить свою теорию о последовательности событий, а затем предоставить выводы? Или мне стоит последовательно предоставить вам ход моего расследования, изложив факты в том порядке, в котором я сам их получил, с вытекающими из них выводами?

– Я думаю, – сказал мистер Марчмонт, – что будет лучше, если вы предоставите нам в распоряжение новые факты. Тогда, если выводы, следующие из них окажутся недостаточно очевидны, мы сможем заслушать ваши аргументы. Что скажете, Уинвуд?

Мистер Уинвуд на мгновение оживился, рявкнул «Факты» и снова замолчал.

– Вы хотели бы получить только сами факты? – спросил Торндайк.

– Пожалуйста. В первую очередь нас интересуют именно они.

– Очень хорошо, – сказал Торндайк.

Тут я поймал его взгляд с хитрыми огоньками, который я прекрасно понял, ведь я сам владел почти всеми фактами, и понимал, сколь немногое эти двое адвокатов могли из них извлечь. Уинвуд, как и обещал Торндайк, получил шанс поиграть.

Мой коллега, поставив на стол рядом с собой небольшую картонную коробку и листы со своими заметками по делу, быстро взглянул на мистера Уинвуда и начал:

– Новые факты появились в тот день, когда вы представили мне это дело. Вечером, после вашего отъезда, я воспользовался любезным приглашением мистера Стивена осмотреть комнаты его дяди в «Нью-Инн», для выяснения его образа жизни во время пребывания там. Когда я приехал с доктором Джервисом, мистер Стивен был уже в комнатах покойного, я узнал от него, что дядя был ученым-востоковедом и что он был очень хорошо знаком с клинописью. Пока я разговаривал с мистером Стивеном, я сделал очень любопытное открытие. На стене над камином висела большая фотография в рамке с изображением древней персидской надписи клинописью, и эта фотография была перевернута вверх ногами.

– Вверх ногами! – воскликнул Стивен. – Это действительно очень странно.

– Странно и наводит на определенные размышления, – согласился Торндайк, – как и то, что фотография, очевидно, находилась в рамке несколько лет, но никогда раньше не висела на стене.

– Это действительно так, – сказал Стивен, – хотя я не понимаю, как вы это узнали. Раньше она стояла на каминной полке в старых комнатах дяди на Джермин-стрит.

– Итак, – продолжил Торндайк, – рамочный мастер наклеил свою этикетку на заднюю сторону, и поскольку эта этикетка была расположена неправильно, создалось впечатление, что человек, повесивший фотографию, ориентировался по ней.

– Это очень необычно, – добавил Стивен, – я бы подумал, что тот, кто повесил фотографию, должен был спросить дядю Джеффри, как правильно ее повесить. Не могу представить, как она могла висеть все эти месяцы перевернутой, а он этого даже не заметил. Должно быть, он был практически слеп.

Тут Марчмонт, который в этот момент напряженно думал, насупив брови, внезапно просветлел.

– Я понял вашу мысль, – сказал он, – вы имеете в виду, что если Джеффри был настолько слеп, то какой-нибудь человек мог подменить завещание фальшивкой, которую он мог бы подписать, не заметив подмены.

– Это не делает завещание подделкой, – прорычал Уинвуд, – если Джеффри подписал его, то это было завещание Джеффри. Вы могли бы оспорить его, если бы смогли доказать подлог. Но он сказал, что это его завещание и два слышавших его свидетеля прочитали и подписали документ.

– Они читали его вслух? – спросил Стивен.

– Нет, – ответил Торндайк.

– Вы можете доказать подмену? – задал вопрос Марчмонт.

– Я этого не утверждал, – сказал Торндайк, – моё мнение заключается в том, что завещание – подделка.

– Но это не так, – пробормотал раздраженно Уинвуд.

– Мы не будем спорить об этом сейчас, – продолжил Торндайк, – прошу вас обратить внимание на то, что надпись была перевернута. Я также заметил на стенах покоев несколько ценных японских цветных гравюр со свежими пятнами от сырости. Я отметил, что в гостиной была газовая плита, а на кухне не было практически никаких запасов или остатков пищи и почти никаких следов даже простейшего приготовления еды. В спальне я обнаружил большую коробку, в которой хранился значительный запас стеариновых свечей, по шесть штук за фунт, которая была почти пуста. Я осмотрел одежду покойного. На подошвах ботинок я заметил засохшую грязь, не похожую на ту, что была на моей обуви и ботинках Джервиса с гравийного двора гостиницы. На каждой штанине брюк покойного я заметил складку, как будто они были подвернуты ниже колен, а в кармане жилета я нашел огрызок карандаша «Контанго». На полу в спальне я обнаружил часть овального стекла от часов или медальона, но оно было отшлифовано по краю до двойного скоса. Мы с доктором Джервисом также нашли несколько бусин и обрывок нити со стеклярусом, все из темно-коричневого стекла.

Тут Торндайк сделал паузу. Марчмонт посмотрел на него с изумлением.

– Эээ… Да. Очень интересно. Эти ваши наблюдения... это... – нервно произнес он

– Это все, что мне удалось узнать на тот момент в «Нью-Инн».

Оба адвоката посмотрели друг на друга, а Стивен Блэкмор неподвижно уставился на ковер у камина. Затем лицо мистера Уинвуда исказилось в неприятной кривой усмешке.

– Вы могли бы заметить много других вещей, сэр, – с иронией сказал он, – если бы посмотрели внимательно. Если бы вы осмотрели двери, то заметили, что у них есть петли и они покрыты краской, а если бы заглянули в дымоход, то обнаружили, что внутри он черный.

– Так, так, Уинвуд, – запротестовал Марчмонт, нервничая из-за того, что его партнер может сказать что-нибудь не то, – я должен очень просить вас воздержаться... доктор Торндайк, мистер Уинвуд имеет в виду, что мы не совсем понимаем, какое отношение к делу имеют ваши наблюдения.

– Возможно, – продолжал Торндайк, – но вы поймете это позже. Пока же я попрошу вас записать эти факты и запомнить их, чтобы вы могли следить за аргументацией, когда мы вернемся к ним. Следующие данные я получил в тот же вечер, когда доктор Джервис подробно рассказал мне об очень странном приключении, которое с ним произошло. Мне не нужно обременять вас всеми подробностями, но я изложу вам суть его рассказа.

Затем он перешел к рассказу о происшествиях, связанных с моими визитами к мистеру Грейвсу, остановившись на личных особенностях собеседников и пациента, не забыв даже о необычных очках, которые носил мистер Вайс. Он также вкратце объяснил построение схемы маршрута, представив ее для ознакомления слушателям. Этот рассказ наши трое посетителей слушали в полном недоумении, как, впрочем, и я. Мне было непонятно, каким образом мои приключения могут быть связаны с делом о завещании покойного мистера Блэкмора. Мистер Марчмонт, очевидно, придерживался именно такой точки зрения, поскольку во время паузы, когда ему передали карту, он несколько резко заметил:

– Я предполагаю, доктор Торндайк, что любопытная история, которую вы нам рассказываете, имеет какое-то отношение к интересующему нас вопросу?

