В дизайне внутреннего блока использованы элементы оформления: © Avector / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрация на переплете AceDia

© Нова Т., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Roxette – It Must Have Been Love

Roxette – The Look

King Harvest – Dancing In The Moonlight

Stereophonics – All In One Night

Weezer – Island In The Sun

Terence Ryan – Soul Lay Open

Cyto – Again

Neverending White Lights – The Warning

Twenty One Pilots – Car Radio

Twenty One Pilots – Doubt

Vance Joy – Riptide

Fatboy Slim – The Rockafeller Skank

Life On Venus – Stranger Times

Beastie Boys – No Sleep Till Brooklyn

Foals – Lonely Hunter

Stateless – Bloodstream

State Of Mine – In The Air Tonight

Их громкий смех затихает вдалеке, и я наконец делаю вдох, не боясь, что мое шумное дыхание может выдать укрытие, в котором прячусь. Осторожным движением прикасаюсь к месту на щеке, где пламя от удара обжигает кожу. Снова будет синяк. Но куда сильней беспокоюсь не об этом. Теперь они расскажут директрисе, а она – Генриетте, и этот круговорот никогда не завершится.

Я не хотела красть у Норы ее яблоко, но практически три дня без еды способны превратить даже самого благопристойного человека в вора. Живот скручивает, только уже не от голода, а от досады. Почему, почему я такая глупая… Слезы наворачиваются на глаза, но им не суждено пролиться, мой всхлип прерывает резкий удар бейсбольной биты, прилетающей в окно грузовика, за которым я сижу на холодной земле, дрожа от страха и боли.

– Вот ты где, дрянь! Выходи, иначе в следующий раз это прилетит тебе в голову! – Злоба в голосе Норы пропитывает воздух ядом и становится настолько ощутимой, что толкает меня вверх, заставляя подняться на нетвердые ноги.

– Забери. Я не ела его, – шепчу, вынимая из кармана спелый плод, блестящий на солнце. Во рту должно бы пересохнуть, но, наоборот, скапливается слюна. Я так голодна, что нет сил стоять прямо.

– О-о, ты сожрешь его, не переживай. – Рот Норы растягивается в зловещей улыбке, когда она толкает биту в мою сторону, заставляя убрать протянутую руку, в которой по-прежнему зажато яблоко. – А мы посмотрим.

Ехидные смешки раздаются вокруг, и подруги Норы обступают меня со всех сторон, тесня к ржавому забору автомобильной свалки. Начинаю ненавидеть себя еще больше за это глупое импульсивное решение, подтолкнувшее меня взять чужое.

– П-пожалуйста, просто забери его, – почти умоляю, пробегая глазами от человека к человеку, но ни один взгляд, направленный в мою сторону, не содержит и капли сочувствия, лишь ничем не прикрытую злобу и желание причинить боль. Можно ли еще сильней сломать человека, который и так уже потерял все?

Оказалось, что да…

Кажется, вот-вот начнется гроза, о чем свидетельствуют раскаты грома в небе надо мной, но так темно, что почти не разобрать очертания туч. Вспышки света, как огни стробоскопов, мелькают перед глазами; инстинктивно протягиваю руку, чтобы поправить очки, но тут же понимаю, что, должно быть, потерял их в суматохе. Неосторожное движение причиняет боль, отдаваясь в легких, передо мной появляется размытая фигура, стоящая на коленях, она заслоняет обзор на небо.

– Давай дыши, парень! – просит кто-то, нажимая на мою грудь двумя руками. Кашляю, чувствуя, как по лицу ручьями стекает вода, и делаю глубокий, полный жжения вдох. – Вот так, молодец, боец! Ты будешь жить. Принесу аптечку.

Фигура похлопывает меня по груди и поднимается, а ее заменяет другая, скорчившаяся и содрогающаяся.

– Черт тебя дери! – Это голос Джоша. Он дважды всхлипывает, сердито ударяя по земле кулаками, а потом падает на задницу и рыдает, добавляя сквозь прерывистые вздохи: – Я думал, ты погиб.

Только тогда события последних нескольких часов вереницей обрушиваются на все еще затуманенную голову.

Футбольный мяч попадает в окно первого этажа миссис Уилкинс, разбивая стекло, мы хохочем, пока несемся, перепрыгивая через соседские ограждения, боясь быть замеченными. Джош умоляет родителей разрешить нам ночевку у него дома. Мама улыбается, целуя меня на пороге, и просит не опаздывать к завтрашнему семейному обеду в честь папиного повышения. Смущенно вытираю щеку тыльной стороной ладони по пути к дому Джоша, пока он демонстративно целует воздух, передразнивая акт родительской любви и насмехаясь. Грязный фургон с логотипом кошачьего корма останавливается в конце улицы, но мне не до него, мы спешим к бассейну в доме Холлов, чтобы смыть с себя липкий пот и грязь, оставленные обычным мальчишеским днем. Пока родители Джоша радуются, что им удалось быстрее обычного отправить нас спать, мы едим чипсы прямо на кровати, и я трижды обыгрываю Джоша в приставку. После чего прислушиваюсь к стрекотанию сверчков за окном и звукам проезжающих машин, проваливаясь в сон…

Крики миссис Холл и звон бьющегося стекла, который поначалу принимаю за не слишком виртуозную месть миссис Уилкинс. Звуки стрельбы и приклад пистолета, бьющий меня по виску. Темнота. Покачивания фургона на ухабах, тихий плач девочки в углу этой маленькой железной тюрьмы, воняющей бензином. Дверь фургона открывается, нас тащат по сырым камням в сторону большого грузовика, в нос ударяет запах соленой воды и водорослей. Ноги скользят, заплетаясь, и грубая рука толкает меня вперед, так, что чуть не падаю на колени. Передо мной еще несколько детей разных возрастов, все они выглядят перепуганными… Хлопки, яркий свет, грохот выстрелов, крики мужчин и вода…

Все это похоже на какой-то сумбурный сон, какие обычно снятся слишком жаркой ночью, после них болит голова и путается сознание. Но сейчас у меня только звенит в ушах и горят легкие, а в горле першит, как после сильной рвоты.

– Что случилось? – хриплю, поворачиваясь на левый бок, пытаясь разглядеть выражение лица Джоша. За его спиной полыхают грузовые контейнеры, в которые нас запихнули после прибытия в порт. Снова слышу раскаты грома, но никак не могу сообразить, почему они раздаются не с неба. Джош поднимает на меня покрасневшие зеленые глаза, качая темно-русой головой.

– Ты чуть не утонул, – тихо признается он. – Если бы не они…

Прослеживаю глазами в направлении группы мужчин, которая все еще вне фокуса, но даже без очков вижу крепкие фигуры в темной форме, напоминающей армейскую. Несколько человек окружили контейнеры, пытаясь потушить пожар, еще трое оказывают первую помощь другим детям, закутывая их в пледы и осматривая повреждения. И только один человек во всем этом адском хаосе по-настоящему привлекает мое внимание.

Звон металла оглушительным крещендо разносится по территории порта, и вот тогда до меня доходит, что это вовсе не гром. Огромный мужчина стоит в нескольких ярдах от нас, небрежно ухватившись за рукоятку топора своей гигантской рукой, а потом подключает вторую, делая замах и снова опуская на корпус грузового отсека орудие, предназначенное для рубки дров. В месте удара с невероятной легкостью появляется новая дыра, словно кто-то взял карандаш и ткнул им в листок бумаги, пробив насквозь.

Не знаю, что именно так завораживает меня в этом зрелище, но я неотрывно наблюдаю, как тяжелые удары снова и снова обрушиваются на металлический контейнер, превращая его стену в ничто. Великан будто вскрывает консервные банки, проверяя, что находится внутри, пока его товарищи обыскивают порт. Вот бы у меня было столько же силы, чтобы дать отпор, когда на нас напали. Тогда мистер и миссис Холл были бы живы, а мы бы не угодили в это подобие ада.

Некоторое время я прихожу в себя, пока люди, спасшие нас, заносят меня и Джоша в какие-то списки. Точно не могу сказать, сколько времени проходит, прежде чем сажусь, пробегая глазами по лицам спасенных детей: я хорошо их запомнил, несмотря на темноту, в которой нас удерживали. Мне нужны очки, черты расплываются, я прищуриваюсь.

– Кого-то не хватает, – пересчитываю про себя «один, два, три, четыре, пять…». – Нас было восемь.

Джош кривится, помогая мне встать, когда к нам подходит мужчина на вид за сорок. Почему-то мне кажется, что именно он тут главный, у него армейская выправка и точеные черты лица. Он снимает с головы кепку, вытирая пот со лба ее задней стороной, в светлых волосах виднеется проседь, а глаза теплого карего оттенка тщательно изучают наши лица, прежде чем он бесцеремонно произносит слова, навсегда меняющие мою жизнь.

– Меня зовут Каллум Роддс. Нам только что доложили, что ваши семьи были убиты, мне очень жаль. – Я уже видел подобное. В драматичном кино обязательно есть момент в больнице, когда врач выходит к родственникам пациента, чтобы сообщить ужасные новости о его кончине, но эта сцена кажется совсем не такой. Вместо того чтобы расплакаться, как это делает Джош, я впиваюсь взглядом в говорящего и выплевываю:

– Вы лжете… – Но, даже не договорив, понимаю, что, скорее всего, это я пытаюсь обмануть себя. Мы слышали крики внизу перед тем, как нас похитили, потом в грузовике Джош прошептал, что видел обездвиженные тела и кровь, глупо думать, что люди, очевидно зарабатывающие киднеппингом, оставят свидетелей. Но несмотря на все это, мой мозг цепляется за любой шанс опровергнуть сказанное. Вероятно, этот мужчина подумал, что мы братья, значит, все в порядке, делаю расслабляющий вдох. – Моих родителей там даже не было.

Роддс тяжело вздыхает, снова надевая кепку.

– Но мы прослушали разговоры полиции, те люди уже побывали в твоем доме. Мне очень жаль, малыш.

– Иди к черту! Никакой я тебе не малыш! – Первое в жизни ругательство слетает с моих губ поразительно легко, когда оскаливаюсь и отталкиваю мужчину с дороги, даже не дослушав его следующие слова, и, спотыкаясь, подхожу туда, где здоровяк кромсает железо в клочья. Я не собираюсь слушать.

Все, что вижу, – красная пелена, мною движет слепая ярость и желание разрушить что-нибудь до основания. Я никогда не был жестоким, учителя в школе всегда расхваливали меня как самого чуткого и доброго ребенка во всем Андовере, а мама говорила, что у меня необъятной величины сердце, способное на сострадание и предназначенное для великих дел.

Но все это отходит на задний план, когда я с силой вырываю топор из рук гиганта, чувствуя его неподъемный вес. Должно быть, адреналин разливается по мне, заставляя замахнуться и ударить со всей силы, обрушивая на несчастный грузовой контейнер всю свою злость. Металл поддается и тает как масло под натиском острого лезвия, но это не помогает. Тогда я делаю еще один замах и издаю истошный вопль, снова ударяя по образовавшемуся отверстию. Искры рассыпаются перед глазами, как звезды. За моей спиной раздается шумная возня, слышу приглушенные крики Джоша, зовущего меня по имени, но не могу перестать ковырять огромную дыру, похожую на кровоточащую рану, растущую внутри меня. Черная пустота, прикрытая ржавым металлом, которую выпускаю с каждым новым ударом, затягивает в свой плен, пока я бью с новой силой, разрывающей мою душу на осколки, представляя на месте груды железа головы тех, кто разрушил мою жизнь.

Гудение процессоров успокаивает нервы, в отличие от Джоша, я люблю эти монотонные звуки не меньше, чем младенцы обожают засыпать под белый шум. К своему тридцати одному году я уже испробовал десятки вещей, помогающих усмирить бурю, бушующую внутри. Поэтому, когда пара недотеп из числа новобранцев устраивают перепалку в коридоре, я лишь молча встаю, закрывая дверь в свой кабинет, чтобы вернуться к наблюдению за объектом, фиксируя последние перемещения, рассчитывая потом передать их группе захвата.

За дюйм до благословенного щелчка в замке в просвет между дверью и проемом влезает татуированная рука с полдюжиной кожаных браслетов, и я издаю вымученный стон.

– Собираетесь устроить спарринг, спуститесь на этаж ниже, пока я не выбил дерьмо из вас двоих прямо тут в коридоре, – ворчит Уэйд, бросая зрительные кинжалы в сторону своих подчиненных, те прекращают кричать друг на друга, не желая злить босса, и замирают, почти растворившись на фоне стены. – Работайте, придурки! – бросает он перед тем, как протиснуться в мой кабинет и с широкой идиотской улыбкой закрыть дверь изнутри.

– Я собирался поработать, – многозначительно указываю взглядом в сторону стола перед пятью мониторами, пока возвращаюсь на свое место.

– А я, как твой начальник, пришел с проверкой, – ухмыляется Уэйд, плюхаясь на свободный стул и закидывая ноги в тяжелых черных ботинках на мой стол. Он всегда так делает, чтобы дополнить свой расхлябанный рокерский образ, так не соответствующий должности.

Люди привыкли считать, что некто, стоящий во главе организации, кишащей высококлассными борцами с беззаконием, должен быть облачен в костюм-тройку, как Джош, или, на худой конец, в боевую форму, как большинство служащих. Так вот Уэйд плевал на их мнение с высоты городской ратуши, одеваясь как более молодая и опрятная версия Джонни Деппа и окрашивая волосы во всевозможные цвета, меняющиеся с завидной регулярностью. Проще поверить в то, что преступник здесь именно он.

Если бы кто-нибудь увидел нас вместе, он бы решил, что мы олицетворение праведника и грешника. В отличие от природы темноволосого и черноглазого Уэйда я – блондин с серыми глазами, в основном ношу простые рубашки и однотонные футболки с длинным рукавом, стрижку-британку[1], а еще по некоторым соображениям большую часть времени предпочитаю очки в квадратной оправе. Первое впечатление, которое я произвожу на окружающих, как правило, ни хрена не соответствует правде, но мне ни к чему переубеждать тех, кто делает выводы о человеке лишь на основе внешнего образа. Для всех в нынешнем составе бостонского филиала «Стикса» я не более чем взломщик, хакер[2], ищейка, торчащий за компьютером от рассвета до заката и предпочитающий уединение, когда обстоятельства позволяют. Лишь три человека в курсе того, какие отпечатки прошлое оставило на моей душе.

Теперь я вместе с Уэйдом и Джошем стою во главе организации наемных убийц, в числе которой люди, способные разыскать самых отъявленных ублюдков общества и филигранно закопать их глубоко под землю. Мы прячем от общества любые признаки своего существования. В отличие от дерьмово работающей полиции мы – тени, обволакивающие зло и заставляющие его исчезнуть, чтобы простые граждане могли спать спокойно.

– Слышал, ты набрал команду новобранцев, – говорит Уэйд, прерывая поток моих мыслей. Пока я регистрирую данные со спутника и перенаправляю их в отдел профайлеров, чтобы те могли использовать программу распознавания лиц и движений. – У меня есть отличная кандидату…

– Даже не начинай. – Оторвавшись от экрана, я смотрю на друга взглядом, отвергающим любые предложения. В основном потому, что уже знаю, что у него на уме. Погрешность моей работы в том, чтобы все знать наперед.

– Девчонка хороша, признай это. – Уэйд неотрывно наблюдает за моей реакцией, пока достает из кармана лакричную конфету, снимая обертку, и засовывает ее в рот. Еще до того, как я набираю в грудь воздуха, чтобы перечислить все «против», он считает нужным добавить: – В любом случае я уже нанял ее.

Мои руки, лежащие поверх модернизированной клавиатуры, сжимаются в кулаки, напряжение внутри растет. Я нечасто даю волю злости, особенно при зрителях и после стольких лет работы над собой, но с момента, как Наоми Рид появилась в моей жизни, я то и дело чувствую, как самоконтроль капля за каплей покидает мое тело. Это, по сути, не ново, и, прекрасно зная свои границы, я предпочитаю держаться подальше от пульсирующего азартом перебранки источника, нарушающего мое душевное равновесие.

Двадцатитрехлетняя маленькая выскочка, ростом чуть выше пятилетки, а весом едва ли доходящая до девяноста фунтов, несколько месяцев назад бесцеремонно вломилась в мою отлаженную систему и оставила треклятое вирусное сообщение, которое по сей день мелькает на обратной стороне моих век, когда я просто моргаю. Поэтому вместо того, чтобы сейчас сделать это, сняв очки и стиснув переносицу двумя пальцами, поглубже вдыхаю, прислушиваясь к гудению сервера и отворачиваясь обратно к монитору, всем видом показывая свое отношение к решению, принятому Уэйдом.

– Не интересно.

– Конечно. Просто к сведению, теперь она будет работать в соседнем кабинете.

Один, два, три, четыре…

Отсчитываю про себя.

Зачем вообще Джош притащил ее в «Стикс»? Ах, ну да, точно, потому что он до смерти влюблен в свою девушку Элси, чьей близкой подругой и является Наоми. Он бы прополз голышом по битому стеклу ради объекта своей одержимости, и когда на горизонте возникла угроза, а щуплая хулиганка с огромными серо-зелеными глазами помогла спасти жизнь Элси, все было решено. Теперь Наоми стала не просто частью компании, но и той погрешностью, что вечно путалась под ногами, сносила все к чертовой матери, как смертоносный компьютерный вирус, подрывала мой авторитет перед другими членами организации, взламывая мои коды и меняя их на свои ради спортивного интереса. А в качестве завершающего штриха вызывала у меня зуд, с мягкой хрипотцой произнося прозвище, которое для меня придумала.

Ботаник.

Чертов воспаленный мозг на повторе воспроизводит в уме звук ее голоса, и мой предательский член оживает, так и не научившись считывать мое раздражение по поводу этой женщины. Да, в вопросах, касающихся Наоми Рид, наши с ним мнения кардинально расходятся, и это еще одна причина для того, чтобы не видеть ее до конца своих дней.

Как бы противореча всему вышесказанному и обдуманному, стеклянная входная дверь резко распахивается, чуть не слетая с петель, и та, из-за кого я никак не могу собраться на протяжении нескольких недель, врывается в кабинет, как будто ей тут самое место.

– Уэйд, я везде тебя ищу, – запыхавшись, тараторит она, даже не глядя в мою сторону. – Кажется, есть зацепка по твоему байкеру.

Мой друг выпрямляется, на секунду переставая жевать конфету, его глаза вспыхивают озорным блеском, когда он резко вскакивает на ноги, стремительно покидая кабинет. Но вот мое раздражение никуда не девается, а лишь усиливается, ведь я искал хоть что-нибудь на этого парня гребаную вечность, а треклятая Наоми, кажется, сделала это, не успев выпить свой утренний смузи, или чем она там питается, чтобы выглядеть такой болезненно тощей.

– Сделай одолжение, – пересиливая себя, как можно вежливей произношу. – Больше никогда не заявляйся в мой кабинет без стука.

На секунду удивление вспыхивает в ее глазах, когда она оглядывается на прозрачную дверь, как бы говоря: «Ты же видел меня, чудак». Но вместо того, чтобы злобно оскалиться, как она обычно делает, Наоми натягивает на лицо милую улыбку и посылает в мою сторону воздушный поцелуй, прекрасно зная, что выиграла очередной раунд.

– И тебе доброе утро, Ботаник.

Затем поворачивается на пятках и выскальзывает в коридор, нарочно оставляя дверь открытой, пока я гадаю, как она провернула этот финт с информацией, изо всех сил пытаясь игнорировать вызванный ее появлением стояк.

Это будет чертовски долгий день.

Доводилось ли вам когда-нибудь становиться слушателем монотонной мотивационной речи о том, как сам путь оказывается важнее цели? Если да, срочно забудьте эту чушь! Информационные мошенники пичкают народ байками о том, будто все, что за пределами финиша, в сущности, не имеет значения и куда главнее шаги, которые ты предпринимаешь, пока движешься вперед.

Похожий бред постоянно твердит один парень, что вместе с женой владеет цветочным магазином на углу. Впервые он выдал что-то такое, когда я по доброте душевной возилась с их системой безопасности, настраивая односторонний доступ. «Наслаждайся видом!» – тоном истинного знатока посоветовал Майк, провожая Сью влюбленным взглядом. А потом еще целый час разглагольствовал о вещах, которые мы не умеем ценить, пока не станет слишком поздно, пока его жена практически силой не запихнула его в соседнее помещение, виновато пожимая плечами. «Он, конечно, прав, но иногда слишком много болтает», – добавила она, протягивая мне сотню баксов. Уж не знаю, какое дерьмо выпало на их долю, только оно вряд ли сравнится с моим.

Деньги я так и не взяла, мы немножечко сдружились, и это показалось лишним. А слова Майкла выбросила в ближайшую урну, как только покинула магазин и направилась домой. Если я чему и научилась за годы скитания по приемным семьям и борьбы с предрассудками общества, так это знанию о том, что некоторые вещи так же отвратительны на вкус, как и на вид.

К примеру, чтобы попасть в святая святых организации под названием «Стикс», мне понадобилось унизиться до протирания коленей перед их нынешним директором Уэйдом Ройстоном. И это не то, о чем вы подумали. Просто, желая заполучить эту работу, я в буквальном смысле опустилась перед ним на колени и сложила руки в жесте мольбы, солгав, что это лишь потому, что я слишком пекусь о безопасности моей лучшей подруги. Что, конечно же, так, но я пришла сюда не только затем, чтобы прикрывать спину Элси.

Уэйд не только не съел приманку, но и, как я позже узнала от Элси, и так уже собирался нанять меня в штат. Видите? Путь мог быть гораздо приятней, просто дождись я его предложения, а результат все равно оказался один и тот же.

Поэтому, когда очередной умник, одетый в поло от «Ральфа Лорена», демонстративно машущий рукой со швейцарскими люксовыми часами, открывает рот, чтобы сморозить очередную немотивирующую глупость в самурайском стиле, я нажимаю на паузу и поднимаюсь со своего места. Пока несу тарелку с нетронутым завтраком в раковину, мозг прокручивает в голове варианты, как бы мне поскорее заполучить желаемое с наименьшими для себя потерями.

Примерно в середине мозгового штурма, ставшего ежедневной рутиной, перед глазами возникает бесстрастное лицо человека, который может создать проблемы. Линкольн Голдберг – дьявольски привлекательный высокочастотный радар, обойти который будет не так-то просто. Мне хватило мозгов тщательно изучить методы его работы в сети, но не хватило сдержанности, чтобы в первый же день совместной операции не выбесить его, приклеив мишень прямо себе на лоб. Теперь он ненавидит меня, и, несмотря на то что обычно он выбирает политику избегания, я точно знаю, что Линкольн наблюдает. Всегда.

Я редко восхищаюсь людьми, потому что в большинстве своем они идиоты и снобы, а хуже только комбинация этих двух изъянов. Линкольн же происходит из числа тех, кто обладает сильнейшей аллергией на показуху, и, если и делает что-то первоклассное, не кичится своими успехами, а просто выбирает новую задачу, продолжая улучшать свои результаты. И вот она я, просто ради забавы взломавшая его код перед группой начинающих хакеров, поменявшая значения на свои, тем самым заполучившая врага в лице лучшего взломщика «Стикса».

Браво, Наоми! Так держать!

Умный человек нашел бы минутку для извинений и залег на дно, но, видите ли, моя основная беда заключается в том, что я слишком рано усвоила урок выживания, гласящий, что даже в ситуации с минимальной опасностью нужно бить на опережение. Поэтому, стрессуя, я нападаю первой, а потом уже разбираюсь с последствиями.

Всегда плохими. Не всегда результативно.

За секунду до того, как мой мозг решает выбрать неверное направление, я опускаю тарелку в мойку, заливая смесь хлопьев и молока мощной струей воды. От этого движения ложка выпадает на дно раковины, издавая металлический лязг. Мое тело непроизвольно дергается, как от сильного удара, и вода разбрызгивается по босым ногам, переключая мою голову обратно в нынешнюю реальность. Закрыв кран, оставляю все как есть и спешу в спальню, чтобы переодеться и приготовиться к новому дню на новом рабочем месте.

Есть еще одно небольшое дельце перед тем, как покину свою съемную квартирку на юге Бостона. Возвращаюсь к компьютеру и взламываю аккаунт парня в «Ральфе Лорене», заменив его обучающий бред на видео двух спаривающихся барсуков. Польза от просмотра все равно примерно одинаковая. Гадкие комментарии и отписки сыплются незамедлительно, и я, довольно хмыкнув, закрываю ноутбук, направляясь к выходу. Если уж мне суждено довести свой план до конца, я так или иначе окажусь в аду, так стоит ли переживать из-за мелкого хулиганства в интернете.

Люди с моими навыками обычно проворачивают и не такое, но я предпочитаю воздерживаться от киберпреступлений или дерзких ограблений, не важно, что стоит на кону – крупненькая сумма или лакомая информация. Работать в «Стиксе» уже достаточный риск, и чтобы он был оправданным, я пообещала себе не высовываться и постараться слишком сильно не провоцировать Линкольна, как бы мои руки ни чесались надрать ему задницу.

Остановившись у зеркала перед входной дверью, поправляю короткие вьющиеся волосы русого оттенка и, сверкнув взглядом, воинственно смотрю в лицо отражению, мысленно уговаривая себя выйти за дверь. Это все еще дается сложнее, чем сидение дома в своей скорлупе, но ежедневное напоминание о том, что с каждым разом я все ближе к цели, – лучший стимул.

Элси сидит на столе в комнате отдыха офиса «Стикса», поедая лакричную конфету, которую, скорее всего, стащила из запасов Уэйда. Ее лицо на мгновение приобретает нездоровый оттенок, она морщится, а потом резко спрыгивает, наклоняясь над мусорной корзиной и выплевывая содержимое рта.

– Мерзость! Как он может есть это? Боже! – Выпрямляясь, она чистит язык о зубы и выбрасывает остатки конфеты, выхватывая бутылку с водой из моей руки, отпивая несколько глотков, абсолютно не заботясь, когда часть жидкости капает на ее сиреневый топ. – Ставлю себе задачу научиться готовить лакричные конфеты, которые не будут такими отвратительными на вкус.

Кулинарные навыки моей лучшей подруги с годами стали только круче, и в знак подтверждения мой теперь уже полный желудок отзывается коротким приступом щекотки. Обычно, приходя сюда, чтобы проведать своего жениха, Элси приносит по меньшей мере два лотка с кексами и различной другой выпечкой. Иногда у нее случаются эпизоды паники, в которые кухня в их с Джошем доме превращается в настоящий павильон для съемок кулинарных ток-шоу.

Оглядев принесенные угощения, я задаюсь вопросом, что же выбило Элси из колеи на этот раз.

– Как продвигается учеба?

– О, черт возьми, я думала, ты никогда не спросишь! – Карие глаза Элси вспыхивают, и она начинает жестикулировать руками, рассказывая о возможностях, открывшихся для нее в новом семестре. Помимо трехнедельной поездки в Южную Америку, ей посчастливилось вырваться на недельный отдых в компании Джоша, в котором они не вылезали из музеев и кровати.

Последний пункт путешествия мечты был лишним в этом рассказе, но я не жалуюсь, увлеченно слушая и радуясь за подругу. Она заслужила каждую унцию той всепоглощающей любви, в которой ежедневно купается. Мы познакомились, будучи одиночками в системе опеки, и вместе прошли через многое, так что знание того, что хотя бы одна из нас удостоилась компенсации за страдания, согревает изнутри.

– Ух ты! Что у нас тут сегодня?! – Уэйд бесцеремонно прерывает рассказ Элси, врываясь в комнату отдыха так, словно только и жил ради принесенной еды. Он хватает первый попавшийся кекс с подложки и целиком засасывает его в рот, издавая стон в потолок, картинно закатывая свои черные как смоль глаза. – Это лучшее, что случилось за день, Вайолет, спасибо, моя спасительница. – Чмокнув Элси в щеку, он пихает в рот еще одно угощение.

Забавно, что прозвище, которым Уэйд называет Элси, прижилось после времен, когда моей подруге приходилось скрываться под вымышленным именем. Она больше не поправляет Уэйда, потому что это стало их фишкой. Он относится к ней как к сестре, красит волосы во всевозможные цвета, заставляя Элси гадать, какой же оттенок он выбрал на этот раз, а она просто заполняет дыру в его душе, образовавшуюся после гибели его настоящей младшей сестры.

Джош входит следом, бросая в сторону друга испепеляющий взгляд, после чего приобнимает Элси, целуя ее в висок.

– На сегодня я здесь закончил, мы можем ехать домой. Привет, Наоми. – Сухо кивнув мне, Джош вновь переключает все внимание на свою невесту.

– Да, привет, Наоми! – Уэйд небрежно машет рукой, падая на диванчик. – Ты такая крохотная, что я почти тебя не заметил.

Ну да, я не слишком высокого роста и, может быть, немного меньше всех остальных в комнате, хотя сложно соревноваться с парнями, чей рост приравнивается к габаритам игроков сборной по баскетболу.

Я уже собираюсь ответить что-нибудь колкое в шутливой манере, когда кто-то прочищает горло, заставляя меня повернуть голову вправо и встретиться взглядом с пронзительными серыми глазами за прозрачными линзами очков.

– Что-то потерял, Ботаник? – Мой рот снова опережает меня по скорости. Но я ничего не могу с собой поделать, каждый раз теряя чувство сдержанности в его присутствии.

Вместо ответа Линкольн обходит комнату, явно намекая, что я заслонила проход к единственному пустующему здесь стулу, и утыкается в планшет, прихватив для себя один кекс. Я бы предпочла, чтобы он вступил в словесный поединок, потому что меня жутко раздражает его молчаливость на фоне остальных и эта вечная манера включаться в разговор только в случае крайней необходимости. Можете назвать меня задирой, но мои ладони буквально покалывает от того, как сильно хочется задеть его, вывести из равновесия, я нутром чувствую, что он лишь делает вид, что не заинтересован в том, что происходит вокруг.

Чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость, беру со стола последнее угощение и откусываю здоровенный кусок, стараясь жевать медленно. Сахарное тесто тает на языке, и это превращает мой мозг в перегоревший жесткий диск, залитый водой, искрящийся и источающий облако дыма. Волны беспокойства уже подкатывают изнутри, пока мои глаза изучают пустое блюдо с остатками шоколадных крошек. Похоже, я забрала последний, никому ничего не оставив, вот глупая.

«Ты такая убогая! Хочешь быть как свинья, готовящаяся к забою? Мне противно на тебя смотреть!» Голос в моей голове становится на октаву выше, заглушая обычный разговор в комнате. Сладость во рту превращается в сухой картон.

– Нао, ты в порядке? – зовет Элси, и мой взгляд мечется по комнате, возвращаясь к пустой тарелке, горло сжимается, а кусок кекса застревает во рту, не могу ни проглотить, ни выплюнуть к черту.

– Что с тобой, куколка? Ты подавилась? Я мог бы сделать искусственное дыхание, – поигрывая бровями, шутит Уэйд.

«Поганая тварь! Жри! Жри его!» Другой голос, более писклявый, вторгается в сознание, и мой рот как по команде начинает механически пережевывать безвкусное месиво, наполняющее рот.

Из ниоткуда перед затуманенными глазами возникает стакан с водой, и я сосредотачиваю внимание на пальцах, обвивающих гладкое стекло с непоколебимой твердостью. Аккуратно подстриженные ногти и линии вен на тыльной стороне ладони, ведущие под рукав серой рубашки. Не желая смотреть на человека, протягивающего стакан, беру воду и, обхватив край дрожащими губами, делаю глоток, вместе с болью в горле запивая кекс и проглатывая его, чувствуя, как он встает комом в пищеводе вместо того, чтобы спуститься в переполненный желудок.

– Из-вините, – удается выдавить, пока вскакиваю со своего места и покидаю комнату отдыха.

В «Стиксе» почти нет сотрудников женского пола, поэтому туалет, к моему огромному облегчению, оказывается пуст. Бросаюсь в первую же кабинку, заперев дверь, и принимаюсь жадно хватать воздух ртом, успокаивая мысли. Но они так яростно наводняют голову, что у меня нет никаких шансов победить.

Тогда наклоняюсь над унитазом и делаю то, что иногда помогает заглушить поганые голоса в моей голове, – сую два пальца в рот, вызывая рвоту. Не нужно много времени, прежде чем несколько сильных спазмов выталкивают всю еду, съеденную за последний час. Сквозь слезящиеся глаза смотрю, как кусочки пищи кружатся в водовороте сточной воды и исчезают в канализации, опустошая мой разум.

Вытерев рот тыльной стороной ладони, выхожу из кабинки, чтобы умыть лицо, но останавливаюсь, заметив обеспокоенную Элси, стоящую перед зеркалом.

– Ты в порядке? – спрашивает она, делая осторожный шаг вперед и рассматривая меня с большей долей внимания, чем я хотела бы получить в этот конкретный момент. – Клянусь, я ничего такого в них не клала, может быть, чуть больше масла…

Вскидываю руку вверх, подходя к раковине и давая воде смыть следы моего унижения. Пока холодные струи освежают кожу, снижая кортизоловый урон, я стойко выдерживаю молчание. Потом ополаскиваю рот и наконец беру на себя смелость посмотреть в лицо подруге сквозь натертое до идеала зеркало.

– Твои кексы просто божественны, как и все, что производят эти прекрасные пальцы. – Я даже улыбаюсь для пущей убедительности, а потом выдаю самую большую в жизни ложь, которую репетировала годами. – Я в полном порядке, наверно, просто перенервничала. Ну, знаешь, все эти люди, новая работа. – Скривив губы, я пожимаю плечами и отбрасываю волосы с еще влажного лица. – Волноваться не о чем.

– Да уж, все это немного сбивает с толку, – мило улыбается Элси, весь ее вид говорит, что она ни капли не верит в мое вранье. – Но ты привыкнешь, ведь я буду рядом. Мы все здесь одна команда.

Чтобы чем-то занять руки, она начинает суетливо поправлять свои сиреневые волосы, встав ко мне боком, а я поворачиваюсь к зеркалу и снова смотрю в глаза человека, который день за днем разрушает меня изнутри, и так же, как и всегда, не могу найти в себе сил, чтобы противостоять этому.

Щелк, щелк, щелк, щелк…

У меня в черепе уже должно быть проделано отверстие, учитывая то, с какой настойчивостью эти звуки проникают в голову. Я все еще сопротивляюсь острому желанию натянуть наушники полностью, потому что хочу быть в курсе происходящего на собрании. Но все, что касается моей незащищенной барабанной перепонки – лишь тихое гудение переносного ноутбука, короткие комментарии к докладу от лидера группы захвата и проклятое щелканье шариковой ручки.

Щелк, щелк, щелк…

Тяжело вздохнув, наконец поворачиваюсь к источнику шума, который, кажется, не замечает моего стремительно растущего негодования, и набираю в грудь немного воздуха, стараясь, чтобы мой тон не звучал слишком стервозно:

– Не мог бы ты перестать?

На долю секунды раздражающий звук прекращается, а потом он, как последний психопат, нажимает на кнопку еще один раз, завершая цикл открытия и закрытия пишущего стержня. Как финальный аккорд симфонии обсессивно-компульсивного расстройства[3].

Не глядя на меня, Линкольн сужает суровые серые глаза в ответ на замечание, после чего все так же, не говоря ни слова, откладывает ручку на стол, переключаясь на свой планшет. Зуб даю, он бы и дальше игнорировал мое существование, если бы я первой не заговорила. За то недолгое время, что я работаю в соседнем с ним кабинете, стало ясно, что Линкольн слишком избирателен в высказываниях и предпочитает переписку разговорам, он практически не выходит в течение всего дня и высоко ценит свое время, предпочитая использовать каждую секунду исключительно по делу. Почти как развернутое определение дотошности, что ни капли не помогает в моей миссии.

Так уж вышло, что в «Стиксе» несколько уровней доступа, и моя дружба с невестой одного из лидеров организации, увы, не стала ключом к получению повышенного статуса. Я, как прочие новички, барахтаюсь где-то внизу пищевой цепочки, тщетно пытаясь обойти защиту, установленную вокруг ограниченной ячейки базы данных. Мне поручают простые задания, связанные со взломом банковских счетов, сверкой протоколов распознавания лиц и прочей чепухой для чайников.

Все это, безусловно, мило, но за много миль от вершины моего настоящего потенциала. Глупая гордость, выросшая из чувства стыда и отчаяния, не позволяет просто пойти к Уэйду и попросить о помощи, хотя очередное унижение, возможно, сократило бы число попыток вырваться из цепких лап постыдного прошлого, о котором не знает даже Элси. Только я и мои демоны. Быть может, меня останавливает и то, что в какой-то момент прозябания в коконе безвыходности я пообещала, что больше не буду пресмыкаться, а сделаю то, чего мало кто ждет от такой хрупкой девушки, – спасу себя сама.

Поэтому я продолжаю высиживать на скучных совещаниях, в сотый раз изучая мироустройство «Стикса» и распорядок дня всех, кто имеет доступ к необходимым мне серверам, напоминая себе, что эти крохотные шаги тоже имеют вес. Я прошла слишком долгий путь, чтобы оказаться в этой точке, и отступать теперь просто бессмысленно и глупо. А еще у меня нет другого выхода, это мой последний шанс. Отмщение или смерть, ничего другого просто не осталось.

Уэйд, сидящий по другую сторону стола, достает из кармана свою фирменную лакричную палочку, и мой желудок сжимается от боли. Это не первый день, когда я пропускаю завтрак и обед, что в большинстве случаев вовсе не является проблемой, но что-то в том, с каким видом он ест эту гадость, всегда притягивает мое внимание. Не знаю, замечают ли остальные, но у меня почему-то складывается ощущение, что он даже не любит лакрицу, просто механически пережевывает ее, изредка теряя фокус и ехидный блеск во взгляде. В какой-то момент наблюдения меня осеняет – это вовсе не лакомство, а его якорь, то, что удерживает Уэйда в реальности, не давая фасаду рухнуть.

Сколько еще нас таких прямо сейчас в этой комнате притворяются нормальными?

Собрание продолжается, слайды на большом экране меняются, показывая разрушенный военный объект. Я снова концентрируюсь на экране компьютера, сопротивляясь желанию открыть одно из тех бесполезных видео в интернете, которые обычно смотрю, чтобы заглушить гул в черепе или отвлечься от скучной болтовни.

– Отлично, – наконец произносит Уэйд, лениво поднимаясь со своего места и похлопывая докладчика по плечу. – Линк, что у нас с тем парнем на нулевом этаже?

Несколько человек ерзают на своих местах, повисает тишина, мои руки гуляют по клавиатуре больше для вида, поэтому не сразу понимаю, что взгляд Линкольна направлен прямо на меня.

– Что? – спрашиваю, фиксируя легкий тик в его сжатой челюсти.

– Ты можешь идти, – коротко говорит он, явно намекая, что продолжение разговора не предназначено для моих ушей.

И если бы дело было в особой секретности, я без сопротивления отправилась бы к себе в кабинет или предприняла еще одну, скорее всего безрезультатную, попытку взломать его оставленный без присмотра компьютер. Но нулевой уровень, как я знаю, существует для того, чтобы ломать, допрашивать и пытать, что увеличивает мое желание взять предложение Линкольна и засунуть его ему в задницу.

– Могу я узнать почему? – с милой улыбкой спрашиваю, прекрасно зная, что его следующий ответ со стопроцентной вероятностью разозлит меня еще больше.

– Речь пойдет о вещах, которые не принято обсуждать на девичниках.

Мудак.

Понятия не имею, нарочно ли он добивается какой-то реакции или действительно настолько скудоумно прямолинеен, чтобы не заметить свою оплошность, но я не позволяю уголкам своих губ дрогнуть, когда все так же фальшиво приветливо говорю:

– О, да ладно тебе! Сексизм был в моде целое столетие назад, времена изменились.

– В прошлый раз тебя вырвало, насколько я помню, – поправляя очки, говорит Линкольн.

А я просто молчу, потому что придурок не знает, что настоящей причиной бунта в моем желудке стал чертов яблочный пирог, попавший на одну из фотографий с уликами против бывшего сенатора и его заместителя. Я бы с большим энтузиазмом лицезрела огромную дырку в черепе убитого и огромную кровавую лужу вокруг его поредевшей головы, но мой взгляд никак не мог отлепиться от тарелки на кофейном столике, она же и стала впоследствии спусковым крючком к моему крушению.

– Это потому, что я слишком долго смотрела на тебя, Ботаник. – На этих словах захлопываю ноутбук и спешу покинуть переговорную комнату под шквал оваций и недовольное бормотание Линкольна.

Попав в свой кабинет, я опускаюсь в кресло, давая злости вырваться на свободу.

– Только представь, он действительно во всеуслышание высказал это дерьмо про «женщинам тут не место». – Маргарет Гамильтон[4] молча улыбается со своего портрета, подпирая стопку кодов величиной с ее рост, написанных ею для космической программы «Аполлон». Я даже выбрала второе имя в честь этой удивительной женщины. Она – мой личный источник мотивации и веры в то, что женщины способны на большее, чем такие придурки, как Линкольн, привыкли считать.

И я это еще докажу.

– Нам снова придется немного ушить это, – задумчиво говорит портниха, закалывая английской булавкой немного материи. Ее брови сдвинуты так, что почти соединяются на переносице. – Вы как будто совсем ничего не едите, – шутит она, драпируя складки.

Прикусываю щеку изнутри, чтобы не высказать вслух, что мой дневной рацион не ее чертово дело. Эта женщина просто делает свою работу, и меньшее, что я могу сделать, – это спокойно стоять, игнорируя ее обеспокоенный взгляд, прожигающий мой бок и область выпирающих ребер.

Роскошный салон полон вечерних платьев всех фасонов и цветов, но для своей свадьбы Элси как одержимая перебирает только оттенки сиреневого, лавандового и всех, что хоть немного задевают диапазон ее цветовосприятия. Я ее единственная подружка невесты, поэтому было решено сделать оттенок моего платья бледнее на несколько тонов.

С семнадцати лет я ношу мешковатую одежду, которую в основном покупаю в мужском отделе Forever 21, это практично и удобно, а еще скрывает мое тело от назойливых взглядов по типу тех, которые закройщица все еще бросает в мою сторону, записывая изменения в свой блокнот. Цифры, конечно, разнятся, несмотря на то что с первой примерки прошло всего лишь два месяца, но я стараюсь не думать об этом как о чем-то значимом. Глядя на себя в шестифутовое зеркало, фиксирую то, чего не замечает даже сотрудница салона – полное безразличие. Сейчас для меня одежда – это просто куски ткани, сшитые в причудливые формы, в сущности, плевать, каким будет мое платье подружки невесты, главное, чтобы в конечном итоге Элси осталась довольна.

Сковывающее чувство крадется по конечностям, оставляя на теле невидимые укусы боли и вызывая желание сбежать, накинуть на себя что-нибудь, скрыться. Страх и тошнота перемешиваются в животе, пока очертания примерочной не мутнеют в зеркале, затягивая в пучину воспоминаний.

У каждого кошмара есть истоки…

Мои ладони потеют, а тело покрывается мурашками всякий раз, как крутящаяся голова вентилятора поворачивается в мою сторону. Руки и ноги чешутся, покрытые искусственным загаром, накладные ресницы похожи на веера, колышущиеся с потоками воздуха.

– Стой спокойно! – Генриетта туже затягивает корсет, впивающийся мне в ребра, и ткань издает треск. – Чертова корова! Целых пятьдесят два фунта бесполезного мяса. – В отражении зеркала я вижу, как ее губы кривятся, а свисающая изо рта сигарета почти ломается пополам от того, с какой силой она стискивает челюсти.

Странно, ведь сама я довольна тем, как выгляжу, это мой первый в жизни настоящий макияж, с таким количеством блесток, что девочки в новой школе обзавидовались бы, если бы видели меня такой. В платье – точной уменьшенной копии того, что носила Белоснежка. Мои волосы от природы светлее, поэтому вчера мы целых четыре часа красили их в маленькой ванной, задыхаясь от едких паров, так что теперь они почти черные, и я похожа на сказочную красавицу. Красный ободок с маленьким бантом удерживает пышную прическу от распада, и злое фырканье Генриетты вовсе не портит мое представление о том, как должна выглядеть настоящая героиня сказки.

– Тебе лучше выиграть этот гребаный конкурс, иначе я посажу тебя на одну только воду, – шипит она, и злость, пропитывающая каждое слово, делает ее похожей на злую королеву, что была так помешана на красоте.

Но ее вид, состоящий из острых костей, угловатых черт лица и презрения в каждой клеточке, не пугает меня так, как перспектива снова остаться без еды. В прошлый раз это продлилось почти целую неделю, пока я не упала в обморок на уроке музыки и учитель не начал задавать вопросы.

– Пожалуйста, не надо, – со стоном выдавливаю, когда Генриетта делает очередной рывок корсета, завязывая у меня на талии плотный бант. – Я буду стараться…

– Заткнись и послушай! – Костлявые пальцы опекунши разворачивают мое восьмилетнее тело, вызывая головокружение и легкое чувство дезориентации. – Не смей открывать рот без повода, не смей переставать улыбаться и не смей облажаться! Я потратила уйму денег, чтобы ты вышла на эту сцену и покорила жюри! Ты помнишь свой танец?

Забыть такое сложно, ведь я по два часа занималась каждый день после школы, а потом доводила программу до совершенства по выходным, пока Генриетта не осталась довольна. Она говорит, что наличие мужчин в жюри – не что иное, как настоящее чудо и везение, поэтому моя задача произвести на них должное впечатление. Я понятия не имею, что это значит, но на кону стоят огромные деньги, корона величиной с трехъярусный торт и всего один кусочек настоящего торта, который я смогу съесть, если одержу победу.

– Да, – отвечаю, отклеив сухой язык от нёба. – Я все поняла. Я не подведу.

По выражению лица Генриетты не понятно, верит ли она в мою победу, но времени нет, поэтому в последний раз поправив свое бархатное платье, обтягивающее каждый впалый изгиб, она выталкивает меня в коридор, где уже толпятся организаторы и другие девочки.

– Номер пять, Наоми Эванс, Белоснежка! – кричит женщина с наушником, и кто-то хватает меня за руку, а потом тащит к сцене.

Блеск софитов слепит глаза, и я как по команде натягиваю на лицо широкую, отрепетированную до идеала улыбку, позируя на черной отметке в виде креста, сделанного из двух широких полосок скотча. Слышу восторженные вздохи в свой адрес, несколько камер щелкают, я не перестаю улыбаться, даже когда челюсть начинает сводить от напряжения, а к глазам подступают слезы.