– Вы совершенно правы в своем предположении, – ответил Торндайк, – эта история действительно имеет непосредственное отношение к делу, в чем вы сейчас убедитесь.

– Спасибо, – сказал Марчмонт, снова опускаясь в кресло с покорным вздохом.

– Несколько дней назад, – продолжал Торндайк, – с помощью этой карты мы с доктором Джервисом нашли адрес его странного пациента. Мы выяснили, что жилец в спешке уехал и что дом сдается в наем. Получив ключи у клерка, мы осмотрели помещение.

Здесь он кратко рассказал о нашем визите, о том, что нам удалось узнать и обнаружить, представив гостям список предметов, найденных под решеткой. Тут мистер Уинвуд не выдержал и вскочил с места.

– В самом деле, сэр! – возмутился он. – Это уже слишком! Неужели я пришел сюда, забыв о своих делах, чтобы услышать, как вы читаете опись мусорной кучи?

Торндайк доброжелательно улыбнулся и снова весело взглянул на меня.

– Сядьте, мистер Уинвуд, – спокойно сказал он, – вы пришли сюда, чтобы узнать факты дела, и я вам их сообщаю. Пожалуйста, не перебивайте без необходимости, чтобы не терять время зря.

Уинвуд несколько секунд свирепо смотрел на него, затем, несколько обескураженный невозмутимым спокойствием оппонента, фыркнул с вызовом, опустился в кресло и снова замолчал.

– Теперь, – продолжил Торндайк с невозмутимым спокойствием, – мы рассмотрим эти находки более подробно, начнем с очков. Они принадлежали человеку, который был близорук и страдал астигматизмом на левый глаз и почти наверняка был слеп на правый. Такое описание полностью совпадает с рассказом доктора Джервиса о его пациенте.

Он сделал небольшую паузу, а затем, поскольку никто не сделал никаких комментариев, продолжил:

– Далее мы переходим к кусочкам тростника, в которых вы, мистер Стивен, вероятно, узнаете остатки японской кисти – той, что используется для письма китайской тушью или создания небольших рисунков.

Он снова сделал паузу, как бы ожидая какого-то замечания от своих слушателей, но никто не заговорил.

– А вот бутылочка с этикеткой, на которой указано имя продавца театрального грима. В ней когда-то был клей, используемый для накладных бород, усов и бровей.

Он сделал еще одну паузу и выжидающе оглядел своих зрителей, никто из которых, однако, не сделал ни одного замечания.

– Неужели ни один из этих предметов, которые я описал, не имеет никакого значения? – удивленно спросил он.

– Эти предметы не говорят мне ровным счетом ничего, – ответил мистер Марчмонт, взглянув на своего партнера, который тряс головой как нервная лошадь.

– И вам, мистер Стивен?

– Увы, нет! Они не вызывают у меня никаких разумных предположений.

Торндайк задумался, как будто был склонен сказать что-то еще, затем, слегка пожав плечами, пролистал свои записи и продолжил:

– Следующая группа фактов связана с подписями на последних чеках. Мы сфотографировали их и поместили вместе для сравнения и анализа.

– Я не готов подвергать сомнению подписи, – пробурчал Уин­вуд, – мы получили заключение высококвалифицированного эксперта, которое в суде перевесит любое из ваших утверждений о подделке.

– Да, – подтвердил Марчмонт, – это так. Этот факт не стоит подвергать сомнению, тем более что подлинность подписи на завещании была доказана.

– Очень хорошо, – согласился Торндайк, – мы пока оставим вопрос о подписях. У нас есть еще улики, связанные с очками, они помогут нам сделать необходимые выводы.

– Возможно, – сказал Марчмонт, – мы могли бы обойтись без этого, поскольку пока я не вижу никаких выводов.

– Как вам угодно, – произнес Торндайк, – это важно, но мы можем пока оставить и это. Следующий пункт, я думаю, заинтересует вас больше. Это подписанные и засвидетельствованные показания Сэмюэля Уилкинса, владельца кэба, на котором покойный возвращался в гостиницу в вечер своей смерти.

Мой коллега был прав. Вещественный документ со словами свидетеля, которого можно привести к присяге в суде, привел обоих адвокатов в состояние повышенного внимания. После того, как Торндайк зачитал показания кэбмена, их внимание переросло в нескрываемое изумление.

– Это какое-то мистическое дело, – воскликнул Марчмонт, – кем могла быть та женщина и что она делала в кабинете Джеффри? Можете ли вы пролить на это свет, мистер Стивен?

– Мне об этом ничего не известно, – ответил Стивен, – для меня это полная загадка. Мой дядя Джеффри был убежденным холостяком, и хотя он не испытывал неприязни к женщинам, но не был расположен к их обществу, поскольку был постоянно погружен в свои любимые занятия. Насколько я знаю, у него не было ни одной подруги. Он не общался даже со своей сестрой, миссис Уилсон.

– Очень странно, – размышлял Марчмонт, – очень странно. Но, возможно, доктор Торндайк, вы можете сказать нам, кем была эта женщина?

– Я думаю, – заметил Торндайк, – что следующая улика позволит вам составить свое собственное мнение. Она появилось у меня только вчера, а поскольку она завершает дело, я сразу же написал вам письмо. Это показания Джозефа Ридли, другого кэбмена, к сожалению, в отличие от Уилкинса, довольно скучного и ненаблюдательного человека. Но то немногое, что он мне поведал, оказалось весьма полезным. Вот показания, подписанные обвиняемым и засвидетельствованные мной:

– Вы, наверное, удивились, – начал Торндайк, разливая кофе и расставляя чашки, – что побудило меня взяться за расследование такого, казалось бы, простого и безнадежного дела. Попробую объяснить вам.

Когда вы, мистер Марчмонт и мистер Стивен, представили мне дело, я сделал очень краткий обзор фактов и среди них были один или два, которые сразу привлекли мое внимание. Прежде всего, само завещание было достаточно странным и совершенно ненужным. Оно не содержало ничего нового, не выражало никаких изменившихся намерений, не соответствовало никаким новым обстоятельствам. Собственно, это было не новое завещание, а просто повторение первого, составленное другим, менее правильным языком. Оно отличалось только тем, что вносило определенную двусмысленность, от которой оригинал был свободен. Оно создавало возможность того, что при определенных обстоятельствах, не известных завещателю и не предусмотренных им, Джон Блэкмор мог стать главным бенефициаром, вопреки очевидным желаниям покойного Джеффри.

Следующий момент, который произвел на меня впечатление, это причина смерти миссис Уилсон. Она умерла от рака. Сейчас люди не умирают от рака внезапно и неожиданно. Эта ужасная болезнь стоит почти особняком в том смысле, что она намечает свою жертву на месяцы вперед. Человек, страдающий неизлечимым раком, это человек, срок смерти которого можно довольно точно предсказать.

А теперь обратите внимание на удивительную серию совпадений, связанных с этой особенностью. Миссис Уилсон умерла двенадцатого марта этого года. Второе завещание мистера Джеффри было подписано двенадцатого ноября прошлого года, то есть в то время, когда врач миссис Уилсон должен был знать о заболевании раком и это также могло быть известно любому её родственнику.

Также заметьте что изменение образа жизни мистера Джеффри самым необычным образом выпадает на то же время. Рак можно было обнаружить уже в сентябре прошлого года, примерно в то время, когда миссис Уилсон составила завещание. Мистер Джеффри снимает гостиницу в начале октября. С этого времени его образ жизни полностью меняется, и я могу продемонстрировать вам, что тогда же изменилась и подпись, причем не постепенно, а внезапно.

Таким образом, все эти странные события – изменение образа жизни Джеффри, изменение его подписи и оформление нового завещания произошли примерно в то время, когда миссис Уилсон стало известно, что она больна раком.

Это навело меня на определенные размышления.

Далее, необычайно «удобная» дата смерти мистера Джеффри. Миссис Уилсон умерла двенадцатого марта. Мистер Джеф­фри был найден мертвым пятнадцатого марта, но, по-видимому, умер четырнадцатого, в тот день его видели живым. Если бы он умер на три дня раньше, то не пережил бы миссис Уилсон, и ее имущество никогда бы не перешло к нему. Если бы он прожил на день или два дольше, то узнал бы о ее смерти и, несомненно, составил бы новое завещание или кодицил в пользу своего племянника.

Обстоятельства, таким образом, сложились невероятно удачно в пользу Джона Блэкмора.

Но есть еще одно совпадение. Тело Джеффри по счастливой случайности было найдено на следующий день после его смерти. Но его могли и не обнаружить в течение нескольких недель или даже месяцев, а в таком случае установить дату смерти стало бы невозможно. Тогда ближайшие родственники миссис Уилсон непременно оспорили бы притязания Джона Блэкмора и, вероятно, их попытка увенчалась бы успехом – на том основании, что Джеффри умер раньше миссис Уилсон. Но вся неопределенность устраняется, так как четырнадцатого марта мистер Джеффри досрочно и собственноручно заплатил привратнику за квартиру, тем самым неопровержимо доказав, что в этот день он был жив. Кроме того, на случай, если память привратника подведет, или его показания вызовут сомнения, Джеффри обеспечил наличие подписанного и датированного документа – чека, который может быть предъявлен в суде как неоспоримое доказательство того, что он был жив в этот день.

Итак, у нас есть завещание, которое позволяет Джону Блэкмору унаследовать состояние человека, который почти наверняка не имел намерения завещать его ему. Формулировка завещания, время, способ и обстоятельства смерти наследодателя – все казалось точно подогнанным к приблизительной дате смерти миссис Уилсон, которая была известна за несколько месяцев до ее наступления.

Теперь вы должны признать, что все эти совпадения, служащие одной цели – цели обогащения Джона Блэкмора, выглядят странно. Совпадения встречаются достаточно часто, но иногда их бывает слишком много. Я почувствовал, что это как раз такой случай и что я не могу оставить его без должного расследования.

Торндайк сделал паузу и мистер Марчмонт, слушавший очень внимательно, взглянул на своего молчаливого партнера и кивнул.

– Вы изложили дело с удивительной ясностью, – сказал он, – и я должен признаться, что не придавал значения некоторым моментам.

– Моя первая мысль, – продолжил Торндайк, – заключалась в том, что Джон Блэкмор продиктовал Джеффри завещание, воспользовавшись его душевной слабостью, вызванной пристрастием к опиуму. Именно тогда я попросил разрешения осмотреть покои Джеффри, чтобы узнать о нем все, что можно, а также убедиться, выглядят ли комнаты грязно и неопрятно – как у типичного курильщика опиума. Но когда во время прогулки по городу я обдумал это дело, мне показалось, что такое объяснение едва ли соответствует фактам. Тогда я попытался придумать какое-нибудь другое объяснение, и, просматривая свои записи, заметил два момента, которые показались мне заслуживающими внимания. Во-первых, ни один из свидетелей завещания не был реально знаком с Джеффри Блэкмором, оба были посторонними людьми, которые приняли его личность на основании его слов. Другой момент заключался в том, что из старых знакомых никто, кроме Джона, не посещал Джеффри в гостинице.

Какое это имело значение? Вероятно, никакого. Но возникал вопрос – а был ли подписавший завещание, действительно Джеффри Блэкмором? Предположение, что кто-то выдал себя за Джеффри и подделал его подпись под фальшивым завещанием, казалось крайне невероятным, особенно с учетом идентификации тела, но не было невозможным, и полностью объясняло другие «необъяснимые» совпадения, о которых я уже говорил.

Я, однако, ни на минуту не думал, что это истинное объяснение, но решил иметь его в виду и проверить при первой же возможности, рассмотрев его в свете любых новых фактов, которые я мог бы получить.

И новые факты появились раньше, чем я ожидал. В тот же вечер я отправился с доктором Джервисом в «Нью-Инн» и застал мистера Стивена в квартире. От него я узнал, что Джеффри – ученый-востоковед, знаток клинописи. Именно в этот момент я увидел клинописную надпись, висевшую на стене вверх ногами.

Этому может быть только одно разумное объяснение. Джеффри не мог не заметить, что древнеперсидская надпись перевернута. Он не был слепым, хотя его зрение и было неполноценным. Рамка была тридцать дюймов в длину, а отдельные символы почти дюйм в длину, примерно такого же размера, как буква «D» в таблице Снеллена – человек с обычным зрением может прочитать ее с расстояния в пятьдесят пять футов. Я повторяю: существует только одно разумное объяснение, и оно заключается в том, что человек, обитавший в этих комнатах, не был Джеффри Блэкмором.

Это заключение вскоре подтвердилось. Как я уже упоминал, при осмотре подошв обуви, снятой с ног покойного, я обнаружил только обычную уличную грязь. Не было и следа той особой гравийной грязи, которая прилипла к нашим ботинкам и которая была во дворе гостиницы. Однако привратник однозначно заявил, что покойный, расплатившись, пошел обратно к своей квартире через двор, поэтому на его обуви должна была остаться эта приметная грязь.

Таким образом, в одно мгновение чисто умозрительная гипотеза стала весьма вероятной.