Конкурс набирает обороты, мы читаем стихи и говорим о своих хобби, Генриетта снова заталкивает меня в гримерку, срывая красивое платье, которым я так и не успела насладиться, теперь на мне блестящий маленький купальник с изображением яблок, вышитых пайетками.

– Если провести по ним руками, они меняют цвет от желтого к красному, не забудь упомянуть об этом со сцены перед мужской частью жюри, – быстро говорит Генриетта, поправляя тоненькие бретельки.

Паника обжигает легкие, когда раздается знакомая музыка, а значит, мой номер следующий. Я не видела танцев других девочек, поэтому просто молю Господа, чтобы мой оказался лучше, даже если движения в нем кажутся мне слишком смелыми и взрослыми для восьмилетней девочки. Облака дыма выпархивают на сцену вместе с моим появлением, щебетание птиц в аудиоверсии кажется лишним, учитывая, что я уже не так похожа на Белоснежку, как хотела бы, а взгляды, пробивающиеся через яркие вспышки софитов, оставляют на голой коже липкие неприятные следы. Чувствую себя глупо.

Это последняя часть выступления, я должна постараться, если не хочу расстроить Генриетту и снова остаться без еды или, что еще хуже, – опять оказаться бездомной. Паника зарождается так же быстро, как прорастает бамбуковое дерево, высаженное в центре зала стеклянной галереи в ботаническом саду Бостона. Только вот его стебли регулярно подрезают, делая конструкцию меньше, а мои эмоции уже не удержать, они неожиданно выходят из-под контроля в самый разгар проигрыша, звучащего из больших колонок по краям сцены, и лысый мужчина в первом ряду меняет восхищенную улыбку на что-то, что мне не знакомо. Но от его пристального взгляда зрение еще больше расплывается, волнение достигает пика, и я теряю остатки контроля, падая в обморок.

Неделя была не из легких, и к пятнице я осознал, что не выдерживаю напряжения, скопившегося внутри; выходные не дали ничего, кроме головной боли от слишком долгого сна, поэтому в понедельник пришлось прибегнуть к необходимым мерам. Нечто сродни тикающей бомбе давным-давно образовалось где-то глубоко в моем теле, и с каждым днем оно будто выжидает неминуемого взрыва.

Тик-так, тик-так…

Частички души умирают не сразу, это происходит постепенно, поначалу даже ты сам не замечаешь гибели своей человечности. Она сгорает, гаснет, тлеет, пока однажды разрушение в слоях не становится слишком заметным для глаз окружающих, источая едкий дым, вызывая жжение и желание приоткрыть чертово окно, содрать с себя обугленную кожу.

Вспышка ярости, которую я испытал, будучи одиннадцатилетним ребенком, была только началом. Я до сих пор не знаю, было ли это следствием пережитого или тьма всегда сидела внутри, выжидая подходящего момента, но с того дня не было ни секунды, когда бы я не слышал в ушах звук, приближающий неизбежное.

Тик-так, тик-так…

Вместо того чтобы бороться с новыми для себя эмоциями, я просто поддался им. Наверно, причиной того стало мое искаженное чувство вины, хотя все вокруг твердили, что я всего лишь ребенок и ничего не смог бы сделать, даже если бы попытался. Психологи и наставники «Стикса», должно быть, вызубрили одну и ту же брошюру по сверхэффективной адаптации новичков, потому что как один повторяли, какой я молодец, что выжил. Они воспевали несуществующую храбрость нескольких спасенных детей так, словно это какое-то достижение – остаться в живых посреди резни и хаоса.

Но все они избегали правды, в то время как я отлично знал, кем являюсь – тощим очкариком, едва умеющим отжаться больше пяти раз и боящимся темноты. Жалким. Слабым. Вот что подпитывало мою ярость сильнее, чем все эти россказни, предназначенные для залечивания душевных ран. Мне не нужно было лекарство, я жаждал совсем другого.

Сегодня топор в моей руке не более чем инструмент для утренней тренировки, кожаная рукоятка соприкасается с ладонью, что ощущается даже правильней, чем порхание пальцев по клавиатуре в попытке превзойти мисс Маленькую Всезнайку. Мое дыхание ровное и спокойное, несмотря на тиканье счетчика в голове. Вдох, выдох, короткая пауза и бросок.

Дункан приподнимает одну слишком густую бровь, почесывая темную бороду кончиком большого пальца, его голубые глаза следят за полетом оружия с чем-то похожим на удивление. Топор врезается в деревянную, покрытую боевыми шрамами мишень, пробивая не только ее, но и стену, к которой она прикручена, в воздухе раздается приглушенный свист.

– Немного рановато для того, второго парня, – комментирует он, подходя ближе к стене, изучая трещину, раскалывающую мишень пополам. – Я думал, на прошлой тренировке ты выплеснул весь свой гнев… – задумчиво растягивает, смерив меня заинтересованным взглядом.

– В моем арсенале безграничный запас, – коротко говорю, игнорируя его рассуждения, пока подхожу к мишени и вырываю топор из стены. Кусок дерева скрипит и распадается надвое, ударяясь о пол, пока я иду на исходную.

На самом деле великан преуспел в своих наблюдениях, за эти годы он узнал меня лучше, чем кто-либо, может быть, даже чем я сам. И да, обычно ежедневные тренировки не начинаются на границе ночи с утром, я стараюсь поддерживать баланс, обходиться тонной работы вместо того, чтобы подкармливать зверя внутри никому не нужными выбросами ярости.

– Есть ли что-то, что заставило тебя поднять старика в такую рань и пожаловать сюда, круша мои снаряды? – ворчит Дункан, меняя старую деревяшку на новую, более прочную на вид.

– Может быть, – говорю, стараясь, чтобы мой тон не звучал слишком отчаянно. Видит бог, мне нужна чья-нибудь помощь, чтобы разобраться в своих слишком противоречивых чувствах. – И ты не старик, – резонно замечаю, окидывая взглядом семифутовую гору мышц, прикидывающуюся моей феей-крестной.

Уж не знаю почему, но с того дня, как, сломленный и дезориентированный, я вырвал топор из грозных лап Дункана в мерцающих вспышками огня доках Джорджии, он приклеился ко мне, словно один из тех дерьмовых ценников со скидкой, которые шлепают без разбора на все подряд, будь то подарочная коробка или книга в мягкой обложке. Как бы ты ни пытался содрать эту штуку, она либо остается на месте, либо отрывает вместе с собой все, к чему прилеплена, оставляя липкий след или, что еще хуже, дыру.

Какое-то время я уверял себя, что позволяю ему заботиться обо мне, потому что слишком слаб и безволен. На самом же деле история Дункана не сильно отличалась от моей: он был военным в отставке, когда бывшие враги пришли в его дом посреди ночи, выпустив четыре полных обоймы во всех, кто попался им на глаза, включая жену и двоих детей Дункана. Он сам был тяжело ранен, но выжил благодаря своей исполинской комплекции, боевым навыкам и какому-то гребаному чуду, но не смог спасти семью, чего так себе и не простил. Так что ему тоже был нужен человек, который бы понял весь диапазон внутренней боли, рожденной из потери близких. В период, когда я боролся с адом внутри, он был единственным, кто не пичкал меня напрасной психологической фигней, просто позволив горю омыть мои внутренности целиком, а потом научив заковывать его в доспехи.

Моя боль перевоплотилась в момент, когда Дункан без возражений позволил взять в руки оружие, и теперь я просто знал, что, может быть, это и его второй шанс на что-то большее, чем бесплотное существование в омуте вины и отчаяния.

– Не поделишься? – спрашивает Дункан, слишком быстро и комично отбегая в сторону. Он знает, что я не промахнусь, но все равно каждый раз делает это ради нелепой забавы.

Подкидывая топор в руке, рассчитываю новый угол броска, собираясь с силами, чтобы озвучить причину, по которой выдернул своего старшего друга из кровати практически до рассвета. Уже предчувствую, что мне не понравится его реакция, но другого выхода нет. И если внешне я спокоен, то внутри все снова бурлит, как только перед глазами встают эти хитрые серо-зеленые глаза, которые становятся почти синими всякий раз, как маленькая выскочка бросает мне вызов.

– Уэйд подкинул мне помеху, посадив в соседний кабинет новичка, – начинаю, не зная, как бы корректней сформулировать факт, который меня беспокоит. Дункан не говорит ни слова, поэтому продолжаю: – Она раздражающая, постоянно выставляет меня полным дураком перед моими людьми, придумала дурацкую кличку, а еще всякий раз, когда приходится подвозить ее к подруге, она переключает музыку в моей машине, а это практически святое…

– Она? – уточняет Дункан, и я уже вижу, как гадкая издевательская улыбка зарождается в уголках его губ, которые медленно ползут вверх.

– Это все, что ты услышал? – раздраженно говорю.

– Ну, из того, что ты сказал, я понял только, что она не на шутку взволновала тебя, сынок. Это пугает и сбивает с толку, не правда ли?

Теплое обращение, к которому Дункан иногда прибегает, сам того не осознавая, немного согревает мои остывшие кости, но вот его вопрос висит в воздухе так же, как топор, зажатый в моей руке. Я сотню раз спрашивал себя, что в ней такого, что я не могу игнорировать ее присутствие, даже если внешне остаюсь абсолютно спокойным, и ни разу не смог ответить. Она – типичная маленькая задира, как те карманные собачки, которые лают по поводу и без; большую часть времени Наоми клацает по клавиатуре, а в редкие перерывы сплетничает с Элси или хамит окружающим. Хамит мне, если быть конкретнее. И у нее какие-то разногласия с едой, потому что она то набрасывается на нее так, словно это последняя пища перед казнью, то лениво потягивает воду из пластиковых бутылок в течение всего вечера, пока другие успевают перебрать по два или три блюда, добив трапезу десертом.

И я солгу, если скажу, что меня не тревожит нездоровая худоба, которую она явно пытается скрыть мешковатой одеждой ее бойфренда. У нее вообще есть бойфренд?

Тик-так, тик-так…

Поток моих мыслей стремительно утекает, меняя русло, и то, как пальцы крепче сжимаются в кулак вокруг рукоятки топора, мне тоже ни капли не нравится. Но больше всего я раздосадован тем, что целых две минуты размышляю над словами Дункана вместо того, чтобы тренироваться.

– К черту это дерьмо! – говорю, замахиваясь и метая топор. Как и в первый раз, он попадает точно в цель, пробивая дерево. – Давай устроим спарринг!

Я разворачиваюсь и, сняв очки, иду к рингу, решив отбросить то, за чем пришел. Но Дункан не был бы собой, если бы не догнал меня, тихо посмеиваясь.

– Не кипятись, парень, я лишь пытаюсь сказать очевидное. Девушка нравится тебе, вот и все.

Застываю на месте посреди ринга.

– Ты нарочно злишь меня, великан?

Голубые глаза смягчаются в уголках, когда что-то отеческое мелькает в выражении его лица.

– И думать не смел. – Дункан театрально прикладывает большую ладонь к могучей груди. – Но будь я трижды проклят, ведь раньше, чтобы отвлечь тебя от этих сложных гудящих железок, приходилось вырубать электричество в здании, а теперь достаточно всего одной девушки. Ты встречался с другими женщинами, но это первый раз, когда я вижу интерес на твоем лице.

«Встречался» – слишком громкое слово для коротких отношений без обязательств, в основе которых был просто секс. Все эти истории с чувствами и чем-то серьезным обычно заканчиваются разбитыми сердцами, ночными звонками, полными слез, и проклятиями. Годами я наблюдал, как Джош изнывает по девушке близкого друга, умирает от ревности и теряет себя в ком-то другом, это дерьмо не для меня – слишком сложно, а еще это признак слабости, тогда как я поклялся больше никогда не становиться уязвимым.

Конечно, я не бесчувственный робот и защищаю своих близких ценой жизни, но на этом все.

– Она – просто заноза в моем боку, – говорю, хватая со стула в углу свежие бинты и обматывая костяшки пальцев, чтобы удары не оставили видимых следов на коже. Мне понадобится все, чтобы выбить из головы этот короткий бесполезный разговор. Я так и не получил ответов, поэтому остатки беспокойной энергии планирую выплеснуть в бою.

Почти три часа спустя весь потный и истощенный направляюсь в душевую комнату за спортзалом. Одолеть Дункана – все равно, что с разбегу прыгать на огромную гору в попытке сдвинуть ее с места. Но я меньше и быстрее, поэтому несколько точных и достаточно сильных ударов все же угодили в цель, заставив его кряхтеть от боли.

Ледяная вода помогает избитому телу немного прийти в норму, а капли, спадающие на кафельную плитку, почти схожи со звуками в моей голове.

Тик-так, тик-так…

Пока я принимаю душ, перебираю способы, которыми смогу занять Наоми, заставив ее сортировать файлы или копаться в банковских счетах, полных нагромождения цифр, тогда она не будет так часто мелькать перед глазами. Я завалю ее работой по самое горло…

Вид ее тонкой шеи в моих мыслях – совсем не тот образ, который нужен, но он все равно появляется, и мой член поднимается только от представления, как она сглатывает и мышцы под полупрозрачной кожей сокращаются.

Я смотрю вниз: «Ну, привет, приятель». В последнее время стояк слишком частое явление.

– Блядь, – не верю, что делаю это, потому что происходящее уж слишком близко к выводам Дункана, но прежде чем успеваю осмыслить все до конца, одна моя рука упирается в твердую стену, а вторая опускается к члену, сжимая его до боли. Пока я двигаю ладонью вверх и вниз, ругая себя и ту, что вызвала в моей голове эту мешанину из мыслей, ее образ все ярче вырисовывается за полузакрытыми веками.

И я не могу подавить стон.

Серые глаза в этом недостижимом мираже вспыхивают нефритовыми оттенками, зрачки разрастаются, приобретая темный ореол, затягивающий меня в воронку дурных решений. Позвоночник покалывает, и это верный знак, что не потребовалось даже гребаных пяти минут, чтобы прийти к разрядке, представляя только ее горло и глаза.

Удовольствие взрывается, выплескиваясь на холодную плитку, и доказательство моей небеспристрастности смывается в канализацию, оставляя после себя легкое облегчение, смешанное с разочарованием и новой злобой.

Закрываю краны, хватая полотенце с вешалки, слишком резким движением оборачивая его вокруг талии, пока возвращаюсь в смежную раздевалку за своей одеждой.

Что-то маленькое и мягкое врезается мне в грудь, заставляя резко остановиться. Воздух покидает легкие, когда опускаю глаза вниз, видя перед собой сгорбившуюся и красную, как помидор, Наоми. Ее ошарашенный, полный паники взгляд направлен на мою голую грудь, зрачки девушки расширены так же, как в моем недавнем видении, пока она изучает некоторые татуировки, сплошь покрывающие все части тела, обычно прикрытые одеждой. Она медленно облизывает губы, проводя по ним розовым язычком, и я снова чуть не стону, потому что, клянусь, мой член опять начинает оживать.

Я пока не уверен, как отношусь к вероятности того, что она могла слышать, как я только что дрочил на нее.

– Простите, я ничего не видела. – Наоми резко зажмуривает глаза, отворачиваясь от меня и еще больше сжимаясь в размерах. – И не слышала. Честное слово. Душ в моей квартире сломался, я просто пришла сюда, чтобы… Матерь Божья, что ты несешь, Наоми… Не важно. Простите! Я ничего не слышала, – как скороговорку повторяет она, а потом пулей вылетает из раздевалки, по пути подхватив свой рюкзак, и почти врезается в дверь.

Оставшись наедине с собой, прижимаюсь спиной к стене, задирая голову к потолку, не понимая, как результаты целого утра изнурительных тренировок и получения разрядки в душе безвозвратно сгинули при одном лишь ее коротком появлении.

– Так что, ты просто сбежала? – спрашивает Элси, вырезая из вафельной бумаги фигурку античной статуи.

Это пробный вариант, и пока успехи, надо сказать, так себе. Элси хороша в кондитерском деле, но художник из нее отстойный. Понятия не имею, почему она все еще настаивает на том, чтобы собственноручно печь свой свадебный торт, когда у нее и так дел невпроворот.

– А что, по-твоему, я должна была сделать? Он выскочил на меня буквально из ниоткуда.

К счастью, подруга слишком увлечена своим занятием, чтобы заметить, как тон моего лица становится темнее, и я краснею в сотый раз за это утро. Одно воспоминание обо всех этих тугих мускулах, испещренных чернилами, заставляет мое тело воспламеняться. Мужчина целиком был слеплен как одно из богоподобных греческих изваяний, что неумело вырезает Элси, а темные узоры только подчеркивали эту мужественность. Во рту скапливается слюна, напоминая мне, как я молча уставилась на твердые грудные мышцы, боясь поднять глаза выше, чтобы не столкнуться взглядом с обладателем великолепного тела или, что еще страшнее, посмотреть туда, где линии тела сужались, исчезая под низко висящим полотенцем.

Господи Иисусе!

– Не воспользоваться таким шансом поглазеть – просто кощунство, – пожимая плечом, говорит она.

– Думаю, Джош бы не счел твою идею гениальной.

– Речь не обо мне, а о тебе. – Она на мгновение пускает в меня метафорическую раскаленную стрелу, сужая карие глаза, а потом возвращается к уродливой фигурке в своих руках. Творение, достойное трехлетнего ребенка, впервые попавшего в кружок оригами, отправляется в мусорное ведро. Элси берет новый лист съедобной бумаги, чтобы теперь поиздеваться над ним, и я обещаю себе настроить для нее рассылку от всех местных кондитерских. – Нет ничего плохого в том, чтобы просто смотреть. Хотя знаешь, я почти уверена, что ты могла бы зайти и дальше, а хороший секс сделал бы тебя немного более… общественно гибкой.

– Это такой новый эвфемизм для коммуникабельности? – Теперь моя очередь сузить глаза на нее.

– Не пойми меня неправильно, Нао, но ты слишком нервная. Весь этот скопившийся стресс давит на тебя так, что это отражается на окружающих, – мягким тоном произносит Элси, теперь уже сосредоточив взгляд на моем лице. – И ты выглядишь бледной. Как у тебя дела со сном? – Многозначительная пауза. – Едой?

Последнее слово Элси произносит с нажимом. Это не первая ее попытка поднять вопрос о моем питании, но я отмахиваюсь от нее как от людей, что суют прохожим листовки на оживленных улицах. Неинтересно.

– Я в порядке, спасибо за заботу о моей сексуальной жизни и режиме дня. И не говори ерунды, взгляни на это лицо, оно – почти эталон обаяния. – В подтверждение своих слов прикладываю тыльную сторону ладони к подбородку, хлопая ресницами.

– Уэйд бы поспорил.

Чертов Уэйд.

– О, да ладно тебе, ваши пижамные вечеринки уже выходят из-под контроля, если он превратился в шести с половиной футовую сплетницу. С чего бы ему вообще жаловаться, мы видимся только на некоторых рабочих собраниях и иногда в комнате отдыха, где он больше интересуется набиванием желудка, чем окружающими.

Серьезно, эти двое странным образом сблизились, и не то чтобы я ревновала свою лучшую подругу к ее новообретенному самопровозглашенному брату; просто это немного выводит из себя, когда последний человек, на чью благосклонность ты надеешься, принимает осуждающую позу. В следующий раз перережу тормоза на мотоцикле Уэйда. Мой онлайн-психолог говорил, что все эти акты протеста, формирующиеся в моем сознании, – следствие всего того дерьма, что я пережила, будучи марионеткой в приемных семьях. Поэтому, когда Элси смотрит на меня с укором, больше ничего не говоря, чтобы не наступить на хвост моему больному эго, я буквально разрываюсь на части.

– Ладно, в чем дело?

– На самом деле Уэйд полностью доволен твоей работой, но ему приходится несладко, учитывая, что… – говорит она, а я нарочито громко фыркаю вовсе не потому, что то, чем я занимаюсь в «Стиксе» на сегодняшний день, мало похоже на настоящую работу. Это скорее какая-то случайная последовательность маловажных задач, которыми обычно занимают того, кто путается под ногами. – Линк вовсе не выглядит довольным. Что бедный парень такого натворил, что ты вечно выпускаешь колючки, стоит ему появиться на горизонте?

Ну конечно, Линкольн Ботаник Голдберг, и на самом деле его второе имя Эллиот, но я все равно продолжаю использовать это прозвище при каждом удобном случае. Второй малоизвестный факт от того же онлайн-психолога – жертвы буллинга в редких случаях уподобляются своим истязателям, чтобы ощутить легкую форму контроля над ситуацией. Я не намеренно выбрала Линкольна объектом своих емких шуток, просто он единственный, кто настолько уравновешен и спокоен, что вероятность колебания его нервной системы без последствий почти что равна нулю. Я почти верю, что если побрызгать на его нервные окончания лимонным соком – он все равно ничего не почувствует.

– Он сексистский придурок, который считает, что если у меня есть пара сисек, то я не могу преуспеть в компании, полной мужчин.

– Это не так. Думаю, Линк делает все эти замечания из других убеждений, – мягко говорит Элси.

– Ну если он боится, что мои навыки круче его, то это просто смешно, учитывая, что я не разбираюсь в половине технических аспектов того, что он делает.

А еще не могу подойти достаточно близко, чтобы взломать его компьютер, оставшись вне подозрений. Думаю, он написал какой-то скрипт, который подает сигнал оповещения всякий раз, когда кто-то пытается влезть в его компьютер. Я уже получила червя[5] на свой защищенный планшет, так что его пришлось просто выкинуть. Как бы я ни била себя в грудь, пытаясь оторваться в гонке, навыки Линкольна превосходят мои по многим показателям, и это скорее восхищает, чем бесит.

– Джош не против, чтобы я иногда тусовалась в «Стиксе», но он также ни за что не подпустил бы меня к некоторым разговорам или данным, потому что слишком бережет от всех этих «убийственных» штучек. Ты можешь быть сколько угодно феминисткой, но психика порой слишком хрупка перед тем, что слышат наши уши или видят глаза. Особенно глаза, Нао. Бывают вещи, которые снятся тебе в кошмарах, и от них не сбежать, лично я предпочла бы и дальше оставаться в неведении.

Я тоже, но жизнь уже распорядилась по-другому.

– Ты же не думаешь, что Линкольн вышвыривает меня с важных заседаний, потому что печется о моем душевном равновесии?

– Я знаю его не так давно, но одно могу сказать точно: он не из тех, кто причиняет зло невинным. Будь с ним помягче. – Телефон Элси звенит от входящего сообщения, и все ее лицо за секунду преображается. – Мне нужно переодеться, сегодня у нас свидание. – Она встает и выбегает из комнаты, оставляя на столе ворох изрезанной вафельной бумаги. Я смотрю на него слишком долго, представляя, что это обрывки моей жизни, которая могла бы быть не такой пресной, если стереть из нее жажду мести.

Как далеко человек может зайти в своем стремлении получить желаемое? Я скажу вам, что границ не существует. Все эти рамки в головах тех, кто никогда не был настолько одержим своей идеей, чтобы пойти против совести. Мое представление о морали умерло вместе со мной прежней, зато родилось немало полезных качеств.

Умение подчищать за собой – один из лучших навыков, отточенных мною годами. На примере Элси я учла возможные погрешности и риски, убрав из переменной факторы, которые помогли Линкольну и Джошу разыскать ее, несмотря на мои попытки спрятать подругу от чужих глаз. Люди, которые верят в романтику, сказали бы, что это судьба, ведь в конце концов Элси обрела свое счастье, а я просто спишу на недоработку, которую улучшу, чтобы, когда мне придется уйти, никто не смог обнаружить мой след. Даже такой гений, как Линкольн.

Как раз в момент, когда эти мысли наводняют мою голову, он резко выворачивает из-за угла, глядя в свой планшет. Я не успеваю отскочить в сторону, поэтому по инерции врезаюсь в него на полной скорости, и мое тело от столкновения начинает падать назад, но крепкая рука появляется на пояснице, удерживая.

Это похоже на странное дежавю, почти как момент, когда я была застигнута врасплох тем полуголым парнем в душевой на нижнем этаже. Даже спустя почти неделю этот образ стоит перед глазами, словно отпечатался на самой сетчатке. Но дело не только во внешнем великолепии того, что я успела разглядеть, а в энергии, что окутала мое тело и напитала каждый крохотный атом в комнате. Сильная, неукротимая и смертоносная аура исходила от легиона римских воинов, изображенных на покрытой шрамами коже, все они в убийственных позах, заставляющих сжиматься от страха. Реалистичность татуировок настолько обескураживала, что, если бы не правила приличия, я бы наверняка осталась там на весь день, просто разглядывая детализированные изображения суровых лиц и доспехов. Удивительным было то, что вместо привычных копий и мечей некоторые из легионеров держали в руках скандинавские секиры, томагавки и различные другие топоры.

Вот когда я поняла, что больше всего возбудило мой разум в момент, когда моя грудь едва коснулась обнаженного влажного торса, – он настоящий Воин. Из числа тех, кто не моргнув глазом убивает самых отъявленных ублюдков, паразитирующих на слабостях общества. Мне не нужно было видеть его лицо или знать его имя, чтобы прийти к этому выводу, достаточно было взглянуть на его собственные доспехи, созданные из чернил.

Самая сломленная часть меня горько вздохнула, ведь за моей спиной никогда не было кого-то настолько же сильного, способного поставить на колени каждого, кто посмел причинить мне боль, а потом потребовать покаяния перед тем, как снести им головы. Если бы мне пришлось собирать армию, я бы хотела, чтобы этот Воин стал моим.

– Если ты закончила, то мне нужно быть в другом месте. – Низкий голос выдергивает меня из мысленного вакуума, возвращая в реальность. Я все еще ощущаю жар его большой ладони на моей пояснице и вопреки здравому смыслу не отстраняюсь сразу, встречая взгляд серых глаз с безрассудным мужеством.

– Дай угадаю! Там, куда женщинам вход воспрещен? – наблюдаю, как мускул на его челюсти дергается, а выступ на шее пульсирует, и у меня пересыхает во рту.

– Скорее там, где ты не врезаешься в меня при каждом удобном случае. Падать в мои объятия твое новое хобби?

– Мечтай, Ботаник! День, когда я прикоснусь к тебе по собственной воле, случится не раньше, чем Джош нарядится в розовый.

Мы оба знаем, что жених Элси одевается только в черный, поэтому сравнение ясно как день – этого никогда не случится.

– Должен ли я заметить, что ты делаешь это прямо сейчас? – насмешливо выгнув бровь, говорит Линкольн, и тут я понимаю, что прижата к нему гораздо сильнее, чем раньше, а мои руки стискивают его бицепсы, прикрытые рубашкой. Чувствую, что материал скрывает гораздо больше, чем с виду кажется.

Резко отхожу назад, разрывая связь.

– В следующий раз смотри, куда идешь! – говорю, не зная, на кого из нас двоих сержусь больше.

Ощущение, вызванное его руками на моем теле, все еще висит в воздухе как тяжелое грозовое облако, а редкая улыбка, расплывающаяся на губах Линкольна, только усугубляет ситуацию. Он молча изучает меня с интересом, как будто тоже не прочь играть в это словесное перетягивание каната, чего никогда ранее не делал, и это еще больше сбивает с толку.

– Что? – наконец спрашиваю, потому что мне действительно интересно, что творится у него в голове.

– Ты что-то вынюхиваешь здесь, Наоми, – внезапно говорит Линкольн, что заставляет меня забыть о причине спора и впасть в ступор. – Можешь притворяться для других, но я вижу тебя насквозь. – Он подходит ближе, наклоняясь к моему уху так, что горячее дыхание касается кожи, и я собираю все свои силы, чтобы не выдать ни грамма волнения, способного обличить меня. – Я докопаюсь до причины, по которой ты пришла в «Стикс», поэтому мой тебе совет, мисс Маленькая Всезнайка, – беги, пока у тебя есть такая возможность. Потому что, когда я приду за тобой, будет поздно.

Он отстраняется, не удостоив меня взглядом, и обходит, исчезая в конце коридора, а мое сердце, бьющееся где-то в горле, проваливается в желудок, резонируя по всему телу глухим стуком.

Две мысли одновременно крутятся в голове, перекрикивая одна другую: «Что это было, мать его? И как снова найти того Воина и заставить его встать на мою защиту?»

Порой случается короткий момент помутнения, когда тебе кажется, что вот сейчас заиграет воодушевляющая мелодия в духе бродвейских историй о том, как простая девушка сумела выбраться из трущоб и обрела свое счастье. Ты ждешь, что кулисы распахнутся, выбегут танцоры в сверкающих нарядах и заставят зрителей забыть о том, насколько мир за пределами театра в действительности жесток и опасен. Но овации и радостное пение слышат лишь те, кто умеет сбегать из кошмаров в уютные маленькие места в своей голове, не предназначенные для посторонних.

Я так и не научилась…

Мои родители сгорели заживо, потому что кто-то из них забыл потушить газовую горелку в нашем крохотном домике в Роксбери. Зимы в Бостоне – настоящее наказание для тех, кто вовремя не платит по счетам, предпочитая спускать деньги на выпивку и запрещенные вещества. Кто бы мог подумать, что ночь, проведенная в больнице в плену лихорадки, вызванной обморожением после сна на холодном диване, станет моим благословением и карточкой по спасению от глупой смерти.

Я не плакала на похоронах, в основном потому, что мало что понимала, все еще не оправившись от болезни. Пара закрытых гробов с висящими на них черно-белыми портретами, перечеркнутыми траурной лентой, – весьма непонятная ассоциация для простого восьмилетнего ребенка. Понимание произошедшего ударило чуть позже, когда мисс Дженкинс из службы опеки усадила меня перед красиво одетой женщиной со светлыми чуть желтоватыми волосами.

– Это Генриетта Морган, – сказала она, пока я, сбиваясь про себя, пересчитывала количество стразов на блестящих туфлях незнакомки. – Она за тобой присмотрит.

Несколько подписей и одна слишком фальшивая улыбка, чтобы довериться тому, кого видишь впервые. Но уже тогда я знала, что выбора нет. Декорации подготовлены, дымовая машина шумит, пуская в глаза пелену, скрывающую от глаз часть происходящего, зрители занимают места, актеры выходят на сцену, и спектакль начинается. Никто и не подумает, что настоящее действие разворачивается за кулисами, где слезы не фальшивы и не выдавлены с помощью театральных техник, а колкие реплики не продиктованы сценарием. Вот где настоящая жизнь, болезненная и разрушительная, горькая и пустая.

Первый удар не похож на пощечину, он служит одновременно бодрящим сигналом к пробуждению и предупреждением. Распахиваю глаза, не понимая, что происходит, но тут же ощущаю, как тонкие пальцы с острыми ногтями впиваются в предплечье, пока меня тянут в сидячее положение.

– Видите, с ней все в порядке, – щебечет Генриетта елейным голосом, который использует в ситуациях, когда нужно кого-то умаслить. – Просто переволновалась.

– Мы должны позвать врача на всякий случай, чтобы исключить сотрясение и другие увечья, – говорит другая женщина, ее тон более взволнованный и на сотню градусов теплее.

– Бросьте! – отмахивается опекунша, незаметно щипая меня в области локтя. – Ты ведь в порядке, милая? Это просто стресс, немного драмы – залог успеха настоящего дамского шоу.

Она смеется, а меня все еще немного подташнивает. Думаю, все-таки голодовка перед конкурсом была лишней, ноги все еще дрожат, когда поднимаюсь, кивая как болванчик.

– Со мной все хорошо, – хриплым голосом говорю, а потом, прочищая горло, добавляю чуть громче: – Раньше я не выступала на сцене.

Женщина приспускает полукруглые стекла очков и скептически осматривает меня, все еще одетую в купальник. Кто-то из ее помощников протягивает плед, и я так благодарна за возможность спрятаться под шерстяной колючей тканью, которая цепляется за пайетки.

– Хорошо, – наконец говорит организатор, кивая Генриетте. – Судьи примут решение и огласят его в течение часа, но, к сожалению, с учетом несостоявшегося финального выступления я не могу гарантировать призовое место.

То, каким сочувствием наполняется ее взгляд, гораздо больнее, чем осознание грядущих последствий моего провала. Короткий акт неподдельного участия обрывается, и женщина уходит, оставляя меня сгорать под пристальным взглядом Генриетты.

– Мы поговорим дома, – выплевывает она, направляясь в гримерную комнату, вытряхивая из пачки новую сигарету. Эта женщина курит только в двух случаях: когда выходит из спальни с мужчиной или когда злится, и я не знаю, какой из вариантов сейчас был бы лучше.

Я не решаюсь войти за ней следом, поэтому стою в коридоре, прислонившись к стене. Входная дверь в конце коридора открывается и закрывается, впуская с улицы воздух, пробирающий до костей, я сильнее закутываюсь в плед, пока воздух в коридоре становится все холоднее. Прямо как в ту ночь, когда умерли мама и папа. Дыхание больше не невидимое и приобретает очертания, клубясь в воздухе блеклым паром. Как скоро кто-нибудь заметит мое отсутствие, если прямо сейчас я рвану изо всех сил через те двери прямо на улицу?

– Почему ты стоишь здесь, малышка? – Отполированные ботинки с узорами из крокодила останавливаются всего в шаге от моих красных туфелек, взятых напрокат. Готова поспорить, что эта обувь не жмет ее обладателю так, как моя, врезающаяся в пальцы ног. – Где твоя мама?

Поднимаю взгляд, рассматривая лысого мужчину из жюри. Он улыбается неестественной белозубой улыбкой, изучая меня с особой тщательностью. Назовите это интуицией, но он мне не нравится; холод, ползущий по позвоночнику, не имеет ничего общего с остывшим коридором, это что-то другое, гораздо более зловещее и ледяное. Мои пальцы сжимаются на краях пледа.

– Она мне не…

Дверь в гримерную распахивается, и на пороге появляется Генриетта. Буквально за секунду выражение ее лица из злобного превращается в подобие ангельского.

– Мистер Фэллон, как прекрасно, что вы здесь. Умоляю простить нас за это неловкое недоразумение с обмороком, моя приемная дочь слишком эмоциональна на публике, – выпаливает она, а я смотрю и не верю, как низко может пасть женщина, голодная до мужского внимания. Она прекрасно знает, что этот обморок не был вызван волнением, но все равно продолжает играть заботливую мать, которой известно, что мучит ее ребенка. – Если бы вы только дали нам еще один шанс. – Говоря это, она проводит руками по телу, немного приспуская обтягивающее трикотажное платье, и ее декольте становится заметней.

Взгляд мужчины из жюри падает на ее грудь, и мне становится противно от одной мысли, что она приведет его в наш дом, а мне снова придется запереться в своей небольшой комнате, надев наушники, и смотреть глупые видео в интернете.

– Думаете, что вам есть что мне предложить, мисс? – немного безучастно спрашивает он, но смотрит почему-то на меня, а не на Генриетту. Единственная реакция, которая так и просится наружу, – это демонстрация отвращения в виде пары пальцев, засунутых в рот, но терпение Генриетты сегодня и так трещит по швам. Она тоже переводит взгляд в мою сторону, поджимая губы, – без слов понятно, что это команда исчезнуть. Поэтому просто отворачиваюсь, идя по коридору в сторону комнаты, предназначенной для перерыва.

Как будто вселенная еще больше насмехается надо мной, потому что здесь слишком душно от переизбытка семейственности. Одна из мам читает книгу про «Поллианну», и несколько девочек увлеченно слушают ее воздушный, как дуновение ветра, голос. Сама история настолько неземная, что я застываю в дверях и около десяти минут наблюдаю, как движутся улыбающиеся губы женщины. Время от времени все еще пробегая глазами по строкам, она протягивает руку с увесистыми кольцами, чтобы погладить по голове девочку, как две капли воды на нее похожую. Другая женщина переплетает пышную косу своей светловолосой дочери, обе они следят за сюжетом, обмениваясь взглядами через плечо девочки. Куда бы я ни взглянула, повсюду болезненные напоминания о том, чего я никогда не имела и вряд ли когда-нибудь получу.

Вязкое неприятное чувство убивает бабочек в моем животе, расползаясь по внутренностям, и внезапно мое появление в этой комнате кажется абсурдным и неправильным. Здесь не притворяются любящими, чтобы получить пособие по уходу за ребенком, и почему-то я почти уверена, что, если хоть одна из девочек сегодня проиграет, ее не ждет суровая расплата в виде еще одной пощечины.

Я так сильно злюсь, что почти собираюсь оставить чертов плед, который все еще держу как броню вокруг себя и своего отчаяния, и разорвать эту глупую книжку на мелкие кусочки, а потом швырнуть их на пол и топтать, топтать, топтать…

– Не стой там в дверях, милая! – окликает одна из женщин, и я почти вздрагиваю от внезапности ее слов. – Здесь есть местечко для тебя, и ты сможешь видеть картинки. – Она похлопывает ладонью по цветочному дивану рядом с собой, и я испускаю всхлип, не в силах сдержать злые слезы.

Почему мир вокруг такой беспросветно жестокий, что каждое проявление доброты в нем пугает и вызывает два таких разных желания – нападать или бежать, но никогда остаться и позволить себе принять что-то светлое. Может быть, потому, что как только заполучу это, оно сломает меня сильнее, чем родители-алкоголики и отчуждение, пришедшее после их смерти. Не зря говорят, что любовь сильнее всего, но они не добавляют главную истину, заложенную в основе этой силы, – шрамы, оставленные после исчезновения любви, всегда глубже и кровоточат дольше, чем те, что высечены на коже.

Поэтому я просто разворачиваюсь и бегу, глотая на ходу проливающиеся слезы, стирая их уголками пледа, который развевается как супергеройский плащ. Только я никакой не герой, не Белоснежка и не победительница конкурса штата, я просто девочка, брошенная на произвол судьбы в огромном взрослом мире, обреченная познать некоторые вещи гораздо раньше сверстников и, возможно, испорченная навсегда.

Сложив ноги по-турецки, я переключаюсь на режим ночного видения, наблюдая, как прожженные занавески колышутся над ее кроватью. На прикроватной тумбе едва различимы очертания пепельницы, на краю которой зажженная сигарета клубится дымом. Так банально и так знакомо. Не знаю, хочу ли я, чтобы ветер подул сильнее и разгорелся пожар, съедающий все, даже грехи и память. Она переворачивается на другой бок, и одеяло слетает с угловатых плеч, обнажая два коротких шрама от удара об угол кухонного островка. Мой рот кривится в улыбке.

За эти годы Генриетта превратилась в настоящий кусок дерьма, опустившись до уровня обычной шлюхи, о чем свидетельствует тучное мужское тело, наполовину свисающее с кровати. Веб-камера ее компьютера, через которую я могу видеть происходящее, установлена здесь для приватных разговоров с клиентами. Она давно скатывалась в эту яму, само падение было лишь вопросом времени, и когда меня забрали, предъявив ей обвинения в жестоком обращении спустя три года дешевого театра, жизнь Генриетты понеслась прямо в бездну.

Одним вечером я услышала, как она всерьез обсуждала с кем-то вопрос моего полового созревания, и когда прозвучала фраза про «возраст согласия», я чуть не поперхнулась диетической колой, облив футболку и стол, за которым сидела. К счастью, ситуация с Норой и ее подругами ускорила процесс вмешательства социальных служб, и мне не пришлось столкнуться с самой чудовищной стороной личности Генриетты.

Но это вовсе не значит, что я не приду за ней, когда закончу с остальными.

Переключив экран, я оставляю трансляцию с камеры в ее доме болтаться в углу монитора и снова открываю поле для ввода поискового запроса в даркнете. Вот уже несколько месяцев я безуспешно пытаюсь найти хоть какие-то зацепки, но все, что получаю, – старые файлы и фотографии, которые предпочла бы стереть из памяти.

Вот, пятнадцатилетняя, я стою, облаченная в небесно-голубое платье, расшитое бисером, мои волосы еще длинные и спадают на плечи мягкими волнами, и на моих губах играет одна из тех редких улыбок, которые не продиктованы ничьими наставлениями. Ким и Руми рядом со мной такие же красивые и смеющиеся над чем-то, что говорил фотограф. Но ему было не обязательно заставлять нас улыбаться, мы были так счастливы в своем неведении, верили, что настоящие ужасы позади.

Я изучаю лица тех, кто стоит позади нас, и подавляю желание распечатать фото, чтобы выжечь им глаза, всем семерым. Но это не потушит пожар у меня внутри и не сотрет воспоминания. Ничто не поможет, даже моя месть в конечном итоге рискует закончиться чувством опустошения, но я все равно сделаю то, что задумала, потому что в противном случае это будет съедать меня до конца дней.

Дверь в мой кабинет резко распахивается, и на пороге появляется высокая фигура с растрепанными светлыми волосами, красные глаза изучают меня меньше пары секунд.

– Что ты здесь делаешь?

Один нелепый вопрос оставляет меня застигнутой врасплох, в основном потому, что на моем языке вертится точно такой же, учитывая, что перевалило за полночь и в офисе уже не должно быть людей.

– Это мой кабинет, – говорю, выгибая бровь.

Линкольн делает шаг к моему столу, и холод пробегает по спине. Если брошусь стучать по клавиатуре, закрывая окна, он поймет, что я не просто так задержалась, но, если продолжу сидеть здесь, рано или поздно он увидит, над чем я в действительности «работаю».

Еще один шаг.

– Уже поздно.

– Ты такой наблюдательный.

– Рабочий день окончен, отправляйся домой, Наоми. Мне нужны продуктивные сотрудники, а не подобие зомби.

– Мило, что ты заботишься о своих кадрах, но я не стреляю в людей и не занимаюсь ничем важным, так что недосып никак не повлияет на мою способность раскладывать пасьянсы.

В основном за меня говорит обида, я знаю, что это с его подачи Уэйд не дает мне настоящих заданий.

– Пока что ты только и делаешь, что споришь как капризный ребенок, докажи, что достаточно взрослая для серьезной работы.

«Я могу показать тебе, как засунуть свое эго себе в задницу», – фраза, которую не говорю вслух.

Он облокачивается на стол, нависая над монитором, и мое сердце почти выпрыгивает из груди. Взгляд Линкольна пробегает по моей шее, останавливаясь на точке пульса, я пытаюсь дышать ровнее, скрывая свое волнение.

– Знаешь, думаю, ты прав, – щелкаю парой клавиш, блокируя экран, и пинаю системный блок, отключая питание. На нем стоит защита, так что это хоть и варварский способ сказать «до свидания», но вполне безопасный и самый быстрый. – Вот, я иду домой, смотри, – выдавливаю милую улыбку, пока собираю вещи, но меня так и подмывает спросить, какого черта он сам задержался до ночи. Насколько я знаю, обычно Линкольн уходит одним из первых.

– У тебя появилась машина?

– Ты же знаешь, что нет, а что? – почти безразлично отвечаю.

Мы выходим из кабинета, и он следует за мной к лифтам.

– Я отвезу тебя домой. Уже поздно. – Он первым нажимает на кнопку, и я не спорю на этот раз, потому что устала и валюсь с ног, а еще потому что разочарована несостоявшимися поисками, хоть и не ожидала, что сегодня они дадут результат. С каждым новым провалом я чувствую себя все более опустошенной и беспомощной, поэтому позволяю себе сдаться всего на один вечер. Мне нужен доступ ко всем ресурсам «Стикса», так что в кои-то веки я затыкаюсь, чтобы не злить Линкольна и обдумать варианты сближения с ним. – Забавно, – себе под нос произносит он, когда я молча иду по парковке к его машине.

– Что забавно?

– То, что ты не возражала целых пять минут.

Вместо ответа забираюсь внутрь, пристегивая ремень, хочется забраться под одеяло и расплакаться, а потом уснуть, пока не придет новый день и новый шанс все исправить. Линкольн садится следом, нажимая кнопку старта, и выруливает с парковки, включая свою музыку. Нафталиновые ритмы восьмидесятых льются из динамиков, раньше я бы переключила из вредности, но сегодня просто слушаю слова исполнителя, понемногу проникаясь. Проходит еще около десяти минут езды в странной атмосфере, я вижу, как он то открывает, то закрывает рот, явно желая что-то узнать, но все так же продолжает рулить, глядя на дорогу.

А потом резко сворачивает на обочину и бьет по тормозам.

– Какого хрена, ты думаешь, что делаешь? – почти рычит Линкольн, глядя на меня с примесью гнева и требовательной ноткой. Вот такой скоростной маневр по шкале от нуля до засранца.

– Я ничего не делаю, – говорю, защищаясь, на всякий случай прижимая свой рюкзак к груди.

– Не играй со мной, Наоми. Ты не споришь, не обзываешь меня и вообще ведешь себя не как обычно, засиживаешься допоздна, чего ты добиваешься?

Его ноздри раздуваются, пока он нависает над центральной панелью, разделяющей нас, это первый раз, когда я вижу его выбитым из колеи. Не могу сказать, что это мне не нравится, скорее наоборот, но я не ожидала, что мое бездействие окажет больше эффекта, чем борьба и придирки.

– Я просто хочу домой, вот и все. – У меня не осталось сил на борьбу и споры.

Выражение лица Линкольна сменяется с озлобленно-недоуменного на обеспокоенное, но это исчезает так же быстро, как возникла вся эта странная вспышка.

Он снова заводит мотор, и я обнимаю рюкзак – единственный доступный источник объятий. Может быть, мне завести щенка или кошку, чтобы, приходя домой, не чувствовать этого жуткого одиночества? Интересно, что сейчас делает Воин? Ушел ли он домой давным-давно или тоже остался в «Стиксе», чтобы побороть своих демонов? Он одинок или кто-то ждет его дома? Зеваю, размышляя о случайном незнакомце и почти проваливаясь в сон.

– Завтра ты получишь задание, – внезапно говорит Линкольн, и я перевожу взгляд на него, изучая суровый профиль. Он упрямо смотрит на дорогу, заезжая на мою улицу.

– Что заставило тебя передумать? – Мне действительно хочется знать, потому что ощущение маленькой победы неполноценно без понимания причины.

Машина останавливается, и Линкольн поворачивается ко мне лицом, наши глаза встречаются, он глубоко вздыхает.

– Доброй ночи, Наоми, – говорит он, и я разочарованно кричу в своей голове.

– Сладких снов, Ботаник. – Невинный протест, прежде чем покидаю уютный салон его машины под звуки рок-баллады, слова которой так и крутятся в голове, пока я не засыпаю в своей кровати, не пролив ни одной слезинки и впервые за годы не думая о людях, причинивших мне боль.

Мне нужно было уйти, как только я увидел свечение, манящее призывом сквозь жалюзи ее кабинета. Но, будучи боссом Наоми, я прекрасно знал, что большую часть ее работы можно было завершить еще к обеду. На котором она, кстати, так и не появилась. За весь день ни разу она не вышла, и я продолжал снова и снова спрашивать себя, почему мне не плевать.