Когда мистер Стивен ушел, мы с Джервисом тщательно осмотрели комнаты, и тут выяснился еще один любопытный нюанс. На стене висело несколько прекрасных японских гравюр, на каждой из них были видны свежие пятна от сырости. Даже несмотря на то, что Джеффри, потратив много усилий и средств на собирание этих ценных вещей, и вряд ли позволил бы им гнить на стенах, возникал вопрос – почему же они отсырели? В комнате стояла газовая плита, а газовая плита сушит воздух. Была зимняя погода, когда плита, естественно, постоянно горела. Откуда же взялась сырость на стенах? Ответ, по-видимому, заключался в том, что печь не горела постоянно, а зажигалась лишь время от времени. Это предположение подтвердилось при дальнейшем осмотре комнат.

На кухне не было практически никаких запасов и почти никаких приспособлений даже для простой холостяцкой кухни, спальня наводила на ту же мысль. Мыло в рукомойнике было сморщенным и потрескавшимся, не было грязного белья, а рубашки в шкафу, хотя и чистые, имели тот особенный желтоватый, выцветший вид, который приобретает белье, долго не бывшее в употреблении. В общем, создавалось впечатление, что в комнатах вообще не жили, а только навещали их время от времени.

Однако против этого мнения говорит заявление ночного портье – он часто видел свет в гостиной Джеффри в час ночи, но после угасал. Свет можно оставить в пустой комнате, но чтобы его потушить, необходимо присутствие человека. Если только не применять какое-либо автоматическое устройство для его тушения в определенное время. Такое устройство, например, часовой механизм, изготовить достаточно просто, но мой обыск комнат не выявил ничего подобного. Однако, перебирая ящики в спальне, я наткнулся на большую коробку со стеариновыми свечами. Их там оставалось совсем немного, использованные же были найдены мной в плоском подсвечнике с множеством обгоревших фитилей.

Эти свечи не для освещения, так как во всех трех комнатах уже было газовое освещение. Для чего же тогда они использовались, да еще в таком большом количестве? Я приобрел несколько свечей той же марки – стеариновые свечи Прайса, по шесть штук за фунт, чтобы поэкспериментировать с ними. Длина свечи – семь с четвертью дюймов, не считая конуса на вершине, и я обнаружил, что они сгорали со скоростью чуть больше одного дюйма в час. Можно сказать, что каждая из этих свечей горит чуть более шести часов. Таким образом, человек, живший в этих комнатах, мог уйти в семь часов вечера и оставить свет, который горел бы до часу ночи, а затем гас. Это, конечно, было лишь предположение, но оно оспаривает заявление ночного портье, будто мистер Джеффри был в этот момент дома.

Но если человек, обитавший в этих покоях, не Джеффри, то кто же он?

Ответ на этот вопрос казался достаточно простым. Существовал только один человек, у которого был сильный мотив для совершения такого мошенничества, и был только один человек, у которого была возможность. Если этот человек не был Джеффри, то он должен был быть очень похож на Джеффри – достаточно похож, чтобы внешность одного можно было принять за внешность другого. Ведь создание образа Джеффри было неотъемлемой частью плана и оно должно было быть предусмотрено с самого начала. Единственным человеком, который соответствует этим условиям, является Джон Блэкмор.

От мистера Стивена мы узнали, что Джон и Джеффри, хоть и сильно отличались внешне, но в молодости были очень похожи. А когда два брата, очень похожие в молодости, становятся непохожими в последующей жизни, мы обнаруживаем, что разница обуславливается внешними причинами, а основное сходство сохраняется. Джеффри был чисто выбрит, имел плохое зрение, носил очки и сутулился при ходьбе. Джон носил бороду и усы, имел хорошее зрение, не носил очков, имел бодрую походку и прямую осанку. Но если бы Джон сбрил бороду и усы, надел очки и ссутулился при ходьбе, эти заметные, но поверхностные различия исчезли бы, а первоначальное сходство появилось бы вновь.

Есть и другое объяснение. Джон был актёром, и актёром опытным. Любой человек может загримироваться, имея опыт и проявляя аккуратность. Сложность состоит в том, чтобы поддержать эту маскировку подходящей манерой поведения и голосом, но для опытного актера этой трудности не существует. Для него перевоплощение не составляет особого труда, более того, такая идея с маскировкой скорей придёт в голову, именно человеку, связанному со сценой.

Тут есть еще один нюанс, я не стал бы называть его уликой, но все же он заслуживает внимания. В кармане жилета, снятого с тела Джеффри, я нашел огрызок карандаша «Контанго». Этот карандаш чаще всего используется биржевыми дилерами и брокерами. Джон был связан с этой сферой деятельности и, вполне вероятно, мог пользоваться таким карандашом, тогда как Джеффри не имел никакого отношения к фондовым рынкам. Но это просто наводит на размышления, не имея доказательной силы.

Из собранных мною подписей на чеках можно сделать более важный вывод. Я уже отмечал, что изменения в подписи появились в сентябре прошлого года, и что существуют ее две различные формы без промежуточных звеньев. Это само по себе примечательно и подозрительно. Но экспертное замечание мистера Бриттона, представляет собой действительно ценное доказательство. Он признал, что характер подписи претерпел изменения, но заметил, что эти изменения остаются в рамках почерка Джеффри. Это очень важно, поскольку почерк является как бы продолжением личности пишущего. И так же, как семейное сходство указывает на общность с близкими кровными родственниками, так и почерк часто демонстрирует едва уловимое сходство с почерком близких родственников. Итак, из заявления мистера Бриттона следует вывод – если подпись под завещанием была подделана, то, скорее всего, ее подделал родственник покойного. Но единственным родственником, о котором идет речь, является его брат Джон.

Таким образом, все указывало на то, что Джон Блэкмор занимал комнаты под видом брата, и я, соответственно, принял эту точку зрения в качестве рабочей гипотезы.

– Но это все какие-то домыслы, – возразил мистер Уинвуд.

– Не домыслы, – сказал Торндайк, – а гипотеза. Это было обычное индуктивное рассуждение, такое, какое мы используем в научных исследованиях. Я начал с предварительной гипотезы: человек, подписавший завещание, не был Джеффри Блэкмором. Я предположил это и могу сказать, что тогда я не верил в эту идею, а просто принял ее как предположение, которое стоит проверить. Соответственно, я проверял его. Соотносится ли оно с каждым новым фактом? И поскольку каждый новый факт говорил «Да», и ни один факт не говорил явного «Нет», вероятность моей гипотезы возрастала в геометрической прогрессии. Вероятности умножались друг на друга. Это абсолютно разумный метод, поскольку человек знает, что если гипотеза верна, то рано или поздно найдется ее доказательство.

Продолжим наши размышления. Теперь мы выдвинули гипотезу, что Джон Блэкмор был жильцом «Нью-Инн», притворившись братом Джеффри. Давайте рассуждать исходя из этого, и посмотрим, к чему это приведет.

Если комнаты занимал Джон, то Джеффри должен быть где-то в другом месте, поскольку спрятать его в гостинице явно невозможно. Но он не мог быть на свободе, так как должен был быть доступен в тот момент, когда наступит смерть миссис Уилсон, за которой вскорости последует и его «самоубийство». Но если это было легко подготовить, значит, сам Джеффри находился во власти Джона. Он не мог быть на свободе, так как это было бы связано с опасностью, что его увидят и узнают. Он не находился в каком-либо учреждении или месте, где мог бы контактировать с незнакомыми людьми. Значит, он должен был быть в каком-то заключении. Но трудно запереть взрослого человека в обычном доме. Такая процедура связана с большим риском разоблачения, а также с применением насилия, которое оставит следы на теле, что будет отмечено и прокомментировано на дознании. Какой альтернативный метод можно предложить?

Наиболее очевидным методом является содержание заключенного в до того ослабленном состоянии, что он окажется прикован к постели. А такая слабость может быть вызвана только голоданием или хроническим отравлением. Из этих альтернатив отравление подходит лучше всего.

Дойдя до этого вывода в своих рассуждениях, я вспомнил об одном необычном случае, о котором упоминал Джервис. Когда мы возвращались домой, я попросил его подробно рассказать, как выглядел его пациент, и какие обстоятельства сопутствовали тому происшествию. Итог был поразительным. Я рассматривал то дело лишь как иллюстрацию и хотел изучить его ради возможных гипотез. Но когда я услышал его рассказ, то начал подозревать, что здесь есть нечто большее, чем просто совпадения. Мне стало казаться, что его пациент, мистер Грейвс, на самом деле может быть Джеффри Блэкмором.

Совпадения были поразительными. Внешность пациента полностью совпадала с тем как мистер Стивен описал своего дядю Джеффри. У пациента была колышущаяся радужка правого глаза, и он явно страдал от сдвига хрусталика. Но из рассказа мистера Стивена о внезапной потере зрения в правом глазу его дяди, я решил, что Джеффри скорее всего также имел этот недуг. Пациент Джервиса мистер Грейвс, очевидно, страдал и от плохого зрения и в левом глазу, о чем свидетельствуют следы, оставленные за его ушами дужками очков, предназначенных для постоянного ношения. Но у Джеффри тоже было слабое зрение на левом глазу, и он постоянно носил очки. Наконец, пациент Грейвс страдал от хронического отравления морфием, и в теле Джеффри был обнаружен морфий.

И снова мне показалось, что совпадений слишком много.

Являлись ли Грейвс и Джеффри одним и тем же человеком было легко выяснить – если бы Грейвс оказался еще жив, то он не мог быть Джеффри. Это был важный вопрос, и я решил проверить его без промедления. В ту ночь мы с Джервисом составили маршрут, а на следующее утро нашли дом. Но он был абсолютно пуст. Птички улетели, и нам не удалось выяснить, куда они направились.

Тем не менее, мы вошли в дом и исследовали его. Я уже рассказывал о массивных засовах и креплениях, которые мы обнаружили на дверях и окне спальни, что свидетельствует о том, что комната использовалась как тюрьма. Я рассказывал о предметах, которые мы подобрали из кучи пыли под каминной решеткой. О том, что палочки для написания японских иероглифов и бутылка от театрального клея навели меня на очевидные мысли, сейчас и говорить не нужно. Я хочу заострить ваше внимание на таком предмете, как разбитые очки. Здесь мы столкнулись с решающим фактом, к которому, как я уже говорил, рано или поздно приводят все разумные индуктивные рассуждения.

Очки были необычной формы. Оправа, разработанная мистером Стопфордом из Мурфилдса и известная под его именем. Справа было обычное стекло – так бывает если глаз слеп. Оно было сильно разбито, но его характер очевиден. Стекло левого глаза было гораздо толще и, к счастью, менее повреждено, так что я смог точно определить его степень коррекции.

Когда я добрался до дома, то сложил части очков вместе, тщательно измерил оправу, проверил стекло левого глаза и записал полное описание, которым очки мог бы снабдить изготовитель. Вот оно:

Очки, как вы видите, были очень специфическими и, казалось, давали хорошие шансы выйти на владельца. Оправы Стопфорда, как я полагаю, изготавливает только одна фирма в Лондоне – «Parry & Cuxton» с Риджент-стрит. Поэтому я написал мистеру Какстону, с которым знаком, спросив его, поставлял ли он очки покойному Джеффри Блэкмору, и, если поставлял, то я попросил выслать их полное описание вместе с именем окулиста, который их выписал. Вот копия моего письма.

Мистер Какстон ответил мне, что около четырех лет назад они изготовили пару очков мистеру Джеффри Блэкмору и описал их следующим образом:

Вы видите, что описание мистера Какстона совпадает с мо­им. Однако для дальнейшего подтверждения я написал мистеру Хиндли, задав ему несколько вопросов, на которые он ответил следующим образом:

Итак, здесь мы имеем три важных факта. Первый заключается в том, что очки, найденные нами на Кеннингтон-Лейн, несомненно, принадлежали Джеффри, ибо так же маловероятно, что существует другая пара очков, в точности идентичных этим, как и то, что существует другое лицо, в точности похожее на лицо Джеффри. Второй факт заключается в том, что описание внешности Джеффри полностью совпадает с описанием больного Грейвса. Третий факт состоит в том, что когда Джеффри проходил осмотр у мистера Хиндли, не было никаких признаков того, что он пристрастился к приему морфия. Первый и второй факты, согласитесь, полностью идентифицируют личность.

– Да, – согласился Марчмонт, – я думаю, мы должны признать, что идентификация является вполне убедительной, хотя доказательства такого рода скорее подвластны медицинскому разуму, нежели юридическому.

– У вас не будет такой претензии к следующему доказательству, – сказал Торндайк, – оно придётся по сердцу юристам. Несколько дней назад я написал мистеру Стивену, спросив нет ли у него свежей фотографии его дяди Джеффри. У него она была, и он её мне прислал. Я показал этот портрет доктору Джервису и спросил его, видел ли он когда-нибудь человека, изображенного на нем. После внимательного изучения портрета, без каких-либо подсказок с моей стороны, он опознал в нем Грейвса.

– Действительно! – воскликнул Марчмонт. – Это очень важно. Готовы ли вы поклясться в этом, доктор Джервис?

– У меня нет ни малейших сомнений, – ответил я, – что портрет принадлежит мистеру Грейвсу.

– Отлично! – сказал Марчмонт, радостно потирая руки. – Для присяжных это будет гораздо убедительнее. Продолжайте, доктор Торндайк.