Ответов, которые приходили, было много, и все они пугали меня до чертиков, а я уж было решил, что ничего в этой жизни не боюсь с тех пор, как научился отличать прошлое от настоящего, заперев свои страхи под замок. Но знание того, что Наоми, вероятно, не позаботилась о том, чтобы захватить с собой еду и прикончить ее в своем кабинете, почему-то тревожило мои внутренности. Я даже совершил величайшую в мире глупость, позвонив Элси и попросив ее принести что-нибудь съедобное, зная, что она не оставит без внимания подругу и первым делом завалит ее стол всякой выпечкой. Но Элси была занята со свадебным организатором, и я грязно выругался еще до того, как повесил трубку, чем заработал ее удивленный вздох. Решив отбросить это в сторону и оставить Наоми мариноваться со своими тараканами, которые зачем-то пытались переползти и в мою голову, я спустился в зал и там пару часов упражнялся на тренажерах. Потом вернулся к себе, захлопнув двери и опустив жалюзи, чтобы не возникало соблазна таращиться на соседнюю дверь, как какому-нибудь маньяку, ожидающему, когда его жертва выползет из укрытия.

Просто чтобы внести ясность – я не собирался ступать на неведомые земли, нарушая чьи-либо личные границы, но следующий порыв был еще менее объясним, чем все мои действия, так или иначе связанные с Наоми Рид. Я и не заметил, как мои пальцы стали набирать строчки из кодов, открывая удаленный доступ к ее компьютеру.

Первое, что появляется на экране, – широкоугольное изображение чьей-то спальни. Вид увеличен втрое, и не надо быть гением, чтобы понять – Наоми ведет наблюдение за спящей парой. Обнаженной парой. Другой на моем месте мог бы решить, что это часть извращенного фетиша или вроде того, но это было бы слишком даже для такой чокнутой девушки. Поэтому я сворачиваю окно, просматривая некоторые ее файлы, на ходу подбирая пароли к защищенным папкам, каждая из которых содержит видео, воспроизводящие по меньшей мере восемь локаций с той же женщиной, электронную таблицу с ее распорядком дня и бесчисленное множество фотографий.

Я уже знаю, что Наоми выросла в приемных семьях, как и Элси, возможно, потрепанная на вид блондинка с неаккуратным макияжем и в вульгарных платьях – ее биологическая мать, тогда это объясняет необузданный интерес Наоми. Но, не заметив внешнего сходства с аккуратными чертами лица и пепельно-русыми волосами своей подчиненной, я запускаю программу распознавания лиц и принимаюсь копать глубже, проваливаясь в кроличью нору.

Генриетта Морган – тридцатидевятилетняя бывшая модель, ныне нечто среднее между женщиной по вызову и безработной. В шестнадцать она заняла второе место на конкурсе «Мисс Алабама», после чего перебралась в Западную Вирджинию вместе с бабушкой и тетей, где продолжила посещать другие конкурсы красоты, пока не попала под подозрение в подтасовке и подкупе судей, за что вылетела из ассоциации. Несколько лет они жили втроем, пока бабушка не скончалась, оставив небольшое состояние, ставшее причиной раздора. Поделив скромные пожитки, родственницы разъехались, и Генриетта переехала в Массачусетс, попытавшись продолжить карьеру уже не юной конкурсантки.

Пролистывая файлы один за другим, не могу отделаться от гадкого ощущения грядущего пиздеца, но я должен знать, почему уже два часа кряду Наоми не закрывает это чертово окно камеры ночного видения, если только она действительно не извращенка. Понимание приходит, как только в поле моего зрения попадают снимки маленькой девочки, поразительно похожей на свою более взрослую версию. Далее идут пятнадцать страниц полицейского отчета о происшествии между учениками средней школы в Роксбери, с приложенными медицинскими файлами и подробностями осмотра, включая заключение психолога. Кирпичик за кирпичиком произошедшее выстраивается в один ряд с реальностью, и в моем горле образовывается сгусток незнакомой энергии, мешающей сглотнуть.

– Святое долбаное дерьмо, – произношу в тишине своего кабинета, потому что это единственное, что получается из себя выдавить, глядя на фрагменты жизни Наоми.

После инцидента Генриетта отказалась от девочки, выбросив ее как ненужный кусок зачерствевшего хлеба. Наоми больше не могла участвовать в конкурсах красоты, зарабатывая для своей опекунши деньги, а я мог только представить, какой ненужной и использованной она себя чувствовала после всего пережитого, когда так нуждалась в ком-то, кто должен был ее защитить и залечить любые раны, особенно душевные. Между нами не так уж много различий, остается лишь надеяться, что дальнейшая судьба была к ней благосклонна, чем за три года, проведенные с Генриеттой Морган и в окружении гиен.

Как по сигналу, курсор на экране Наоми шевелится, открывая новое окно, она шерстит даркнет и открывает старые статьи о некой семье Пэрриш – благотворителей и меценатов с собственным хедж-фондом. Такой контраст заставляет придвинуться ближе к монитору, и я изучаю новое фото с более взрослой версией девочки; она, заснятая на каком-то мероприятии, выглядит как настоящая красавица, широко улыбаясь в камеру и стоя с парой других детей. Шеренга из взрослых, разодетых, как голливудские звезды, выстроилась в ряд позади девочек, и на какой-то миг мне в глаза бросается выражение лица того, кто кажется лидером. Я уже видел такие глаза – холодные и безжалостные, почти мертвые, в сочетании с расчетливой улыбкой они делают его лицо дьявольским и даже пугающим.

Курсор начинает дрожать на месте, и это мало похоже на системный сбой, скорее на легкий тремор руки, лежащей на тачпаде. Я не даю себе времени, потому что хочу убедиться, что не ошибся, встаю и выхожу из кабинета, без стука распахивая дверь во владения Наоми. Ее глаза расширяются за секунду до момента, когда она берет свое лицо под контроль, и я вижу, как дрожит ее правая рука и подпрыгивает горло. Наоми до смерти напугана, может быть, зла, но не от моего появления, тогда я делаю шаг вперед, чтобы на всякий случай исключить этот вариант. Ее плечи напрягаются, а рука почти совершает резкий щелчок, чтобы свернуть окно, но в остальном она почти спокойна. Сомнений нет, она не хочет, чтобы я видел экран, но почему?

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю ее.

Задаю себе тот же вопрос, проклиная импульсивный порыв, заставивший вломиться без стука.

– Это мой кабинет, – говорит она, выгнув аккуратную бровь.

Я приближаюсь, снова улавливая тень страха на ее изможденном лице.

– Уже поздно.

– Ты такой наблюдательный.

– Рабочий день окончен, отправляйся домой, Наоми. Мне нужны продуктивные сотрудники, а не подобие зомби.

– Мило, что ты заботишься о своих кадрах, но я не стреляю в людей и не занимаюсь ничем важным, так что недосып никак не повлияет на мою способность раскладывать пасьянсы. – Обида в ее голосе и безжизненный тусклый взгляд заставляют мое нутро сжаться. Я – причина, по которой она до сих пор не допущена к особым заданиям, и это неоднократно вызывало разногласия между мной и Уэйдом. Но если он слепо доверяет ей, считайте его полным идиотом, я все еще придерживаюсь позиции наблюдателя.

И да, возможно, я немного зациклился на ней.

Вместо того чтобы признать вину, я веду себя как засранец.

– Пока что ты только и делаешь, что споришь, как капризный ребенок, докажи, что достаточно взрослая для серьезной работы.

Вот оно – тот блеск, что вспыхивает в ее глазах в моменты наших перепалок, возвращается, и я облегченно выдыхаю, усиливая игру, нависая над ее столом.

«Давай же, Наоми, борись со мной», – мысленно прошу, глядя, как пульс чуть быстрее бьется у основания ее тонкой шеи, пока она делает медленные глубокие вдохи, чтобы выровнять его.

– Знаешь, думаю, ты прав, – удивляет она, в два щелчка выключая компьютер, и я почти удерживаю себя от того, чтобы встряхнуть ее. Это не похоже на Наоми ни капельки. Она не спорит, не язвит и, мать его, подчиняется, вставая и начиная собирать свои вещи. – Вот, я иду домой, смотри.

Я не могу оставить это так, мне нужно узнать, что в последнем фото заставило ее потерять часть себя в моменте и стать такой замкнутой. Не помогает и то, что найденные мною отчеты заставляют видеть Наоми совсем в другом свете, и я бы предпочел никогда не знать всего этого, но память не так-то просто стереть одним лишь усилием воли.

– У тебя появилась машина? – Я знаю ответ, но все равно спрашиваю.

– Ты же знаешь, что нет, а что? – почти безразлично отвечает она, останавливаясь у лифта.

– Я отвезу тебя домой. Уже поздно. – Нажимаю на кнопку, чтобы занять руки, пока жду хоть какой-нибудь комментарий, но все, что она делает, – молча ждет, а потом заходит в кабинку, прислоняясь спиной к холодному металлу. Она выглядит такой маленькой в отражении в зеркале по сравнению со мной, смотрит в пол и, кажется, находится вообще где угодно, только не здесь. Никогда не думал, что скажу это, но меня бесит эта ее сторона, я хочу вернуть ту выскочку и занозу обратно. – Забавно, – говорю, идя следом за ней по парковке.

– Что забавно?

– То, что ты не возражала целых пять минут.

Она даже не закатывает глаза, открывая дверь и забираясь в салон, а мне хочется хлопнуть дверью в знак протеста. Какого хрена вообще происходит?

Я знаю, что может вызвать ее реакцию, поэтому включаю радио на частоту, которая чаще всего ей не нравится, но она откидывается на сиденье, вслушиваясь в слова исполнителя, и это последняя капля в переполненной чаше моего терпения.

Выкручиваю руль, паркуясь на обочине, а потом разворачиваюсь так, чтобы видеть все ее лицо.

– Какого хрена, ты думаешь, что делаешь? – Возможно, я перегибаю палку, и она просто вымоталась, но даже тогда ее поведение все равно странно. Может, она заболела, а я зря набрасываюсь с расспросами, как последний идиот?

– Я ничего не делаю.

Вот уж хрен!

– Не играй со мной, Наоми. Ты не споришь, не обзываешь меня и вообще ведешь себя не как обычно, засиживаешься допоздна, чего ты добиваешься?

– Я просто хочу домой, вот и все. – Ее голос дрожит, и у меня возникает новое желание притянуть ее к себе и просто обнять, потому что я вижу уязвимую часть ее души, которая нуждается в том, чтобы ее согрели. Но, скорее всего, после нелепых нападок и нашего обычного общения за пределами этого вечера я где-то в самом конце ее списка людей, которых она выбрала бы для утешения, если вообще в него попадаю.

Заведя мотор, я несколько минут обдумываю все, что узнал и увидел, а потом решаю, что единственный способ разгадать правду может быть только через сближение с ней. Напрасно я пытался держать ее подальше, это с самого начала было дурацкой затеей, но теперь возникла новая переменная, включающая в себя чудовищную часть ее прошлого и то, что все еще скрыто от меня.

– Завтра ты получишь задание. – Наоми в неверии смотрит на меня, словно пытаясь разгадать шараду, но ее нет, я действительно дам ей работу и буду следить тщательней.

– Что заставило тебя передумать? – спрашивает она, пока я смотрю в эти бесцветные глаза, разрываясь между тем, чтобы дать честный ответ и солгать. Выбираю второе, решив, что правда оттолкнет ее теперь, когда этот вариант неприемлем.

Машина останавливается, и я снова смотрю на нее, впитывая тень одиночества, которое, скорее всего, ждет ее дома. Так же как лжец узнает лжеца, потерянный человек сразу замечает другого такого же хаотично дрейфующего в пространстве. Это было ясно с первого дня ее появления в «Стиксе», а сегодня я лишь увидел несколько подтверждений своей теории, вот почему меня тянет узнать ее, даже когда рациональная часть мозга этому противится.

– Доброй ночи, Наоми, – говорю, прежде чем перегнусь через консоль и совершу какую-нибудь глупость вроде запоздалых объятий или, не дай бог, поцелуя.

– Сладких снов, Ботаник, – выпрыгивая из машины, бросает она, и я улыбаюсь, потому что это прозвище показывает, что еще не все потеряно. Уверен, это ее нестандартная, понятная только нам двоим благодарность за мое обещание.

Она даже не знает, что эта услуга не для нее, а для меня и моей более темной сущности, которой не понравилось видеть ее сломленной.

Среди всех невест, которых я когда-либо видела, моя подруга бесспорный лидер, и я ни капельки не преувеличиваю. Видите ли, страсть к потоковым видео может завести в такие дебри, что ты и не заметишь, как окажешься смотрящей все сезоны шоу «Скажи платью “да”», просто пока передвигаешь мебель в гостиной или красишь ногти на ногах. Так что я с восхищением наблюдаю, как Уэйд ведет Элси по проходу, а Джош почти не дышит, стоя у алтаря. Без пяти минут миссис Холл облачена в струящееся платье цвета сирени, букет из которой держит в руках, и всю маленькую часовню наполняет тот же аромат.

В детстве я верила, что, если среди многочисленных крошечных цветов отыскать тот, что с пятью лепестками, а потом положить его в рот и загадать желание, проглотив целиком, это желание непременно исполнится. Надо ли говорить, что я была чемпионом по поеданию сирени, наблюдению за траекторией движения пауков и всему, что могло гарантировать стопроцентный результат привлечения удачи, по мнению маленькой меня. В нашем доме никогда не было свободно валяющихся монеток, чтобы бросать их в фонтан, но, будучи всего лишь девочкой, готовой на все, чтобы ее мечта сбылась, я бы проделала и это. Когда-то я верила в волшебство, и потребовались годы, чтобы осознать, как много лжи маскируют под звездную пыль.

Линкольн кладет руку на плечо друга в знак поддержки, и мой взгляд на одно затяжное мгновение падает на него. Иногда, злясь без особой причины, я почти забываю, как он красив и высок и как мне нравится цвет его аккуратно уложенных волос. Такой же оттенок я видела всего однажды, проезжая мимо живописной фермы в Остине. Там как раз собирали урожай пшеницы, и колосья играли на солнце, колышась под порывами ветра. Я смотрела на них через двойное стекло автобуса, представляя, как бегу через поле, а они хлещут меня по лицу, и я смеюсь, потому что удары похожи на щекотку, они не сравнимы с пощечинами, которые оставляла Генриетта. Кто знает, может быть, так и должна выглядеть реальная свобода.

Витая в облаках, я не заметила, как Элси оказалась перед женихом, демонстративно тряся букетом перед моим лицом. Тем самым букетом, который я, как примерная подружка невесты, должна была забрать, но вместо этого целую вечность пялилась на Линкольна как одержимая. Прекрасно, просто прекрасно.

Уэйд что-то шепчет Линкольну на ухо, и тот усмехается, глядя на меня и отмахиваясь от друга. Мне не привыкать к насмешкам, и скорее всего, шутка была безобидной, но противный злой червяк прогрызает дыру в моей голове. Прищуриваюсь, целясь воображаемыми лазерами в их глупые головы, и церемония начинается. Время от времени ловлю на себе взгляд серых глаз, но сразу же отвожу свой, чувствуя себя не в своей тарелке, одетая в бледно-лавандовое вечернее платье, облегающее тело. Ерзаю внутри собственной кожи и жалею, что не накинула на оголенные плечи какой-нибудь воздушный модный шарф. Губы Линкольна истончаются, когда его глаза улавливают мои движения, продиктованные нервозностью, и он опускает взгляд, слегка качая головой в неодобрении.

Что я не так сделала?

Раздаются радостные крики, и Джош впивается поцелуем в губы своей новоиспеченной жены. Не уверена, что они дослушали слова священника, и это заставляет меня рассмеяться, присоединяясь к радостным воплям толпы приглашенных гостей. В церкви немного шумно, смех и подбадривания вкупе со свистом не умолкают. Быть частью чего-то такого всеобъемлюще-прекрасного волнующе и не сравнимо ни с чем из того, что мне доводилось испытывать ранее. Частички счастья пары молодоженов, кажется, распространяются со скоростью света, оставляя свой след в виде улыбок и слез радости на лицах гостей. Маленькие мурашки покрывают мою кожу, заставляя крохотные волоски на руках встать дыбом, кто-то встает рядом.

– Ты замерзла, – говорит он, и мне не надо смотреть или даже слышать этот глубокий голос, чтобы понимать, что это Линкольн. Он смотрит на счастливую пару перед нами, а не на меня.

– С чего ты взял? – Я тоже избегаю смотреть на него.

Вместо ответа он стаскивает темно-серый пиджак и накидывает его на мои плечи легко, непринужденно, словно мы пара и это в порядке вещей. А потом просто уходит, я почти открываю рот, чтобы окликнуть его и спросить, какой бес в него вселился, но мои слова на полувдохе обрывает запах его одеколона, легкий и ненавязчивый, такой, словно его и нет. Но он совершенно точно присутствует в воздухе, попадая в мои ноздри, как дурманящий шлейф чего-то, что я уже никогда не смогу выкурить из своей головы, как и тот факт, что на самом деле мне понравился этот простой в своей бесцеремонной резкости архаичный заботливый жест.

Мой мочевой пузырь – самый никудышный компаньон на любых вечеринках, где слишком много народу, чтобы бегать в туалет по первому зову, но против собственного тела сражаться бессмысленно, поэтому вот уже во второй раз я нетерпеливо постукиваю ногой в коридоре, ведущем в уборные. Здесь играет приглушенная тихая музыка, как одна из тех заунывных мелодий, что Линкольн ставит в своей машине. Если не поработать над его музыкальным вкусом, однажды он заснет и врежется в какой-нибудь столб, хотя какое мне дело.

Переминаюсь с ноги на ногу в ожидании своей очереди, как раз когда в коридор входят двое парней. Оба выглядят взволнованными, почти готовыми описаться, что неудивительно, учитывая, где мы стоим.

– Не могу в это поверить, как думаешь, если я просто подойду и пожму ему руку, это будет слишком? – спрашивает высокий кудрявый брюнет в ярко-оранжевой рубашке.

Его коротко бритый приятель, широко распахнув глаза, выглядывает из-за угла туда, где видна часть танцпола и несколько столиков. Он напряжен не меньше, и мне становится интересно, о ком идет речь.

– Если мы найдем его и это случится, я не буду мыть руку неделю, а еще лучше отрежу ее и законсервирую в банке.

Борюсь с рвотным позывом, пытаясь представить себе, как чья-то рука покоится в мутном желтом формалине на рабочем столе фетишиста или около его кровати. Меня передергивает.

– Гадость, – вырывается вслух, прежде чем успеваю прикрыть рот, мысленно проклиная очередь, которая совсем не двигается.

– Простите, мисс, – виновато говорит первый. Он придвигается ближе, заставляя меня немного напрячься всем телом, а потом шепчет срывающимся от восторга голосом: – Вы ведь слышали о «Стиксе»?

Прежде чем я успеваю кивнуть, вмешивается его друг.

– Ты болван, Бобби. Нам влетит за то, что трепали языком. – Он хватает приятеля за локоть, оттаскивая назад. – Она не из наших, – добавляет чуть тише.

– Аналитик второго уровня доступа, – складываю руки на груди, а две пары глаз передо мной округляются.

– Серьезно? – выпаливают они хором. – Простите еще раз, мы из подгруппы Джоша. Это Джастин, а я Роберт, но вы можете звать меня Боб, – говорит обладатель вырвиглаз-наряда. – Нас пригласили для дополнительной охраны.

Осматриваю их на предмет оружия, но ничего не замечаю.

– Неплохо справляетесь, – комментирую с тем же скептицизмом, с которым минуту назад Джастин счел меня бесполезной. Оба парня хоть и крепкие на вид, но совсем не похожи на головорезов, что, по сути, идеально, ведь со стороны Элси есть несколько гражданских, которые вряд ли готовы к правде. Даже если бы вероятность опасности существовала, Джош и Уэйд смогли бы уделать с десяток человек каждый, просто болтая о погоде, а отец Элси, бывший полковник «Стикса», который прямо сейчас прячется где-то в тени, смог бы уложить еще семерых. Хотя кому вообще придет в голову нападать на одного из глав организации в день его свадьбы. – Я Наоми, но для вас просто Нао. Так чье рукопожатие настолько ценно, что ты готов пожертвовать конечностью? – спрашиваю Джастина, и его лицо снова озаряется обожанием.

– Ребята из наружной охраны сказали, что Рыцарь Смерти сегодня будет здесь.

На одну секунду кажется, что я говорю с полоумным.

– Эм-м, не хочу показаться невежливой, но это ведь не настоящее имя?

– Настоящее имя знают лишь избранные. Говорят, он – самый главный каратель во всем «Стиксе», на его счету более полутора тысяч убийств, – с благоговейным придыханием говорит Джастин. – Он легенда.

Очередь почти приблизилась к благословенному завершению этого странного разговора, но мой сарказм уже сменился легким интересом. Какова вероятность, что мой Воин окажется этим самым Рыцарем Смерти? Я не верю в простые совпадения, но на всякий случай хотела бы запастись любой информацией.

– И как выглядит этот ваш рыцарь?

– Никто не знает, по крайней мере из новичков, – разочарованно отвечает Боб.

– Маловато вводных для знакомства, – размышляю я, проникаясь сочувствием. Я знаю людей, которые могли бы помочь этим ребятам с поисками, но, разумеется, не говорю об этом, потому что не хочу стать тем, кто сплетничает. – Есть одна идея!

Хочется ударить себя по лбу чем-нибудь тяжелым за эту глупую инициативу. Но Джастин и Боб смотрят на меня, как пара потерявшихся дворняг, а я люблю собак и все, что с ними связано.

– Ладно, слушайте, – хватаю их под руки и вывожу из-за угла, вставая так, чтобы весь зал оказался как на ладони. – Один из вас прокричит его имя, и мы втроем посмотрим, кто из гостей обернется.

Первое мгновение парни смотрят на меня как на умалишенную, и ситуация становится почти забавной.

– Но мы не знаем имя, – напоминает Боб.

– Тогда кричи Рыцарь Смерти. – Пожимаю плечом, сдерживая смех, потому что уже слишком близка к тому, чтобы обмочиться.

– Это глупо, – скептически фыркает Джастин, в этом тандеме он однозначно уступает добродушному Бобу.

– Если у тебя есть другие предло…

– РЫЦАРЬ СМЕРТИ! – вопит Боб, обрывая мой едкий комментарий, и почти все в зале оборачиваются на крик.

Элси выглядит шокированной, Джош рядом с ней замер на полуслове, его взгляд суров и прожигает нашу троицу насквозь. Уэйд ухмыляется, но выглядит, как ястреб на охоте, рядом с ним другой парень из числа ближайших помощников, он тоже смотрит на нас с прищуром. Отец Элси отделился от группы людей, с которой вел непринужденную беседу, и сканирует помещение, словно тоже кого-то ищет. Его глаза останавливаются на белокуром затылке Линкольна, а потом переходят дальше, проверяя остальных. Лицо Линкольна бесстрастно, он смотрит прямо на меня, не моргая, почти роботизированно, и то, как сжаты его губы, уже становится почти каноном. Он медленно переводит взгляд влево от меня, потом вправо, туда, где я крепко удерживаю своих новых знакомых, светлые брови сводятся в хмурую линию, образуя складку на переносице, и почему-то этот взгляд обжигает даже на расстоянии нескольких ярдов.

Моя хватка ослабевает.

– Согласна, идея была не очень. Попробуйте другой способ, – похлопываю их по плечам, спеша в уборную под тихие ругательства.

Я опорожняю мочевой пузырь и мою руки, размышляя о своей выходке и словах Боба и Джастина, если среди присутствующих и был этот рыцарь, теперь он будет приглядывать за нами. А я буду приглядывать за всеми, отмечая странности в их поведении и вычеркивая кандидатов. Надо составить список, помимо того другого, что лежит в моем рюкзаке в потайном кармане.

Открываю дверь, выходя наружу, и сразу же замираю при виде Линкольна, небрежно прислонившегося к стене в коридоре. Делаю шаг, подходя ближе, стягивая пиджак, который по непонятной причине все еще ношу.

– Вот, держи. Большое тебе спасибо. – Благодарность вполне искренняя. Линкольн забирает пиджак, перекидывая его через плечо, и, как только я делаю шаг к выходу, загораживает единственный проход. Моя грудь почти упирается в его, хочется отступить, пока он не заметил, как соски напрягаются под платьем, чего я не делаю, с вызовом поднимая взгляд.

– Что это было за шоу? – спрашивает Линкольн. Наши лица разделяют всего несколько дюймов, но, как и в прошлый раз, я не испытываю и тени дискомфорта, скорее напротив.

– Какое шоу? – прикидываюсь дурочкой, потому что вопреки здравому смыслу хочу растянуть этот момент. Мимо нас протискиваются люди, продолжая выстраиваться в очередь, но мы продолжаем стоять.

– То, которое ты с дружками устроила пять минут назад.

– Ах, это шоу! Ну, парни решили, что здесь обитает какой-то легендарный киллер, которого мало кто видел, поэтому мы вроде как решили сымпровизировать.

Уголок рта Линкольна дергается.

– А ты сама что думаешь? – Его глаза блуждают по моему лицу в поисках ответов.

– Что, если он действительно существует, ему не мешало бы сменить прозвище, это звучит как что-то взятое из подростковой видеоигры.

Линкольн отступает, задирая голову, и разражается смехом, наверно, впервые за все время нашего знакомства, и это немного обескураживает, заставляя верить, что лед между нами потеплел на пару градусов.

– Так и есть, – все еще смеясь, говорит он, глядя на меня с чем-то похожим на вызов.

Одна мысль мелькает в голове, и я решаю пойти ва-банк:

– Ты его знаешь?

– Может быть. – Он разворачивается и начинает идти обратно в зал.

Конечно, он знает, он ведь один из глав «Стикса».

– Познакомишь нас?

Он резко останавливается, разворачиваясь и впиваясь в меня взглядом.

– Нет.

– Почему нет?

– Просто нет. – Он снова уходит, не понимая, как сильно мне нужен собственный киллер.

– Пожалуйста? – Мы подходим к бару, и Линкольн подзывает бармена жестом из пальцев, поднятых вверх. Тот немного занят, поэтому сдержанно кивает, обещая скоро подойти. Забираюсь на барный стул, что не очень-то просто в этом дурацком платье.

– Ты совсем не умеешь просить, – улыбаясь, говорит он, стоя ко мне вполоборота и прислонившись к стойке.

– Хочешь, чтобы я встала на колени? – возмущенно спрашиваю, пытаясь всем видом показать, что этого никогда не случится. Придурок окидывает меня плотоядным взглядом, проводя языком по нижней губе, и я чуть не проделываю то же самое.

С его губой, не со своей.

– Мой настоящий ответ тебе не понравится, поэтому вернемся к теме. Зачем тебе этот парень? – поигрывая пальцами по столешнице, произносит Линкольн. Стук похож на тиканье часов, я заметила, что он довольно часто проделывает нечто подобное, пытливые глаза скользят по моему лицу, выискивая там что-то.

– Я пишу эссе про наемных убийц, – выпаливаю первое, что приходит в голову.

– Назови реальную причину, Наоми, – давит Линкольн, без труда распознавая фальшь.

– Мой настоящий ответ тебе не понравится, – парирую, сглатывая горечь во рту. – Просто, пожалуйста, не будь козлом и передай, что я его ищу.

Спрыгнув со стула, ухожу, надеясь, что Линкольн выполнит мою просьбу. Он ничего не отвечает, не зовет меня, просто остается сидеть за баром, но я чувствую, как его взгляд буравит мою спину до самого выхода.

Полковник Каллум Роддс невозмутимо усаживается за стол, раскладывая принесенные папки, он ведет себя так, словно ему здесь самое место. И все бы ничего, если бы он не прикидывался погибшим несколько лет, заставляя нас и всех своих многочисленных врагов поверить в его фарс. Если бы не опасность, угрожающая его дочери Элси, он так бы и продолжил скрываться.

Роддс никогда мне не нравился, и я не испытывал ни капли благодарности за спасение. В отличие от Уэйда и Джоша, которых Роддс практически вырастил, я умел отличать зло от добра, а полковник прогнил до костей. С того первого дня в доках я чувствовал острую неприязнь к этому человеку, его методам и вообще ко всей организации, которую он создал. Роддс не оставил нам выбора вернуться к нормальной жизни, завербовав как своих будущих солдат, по-моему, это слишком бесчеловечно, даже при условии, что альтернатива – это приемная семья или какие-нибудь очень дальние родственники. Так что меня воспитали Дункан и жажда мести, и не могу сказать, что у них хорошо получилось.

Я слышал много историй, как осиротевшие дети прекрасно устраивались в новом доме, находили свое место в жизни и обзаводились друзьями. У меня тоже были друзья, но все они маршировали в другую сторону от счастливой беззаботной жизни, оттачивая боевые навыки и выбирая цели для устранения.

Свое первое убийство я совершил в шестнадцать, пока другие мои сверстники встречались с девчонками и решали, в какой колледж поступить. Ученую степень в Массачусетском технологическом я получал, уже будучи первоклассным наемником, и каждая новая капля крови приближала меня к потере всего человеческого, поэтому после бесконечных терзаний я решил остановиться, пока не зашел слишком далеко, чтобы вернуть себя. Я стер ту вторую личность и вместо орудия, несущего смерть и боль, стал руководить отделом аналитики. И, надо же, всего одна крохотная женщина разворошила осиное гнездо по нелепой случайности.

– Я хочу знать, почему на свадьбе моей дочери в присутствии гражданских трое ненормальных перебрасывались нелепыми предположениями о числе убийств, а потом во всеуслышание пытались найти киллера? – без приветственного вступления спрашивает Роддс, глядя на меня из-под густых бровей. Мне хочется встать, схватить его за затылок, а потом со всей силы ударить о стол за то, что назвал Наоми ненормальной. И я желаю высказать все, что накопилось за долгие годы его отсутствия в кресле главы «Стикса», но понимаю, что все это не решит моих внутренних противоречий с самим собой.

– Ты больше не главный здесь, не тебе задавать вопросы, – огрызаюсь.

Уэйд сидит вполоборота, закинув ноги на стол, и, не глядя ни на кого из нас, бросает теннисный мячик в стену перед собой. Тот отскакивает с глухим стуком и возвращается в татуированную ладонь, а потом снова и снова летит обратно, создавая симфонию ударов в моем мозгу.

Тик-так, тик-так…

В последнее время лишь одно помогает отвлечься – проверяю свой телефон в надежде получить сообщение, которого ожидаю с самого утра. Выходка Наоми на свадьбе Джоша и Элси взбудоражила не только Роддса и половину гостей. Поэтому, перебрав вчера в баре, я совершил самую опрометчивую в жизни глупость и теперь по капле терял рассудок, чувствуя себя чертовым школьником. Полковник ничего не отвечает на мой выпад, прекрасно зная, что облажался перед всеми нами, в особенности перед дочерью, которую бросил на произвол судьбы.

– На самом деле мне тоже интересно, как она узнала о тебе, Рыцарь Смерти, – обращается ко мне Уэйд. Он берет со стола длинную указку, изображая жест, которым короли обычно касаются своих верных подданных, пока те, преклоняя колено, принимают присягу. Придурок глумится, а я прикидываю все способы, которыми смогу затолкать указку ему в задницу.

Дурацкое прозвище было выбрано, когда я еще был подростком, повернутым на видеоиграх, в этом Наоми не ошиблась. Ее проницательность порой ошеломляет, приводя в восторг. Мне было четырнадцать, и я с чего-то решил, что нам, как супергероям, положены кодовые имена. Детская, не запятнанная кровью часть меня таким образом переодевала насилие в нечто условное и вымышленное, а значит, не такое реальное, чтобы нанести видимый вред.

Джош стал Паладином в честь рыцарей-воинов, наделенных выносливостью и боевым духом; Уэйд получил прозвище Гиш, потому что эта элитная каста воинов-заклинателей отличалась не только силой и ловкостью, но и высочайшим интеллектом. Думаю, уже тогда не было сомнений, что однажды Уэйд возглавит «Стикс». Роддса мы называли Клириком, Дункана Друидом; были еще мелкие расы типа простых солдат, мастеров клинка, дварфов и других; подражатели в подразделениях, подобных нашему; темные маги и разбойники, против которых мы все боролись; я же выбрал себе каноническую роль воина силы и инженера игры, взяв кодовое имя Рыцарь.

Семнадцать лет назад это звучало круче, чем сейчас, а позже, после всех нейтрализованных целей, ребята в подразделении стали называть меня Рыцарем Смерти, как абсолютного чемпиона по количеству чистых убийств. Знаю, это дерьмовый титул для того, кто время от времени боролся со своей новой природой, презирая насилие, но тем не менее он прочно закрепился.

Я стер его вместе с любым упоминанием о своей прошлой деятельности, когда во второй раз решил начать жизнь с нуля после одного особо тяжелого задания. Но вот мы сидим здесь и смотрим друг на друга в ожидании ответов, и снова из-за нее.

– Мне все равно, – пожимаю плечами.

Я уже пробил тех двух придурков, что слишком радушно подставили свои плечи под твердую хватку Наоми, оба чисты, с хорошей историей и послужным списком, достойным похвалы. Но, как показала практика, не я один умею заметать следы, поэтому все же решил приглядывать за Робертом и Джастином. Тем более что всего несколько месяцев назад мы проглядели волка в овечьей шкуре, который чуть было не убил Джоша, и в этом есть огромная часть моей вины. Может быть, по той же причине, а может быть, из эгоистичных соображений я не перестаю копаться в прошлом Наоми.

– Если ты хочешь, чтобы все оставалось как есть, тебе нужно подчистить это прямо сейчас, – говорит Джош. – Элси уже устроила мне допрос по просьбе Наоми, а я ненавижу лгать своей жене. Разберись с этим, Линк, или я скажу правду, раз уж тебе действительно плевать. – Он делает акцент на последнем слове, как бы опровергая мое заявление.

Интересно, что скажет Наоми, когда узнает, что я вовсе не безобидный Ботаник, которым она привыкла меня считать? В прошлом она не раз выступала за оправданное насилие, но знать и видеть – не одно и то же. А однажды она захочет собственными глазами посмотреть, потому что не из тех, кто довольствуется домыслами.

Я уже не раз лицезрел, как бравада и дружелюбное выражение стирались с лиц людей, забирая с собой то, что можно было бы считать лояльностью. В стенах этого центра мы с утра до вечера разглагольствуем о заданиях, но на самом деле практически никто не готов всерьез сталкиваться с реальностью – мы такие же убийцы, как и те, чья кровь окрашивает наши руки. Мы выросли, но все еще играем в дурацкую видеоигру, притворяясь героями.

Правда, с появлением Элси Джош все чаще занимается той частью своего ремесла, которая не заставляет его надевать перчатки, защищающие кожу от различных нежелательных телесных жидкостей его врагов. А Уэйд помешался на поисках своего загадочного байкера, пренебрегая работой.

Мой телефон вибрирует, и почему-то еще до того, как достаю его, чувствую дрожь в пальцах. Открываю диалоговое окно, и дыхание застревает в горле.

Это ответ на мое сообщение, опрометчиво отправленное половиной бутылки бурбона, осевшей в моем желудке вчера ночью. Как только открыл глаза этим утром, вспомнив, что натворил, сразу же попытался удалить его, дистанционно подключившись к телефону Наоми, но было поздно. Она уже прочла его, но так и не ответила. И вот теперь, когда в моих руках лежит телефон, отражающий цифровое окно с последствиями моих действий, я не могу повернуть все назад. Да и не хочу, если быть до конца честным.

Три точки появляются и исчезают, а я совершенно забываю, что в кабинете есть еще люди, пока, затаив дыхание, жду ответа. Проходит около минуты, прежде чем слова всплывают на экране.

Предусмотрительно, но лишено изящества. В этом вся мисс Рид – действует резко, решительно и прямо в лоб.

Раздумываю над тем, стоит ли прибегать к манипуляциям, но понимаю, что Наоми уже клюнула, иначе не стала бы писать мне. Интересно, что подтолкнуло ее. Она не глупа, в этом и противоречие, только слепая жажда может заставить инстинкт самосохранения заткнуться. Вчера мне показалось, что ею двигало отчаяние, пока я не разглядел в этом нечто большее, той же природы, что клокотало во мне с ночи смерти родителей. Я не уверен, что это, но собираюсь выяснить.

Но это я уже и без нее знаю, гораздо важнее та часть, которая следует за ее поисками. Пазл уже потихоньку складывался в моей голове, потому что я изучил семью Пэрриш. Но по-прежнему остаются закрытые данные, которые можно достать лишь в одном месте.

Умница!

Мне приходится незаметно опустить руку под стол и поправить стояк, вызванный ее проницательностью. Если бы пришлось считать, сколько раз эрекция возникала у меня от одной только мысли об умственных способностях Наоми, отметка приблизилась бы к трехзначному числу. А если бы я снова раздавал кодовые имена, Наоми однозначно стала бы Техномагом.

О да, я хочу, но не в том смысле, в котором она думает. Мне приходит в голову идея, как избежать встречи лицом к лицу, и я печатаю.

Это та часть опасного взаимодействия, когда тобой сделана комбинация в игре, и, если соперник примет ее, вы оба окажетесь за чертой, которую не должны были пересекать, но, ведомые азартом и адреналином, все же пересекли. Теперь привычные правила перестают действовать, остаются лишь слепые инстинкты и желание дойти до конца.

Точки на экране все не появляются, полагаю, последняя часть сообщения выбила Наоми из колеи, заставив усомниться в правильности своих действий или увериться, как она выразилась, что это все лишь «розыгрыш Ботаника». Что ж, я не позволю ей выйти из системы, когда за столько лет это, пожалуй, единственный достойный противник; Дункан не в счет, он ни черта не смыслит в стратегии, его орудие – грубая сила и долгие психологические наставления. Я провожу с ним в тренировочном зале по три часа ежедневно, но это больше не помогает избавиться от потребности схватиться за топор.

Другое дело – Наоми, она хороша в бою, не имея ни грамма мышечной массы и навыков нанесения ударов. Потому что я говорю о том виде боя, где интеллект выходит на передний план, заставляя меня сложить привычное оружие, чтобы запастись упорством и повысить свои духовные качества, развить ловкость, хитрость и подключить немного магии. Возможно, так я даже заставлю ее поверить, что она ведет…

– Линк, задержись, – говорит Уэйд, когда все начинают подниматься со своих мест, собирая вещи. Закрытое собрание закончилось, а я даже не заметил. Дверь за последним человеком закрывается, и взгляд моего друга в мгновение сменяется с незаинтересованного на серьезный, такой, который видят лишь единицы из нас. – Где твои мозги, дружище? – Шутливое выражение исчезло с его лица.

– Все еще здесь, – постукиваю указательным пальцем по виску.

– Мне нравится Наоми, Линк, и, что бы ты ни задумал, пожалуйста, сделай одолжение, не проеби одного из лучших сотрудников.

Я усмехаюсь, не уточняя, откуда он знает, что я что-то замышляю, и уж точно не спрашиваю, почему он считает Наоми одной из лучших. Это гребаный факт, и мы оба об этом знаем.

– Я лишь немного прокачаю ее скилл, обещаю, Маленькая Всезнайка вернется целой и невредимой. – Театрально подмигиваю в его собственной манере, на что Уэйд лишь закатывает глаза.

– Проваливай, идиот, – бубнит он мне в спину, снова начиная бросать этот дурацкий мяч.

Тик-так, тик-так…

Успех в достижении цели слишком редко идет рука об руку с неосмотрительностью и беспечностью, почти никогда, тем не менее я осознанно иду на риск. Помните, я спрашивала, как далеко отчаявшийся человек может зайти в стремлении получить желаемое? По всей видимости, настолько далеко, насколько способны видеть глаза, и даже когда силы начнут покидать, он не перестанет идти, а если потребуется – поползет. Начинает казаться, что все мои убеждения рассыпаются в прах, и после нескольких лет тщетных поисков и двух месяцев упорного копания в секретных данных почти не важно, каким тернистым окажется путь, если я смогу добраться до конечного пункта. Я почти смирилась с провалом, но не перестаю пытаться.

Очередное нелепое видео на компьютере издает фоновый шум, пока стою перед зеркалом в своей маленькой спальне, перебирая одежду, разложенную на кровати. В отражении девушка с влажными короткими волосами смотрит на меня осуждающе, скептически осматривая полупрозрачную ткань черного лонгслива, приложенную к груди. Она почти не скрывает черное кружевное белье, и я задаюсь вопросом, достаточно ли вызывающе выгляжу и какого черта вообще делаю.

Когда под утро после свадьбы Элси и Джоша пришло сообщение с незнакомого номера, я ожидала увидеть на экране имя подруги, взволнованной предстоящим свадебным путешествием, или может быть Боба, потому что мы с ним теперь вроде как друзья и обменялись телефонами. Ну что ж, я ошиблась, чуть не упав с кровати при виде всего четырех слов.

Неизвестный: Говорят, ты искала меня.

Тогда я больше не смогла уснуть и целый день собирала силы для ответа.

Сейчас меня трясет от понимания, что если я смогу подобраться к этому парню ближе, получить доступ к необходимым мне данным и выяснить местоположение людей из своего списка, тогда…

Что тогда?

Раздумывая над своим планом, я всегда видела лишь две его опорные точки: обнаружение и чувство очищения после завершения всего. Но еще ни разу не представляла себе в деталях, как смогу уничтожить кого-то собственноручно, и даже мысль о том, что Рыцарь Смерти смог бы сделать это за меня, пугает до дрожи. Я не убийца. Я лучше, чем Нора, Генриетта, Маркус и Линда Пэрриш, Генрих Хольцман, Саад Бовард, Хит Моро, Джеймс О’Нилл и Сара Риверс.

От всех этих имен кружится голова и немеют кончики пальцев, тогда я вспоминаю еще два, те, которые навсегда закреплены в моей памяти, висящие под красивыми позолоченными рамками с портретами двух юных девушек – Кимберли Вайс и Руми Беннет. Они стоят всего, за что я борюсь, и уж точно всего, против чего выступаю.

Новая решимость вспыхивает в теле, и я натягиваю откровенный верх, подбирая к нему короткую черную юбку и черные колготки в мелкую сетку, обувая грубые ботинки на шнуровке. Мой образ в меру распутный, но не кричащий, так что чувствую себя более-менее комфортно.

Понятия не имею, куда направляюсь; я пробила здание по всем источникам, но, судя по полученной информации, это просто ночной клуб. Странный выбор места для заключения деловых сделок, но заброшенный склад или кладбище были бы куда более пугающими. Полагаю, сегодня вечером там будет много людей и охраны, а значит, мне не придется переживать за свою безопасность, да и вряд ли Уэйд позволил бы одному из своих подчиненных причинить мне боль. Верно?

Ровно к полуночи я добираюсь до указанного места, проверяя газовый баллончик, который перед выходом закинула в маленькую сумочку. Охранник на входе смотрит на меня всего секунду, после чего выдает:

– Это частная вечеринка, мисс, у вас есть приглашение?

Мои глаза пробегают по его дорогому костюму и начищенной обуви, а потом возвращаются вверх, останавливаясь на пистолете, торчащем из-под распахнутого пиджака.

– Меня пригласил мистер… – замолкаю, не зная, что ответить.

Рядом останавливается эффектная блондинка в платье на три размера меньше, чем следовало бы, и лицо охранника озаряется улыбкой, когда она машет перед его лицом черной карточкой с выбитыми золотом инициалами. Охранник кивает, отходя в сторону, и девушка проводит по гладкому хвосту, перекидывая его через плечо, когда, виляя задом, проплывает мимо меня, исчезая за бархатной шторой.

Собираюсь развернуться, чтобы уйти и по дороге написать очень длинную злую тираду мудаку, что решил посмеяться надо мной, но в этот момент рация у охранника шипит, и тот нажимает на кнопку.

– Пропусти ее, Гейб, – говорит неразборчивый голос. Осматриваюсь по сторонам, находя камеру, направленную прямо на меня.

– Понял, босс, – говорит Гейб, отступая к стене. – Приятного вечера, мисс. – Его улыбка уже не такая пластиковая, как та, что была подарена блондинке.

– Это совсем не странно… – рассуждаю вслух, делая шаг вперед.

Как только штора передо мной распахивается, весь воздух вылетает из легких с громким вздохом.

Святые небеса!

Здесь все в черно-золотых тонах, роскошно, дорого и совсем не безвкусно, даже наоборот. От каждого стеклянного сооружения, служащего столиком, веет современным искусством и разборчивостью. Ноги буквально отказываются идти дальше, я почти на грани, чтобы развернуться и унестись, сверкая пятками, но с момента, как переступила порог, попав под лучи стробоскопа, меня не покидает ощущение, что за мной наблюдают.

Тихая музыка льется откуда-то с потолка, спадая на головы посетителей так называемой частной вечеринки. Некоторые из них в масках и изящных вечерних нарядах, другие практически оголены и ведут себя вызывающе. Блондинка, что вошла минутой раньше, уже восседает на коленях какого-то парня, засунув язык в его глотку, другой парень сидит позади нее, запустив руку ей в трусики, и все это на виду у других гостей, которые ни капли не смущены происходящим.

Низкие кофейные столики украшены свечами и хрустальными вазами с угощениями, официантки в строгих, но слишком коротких платьях флиртуют с посетителями, а на официантах мужского пола нет рубашек, только бабочки, и все они словно слеплены из камня. У меня пересыхает во рту.

– Чего-нибудь желаете, мисс? – спрашивает один из служащих, указывая на поднос с несколькими видами разноцветных шотов.

Мне удается лишь неуверенно покачать головой.

– П-простите, чья это вечеринка?

Смеющиеся глаза официанта устремляются куда-то под потолок.

– Моя, ваша. – Он озирается, изящно крутя подносом. – Всех этих прекрасных людей. Наслаждайтесь!

С большим трудом поднимаю челюсть с пола, осматриваясь. Несколько пар глаз изучают меня, как диковинку, и это не просто неловко, а в крайней степени чересчур. Кручу головой, водя взглядом по всему помещению, пытаясь понять, откуда исходит энергия, заставляющая мой позвоночник выпрямиться струной. Тело буквально вибрирует от интенсивности взгляда, который острее всех остальных, но я не нахожу его обладателя, как бы сильно ни старалась всматриваться в толпу.

Музыка становится громче, у барной стойки, расположенной в центре просторного помещения, раздается звон бьющегося стекла и смех. Несколько человек начинают танцевать, устраивая шоу для всех остальных, я вижу приоткрытые черные шторы вдоль стен, скорее всего ведущие в другие помещения, но отказываюсь знать, что происходит по ту сторону.