– На этом, – сказал Торндайк, – первая часть моего расследования закончена. Мы достигли решения главного вопроса – подлинности завещания. Ведь если человек на Кеннингтон-Лейн был Джеффри Блэкмором, то человек в «Нью-Инн» – нет. Но именно последний подписал завещание. Следовательно, завещание было подписано не Джеффри Блэкмором, и является подлогом. Для гражданского судопроизводства дело завершено, остальные мои расследования касаются уголовного преследования, которое неизбежно. Мне продолжать, или ваш интерес ограничивается завещанием?

– К черту завещание! – воскликнул Стивен. – Я хочу услышать, как вы собираетесь поймать злодея, убившего бедного старого дядю Джеффри. Я полагаю, он действительно убил его?

– Думаю, в этом нет никаких сомнений, – ответил Торндайк.

– Тогда, – произнес Марчмонт, – мы выслушаем остальные аргументы, если вам угодно.

– Очень хорошо, – продолжил Торндайк, – мы доказали, что Джеффри Блэкмор был заключенным в доме на Кеннингтон-Лейн и кто-то выдавал себя за него в арендованных комнатах. Этим кем-то, как мы убедились, был, по всей вероятности, Джон Блэкмор. Теперь мы должны рассмотреть персону мистера Вайса. Кто он такой? И можем ли мы каким-либо образом связать его с «Нью-Инн»?

Мимоходом хочу отметить, что Вайс и возница были, скорее всего, одним и тем же человеком. Их никогда не видели вместе. Когда Вайс присутствовал, тот был недоступен даже для такого срочного дела, как покупка кофе для умирающего. Вайс всегда появлялся через некоторое время после приезда Джервиса и исчезал за несколько минут до его отъезда, в каждом случае на достаточное время, чтобы успеть сменить маскировку. Но не будем заострять на этом внимание, так как это не имеет первостепенного значения.

Вернемся к Вайсу. Очевидно, что он был сильно загримирован, так как не хотел, чтобы его видели даже при свете свечи. Он носил очки, описание вы слышали от доктора Джервиса. Эти очки имели очень своеобразные оптические свойства. Если вы смотрите сквозь них, они работают, как простое стекло, а если вы смотрите на них, то они похожи на оптические линзы. Только один вид стекол обладает такими свойствами. Это стекло от обычных часов, но с какой целью человек может вставить его в очки? Очевидно, что не для того, чтобы помочь своему зрению. Единственное объяснение – для маскировки.

Свойства этих очков вносят в дело очень любопытную и интересную особенность. Большинству кажется что легко замаскироваться, надев очки. Но для человека с нормальным зрением это совсем не так просто. Ведь если он носит очки, предназначенные для дальнего зрения, он вообще не может отчетливо видеть через них, если же наденет очки, которые используют для того, чтобы лучше видеть вблизи, то это приводит к ужасному напряжению, усталости и головной боли. На сцене эта проблема решается с помощью очков из обычного оконного стекла, но в реальной жизни это вряд ли возможно, так как они вызовут подозрения.

Таким образом, наш герой оказался перед дилеммой: если он наденет настоящие очки, он не сможет видеть сквозь них; если он наденет бутафорские очки из обычного стекла, станет понятно, что очки надеты не для исправления зрения. Есть только один выход из затруднительного положения – использовать очки с часовыми стеклами.

Итак, что нам дают необычные очки мистера Вайса? Прежде всего, они подтверждают наше мнение о том, что он маскировался. Но для использования в столь слабо освещенной комнате вполне подошли бы обычные сценические очки. Следовательно, эти очки были изготовлены для ношения в ином освещении, например, на улице. Еще один вывод заключается в том, что Вайс был человеком с нормальным зрением, так как в противном случае он мог бы носить свои настоящие очки.

К этим умозаключениям мы еще вернемся. На полу спальни в «Нью-Инн» я нашел несколько осколков стекла. Соединив их вместе, мы смогли приблизительно определить частью чего они являлись. Мой помощник (а в прошлом он был часовщиком) решил, что это тонкое хрустальное стекло от женских часов, и, я думаю, такого же мнения был и Джервис. Но та небольшая часть, которая осталась от первоначального края, доказывает, что это не было часовым стеклом. Во-первых, при тщательном обследовании я обнаружил, что край имеет форму эллипса, но в наше время часовые стекла неизменно круглые. Во-вторых, часовые стекла шлифуются по краю с одним скосом для защелкивания в ободке или оправе, но край этого предмета был отшлифован с двойным скосом, как линза от очков, которая помещается в паз оправы и удерживается винтом боковой дужки. Неизбежный вывод заключался в том, что это было стекло из очков. Но если это так, то оно было частью очков, таких же как у мистера Вайса.

Важность этого вывода становится очевидной, когда мы задумаемся над особенностями его очков. Они были не просто необычными или примечательными, они, вероятно, были уникальными. Вполне возможно, что во всем мире не существует других таких же очков. Поэтому находка этих осколков в спальне позволяет с большой долей вероятности утверждать, что мистер Вайс в определенное время находился в покоях «Нью-Инн».

А теперь давайте соберем воедино все нити. Мы выясняем личность мистера Вайса. Кем же он был?

Прежде всего, он совершил тайное преступление, от которого выиграет только Джон Блэкмор. Это дает нам prima facie, что на самом деле он им и является.

Затем мы видим, что он был человеком с нормальным зрением и носил очки для маскировки. Жилец «Нью-Инн», который почти наверняка был Джоном Блэкмором, и которого мы будем пока считать именно им, тоже был человеком с нормальным зрением и носил очки для маскировки.

Джон Блэкмор проживал не в «Нью-Инн», а в каком-то месте в пределах доступности и мистер Вайс проживал в месте, расположенном где-то неподалеку.

Джеффри был под властью Джона Блэкмора. И мы знаем что мистер Вайс также контролировал Джеффри.

Вайс носил очки своеобразные и, вероятно, уникальные очки. Осколки именно таких очков были найдены в комнатах «Нью-Инн».

Таким образом, можно предположить, что мистер Вайс и арендатор, представившийся Джеффри Блэкмором, являлся одним и тем же человеком – и им был Джон Блэкмор.

– Это, – заметил мистер Уинвуд, – звучит очень правдоподобно. Но, заметьте, сэр, это говорит только о вероятности.

Торндайк искренне улыбнулся. Я думаю, он простил Уинвуду все за это замечание.

– Вы совершенно правы, сэр, – сказал он, – это так, но мы не должны забывать, что даже если вероятность и не стопроцентна, она может быть очень приближена к уверенности. И система Бертильона[58], и дактилоскопия не основаны на стопроцентных доказательствах. Но на практике и та, и другая считаются достаточно надежными.

Мистер Уинвуд неохотно согласился, и Торндайк продолжил:

– Теперь мы представили достаточно убедительные доказательства по трем пунктам: мы доказали, что больной, Грейвс был Джеффри Блэкмором, что арендатором «Нью-Инн» был Джон Блэкмор и, что мистер Вайс на самом деле являлся Джоном Блэкмором. Теперь мы должны доказать, что Джон и Джеффри были вместе в покоях «Нью-Инн» в ночь смерти Джеффри.

Мы знаем, что два и только два человека, прибыли из Кеннингтон-Лейн в «Нью-Инн». Но только один из них жил в «Нью-Инн» – это Джон Блэкмор. Кто же второй? Джеффри, как нам известно, все время находился в импровизированной тюрьме на Кеннингтон-Лейн, но на следующее утро его тело оказалось в спальне «Нью-Инн». Неизвестно, кто именно приехал с Джоном в кэбе из Кеннингтон-Лейн в «Нью-Инн», мы знаем только, что это была женщина. Отсюда можно сделать вывод, что вторым человеком – женщиной – был Джеффри.

Джон Блэкмор переодетый в Джеффри, был загримирован так, чтобы очень походить на него. Если бы Джеффри не был переодет, то оба мужчины выглядели бы слишком похоже, что в любом случае было бы очень подозрительно. Поэтому Джеффри нужно было каким-то образом замаскировать, а какая маскировка может быть проще и эффективнее, чем та, которую они использовали?

Опять же, неизбежно, что кто-то (в данном случае, извозчик) знал, что той ночью Джеффри пришел в гостиницу не один. Если бы стало известно, что покойного до его комнат сопровождал мужчина, то могло бы возникнуть подозрение против Джона, ведь тот был прямо заинтересован в смерти брата. Но если бы выяснилось, что Джеффри сопровождала женщина, подозрений стало бы меньше, и эти подозрения не указывали бы на Джона Блэкмора.

Таким образом, все вероятности говорят в пользу гипотезы о том, что женщина была Джеффри Блэкмором. Этому есть еще одно бесспорное доказательство, которое убедительно подтверждает эту точку зрения. При осмотре одежды покойного я обнаружил на брюках горизонтальную складку на каждой штанине, как будто брюки были подвернуты до середины икры. Логично предположить, что брюки были надеты под юбку и были подвернуты так, чтобы их случайно не увидели. В противном случае, я не вижу другого объяснения, зачем было подгибать брюки.

– Не странно ли, – возразил Марчмонт, – что Джеффри позволил нарядить себя таким образом?

– Я думаю, нет, – ответил Торндайк, – скорее всего, он не понимал как одет. Вы слышали, как Джервис описал его состояние: полуживой труп. Вы знаете, что без очков он был практически слеп и не мог их носить, так как на то время, думаю, они были разбиты, ведь мы нашли их в комнате на Кеннингтон-Лейн. Безвольного человека легко нарядить в юбку и накинуть сверху накидку, замотав голову шарфом. Вот и все доказательства того, что неизвестная женщина была Джеффри. Они не окончательны, но достаточно убедительны, да и дело против Джона Блэкмора от них не зависит.

– Вы обвиняете его в убийстве, полагаю? – спросил Стивен.

– Несомненно. И заметьте, слова мнимого Джеффри привратнику – намеки на самоубийство, теперь становятся важным доказательством. В свете наших знаний заявление о намерении покончить с собой превращается в декларацию о намерении убить, иллюстрируя тщательную подготовку к злодеянию.

– Да, я абсолютно с вами согласен, – сказал Стивен, а затем после паузы спросил: – Вы узнали, кто такая миссис Шаллибаум? Вы ничего не рассказали нам о ней.

– Для расследования мне она не была необходима, она просто соучастница, а я занимался главарём. Если Джон Блэкмор женат, она, вероятно, его жена. Вы случайно не знаете, женат ли он?

– Да! Но миссис Джон Блэкмор не очень похожа на миссис Шаллибаум, за исключением того, что у нее косит левый глаз. Она смуглая женщина с очень тяжелыми бровями.

– То есть она отличается от миссис Шаллибаум только тем, что можно легко изменить при помощи грима, но похожа на нее в той единственной черте, которую не скрыть. Вы не знаете, ее христианское имя Паулина?

– Да, это так. Ее звали мисс Полин Хагенбек, она играла в американской театральной труппе. Почему вы спрашиваете?

– Доктор Джервис слышал, как бедняга Джеффри обращался к миссис Шаллибаум, назвав ее именем, по звучанию похожем на «Полин».

– Есть один маленький момент, который меня поражает, – заметил Марчмонт, – разве не примечательно, что привратник не заметил никакой разницы между телом настоящего Джеффри и человеком, которого он знал в лицо, как мистера Джеффри Блэкмора?

– Я рад, что вы подняли этот вопрос, – оживился Торндайк, – потому что именно эта трудность возникла и у меня. Но, поразмыслив, я решил, что это трудность мнимая, так как между двумя мужчинами было большое сходство. Поставьте себя на место портье и проследите за его мыслями. Ему сообщают, что на кровати в комнате мистера Блэкмора лежит мертвый человек. Естественно, он предполагает, что мертвец – мистер Блэкмор, который, кстати, только накануне вечером намекнул на самоубийство. С этой мыслью он входит в покои и видит человека, очень похожего на мистера Блэкмора и одетого в одежду мистера Блэкмора, лежащего на кровати мистера Блэкмора. Версия о том, что это тело может принадлежать какому-то другому человеку, даже не приходит ему в голову. Если он и заметил какие-либо различия во внешности, то списал это на последствия смерти. Ведь всем известно, что мертвый человек выглядит несколько иначе, чем живой. Для меня это является свидетельством чрезвычайно хитроумного расчёта Джона Блэкмора, который предугадал не только ход мыслей привратника, но и последующее всеобщее заблуждение, основанное на его показаниях. Поскольку тело покойного было телом Джеффри и было опознано привратником, то и все остальные не сомневались в том, что это и есть бывший жилец «Нью-Инн».

Наступило короткое молчание.

– Можем ли мы считать, что теперь мы выслушали все факты и знаем об этом деле практически все? – спросил Марчмонт.

– Да! – ответил Торндайк. – Мое расследование окончено.

– Вы известили полицию? – нетерпеливо поинтересовался Стивен.

– Да. Как только я получил показания извозчика Ридли и почувствовал, что у меня достаточно доказательств для обеспечения обвинительного приговора, я позвонил в Скотланд-Ярд и побеседовал с помощником комиссара. Дело находится в руках суперинтенданта Миллера из отдела уголовного розыска – самого проницательного и энергичного полицейского. Я надеюсь скоро услышать, что преступники арестованы, поскольку мистер Миллер обычно не теряет времени даром. Думаю, мы узнаем все подробности от него завтра.

– На данный момент, – сказал Марчмонт, – дело, похоже, ушло из наших рук.

– Я все же подам протест, – добавил мистер Уинвуд.

– Это уже не важно, – возразил Марчмонт. – Если делом занимается полиция, то доказательств, которые мы слышали, вполне хватит для обвинительного вердикта. А обвинительный приговор по обвинению в подлоге и убийстве, конечно же, сделает второе завещание недействительным.