Решаю подняться на второй этаж по винтовой железной лестнице; здесь жарко, и я скольжу рукой по прохладным перилам, почти успокаиваясь, но все еще дрожа в неясном беспокойстве, смешанном с трепетом.

С высоты открывается лучший вид на людей внизу, и я уже собираюсь потянуться к сумочке, чтобы достать телефон и написать сообщение, посмотрев, кто из присутствующих достанет свой гаджет, как чья-то рука накрывает мою дрожащую.

– Не оборачивайся, – тихий шепот согревает ухо, и капля пота скатывается по моей спине, усиливая мурашки, вызванные грубым прикосновением и горячим дыханием. – Иначе нашей сделке конец. – Нотки предупреждения парят в сгустившемся воздухе.

– Мы не заключали никакой сделки. – Не слышу собственный голос из-за шума вокруг и стука пульса, отдающегося в барабанных перепонках.

– Ты пришла сюда, значит, подписалась на соглашение, – говорит он все тем же ласкающим шепотом, как мурлыкающий кот, создавая вибрацию в пространстве между своим ртом и моей шеей. И, может быть, я сошла с ума, но теперь хочется согласиться с любым заявлением, как бы нелепо оно ни звучало. – Какую цену ты готова заплатить за информацию о семье Пэрриш, Наоми?

От неожиданных слов застываю на месте.

– Откуда ты… – начинаю вопрос, но потом понимаю, что это излишне, полагаю, он провел кое-какую домашнюю работу, изучив меня вдоль и поперек. У него есть то, что мне нужно, а может быть, гораздо больше. – Чего ты хочешь?

– Вопрос не в этом, а в том, что ты готова отдать, – шепчет он, вставая чуть ближе, опираясь руками на перила передо мной.

О черт, это он!

Грубые рисунки покрывают кожу его предплечий, я узнаю их, потому что теперь они снятся мне, руки, которые принадлежат Воину. И почему-то теперь осознание, что это и есть Рыцарь Смерти, не пугает так сильно, оно будоражит нервные клетки, восполняя чувство потери, которое преследовало меня в стенах «Стикса» всякий раз, когда я пыталась ощутить его присутствие, проходя мимо случайного парня. Сейчас мне кажется, что его хватка, прижимающая меня к металлу, больше похожа на объятие, и сердце успокаивается, замедляясь, пульсируя совсем в другом ритме.

– Все, – глядя на людей внизу, произношу, догадываясь, чего он попросит.

– Даже свою гордость? – спрашивает он с капелькой веселья в голосе.

Я отдавала и большее, разница лишь в том, что в эту минуту он дает мне свободу выбора, другие брали что хотели, без спроса, без согласия.

– Даже ее…

Его дыхание прерывается на одно едва уловимое мгновение, а потом он отстраняется, и пелена закрывает мне обзор, когда что-то мягкое ложится на глаза. Это повязка. Сердце усиливает бег, ноги подкашиваются, и мое собственное дыхание учащается.

– Не бойся, – говорит он мягким тоном, который теперь кажется немного знакомым. – Ты всегда можешь уйти, достаточно просто сказать.

– Но тогда нашей сделке конец, верно?

Он хрипло смеется сквозь музыку, кружащую людей там внизу в хаотичном ритме. Я не вижу их, но то, как дребезжат перила под моими ладонями, воспроизводит потоки хаоса, вызывая зрительные образы, обостряя восприятие и усиливая накал внутри моего живота.

– Заставь меня передумать.

Он разворачивает меня, и я не успеваю вздохнуть от резкости движения, прежде чем моя поясница прогибается, прижатая к опасному краю падения, а горячие губы впиваются в мои. Это обжигающе, почти больно и смертоносно. У меня больше нет сомнений, что этот человек способен не только сокрушить кого угодно, но и сломать саму меня целиком, опустошить и разрушить, потому что в этот момент я полностью забываюсь, стоя в объятиях незнакомца, жадно исследующего мой рот.

Спустя время я понимаю, что отвечаю на поцелуй не потому, что хочу получить услугу, а потому, что мне нравится ощущать, как его губы касаются моих, а язык скользит внутри моего рта, заставляя низ живота сжиматься. Почти уверена, что мое белье сейчас промокло насквозь, и в другие времена это повергло бы в шок и панику, заставив отпрянуть, но я хватаюсь за его одежду, сжимая ткань, обтягивающую тугие мышцы, потому что не хочу возвращаться к реальности. Мужчина передо мной снова разворачивает меня, разрывая поцелуй, и я не вижу ничего, но чувствую, как руки проводят по моему телу, задирая юбку до талии.

Думаю обо всех этих людях там внизу, гадая, кто из них в этот момент случайно решил поднять взгляд вверх и обнаружить разврат, который мы здесь устроили. Музыка не дает услышать ничего, кроме моего шумного дыхания.

– Хочешь, чтобы я продолжил? – спрашивает он, снова давая мне выбор. Не знаю почему, но мое сердце сжимается так, что становится почти больно дышать. Это не то, чего я ожидала от хладнокровного убийцы, все что угодно, но только не милосердие и забота. Тяжело сглатываю, благодарная за то, что он не видит моих глаз и боли, которая в них отражается. Дезориентированная и лишенная зрения, я слушаю ощущения в своем теле, и ответ на его вопрос слетает с губ легко, как если бы он был перышком.

– Я хочу, чтобы ты заставил меня забыть.

Не уточняю, что именно, потому что знаю, что он гораздо более проницателен, чтобы почувствовать мое смятение. Он уже знает, что сила, которая привела меня к нему, слишком велика, и я лишь надеюсь, что его мощь окажется в тысячу раз больше, чтобы не только оставить после себя смерть и кровь, но и забрать из моей души их отголоски.

– Помни, что отказалась от гордости, Наоми, – последнее, что он говорит, когда ткань моих колготок, а за ними и трусиков разрывается, позволяя прохладному воздуху ласкать возбужденную плоть. Он проводит пальцем по моему телу от живота до шеи и обхватывает горло, слегка сжимая, но не причиняя боли. Это форма контроля, заявление, а может быть, способ показать, что я в его власти.

Крепче сжимаю перила и задеваю ногой что-то мягкое, пытаюсь вспомнить, куда подевалась сумочка, должно быть, это она, эта мысль отвлекает, и реальность снова врывается в мозг, но глаза по-прежнему не видят, так что остаются лишь навязчивые непрошеные мысли. Едкие гадости голосом Норы позвякивают в ушах, как монеты, мое тело теперь слишком худое, лишенное сексуальных изгибов и женственной привлекательности. Там столько людей, а я тут устраиваю шоу… Неосознанно начинаю сжиматься в размерах, озираясь по сторонам, но повязка мешает, а руки заняты тем, чтобы удержать мое тело вертикально.

Теплые пальцы сдвигаются на моей шее, касаются подбородка, слегка поглаживая, заставляя откинуть голову назад, как если бы я хотела заглянуть ему в глаза.

– Здесь только ты и я. – Он словно знает, что чьи-то насмешливые глаза до сих пор преследуют меня в сознании. – Ты можешь быть кем угодно.

– Что, если я просто хочу быть собой? – шепчу в ответ и знаю, что он улыбается, потому что веселье слышно в его тоне, когда он отвечает:

– Это идеально.

Его слова подталкивают меня отбросить все дурные мысли в сторону. Вот как выглядит слепое доверие на самом деле. Нам не обязательно знать человека целую жизнь, чтобы почувствовать связь, которая обволакивает тело спокойствием и теплом. Жар его взгляда ложится на мое лицо и плечи, и я забываю, зачем вообще пришла, а значит, его магия сработала.

Я снова забываю.

– Ты такая красивая, – говорит он, больше не шепча, но из-за басов в колонках его голос теряется в воздухе. Гадаю, не солгал ли он, что, если мы не одни? – Раздвинь ноги. – Он отступает и проводит рукой по моему бедру, и адреналин в теле гудит сильнее, чем здравый смысл.

К черту это!

Прогибаю спину, разводя ноги шире и полностью открываясь его взгляду, я не чувствую его так, как раньше, но знаю, что он смотрит. Проходит несколько долгих мгновений, начинаю чувствовать себя идиоткой, и мой злой рот уже готов выдать что-то грубое в стиле «не хочешь ли сделать фото», когда язык без предупреждения появляется на моем теле. Он проводит им по всей задней поверхности бедра, а потом погружается в мои складки, и я стону так громко, что отстойная музыка, звучащая с потолка, теперь, может, и не такая оглушительная.

Искры взрываются перед глазами, и темнота лишь усиливает ощущения, которые вспыхивают во всем теле, не важно, что он прикасается ко мне лишь там внизу, я чувствую его повсюду. Мои пальцы болят от того, как сильно стискиваю металл, а бедра непроизвольно толкаются навстречу его ритмичным движениям.

Не знаю, как долго это длится, потому что счет времени замедлился и ускорился одновременно, мои стоны такие же отчаянные, как его желание довести меня до предела, я чувствую, как его руки, удерживающие мои бедра на месте, сжимаются сильнее, будто он тоже на грани и вот-вот взорвется.

А потом я кончаю так сильно, как никогда в своей жизни, и почти падаю вниз, теряя ориентацию в пространстве, но руки ловят меня, прижимая к твердому, как скала, телу, пока мое собственное содрогается от удовольствия. Это такой абсурд, но мне абсолютно плевать, потому что, несмотря на всю странность произошедшего, ничто из этого не кажется неправильным. Я должна чувствовать себя использованной, но ощущаю только легкость и головокружительную эйфорию. Впервые не думаю о своей мести.

Аккуратным движением он спускает юбку обратно на бедра, и я открываю глаза, понимая, что повязка с моих глаз уже исчезла. Передо мной пустое полутемное помещение, и только огни стробоскопа и оставленная в спешке посуда напоминают о том, что совсем недавно внизу была вечеринка. Он не солгал; эта мысль, как теплое одеяло, согревает все внутри, но гораздо теплее его объятия, которые кажутся пугающе комфортными, чтобы к ним привыкнуть. Моя голова покоится на его плече, хочу повернуться, но знаю, что это только все усложнит.

– Водитель отвезет тебя домой, прими ванну, – шепчет он над моей макушкой, я так расслаблена, что не сразу ощущаю, как его тело покидает мое, а когда наконец оборачиваюсь, его уже нет.

Мой мир перевернулся с ног на голову. Почти истеричный смешок слетает с губ, когда следующим утром получаю письмо с инструкциями. Он назвал это сделкой, а я мечусь между такими понятиями, как «безумие» и «отчаяние», иначе зачем я опустилась до орального секса с незнакомым парнем, лица которого даже не видела. Тщетно взываю к совести, мирно дремлющей где-то на задворках моего распутного сознания. Итак, стало быть, я окончательно рехнулась, раз мысли о прошлой ночи теперь преследуют меня по всему дому, и я даже не включаю свои любимые фоновые видео, чтобы ненароком не заглушить его фантомный голос, ласкающий мое сознание через воспоминания о лучшем за всю жизнь оргазме.

Итак, первое, что я сделала, придя домой, приняла расслабляющую ванну, добавив в воду чуть больше английской соли, чем обычно. Я бы высыпала всю пачку, если бы полученный концентрат мог растворить мое желание вернуться в тот странный клуб. Вторым пунктом стал поиск любой информации о месте, которое хоть ненадолго освободило меня от земных забот. Имя владельца, разумеется, остается засекреченным, поэтому я предположила, что клуб используется для частных вечеринок, секс-практик или чего-то настолько же безумного, насколько взывающего к той части меня, о существовании которой я даже не подозревала.

Мне думалось, что самые темные желания уже одолевали меня, собираясь на поверхности сознания, но все оказалось куда более лиричным: загадочный мрачный герой явился и показал обратную сторону души, не скованную прошлым. Какая до боли смешная ирония, ведь, впервые оказавшись лицом к лицу с чем-то запретным и опасным, мне не хотелось бороться, чтобы ухватиться за контроль. Какую-то часть своей жизни я прикрывалась фасадом из дерзости, а там с ним, лишенная одного из важнейших человеческих чувств, беззащитная и уязвимая, просто сдалась. И это было так же прекрасно, как любое наивысшее чувство, возведенное в абсолют. Воин, сам того не ведая, пусть ненадолго, но подарил мне долгожданную свободу.

Провожу языком по внезапно пересохшим губам, вспоминая поцелуй, вызвавший в мозгу короткое замыкание, очевидно и ставшее причиной помутнения рассудка. Мои пальцы скользят по клавишам, распаковывая запароленное послание, по крайней мере, он не солгал, потому что через минуту на моем экране один за другим появляются файлы. Просматриваю первые два и замираю.

– Это… – не верю глазам. Чертова база данных ФБР удаленно загружена в мой домашний компьютер. Пачка сухих медовых крекеров, лежащая рядом со стаканом воды слева от меня, выглядит почти комично, когда с нее улыбается счастливая мультяшная пчела. Я только что распаковала информацию, собранную парнями из Куантико, просто сидя в пижаме и поедая свой нехитрый завтрак.

Вот почему я не могла отыскать следов, как не смогла бы сделать это, даже будь у меня доступ в архивы «Стикса». ФБР хранит свои секреты на защищенных серверах, многоуровневый доступ к которым имеют лишь единицы. Понятия не имею, как он проник через их фаервол, но губы подергиваются от осознания, что на документе, отправленном на этот компьютер, также стоит специальная программа, призванная обезопасить обнаружение утечки. Он скрыл меня от них, чтобы я могла копаться в данных сколько душе угодно, не заботясь о том, что в мою крохотную квартирку ввалятся вооруженные агенты.

Вот и еще одна причина, по которой мои колени становятся чертовски слабыми, едва удерживая вес тела, пока я расхаживаю вокруг компьютера целый час, ожидая окончания распаковки. А потом еще полтора пялюсь в окно, поедая вторую пачку крекеров в нервном напряжении, превышающем любой самый эпический психоз. У меня чешутся пальцы от желания взглянуть на то, что я так долго искала, и одновременно с этим я рассчитываю силы, прикидывая, хватит ли их, чтобы прямо сейчас выкинуть системный блок в это окно. Величайший подарок и самое ужасное проклятие одновременно. Прижимаюсь головой к стеклу в попытке утихомирить дыхание, закрываю глаза и напоминаю себе, почему вообще затеяла все это.

Странно, что вообще приходится напоминать, ведь на самом деле я никогда не забывала.

Унылая мелодия струнного квартета кружит в воздухе, создавая впечатление, что хлопья снега, мягко спадающие с неба, парят в вальсе, пританцовывая в такт. Ноги мерзнут, и я роюсь в верхнем ящике комода в своей новой комнате в поисках второй пары носков. Вообще-то мы не обязаны разуваться в этом огромном доме, но отполированные полы, устланные светлыми персидскими коврами, буквально требуют, чтобы на них не наступали в обуви.

Руми не вернулась после позднего разговора в кабинете миссис Пэрриш, и я уже начинаю волноваться. Ким закрылась в своей комнате, готовясь к ужину, поэтому мою скуку разбавляет лишь радио, это единственное развлечение, разрешенное за пределами общей гостиной. Хочешь посмотреть телевизор, поболтать с девочками или воспользоваться компьютером – спустись вниз. Только вот там всегда дежурят охранники, поэтому я предпочитаю сидеть у себя, читая книги, принесенные из библиотеки.

Прошло полтора месяца с тех пор, как нас привезли в новый дом, и мистер и миссис Пэрриш стали моими законными опекунами. Я не жалуюсь теперь, когда имею свою личную комнату с маленькой ванной и уютной кроватью, в моем шкафу есть различная одежда, а на кухне внизу всегда полно еды, и больше никто не контролирует, сколько я съем. Вот только там посреди прилавка стоит огромная ваза с фруктами, полная спелых яблок, но это ничего, обычно я просто избегаю спускаться туда, дожидаясь, когда нас соберут в столовой или прошу Руми захватить для меня что-нибудь на перекус.

Здесь у меня нет телефона, чтобы связаться с Элси, это милая девочка, с которой мы подружились в предыдущей временной семье. Нас слишком быстро разделили, но я пообещала себе найти ее, как только представится такая возможность. Надеюсь, она попала в хорошее место и будет счастлива. Я также не теряю надежды, что мы с Руми и Ким сблизимся еще больше и станем настоящими сестрами. Кто-то мудрый говорил, что семья – это не только кровь, и я ему верю.

Помимо нас троих, у Пэрришей нет детей, поэтому они водят нас на благотворительные мероприятия и культурные вечера, представляя как своих приемных дочерей. Я все еще не фанатка навязчивого внимания, хотя после Генриетты и бесконечных конкурсов красоты позирование перед прессой не кажется таким уж сложным. Думаю, я смогу жить здесь.

Музыка прекращается, и диктор начинает читать отрывок из театральной постановки, где героиня испытывает муки совести, влюбившись в своего врага. Она рыдает так, что динамик дребезжит, и кажется, словно даже снежинки за окном теперь устроили хаотичное безобразие, ударяя в стекло, моля о пощаде. Героиня встречается с героем, чей голос пропитан тьмой и властью, она умоляет пощадить ее семью в обмен на свою жизнь, но пока еще не знает, что стала частью запутанной версии кошмара, в котором ей не удастся вырваться из лап смерти. Я слушаю эту историю почти каждый вечер перед ужином, по кусочкам собирая фрагменты сюжета, каждый раз мысленно умоляя героя поступить иначе. Но это не сказка со счастливым концом, а всего лишь написанная кем-то интерпретация реальной жизни, и прямо перед тем, как судьба героини решится, я выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь, притворяясь, что сегодня они будут счастливы.

Мои шаги не слышны, до ужина еще около сорока минут, в животе урчит, я бесцельно брожу по дому, периодически натыкаясь на охранников, патрулирующих поместье. Им не разрешено с нами разговаривать, поэтому я просто вежливо киваю, изучая картины на стенах и огромные канделябры, свисающие со вставок из камня, облаченного в массивные позолоченные рамки. Весь дом хоть и обставлен элементами роскоши, совсем не вызывает ощущения уюта. Здесь мало света и много тайн, и лучше бы Руми уже вернуться, потому что чем дольше я гуляю по коридорам, тем сильнее страх скручивается в моем животе, посылая мозгу тревожный сигнал.

Звук удара металла о металл привлекает мое внимание, а за ним раздается резкий хлопок, похожий на выстрел, и сдавленный крик отражается от стен где-то в глубине коридора. Прижимаю руку ко рту, отступая в темноту, скрываясь за большой вазой, установленной в стенной арке. Голоса почти не слышны, но я отчетливо различаю мужские крики и женский плач. Это Руми! Господи, что там происходит?

Ужас, вызванный неведением, парализует, не давая сдвинуться с места, поэтому просто стою, всматриваясь в темноту. Мне никогда не позволяли войти в кабинеты мистера Пэрриша, Руми начала знакомство с ним первой, лишь обмолвившись, что это часть ее нового обучения. Понятия не имею, в чем оно заключается, потому что она совсем ничего не рассказывает. Руми самая старшая из нас, недавно ей исполнилось семнадцать, она все еще под опекой, потому что у нее никого нет и идти ей некуда. Как и всем нам. Вот уже три недели после обеда она уходит на несколько часов, а потом запирается у себя и спускается только к ужину. Однажды Ким спросила ее, чем она занимается с миссис Пэрриш, но Руми просто сменила тему, она вообще скрытная, мы знакомы не так давно, но я почти уверена, что ее прошлое покрыто таким же слоем грязи, как и мое.

Я знаю, что у богатых свои причуды, и, познав худшее, вовсе не рассчитывала на семейные гимны, вечера пятницы за игрой в «Скраббл» или что-то такое же домашнее, но атмосфера в доме угнетающая, и это еще мягко сказано. Мы проходим школьную программу с частными репетиторами и никуда не выходим без сопровождения, а теперь сцена передо мной еще больше напоминает тюремные стены.

Дверь в конце коридора открывается, впуская полоску света в неосвещенное пространство, и я вижу, как глава службы безопасности Пэрришей по кличке Большой Бев тащит Руми за руку, удерживая чуть выше локтя. Его настоящее имя Саад Бовард, и он мне не понравился с первого дня. Этот мужчина страшный, как сама смерть, всегда грубый и смотрит на нас, как на ошметки грязи на своих армейских ботинках. А еще он всегда вооружен, при каждом удобном случае нарочно располагаясь так, чтобы мы видели пистолет, засунутый за пояс его брюк. Он мог бы не стараться так сильно, если хочет внушить страх, ведь тот уже присутствует в комнате, в которую Большой Бев входит, распространяя тяжелую удушающую ауру безысходности. Этот громила тянет Руми по коридору, я слышу ее всхлипы и почти хочу выйти из своего укрытия, чтобы спросить, что случилось, но злой рык убивает мою решительность.

– Заткнись! Пойди и приведи себя в порядок, – скрипя зубами, говорит Большой Бев, проходя мимо меня. Все еще темно, я не вижу лица своей подруги, но она совершенно точно расстроена и плачет. – Сегодня ты останешься без ужина. И держи свой блядский рот на замке. Поняла? – Он дергает ее безвольное тело, призывая к ответу.

– Д-да, – едва слышно проговаривает Руми, и они уходят, поэтому остальной разговор теряется в стенах дома.

Шок разгоняет сердце до скорости света, в ушах шумит, и я наконец заставляю себя выйти. Но вместо того, чтобы пойти утешить подругу, иду в том направлении, откуда был слышен выстрел. Стараюсь держаться вдоль стены, чтобы в случае чьего-нибудь появления снова спрятаться. Здесь на удивление нет ни одного охранника, и теперь воцарилась зловещая тишина.

Подхожу ближе, дотрагиваясь кончиками пальцев до закрытой двери и прикладываю ухо. Голоса по ту сторону принадлежат моему опекуну и его правой руке мистеру Генриху Хольцману, они раздражены. Заглядываю в замочную скважину: в кресле перед камином сидит еще один мужчина, который мне не знаком. Он курит сигару, взбалтывая в руках низкий стакан с алкоголем. Миссис Пэрриш суетится перед мужем, пытаясь унять его негодование.

– Я подготовлю ее лучше, – щебечет она. – В конце концов, у нас есть еще две.

– Этим еще рано, – рявкает мистер Пэрриш. – Безмозглые никчемные дети много болтают, мы не можем на них полагаться. – Затем он тяжело вздыхает.

– Я начну их обучение прямо сейчас, дорогой, они будут готовы раньше. Самая младшая хорошо поддается давлению, ты ведь видел ее личное дело, я знаю, что делать, доверься мне. – Она усаживается к мужу на колени и осыпает его шею поцелуями, не стесняясь посторонних. Следы от помады окрашивают его кожу в алый цвет, но мистер Пэрриш даже не реагирует, глядя через плечо жены на мужчину в кресле.

– Что скажете, мистер Каллахан? – Он задумчиво прищуривается.

– Избавиться от этих уже не вариант, они засветились, и полтора месяца – слишком маленький срок, – говорит его гость, затягиваясь сигарой. – Начинайте обучение, миссис Пэрриш, но только для старших девочек. Младшую пока оставьте в покое, Фэллон может подождать, а Маркус прав, дети слишком наивны, когда им задают вопросы. И проследите, чтобы две другие молчали.

– Наоми любопытна, – говорит мистер Хольцман. Он чаще других находится рядом с нами, поэтому я задаю ему целую кучу вопросов, когда есть возможность.

– Тогда отвлеки ее, Генрих, – говорит мистер Пэрриш, сбрасывая жену со своих колен. – Узнай, чем она интересуется, и преврати это в достойный навык.

Советник задумывается, а потом улыбка расползается по его губам:

– Хорошо, я посмотрю, что можно сделать.

– Только не заиграйся, – говорит тот, кого назвали мистером Каллаханом. – Девчонка должна быть полезна, не преврати ее в обузу.

– Не беспокойся, Карсон, – сухо подмечает мистер Хольцман. – В отличие от тебя, я умею превращать детей в оружие.

Я ни черта не понимаю, и этот разговор кажется еще одной версией радиопостановки, он такой же нереальный и даже абсурдный. Шаги вдалеке заставляют меня отступить и бежать как можно дальше отсюда, так что я не слышу финал разговора. И как бы я ни взывала к фантазии, на этот раз мне видится лишь один исход этой пьесы, и он, увы, печален.

Мое раздражение растет с каждой минутой, и вместо того чтобы спуститься на нижний этаж, где прямо сейчас Джош выбивает дерьмо из какого-то только что пойманного ублюдка, я стою у окна в своем кабинете, играя с жалюзи. Некоторые мои сотрудники замирают посреди коридора, пытаясь уловить, не посылаю ли я сообщение азбукой Морзе, но с большей долей вероятности все они думают, что я спятил. По правде говоря, степень потери моей концентрации и контроля над собой почти приравнивается к помешательству, регулятор в моей руке щелкает, но это не помогает, потому что прозрачное стекло кабинета напротив меня показывает все то же пустующее место, сколько бы раз я ни закрывал и открывал проклятую штору, Наоми не появляется.

И она не появится, я знаю это, потому что наблюдал за ней с тех пор, как отправил файлы ФБР на ее компьютер. Все выходные она просидела дома, изучая полученную информацию, а сегодня утром прислала моему помощнику сообщение о том, что заболела. Это стопроцентная ложь, о чем свидетельствовал билет до Атланты, купленный на ее имя вчера вечером. Такая умная, но такая чертовски глупая мисс Маленькая Всезнайка решила в одиночку поквитаться со своими обидчиками.

Я, блядь, знаю, просто знаю, что она вскрыла этот гнойник из своего прошлого не просто так, потому что тоже хорошенько во всем покопался. И то, что нашел, злит меня еще сильнее, чем тот факт, что она была готова трахнуться со мной в том клубе, распадаясь на части на моем языке, но даже не удосужилась попросить помощи у организации, членом которой является. Любой из нас счел бы честью живьем закопать людей, причастных к ее разрушению. У меня вновь чешутся руки от желания перевернуть свой рабочий стол, что я чуть не сделал, пока читал досье семьи Пэрриш и их приспешников.

Эта чертова картинка для общества не имела ничего общего с реальностью, поскольку ублюдки занимались шпионажем и вели подпольные игры, но не своими руками, нет. Пока они попивали коктейли с высокопоставленными членами элиты, мафиозными кланами и правительственными снобами, три маленькие девочки вели кровавую войну, в которую ввязались не по собственному желанию. И самым ужасным стало то, что коррумпированные сукины выродки прикрывали задницы Пэрришей и всех, с кем они были связаны, потому что слишком боялись стать следующими и потому что были жадными до денег и положения в обществе.

Не выдержав собственного гнева, хватаю ключи и выбегаю из кабинета: не могу позволить Наоми натворить глупостей, потому что, если она окажется в опасности, я вряд ли смогу сдерживать себя еще хоть сколько-нибудь. Когда дело касается этой женщины, я становлюсь ведомым вовсе не логикой и здравым смыслом. Именно поэтому вместо того, чтобы просто поговорить и объясниться, я затеял эту нелепую извращенную игру, а теперь уже просто не могу остановиться, особенно когда в моей власти дать ей то, что она ищет, и проследить, чтобы последствия не ударили по ее уязвимым местам.

Поездка не занимает много времени, но мне нужен какой-то предлог, поэтому спустя двадцать минут я стою за дверью ее квартиры с двумя пакетами. Что-то тяжелое падает, звуки хорошо слышны через тонкую деревянную перегородку, разделяющую нас, поток ругательств подсказывает, что она все еще дома.

Слава богу!

Стучу в дверь, на мгновение повисает тишина, а потом торопливые шаги заставляют мое сердце пуститься в быстрый бег. Когда дверь открывается, я с трудом сдерживаю улыбку и удивление. Наоми стоит на пороге, одетая лишь в мешковатую толстовку, при виде меня ее глаза расширяются, пакет с чем-то, похожим на печенье, зажат в ее кулаке, который она стыдливо прячет за спину, вытирая рот тыльной стороной второй руки.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно восклицает она, заслоняя дверной проем.

– Ты не пришла на работу. – Стараюсь говорить мягко, но чувствую себя придурком, когда одна ее бровь взлетает. То, какой потерянной она выглядит, почти весело.

– Это все еще не отвечает на мой вопрос. – Она воинственно складывает руки на груди, от чего мне хочется напомнить ей, какой покорной она бывает при достаточной мотивации.

Поднимаю пакеты повыше, чтобы она видела логотипы аптеки и доставки еды.

– Мне сказали, что ты заболела, а поскольку Элси в медовом месяце, вряд ли есть кто-то, кто готов о тебе позаботиться.

На секунду она открывает рот, словно собирается выплюнуть в меня очередную порцию яда, а потом начинает театрально покашливать, помогая мне чувствовать себя меньшим лицемером.

– Ну да, я немного приболела, поэтому есть шанс, что я могу тебя заразить, спасибо за заботу, уверена, что ты навещаешь всех своих сотрудников. – Она тянется, чтобы выхватить пакеты.

– У меня крепкий иммунитет. – Отодвигаю подношение, проталкиваясь мимо нее в квартиру. – Тебе, наверно… лучше прилечь, пока я разогрею куриный суп. – Это звучит странно даже для моих собственных ушей. Оборачиваюсь, когда понимаю, что она все еще стоит возле распахнутой двери, рядом с ней небольшой чемодан и рюкзак. – Собираешься в путешествие?

Она сдвигает свое крошечное тело в сторону, безрезультатно пытаясь спрятать улику. На ее лице смесь паники и злости, ну, ко второму я уже почти привык, а вот первое очаровательно подходит под ее домашний наряд.

– Да, я собиралась навестить родственников, как только немного поправлюсь, – выдает лгунья, глядя прямо мне в лицо и захлопывая дверь без какого-либо изящества.

В ее квартире открытая планировка и слишком скудный набор мебели, поэтому моя ухмылка хорошо видна, пока я раскладываю принесенную еду на прилавок и роюсь в ящиках стола в поисках ложки для супа.

– Думал, ты сирота.

– Очень дальних родственников, – почти сдавшись, говорит она, усаживаясь напротив меня и просто наблюдая. Тоска в ее голосе что-то делает с моим сердцем.

– Тогда тебе нужно поесть и принять лекарство, чтобы ты как можно скорее выздоровела. Мы ведь не можем заставлять их ждать.

Чего я не добавляю, так это того, что частный джет «Стикса» вылетит в Атланту сегодня же вечером.

– Серьезно, Линк, это все мило и… странно, но мне не нужна нянька, – стонет Наоми, когда я ставлю перед ней порцию супа.

Мне нравится, что она не замечает, как назвала меня сокращенной версией имени. Сам факт, что Наоми оставила то дерьмовое прозвище, пробуждает новую улыбку на моих губах. Ее большие серо-зеленые глаза блуждают по моему лицу, а потом опускаются к ароматному супу, и она еле заметно сглатывает. Бегло окидываю столешницу и окружающую обстановку, замечая еще две открытые пачки печенья; готов поспорить, она больше ничего не съела. В ее деле не так много сказано о расстройстве пищевого поведения, но из того, что я заметил, ясно, что у Наоми нездоровые отношения с некоторой едой. Особенно когда в компании на тарелке остается последний кусочек, она молниеносно запихивает его в рот, а потом вылетает из комнаты наверняка для того, чтобы вызвать рвоту. Может быть, это ее версия наказания за то, что она позволила себе взять что-то, по ее мнению, ей не принадлежащее. На самом деле эта тема настолько обширна, что я не берусь делать скорые выводы, предпочитая наблюдать и действовать по ситуации.

Поэтому, когда она берет ложку и неохотно окунает ее в бульон, я просто жду. Первая порция супа отправляется в рот, и она прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом. Я позаботился о том, чтобы температура блюда была идеальной, а еще попросил парня в ресторане добавить особый букет приправ и немного овощей. Похоже, ей нравится, потому что половина контейнера исчезает в считаные минуты, и мое сердце согревается, как если бы его напитали тем же домашним бульоном.

– Будешь просто стоять и смотреть, как маньяк? – Конечно, ее едкий рот не мог оставаться закрытым, даже будучи набитым едой.

С улыбкой на лице беру другую ложку и погружаю ее прямо в ее контейнер, зачерпывая порцию для себя. На самом деле я взял достаточно супа для нас двоих, и в пакете припасен второй контейнер, но мне нравится наблюдать, как ее глаза расширяются, меняя цвет с зеленоватого на голубой, пока я несу ложку ко рту. Зрачки Наоми становятся почти черными в момент, когда я обхватываю губами ложку, проглатывая бульон.

– Очень вкусно, ты права, придется поделиться, – наклоняюсь над столом и повторяю это действие, не отводя глаз от ее озадаченного лица. – Давай, – призываю, кивая на остатки супа.

Так мы и едим в тишине, пока все содержимое контейнера не заканчивается, а когда я выкидываю пустую упаковку и убираю второй контейнер в холодильник, она остается сидеть, прикованная к стулу. Отлично! Я не специалист в борьбе с пищевыми расстройствами, но воспринимаю это как маленькую победу, но мои глаза все равно не пропускают полупустые полки, на которых почти нет продуктов, лишь снеки и несколько видов газировки, одиноко прижавшихся к дальней стенке.

– А теперь пора принять лекарство. – Хлопаю в ладоши, потирая руки перед собой. Паника возвращается на лицо Наоми.

– Мне уже легче, твой суп и впрямь волшебный, – говорит она, поднимаясь со своего места. – Спасибо, что заглянул и составил мне компанию.

Я оказываюсь перед ней быстрее, чем она успевает выпроводить меня за порог, маленькая лгунья не знает, что от меня не так-то просто избавиться.

– Ты уверена? – кладу тыльную сторону ладони ей на лоб, проверяя несуществующую температуру.

– Ага, – она просто смотрит на меня как на сумасшедшего, но не отстраняется. – С чего это ты вообще такой приветливый?

– Мы заботимся о своих сотрудниках, – вру я, скользя рукой по ее щеке к шее. – Ты немного раскраснелась, похоже, у тебя все же есть жар.

– Нет у меня никакого жара. – Наоми отталкивает мою руку, но ее щеки такие пунцовые, что у меня возникает желание снова поцеловать этот лживый рот. С момента, как вышел из клуба, я только и думал, как бы снова прикоснуться к ее сладким губам, ощутить их вкус и забыть о существовании всего остального. – Я не простыла, Линк. У меня просто месячные, – внезапно выдает Наоми, и я подозреваю, что это тоже ложь, потому что она притворно кашляла, не думаю, что говорит правду.

– Тогда тебе, наверно, следует прилечь, я принес обезболивающие или что там еще нужно, девушка в аптеке собрала лекарства на все случаи жизни. – В подтверждение сказанного подхожу ко второму пакету и вытряхиваю его содержимое на стол, там есть все: от бинтов для перевязки до ампул с антибиотиками. Я знал, что все это не понадобится, но мы так далеко зашли в нашем вранье, что это уже стало напоминать дрянной ситком.

– Я так и сделаю, как только ты уйдешь, обещаю. – Она хватается за живот и теперь изображает спазмы. Такая дерьмовая актриса.

И тут я замечаю старый компьютер за ее спиной, на экране которого в левом верхнем углу прокручивается запись с камеры из квартиры ее бывшей опекунши.

– Что смотришь? Это сериал? Посмотрим вместе? – Уверенным шагом иду к ее импровизированному рабочему месту, по пути бросая взгляд на заметки, разложенные на столе. Там среди кучи бумаг и вороха записей лежит маленький желтый листок с нацарапанными буквами:

Ниже небольшой рисунок мужских рук с татуировками.

– О, вижу, ты встретилась с ним, – говорю перед тем, как она хватает листок, комкая его, а потом пинком вырубает стационарный компьютер. Эта ее привычка доведет меня до печеночных колик. На столе остается только работающий ноутбук, но его экран закрыт плавающей заставкой с изображением среднего пальца.

Очень красноречиво.

– Да. – Она краснеет еще гуще, чем раньше. – Спасибо, что передал мое послание.

Демоны внутри меня ликуют.

– Не за что. Как прошла встреча? Получила то, что искала?

Боже, моя новая любимая вещь в мире – это Наоми Рид, загнанная в угол. Клянусь, это самое душераздирающе фантастическое зрелище, которое почти заставляет меня взорваться от мальчишеского восторга.

– Я… да, он… я… – заикаясь и бледнея, говорит она, а потом берет себя в руки. – Знаешь что, это не твое дело, Ботаник! Спасибо за суп и лекарства, тебе пора.

Я не могу злиться, потому что слишком близок к тому, чтобы рассмеяться, а потом схватить ее, усадить на стол и трахнуть прямо посреди планов мести, которые она, очевидно, вынашивает. Но меня уже ждет самолет, поэтому я не могу задерживаться слишком надолго.

– Поправляйся скорее, Маленькая Всезнайка, – улыбаясь, говорю я, почти силой выталкивая себя за дверь.

Как только сажусь в свою машину, новое чувство охватывает все мое тело – чувство глубокой вины. Я знаю, что должен позволить ей отомстить, но не могу отказаться от того, что собираюсь сделать. Она будет злиться и ненавидеть меня, но когда-нибудь поймет причину моих поступков, а даже если не поймет, я все равно знаю, что в конечном итоге поступаю правильно.

Завожу мотор и отправляюсь домой, чтобы собрать все необходимое. Пора вспомнить, кем я на самом деле являюсь.

– Вот, возьмите, это помогает. – Женщина, сидящая слева от меня, протягивает упаковку мятных леденцов, на ее лице старческая тень и заботливая улыбка. – В юности я тоже боялась летать, но с годами поняла, что бывают вещи пострашнее самолетов.

Ха! Мне ли не знать.

То, что она печется о комфорте незнакомого человека, очень мило, только вот полет вовсе меня не пугает. Я видела монстров в самых невинных воплощениях, и они питались моим страхом, черпая его большими ложками, а теперь я бы предпочла, чтобы они боялись меня.

– Спасибо, – из вежливости беру один леденец и засовываю его в рот, поворачиваясь к окну. Лампочки на крыле самолета мигают в абсолютной темноте, сгустившейся за окном, и с каждой световой вспышкой красного огонька я все больше сомневаюсь.

Изучив материалы нескольких дел, в прошлом расследуемых ФБР, я наткнулась на неожиданные факты. Хит Монро и Джеймс О’Нилл – двое солдат, приставленных к нам в качестве надзирателей в особняке и телохранителей на публике, отбывают наказание в тюрьме строгого режима в Колорадо. Я надеялась, что подобраться к ним будет несложно, но у судьбы извращенные планы на этот счет, ведь в месте заключения около шести уровней охраны, так что придется обдумать это позже. Сейчас мой путь лежит туда, где экономка Пэрришей – Сара Риверс – заперта в заведение, именуемое «Долина безмолвия».

Понятия не имею, какого черта происходит, но я уже вбила в базу данных свое вымышленное имя и оформила пропуск посетителя, поэтому теперь дело за малым. Лампочка все еще мигает, когда самолет снижается; в Атланте раннее утро, часы посещения в психиатрической лечебнице вот-вот начнутся. Перечный вкус леденца давно растворился на языке, но мое волнение так и не испарилось.

Переодеваюсь в арендованной машине и выруливаю на глухую улицу, окруженную кленовым лесом. Несмотря на позднюю осень, здесь чертовски жарко, сильный запах скисшего винограда проникает в приоткрытое окно, и в моем желудке бурлит кислота, когда он смешивается с другим ароматом, поэтому поворачиваю голову. На сиденье рядом со мной лежит пышный букет из белых лилий, украшенных зелеными побегами. Эти цветы Сара повсюду расставляла в поместье Пэрришей, они воняли так сильно, что хотелось блевать, болела голова.

Перед воротами останавливаюсь, не заглушив мотор, и стреляю глазами из-под ресниц в сторону темнокожего охранника. На мне светлый парик, но даже если он догадается, что что-то не так, и решит рвануть за мной следом, скорее всего, запнется о собственный живот и распластается на гравийной дороге, усыпанной жухлой, недавно скошенной травой и опавшими листьями. Лечебница напоминает старый пансионат в глуши, она не выглядит заброшенной, скорее просто оставленной без присмотра, слой пыли покрывает крыльцо, это видно даже отсюда, крыша местами прохудилась. Всем здесь управляет ведущий психиатр преклонного возраста и несколько человек персонала, помимо них, около семнадцати пациентов, в основном тихих, таким не требуется надсмотр или карцер, обитый мягким войлоком. Больные проживают в западном крыле, отведенном под отдельные комнаты, на ночь остаются лишь дежурная медсестра и охранник. И я узнала все это, прочитав короткую статью в местной школьной газете. Больше всего удивляет тот факт, что Сара даже не попыталась уйти, так что либо снаружи ее ждет что-то похуже, либо она действительно сумасшедшая.

– Добро пожаловать в «Долину безмолвия», мисс… – Охранник щурится, пытаясь прочитать фамилию, но это просто набор из случайных букв, так что он терпит неудачу и возвращает мне пропуск, направляясь к будке, чтобы открыть ворота. Тяжелый металл скрипит, звук режет уши, я трогаюсь с места, и гравий вылетает из-под колес, ударяя о кузов машины, всего этого так много, что поворачиваю голову в сторону букета и резко бью по тормозам.

– Боже, что я делаю. – Паника сковывает грудь. Запыхавшийся охранник догоняет машину.

– Все в порядке, мисс?

– Да-да, простите. – Я проделала весь этот путь не для того, чтобы в последний момент струсить. – Немного капризная. – Стучу по рулю, обернутому куском обшарпанной кожи, и выдавливаю улыбку.

– Понимаю, моя тоже на последнем издыхании. В прежние времена я ездил на работу на велосипеде, но годы уже не те. – Он смеется непонятно над чем, пока не начинает задыхаться, я тупо смотрю на него, вспоминая сюжеты всех фильмов, где пациенты психиатрических клиник устраивали переворот и захватывали власть, выдавая себя за персонал. Какова вообще вероятность, что он тоже псих? Будто услышав мои мысли, мужчина меняется в лице, становясь серьезным. – Удачи там. – А затем уходит к воротам улиточным шагом, запирая их на засов.

Палата Сары Риверс расположена на втором этаже западного крыла, но для начала меня знакомят с лечащим доктором, потому что по телефону ранее я представилась студенткой медицинского университета Джорджии, пишущей статью о людях с ментальными расстройствами. Медкарты Риверс не было в базе, у этого места даже нет своего сайта, все их архивы написаны от руки, поэтому пришлось солгать, что моя мама знала Сару в молодости, что не слишком далеко от правды, ведь Линда Пэрриш фактически была мне приемной матерью.

Аккуратно перекладываю букет из одной руки в другую, царапая только что придуманную подпись в журнале посещений, ладони потеют, оставляя на оберточной бумаге влажные следы. Доктор Холланд воодушевленно рассказывает о методах лечения и своем прогрессе, пока ведет меня по коридору, в котором царит оглушительная тишина. Никто не слоняется, напевая странные песни, нет смирительных рубашек или санитаров в белой форме, любой мог бы войти и выйти при желании, но по какой-то причине Сара заперта здесь вот уже пять лет.

В ответ на все вопросы дверь в палату открывается, мой взгляд падает на седовласую женщину, сидящую в сгорбленной позе у окна, выходящего на густой непроглядный лес. Она не оборачивается на звук голоса доктора, не реагирует, просто сидит и смотрит вдаль, и у меня складывается впечатление, что я ошиблась палатой и вообще заведением. Сара, которую я знала, была тридцатипятилетней бойкой рыжеволосой кокеткой, которая любила ярко одеваться и нарочито громко цокала каблуками, обходя персидские ковры. Все охранники в доме провожали ее взглядом, а на званых ужинах у нее не было отбоя от мужчин, она ослепляла и привлекала внимание. Незнакомка, чье тусклое обветренное лицо отражается в оконных стеклах, похожа на тень человека, ее голубые глаза бледны, почти прозрачны, а руки, сложенные на коленях, покрыты выпуклой сеткой вен.

– Я, пожалуй, оставлю вас, – слышу голос доктора, который не переставал говорить все это время, но я была так ошеломлена увиденным, что совершенно забыла слушать. – Через час у мисс Риверс процедуры, медсестра зайдет забрать ее. Если вам что-нибудь понадобится, зовите, я буду в своем кабинете в восточном крыле.

Он удаляется, и я понимаю, что остаюсь один на один с человеком, который стал участником моего кошмара.

– Все сначала! – Мисс Риверс дважды хлопает в ладоши, проходя мимо зеркала. Ее движения практически невесомы, я никогда не смогу повторить подобное, она обучает нас актерскому мастерству, показывая все тонкости жестов и мимики, а потом мы отрабатываем сцены снова, и снова, и снова… Это похоже на то, как Генриетта учила меня соблазнять взрослых мужчин, только намного, намного хитрее и изящней; каждая новая часть игры делает меня кем-то другим, почти заставляя забыть о себе настоящей…

Ким входит в класс, не поднимая головы, через зеркало во всю стену наблюдаю бледное сияние ее меловой кожи. Светлые волосы воздушным пуховым облаком вьются вокруг ее лица, они всегда в беспорядке, но сегодня еще больше всклокочены. Она, как ангел, плывет к своему месту и сразу принимает позицию, включаясь в занятие, все еще не глядя по сторонам.

Мисс Риверс замолкает, только стук ее каблуков отражается от стен класса – медленные шаги, приближающие наказание Ким за опоздание.

– Вы должны запомнить одно очень важное правило. – Мисс Риверс четко выговаривает каждую букву, и я лишь слегка поднимаю взгляд, наблюдая, как ее отражение становится перед Кимберли. Палка, служащая одновременно для указания места и устрашения, покоится на ее ладони. – Люди не любят ждать. Пока вы нежитесь в кроватях, досматривая последний сон, жизнь проносится мимо, и вы упускаете все веселье. – Мисс Риверс делает паузу, кончиком указки поднимая голову Ким за подбородок, их взгляды встречаются, и я лишь мельком вижу страх, отражающийся в светло-зеленых радужках подруги. – Но есть еще нюанс. Я ненавижу, когда кто-то тратит мое время попусту.

Она замахивается и с силой ударяет Ким по щеке, звук пощечины такой громкий, что из меня вырывается вздох ужаса. Это не первый раз, но обычно она бьет нас по невидимым участкам тела. Слезы льются по лицу Ким, она не шевелится, чтобы вытереть жгучую соленую влагу с того места, где ее белая кожа окрасилась в алый, синяка не избежать. Ее голова снова задрана вверх, подбородок покоится на острие деревянной указки, а глаза смотрят будто бы сквозь мисс Риверс, которая злорадно улыбается.

На пороге класса появляется фигура – мистер Пэрриш смотрит на сцену перед собой с нечитаемым выражением на лице, но вот гримаса ярости мисс Риверс в мгновение растворяется, превращаясь в подобие того опустошающего ужаса, что отражается в зрачках Ким. Ей страшно, она боится своего работодателя, это видно по тому, как меняется напыщенная поза, и даже каблуки и указка уже не придают ей строгий вид.