– Я все равно подам протест, – повторил мистер Уинвуд.

Поскольку оба партнера намеревались затеять спор на эту тему, Торндайк предложил им обсудить это позднее. Поняв недвусмысленный намек хозяина, ведь время уже близилось к полуночи, наши гости приготовились уходить и уже направились к выходу, как в дверь постучали. Торндайк поспешил открыть и, узнав своего посетителя, поприветствовал его с явным удовольствием.

– Ха! А вот и вы мистер Миллер, мы как раз говорили о вас. Прошу познакомиться, мистер Стивен Блэкмор и его поверенные, мистер Марчмонт и мистер Уинвуд. Думаю, вы знакомы с доктором Джервисом.

Офицер поклонился нашим друзьям и заметил:

– Кажется, я как раз вовремя. Еще несколько минут, и я бы разминулся с этими джентльменами. Не знаю, понравятся ли вам мои новости.

– Надеюсь, вы не позволили этому негодяю сбежать? – воскликнул Стивен.

– Ну, – сказал суперинтендант, – он не в моих руках, как и женщина. Пожалуй, мне лучше рассказать вам, что произошло.

– Будьте любезны, – сказал Торндайк, приглашая офицера присесть.

Суперинтендант сел с видом человека, у которого был долгий и напряженный день, и сразу же начал рассказ.

– Как только вы проинформировали нас, мы получили ордер на арест преступников. Затем я с инспектором Бэджером и сержантом отправился прямо к ним в квартиру. Там мы узнали от прислуги, что их не было дома, и они должны были вернуться только сегодня около полудня. Мы продолжали дежурить в помещении. Сегодня утром, в квартиру зашли мужчина и женщина, соответствующие описанию. Мы последовали за ними и увидели, как они вошли в лифт. Мы тоже собирались войти в лифт, но мужчина дернул за веревку и они уехали. Нам ничего не оставалось делать, как бежать вверх по лестнице, что мы и сделали, но они добрались до своей площадки первыми. Нам не удалось поймать их, они проскользнули внутрь и заперлись. Так как квартира находится на верхнем этаже, выпрыгнуть из окон у них бы не получилось, поэтому мы спокойно послали сержанта за слесарем, чтобы он взломал замок, а сами продолжали стучать в дверь.

Примерно через три минуты после ухода сержанта я случайно выглянул из окна лестничной площадки и увидел, что напротив подъезда остановился кэб. Я высунул голову из окна, и, черт меня подери, если я не видел, как двое наших друзей садятся в экипаж. Похоже, в квартире был кухонный подъемник, и они спустились на нем по одному.

Мы, конечно, помчались по лестнице, как акробаты в цирке, но оказавшись внизу, обнаружили, что кэб уже уехал. Мы выбежали на Виктория-стрит, и там увидели, что он проехал уже половину квартала и несется, как колесница на скачках. Нам удалось поймать другой экипаж, и мы сломя голову помчались следом за преступниками. Пронеслись по Виктория-стрит и Брод-Санктуари, через площадь Парламента, через Вестминстерский мост и по Йорк-Роуд. Мы постоянно держали их в поле зрения, но не могли нагнать ни на дюйм. Потом свернули к вокзалу Ватерлоо и, поднимаясь по склону, встретили другой экипаж, спускавшийся вниз. Когда извозчик улыбнулся нам и помахал рукой, мы догадались, что это тот самый кэб, за которым мы следили.

Но задавать вопросы было некогда. Вокзал Ватерлоо – очень неудобная станция с множеством разных выходов, и было похоже, что наша добыча скрылась. Однако я решил рискнуть. Я вспомнил, что примерно в это время должен отправляться экспресс из Саутгемптона, и, срезав путь через линии, направился к платформе, с которой он отправляется. Как раз когда мы с Бэджером добрались до конца, примерно в тридцати ярдах от задней части поезда, мы увидели бегущих перед нами мужчину и женщину. Затем охранник дал свисток и поезд начал движение. Мужчина и женщина успели заскочить в свое купе. А мы помчались по платформе так, как будто черти гнались за нами. Носильщик попытался остановить нас, но Бэджер оттолкнул его, и мы помчались еще быстрее, чем прежде. Едва мы успели запрыгнуть на подножку вагона охранника, как поезд начал набирать скорость. Охранник не мог рисковать, и ему пришлось пустить нас в свой вагон, что нас вполне устроило, так как мы могли наблюдать за поездом с обеих сторон обзорной площадки. Тут мы увидели, как один из преступников, мужчина, высунул голову из окна, и увидел, что мы забрались в поезд.

Мы ничего не могли предпринять, пока не остановились в Саутгемптон-Вест. Ожидая, что злоумышленники попытаются скрыться, мы не теряли времени даром. Бэджер наблюдал за платформой, а я следил за тем, чтобы они не ускользнули с другой стороны. Но их по-прежнему не было видно. Тогда я пошел вдоль поезда к купе, в которое они вошли. Через окно я увидел, что оба крепко спят в углу у бокового окна: мужчина откинулся назад с открытым ртом, а женщина прислонилась к нему, положив голову ему на плечо. Войдя внутрь и посмотрев на женщину, я был поражен тем, как она странно выглядела. Ее глаза были полузакрыты, и казалось, что она с ужасом смотрит на меня, но потом я обнаружил, что такой необычный вид придает ей косящий глаз.

– Они были мертвы, я полагаю? – сказал Торндайк.

– Да, сэр. Абсолютно мертвы, а это я нашел на полу вагона.

Он показал две маленькие желтые стеклянные трубочки, на каждой из которых было написано: «Подкожные препараты. Нитрат аконитина 1/640».

– Ха! – воскликнул Торндайк, – похоже, этот парень хорошо разбирался в алкалоидных ядах и подготовился на случай непредвиденных обстоятельств. В каждой из этих капсул примерно двенадцатикратная доза. Смерть должна была наступить через несколько минут, и она была милосердной.

– Более милосердной, чем они заслуживали, – воскликнул Стивен, – если вспомнить, сколько страданий и мучений они причинили бедному старому дяде Джеффри. Я бы скорее повесил их.

– Так лучше, сэр, – сказал Миллер, – теперь нет необходимости поднимать какие-либо вопросы в деталях на дознании. Огласка судом подробностей убийства была бы для вас очень неприятна. Хотел бы я, чтобы доктор Джервис раньше дал мне наводку на этих отравителей, а не обращался к этому чересчур осторожному офицеру из участка, но… легко быть мудрым после того, как уже все закончилось. Спокойной ночи, джентльмены. Полагаю, этот случай избавляет вас от дел, касающихся завещания?

– Полагаю, что да, – согласился мистер Уинвуд, – но я все равно подам протест.