– Занятие окончено, – тихо говорит мисс Риверс, не спеша покинуть класс. Мы все вылетаем оттуда, словно сам Сатана пустился в погоню, дверь закрывается, Ким продолжает всхлипывать и потирать щеку, а Руми стоит перед запертой дверью, прислушиваясь. Но не обязательно прижимать ухо к холодной древесине, чтобы расслышать звуки рвущейся ткани и шлепки, а за ними злой рык мистера Пэрриша.

– Ты испортила мой товар и заплатишь! – ревет он.

То, что происходит дальше, стирается временем из моей памяти, это история Сары, не моя. Я лишь помню, как после того вечера все обернулось еще большим кошмаром, масштабов которого никто не предвидел. Думаю, мисс Риверс тоже не знала, что она вовсе не волк в этой стае, а такая же жертва, как и все мы.

– Как поживаете, мисс Риверс? – подхожу ближе, замечая на столике у кровати полный графин. – Помните меня? – Сара не двигается, ни малейшего проблеска узнавания или реакции на мое присутствие. – А я очень хорошо помню тебя. Такое не просто забыть. Забавно, я не так представляла нашу встречу.

Встаю перед ней так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мутные зрачки, затуманенные препаратами, слегка расширяются, полагаю, это лишь потому, что я заслонила свет, льющийся из окна. Она не помнит меня, не отвечает, и я подавляю чувство досады. Во мне так много противоречивых чувств от желания придушить ее до облегчения, что жизнь отомстила за меня. Может ли что-то быть хуже безликого одинокого прозябания в «Долине безмолвия», где каждый новый день – зацикленная картинка с одними и теми же унылыми пейзажами, сменяющимися раз в несколько месяцев, но повторяющимися из года в год?

– Выглядишь дерьмово. – Поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее седым прядям. Сейчас ей должно быть чуть за сорок, но как будто все шестьдесят, и мне интересно, как она превратилась в эту бесформенную массу. А еще я хочу быть уверенной, что она не притворяется – Сара всегда была прекрасной актрисой.

Поэтому вынимаю одноразовые перчатки из кармана спортивной куртки с эмблемой университета, в котором никогда не училась, и натягиваю их на руки, осторожно разворачивая принесенный букет. Сьюзан – владелица цветочного по соседству – была так любезна, что рассказала мне обо всех самых популярных видах растений, растущих в штате Джорджия. Если попытать удачу, на окраинах лесов и вдоль дорог можно найти много всего интересного, например токсикодендрон, к которому Сью строго-настрого запретила прикасаться, именовав его собратом ядовитого плюща. Майкл рассмеялся тогда на весь магазин, подмигнув жене.

Некоторые используют опасное растение для отпугивания вредителей, садоводы считают сорняком, а я нахожу весьма полезным в нынешних обстоятельствах. Человек, не разбирающийся в ботанике, такой, как доктор Холланд, никогда бы не смог отличить простое цветочное дополнение от листьев ядовитого растения, поэтому вместо вазы ставлю букет в графин с водой. Отрываю один листок, разминая в пальцах, и подношу к щеке мисс Риверс.

Женщина лишь слегка дергается от легчайшего прикосновения, ее лицо морщится, но расфокусированный взгляд остается неподвижным. Могу лишь представить, какой дискомфорт причиняет порхание листка по коже, потому что увядшая щека уже через минуту начинает покрываться красноватой сыпью, но я продолжаю водить по ее рукам, шее и лицу, пытаясь получить больше. Ничего.

– Ну, я хотя бы попыталась. – Чувствую себя отвратительно, но воспоминания все еще свежи, и они перевешивают мою совесть. Вынимаю лилии, заворачивая их в бумагу, и выбрасываю в мусорное ведро, вода уже достаточно напиталась, чтобы повредить пищевод Сары. Это не приведет к смерти, но станет небольшой компенсацией за причиненный ею вред. Мне больше нечего здесь делать, поэтому собираюсь уходить. – Надеюсь, ты сдохнешь в этой дыре.

Быстрым шагом покидаю лечебницу, сажусь в машину и выезжаю за ворота, даже не взглянув в сторону охранника, который кричит слова прощания. От парика зудит голова, так что сердито стягиваю его, бросая на пассажирское сиденье, грудь вздымается и опадает, где-то внутри нарывает источник злости. Паркуюсь на обочине, не доехав до аэропорта, в голове стоит такой шум, что не сразу слышу, как звонит телефон. Протягиваю руку, не глядя на экран, отвечаю на звонок.

– Привет, это Линкольн. Просто решил узнать, как дела. – Адреналин покинул тело, больше не осталось сил, поэтому я сижу, закрыв глаза и откинувшись на подголовник.

– У меня есть твой номер. – Не знаю, что еще ответить, я не ожидала, что он позвонит.

– Теперь тебе легче? – спрашивает он, и мое сердце, бешено ударяясь о грудную клетку, срывается, падает в желудок; я распахиваю глаза.

– Чт-то?

– Твое самочувствие. Уже полегчало? – Его голос мягкий, успокаивающий, слезы крупными каплями катятся по щекам, их так много, но они не могут смыть сотворенный грех целиком, только облегчить мое моральное состояние.

– Да, немного легче.

– Хорошо.

Повисает тишина, она давит на легкие, не давая дышать, нужен какой-то якорь.

– Ты поэтому позвонил? – спрашиваю, не желая заканчивать разговор.

– Без тебя в офисе как-то тоскливо, никто не хамит мне с утра до вечера и не выставляет идиотом перед подчиненными. – Он смеется, и я смеюсь вместе с ним, вытирая мокрые щеки. Боль и чувство вины отступают, растворяясь в потоках ветра, продувающих салон арендованной машины.

– Ты должен доплачивать мне за это развлечение.

– Приму к сведению. – Он смеется, а я понимаю, что в какой-то момент времени привыкла к этому звуку настолько, что хочу слышать его постоянно. – Поправляйся скорее.

Грудь щемит, но боль на удивление приятная.

– Я буду в порядке. Спасибо, что позвонил. – Вешаю трубку, пока не разрыдалась к чертовой матери, а потом завожу двигатель, намереваясь вернуться в Бостон с полным ощущением, что хоть раз в этой чертовой жизни меня там кто-нибудь ждет.

Смотрю, как старый неприметный арендованный «Форд» выруливает на трассу, поднимая в воздух осевшую придорожную пыль. Невидимые тиски сжимают мое нутро так сильно, что хочется поехать следом, но я остаюсь сидеть, провожая ее взглядом. Я должен остаться в Атланте и убедиться, что прошлое не догонит Наоми.

Несколько месяцев назад я считал, что она просто наглая, возможно, избалованная, девиантная маленькая нахалка, которая забавляется, пробираясь под мою кожу и смакуя причиненное неудобство. Я ошибался во всем. Степень разрушения ее личности могла стать почти катастрофической, но, несмотря на все дерьмо, выпавшее на ее долю, она не сломалась. Я жаловался на жизнь, отнявшую у меня самое дорогое, даже не вникая в тот факт, что в мире есть люди, лишенные гораздо большего. Да, мы немного похожи, но ее мужество и сила не сравнятся с моими, потому что она чертова богиня стойкости и отваги, и я, возможно, влюблен в эту ее сторону, которой готов поклоняться, лишь бы свет и вызов в необычных глазах Наоми никогда не угасали.

К моменту, когда крохотная точка в конце дороги совсем исчезает, тепло в моей груди превращается в палящий жар. Некоторые люди, такие как Наоми Рид, не способны на жестокость, и мне не нужно прямо сейчас нестись в психиатрическую лечебницу, потому что я уже знаю, насколько ее сердце в действительности мягкое. Она начала свой крестовый поход с самой безопасной цели, не потому, что труслива или слишком сломлена, а потому, что Сара Риверс – не тот человек из ее списка, который заслуживает смерти. По крайней мере, по мнению Наоми, ведь лично мое резко отличается. Так что, полагаю, бывшая экономка и помощница Пэрришей как минимум жива и как максимум невредима. Но нашла ли Наоми свое исцеление в этой встрече?

Снова вспоминаю ее омраченное неразделенной болью лицо и дорожки слез, которые она прячет от всего мира; даже с Элси она не позволяет чувствам выйти на поверхность. Единственный раз, когда Наоми позволила себе стать настоящей в чьем-либо присутствии, был в клубе, потому что она хотела освободиться, оставить контроль и просто забыть обо всем. Теперь я знаю.

Дождавшись ночи, паркуюсь недалеко от лечебницы, забираю рюкзак и надеваю кепку, скрывающую мои светлые волосы, которые легко распознать в темноте. Очки лежат в самолете, это пункт «особая примета», которая может выдать меня в случае чрезвычайной ситуации. На самом деле они мне не нужны, немногие в моем окружении знают, что я исправил зрение в восемнадцать, теперь они выполняют несколько других, гораздо более важных функций, нежели коррекция близорукости. Технологический отдел изготовил для меня несколько девайсов, оснащенных программами распознавания лиц, анализа жестов и эмоций, гарнитурой для голосовых команд и прочими примочками, помогающими делать свою работу, даже когда поблизости нет компьютера или планшета.

Смеюсь, вспоминая прозвище, которым наградила меня Наоми, имидж ботаника помогает, когда вокруг слишком много напыщенных придурков, считающих себя первоклассными бойцами. На самом деле им никогда не побить мои показатели в турнирной таблице «Стикса», я даже скрыл их, чтобы не выделяться, мой счетчик значительно превышает цифры Уэйда и Джоша, сложенные вместе, но я предпочитаю не высовываться. Поэтому выключаю свет в машине, осматривая свое черное снаряжение, состоящее из армейских ботинок, брюк карго и обтягивающей хенли с длинными рукавами, которые скрывают мои татуировки. Удовлетворенный видом, покидаю укрытие.

Даже днем сюда редко наведываются посетители, но, несмотря на громоподобные раскаты храпа, доносящиеся из будки охранника, избегаю главных ворот, продвигаясь к зданию. Территория больницы практически не освещена, стрекот сверчков разбавляет царящую здесь тишину, помогая сосредоточиться. В окне на первом этаже горит свет, медсестра сортирует лекарства, делая отметки в ежедневном журнале, ее ручка скребет по бумаге, когда женщина ставит плюсики напротив фамилий пациентов.

Две старые на вид камеры бесполезно висят по углам здания и еще одна над центральным входом, я уже отключил их, поэтому свободно подхожу к задней двери, ведущей в служебное помещение, и перерезаю тяжелый замок, удерживающий петли. До ночного обхода около двух часов, это целая уйма времени. К палатам ведет только главная лестница, но темнота коридора как нельзя кстати, медсестра даже не поднимает головы, когда, сбившись, пересчитывает количество красно-белых капсул на своей раскрытой ладони. Я быстро поднимаюсь на нужный этаж и останавливаюсь перед дверью в палату Риверс, проверяя и прислушиваясь. Мне нужна минута тишины, чтобы не наброситься на эту тварь, как только войду, но образы юной перепуганной Наоми так некстати всплывают перед лицом.

Прежде чем успеваю сделать хоть что-то, дверь в палату распахивается и в меня врезается женское тело. Это Сара Риверс, держащая в руках маленький кожаный чемодан, прижатый к груди, ее лицо – испуганная маска с округленными глазами. Увидев лезвие в моей руке, она тут же отскакивает назад, в панике озираясь, и я молниеносным движением врываюсь внутрь, хватая ее и зажимая открытый рот ладонью. Женщина изо всех сил борется, но ее попытки в лучшем случае никчемны, мне удается вывернуть обе ее руки за спину, стянув их рукавами ее старушечьего кардигана, после чего говорю:

– Ты, блядь, прекратишь дергаться прямо сейчас, пока я не перерезал тебе горло.

Она замирает, безвольно повисая в моей твердой хватке, слышу, как сильно колотится ее сердце, надо же, думал, его там вовсе нет. Мое же, напротив, бьется ровно от осознания, что держу жизнь, которая вот-вот оборвется, прислушиваюсь к ритму.

Тик-так, тик-так…

– Прекрасно, а теперь я уберу руку, а ты ответишь на мои вопросы. – Кончик моего ножа упирается женщине в горло, когда ладонь покидает ее дрожащие губы. – Девушка, что приходила днем, ты ее знаешь?

Мне не нужен ответ на вопрос, это всего лишь проверка, насколько лживой окажется Риверс даже перед лицом опасности.

– Нет, – тихо говорит она, дрожь сотрясает ее тело.

– Подумай хорошенько! Третьего шанса не будет, – вдавливаю нож в ее кожу, слыша болезненный всхлип.

– Стойте! – Риверс начинает плакать, и я с отвращением толкаю ее на стул перед собой. Мне не нужно привязывать ее или заклеивать рот скотчем, потому что она уже достаточно напугана, чтобы сесть смирно и дать то, за чем я пришел. Кровь стекает по ее шее, капая на кардиган и больничную пижаму под ним, в такие минуты я вспоминаю сцену из детства, но жалость во мне сгорела вместе с контейнером, из которого Дункан нас вытащил. – Кто вас послал?

Ее голос хриплый, она не часто разговаривает, судя по всему. Из того, что мне удалось раскопать, Сара, как и Наоми, подверглась жестокому обращению Маркуса Пэрриша, поэтому загремела в лечебницу, а когда оправилась от пережитого, решила остаться, продолжая прикидываться глубоко травмированной. Отличное решение для того, кто решил избежать тюремного срока или преследования. Ее растерянный взгляд только подтверждает, что она боится вовсе не меня.

– Я задал тебе вопрос, отвечай! – подходя ближе, рявкаю грозным шепотом.

– Знала! Я ее знала, но думала, она погибла.

– Чего она хотела?

– Я точно не уверена, наверно, убедиться, что я ее помню. – Ее взгляд на мгновение мечется к графину с водой на прикроватной тумбе, а затем к стеблям сломанных цветов, небрежно торчащим из мусорной корзины.

– О чем вы говорили?

– Мы не разговаривали, клянусь, она попыталась вывести меня из себя, но ничего не вышло, и она ушла. Я притворялась. – Плечи Сары опускаются от тяжелых рыданий, сотрясающих воздух. Ненавижу все это, искаженное горем лицо и красные глаза, жалобные звуки, издаваемые Риверс, выводят меня из себя. Единственный раз, когда слезы не вызвали у меня раздражения, был сегодня днем: мне хотелось обнять Наоми, утешить ее, забрать эту боль. – Я должна была ответить, сказать, как мне жаль, но уже слишком поздно для раскаяния, – между рыданиями выговаривает она, наклоняясь вперед.

– Поэтому ты пыталась сбежать? – без капли жалости спрашиваю, убирая нож обратно в кобуру. Взгляд Риверс прослеживает мое движение, за ним следует крохотный проблеск надежды. Они всегда ждут милосердия, как банально.

– Это он вас прислал? Клянусь, я ничего никому не сказала, ни единого слова, я исчезну, обещаю, прошу вас. – Она падает на колени, умоляя, пытаясь ползти, но сползающий кардиган мешает ей двигаться. – Только не говорите ему, что увидели здесь. Отпустите меня, и я уеду куда угодно, я просто хочу, чтобы этот кошмар закончился.

– Месть, вот что ей было нужно, – говорю, отступая на шаг, и тело Риверс почти заваливается вперед. Серое потускневшее без солнца лицо искажается, когда смысл моих слов проникает в ее разбавленный препаратами мозг. – Твой кошмар закончится прямо здесь, в этой комнате.

Вместе с частью кошмара Наоми.

– Умоляю, я никому не скажу, пожалуйста, не причиняйте мне боль. – Снова рыдания захлестывают ее, превращая слова в жалкие обрывки неразборчивых звуков и всхлипов. Она начинает кашлять, хрипя и глотая слезы, и вот тогда бурлящий внутри меня гнев достигает пика. Захожу женщине за спину, обхватив ее шею и голову двумя руками, она снова дергается, но вырваться больше не удастся.

– Ты должна была защитить этих девочек, но вместо этого молча смотрела на их растерзание. Меня тошнит от таких, как ты. – Хруст обрывает звуки, бурлящие в передавленном горле, когда я сворачиваю хрупкую женскую шею одним быстрым движением. Бездыханное тело падает на ковер перед кроватью, и все затихает.

Оставляю все как есть, когда покидаю лечебницу, мне не нужно прятать тело или скрывать следы убийства, я хочу, чтобы остальные знали, что за ними придут, потому что это только начало.

Обратный путь занимает чуть больше четырех часов, я возвращаюсь измотанным, несмотря на короткий сон в самолете. Мысли о Наоми не покидают меня и на утренней тренировке с Дунканом, во время которой я более расслаблен, чем обычно. Тиканье в моей голове не прекратилось, но содеянное, как ни странно, принесло спокойствие и легкость.

К обеду на мой второй телефон приходит сообщение.

Отрываю взгляд от экрана, пристально глядя туда, где через открытые жалюзи можно разглядеть Наоми, нервно жующую нижнюю губу. Она сосредоточена на своем телефоне, на ее лице написаны опустошение и грусть. Утром я проверял сводки из Атланты, новости об убийстве Сары Риверс не было нигде в открытом доступе.

Ее тонкие брови взлетают вверх, и румянец окрашивает прекрасное лицо, в то время как на моем расползается улыбка. Наоми откладывает телефон, возвращаясь к работе, но то и дело косится на него, пока что-то печатает на своем компьютере. Так проходит несколько долгих часов, и наконец рабочее время заканчивается, она подрывается с места, пулей покидая офис.

Не жду долго, мне так же, как и ей, не терпится попасть в клуб. Это место принадлежит нам с Уэйдом с тех пор, как многочисленные убийства перестали приносить покой. Я перепробовал сотни способов борьбы с тем, во что превратился, начиная со случайного секса, драк в барах и взламывания правительственных объектов, заканчивая тем, что просто созерцал, как другие приходят к собственному разрушению. Все эти действия должны были показать, что происходящее в моей больной голове – часть исковерканной нормы, но с каждым разом, покидая клуб, я ненавидел себя все больше.

До прошлого визита Наоми.

Вообще я собирался покончить с этим местом, закрыв его навсегда, но ее появление в стенах, пропитанных похотью и грехом, почему-то казалось глотком свежего воздуха. Мы оба могли притвориться кем-то другим, при этом оставаясь собой и создавая из хаоса нечто прекрасное, нормальное, по меркам нашей нелепой реальности.

И я хотел, чтобы это повторилось снова, жаждал, как никогда и ничего раньше, поэтому прибыл на место встречи за час до ее приезда, отослав часть персонала и установив жесткий контроль на этот вечер. Теперь, сидя в своем кабинете на втором этаже, я смотрю записи с камер на входе, чувствуя, как растет возбуждение от одной только мысли о ее бледной коже, медленно покрывающейся краской смущения.

Она приходит точно вовремя, но, в отличие от первого раза, не задерживается на входе, сразу пролетая мимо охранника и не глядя на разврат, творящийся внизу. Ее шаги тверды, пока она бежит по стонущей лестнице, поднимаясь на второй этаж и занимая свое место у перил в ожидании. Выключаю камеры, смакуя этот момент, и выхожу из потайной двери прямо за ее спиной.

Наоми вряд ли слышит мои шаги, но чувствует появление, потому что ее плечи расслабляются впервые за день, и почему-то кажется, что мое приближение успокаивает ее. Это странно, непривычно и лижет стенки моего сердца теплыми вспышками пламени, горящего в груди. Она рада быть здесь, а я, блядь, в восторге от перспективы быть тем, к кому она бежит, когда чувствует себя потерянной.

Мои руки заключают ее в клетку, прижимая к поручню перед нами, и в ту же секунду тело Наоми отклоняется назад, буквально вжимаясь в мое, как если бы она искала защиты, а с ее губ срывается вздох облегчения. Мне хочется спросить, как она себя чувствует, но вместо этого я произношу нечто другое:

– Ты снова пришла за услугой?

– Может быть, – неопределенно говорит она, глядя вниз, где группа из трех девушек окружила случайного посетителя: одна из них завязывает ему глаза, в то время как вторая оседлала, просунув руку под пояс его брюк. – Почему они занимаются этим?

В клубе нет запрета на близость, не обязательна приватность, если все по согласию, но есть охрана, следящая за соблюдением правил. Несколько отдельных комнат есть на первом этаже, здесь только мой кабинет, комната Уэйда и ВИП-зона, в которую не допускаются посторонние, вход только для постоянных членов клуба и тех, о ком я сообщаю охране.

– А почему не должны? – согреваю своим дыханием раковину ее маленького уха, наблюдая за россыпью мурашек, ползущих по шее и груди, приоткрытой низким вырезом блестящего топа. Ее сегодняшний наряд – синоним греха, но даже разгуливающая в бесформенных толстовках и мальчишеских джинсах она не теряет привлекательности. – Здесь они могут быть кем угодно. И ты тоже.

– Хорошо, потому что там, снаружи, я ужасный человек, – шепчет она едва слышно.

– Очень в этом сомневаюсь.

– Вчера я собиралась убить кое-кого, но у меня не хватило смелости, – признается она.

– И что из этого делает тебя плохой?

– Я слабая, – легкая дрожь проходит по ее телу. – Другие погибли, чтобы я могла жить, а я так и не отплатила за свою свободу, я ее не заслуживаю.

Ее слова ненадолго возвращают меня во времена, когда рассуждал точно так же, и я в очередной раз поражаюсь, насколько мы похожи. Где-то в недрах ада мы были выкованы из одного и того же материала, моя рука неосознанно обхватывает ее за талию, когда я снова шепчу.

– Мертвым плевать на то, как сложится жизнь после их ухода. Ты можешь их оплакивать, злиться на судьбу и проклинать все на свете, но стремление продолжать жить дальше – скорее сила, чем слабость. – А потом я говорю то, что сам слышал сотни раз и из-за чего всегда приходил в ярость: – Ты выжила, это все, что имеет значение.

Наоми молчит, но я знаю, что слезы катятся по ее щекам, падая вниз.

– Так ты окажешь мне еще одну услугу?

– Какую угодно, но не забывай, что я возьму ответную.

Она кивает самой себе, а потом поворачивается ко мне, не поднимая лица, она помнит правила. Ее холодный нос утыкается в ткань моей футболки, и я чувствую тепло ее слез и дыхания на своей коже.

– Пожалуйста, обними меня. Меня так давно не обнимали.

Это все, что она говорит, пронзая мое черствое сердце мягкостью слов. Я ждал чего угодно, будучи готовым обрушить мир, разорвавший ее на части, и швырнуть его в бездну. Но все, чего она просит, – объятия. И мои руки обхватывают ее сотрясающееся тело, крепче прижимая к себе, пока она плачет, держась за меня, как за единственное, что удерживает ее от падения. Закрываю глаза, опуская подбородок на ее макушку, всем своим существом впитывая ее горе, жаль, что у меня нет сил забрать его таким способом, поэтому просто держу ее, не обращая внимания на то, сколько времени это займет. Я готов простоять вот так вечность, если это хоть немного облегчит боль в ее груди, потому что дыра в моей собственной с каждым ее прикосновением тоже зарастает.

Здесь так тихо и спокойно, словно кто-то надел на меня наушники, но это лучше любой самой приятной мелодии, что когда-либо звучала. Глаза закрыты, и вновь лишенная зрения, я позволяю себе чувствовать. Смесь эмоций и не совсем понятных мне вещей витает в воздухе между нами, их так много, что кружится голова, и если бы сильные руки Воина не держали меня, я упала бы в самую бездну.

Первое чувство, выбирающееся на поверхность из оков подсознания, – отчаяние, такое глубокое и гнетущее, что слезы не перестают литься, впитываясь в ткань его серой футболки. Кажется, что я предала Ким и Руми, которые пытались защитить меня в ночь своей гибели, и от этого внутренности болят и кровоточат. Я собиралась убить Сару Риверс, но, увидев ее такой беспомощной и разбитой, отступила. Быть может, причина была не в ее слабости, а в моей собственной. Получить то, чего ты так страстно хотел, – лучший способ понять, что это вовсе не для тебя. В моей голове все было просто, в реальности же оказалось гораздо сложнее, и я подавляю в себе остатки решимости, потому что наконец начинаю понимать, что не способна убить человека.

Руки Рыцаря Смерти поглаживают мою спину и плечи, покачивая тело в успокаивающей колыбели крепких объятий. Целую вечность я не испытывала подобной близости, когда меня просто утешали, обнимали, держали, пока я рассыпалась на осколки. Те самые руки, что покрыты татуировками, шрамами и кровью. Да, последняя смыта, но я ощущаю силу, гудящую в его венах под поверхностью золотистой кожи, испещренной изображениями десятков воинов. И, вопреки всему, стоя здесь, снова не чувствую ни капли опасности, только покой и умиротворение сродни тем, что ощутила в машине после звонка Линкольна.

Я росла в доме, где из-за холода и сырости стены покрывались плесенью, отравляя легкие, но, даже попав в роскошный особняк, не научилась согреваться. Сколько бы градусов ни показывала шкала на термостате в моей захудалой квартире, ощущение промозглого ветра будто гуляет вокруг, заставляя конечности зябнуть, это не физический холод, а пустота. Поэтому второе чувство, которое мне удается идентифицировать сейчас, – это наполненность. Вот что ползет по моим жилам, когда я думаю о Линкольне и эквиваленте его доброты, что все еще ждет меня в холодильнике.

– О чем ты думаешь? – полушепотом спрашивает мужчина, чьи руки теперь в моих волосах. Сомневаюсь, что у него могут возникнуть проблемы с эксклюзивностью, так что отвечаю правду:

– О супе. – Смешок вырывается из моей груди, и ком в горле отступает.

– Ты голодна? – Он отстраняется, должно быть, смотрит на меня сверху, но я не открываю глаз, потому что стоит мне сделать это сейчас, и магия рассеется.

– Нет, просто один парень думал, что я больна, и принес куриный суп. Это было мило. Пожалуй, лучшее событие за долгое время.

– Я думал, что лучшим событием стал тот оргазм. – Не могу разобрать тон, с которым он отвечает, почему-то он все еще не использует всю силу голоса, но почти уверена, что в ответе нет обиды или злобы.

– Он определенно вошел в топ-три. – Я присудила бы ему первое место, если бы не забота, которой я раньше была лишена. Такие вещи всегда будут перевешивать.

– А что еще? – спрашивает он, осторожно проводя рукой по моим спутанным прядям.

– Это, – выпускаю руки, зажатые между нашими телами, и обнимаю его в ответ, обхватывая могучее тело так крепко, как только могу. Мне нравится, как он пахнет, это на удивление знакомо. – Силу объятий недооценивают.

– Выходит, я на шаг впереди милого парня. – Я не отвечаю, просто смеюсь ему в грудь. Звучит так, будто ему действительно не все равно.

– Это не соревнование, и он кто угодно, но уж точно не милый, – фыркаю больше из вредности, чем по-настоящему веря в собственные слова.

– Но он тебе нравится. – Это не вопрос, и я впервые задумываюсь о той части Линкольна, которая не искажена призмой работы, рассказами наших общих друзей и моим первобытным желанием вцепиться ему в лицо.

Он, бесспорно, привлекателен, и, если бы мы встретились при других обстоятельствах, наверно, я могла бы потерять голову быстрее, чем взламываю коды. Если бы у меня было больше сдержанности и чувства солидарности с другими, я бы вслух восхищалась его наработками, попросив научить всему, что он знает, а еще я бы не давала ему глупых прозвищ и, возможно, втайне мечтала бы о свидании. Жаль, что «Стикс» – не этот клуб и там я не чувствую себя в такой безопасности, жаль, что Линкольн не мой Воин.

– Да, он мне нравится, – признаюсь, потому что знаю, что он не разболтает мой секрет, даже если узнает, о ком идет речь, и потому что он, наверное, не из тех, кого волнуют чужие страсти.

– Тогда почему ты здесь?

– Мне нужно забыть. – Я знаю, что он поймет, что это значит.

Заводить отношения с кем бы то ни было – значит не прятаться, открывая каждую сторону своей израненной души, даже самую уродливую. Это не для меня, и я никогда не стану той, кто сможет вывернуть свои внутренности перед кем-то вроде Линкольна, не боясь осуждения. Правильным парням нужны девушки без хаоса в голове и уймы психологических травм, и я не стану надеяться на призрачный шанс заслужить что-то хорошее, даже если его тоже ко мне влечет. Он заслуживает большего, чем я. Вот почему я здесь, чтобы отключить свою проклятую, переполненную страхами и сомнениями голову и еще хоть раз почувствовать крохотный проблеск свободы в непроглядной черной мгле. Может быть, сегодня мы притворимся, что влюблены друг в друга, и величайшая в мире ложь не оставит шрамов на моем сознании.

– Повернись, – командует он, и я покорно отрываю свое тело от его, поворачиваясь спиной. Повязка закрывает мои глаза, как и в прошлый раз, но вместо того чтобы толкнуть меня к перилам, он берет за руку и ведет куда-то. – Ты помнишь правила, одно твое слово, и все закончится.

Контроль, он дает мне контроль, и третье чувство вспыхивает в груди, пока я иду за ним в темноту, – легкость. Уж не знаю, в чем заключена эта магия, царящая повсюду в этом на вид не целомудренном месте, но я вырываюсь из оков прошлого с каждым новым шагом. Обратная перспектива моего падения, воссозданная им, способна возвысить меня над всем миром, каким бы прогнившим он ни казался.

Мы перемещаемся в другое пространство, здесь значительно теплее, пахнет сандалом и тиковым деревом, дверь бесшумно закрывается, наступает полная тишина. Сердце неистово бьется о грудную клетку, предвкушение накаляет нервные окончания, как если бы мое тело подключили к генератору переменного тока, работающему в полную силу.

– Сними свою одежду, – твердо говорит он, и чувство, что я знаю этот голос, закрадывается в мозг, но желание подчинения и страх потерять нить, связывающую нас, не дают мыслить ясно.

Непослушными пальцами расстегиваю замок на топе, чувствуя, как его взгляд прожигает насквозь, прослеживая каждую мелочь от короткого промедления до момента абсолютной решимости. Воспоминания пытаются прорваться, и я сбрасываю ткань быстрее, чем им удастся сделать это с моей головой. Еще сильнее зажмуриваюсь, будто одной повязки недостаточно. Мне нужно, чтобы он не переставал говорить со мной и прикасаться, потому что это единственное, что удерживает от мыслей, насколько мое тело не идеально.

Стягиваю с себя блестящую ткань, стараясь не задеть повязку, мне интересно, как он выглядит и какого цвета его глаза, а еще я бы хотела разглядывать эти высокохудожественные татуировки часами, но куда сильнее желание остаться в его мире. От соприкосновения с прохладным воздухом мои соски твердеют, я не вижу его, но слышу движение перед собой, когда избавляюсь от кружева на груди, бросая лифчик на пол. Теперь на мне лишь узкие черные джинсы и золотистые туфли, которые я позаимствовала у Элси перед свадьбой, но так и не вернула.

– Встань на колени. – Новый приказ разносится по тихому помещению раскатистым громом. Его голос груб, и на одно мгновение мне кажется, что это граничит с потерей контроля. Интересно, что случается, когда такой сильный и разрушительный в своей требовательности мужчина теряет себя? Не желая балансировать на грани его терпения, делаю, как велено, опускаясь на пол, нашаривая рукой опору под ногами, и жду. Тишина обрывается с одним безжалостным словом:

– Ползи.

Боже мой!

Все мое лицо горит от смеси унижения и понимания, что он дал мне выбор уйти, но, если поднимусь, сорву повязку и выйду за дверь, моя гордость не сделает меня свободной, она только усилит пустоту внутри. Поэтому я оставляю ее умирать в зародыше и подчиняюсь, передвигая руками и ногами, пока не упираюсь в носы мужских ботинок.

Ладонь касается подбородка, поднимая мое лицо, большим пальцем он нежно поглаживает скулу и часть щеки. Разглядывает меня долго и с особой дотошностью, вертит мое лицо в своих больших ладонях, исследуя контуры. Я сгораю от смущения, будучи полуобнаженной и лишенной зрения, но самое ужасное – понимание того, что мое белье, как и в прошлый раз, промокло насквозь.

– В тебе больше силы, чем ты думаешь, Наоми, – шепчет он, наклоняясь к моим губам и захватывая их своими, пока тянет мое тело ближе к себе. Поцелуй нежный, с привкусом безрассудства и кофе, живот сжимается от силы воздействия его энергии, она не подавляет, а синхронизируется с моей, как будто он в точности знает, чего я хочу и сколько готова отдать. – Этот твой чертов рот, – хрипит он, сильнее впиваясь мне в губы.

Его руки опускаются, но губы не покидают мои, когда звук расстегиваемой молнии прорезает наэлектризованный воздух, мои руки непроизвольно тянутся вперед, находя его сильные пальцы, обхватившие член. Он мучительно медленно поглаживает себя вверх-вниз, и, если бы не повязка, он бы сейчас увидел, насколько увеличились мои распахнутые глаза. На нем нет белья, и бархатистая кожа под моими ладонями ощущается восхитительно приятно, поцелуй заканчивается, а рот наполняется слюной от желания наклониться и лизнуть кончик члена, который я не перестаю гладить, абсолютно завороженная телесным контактом. Он настолько твердый, что каждая вена на нем будто высечена из камня, он просто совершенен, наши руки блуждают по всей длине, вместе танцуя на разгоряченной коже.

– Возьми его в рот, – прочитав мои мысли, говорит Рыцарь Смерти, и я не жду ни секунды, располагаясь над ним, вдыхая мускусный мужской запах, смешанный с мылом. Сначала я скольжу языком от основания до головки, слыша одобрительное рычание, он собирает мои волосы рукой, убирая их с лица. Что-то в этом пристальном неумолимом внимании взывает к распутной версии меня. Повторяю движение, а потом обвожу кончик по кругу, слизывая соленое возбуждение и наконец вбираю его в себя настолько, насколько вообще могу, втягивая щеки. Я едва дохожу до середины, возвращаясь и проделывая это снова, довольный стон звучит как музыка в моих ушах. – Ты можешь взять больше. Расслабь горло, – говорит он, приподнимая мою голову и насаживая на себя аккуратными ритмичными движениями, входя глубже. На одно мгновение это прерывает доступ кислорода, и я задыхаюсь, слезы текут по щекам, но волна адреналина и похоти настолько сильна, что это почти как если бы в мои вены впрыснули эндорфин в чистом виде: опьяняюще и напрочь лишает рассудка. – Такая, блядь, красивая, – вырывается у него с новым стоном.

Никогда еще я не чувствовала в себе столько силы, как в эту минуту, понимая, что на коленях стою вовсе не я, это он лишен контроля, а я все еще могу властвовать. И это знание порождает самое прекрасное из чувств, которые я когда-либо испытывала, – благодарность. Он выбрал себе плату за мою просьбу, но в ней лежит больше, чем просто его желание трахнуть меня здесь, он дал выбор, контроль и понимание, что я больше не бессильна. Он помог мне забыть.

Я сжимаю бедра, пытаясь облегчить боль от собственного возбуждения, пока двигаю ртом на его члене, чередуя облизывания и посасывания, несколько раз медленно, почти невесомо дразню и снова вбираю в горло, чувствуя дрожь мужского тела. Рука крепче сжимает мои волосы, и он кончает, издавая низкое рычание, лениво поглаживая мою шею свободной рукой. Проглатываю его семя, как доказательство своей мимолетной власти, а потом он рывком поднимает меня с пола, усаживая к себе на колени и впивается в мои губы так страстно и неудержимо, что приходится схватиться за его плечи, чтобы контролировать напор.

– Ты самая опасная из всех, с кем я имел дело, Наоми Рид, – говорит мне в губы, слегка покусывая.

– Почему?

– Твоего взгляда бывает достаточно, чтобы сбить с ног любого мужчину, это одна из причин, почему я надел на тебя повязку. Но даже обезоруженная ты все равно убиваешь.

Его слова сбивают с толку, тянусь рукой с намерением снять повязку с лица и посмотреть на него, мне нужно увидеть выражение его лица, интонация звучит слишком странно для того, кто считается незнакомцем. Но его рука останавливает мое движение, он коротко сжимает мою ладонь, целуя запястье.

– Водитель отвезет тебя. Ты вернешься домой, примешь ванну и доставишь себе удовольствие этими пальцами. – Его язык облизывает указательный и средний палец на моей руке, и я извиваюсь от прилива возбуждения. – Перед этим ты позвонишь мне и включишь громкую связь, я хочу слышать каждый твой стон.

Иисусе!

Пока я сижу с открытым ртом, он помогает мне одеться, снова целуя в губы; я не спрашиваю, почему бы ему самому не повторить тот чудо-фокус с языком на моей киске, потому что слишком ошеломлена всем происходящим. Он доводит меня до двери, а перед тем, как открыть ее, наклоняется, чтобы прошептать:

– Она больше не сможет причинить тебе боль. – Я не успеваю спросить, о ком идет речь, потому что дверь распахивается и меня выводят к перилам, вновь он исчезает еще до того, как я успеваю осознать, что произошло.

Когда я все же собираюсь с силами, сбрасывая оцепенение и снимая повязку, шоу подо мной внизу уже в самом разгаре. Будь я смелее и глупее, спустилась бы, оседлав первого случайного парня, который не прочь забыться, но правда в том, что, судя по всему, лишь один человек способен доставить мне истинное удовольствие.

Поэтому я возвращаюсь домой, погружаюсь в теплую ванну и набираю номер, который уже успел отпечататься на подкорке сознания. Звонок принимают, и, не заботясь о приветствии, я делаю то, что было сказано, зная, что он слушает, и лелея надежду, что его рука сейчас тоже обернута вокруг члена с тем же огнем, с каким моя проводит по влажным складкам.

Я кончаю так громко, что завтра будет стыдно взглянуть в глаза соседям, надеюсь, что никогда их не встречу. Но сейчас мне плевать, я снова забыла обо всем на свете, кроме тех восхитительных теплых объятий и чувства, которое пришло им на смену, – покой.

Как же здесь воняет.

Гнилостный воздух почти затуманивает зрение, мешая продвигаться по водостоку, чувствую себя Энди Дюфрейном, покидающим Шоушенк[6]. Я сказал им, что отойду от дел, как только закончу с бандой мерзавцев, орудующей на северо-западе страны. Мне осточертело натыкаться на сводки о них, сеть насилия и жестокости по всему городу разрастается, как чума по средневековой Европе.

Но я чертовски устал. Кровь более полутора тысяч человек въелась в мои поры, их предсмертные взгляды давно перестали посещать в кошмарах, меня тошнит от самого себя и этой работы, она больше не усмиряет зверя внутри.

Год назад мы с Уэйдом купили помещение, а в прошлом месяце открыли в нем клуб, где такие же потерянные и извращенные темными сторонами жизни неудачники, как мы, могли бы забыться. Не могу сказать, что это сильно помогает, но, по крайней мере, там не приходится возиться с чужим дерьмом, для этого есть специально нанятые люди. Время от времени я прихожу туда и просто наблюдаю или трахаю кого-нибудь на одну ночь, потому что на большее просто не способен. Я покончил с попытками построить что-нибудь серьезное еще до того, как у меня появился шанс. Последняя девушка, задержавшаяся более чем на месяц, не выдержала уклончивых ответов о работе, и я ее не виню, поскольку честность с гражданскими противоречит кодексу «Стикса», а в его пределах обзавестись парой практически нереально. Редкие из нас образуют семьи, большинство довольствуется случайными связями и одиночеством, а я уже по горло сыт своим пустым домом и тишиной, единственный звук в которой – мерное тиканье таймера.

Тик-так, тик-так…

Проползая еще тридцать ярдов, добираюсь до железной решетки, похожей на вентиляционную, только в несколько раз крупнее. Из дома в глубине соснового леса доносятся басы гангстерского рэпа, какое убожество. Несколько сильных пинков в стратегические места выбивают опоры, закрепляющие металл в бетонной кладке: скорее всего, водоотведением занимался такой же идиот, как те, что правят этим маленьким картелем.

– И эти ублюдки держат в страхе все восточное побережье, – с щедрой долей скепсиса ворчу я, присаживаясь на корточки, проверяя датчики, установленные группой разведки.

– Не все из нас признанные гении, как ты, – смеется Джош. Сегодня он на подхвате, это одно из ключевых правил полевых операций, особенно когда оперативник всего один. Я не люблю, когда кто-то путается под ногами, в моменты ярости моему лезвию плевать, кто стоит на пути, поэтому позволил ему побыть моей нянькой только удаленно. – Что ты видишь? – Я переключаю экран так, чтобы он тоже видел датчики с камер на своем компьютере в офисе «Стикса». – Твою мать, Линк, мне стоило пойти с тобой. Дай мне минутку, посмотрю, кто из наших ребят поблизости.

– Нет, – резко обрываю его энтузиазм. Мне ни к чему подмога, одолеть небольшую армию для меня – все равно, что обрушить сеть целой страны, и Джош прекрасно осведомлен об этом. Он видел худшие времена, поэтому поддерживает мое решение уйти в тень.

– Там долбаных двадцать три человека. – Тон его голоса сочится волнением.

– Похоже на утро Рождества, не правда ли? – отшучиваюсь, убирая приборы слежения в карманы тактических штанов. – Как раз успею к ужину.

– Однажды твое безрассудство тебя прикончит. – Даже не видя его, знаю, что друг качает головой. Кроме Дункана и, может быть, Уэйда, он единственный, кому не плевать на близких, включая меня, в остальном Джош эмоционально отстранен, та ночь повлияла и на него.

Выпрямляюсь в полный рост, ощущая всем телом разрушительную энергию, поднимающуюся из глубин моего тела, она ползет по венам, заставляя кончики пальцев покалывать от предвкушения. Я буду скучать по этому.

На территории нет охраны не просто так, болваны держат обученных собак, бегающих по всему периметру, но поскольку хозяева тупы как пробки, я перешагиваю через дремлющие тела питомцев, накачанных снотворным, и поднимаюсь на крыльцо, не утруждая себя бесшумной ходьбой. Последнее дело должно быть эпичным и запоминающимся, поэтому я надеваю беспроводные наушники, отключая связь с Джошем, и с ноги выбиваю входную дверь, сделанную из такого же хлипкого дерьма, как и мозги обитателей этого места.

– Сюрприз, ублюдки! – Несколько голов поворачиваются в мою сторону, пятеро человек успевают схватиться за свои пистолеты, но еще до того, как хоть один из них успеет взвести курок, я бросаю гранату в центр комнаты и, кувыркаясь, прячусь в смежном помещении.

Взрыв пронзает воздух, но я сосредоточен на мелодичном голосе солиста Weezer, поющего про остров под солнцем, и моя нога непроизвольно постукивает в такт. Далекие звуки криков и стрельбы заставляют выйти из укрытия, оценивающим взглядом пробегаюсь по комнате. Несколько оторванных конечностей лежат в центре захламленной гостиной на том месте, где двадцать секунд назад стоял карточный стол и шла ожесточенная игра в покер.

Пара пуль пролетает над ухом, смеюсь во весь голос, музыка в наушниках вибрирует синхронно с моим телом.

– Никак не уйметесь, сукины дети! – ору во всю мощь легких.

Глаза стрелка расширяются за секунду до того, как лезвие моего топора попадает в центр его лба. Бегу туда, быстрым движением вырывая оружие и направляя его в грудную клетку парня, что пытался ударить меня ножом в спину. Мой разворот быстрее, чем его хаотичное движение, из приоткрытого рта начинает хлестать кровь, и я использую его тело как щит, прикрываясь от града пуль. На мне бронежилет, но это не гарантия сохранности в подобной ситуации, жжение чуть ниже локтя подсказывает, что меня тоже задело, и это лишь подпитывает желание искупаться в крови этих отбросов.

Дункан учил меня, как использовать численный перевес в своих целях, на самом деле мелодия помогает мне сосредоточиться на дыхании, для меня происходящее здесь похоже на смертоносный танец, хотя простые обыватели решат, что я спятил и это кровавая бойня. Они ни черта не смыслят в том, как красива бывает смерть, особенно если ты убиваешь злодеев, темных магов и разбойников. В мире больше нет добра и зла в типичном проявлении, границы разъело ядом обмана и алчности. Я все еще застрял посреди смеси реальности и компьютерной игры, и мое желание не свихнуться превратилось в безумие, но, как говорит Уэйд, мы очищаем мир от скверны, значит, делаем благое дело, даже если наши души навсегда останутся проклятыми.

Солист на репите поет «гип-гип», синхронизируясь с тиканьем в моей голове, и я кручу топор в руке, перекидывая его в более удобное положение, а потом замахиваюсь, отсекая голову негодяя одним мощным и быстрым ударом. Она катится по ковру, падая к ногам лидера, спрятавшегося за парой подчиненных.

– Ты гребаный трус! – рычу, отбрасывая от себя бездыханное тело, и бегу вперед, не обращая внимания на серию выстрелов. Мне нужно всего несколько секунд, чтобы добежать до цели, пока совершаю круговое вращение топора в вытянутой руке, и двое ублюдков бросаются врассыпную, ни один из них не хочет вставать у меня на пути.

В последнюю секунду главарь вскидывает руки в сдающемся жесте и кричит на ломаном английском, чтобы я пощадил его жалкую задницу. Слишком поздно для покаяния.

К моменту, когда я заканчиваю здесь, весь дом напоминает концовку из «Керри»: кровь покрывает мое лицо, руки и одежду, тела рассыпаны по полу, несколько пар безжизненных глаз безучастно смотрят в пространство. Мои теперь так же пусты, адреналин покидает тело, мышцы болят от напряжения, я приму душ в самолете. Последние запланированные два часа трачу на то, чтобы найти компьютеры и собрать все необходимые для себя данные, займусь ими позже, по возвращении в Бостон. Это моя новая реальность, новый я, без насилия и прямого контакта с целями.

Переключаюсь на Джоша, чтобы сообщить, что закончил.

– Пришли уборщиков, и заберите машину из аэропорта, как только я поднимусь на борт.

– Ты чертов психопат, знаешь? – спрашивает он. Сигнатуры его монитора не показывают тепловых точек, кроме меня и нескольких собак, которые все еще спят.

– Меня называли и похуже, – ухмыляюсь в наушник, ощущая, как силы покидают тело. Чувство выполненного долга не настолько велико, чтобы моя эйфория от убийства продлилась достаточно долго, я измотан и опустошен.

– Слушай, Линк, я знаю, ты решил выйти, но нам только что поступил сигнал…

– Не заканчивай предложение, Джош, – обрываю его на полуслове.

– Серьезно, брат, я вылетаю в Бухарест через сорок минут, Уэйд черт знает где, ты единственный из нас, кто направляется в Бостон и кому я могу доверить это.

Тяжело вздыхаю, прислонившись к машине.

– Мы ведь уже обсуждали это, я закончил.

Тишина повисает на канале связи, смотрю на темный лес, окружающий территорию, и хочу просто исчезнуть, построить дом в такой же глуши, окружив его высоким забором и всеми необходимыми датчиками для обнаружения нежелательных гостей. Стереть себя из мира не так легко, как подчистить цифровой след, у меня все еще есть близкие люди, ради которых готов отдать жизнь, и пока я им нужен, остаюсь в «Стиксе». Но я не подписывался на продолжение кровавой войны, мой рапорт о переводе уже подписан Роддсом, команда «Стикса» огромна, в Бостоне целая армия тех, кто может выполнить это задание.

– Прости, друг, я не могу.

– Там невинные, им не выбраться без нашей помощи. Я вышлю данные, просто прочти в самолете, если ты решишь передать дело кому-то другому, идет, но хотя бы открой файл.

– Мы не можем спасти всех, – знаю, это самое дерьмовое оправдание для того, кто уже по пояс утонул в грязи, что значит еще одно дело. Но для меня это не закончится: если сейчас не переступлю через собственные принципы, это будет продолжаться и продолжаться, пока я, на хрен, не сгорю.

Вешаю трубку, не дожидаясь ответа.

Иногда обстоятельства складываются так, что мы попадаем во временные петли, снова и снова проживая одни и те же события. Сторонники эзотерики утверждают, что жизнь дает нам уроки, которые нужно усвоить, и, если мы хоть на полдюйма облажались, нас закидывает обратно в круговорот повторяющихся фрагментов реальности. Я всегда верил, что наши решения расщепляют вселенную до бесконечности, где-то в измерениях я давно уже мертв и горю в аду за свои грехи. Может быть, в одной из версий я вырос счастливым ребенком, играл в футбол в старшей школе, а потом познакомил свою будущую жену с родителями.

Но в этой я застрял, глядя на файл, который так и не открыл в самолете десять долбаных лет назад. Я вернулся в Бостон и швырнул папку на стол Роддса, он поручил дело каким-то дилетантам, и указанная цель сорвалась с крючка, а потом просто исчезла, и мне было плевать. В тот день я перестал быть Рыцарем Смерти и стал просто Линкольном Голдбергом, это все изменило.

Чувство вины не имеет ничего общего с тем ужасом, который я испытываю, читая подробности дела с истекшим сроком давности и перебирая старые фотографии. Один из информаторов доложил, что некий Маркус Пэрриш, влиятельный меценат и павлин светских кругов Бостона, замечен на темном радаре. Ни у кого тогда не было прямых доказательств его связи с черным рынком и преступным миром, но слухи ползли, и «Стикс» взял под наблюдение Маркуса, его жену Линду, их правую руку Генриха Хольцмана, который когда-то служил в разведке, бывшего военного в отставке Саада Боварда по кличке Большой Бев и пару солдат. В перечне имен было еще одно имя – экономки Сары Риверс, но она оставалась загадкой для всех и, скорее всего, служила для отвлечения.

Наши оперативники попытались собрать больше данных, но засветились, и Пэрриш залег на дно, а потом и вовсе изменил сценарий ведения своих дел. Еще через пару лет он попал в список самых влиятельных людей побережья и получил несколько премий в области благотворительности и помощи нуждающимся. Мы расслабились, а он решил окончательно убрать себя с радаров «карточкой спасения из тюрьмы»[7], когда удочерил трех несовершеннолетних девочек: Кимберли Вайс, Руми Беннет и… Наоми Рид.

Какой же я гребаный идиот.

Папка летит через кабинет, ударяясь в стекло, голова Наоми поворачивается в мою сторону, она вскидывает бровь и одними губами шепчет: «Все нормально?»

Ни хрена не нормально, я был одним из тех, кто причастен к тому, что с ней случилось. Если бы у меня было больше самоконтроля, я смог бы взяться за ее дело и спасти всех троих от ужасных последствий. Она все еще смотрит на меня этими огромными обеспокоенными глазами, и у меня нет сил вытерпеть ее взгляд. Встаю, закрывая жалюзи, разделяющие наши кабинеты, а потом ударяю кулаком в дверной косяк, отчего тот трескается в двух местах.

– Сука! – кричу, зная, что она меня услышит, но сама мысль о моем прошлом бездействии калечит сознание. Я не смог помочь тем, кто во мне нуждался, снова.

И я, блядь, не могу жить с этим огромным чувством отягчающей безвыходности, потому что застрял. Судьба снова привела ее ко мне, какая до боли смешная ирония.

– Черт возьми, я не чувствую ног, нам нужно перекусить, – стонет Боб, вяло перебирая ногами, он тащит мои пакеты с покупками в обеих руках, громко шаркая по выстланному декоративной плиткой полу торгового центра. – И почеши мне нос.

– Ты как ребенок, – закатываю глаза, дотягиваясь до его лица и сжимая ноздри Боба так, чтобы он не мог дышать. – Но насчет еды согласна.

Медовый месяц Элси все еще в самом разгаре, а мне так необходимо было мнение со стороны, что я не придумала ничего лучше, чем пригласить нового друга пройтись по магазинам. Мы знакомы уже почти целый месяц, он с первого раза прошел проверку мемами и дурацкими видео, наши интересы во многом схожи. Парень кажется безобидным, а еще я проверила всю его биографию с младшей школы до вчерашней игры в дартс с Джастином и еще одним их общим другом. Вывод: он мог бы стать отличным компаньоном для чего угодно.

– Для чего тебе столько развратных нарядов, если ты все время одеваешься, как мой младший брат? – Боб в итоге чешет нос кулаком, в котором зажато несколько пакетов. – Ты что, завела парня?

– Ну-у, я бы не назвала его парнем, просто он помогает мне забыться время от времени.

– Вот скажи, почему одним ребятам выпадает шанс сводить тебя на свидание, а я просто тележка для покупок?

Знаю, что это не более чем часть шутки, Боб даже не пытался флиртовать со мной, ведь в противном случае неловко было бы нам обоим, так что мы решили, что дружба – вполне подходящий ярлык. Боб милый, привлекательный и мускулистый, как большинство ребят, с которыми я работаю. Он не лезет в мою голову и не докучает, а еще у него классная прическа и ямочки на щеках, но я уже достаточно запуталась в себе и своих желаниях, чтобы вмешивать в это такого искреннего и невинного парня, как он.

– Потому что я ненормальная, ты бы сбежал еще до выноса второго блюда. Расслабься, мы не ходим на свидания, просто… – замираю на полуслове.

Невероятной красоты вечернее платье украшает манекен, делая его почти живым. Черно-серая струящаяся ткань расшита бисером и блестящими нитями. Это вообще законно, что от звездного неба отрезали кусочек, чтобы создать нечто подобное? У меня буквально перехватывает дыхание, и я не могу оторвать ткань от аккуратного лифа на тонких бретелях, длинный вырез декольте доходит почти до пупка. Это чертовски смело, даже больше, ведь высокий разрез с левой стороны А-образной юбки открывает мертвенно-бледную ногу манекена, согнутую в колене. Я видела множество красивых платьев и других роскошных нарядов, но это, как сирена, взывает ко мне, маня своей красотой. Взгляд падает на ценник внизу витрины, где покрытые черным лаком пальцы искусственной ноги выглядывают из сверкающих черных босоножек.

– Полторы тысячи долларов, – выдыхаю весь кислород, который задерживала с момента, как встретила мечту любой девушки. Наверно, этот наряд единственный, который по-настоящему хочется примерить за долгое время ношения мешковатых толстовок. Я и не думала, что после всех конкурсов красоты и званых вечеров в «доме ужасов» мне так сильно захочется обладать чем-то настолько роскошным.

Но я хочу!

Маленькая восьмилетняя девочка внутри меня практически стонет от отчаяния, и ее утешает пятнадцатилетний подросток. У меня есть кое-какие сбережения, но я не готова спустить их на платье и остаться на мели. Может быть, идея ограбить кого-нибудь, используя свои навыки взлома данных, не так уж плоха.

Движение на противоположной стороне торгового центра заставляет на секунду забыть о платье, и мой взгляд через отражение в витрине фокусируется на человеке, что стоит позади нас примерно в двухстах ярдах. Это не первый раз за сегодня, когда я чувствую взгляд у себя на затылке. Резко развернувшись, понимаю, что там никого нет, но я точно видела парня в черной кепке, низко натянутой на глаза, готова поклясться всеми своими покупками и даже теоретической возможностью обладания платьем мечты, что у него на руках были татуировки.

– Все в порядке? – спрашивает Боб, подходя ближе, он отбросил ворох пакетов на пол и внимательно изучает обстановку, сканируя окружение и держа руки на моих плечах. Растерянно моргаю, снова глядя на ценник.

– Да, пойдем чего-нибудь поедим.

Делаю аккуратный медленный надрез на стейке, аппетитно устроившемся на моей тарелке, слушая, как Боб неустанно рассказывает о своей работе в команде Джоша. Он, скорее всего, разглашает некоторые внутренние секреты, но мы ведь теперь друзья, так что мой рот на замке. Беру кусочек картошки и в третий раз за десять минут обмакиваю в соус, так и не донося до рта, прежде чем положить на место. Я не голодна, особенно после того, как ранее вспомнила мрачное лицо Линкольна, наблюдающего за мной из своего кабинета. Стоило мне взглянуть на него в ответ, жалюзи опустились, и по ту сторону двери что-то полетело в стену.

С тех пор я его не видела, и у меня не было шанса узнать, что это было. А еще не могу отделаться от гложущего чувства вины после посещения клуба. Что, если Линкольн общается с Рыцарем Смерти, и тот рассказал, какая я на самом деле жалкая.

Какое мне вообще дело до Линкольна, ведь я уже решила, что он слишком хорош для меня?

– Слушай, ты что-нибудь еще узнал про того парня? – спрашиваю Боба, непринужденно пожимая плечом и всем видом пытаясь не выдать свой слишком явный интерес, маскируя его под простое любопытство. – Рыцаря Смерти, – чуть тише уточняю на всякий случай.

– Немного. – Боб жует, запивая бургер газировкой. – Он старше нас на несколько лет и вроде имеет отношение к власти.

Черт, это немного сбивает с толку, поскольку сейчас в бостонском филиале нет никого выше Уэйда, Линкольна и Джоша. Из числа их ближайших подчиненных я мало кого знаю, но совершенно точно там нет человека, с которым я сталкивалась в душевых. Так где же он прячется, когда работает? Я бы решила, что он – призрак, но пара довольно ярких оргазмов опровергают мою теорию.

Что, если кто-то все же играет со мной?

– Разве это не странно? Я написала алгоритм для сопоставления имен всех сотрудников с заданиями за последние пятнадцать лет, и ничего. Похоже, кто-то удалил все упоминания о нем.

Признаться честно, где-то глубоко внутри я даже рада, что данные стерты, потому что было бы слишком неприятно отбросить ту тонкую вуаль, что отделяет реальный мир от мира фантазий. Я бы предпочла узнать о нем больше, не копаясь в истории личности, потому что стоит сделать это, и все разрушится быстрее, чем карточный домик.

– Есть один инструктор по рукопашному бою и метанию оружия, который служит в «Стиксе» почти сорок лет, – говорит Боб, нависая над столом, как будто кто-то здесь может нас подслушать. – Он как-то раз застал Джастина за курением в раздевалке, долго отчитывал его и заставил пробежать почти сотню кругов по наземному комплексу, а когда тот выдохся и упал, этот мужик навис над его телом и сказал что-то вроде: «Нынешние дети такие хилые».

Он замолкает, я нервно окунаю ту же самую картошку в соус и на этот раз кладу ее в рот, пережевывая. На вкус она как смесь опилок и кетчупа, но беру еще одну и механически повторяю процесс.

– И? – впиваюсь в приятеля взглядом, требуя продолжения.

– Его имя Дункан, он гордо выпячивал грудь, когда рассказывал про мальчика, которого воспитывал как сына. Этот ребенок мог пробежать целый марафон, не запыхавшись, а затем в тот же день отправиться на задание и вернуться с мешком голов своих противников. Буквально. А потом Дункан вошел во вкус и проговорился, что тот мальчик звал себя Рыцарем. – Боб смотрит на меня, выжидая, что до меня дойдет смысл сказанного.

– Стой, типа, как реальные головы?

– Ага, он отрубал их своим топором, чтобы отправить другим мерзавцам в качестве предупреждения.

Отодвигаю тарелку, довольная тем, что больше не придется симулировать процесс принятия пищи.

– Это мерзко.

– И круто! – Когда я морщусь, Боб продолжает: – Ну это же его супергеройская фишка!

– Или психическое отклонение, – бормочу себе под нос. Мне не нравится слышать об этой стороне человека, в чьих руках я забываю о существовании своих демонов, это пугает и заставляет принять тот факт, что он все еще хладнокровный и безжалостный убийца. Но крохотный росток надежды, устойчивый к непогоде внутри, заставляет спросить:

– Но он перестал это делать, верно?

Ничего подобного уж точно не наблюдалось за последние пять или семь лет, и мне интересно, какова причина его ухода.

– Понятия не имею, что произошло, – отвечает Боб, вытирая рот и пальцы бумажной салфеткой. Его светло-карие глаза устремлены на мою тарелку. – Будешь доедать?

– Что? – Я так задумалась, пытаясь переварить информацию, что не заметила, как снова придвинула блюдо и начала играть вилкой, время от времени втыкая ее в свой порезанный на сотню кусочков стейк. – Нет, держи.

Боб забирает мою еду, принимаясь жевать, слишком переполненный энтузиазмом, и это немного забавно, я всегда завидовала людям со здоровым аппетитом и отсутствием чувства вины за лишний съеденный кусок.

Мы проводим еще некоторое время в кафе на верхнем этаже торгового центра, смеясь и болтая, все это время я ощущаю присутствие третьего человека за нашим столом. Это похоже на паранойю, но я списываю на усталость и смятение, вызванное бардаком в своем сознании. Когда мы расплачиваемся и выходим, решаю спуститься на второй этаж, чтобы еще раз поглазеть на то фантастическое платье, сфотографировать его и поискать что-нибудь похожее, но попроще. Дойдя до нужного магазина, снова замираю, глядя на витрину, но уже совсем по другой причине. Платья там нет!

Рядом с раздетым манекеном установлена вешалка с новыми вариантами одежды, которые притязательно перебирает сотрудник, он морщит лоб, и я тоже, потому что ничего из оставшегося не идет в сравнение. Пульс подскакивает, и я врываюсь в магазин, точно не зная для чего, ведь даже если платье все еще здесь, у меня нет нужной суммы, а если бы и была, я бы ни за что не потратила ее на наряд для одного вечера.

– Чем могу помочь, мисс? – спрашивает консультант, окидывая меня вымученной улыбкой в лучших традициях эпизода из «Красотки». Глаза женщины сканируют мой наряд, состоящий из мужской рубашки без ворота, купленной больше трех лет назад, и рваных джинсов, большинство дыр в которых появились значительно позже дня, когда я вытащила их из распродажной корзины в T. J. Maxx[8]. Ну да, это совсем не похоже на то, в чем я появляюсь в клубе, или на роскошные образы, представленные на витрине.

– Платье, – выпаливаю слишком быстро. – Только что было у вас на витрине.

– Ах, это! Его купили час назад. – Она одаривает нас мечтательной улыбкой, когда добавляет: – Такой красивый мужчина, и он попросил упаковать его в качестве подарка для своей избранницы. – Женщина вздыхает, отчего ее лицо становится похоже на застывшую картину. Она уже забыла о нашем присутствии, в своей голове представляя себя на месте счастливицы, поэтому я разворачиваюсь и сердито шагаю к выходу.

Чего я вообще так злюсь, ведь еще совсем недавно на свадьбе Элси мне было плевать, как я выгляжу, но стоило появиться мужчине, как я спешу по магазинам, расстраиваясь, когда кто-то меня опередил. Этот человек своим вниманием превратил меня в безмозглую дуру.

– Знаешь, нам ведь неплохо платят, – подбадривает Боб, поравнявшись со мной. – Ты могла бы позволить себе купить его или что-то похожее, раз уж на то пошло.

Конечно, у меня есть кое-какие сбережения и моя нынешняя зарплата не такая дерьмовая, как раньше, но я все еще не готова спустить кучу денег на платье. Мне даже некуда в нем пойти. Так что я понятия не имею, почему завожусь.

Телефон звонит, достаю его, бросая один быстрый взгляд на экран, а потом громко хмыкаю.

– Теперь ты решил со мной заговорить? – ворчу перед тем, как провести по экрану, отвечая на вызов. – Чего тебе?

– Ух ты! – смеется Линкольн. – Похоже, я не вовремя.

Делаю глубокий вдох. Он не виноват в том, что я неудачница.

– Нет, все нормально, прости. Что случилось?

Боб с интересом наблюдает за мной, поэтому показываю ему язык.

– Послезавтра состоится мероприятие, на котором будут две цели, нам с Уэйдом нужно прикрытие, и я хотел попросить, чтобы ты стала моей парой на вечер.

Один вопрос крутится на языке, но я не решаюсь задать.

– Это то задание, о котором ты говорил? Погоди, это ведь работа, а не… – Нарочно вслух не произношу слово «свидание», чтобы не выглядеть полной дурой.

– Для тебя это просто способ скрасить вечер и помочь нам прижать ублюдков, – после некоторой паузы говорит Линкольн.

– Хорошо, – соглашаюсь, пытаясь понять, не слишком ли быстро. – Надеюсь, там безопасно. – Мой нервный смешок заставляет Боба придвинуться ближе, чтобы подслушать. Отталкиваю его локтем, наблюдая, как консультант уже надевает на манекен другой наряд.

– Я бы никогда не подверг тебя опасности, – серьезным тоном заявляет Линкольн, и что-то трепещет внутри меня от его слов. Думаю, мне нужно к психиатру, потому что к моим многочисленным расстройствам добавилось еще одно.

– Ладно, пришли мне детали.

– Уже отправил. Хорошего дня, Маленькая Всезнайка.

Он не дает мне возможности огрызнуться, отключаясь. Зло рычу и просматриваю сообщения, в поле зрения тут же появляется голова Боба, пялящаяся в мой экран.

– Ну, зашибись, – издаю стон отчаяния.

– Похоже, тебе все-таки придется прикупить себе платье, – смеется он, глядя на пригласительный с указанием места проведения встречи. Это благотворительный бал на восемь сотен гостей.

Похоже на то.

Я солгал. Снова.

На самом деле это мероприятие вовсе не связано с работой, но Уэйд обещал подыграть, поскольку ему нужна была ответная услуга. Я смутно понимал, в чем она должна заключаться, когда соглашался, слушая его сумбурные, очень размытые объяснения. Итак, нам нужен был повод появиться здесь, а еще общественному имиджу подставной компании, которой мы являлись, не помешала бы плотная ширма. Светские выходы в основном проблема Джоша, но он занят тем, что нежится неизвестно где под солнцем в объятиях своей новоиспеченной жены.

Стоя у машины в ожидании Наоми, я оттягиваю удавку в виде галстука-бабочки, мешающую дышать. До смерти хочется увидеть ошеломленное лицо Маленькой Всезнайки, когда она открыла коробку, доставленную в ее квартиру этим утром. Ей пришлось выбрать другое, более скромное платье для этого вечера, потому что я купил первое, как только увидел ее, застывшую у витрины с выражением благоговения на лице. Наоми, конечно, решит, что это подарок ее таинственного Рыцаря, но мне плевать, пока ее глаза блестят от восторга, а не от слез.

Я подслушал пятничный разговор в комнате отдыха, а потом проследил за ней и ее новым дружком до торгового центра, и уже тогда это казалось чрезмерным. Стоило Наоми начать примерять наряды, выходя в зал и крутясь перед этим незрелым придурком, как красная пелена стала единственным, что я мог разглядеть. Вид ее стройного худощавого тела в чертовски коротких юбках и платьях, заставляющих меня твердеть, только усугубил нервирующий зуд в теле.

Мне хотелось быть тем, чьего мнения она бы спросила при выборе чего-то столь откровенного, а когда ее рука после очередной шутки легла на его плечо, я в красках стал представлять, как выпотрошу парня голыми руками. Он возомнил себя шутником, вызывая мелодию ее смеха и мою зависть с одинаково необычайной легкостью, они то и дело дотрагивались друг до друга так, словно вокруг никого не существовало, а я стоял там, сгорая от необъяснимой злости, и не мог ничего сделать. Мне хотелось ворваться в их крохотный идеальный мирок и сморозить какую-нибудь смешную чепуху, чтобы Наоми рассмеялась над ней, но как бы я объяснил свое внезапное появление?

Тот день стал сущей пыткой, и чтобы хоть как-то поднять свои шансы, я, не задумываясь, купил платье, воспользовавшись ложным предлогом, чтобы провести с ней время. Может быть, если она увидит меня при других обстоятельствах, это изменит ее мнение о жалком коллеге-ботанике. Два дня я почти не спал, размышляя об этом, ошибках, что наделал в прошлом, и необходимости перестать отвечать на ее сообщения, наведываясь в клуб по первому зову. Я сам затеял эту игру, но сдался, даже не дойдя до второго раунда, а теперь проверяю часы на руке, надеясь, что она вот-вот выйдет и посмотрит на меня так, как посмотрела бы на безликого Рыцаря Смерти, которого возвела в идеал в своей голове. Это звучит как бред человека с раздвоением личности, но я хочу, чтобы она видела меня, а не его, даже если он тоже часть меня.

Торопливый стук каблуков разносится по пустой парковке, и еще до того, как поднимаю голову, у меня замирает сердце. Это гребаная влажная мечта и самая навязчивая фантазия, слитые воедино, я мысленно добавляю неземной образ Наоми в мою картотеку дрочки, пока наслаждаюсь видом. Она нанесла макияж с дымчатыми тенями, подчеркивающими сияющие бездонные глаза, и полупрозрачным блеском на губах, а свои короткие вьющиеся волосы уложила в мокром стиле, пригладив и зачесав назад, отчего они стали на пару тонов темнее. И это платье смотрится на ней в сто тысяч раз лучше, чем на том манекене, черт, да вообще чем на ком-либо в мире, у меня нет слов, чтобы выразить, как я ослеплен, поэтому проглатываю язык, пока не выдал неуместную глупость.

– Привет, – задерживая взгляд на моем костюме, хрипловато произносит Наоми, а потом приподнимается, чтобы коротко обнять и поцеловать в щеку. Это еще больше выбивает из равновесия, и я тупо пялюсь, отмечая, что она стала намного уверенней. Наоми отстраняется, ее глаза мерцают в свете уличного фонаря. – Отлично выглядишь. – Когда я все еще молчу, она добавляет: – Ты должен был сказать что-то вроде этого.

Вообще вся моя кровь отлила вниз, и я собирался выдать, что хочу трахнуть ее на капоте машины. А потом наплевать на бал, подняться в ее квартиру и трахнуть еще раз, но она ударит меня коленом по яйцам, если открою рот и озвучу эти грязные мысли.

– Не переживай, твой секрет умрет со мной. – Поджав сочные губы, она хлопает меня по плечу в типичной приятельской манере.

Она узнала, что я прислал это платье?

– Секрет?

Наоми обходит меня, без приглашения открывая пассажирскую дверь, и ныряет в салон.

– То, что ты не умеешь общаться с девушками. Ничего страшного, Линк, быть девственником не зазорно.

Она хлопает дверью у меня перед носом, и это выводит из транса, я почти смеюсь над ее колкостью, готов поклясться, что она злится, потому что я не сделал комплимент, вот и нападает первой. Знание того, что она жаждет моего одобрения, заставляет ублюдскую улыбку расплыться на моих губах, когда я обхожу машину и сажусь на водительское место.

Ей некомфортно, я замечаю это, как только мы переступаем порог банкетного зала. Повсюду группы людей в роскошных нарядах, слоняются официанты, и струнный квартет играет плаксивую классическую мелодию. Наоми вцепилась в мое предплечье, и я должен радоваться ее желанию найти во мне опору, но дрожь ощутима даже через слои одежды.

– Ты расскажешь, кого мы преследуем? – спрашивает она, рассматривая пары вокруг, пока я веду ее к одному из высоких столиков.

– Тебе не о чем беспокоиться, просто улыбайся, мы с Уэйдом выполним остальную работу, – вру я. Придется прикидываться, будто мы на задании, поэтому я захватил ноутбук, а пару компактных устройств для слежения сунул в карман на случай, если ее любопытство выйдет из берегов.

Уголком глаза наблюдаю за тем, как мрачнеет ее лицо.

– Я больше не собираюсь быть просто красивой картинкой, – бубнит она, а я даю себе подзатыльник за то, что неверно выразился. Ну конечно, это именно то, чем она являлась для Пэрришей – отвлекающий фактор для всего, чем занимался сукин сын и его свита.

– Ты не должна развлекать снобистских придурков, – мягко говорю я, заставляя ее посмотреть на меня. – Мне просто нужно, чтобы ты была рядом, вот и все. – Это самая большая правда за сегодня и вообще за все время.

– Тогда и ты не бросай меня, – почти умоляет Наоми, вставая передо мной. – Я не люблю подобные мероприятия. – Паника в серо-зеленых глазах не дает ее взгляду оставаться на месте дольше чем на несколько секунд, она обшаривает помещение, перебегая от человека к человеку.

Меня бесит, какой уязвимой они сделали эту прекрасную женщину, что она даже не может позволить себе немного расслабиться и повеселиться. Они украли ее улыбку, и я хочу стать тем, кто вернет ее, не Боб и не кто-либо другой – я. Элси как-то обмолвилась, что до ее возвращения в Бостон Наоми почти не выходила из дома, думаю, пока недавно я не предоставил ей доступ к базе ФБР, она все еще опасалась, что люди из прошлого вернутся.

Они этого не сделают, потому что я дал себе клятву.

– Потанцуй со мной, – просто говорю.

Наоми удивленно хлопает ресницами, но не спорит, когда я обнимаю ее за талию, одной рукой притягивая ближе к себе, а вторую кладу ей под подбородок, поворачивая бледное лицо так, чтобы она смотрела только на меня. Наши взгляды встречаются, она перестает судорожно озираться и сосредоточенно смотрит мне в глаза несколько долгих секунд.

– Представь, что мы одни, – говорю я, удерживая ее за шею, проводя большим пальцем по уголку приоткрытых губ.

– Это довольно трудно, учитывая всех этих людей, – шепчет она, прерывисто дыша.

– Тогда закрой глаза.

Долю секунды она вглядывается в мое лицо, словно выискивая что-то, а потом ее веки опускаются, и тело медленно расслабляется в моих руках. Я переминаюсь на месте, покачивая Наоми, наслаждаясь ощущением ее тела, прильнувшего к моему. Она делает вдох, и эти волшебные, меняющие цвет глаза снова открываются, изучая меня.

– Это так похоже на… – Она замолкает и морщит лоб, придвигаясь чуть ближе. Я сменил одеколон просто на всякий случай, так что после неудачной попытки сопоставить полученные данные ее плечи разочарованно опускаются. – Забудь.

Теперь она выглядит грустной, и я поддаюсь искушению провести костяшками пальцев свободной руки по ее спине. Ее грудная клетка едва заметно вздрагивает, но Наоми не отстраняется, ее пронзительные глаза внимательно смотрят в мои. Никогда еще я не чувствовал себя таким очарованным кем-то, это гребаная магия или гипноз, и определенно, ее воздействие на меня влечет за собой необратимые последствия. Что-то щелкает в голове, и я наклоняюсь ближе, чувствуя, как ее дыхание учащается, она опускает взгляд, мы почти соприкасаемся губами…

– Вот вы где! – громко зовет Уэйд, Наоми напрягается и резко отступает назад, но я все еще удерживаю ее в объятиях. Приходится зажмуриться, чтобы не развернуться и не повалить прервавшего нас идиота на пол, выбивая всю дурь. – Простите, мы застряли в пробке.

Мы?

– Привет, – щебечет невысокая голубоглазая брюнетка рядом с ним, она с энтузиазмом протягивает руку для пожатия. – Я Ремеди, но вы, наверно, и так знаете, – хихикает она.

У меня отвисает челюсть при виде здоровенного квадратного бриллианта на левой руке незнакомки, вопросительно таращусь на Уэйда, тот пытается незаметно покачать головой, выглядя слишком виноватым. Должно быть, это и есть одолжение, о котором он говорил. И он нацепил долбаный смокинг, наверно, впервые в жизни, а еще коротко сбрил свои волосы, вернув их первоначальный темный цвет.

Какого хрена?

– И ты у нас? – обращаясь к девушке, уточняю, чтобы не возникло недоразумений.

Ремеди сужает голубые глаза, приветливая улыбка сползает с ее лица, а потом она смотрит на Уэйда в замешательстве.

– Линк просто шутит, малышка, – сквозьзубным заискивающим голосом отвечает Уэйд. – Не каждый же день моя невеста теряет память. – Он чешет коротко стриженный затылок, вымученно улыбаясь.

– Твоя кто? – кричит Наоми, глядя на Уэйда, как на рехнувшегося проповедника, заявляющего о втором пришествии. Наоми округляет глаза при виде обручального кольца. Не могу ее винить, я точно так же пытаюсь понять, что за бред он несет.

– Видишь, они просто прикалываются, – говорит Уэйд своей спутнице, глазами умоляя нас обоих заткнуться. – Это Линкольн и Наоми, наши друзья, ты их вспомнишь. – Уэйд целует девушку в висок, и я прищуриваюсь, не в силах вспомнить наш разговор двухдневной давности.

Проблема в том, что все мои мысли заняты Наоми, и половина его слов просто потерялась на фоне ее стонов, все еще звучащих в моей голове после ночного звонка из ванной. Я не виноват, что, когда дело касается ее, мой член самостоятельно расставляет приоритеты.

– В любом случае я рада познакомиться. Снова, – робко смеется Ремеди, заставляя Уэйда блаженно улыбаться. Он не похож на себя, скорее на ту его версию, которой провели срочную лоботомию, превратив в клишированного бойфренда из ромкомов нулевых. Это объясняет смену прически и имиджа плохого парня, но не дает никаких других подсказок.

– Мы будем у бара, – говорит он, слишком быстро забирая ее, наверно, опасаясь вереницы вопросов. Ремеди играет пальцами, сверкая бриллиантом, пока машет на прощание, и они уходят.

– Какого черта это было? – спрашивает Наоми, глядя им вслед.

– Если бы я знал, – отвечаю, все еще немного шокированный. – Хочешь выпить чего-нибудь?

Мимо проходит официант с подносом, киваю в его сторону, одна моя рука по-прежнему приклеена к ее хрупкой талии. Наоми оглядывается и сдержанно кивает, беру с подноса бокал вина для нее и заказываю виски, которого нет среди предложенных напитков. Мы остаемся стоять возле столика, Наоми медленно потягивает вино, рассматривая гостей, она задумчиво наклоняет голову вбок, когда пара девочек лет пятнадцати проходят мимо, громко хихикая. Они подбегают к высокому седовласому мужчине, стоящему в группе других гостей, и недолго переговариваются, он благодушно кивает, гладя каждую по голове, возвращаясь к разговору. Мне хочется знать, о чем она думает, но она заговаривает первой:

– Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы стать кем-то другим?

Наоми не смотрит на меня, ее глаза остаются прикованными к детям, которые беззаботно смеются, кружась на танцполе. Моя грудь сжимается.

– Нет, – я не лгу, потому что давно уже свыкся с реальностью. – Мы так часто стараемся заполучить нечто, чего отчаянно хотим, но это вовсе не то же самое, что иметь то, что нам действительно нужно. Поэтому нет, лучше просто оставаться собой.

И вот тогда она наконец отрывает взгляд от танцпола, глядя на меня по-настоящему ясными водянистыми глазами. Медленно уголки ее губ ползут вверх, расплываясь в прекрасной улыбке, и мне хочется поцеловать их, чтобы сохранить этот образ в своей памяти.

– Мне это нравится, – говорит Наоми в ответ на мои слова. Потому что это почти то же самое, что она сказала в наш первый вечер в клубе. И я улыбаюсь, чувствуя, как огромная пустота внутри меня становится еще меньше, с каждым ее словом, взглядом; с каждой улыбкой и прикосновением мои шрамы исчезают, и я становлюсь целым.

Очень явные недвусмысленные сигналы заставляют сомневаться в намерениях Линкольна, весь вечер он не отходит ни на шаг, при каждом удобном случае невесомо касаясь моей руки, но я чувствую его прикосновения, даже когда они исчезают. Либо это такая проверка границ дозволенного, либо моя фантазия разыгралась. Ну еще бы, вся атмосфера вечера больше подходит для свидания, чем для работы. Уэйд и его внезапная невеста вообще пропали из виду, и мне удивительно комфортно проводить время вдвоем с Линком. Все просто идеально, не считая раздражающего количества людей, что выпивают и веселятся, жертвуя суммы в размере моего годового заработка на спасение морских обитателей.

Огромный банкетный зал украшен трехмерными экранами с изображениями черепах и китов, движение световых инсталляций, имитирующих плеск волн, отражается на стенах и потолке, я останавливаюсь возле стенда, где появляется увеличенное фото уродливой рыбы, и одними губами читаю название «горбоносый губан».

– Ну и ну. – Линкольн делает глоток виски из пузатого стакана, морщась при взгляде на изображение, он складывает пальцы пистолетом и совершает выстрел в экран. – Приятель буквально умоляет облегчить его участь.

Я резко разворачиваюсь, впиваясь в него злым взглядом.

– Ты не вправе убивать кого вздумается.

Что-то темное мелькает в серых глазах за стеклами его очков, нервно сглатываю.

– Я бы поспорил, – немного свирепо для светской беседы отвечает Линкольн, стискивая зубы, холодная дрожь пробегает по телу. Он ведь говорит не о рыбах? – В любом случае уродцу не светит обзавестись парой с таким-то лицом, а значит, весь вид обречен на вымирание.

– Ты ведь ни черта не смыслишь в этом, не так ли? – смеюсь, ловя его взгляд на своих губах. – Это может быть самка, я уверена, что с размножением у нее полный порядок, их просто вылавливают браконьеры, поэтому они под угрозой истребления, – указываю на табличку слева от экрана. – И раз уж на то пошло, китам гораздо сложнее найти себе пару, а они одни из самых прекрасных обитателей Мирового океана, так что внешность не так уж важна.

Вокруг понятия красоты столько бесполезного шума, я могла бы написать целое эссе о том, как важно оставаться красивым внутри, но правда в том, что никто по-настоящему в это не верит. Просто не все из нас встречались с истинным уродством, которое не разглядеть за идеальным с виду фасадом, они не сталкивались с тем, что выжидает во мраке человеческих душ, не видели нечто, способное навсегда изменить их мнение о человеке, превратив его в подобие монстра в их глазах.

– А что важно? Вот ты бы смогла влюбиться в парня, если бы он был непривлекателен? – спросил Линкольн, с интересом наблюдая за мной.

Я ловлю себя на том, что хочу признаться, как испытала гораздо больше, чем простую симпатию по отношению к человеку, лица которого даже никогда не видела. Но это было бы слишком, учитывая то, что около часа назад была готова поцеловать другого. Избегая опасной для себя темы, перевожу взгляд на другой экран.

– О! Смотри, это нарвал! – слишком восторженно восклицаю, подходя ближе. – Раньше на них охотились, потому что думали, что в роге заключена магическая сила. Люди такие идиоты, – хихикаю, качая головой и складывая руки на груди.

Полуулыбка Линкольна дает понять, что я слезла с крючка лишь потому, что он позволил.

– Откуда ты так много знаешь о морских животных? – Он придвигается ближе, окутывая меня нотками дождя и океанской соли. Мимо проходит официант с подносом, и Линк поддевает пару шпажек с мясными рулетиками, непринужденно передавая их мне. Он делает это в течение всего вечера, и мне хочется спросить, связан ли этот джентльменский жест с моим расстройством. Как бы там ни было, он не подает виду, лишь уголки его губ едва заметно подрагивают, когда кладу закуску в рот, пережевывая.

– Это мое хобби, – небрежно пожимаю плечом, не отрывая взгляда от проекции, не веря, что решила поделиться чем-то личным. – Смотреть в интернете видео про всякую всячину, пока занимаюсь своими делами. Обычно я не выбираю конкретную тематику, просто ставлю рандомный поток, и так уж вышло, что информация оседает в моем мозгу, хочу я того или нет.

– Это мило вообще-то. – Когда морщу нос, Линк спрашивает: – У тебя есть любимые видео?

– О да-а, просто до жути обожаю смотреть, как люди разбирают захламленные дома, выгребая горы мусора и старого хлама. То есть понимаешь, они не просто неряхи, а настоящие клинические бытовые инвалиды и скряги, приходится буквально прокапывать путь, продвигаясь по таким домам, переступая через тонны использованных коробок, грязной одежды и свалку из вещей. Поначалу это повергает в шок и вызывает отвращение, а в конце, когда показывают результат, наступает легкость, будто кто-то прибрался у меня в голове. Знаю, это странно.

Я жду, что он скажет что-нибудь, чтобы поддеть меня.

– Вовсе нет, у всех из нас есть необычные пристрастия.

– Да? И какое у тебя? – Теперь я смотрю прямо на него, и зрачки парня темнеют на несколько тонов, когда он взвешивает свой ответ. В этот момент я чувствую себя немного лицемерной, ведь он не так уж и похож на ботаника, за исключением очков. А если щелкнуть «сучьим переключателем», который то и дело заставляет мой рот нести какую-нибудь едкую чушь, то я готова признать, что в них он выглядит на тысячу градусов сексуальнее.

– Игры и охота.

– Типа как Skyrim и League of Legends?

Глубокий смешок пронзает воздух, грубой хваткой сжимая низ живота. Долгую минуту Линк молча сканирует мое лицо, отчего нервные окончания напрягаются, и я чувствую волнение как перед надвигающейся опасностью. Но мне не страшно, это нечто другое, знакомое, и вновь появляется ощущение, что я хочу шагнуть за пределы неизвестности.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я не слышу ни слова, потому что другой звук в помещении заполоняет собой все пространство в моей голове. Он настолько громкий, что практически оглушает, а потом я вижу, как воспоминания с невероятной быстротой смешиваются с реальностью, и уже не отличить одно от другого.

Сегодняшний вечер особенный, по крайней мере, так сказала миссис Пэрриш, когда пришла проверить состояние моей прически перед выходом. Она не уточняла, чем именно он отличается от остальных, да мне и не было дела, я лишь хочу, чтобы прием поскорее закончился и мне позволили вернуться в комнату.

Выхожу в коридор и не обнаруживаю группы сопровождения в виде пары охранников, радуясь своей редкой удаче. Ноги быстры, когда крадусь по коридору и тихонько стучу в дверь Руми. Она не появилась вчера к ужину, мисс Риверс холодно сказала, что подруга приболела и волноваться не о чем, но я хочу проверить Руми лично и убедиться, что она в порядке. Мысль о вечере, когда она вышла в слезах из кабинета мистера Пэрриша, не покидает голову, с тех пор многое изменилось.

Нас перестали выпускать из виду; регулярно на этаже, где мы проживаем, дежурит охрана, но сегодня их отозвали, вероятно потому, что в доме скоро будет полным-полно гостей. Руми и Ким периодически отлучаются, они не рассказывают, в чем состоит обучение, и не шутят, как раньше, но я заметила синяки на плече Кимми однажды, когда она надела слишком тонкую футболку и та сползла с ее похудевшего тела, обнажив кожу. Когда я спросила, что произошло, она ответила, что врезалась в дверной проем, но это ложь, я не настолько глупа.

Может быть, мисс Риверс снова ее ударила, хотя она не делала этого некоторое время после инцидента с мистером Пэрришем. После того раза мой опекун отправил мисс Риверс в трехнедельный отпуск, и мы с облегчением выдохнули. Но все имеет свойство повторяться, так что я не могу расслабиться ни на минуту, чувствуя угрозу, нависшую над всеми нами.

– Руми, – шепчу, прижав ухо к деревянной дверной поверхности, по другую сторону слышна возня. – Как ты себя чувствуешь?

– Уходи, – слабо отвечает она, в голосе слышна дрожь.

Спорить я не намерена, поэтому решаю проверить, усвоила ли урок мистера Хольцмана, вынимая шпильку из прически и ломая ее пополам. Один конец просовываю в замочную скважину, повторяя движения с урока, а вторым поддеваю механизм, толкая поршень. Раздается щелчок, дверь распахивается, и пара черных глаз с покрасневшими капиллярами встречает меня, застигая врасплох. Они мечутся по коридору за моей спиной, а потом вдруг резкий тон подруги заставляет сердце рухнуть.

– Ты должна бежать, немедленно! – Она секунду прислушивается, проверяя, нет ли кого в тени коридора.

– О чем ты говоришь? Я никуда не уйду, – прикладываю тыльную сторону ладони к ее вспотевшему влажному лбу, но он холоден как лед. – У тебя какой-то грипп?

Руми хватает меня обеими руками и трясет за плечи, впиваясь пальцами в расшитые кружевом рукава вечернего платья. Металлический лязг звучит в такт ее уговорам.

– Пожалуйста, Нао! Пока они не видят, ты должна бежать! – Ее рот дрожит и кривится, глаза наполняются слезами, и вот тогда мой взгляд падает на кровать. Точнее, на лежанку в углу темной комнаты, где раньше стояла высокая кровать с ортопедическим матрасом и балдахином. Теперь там выцветший серый кусок ткани, набитый чем-то скомканным, ни подушки, ни одеяла. Тарелка с едой стоит прямо на полу, рядом с ней стакан чистой воды и книга с пожелтевшими страницами, закладкой в которой служит кусок вчерашнего хлеба. Прикроватная тумба исчезла, как и лампа, огарок свечи служит ей заменой, значит, Руми читает почти в темноте, но это еще не самое худшее. Звенья тяжелой цепи тянутся от батареи по всей комнате в сторону выхода, я опускаю взгляд, и весь воздух покидает легкие.

Какого черта?

Цепь прикована к железному хомуту, обвитому вокруг покрасневшей от запекшейся крови щиколотки Руми, длины едва хватает, чтобы дойти до двери. Я не могу остановить себя, прежде чем войду в комнату, Руми преграждает путь, выталкивая меня обратно в коридор, ее движения быстры и лишены какого-либо спокойствия.

– Уходи, пока тебя не увидели! Беги из дома, у нас есть план, но ты должна быть как можно дальше отсюда.

– Что происходит? – снова смотрю на подругу, что потупила взгляд, крупные слезы катятся по ее бледным щекам, падая в пропасть разделяющего нас пространства.

– Этот дом – ловушка, Нао. Ты должна спастись, пока не приехал мистер Фэллон, тогда они придут и за тобой. – Быстрый взгляд на мое лицо, и она опускает руки, обнимая себя за талию. – Пожалуйста.

Фамилия кажется смутно знакомой.

– Кто такой мистер Фэллон? Ты можешь сказать, что они с тобой сделали? – чувствую, как слова прожигают горло. Руми отрицательно качает головой, ее блестящие черные волосы рассыпаются по плечам.

Теперь, когда занавес упал, у меня есть теории о том, что нас забрали вовсе не для того, чтобы играть в примерную семью. Это никогда не казалось чем-то искренним и простым, но потихоньку фрагменты пребывания в этом огромном доме собираются в единую картину, и приходит понимание, что даже с виду хорошие вещи могут быть пугающими и жестокими. Кто, черт возьми, в здравом уме заставит приемного ребенка спать на полу. Даже Генриетта не была настолько лишена человечности.

– Ты можешь уйти, тебе почти уже есть восемнадцать. Мы должны сообщить социальному работнику. – Перебираю варианты, наблюдая, как еще больше угасает ее лицо.

– Уже слишком поздно, – шепчет она сквозь слезы. – Но ты должна попытаться сбежать, когда они сосредоточатся на гостях и охраны не будет рядом.

– А как же ты и Ким?

Она снова качает головой, глядя в злую пасть пустого полутемного коридора.

– Мы останемся, чтобы ты смогла выбраться.

Звуки шагов доносятся со стороны лестницы, Руми отталкивает меня от себя, умоляюще глядя в пространство за моей спиной, а потом бесшумно закрывает дверь, и я слышу, как цепь ползет по деревянному полу.

От увиденного тело не слушается, но я перебираю ногами и быстро бегу обратно к себе, держась за стену, прислонившись спиной к двери, сотрясаюсь, звуки моего шумного дыхания отражаются от стен, резонируя громче молота, бьющего о наковальню. Смотрю на убранство моей маленькой комнаты, которое резко контрастирует с увиденным только что. Это ждет и меня?

Стук, от которого дверь вибрирует, заставляет подпрыгнуть, язык прилип к нёбу, пытаюсь сглотнуть, чтобы ответить, но во рту, как в пустыне.

– Пора идти, – зовет охранник, и у меня нет выбора, потому что, если я не подчинюсь, он войдет и будет только хуже, судя по тому, что они сделали с Руми.

Приглаживаю выбившиеся из прически пряди и стараюсь вспомнить все уроки игры, которым научили Генриетта и мисс Риверс. Вот уж не думала, что они когда-нибудь пригодятся, но несколько глубоких вдохов и искусственная вера в свою непоколебимость творят чудеса; выхожу в коридор, следуя за своим надзирателем в роскошный банкетный зал на первом этаже.

Большие окна с витражными стеклами отгораживают меня от сгустившейся темноты, но правда в том, что теперь-то я знаю, что настоящее зло не по ту сторону, а прямо здесь, в этой комнате. Музыка льется из-под клавиш слоновой кости, что мисс Риверс перебирает своими длинными пальцами, ее длинные ногти скребут по поверхности, царапая мой рассудок. Гости уже собрались и выпивают под шумный смех друг друга, они обсуждают скачки, воскресный гольф и цены на бирже, не догадываясь, что над их головами в своей спальне хрупкая девушка закована в цепь. Настоящий пир во время чумы. Меня тошнит от одного только вида еды на столах, но миссис Пэрриш уже порхает в мою сторону, изображая из себя святую спасительницу, приютившую бедных сироток во имя добра. Ее улыбка такая же фальшивая, как и все в этом месте, мой взгляд проходит по залу, привычная красота его обитателей спадает вуалью, и я вижу монстров, пирующих нашей кровью.

Краска отливает от ее лица, превращая сияющую кожу в белое полотно, а крохотная лукавая улыбка исчезает под тенью горя. Чувства Наоми обычно спрятаны так глубоко внутри, что, когда они грозят выплеснуться наружу, это поражает до глубины души, я чувствую отголоски ее боли как свою собственную. Зову Нао по имени, но она пребывает в призрачном трансе, терзаемая своими кошмарами, мне хочется вырвать ее из этих лап, но она так далеко, что ее пронзительные серо-зеленые глаза становятся стеклянными и теряют фокус.

– Черт, – ругаюсь вслух, проводя рукой по волосам, у меня нет идей, кроме одной, самой нелепой и аморальной, и я готов ударить себя по лицу только за то, что вообще рассматриваю ее всерьез. – Нао, ты слышишь меня?

Осторожно провожу костяшками пальцев по ее щеке, боясь напугать еще больше.

– Линк, я… – роботизированно говорит она, неотрывно глядя на рыжеволосую пианистку, восседающую на возвышении в центре танцпола. Все внутри меня сжимается от боли, нервная дрожь только усиливается в теле Наоми. Тогда, не позволяя этому зайти слишком далеко, подхватываю ее на руки, держа как можно аккуратнее, не представляя, чего ожидать, и выношу из зала на воздух, занимая один из балконов, опоясывающих место проведения мероприятия. На улице почти стемнело, в воздухе образовываются облака пара с нашим появлением, и я сажусь на резную скамью, обитую велюром в цветочек, стягивая пиджак и оборачивая вокруг ее хрупких сгорбленных плеч. Она сильнее прижимается ко мне, не выпуская рубашку из пальцев, и что-то неразборчиво бормочет, приходится опустить голову, чтобы расслышать ее тихий голос. – Мне так жаль, так жаль, мне так жаль. – Она повторяет это снова и снова.

– Все в порядке, красавица, ты ничего не сделала. – Ее голова покоится на моем плече, а пальцы все так же суетливо перебирают ткань.

– Вот именно, я ничего не сделала. – Слова пропитаны отчаянием и таким количеством злости, что каждое впивается в меня невидимыми стрелами.

– Хочешь рассказать, что случилось? – Я уже знаю, но также мне известно, что пока она носит свою боль, запечатывая ее внутри, это будет съедать ее до конца дней. Я не нашел записей о психотерапии или каком-либо вмешательстве экспертов, кроме онлайн-психолога из круглосуточной службы поддержки. Как кто-то вообще может пережить столько дерьма и остаться в здравом уме? Мне потребовалось около пяти лет регулярных сеансов с высококлассным специалистом, и я все еще не уверен, что моя голова в порядке.

– Не особо. – Поначалу ее ответ расстраивает, потому что есть человек, которому она рассказала бы больше. Но потом она добавляет: – Я знаю, что нравлюсь тебе, Линк, и ты также знаешь, что нравишься мне, не хочу, чтобы это изменилось.

– Едва ли есть вещи, которые смогли бы повлиять на мой выбор, – осторожно провожу по ее плечу. – Я солгал. Работа не имеет к этому никакого отношения.

– Это я тоже знаю. – Она тихонько посмеивается, кажется наконец успокаиваясь. – У тебя не бывает ощущения, что ты зациклился на чем-то с такой силой, что уже не можешь нажать на паузу? Словно если ты остановишься и дашь себе время все обдумать, почву вырвут прямо у тебя из-под ног, и ты снова рухнешь, больно ударившись.

– Постоянно. – Мои руки проходят по ее плечам и спине под подолом пиджака, наслаждаюсь ощущением бархатистой кожи, но потом мои пальцы скользят под ткань и натыкаются на нечто, что заставляет кровь свернуться в жилах. Нао слегка напрягается, продолжаю водить по шраму на ее спине, мечтая содрать кожу с того, кто оставил его. – Родителей убили, когда я был еще ребенком, нас с Джошем пытались похитить, и с тех пор как Роддс взял нас под свое крыло, я не могу перестать думать о той ночи.

– Мне жаль. – Наоми делает глубокий вдох, поднимая на меня слезящиеся глаза, и выглядит до смешного крохотной в пиджаке на несколько размеров больше, сидя здесь в этой поверженной позе.

– Не надо, – качаю головой. – У меня был выбор оставить «Стикс», но я просто не смог, и вот уже много лет продолжаю делать одно и то же снова и снова, пытаясь убедить себя, что поступаю правильно, разве это не похоже на безумие?

– Для меня это больше смахивает на упорство, – мягко отвечает она.

Искра сопротивления, когда-то зажженная в ней, давно угасла, теперь Наоми просто прослеживает контуры моего лица своим цепким взглядом, останавливаясь на очках. Внимание, с которым она изучает их, забавляет, Наоми чертовски умна. Проходит секунда, и девушка прищуривается, а потом, не говоря ни слова, снимает с меня устройство, примеряя.

– Святое дерьмо! – восклицает Нао, перемещая зрачки по экрану, она видит показатели, которые обычно вижу я, при этом выглядя до ужаса сексуально. – У тебя супергеройские очки. – Она крутит головой из стороны в сторону, перемещая центральные курсоры на охранников, разгуливающих внизу. – Это потрясающе! Там есть досье на каждого?

Ее восторженный взгляд снова переходит на меня.

– Ага, даже на тех, кого нет в поле зрения, смотри, – нажимаю на боковую кнопку, и ее глаза еще больше расширяются от шока.

– Я знала, что ты помешан на гаджетах, но чтобы настолько… – Стряхнув мой палец, Наоми берет управление в свои руки, настраивая что-то, пока она возится с очками, я не могу оторвать глаз от ее идеального лица. – Итак, Линкольн Эллиот Голдберг, Андовер, штат Канзас… Что у нас здесь… – Поджав губы, Нао надувает щеки. – Ну, это не весело, половина твоей анкеты выглядит как решето, что ты скрываешь?

– Уверена, что хочешь знать? – Я и сам до сих пор не определился, какой частью своего прошлого готов поделиться, чтобы покончить с этой игрой, но одно ее слово, и я задам алгоритм, открывающий мое досье целиком. Она имеет право знать, что это я был тем, кто не пришел на помощь, когда мог.

– Если твои скелеты не похожи на мои, все в порядке, – смеется она, мелодичный смех звучит грустно, почти наигранно.

– А если они еще хуже? – Я бросаю вызов, наперед понимая, что сегодня она не поделится ничем важным, но это не значит, что я не перестану пытаться. Не из любопытства, нет. Наоми может думать, что она свободна, когда руки незнакомца проделывают с ее телом немыслимые вещи, но она глубоко заблуждается. Истинная свобода в том, чтобы взглянуть правде в глаза, признать ее и принять, больше не прятаться. Я могу быть тем, кто способен отвлечь ее тело и разум от боли, но я также хочу стать человеком, который будет рядом, когда она перестанет обманывать саму себя и сбегать в выдуманный мир, где проблем не существует. Когда она сломается, я буду там, чтобы поймать.

Нао снимает очки и переворачивает их, аккуратно возвращая на место, ее пальцы прогуливаются по моим волосам, а затем она обхватывает мою шею, повисая на ней и смеясь, на этот раз искренне, по-настоящему.

– Тогда кто мы, если не две странные вымирающие рыбы, которые нашли красоту в уродстве друг друга?

Ей пора перестать говорить и делать вещи, от которых мое сердце увеличивается в размерах, потому что я в полушаге от того, чтобы признаться в своих чувствах, иначе эта чертова штука просто взорвется у меня в груди.

– Нет, мы два синих кита. – С этими словами я наклоняюсь ближе, прижимаясь своими губами к ее, пробуя на вкус то, что, как я знаю, уже принадлежит мне. Она моя, в этом нет ни единого сомнения, потому что не важно, в каком обличье я предстаю перед ней, она все равно выбирает меня.

Губы Наоми приоткрываются, впуская мой язык внутрь, она замирает и отстраняется, тень сомнения закрадывается в ее потемневших глазах.

– Это похоже на…

Давай, моя Маленькая Всезнайка, ты уже знаешь ответ, не так ли? Но я молчу, выжидая. Тогда она слегка качает головой, пытаясь смахнуть это навязчивое видение, что уже прокралось в ее гениальный мозг. Она узнала ощущения, осталось лишь сказать это вслух.

А затем случается это.

Стены особняка, в котором проходит благотворительный бал, сотрясаются от громких взрывов, я действую слишком быстро, инстинктивно переворачивая нас и укладывая на пол так, чтобы не повредить ни один волосок на ее маленьком теле. Грохот повторяется снова, уже ближе, чем раньше, я прижимаю Нао к себе, прикрывая ее своим телом, набирая команду на очках и сканируя людей внизу. Охранники рассыпались по периметру, как тараканы, без малейшей тактики и слаженности в действиях.

– Ты в порядке? – спрашиваю Наоми, глядя сверху вниз в ее расширенные глаза.

– Даже близко нет. – Ее рот кривится в улыбке, и должно быть, это от шока, но потом Нао прыскает со смеху. – Но это у меня давно.

– Держись рядом. – Я быстро целую ее в лоб, поднимая с пола и продвигаясь в сторону боковой лестницы, ведущей на улицу. Хрена с два я пойду с ней в здание, которое все еще может взорваться, изнутри слышны выстрелы, но, прежде чем проверить, что стряслось, и помочь, я должен увести отсюда Наоми.

Она не отстает, быстро передвигаясь на высоченных каблуках в сторону ворот и парковки, толпы людей бегут в том же направлении, толкая друг друга и крича. И я подхватываю Нао на руки, не переставая бежать.

– Я могу идти, – спорит она, цепляясь за мою шею. – И вообще, мы двигаемся не в ту сторону, там внутри люди, мы должны им помочь.

Она тычет пальцем в сторону горящего здания, отблески пламени пляшут в ее темных зрачках. Держу пари, воспоминания о прошлом сейчас заставляют ее боль гореть еще ярче.

– Ты вернешься туда только через мой труп.

– Это легко устроить, – бубнит она себе под нос.

Добегаю до внедорожника, на котором приехал, и открываю для нее пассажирскую дверь, пока двигаюсь к багажнику, где припрятано оружие на случай чрезвычайной опасности. Я роюсь в сумке, пристегивая кобуры к ногам и надевая одну наплечную прямо на рубашку. Это рискованно, потому что скоро здесь будут копы, а я для них простой айтишник, работающий в скучном офисе за мизерную зарплату. Но у меня нет выбора; сунув в ухо наушник, вынимаю телефон и щелкаю по экрану, нажимая на имя Уэйда. Пока идет вызов, я пополняю запасы ножей и пистолетов.

– Тебе нужно прикрытие. – Голос из-за спины расплывается в хаосе мыслей, я оборачиваюсь, чтобы увидеть Наоми, стоящую возле багажника. Она не выглядит удивленной, просто молча наблюдает за моими действиями, не задавая вопросов. И вообще-то она права, мне нужны глаза и уши, очков недостаточно, чтобы удерживать под контролем все здание, обычно нас прикрывает хотя бы один оперативник из моего подразделения. – Я хочу помочь.

Выражение мольбы на ее лице в очередной раз что-то делает с моими внутренностями, заставляя их кувыркаться и сталкиваться друг с другом. Захлопнув багажник, обхожу машину и беру сумку с ноутбуком с заднего сиденья. Мне нужно выдвигаться. Пламя уже распространилось по большей части здания, Нао усаживается на переднее пассажирское сиденье, быстро включая устройство на своих коленях, а потом нацепляет наушник с микрофоном, устраиваясь поудобней. Это мой личный компьютер, и я никому не позволяю даже дышать в его сторону, но вид ее с выставленной напоказ ногой, торчащей из высокого выреза, и моим компьютером, отбрасывающим тусклый свет на сосредоточенное лицо, – лучшее гребаное зрелище в мире, от которого так сложно оторвать глаз.

– Какого черта ты все еще здесь? – шипит она, впиваясь взглядом в мое лицо. Не думал, что она может быть такой собранной в экстренной ситуации, теперь это заводит еще сильнее. – У нас нет времени, чтобы трахаться.

– Кто сказал, что я хочу тебя трахнуть?

– Твой голодный взгляд. Пошевеливайся, Линк! И только попробуй не вернуться. – На последних словах ее подбородок начинает подрагивать, но она быстро берет себя в руки, переводя глаза обратно на монитор. Уведомление о попытке взлома мигает красным.

Я быстро наклоняюсь, целуя ее в губы, и провожу по сканеру отпечатка пальца на компьютере, давая ей доступ к системе.

– Не отходи от машины, а если почувствуешь угрозу, садись за руль и убирайся, – говорю уже серьезно, надеясь, что на этот раз она не станет спорить. Когда Нао молчит, я наклоняюсь ближе, ловя ее взгляд, сверлящий меня исподлобья.

– Я не уеду без тебя, – сурово говорит она, хмуря брови. Оставляю еще один крохотный поцелуй на складке, образовавшейся в центре ее упрямого лба. Она злится на мою попытку оградить ее от опасности и, игнорируя мой жесткий взгляд, уже что-то печатает, выводя на экран изображения с камер особняка и прилегающей территории. – Иди же, черт возьми!

Ладонь так и чешется от желания шлепнуть ее по заднице, но я слишком восхищен мужеством, не сопоставимым с моими первоначальными представлениями о ней. Слова так и рвутся наружу, но я скажу их позже, когда она будет готова услышать, а сейчас пора отыскать гребаного Уэйда, чей телефон продолжает посылать длинные молчаливые гудки в мое ухо.

– Я скоро вернусь, – разворачиваюсь и бегу в сторону здания.

– Лучше бы тебе так и сделать, – снова ворчит она мне вслед, и я чувствую тепло, прожигающее спину.

Звуки одиночных выстрелов разносятся по всей территории перед особняком, но они не так нервируют, как отсутствие ответа от Уэйда. Я бегу по освещенной дорожке вдоль поместья, сканируя разрушения: жалкая кучка охранников собралась за ограждением, сделанным из куска рухнувшего фасада, и ведет перестрелку с несколькими вооруженными людьми в масках. По нашивкам на верхней части форменных курток я узнаю этих ублюдков – наемники. Сомневаюсь, что напавшие случайно забыли сорвать свои кричащие шевроны, так что с большой долей вероятности это заявление, говорящее «не суйся не в свое дело». Но для кого?

Однажды, еще до того, как решил отойти от дел, я застрял в Вегасе вместе с парой ребят, которых мне поручили переправить в Вашингтон. Мы покинули убежище и отправились в путь, но снаружи ждала засада из двух бронированных грузовиков и обстрел. Я никогда не забуду свирепую морду добермана, в чьей пасти зажат охотничий зазубренный нож, именно такой знак носят люди в масках. Если бы не Уэйд и его проницательность, я бы уже гнил на глубине шести футов.

Происходящее похоже на кальку той ночи, только шумное дыхание Наоми в моем наушнике не дает потерять голову от нервов. Меня поражает, как приятно звучит ее напряженное бормотание и тихие ругательства, она волнуется, хоть и пытается изо всех сил сохранять мужество.

Такая храбрая.

Слева от меня раздается стрельба, и я выхватываю пистолет ровно за секунду до того, как пуля врезается в ногу, разрывая ткань брюк и оставляя обжигающий след. Шиплю от боли, отправляя ответную услугу сукиному сыну, что осмелился нажать на курок, удивляясь, когда попадаю в цель. Моя пуля прокладывает путь убийства, проходя через центр его лба и стирая разум, бешеные черные глаза гаснут, как огни салюта перед тем, как все затухает. Не так поэтично, как лезвие топора, рассекающее кожу и кости. Я не любитель огнестрельного оружия, такое больше по душе Джошу, но без предварительной подготовки и с ограниченным временем «сиг» на двенадцать патронов вполне сойдет.

Дункан обучил меня стрельбе, которая не входит в основную квалификацию, это просто мера защиты, к которой иногда приходится прибегать. Пока проверяю рану, убеждаясь, что это всего лишь глубокая царапина, вспоминаю о еще одном навыке, которым почти никогда не пользуюсь, в основном потому, что мне плевать на большинство людей и их чувства. После получения степени в области информационных технологий я потратил еще три года, пытаясь разобраться с помехами в своей голове, изучая продвинутые курсы психологической помощи. Ни один мозгоправ не сможет заглянуть так глубоко, как ты сам, и, может быть, полученные знания помогают лучше понимать все, что чувствует Наоми, а может быть, она та самая, хрен его знает.

– Все хорошо, красавица? – Я хочу, чтобы она знала, что я все еще здесь, потому что ее гордость не позволит озвучить незаданный вопрос.

– Да, – с придыханием отвечает Наоми, теперь надтреснутый голос даже звучит более расслабленно. – Ты видишь Уэйда? Я пытаюсь отследить его телефон, но здесь какие-то помехи.

На фоне она стучит по клавишам и снова что-то неразборчиво твердит куда-то в пустоту.

– Я вхожу в здание, следи за обстановкой и дай знать, если засечешь гостей.

Если это разборки мафиозных кланов или местных банд, то им плевать, оставят ли они следы своего присутствия, даже когда появятся копы, но вот «Стиксу» не стоит светиться на радарах властей, особенно когда Джош в отъезде. Одно из основных правил, которое Роддс перенял еще в молодости, а потом передал нам, – не попадаться федералам и полиции. Мы тоже могли бы давать взятки в размере стоимости небольшого тихоокеанского острова, поддерживая коррупцию, но это противоречит определению справедливости, за которую мы выступаем.

– Хорошо… будь осторожен. – Ее шепот не громче ветра за шумом царящего здесь безумия, но я его слышу.

– Хочешь, расскажу тебе одну историю? – продвигаясь по полупустому горящему залу, спрашиваю я, здесь не так много обломков и основная часть здания уцелела. Официанты пытаются потушить шторы и скатерти, сбрасывая куски обугленной ткани со столов. Повсюду осколки битого фарфора и дорогого хрусталя, языки пламени отражаются в них, мешая зрению сфокусироваться. Потолочная балка над дверью, ведущей в кухню, обрушена, я снова сканирую помещение, но не вижу Уэйда и его спутницу, впервые за все время жалея, что он сбрил свои яркие волосы.

– Она грустная? – отвечает на вопрос мягкий вкрадчивый голос.

– Нет, вовсе нет. Она постыдная и до ужаса неловкая. – Мой голос немного охрип от следов задымления, стекла в здании выбиты, но едкий угарный газ все равно проникает в легкие, несмотря на то что я еще не приблизился к очагу возгорания. – Мы с Джошем однажды поспорили, кто засунет в рот больше жевательных мармеладок…

– О боже, надеюсь, это случилось не на прошлой неделе, – притворно ужасается Наоми, я смеюсь, забирая с одного из столов тканевую салфетку и смачивая ее в ведерке с растаявшим льдом, чтобы прикрыть дыхательные органы, пока буду идти в другую часть здания. Мой пистолет все еще наготове, хотя звуки стрельбы почти стихли. Нога чертовски ноет. – Ладно, и каков твой рекорд?

– Я сбился со счета, потому что в комнату вошел отец и велел нам спуститься к ужину, но это еще не все. В то лето мы устроили что-то вроде чемпионата, и к концу каникул от одного только вида Jelly Beans[9] мне хотелось блевать. – На том конце линии слышен мягкий смех.

– В моем детстве почти не было сладостей, – с легкой грустью признается Наоми. – Мама и папа спускали деньги на вещи, которые превращали их в отсутствующих призраков, а их такие же друзья шутили, что овощи[10] полезнее сладостей, когда я просила купить мне шоколад.

Блестяще, Линк, ты хотел отвлечь ее и повел дерьмовой тропой памяти.

– Мне очень жаль.

– О, не стоит, это давно в прошлом. Так что там с постыдной частью истории?

– Ну, мне нравилась одна девочка, мы собирались пожениться в саду за ее домом до начала учебного года. И, прежде чем ты начнешь крушить машину в порыве ревности, скажу, что нам было по семь.

– Ты вовремя предупредил, оружие в багажнике выглядело очень заманчиво, – говорит она, заставляя меня приглушенно хохотать в мокрую тряпку.

– Линди приготовила свой первый в жизни десерт, чтобы подарить его мне на нашу помолвку.

– О черт, кажется, я начинаю понимать… – восклицает Наоми. – Умоляю, скажи, что это не то, о чем я думаю.

– Она украсила его чертовыми мармеладками, там было больше декора, чем подгоревшего бисквита. – Пытаюсь оправдаться.

– Поскольку ты до сих пор не женат, полагаю, помолвка не состоялась.

– Клянусь, я пытался представить, что их там нет, и даже преуспел в первые пять минут… Пока не добрался до начинки из растопленных в микроволновке круглых тварей. Меня вырвало на ее платье, и больше она со мной не разговаривала.

– Стоит ли винить бедняжку, – хохочет Наоми, и я рад, что даже в такой атмосфере кромешного пиздеца смог вызвать ее смех. Выставлять себя идиотом вовсе не трудно, если за каждый раз я буду получать реакцию, подобную этой. – Линк, кажется, я уловила сигнал! Винтовая лестница за кладовыми. Он слабый, но это точно Уэйд.

Двигаюсь в указанном направлении, моля Бога, чтобы мой друг был цел. Повсюду куча обломков бетона и мебели, с раненой ногой не так просто переступать через них, но я пытаюсь собрать все свои силы, чтобы не опоздать с помощью.

– Сюда! Мы здесь! – зовет тоненький голосок из темноты обесточенного коридора. Пожарная сигнализация визжит с перебоями, красные лампочки аварийного освещения мигают на стенах, я вижу движение под лестницей.

– Слава богу. Держись, пожалуйста, держись, – бормочет Ремеди, ползая на коленях возле мужской фигуры, распластанной на полу. – Его придавило.

– Черт, Нао, подгони машину как можно ближе, только следи за территорией, там все еще могут быть…

– Уже еду, – обрывает она, и я слышу возню и шум заведенного двигателя. – Нет, не еду, Линк, я не умею управлять этой штукой.

Господи Иисусе!

Осторожно сдвигаю кусок металла, прижавший Уэйда к полу, осматриваю бессознательное тело, пока объясняю Наоми, как вести машину, она рычит и ругается, но, кажется, у нее выходит.

– Давай, приятель! – Поднимаю обмякшего стонущего друга, обнаруживая несколько осколков, впившихся в его спину и руки. Но он жив, это главное, я успел, теперь нужно добраться до больницы.

– Он закрыл меня собой, а потом оттолкнул перед тем, как его ударило этой штукой, – плачет Ремеди, помогая мне поднять Уэйда. – Это случилось так быстро, я ничего не могла сделать. – Ее лицо перепачкано копотью, платье разорвано на плече и подоле, а макияж потек. Девушка цепляется за неподвижную руку своего жениха, и я вообще перестаю что-либо понимать.

– С ним все будет в порядке. Нао!

– Я почти на месте.

– Идем! – Пинком открываю пожарную дверь, благодаря счастливую звезду за то, что ее не заклинило, мы выходим на улицу, и я не успеваю поднять пистолет, когда замечаю человека, бегущего к нам со вскинутым оружием. – Ложись! – командую, пригибаясь, но рев мотора опережает наши действия, врезаясь прямо в тело незнакомца на полном ходу.

– Получи, урод! – раздается в наушнике, и я отсюда вижу обескураженное лицо Наоми и ее расширенные глаза, смотрящие на меня через лобовое.

– Ты отлично справилась, красавица, – хвалю, потому что сейчас не время обсуждать случившееся. – Дверь!

Выйдя из транса, она выбегает наружу и открывает пассажирскую дверь с нашей стороны, Ремеди помогает положить Уэйда на заднее сиденье и залезает следом, укладывая его голову к себе на колени, стараясь повернуть его боком, чтобы обломки дерева и металла не врезались еще глубже в его поврежденную плоть.

– Мое маленькое лекарство[11], – в полубреду стонет Уэйд.

– О боже, я здесь, ты слышишь? Я здесь, – склонившись над его лицом, тараторит она, гладя его по грязным щекам.

– Ты сказала, что уходишь, – медленно, словно через силу, выдавливает Уэйд, глядя на нее отсутствующим взглядом.

– Сначала я дождусь твоего выздоровления, потом придушу и только потом уйду, – поджав губы, шипит она, слезы градом стекают по ее щекам.

– Тогда я останусь навечно прикованным к больничной койке. – И этот придурок находит в себе силы для слабой улыбки.

Воспринимаю это как сигнал для нашего отъезда, звуки пожарных сирен раздаются слишком близко, чтобы наблюдать за этой драмой еще хоть сколько-нибудь.

– Я сяду за руль. – Запускаю руку в волосы Нао, дотрагиваясь шеи, и мягко целую в лоб, захлопывая пассажирскую дверь сзади. Она кивает, все еще не отойдя от шока, но быстро забирается на свое место, пристегиваясь. И мы едем в больницу под оглушительные звуки тишины и рокот двигателя.

– Мы возвращаемся, – говорит Джош ровным голосом, хотя я знаю, что он взбешен не меньше моего.

Не имеет значения, кто совершил нападение, они задели кучу гражданских, и наш нынешний глава чуть не погиб, спасая свою невесту. Теперь это дело принципа.

– Ты можешь остаться там еще какое-то время, он под наблюдением, и пока у нас нет всей необходимой информации.

– Черта с два я буду прохлаждаться, попивая «Маргариту», пока вы двое подставляетесь под удар.

– Этого никто не мог предвидеть.

– Я больше не верю в совпадения, – грохочет он. В трубке повисает тишина.

После нападения на Элси одного из наших агентов Джош помешался на том, чтобы регулярно проводить зачистку, проверяя сотрудников. Он отсеивает их за малейшие провинности, и я не стал говорить Нао, что ее новый друг Боб тоже висел на волоске за попытку разузнать содержимое моего досье.

– Ты уверен, что твоя жена не будет против?

– Не буду. – Элси выхватывает трубку, оставляя своего мужа ворчать на заднем фоне. – Как она? Могу я поговорить с ней? – Обеспокоенный тон Элси заставляет меня переместить взгляд туда, где Нао свернулась калачиком на диване в гостевой комнате больницы. Я настоял на том, чтобы ей дали успокоительные, и она вырубилась, как только голова коснулась подушки.

– Она спит, я передам, что ты хотела поговорить.

– Мне не стоило уезжать, – с виной в голосе тихо говорит Элси.

– Брось это прямо сейчас, ты бы ничего не смогла сделать, даже если бы осталась. Она в порядке.

После некоторого молчания Элси озвучивает то, что я и так уже прекрасно знаю.

– Наоми далеко не в порядке, ты ведь лучше меня понимаешь это, не так ли?

Смотрю, как мерно поднимаются и опускаются плечи Нао с ее ровным дыханием; я накрыл ее одеялом и попросил приглушить потолочный свет, ее волосы спутались, разметавшись по подушке отдельными слипшимися прядями, рот приоткрыт, и тихое сопение ласкает мой слух. Видел ли я когда-нибудь что-то более прекрасное, чем ее безмятежное лицо, не тронутое отголосками боли, прогрызающей окно в прошлое?

– Это не имеет значения, я не оставлю ее, обещаю. – Я имею в виду не только сегодняшний вечер, плавно переходящий в ночь, надеюсь, Элси поймет смысл моих слов.

– Хорошо. Береги ее, Линк, во что бы то ни стало, потому что она слишком хрупка для этого жестокого мира.

Если бы она только знала, насколько огромная сила скрывается внутри Наоми Рид и как я горжусь ею, кивая в ответ на просьбу, хоть знаю, что Элси меня не видит. А потом отключаю звонок и осторожно забираюсь поверх одеяла, обнимая Наоми и прижимая ее спину к своей груди. Обычно я засыпаю, слушая тикающий таймер, но сегодня его нет, только звуки ее дыхания и поглощающая мрачные мысли тишина.

Этот мир настолько безжалостен и суров, что порой короткие моменты спокойствия кажутся слишком нереальными: нежное касание пальцев и убаюкивающее дыхание за спиной; теплые слова, срывающиеся с губ усталым шепотом; кроткий поцелуй под покровом ночи и шелест занавесок, что впускают в больничную палату свет и свежий воздух. Я проваливаюсь в темноту, но цепляюсь за эти крохотные кусочки жизни как за единственные спасительные канаты. Они тонкие, но прочные, они удерживают меня от падения, и я снова могу дышать полной грудью.

Открыв глаза, сразу же осматриваюсь, но больничная койка, вмещающая лишь одного, холодна. Мне не почудилось, я ощущала тепло человеческого тела, окутывающего меня в течение всей прошлой ночи, и это было невероятно приятно, так же по-домашнему, как порция куриного супа, принесенная на прошлой неделе. Пришлось выбросить остатки, потому что было слишком кощунственно есть его в одиночку. Думаю, мне давно пора проверить голову, потому что эта навязчивая история с едой буквально высасывает все признаки жизни и не поддается контролю, если только в нее не вмешивается один загадочный блондин; тогда голоса в моей голове стихают.

С каких это пор он стал загадочным?

Ну, хотя бы с тех, когда прошлым вечером показал себя с новой стороны; я не могла оторвать глаз от изображений с камер на территории, может быть, поэтому поиски Уэйда заняли так много времени. Все мое внимание оставалось прикованным к Линку и его мощной фигуре, бегущей через лужайку. Я никогда не видела его в действии, хотя у меня уже были предположения, что он проходил боевую подготовку – это стандартная процедура при устройстве в «Стикс», ведь мы должны уметь защитить себя в случае острой необходимости. Когда Уэйд предложил пройти курсы самообороны и стрельбы по мишеням, я сказала, что он может поцеловать меня в задницу, я бы не притронулась к оружию, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Отличная заявка на победу в конкурсе мстителей, Наоми!

Ну да, я не продумала все целиком, и до вчерашней ночи вообще не была уверена, что способна всерьез навредить человеку, пока какой-то засранец не поднял пушку, направив ее на Линкольна. Я действовала по инерции, просто что-то щелкнуло в голове, и вот моя нога уже давит на газ, а парень с глухим стуком ударяется о передний бампер. Сомневаюсь, что он умер, но совершенно точно вырублен и покалечен, и моя совесть на удивление спит сладким сном, нежась в понимании, что я спасла чью-то жизнь. Возможно, это и стало частью моего искупления.

Линк, наверное, думал, что мой ступор был вызван страхом, но это не так, даже близко нет. Я просто была поражена, как легко могу сделать что-то глубоко аморальное, если на карту поставлена жизнь небезразличных мне людей; до вчерашнего дня я считала себя трусливой и слабой, но сегодня появилось ощущение, что я могу свернуть горы. И шеи Пэрришей, но до этого мы еще дойдем.

К палате примыкает крошечная ванная комната с одноразовыми туалетными принадлежностями и душевой. Мне не во что переодеться, поэтому просто смываю кляксы вчерашнего макияжа и, как могу, привожу волосы в порядок, затем чищу зубы и смотрю на свое отражение.

Платье, дарованное моим Воином, чуть великовато, у меня не было времени, чтобы подогнать его по фигуре или хотя бы обдумать, что принимать подарки незнакомцев – чертовски плохая идея, в особенности когда ты отправляешься на благотворительный бал с кем-то другим. Но я так отчаянно хотела выглядеть красивой, что переоделась в течение трех минут и даже не взглянула в зеркало в прихожей, чтобы проверить, как сидит наряд. Теперь я вижу свои слишком выпирающие ключицы и острые плечи, служащие вешалкой для настоящего произведения искусства. Оно не теряет своего великолепия даже после того, как я проспала целую ночь в скомканных одеялах, но ночь подошла к концу, и Золушке следует вернуться в реальность.

Палата Уэйда находится чуть дальше по коридору, так что я сразу же направляюсь туда и обнаруживаю, что дверь не заперта, толкаю ее, входя внутрь, но меня тут же подхватывает головокружительный сиреневый вихрь.

– Ты цела! Слава богу! Линк не разрешил мне пройти в твою палату, но, видит бог, я пыталась целых два раза. – Элси так сильно сжимает меня в объятиях, что трудно дышать, подруга отстраняется и неумело свистит, осматривая меня с ног до головы. – Ничего себе!

– Если ты только что не сломала мне парочку костей, я в норме. – Отшучиваюсь, чувствуя неловкость.

Теперь взгляды всех в комнате прикованы ко мне, включая Линкольна, который улыбается поверх стаканчика с кофе. Его очки запотевают от пара, и выражение его пристальных серых глаз остается размытым.

Смотрю туда, где Уэйд сидит на своей койке, жуя лакричную конфету, он по пояс раздет и бинты обвивают большую часть оголенного торса. Его рот расплывается в чеширской улыбке, когда Ремеди суетится вокруг, заламывая руки, как будто тоже не знает, куда себя деть в переполненной комнате. Джош не сводит глаз с Элси, которая уже копошится в контейнерах с едой, накладывая на тарелку ароматные булочки, и в эту долю секунды я вижу не монстра, от одного взгляда которого люди предпочитают сбегать. Я вижу мужа, который любит свою жену со всей теплотой и нежностью, он готов разорвать этот мир на части, чтобы она была в безопасности.

В горле образуется колючий комок, но я проглатываю его еще до того, как в моих руках появляется завтрак. Он точно так же встанет поперек гортани, я пытаюсь сохранить самообладание, когда выдаю первое, что способно унять тупую боль в груди.

– Только не говори, что слезла с самолета и побежала к плите.

Рот Элси кривится в виноватой полуулыбке.

– Ну, я скучала по готовке, а еще мне нужно было чем-то заняться, чтобы не сойти с ума, ожидая, пока начнутся часы для посетителей.

– Это клиника «Стикса», Вайолет, – смеется Уэйд со своего места. – Здесь нет запрета на публику.

– Но он сказал… – Она тычет трясущимся пальцем в Линкольна, который беззаботно протягивает мне второй стаканчик с кофе.

– Я сказал, что Нао нужен отдых. – А потом он делает то, что заставляет меня хотеть ударить его коленом в пах, пока сердце совершает тройной кульбит в грудной клетке, – быстро целует меня в губы прямо на глазах у всех наших друзей и новой невесты Уэйда. И да, теперь это становится главным событием на повестке, потому что за закрытыми веками я практически вижу, как плечи Ремеди расслабляются. – Доброе утро, красавица.

Челюсть моей подруги щелкает и опускается, открывая рот на ширину, способную вместить целый железнодорожный состав во главе с локомотивом. Ее взгляд так и кричит: «НАМ НАДО СЕРЬЕЗНО ПОГОВОРИТЬ», а мой умоляюще просит забыть, что она только что видела. Я собираюсь допить чертов слишком горячий кофе, а потом провалиться прямо сквозь землю. Чувствую, как сильная рука нежным движением сжимает мою талию.

– Когда вы двое успели?.. – забавляясь, спрашивает Джош после минутного молчания. Его указательный палец обводит нашу пару, как бы подчеркивая всеобщее удивление. – Ну, чем бы это ни было. – Из всех людей в этой до чертиков тесной палате именно его любопытство говорит о том, что никто не ожидал увидеть нас вместе.

Линкольн безучастно смотрит на ухмылку друга.

– Я расскажу тебе на нашей следующей пижамной вечеринке.

– Пошел ты.

– Вообще-то я бы тоже послушал, – поддакивает Уэйд.

Прищуренный взгляд Линка останавливается на Ремеди, которая теперь кротко сидит на свободном стуле перед кроватью, подложив ладони под бедра. Она выглядит немного бледной и осунувшейся. Уэйд без слов понимает, что ответом на его шутку послужит ответная очередь вопросов, он меняется в лице и отрицательно качает головой, предупреждая. Думаю, нам всем здесь в одинаковой степени интересно, откуда вообще взялась эта девушка.

– Я так и думал, – смеется Линкольн, прежде чем взять меня за руку и потянуть к выходу.

– Поговорим позже, – шепчу одними губами, ловя испытующий взгляд Элси.

– Выпьешь чего-нибудь? – спрашиваю, сбрасывая неудобную обувь в прихожей и радуясь тому, как же здорово наконец оказаться дома. Босыми ногами шлепаю к холодильнику, по пути вспоминая, что у меня нет ничего из того, что обычно принято предлагать гостям. Распахиваю дверцу и убеждаюсь в этом, когда одинокая упаковка молока стыдливо смотрит на меня с полки. Захлопываю холодильник, прислонившись к нему спиной. – Воды?

Линк смеется, качая головой, и подходит ближе; надеюсь, он не замечает, как нервозность волнами исходит от меня, заполняя пространство, которое с каждым его новым шагом становится все теснее.

– Я спросила просто из вежливости. – В горле пересыхает, мне и самой не помешал бы стакан воды. Вчера все казалось таким ненастоящим, и это не пугало до онемения кончиков пальцев, сегодня при свете дня его присутствие ощущается как удар в ребра. Я совсем не опытна в том, что называют отношениями, у меня несколько раз был секс, и всегда это заканчивалось так же быстро, как догорает сухая спичка, разговоры были излишни, а неловкость не возникала просто потому, что я уходила раньше, чем парень узнавал мое имя. Я не собиралась даже близко подходить к черте, которую, кажется, вчера переступила, и теперь чувствую себя загнанной в угол, буквально.

Рука Линкольна упирается в металлическую дверцу над моим плечом, он смотрит на меня сверху вниз, слабо улыбаясь:

– Хочешь, чтобы я ушел?

Даже если бы хотела, не смогла бы сказать ни слова. Мне хватает сил, чтобы отрицательно покачать головой. Улыбка Линка перерастает в полноценную улыбку, и все его суровое, покрытое тенью усталости и вчерашней пылью лицо озаряется.

– Душ? – говорю, но осекаюсь. – В смысле… Ну ты… я… Господи. – Закрываю лицо руками, борясь со стыдом. – Это не то, что я имела в виду.

Линк аккуратно убирает мои ладони, поочередно целуя каждую, эта его сторона так необычна и что-то делает с моими коленями, потому что они начинают подкашиваться и дрожать.

– Все в порядке, я подожду своей очереди. Пойди переоденься, я закажу еду.

– Я поела в больнице. – Усилием воли превращаю свое лицо в маску уверенности, как учила Генриетта.

– Это неправда, ты выпила только кофе. – Не давая мне пространства для словесного маневра, он подносит телефон к уху и уже звонит в доставку.

Выскальзываю из ловушки и спешу в спальню, аккуратно снимая платье, а потом практически бегу в душ и тру тело с такой скоростью, будто собираюсь на допрос в полицию чистоты. Мне удается в максимально сжатые сроки привести себя в порядок, возвращаюсь в спальню и обнаруживаю Линкольна сидящим на моей кровати. Он изучает то, другое платье, висящее на дверце шкафа, я в спешке оставила его вчера вечером, но непременно собираюсь надеть куда-нибудь, хотя бы потому что потратила на него чертову уйму денег.

На мне лишь полотенце, и это добавляет нервозности. Задаюсь вопросом, с какой это стати в его присутствии я превращаюсь в безмозглую курицу и веду себя так скованно? Та, другая я дразнила этого парня с первого дня знакомства, так что изменилось?

Ты уже знаешь ответ на вопрос, Наоми.

На самом деле появляется ощущение, что я знаю гораздо больше, чем вижу, зовите это проницательностью, но что-то в Линкольне заставляет меня не только хотеть пробраться ему под кожу, но и опуститься на колени. И это снова напоминает о…

– Еда скоро прибудет, – низко произносит Линкольн, изучая меня как под микроскопом. Я почти поддаюсь желанию сбросить полотенце и с гордо поднятой головой проследовать к шкафу, но он опережает меня, поднимаясь и исчезая за дверью, но не запирая ее.

Ха! Ни за что на свете!

– Запасное полотенце в стенном шкафчике у зеркала. И просто чтобы ты знал… там нет мужских принадлежностей! – кричу нарочито громко, давая понять, что не собираюсь следовать за ним.

Голова Линка высовывается из-за двери, я вижу его только до подбородка, но почему-то знаю, что он уже успел скинуть одежду и те очки, что превращают мои внутренности во вчерашний пудинг. Он ухмыляется от уха до уха, когда говорит:

– Ничего страшного, я не против пахнуть тобой.

Господи Иисусе.

Он исчезает, и я на всякий случай бегу к двери, чтобы закрыть ее. Скорее от себя, чем от него, не вините меня в том, что я в полушаге от желания броситься во все тяжкие. Быстро переодеваюсь, не забывая прислушиваться и оглядываться на дверь ванной. Звонит курьер, и вместе с заказом я забираю пакет из магазина мужской одежды. Очень предусмотрительно, хотя жаль, что теперь вероятность того, что Линк будет разгуливать по моей квартире в крошечном полотенце, улетучилась.

Вообще все наши взаимодействия так сильно похожи в перетягивание каната, что у меня уже саднит ладони. Я не имею ни малейшего понятия, чего хочу от него, а он в той же манере не знает, что мне дать, мы просто два заблудившихся в собственных чувствах человека, которые не разбираются в отношениях. Но есть один важный фактор, меняющий все, – я готова попробовать.

Еда уже готова и остывает; чтобы сбавить градус неловкости, я включила случайный набор видеороликов и вывела их на экран телевизора, Линк выходит из спальни в черных спортивных штанах и футболке с длинными рукавами, очки там, где им самое место, – на его выразительных серых глазах. Он садится напротив меня, подхватывая коробочку с китайской едой, и я беру свою в основном для того, чтобы просто занять руки. Я не голодна, точнее, все превосходно пахнет и у меня урчит в желудке с того момента, как курьер протянул сумку с едой, но мой мозг отказывается учитывать эти переменные, поэтому я тереблю коробку и вожусь со своими палочками слишком долго, чтобы это выглядело естественно.

– О не-ет, – стонет Линк, морща нос. – Они подсунули мне курицу с ананасами, а я заказывал свинину в остром соусе.

– Но у тебя на коробке написано «свинина», как такое может быть? – Заглядываю внутрь его коробки, изучая содержимое. – Что-то я не вижу здесь никаких ананасов.

– Вот, попробуй. – Он набирает немного еды и протягивает палочки к моему рту. Я почти уверена, что ошибки нет, но все равно пробую, медленно пережевывая мясо, ощущая его остро-сладкий вкус.

– Это, определенно, свинина в остром соусе, – говорю, проглотив.

– Да ты меня разыгрываешь? Ты даже не распробовала, вот, смотри. – Он повторяет действие, а я снова открываю рот и слушаю рецепторы, убеждаясь, что они не подвели. И вот тогда замечаю эту едва уловимую довольную улыбку, понимая, что к чему.

Мое горло сжимается, и я проглатываю комок вместе с едой. Одинокая слеза скатывается у меня по щеке, он все понимает, поэтому просто вытирает ее подушечкой большого пальца.

– Можно мне попробовать твою еду? – мягким голосом спрашивает Линк, и я киваю в ответ. У меня то же самое, но это не важно. – Нам повезло, никаких ананасов, попробуй и ты. – Он подмигивает, и я улыбаюсь сквозь слезы, когда первая порция из моего контейнера отправляется мне в рот.

Мне хочется сказать спасибо или залезть к нему на колени и расплакаться, но я продолжаю жевать, пока смотрю в искрящиеся теплом улыбающиеся глаза Линкольна Голдберга, приходя к новому для себя выводу, который страшит и обволакивает, как лоскутное одеяло, сшитое заботливыми руками. Оно согревает и делает все мои страхи ничтожно маленькими, и как в детстве, боясь темноты вокруг, я совершенно не готова из-под него вылезать.

Следующим утром я чудом избегаю сердечного приступа, когда дверь моего кабинета резко распахивается, ударяясь о стену. Моему возмущению не удается проделать путь до барабанных перепонок нарушителя, потому что слова замирают на кончике языка, когда вижу, кто стоит на пороге. Раньше я думала, что бабочки в животе – это глупые россказни влюбленных придурков, а теперь готова поклясться, что чувствую, как маленькие крылышки щекочут стенки желудка, заставляя меня прижать это место ладонью, чтобы унять неугомонный трепет.

– Виноват, – невнятно говорит Линкольн, аккуратным пинком ноги захлопывая дверь. Он держит в одной руке стаканчики кофе, а в другой пакет из доставки, и у него во рту зажата ручка еще одного пакетика поменьше с надписью «Сладкая жизнь».

– Это какая-то отсылка к Феллини? – спрашиваю, чтобы стряхнуть со своего лица взявшееся из ниоткуда мечтательное выражение. – Потому что если нет, то вынуждена тебя огорчить, Элси уже побывала здесь и проделала за тебя всю грязную работу. – Киваю на свой стол, заваленный контейнерами с выпечкой.

Похоже, подруга все еще борется с нервным срывом после новости о нападении.

– Дай угадаю, она приходила с допросом? – Линк протягивает мне кофе, пододвигая кресло для посетителей так, чтобы мы сидели напротив друг друга. К счастью, я уже отключила мониторы с программой слежения и своими планами, в которых с недавних пор не очень-то преуспела.

– С вооооот такой вереницей. – Развожу руки так широко, как только могу, чтобы изобразить степень любопытства Элси. На самом деле оно еще больше.

Линк хватается за сиденье моего стула и тащит его на себя, теперь между нашими носами едва ли остается около дюйма.

– И что ты сказала?

– Что ты самовлюбленный засранец, а все вчерашнее ей привиделось.

Линкольн низко смеется, откидывая голову к потолку, мышцы его шеи сокращаются, и я сглатываю, переключая взгляд на коридор; за прозрачным окном кабинета несколько сотрудников пялятся на нас с озадаченными лицами. Проследив взглядом за объектами моего внимания, Линк вздыхает и поднимается со своего места. Отсюда хорошо видно его высокую атлетичную фигуру, я позволяю себе рассматривать его во всех деталях, изучая широкие плечи и бицепсы, которые сокращаются от движений под тесной тканью одежды. Он с непроницаемым лицом доходит до двери, открывает ее и рявкает в коридор:

– Работайте, мать вашу! – а потом захлопывает дверь и опускает жалюзи.

Прекрасно, теперь любопытство Элси не самая большая проблема в офисе.

– Ты выяснил, что произошло вчера? – говорю, чтобы сменить тему и сбавить градус напряжения в комнате.

Линк возвращается на свое место и некоторое время задумчиво молчит. Его рука собственнически ложится на мое колено, длинные пальцы поглаживают ногу, и даже через джинсы я чувствую, как пульсируют нервные окончания во всем теле, особенно в тех его частях, к которым он не прикасается.

– Из того, что нам удалось собрать сегодня утром, нападение не было связано с полученным на балу денежным фондом. Мы ищем одну крупную банду, которая засветилась, оба взрыва были достаточно далеко от банкетного зала, как будто это…

– Отвлекающий маневр?

– Да. Я отправил запрос, поручив ребятам собрать данные о каждом госте и сопоставить списки с числом погибших и раненых, скоро мы получим ответы.

Кажется, что какая-то вязкая липкая дрянь касается спины и ползет по позвоночнику.

– Много людей пострадало?

Я не задумывалась о масштабах последствий до этой минуты, в которую слова покинули мой рот. Место проведения было за чертой города, и скорая ехала слишком долго. Вчера я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме безопасности близких для меня людей, но теперь грядущий ответ заведомо пугает.

– Не хочу, чтобы ты думала об этом. – Тепло его руки усиливается, пальцы давят на напряженные мышцы бедра, разминая их.

Трудно себе представить, как можно забыть крики людей, случайно попавших в зону боевых действий. Но я прогоняю образы огня, копоти и крови, надеясь, что о раненых уже позаботились.

– Как думаешь, они смогут помочь тем бедным рыбам?

Мало кто приходит на подобные мероприятия со стопкой наличных, в основном богачи размахивают чеками с жирной витиеватой подписью, заверяющей их статус перед другими такими же толстосумами. Но кто знает, вдруг собранные пожертвования обуглились вместе с моей жалкой надеждой.

– Уверен, это не последняя возможность побороться за права горбоносых губанов. – Короткий смешок звучит успокаивающе, но, видя выражение моего лица, Линкольн поворачивается и берет пакет со сладостями. – Как насчет пари?

– Пари?

Он роется внутри, а потом с видом победителя вынимает коробочку с мягкими ирисками, крутя ею перед моим застывшим лицом.

– Итак, правила игры: мы поделим конфеты поровну и будем угадывать по одному факту друг о друге, за каждый правильный ответ угадавший забирает ириску у соперника, за неправильный отдает свою. Побеждает тот, у кого быстрее окажутся все конфеты, если это будешь ты, я переведу пять миллионов долларов в фонд защиты горбоносых губанов.

– А если проиграю? – озадаченно спрашиваю, ловя на себе хитрый взгляд.

– Ты исполнишь любое мое желание, – Серые глаза темнеют, затягивая в зрительный плен, и мой рот уже открывается для возражения. – Струсила?

Сажусь поудобнее, сузив на него глаза, слегка подаваясь вперед.

– Это ведь не бином Ньютона, я надеру твою задницу, Ботаник! – закатываю рукава до локтей, ерзая на стуле.

Я снова делаю это, отвлекаю и нападаю, потому что он прав, мне страшно обнажить свою душу, если он случайно или намеренно заденет не ту струну, но я также обещала себе попробовать. Что плохого может быть в обычной игре? Я ведь не обязана отвечать прямо.

Линкольн смеется в ответ на мою дерзость, высыпая на ладонь двенадцать круглых ирисок, он отсчитывает шесть из них и передает мне, остальные оставляет у себя. Мы сидим друг напротив друга и пристально смотрим глаза в глаза.

– Дамы вперед. – Он притворно склоняет голову, и мне хочется рассмеяться.

– Только ради горбоносых губанов.

– Разумеется. – Шутливый изгиб украшает четко очерченные мужские губы, и я на секунду теряюсь, мне снова хочется коснуться их своими. Ухмылка Линка становится все заметней, прочищаю горло.

– Думаю, что ты хорошо читаешь людей. – Я выбираю легкий путь, избегая щепетильных тем.

– Не считается, это факт из моего досье, там сказано, что у меня диплом по психологии. – Он забирает одну ириску из тех, что разложены на моих коленях, и кладет ее в свою кучку.

– Эй! Ты не говорил, что будут дополнительные условия! – возмущенно приподнимаюсь, чуть не роняя конфеты на пол, но быстро ловлю каждую, сжимая в кулак и надежно скрывая. Линк одаривает меня «мне плевать» взглядом.

– Тебе следовало уточнить правила перед тем, как мы начали. Итак, моя очередь. У тебя на теле есть татуировка, скорее всего, она маленькая, почти не заметная, но совершенно точно означает что-то, что важно для тебя.

Мой рот приоткрывается в удивлении.

– Но как ты… – Перебираю в голове все ситуации, в которых он мог ее видеть; вчера я замазала ее специальным маскирующим карандашом, потому что вырез на платье был слишком глубоким. Даже Элси не в курсе, что на моем солнечном сплетении набита пара капель крови, их расположение имитирует кровоточащую рану в моей груди. Они потускнели с годами, но каждый день я вижу их в зеркале, это не дает забыть. Поджав губы, молча отдаю конфету, с интересом наблюдая, как меняется выражение лица Линкольна. Такое чувство, что он выигрывает нечто большее вместе с моими ирисками – секреты, запертые частички души, и я на удивление рада с ними расстаться.

Так мы играем еще около десяти минут, и количество конфет в руках Линкольна стремительно растет, у меня потеют ладони, и шелестящие обертки становятся влажными.

– Ладно, от этого не отвертишься! – почти кричу, теряя самообладание, азарт уже превысил норму. – Следующий факт: я тебе нравлюсь.

Низкий хохот заставляет крохотные волоски на моем теле встать дыбом, лицо горит от смущения, я так сильно сжимаю кулаки, что ладоням становится больно. Чего он смеется? Это ведь не может быть неправдой после всего, что случилось вчера, и он бы не сидел здесь, играя со мной на дурацкие конфеты, ставя пять миллионов долларов на кон. Кто вообще так делает за пределами Вегаса?

– Ты снова просчиталась, Маленькая Всезнайка, прости, – произносит Линкольн, протягивая руку и разжимая мой кулак, чтобы забрать ириску. Недоуменно хлопаю ресницами, глядя на оставшуюся у меня конфету, и снова встречаюсь взглядом со смеющимися серыми глазами. – Потому что я почти уверен, что влюблен в тебя, – добавляет он, растягивая рот в широченной улыбке. Мои внутренности плавятся от услышанного, пока мозг пытается переварить каждое слово, донося его значение до обезумевшего сердца.

Я не знаю, что сказать, все слова вылетели куда-то в окно, нервы скручиваются в животе в тугой комок, пока я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз слышала в свой адрес слова любви. Это безумие, но также это похоже на правду. Его пронзительные глаза ни на секунду не покидают моих, я знаю, что Линк не ждет ответа, просто разделяет со мной свои чувства, и это огромный шаг навстречу. Из таких вещей и рождается доверие.

– Факт про тебя, Маленькая Всезнайка, – хрипловатым голосом произносит Линкольн, но из-за шума в ушах я слышу его так, как будто нахожусь под водой. – Ты тоже в меня влюблена, просто тебе нужно время, чтобы осознать это.

Я не спорю, просто смотрю на свои руки, чтобы отдать последнюю конфету в знак подтверждения, но в моей ладони лишь пустой фантик. Что? А где? После секундного замешательства с моего рта наконец спадает онемение, чувствую сладость тягучей карамели на языке. Вот черт, в своем компульсивном порыве я положила ее в рот и даже не заметила, как делала множество раз с любой другой едой в моменты эмоционального перенапряжения.

– Похоже, у меня не осталось конфет, – виновато пожимаю плечом, одаривая Линка слабой улыбкой.

– Ничего страшного, я возьму эту. – Он тянет меня к себе на колени и прижимается губами к моим. Не знаю, сколько длится наш поцелуй, но конфета успела растаять, а я так чертовски возбуждена, чувствуя под собой твердую эрекцию. Прикосновения Линка и то, как наши тела взаимодействуют друг с другом, кажутся знакомыми, это происходит все чаще, как давно забытое воспоминание, которое с каждым разом становится все яснее.

Тяжело дышу сквозь стоны, когда одна его рука забирается под ткань моего свободного свитера, двигаясь выше. Это островок тишины и покоя, моя голова снова отключается от всего, включая судьбы незнакомых мне людей и уродливых рыб, что плавают в океане. Теперь у них меньше шансов на выживание, ведь я так и не выиграла пять миллионов долларов.

Линк поднимает нас, неся меня к столу и усаживая поверх блокнотов с записями, его горячие жаждущие большего губы переходят на мою шею, из задней части горла у него вырывается ворчание. Слышу, как падает металлическая рамка с фотографией Маргарет Гамильтон. Правильно, милая, не смотри!

Все мои чувства сейчас сосредоточены в кончиках пальцев, которыми нежно касаюсь плеч Линкольна, я впервые вижу живое подтверждение его силы, запоминая каждую деталь стальных мышц. Влажные поцелуи спускаются ниже, головокружение заставляет откинуться назад и посмотреть в светящиеся блеском глаза, в которых читается то же желание, что вибрирует внутри меня.

Но там также есть вопрос, ответом на который служит моя рука, снимающая с Линка очки; кладу их на поверхность стола, опускаясь на нее спиной в молчаливом приглашении. Это все, что ему нужно, прежде чем снова начать целовать меня, стягивая свитер вверх по моему гудящему от предвкушения телу. На мне простой спортивный лифчик без косточек, который открывает его потемневшему взгляду татуировку, с полуулыбкой Линк проводит по ней языком, обводя очертания капель крови. Он двигает им в сторону, обхватывая возбужденный сосок через тонкий материал, и я закрываю глаза, издавая стон.

Я хочу больше, поэтому бесстыдно цепляюсь за край его джинсов и тяну на себя, Линк издает нечленораздельный звук, похожий на бранное слово, смешанное со смешком, и начинает расстегивать джинсы. Распахиваю глаза, чтобы посмотреть, как он вынимает свой член, но не успеваю, ведь одним быстрым движением Линк поворачивает меня спиной к себе и прижимает к своей груди.

Он что, стесняется?

Этот вопрос крутится в воздухе всего секунду, а потом исчезает, когда руки Линкольна в считаные минуты избавляются от моего лифчика. В отражении монитора мельком вижу дикий взгляд и обертку от презерватива, которую он разрывает зубами. Одной рукой он раскатывает латекс, натягивая его на член, а второй ловко расстегивает мои джинсы, запуская пальцы во влажные трусики, потирая то место, которое ждет его со жгучим нетерпением.

– Уже такая мокрая, – шепчет Линк, согревая своим дыханием чувствительную кожу за моим ухом, я хнычу от контакта его кожи с моей, которого недостаточно, чтобы снять растущее внизу напряжение. Подаюсь назад и перестаю упираться в столешницу руками, стягивая джинсы вниз по бедрам. Я нуждаюсь в этом так сильно, что мне плевать на то, где мы находимся и какой статус у наших отношений, нам не нужны ярлыки, чтобы просто раствориться в этом стремительно растущем буйстве ощущений. – Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя здесь, красавица?

– Поздновато для вопроса, – прерывисто отвечаю, все еще двигаясь на его пальцах. Линк ухмыляется, прижимая кончик члена к моему входу, водя им по влажным складкам, пока играет пальцами с моим клитором.

– Я должен услышать это.

Какой джентльмен.

– Да… да, я… хочу, чтобы ты меня трахнул, – на выдохе почти рычу, снова упираясь руками в столешницу.

Он убирает руку, дотрагиваясь до моего лица, и мир на секунду сжимается до крохотных размеров, словно готовясь к большому взрыву. Наши отражения смотрят друг на друга через погасший экран монитора, и мучительно медленно член Линка входит в меня, заставляя приоткрыть рот в блаженном стоне. Ощущения не сравнимы с теми, что я испытывала, доставляя себе удовольствие вибратором, находящимся дома в верхнем ящике прикроватной тумбы в моей квартире. Возбуждение так сильно, что я вообще не чувствую сопротивления, несмотря на давление на мои стенки, которое растягивает лоно, сжимая мышцы вокруг каменной эрекции Линка.

Я выгибаю спину и стараюсь увеличить темп его неспешных толчков, но Линк останавливает мое рвение, положив горячую ладонь на мой обнаженный живот прямо поверх крыльев бабочек.

– Блядь, нет. – Слова даются ему с большим трудом. – Я держусь на чертовом волоске с момента, как ты вошла в мою жизнь и открыла свой умный рот.

Он продолжает двигаться во мне, снова спускаясь рукой к месту, где его тело соединяется с моим, глаза закрываются, а руки ложатся на его ладони, веду ими вниз по своему телу к груди, показывая, чего хочу. Линк обхватывает мои соски пальцами и слегка тянет, наконец ускоряясь, и я почти падаю лицом в стол от силы оргазма, который сотрясает все мое тело.

– Линк! – выкрикиваю имя человека, который удерживает меня от падения, погружаясь в состояние невесомости и блаженства.

– Вот так, – пыхтит он, все глубже и сильнее врезаясь в меня, словно вышел за собственные рамки и теперь не знает, как вернуться, пока не достигает собственной разрядки, обнимая мое расслабленное тело и прижимая к себе, пока его член пульсирует внутри, продолжая медленно двигаться. Линк целует мое обнаженное плечо, шею, зарывается лицом в мои волосы. – Ты моя, Наоми. Что бы ни случилось.

Шепот его слов пропитан непривычным и горьким отчаянием, мне хочется обернуться, чтобы заглянуть в его лицо и увидеть там причину внезапной перемены в его настроении, но он все еще крепко держит меня в кольце своих рук, продолжая шептать неразборчивые слова. Такой знакомый тембр, и даже то, как его сильные руки обвиваются вокруг моего тела, – все это наталкивает на мысль, что это уже с нами было…

– Ты должна знать, что я люблю тебя, Нао, – говорит Линк, глядя на меня в темном отражении экрана. Его голос низкий и лишен всякой интонации, но в глазах столько боли. – Я бы сделал для тебя что угодно.

А потом он отстраняется, натягивая джинсы и выбрасывая презерватив, а я так и стою, пялясь на свое обнаженное отражение, не понимая, что здесь происходит. Линк аккуратно натягивает мое белье и джинсы на место, оставляет бережный поцелуй на моей макушке, его глаза закрыты, когда он задерживается еще на одно мгновение, а затем спешно выходит из кабинета, закрывая за собой дверь.

Я сломался.

Казалось, ничто внутри уже давно не было способно прогнуться под обстоятельства этого мира, а потом она назвала мое чертово имя с пронизывающим до костей отчаянным трепетом, и я возненавидел себя за то, что солгал ей. Это должно было стать простой забавой, безобидной игрой, чем-то сродни карты Джокера в нашем бесконечном противостоянии, но, когда Нао вошла в клуб, я уже знал, что не смогу остановиться. Я запутался в собственном коде без малейшей возможности найти выход, застрял глубже, чем мог себе представить, и окончательно погиб в этом плену. Вид ее смеющейся и счастливой с тем парнем пробудил отдел моего мозга, отвечающий за эгоизм, я слетел с катушек, потому что хотел быть на его месте, поэтому сделал так, чтобы приблизиться, стать единоличным объектом ее внимания, прикоснуться к ней без необходимости скрывать лицо.

Я жаждал не просто обладать ею, а сделать так, чтобы и она знала, что принадлежит мне, не отрицала, не спорила, доверилась.

И вот доверие Нао перемешалось с моей ложью, отбросив нас куда-то в глубокую яму отчаяния и страха. Что, если она увидит татуировки, сложит картинку воедино и уйдет? На ум не пришло ничего лучше, чем развернуть ее спиной. Наглядная метафора того, что произойдет, когда Наоми узнает о моем обмане. Я хотел заниматься с ней любовью в кровати, где мы оба обнажены душой и телом и можем прикасаться друг к другу так, как пожелаем, но вместо этого взял ее сзади на гребаном рабочем столе, потому что снова не смог остановить себя.

А потом этот уродливый выжженный шрам на ее спине, на который я смотрел, запоминая каждую линию, чтобы вырезать точно такой же на коже ублюдка, что его оставил. Мне требовалось уйти оттуда, убраться как можно дальше, пока я не разнес все вокруг к чертовой матери и не разрушил то единственное прекрасное и светлое, что дает мне стимул жить. Дистанция – лучшее, что я мог предложить, чтобы не сломать ее окончательно.

Двигатели самолета остывают, на взлетно-посадочной полосе лишь пилот, я и несколько сотрудников частного аэродрома, уже получившие свою плату за молчание. Чтобы совершить перелет до Бейрута, я целых три часа ругался с Уэйдом, он вмешивается в наши с Джошем дела, только когда дело выходит из-под контроля, и похоже, сейчас как раз одна из таких ситуаций.

Вчера агент по имени Хайден Дрейк прибыл в город прямиком с базы ФБР в Куантико. Новость о пожаре взбудоражила не только местные власти, но и федералов. По нашим обновленным данным, целью нападения стал один конкретный человек, а точнее, его дочь, которая была похищена. Теперь шумиха вокруг этой заварушки приобрела совсем другие масштабы, потому что отец девушки связан с природоохранными организациями по всему миру, он – один из немногих, кому действительно плевать на статус ублюдков, промышляющих браконьерством и нелегальными морскими перевозками. Закари Слейд занимает пост главы корпорации «Атлантик Пьюрификейшн», входит в список Fortune 500 как один из самых успешных бизнесменов и борцов за очищение Мирового океана, дружит с сенаторами и министрами, а еще до одури обожает свою дочь Розмари. Теперь, заручившись поддержкой ФБР, Слейд рыскает по всему Бостону, и это существенно вредит нашей организации, поскольку они проверяют всех, кто присутствовал на вечеринке, а значит, если я покину город в ближайшие сутки, это может повлечь за собой вопросы.

– Ты кретин, если ставишь личные интересы выше всеобщей безопасности! – вопил Уэйд, тыча в меня едва шевелящейся перебинтованной рукой. Капилляры его глаз окрасились в багровый, а вены на татуированной шее вздулись, искажая очертания черных рисунков.

Я ответил, что мне плевать, швырнув на его стол полное досье семьи Пэрриш и всех, кто был причастен к царству ужаса, раскинувшемуся прямо под носом у «Стикса». Уэйд прочитал все от корки до корки; он лишь качал головой и ругался, поедая свои дурацкие лакричные палочки. Единицы знают, что мерзкие конфеты обожала его погибшая сестра Шайен, которой не удалось избежать участи, что чудом избежала Нао. Напоминание о ней – дерьмовый рычаг воздействия на друга, но в конце концов он отступил, предоставив мне свободу действий и оставшись разгребать возможные последствия моего нервного срыва.

Итак, Саад Лоран Бовард, известный также по кличке Большой Бев, за его плечами гражданская война в Сирии и вооруженные конфликты в Бейруте, бывший военный, прошедший через настоящий ад, каким-то чудом стал главой службы безопасности в доме Маркуса и Линды Пэрриш. Сукин сын скрылся и сбежал, когда на особняк направили полицейские прожекторы. Последний раз, когда его цифровой след был замечен, датируется пятью месяцами назад.

Верчу телефон в руках, ожидая ответа, но Нао молчит. Конечно, она злится за то, что ушел без объяснений, весь полет я думал о ней, а когда приземлился, хотел позвонить, но вместо этого, как последний трус, отправил видео про чистку бассейнов. Я пересмотрел его сам трижды в надежде на то, что это поможет прояснить голову, немного здравого ума сейчас бы не помешало. Но ее метод на мне, увы, не работает.

Устройство в руках издает вибрацию, и я с необъяснимой одержимостью смотрю на имя звонящего, после разочарованно вздыхая. Это снова Уэйд. Настроение ни к черту, если он примется отговаривать меня, швырну телефон в турбину и заставлю пилота перемолоть его в ничто.

– Да, – отвечаю, поднимаясь на ноги.

– Я буду прикрывать тебя, – сухо говорит Уэйд, удивляя.

– Не думаю, что помощь потребуется, – вздыхаю. – Честно говоря, вообще не уверен, что он все еще здесь. – Я просто хотел убраться из Бостона, чтобы мои гнев и ярость оказались как можно дальше от Наоми.

– В Бейруте не так много мест, где можно встретить беглых бывших военных и преступников, если он вернулся домой, значит, тусуется где-то в порту.

– Уже запустил систему распознавания, если он поблизости, мы скоро узнаем, а пока просто поброжу по злачным районам.

– Будь осторожен, Линк, Бовард хорошо обучен и, скорее всего, вооружен. Если он почувствует опасность, будет нападать.

– Ты забыл, с кем разговариваешь, Гиш? – называю его старое игровое прозвище, подавляя ухмылку.

– Конечно нет, просто некоторые вещи заставляют нас становиться кем-то, кем мы не являемся, они делают нас мягче и рассеяннее…

– Ради бога, избавь меня от отцовских наставлений, Дункан уже монополизировал это право, я в порядке.

– Просто хочу, чтобы ты сосредоточился. Я присмотрю за ней здесь, делай, что должен. – Не успеваю сказать спасибо, как звонок отключается. В очередной раз проверяю, не пришло ли сообщение от Наоми, но, когда вижу лишь пустой экран, печатаю свое, отправляя, затем выключаю телефон и оставляю его в самолете, делая глубокий вдох и абстрагируясь от всего лишнего.

Запах гниющей рыбы тяжелым шлейфом висит в воздухе, маленькие пищащие комки шерсти перебегают от одной рыбацкой корзины к другой в надежде поживиться остатками уходящего дня. На порт опускается ночь, и лишь редкие фонари и луна освещают пришвартованные судна, большая часть из которых здесь для отвода глаз, о чем свидетельствуют пробоины, обнажающие ржавчину и покрытые пылью двигатели.

В течение последних трех дней я прихожу сюда почти каждый вечер и остаюсь до рассвета, подслушивая разговоры рыбаков, мое чутье никогда не подводит, а еще в свободное время я не перестаю шерстить Паутину, просто чтобы не думать о Нао. Она часами напролет сидит в кабинете, наблюдая за своими мучителями, словно, если отвлечется или моргнет, они сойдут с экрана и снова доберутся до нее.

Я этого ни за что не допущу.

Движение в дальнем конце причала привлекает внимание, моторная лодка на шесть мест раскачивается под тяжелыми сапогами человека, что смотрит на бесконечный горизонт. Он высокий и широкоплечий, немного недотягивает до Дункана, у него длинные черные волосы и борода, закрывающая большую часть лица. Но я все равно узнаю его, потому что слишком долго смотрел в досье, изучил его прошлое и представил все мыслимые и немыслимые варианты того, кем жалкий ублюдок мог стать за прошедшее время.

Бовард проверяет старые армейские часы на левом запястье, покрытом шрамами от огня, и начинает грузить мешки, лежащие на причале. Он складывает их один на другой, оставляя место у штурвала свободным, чтобы его массивная фигура могла разместиться. Похоже, местные не солгали и кто-то орудует под покровом ночи, я мог бы прикончить его прямо здесь, но решаю следовать до конечного пункта, просто чтобы убедиться, что не ошибся. Здесь несколько лодок, привязанных к деревянным балкам, поэтому, решив, что позаимствовать одну лучше, чем позволить Боварду прожить еще один день, отправляюсь следом.

Темные воды легко скрывают мое присутствие, если держаться на достаточном расстоянии, и как только шум двигателя впереди стихает, я заглушаю свой, надевая заранее подготовленное снаряжение. Уэйд был бы зол, если бы я просто утопил парня в порту, поэтому я обставлю все так, чтобы его тело никогда не нашли, к счастью, пропажа людей здесь, на Ближнем Востоке, никогда не считалась чем-то удивительным, особенно если они такие отбросы, как Бовард.

Неподалеку от католической церкви Девы Марии есть скалистый утес, где пришвартовано другое судно побольше. Если сопоставить все результаты разведки, отсюда последние несколько лет некто, на кого теперь работает Бовард, переправляет грузы на Кипр. Ничего остро криминального, простая контрабанда запрещенных для ввоза вещей и алкоголя, но я бы не оставил его в покое, даже если бы в мешках были сахарная вата и лимонад. Он причинил боль моей девочке и умрет самой страшной смертью.

Береговая охрана не проверяет эту часть побережья в основном потому, что она отведена под монастырь и местный университет, а сухопутным охранникам, скорее всего, платят гроши, так что они не прочь закрывать глаза на происходящее за небольшой процент от доходов Большого Бева. Когда я выныриваю у старой посудины, что служит паромом, лишь слабый желтый свет в капитанской каюте подсказывает, что наш парень уже готов к отплытию. Мне удается подняться на борт и осмотреться, здесь куча приспособлений для рыбной ловли, сетей и пластиковых ящиков, все это маскировка на случай проверки, сама контрабанда уже надежно спрятана где-нибудь подальше от глаз, но мне плевать, она не доберется до Кипра и сгниет здесь в ожидании, пока местные власти не обратят внимания на старую неприметную яхту, от которой осталось одно название.

Грубый лающий голос одинокого «капитана» что-то говорит в рацию, я приближаюсь, наблюдая за тем, как он проверяет приборы и сверяется с курсом. Должно быть, военная подготовка с годами забывается, другой бы уже давно заприметил чужое присутствие…

Но я не успеваю додумать эту мысль, как темная фигура резко разворачивается и ударяет меня прикладом пистолета в лицо. Из хорошего – я не надел очки, жалко, если бы они разбились, из плохого – чувствую, как струйка крови стекает по виску, вытираю ее рукавом гидрокостюма, не позволяя упасть, я не планировал оставлять здесь свою ДНК. Выбиваю пистолет, он, кувыркаясь в воздухе, летит на пол.

– Кто ты, блядь, такой? – кричит Бовард по-арабски. На самом деле я понятия не имею, что этот кусок дерьма говорит, предпочел бы слушать музыку вместо его болтовни, поэтому перевожу злобное рычание, как могу. – И какого хрена ты делаешь на моей лодке? – Это тоже не дословный перевод, но согласитесь, что логичный, при условии, что вы промышляете контрабандой и одной темной ночью обнаруживаете незнакомца на своей посудине.

Не утруждаю себя ответом, хоть и знаю, что он понимает английский. Лицо здоровяка оскаливается еще больше, и он замахивается, делая выпад вперед, я уклоняюсь, рукояткой топора разбивая потолочную лампу, свет гаснет.

– Свидетели нам ни к чему, правда? – Мой трюк дезориентирует его лишь на короткую минуту, за которую успеваю развернуться, Бовард поднимает пистолет, но я опережаю, выворачивая его запястье, ударяя мудака головой в переносицу. Теперь здесь точно останется кровь, но уже не моя. – Я позаимствовал это у тебя, надеюсь, ты не против, – замахиваюсь, вонзая лезвие топора ему в голень.

Пожарное орудие, должно быть, сотню лет провисело на судне, оно покрыто слоем ржавчины и затупилось настолько, чтобы боль была нестерпимой, о чем свидетельствует протяжный мужской вой. Бовард падает на одно колено, отползая в сторону, и ищет что-нибудь, чем можно обороняться.

– Кто тебя прислал? – спрашивает он с сильным акцентом. – Забери груз, но оставь лодку.

– Забавно, что ты думаешь, будто мне есть дело до твоего дерьма. – Смеюсь, расхаживая перед ним в темноте. Свирепые глаза бегают по мне, оценивая и рассчитывая, откуда ждать следующего удара, он боец, а значит, его промедление – лишь передышка, чтобы выиграть время. Когда темные радужки останавливаются на топоре и капающей с него крови, он на секунду сужает глаза, как банально.

– У меня нет денег, это первая вылазка за месяц. – Он все еще наивно считает, что я явился, чтобы обокрасть его.

– Ты так много работал, проделал огромный путь отсюда до Соединенных Штатов, выслуживался перед большими людьми, вытворяя разные вещи, чтобы в конечном итоге снова оказаться здесь. – Я озираюсь, широко расставив руки, насмехаясь над его скупыми владениями. – Обидно, не правда ли?

Рот Боварда приоткрывается, я вижу, как колесики вращаются в его голове, пытаясь связать мои слова с целью этого недружеского визита.

– Мне плевать, кто ты такой, я никому ничего не должен, – выплевывает он, думая, что его перегруппировка остается для меня незамеченной, несмотря на ранение, сукин сын готовится к выпаду.

– Знаешь, так бывает с отбросами, которые переходят грань, – продолжаю, игнорируя его слова. – Они оказываются на дне или еще глубже. – Смотрю на темную воду за бортом. Чертов засранец перепачкал весь деревянный пол своей кровью, придется задержаться и потопить яхту вместе с ним, а это значит, что я еще не скоро увижу Нао, и это злит меня так же сильно, как мерзкое осунувшееся лицо человека передо мной. – Ты должен еще как, Большой Бев.

Его лицо в бледно-голубом лунном сиянии становится вытянутым, а глаза широко открываются. Со своим внушительным списком наград он мог бы устроиться охранником в богатую семью и защищать невиновных, но выбрал стать прислужником такого же отродья, как он сам, какая бесполезная растрата боевого потенциала.

– Кто тебя прислал? – снова спрашивает он, поджимая пробитую ногу под себя, мои челюсти сжимаются.

– Одна маленькая девочка, которая лишилась детства из-за тебя и твоих кукловодов. – Ну, технически это не совсем правда, она бы прикончила меня до того, как я признался бы, куда пропал. Но я бы хотел, чтобы Бовард так думал: что Наоми цела и невредима, а еще у нее достаточно силы, чтобы выпотрошить его, пусть не своими руками. Теперь он жертва, а она – палач.

– Этого не может быть, – в панике бормочет он, качая обросшей головой. – Они все погибли. – Он смотрит на свои обгоревшие руки, покрытые уродливыми бугристыми шрамами. – Никто не выжил… – Его голос понижается до призрачного шепота, и ветер с моря уносит эту ложь, развеивая над водой.

Я молчу, мой взгляд говорит громче слов, тогда лицо бывшего наемника искажается от страданий и злобы. Он вскакивает на ноги не так быстро, как, вероятно, хотел, но силы в его теле достаточно, чтобы отбросить меня назад и прижать к пульту управления яхтой. Тишину нарушает звук наших столкнувшихся тел и приведенных в движение винтов.

Мощным рывком отбрасываю Боварда назад и уклоняюсь от серии крепких ударов, один из них врезается в стену над моей головой, пробивая ее насквозь. Неплохо для ветерана! Бовард ставит подножку, опираясь на больную ногу, подпрыгиваю, отступая на палубу, мягкие волны бьются о борт, превращая все вокруг в завораживающую музыку. Пинаю мясистую тушу ногой в живот, отталкивая к задней части лодки, он спотыкается и падает, хватаясь за сети, пытаясь обернуть их вокруг моих ног. Топор недостаточно острый, чтобы разрубить веревки, цепляющиеся за одежду, шиплю, когда борт клонит в сторону от наших перекатываний и борьбы.

Чудом не потеряв равновесие, приседаю и делаю подсечку, это легко, поскольку он уже потерял достаточно крови. Когда Бовард падает, забираюсь сверху и замахиваюсь, чтобы ударить его топором в шею, но он хватает меня за лицо и толкает большие пальцы прямо в глазные яблоки с нечеловеческой силой, падаю, скатываясь с него и бью коленом, каким-то чудом попадая в яйца отморозка, а потом локтем в горло, он наконец разжимает хватку, переводя дыхание.

– Маленькие американские шлюхи, я должен был убить их сразу же! – В его голосе только лед и уверенность в собственном превосходстве, он поднимается, становясь передо мной на полусогнутых ногах, рана в его голени кровоточит еще сильнее, но мужчина смеется, как долбаный Сатана. – Маркус запрещал трогать их, потому что хотел продать подороже, но теперь он сгинул, а я, пожалуй, отправлюсь и навещу мелкую сучку, когда закончу с тобой.

Громовой рев вырывается у меня из груди, подрываюсь с места, врезаясь всем телом в чертово отродье, и толкаю его к перилам, прижимая к дребезжащему металлу за горло, верхняя часть его тела нависает над водой, глаза упрямо смотрят в мои.

– Единственное место, куда ты отправишься, – ад! Передай привет Саре Риверс. – Подарив ему последнюю зловещую ухмылку, я поднимаю его за ноги, перекидывая через поручень. Булькающий стон вырывается из пережатого горла и сталкивается с вращающимся винтом яхты, короткий звук разрубаемого тела обрывается, возвращая гармонию в этот погрязший в насилии мир.

Я не ответила ни на одно сообщение, но перечитала каждое около дюжины раз, а видео, где чистильщик бассейна в течение нескольких дней приводит грязную воду в потрясающую картинку из журнала для настоящих домохозяек, стало моим любимым. Линк, скорее всего, думает, что я злюсь на его скорый уход, и да, сперва это сбивало с толку, но, когда эйфория и адреналин выветрились, а мутно-зеленая масса на поверхности моего сознания улеглась и осела на дно, я разглядела нечто, что до смерти меня напугало.

Я влюбилась в Линкольна Голдберга. Причем так сильно, что готова была взглянуть в лицо его демонам и даже показать своих.

Мне следовало догадаться, как только дверь кабинета захлопнулась за его спиной. Ладно, ладно, если быть до конца честной, всегда стоило удерживать палец на пульсе, ориентируясь на ровные удары, чтобы не пропустить даже один, свидетельствующий о нарушении сердцебиения. Рациональная часть меня закатывает глаза, пока другая, более наивная грызет карандаш в попытке успокоить расшатанные нервы.

За первым открытием пришло еще одно, когда Линк внезапно исчез на целые сутки, Уэйд и Джош увиливали от моих вопросительных взглядов, притворяясь, что вообще не понимают, о ком идет речь. И тогда я сделала аморальную вещь, о которой теперь не жалею ни капли, – воспользовалась данными доступа, которые стянула в ночь нападения. Сомнения уже давно закрадывались в голову, но я была слишком занята оргазмами, чтобы сосредоточиться на чем-либо поважнее, а зря, теперь вот уже почти два дня я живу с правдой, которую Линкольн скрывал, и не могу не задумываться о том, какая же я идиотка.

Элси сидит напротив, переваривая услышанное, я рассказала ей о моих отношениях с Линком, включая постыдную часть, просто чтобы убедиться, что не спятила и мне не показалось. Мозг привык анализировать многое, вычленять фрагменты из картотеки памяти и собирать их в полномасштабные полотна. И так уж вышло, что на последнем шедевре отчетливо виднеется лицо человека, которое раньше казалось размытым. Лживое, до дрожи в коленях красивое мужское лицо, мой безликий Воин обрел очертания. Чувствую себя героиней ромкома, попавшей в ситуацию с разоблачением, которой теперь предстоит принять решение, каким из множества способов казнить мерзавца, что возомнил себя божеством, в один будничный вторник решившим поиграть в настолку с живыми человечками.

– Ну… мы ведь не знаем его версию, – произносит подруга, и мои руки сжимаются в дрожащие кулаки. – Вспомни Джоша, я даже не знала его настоящего имени, когда влюбилась, а теперь вот, – Элси поигрывает пальцами, показывая кольцо. – Давай признаем, мужчины в большинстве своем неуклюжи в отношениях. Позволь ему все объяснить.

Моя бровь взлетает вверх со всем скепсисом, который только могу показать без угрозы заработать аневризму или растяжение глазных мышц. Я злюсь не на сам факт вранья, а на то, что он символизирует. Что, если Линкольн решил позабавиться и таким образом поставить меня на место за все нападки и подколы? Я так глубоко погрязла во всем этом, что уже слишком поздно разворачиваться: когда думаю о нем, сердце замирает, а в голове проносится поток мыслей, который я не могу остановить. Перспектива стать жертвой злой шутки и потерять себя в этом безумии чувств, стать зависимой от его взглядов, ожиданий, желаний, доводит меня до отчаяния.

– Мне страшно, – признаюсь, зная, что Элси как никто сможет понять мое эмоциональное состояние.

Рука подруги накрывает мою, лежащую на столе, и мягко сжимает.

– А что, если ему тоже? Страх порой толкает нас совершать вещи, заготовленные на черный день, выбор ведь есть не всегда. А даже если и так, мы не компьютеры, в сжатые сроки высчитывающие ходы, безошибочно выбирая верный, мы люди, нам свойственно барахтаться в бесконечном потоке вариантов и сожалений. Я знаю Линкольна не так давно, но он не из тех парней, что причиняют вред, если только ты не злодей, тогда лучше бежать без оглядки. – Элси заливается смехом и звонко хохочет на протяжении целой минуты, пока я думаю о том, не являюсь ли тем злодеем и как много Линкольн знает о моем прошлом.

– Тебе стоит кое-что знать, – говорю, прежде чем струшу и остановлю поток слов. – Я не всегда поступала по совести, делала непростительные вещи и до сих пор сожалею об этом.

Мой взгляд фокусируется на кулоне с фиалкой, висящем на ее тонкой шее. Элси сглатывает и придвигается ближе, не давая мне выдернуть руку из ее теплых пальцев. Наши глаза встречаются, добрая, искренняя улыбка освещает лицо подруги, она согревает, как и всегда, заставляя меня благодарить судьбу за то, что, несмотря на все, та все же оставила мне друга.

– Умение признать собственные ошибки – огромный шаг на пути к исцелению, Нао. Я не стану спрашивать, что произошло, ты расскажешь, когда будешь готова, но даже если в какой-то момент ты поддалась слабости и сгорела, никогда не поздно восстать из пепла и все изменить. Взгляни на папу, он наделал столько ошибок, что не сосчитать, но этот человек старается, я вижу это каждый день и верю, что он заслуживает искупления. Только не проболтайся, я еще немного помучаю его. – Она снова хихикает, переворачивая мою руку ладонью вверх, вырисовывая очертания цветка. – Некоторые люди даже не знают о том, что где-то оступились, им плевать, и они двигаются дальше, забывая и снова оступаясь. Мы с тобой другие, наш удел чувствовать мир сильнее и глубже, мы грызем себя изнутри за незначительные промахи и умираем внутри, пожиная плоды чего-то более пугающего. Но от них нас всегда будет отличать стремление стать лучше, не для других, для самих себя, поэтому таким, как мы, стоит давать второй шанс. Линк сглупил, но тому должна быть веская причина, думаю, он уже сожалеет, поговори с ним. – Она закрывает мою ладонь, запечатывая росток надежды, что посадила внутри, и постукивает кончиками пальцев по моей коже.

– Когда это ты стала такой мудрой? – шучу я, улыбаясь.

– О, я всегда была! – восторженно говорит Элси, шутливо откидывая сиреневые волосы назад. – Поэтому у меня есть план.

Резко выпрямившись, подруга садится ближе и начинает рассказывать, как мне проучить Линкольна, заставив его буквально ползать на коленях, умоляя о прощении. Она либо гений, либо сумасшедшая, но я слушаю и киваю, потому что из нас двоих у Элси больше опыта в общении с парнями, вокруг которых витает ореол неразгаданных тайн.

Говорят, что нет ничего хуже разъяренной женщины, самых разгневанных из нас даже сравнивают с адскими фуриями. Если бы в перерывах между репетициями дешевых подкатов и игрой в приставку мальчики учились, как не быть мудаками, радикальных феминисток в мире стало бы меньше. Я не причисляю себя к последним, но прямо сейчас разрываюсь между сценарием мести, подробно расписанным Элси, и тем, чтобы просто войти туда и подвесить Линка за яйца.

Вышибала на входе приветствует меня так, будто мы старые друзья, его радушная улыбка резко отличается от свирепой гримасы, которой он одарил меня в первый вечер здесь. Это было так давно, словно в другой жизни, и я входила сюда со страхом и волнением. Сегодня я с удивлением замечаю, что весь первый этаж переполнен, иду прямо к бару, который мерцает, создавая неоново-красное подобие пламени. Не спешу подняться наверх, вместо этого кладу сумочку на барную стойку и жду.

Бармен лет двадцати с небольшим бросает короткий взгляд наверх за мою спину и, по всей видимости получив одобрительную команду от своего хозяина, подходит чуть ближе, приветливо улыбаясь.

– Чего желаете, мисс Ри… – Он вовремя замолкает, прикидываясь, что не знает мою фамилию. Забавно.

– Джин с тоником и твою компанию. – Брови парня взлетают ко лбу, и он снова смотрит на второй этаж, на этот раз в его взгляде больше страха, что, наверно, хороший знак. Но мне нужно знать наверняка, прежде чем обернуться, и немного жидкой храбрости тоже как нельзя кстати. Я наклоняюсь над барной стойкой, чтобы вернуть внимание бармена. – Я все еще здесь, Марвин. – Сначала он замирает, а потом, заметив мой палец, кокетливо дразнящий его бейдж, отпрыгивает назад и принимается за работу.

Обвожу гудящее и вибрирующее заведение взглядом, испытывая легкую грусть от того, что теперь, когда я оказалась внизу, все веселье не доставляет ни капельки удовольствия. А еще я замечаю, что ни один мужчина здесь не осмеливается посмотреть на меня.

– Босс приказал, чтобы они не пялились, – уголком рта говорит бармен, перекладывая лед в высокий стакан.

– Почему?

– Известно почему. – Он издает тихий ядовитый смешок, явно намекающий на то, о чем я не знаю. – Он оторвет голову любому, кто посмотрит на вас. Я останусь без чаевых за то, что вообще разговариваю, так что без обид, мисс Рид, не лишайте меня еще и жизни.

Острый взгляд впивается в спину, собираю все силы, чтобы не выставить протянутый вверх средний палец или не вытворить что похуже. Значит, Линкольну не плевать, ну это хотя бы облегчает задачу.

– Не волнуйся, Марвин, если кто и умрет сегодня, то это не ты, – заверяю я. Марвин ставит передо мной стакан с напитком и выжидающе смотрит на него. Подношу джин-тоник к губам и делаю большой глоток, наслаждаясь сладковатым вкусом, смешанным с кислинкой лайма, утопающей в прозрачной жидкости. Вакуум, искусственно воссозданный вокруг меня, раздражает. – Ты славный парень, спасибо за компанию. – Сползаю со стула и бросаю на стол сорок баксов. Это намного больше, чем стоит напиток и чем я могу себе позволить, но как я уже сказала, разозленные женщины крайне безумны.

– Ваш заказ за счет заведения, – ужаснувшись, выпаливает Марвин.

– Знаю, это компенсация твоих убытков.

Когда оборачиваюсь, направляясь в сторону лестницы, наверху уже никого нет. Трусливый сукин сын, я выцарапаю ему глаза.

Чтобы отыскать потайную дверь, ведущую в кабинет Линкольна, мне требуется еще долгих несколько минут, алкоголь успевает растечься по телу, воспламеняя и без того разгоряченные нервные окончания. Мягкая черная обивка почти скрывает конструкцию, если бы не крохотный, горящий синеватым огоньком сканер отпечатка. Делаю глубокий вдох и задеваю его кончиком пальца, цвет сменяется на красный, но больше ничего не происходит, никакой тревоги, кроме той, что зарождается у меня внутри. Поворачиваюсь спиной к источнику, наполненному темной энергией, и жду.

Не проходит и двух минут, дверь за моей спиной с тихим щелчком открывается, и воздух сгущается, стремительно повышаясь на несколько градусов; я все еще стою спиной, следуя установленным правилам, это глупо и немного истерично, но, когда его грудь прижимается к моей спине, четыре дня, прожитых без этого, кажутся вечностью.

– Почему ты здесь? – спрашивает он, шепча мне в волосы, его сильные руки невесомо ложатся на мои предплечья и поднимаются выше, скользя по всему телу, лаская его горячими пальцами сквозь тонкую ткань моей шелковой красной блузки. Я надела этот цвет, потому что в дурацком ролике в интернете его поставили на первое место в списке роковых, такой я хотела предстать перед Линкольном. Но правда в том, что стоило ему дотронуться до меня и прошептать свой вопрос, как мое тело расслабилось, и я полностью отдалась ощущениям, закрыв глаза.

– А почему не должна? – отвечать вопросом на вопрос невежливо и по-детски, но он ни за что не дождется ответа в стиле «я хочу забыть», на этот раз я намерена запомнить все до единой детали.

– Может быть, потому, что у тебя появился кто-то?

– Сомневаюсь, иначе он бы не прятался от меня, а нашел в себе мужество для разговора. И знаешь, вообще-то я вольна делать все, что захочу, даже если это противоречит твоим моральным устоям.

Последнее, что Линкольн написал перед тем, как пропасть на несколько дней и прервать поток сообщений, было «мне жаль». Я не хотела анализировать смысл этих слов, даже когда взломала его досье, что просто не могло не остаться незамеченным, думаю, он позволил мне это сделать, иначе бы я не владела всей информацией, которая теперь давит на плечи как девятитонный грузовик. Догадки и теории – вовсе не то же самое, что и реальность, ударяющая по лицу, может быть, поэтому, несмотря на свой приход сюда, продолжаю притворство. План Элси состоял в том, чтобы явиться в клуб и вести себя так, будто я не в курсе, чтобы Линкольну пришлось ломать голову, как я посмела тусоваться с двумя парнями одновременно. Ирония в том, что я почти докатилась до этого, если бы не мое маленькое расследование.

Хватка на моей талии усиливается, она твердая, но не причиняет боль.

– Ты нарываешься на неприятности, Нао. – У него еще хватает наглости угрожать мне.

– Напомни, как тебя зовут?! В прошлый раз я не расслышала имя.

Рука Линкольна цепляется за мои короткие волосы, и он приподнимает мою голову, откидывая ее назад. Зажмуриваю глаза сильнее, чувствуя, как он смотрит на меня сверху вниз.

– Открой свои чертовы глаза, Наоми. Ты знаешь, кто я такой, – почти рычит он, и я возмущенно впиваюсь в него взглядом. Это я должна злиться.

– О, Линкольн, ты тоже здесь! Какой сюрприз! – Мне удается выдавить из себя кривую ухмылку. – Ты не появлялся на работе, чем-то заболел? Если бы я знала, как лечить раздвоение личности, принесла бы лекарство или хотя бы куриный суп, – зло цежу каждое слово, утопая в объятиях лжеца.

Губы Линка кривятся, и вместо ответа он заталкивает меня в комнату, закрывая за нами дверь.

Я так измотан чтением электронных таблиц, которые должен проверить для согласования поставок в клубе, что почти не слышу, как вибрирует мой телефон. Камера на входе фиксирует лицо, которое я ожидал увидеть чуть позже где угодно, но только не здесь.

Самолет приземлился утром, но я не мог отправиться в офис сразу же, мы с Джошем были заняты тем, чтобы водить за нос пронырливого агента Дрейка. Время от времени у властей возникают вопросы, но это первый случай за долгое время, когда существует вероятность серьезных неприятностей. Это заварил не я, но моя вылазка на Ближний Восток добавила дерьма на лопасти вентилятора.

После встречи с Джошем в подставном офисе я поехал домой, чтобы принять душ и переодеться и, может быть, немного вздремнуть, но управляющий сообщил о неотложных делах, и теперь я уже достаточно уставший и злой, чтобы разбираться с любым дерьмом. Но тут на пороге клуба появляется Наоми, и огонь в моих венах вспыхивает с утроенной силой.

Я не питал иллюзий после того, как увидел ее цифровой след в своей отлаженной системе, мне просто нужно было еще немного времени, прежде чем я бы рассказал ей правду, не боясь, что она уйдет. Но, похоже, у судьбы на мой счет всегда более извращенные планы, поэтому отдаю приказ всем присутствующим ублюдкам и занимаю место в тени второго этажа, наблюдая, как Нао вышагивает сквозь толпу, направляясь к бару.

Мои глаза сужаются, сталкиваясь с вопросительным взглядом Марвина, бедолага достаточно осведомлен о последствиях, если он переступит пределы дозволенного. Наоми же совсем лишена инстинкта самосохранения, потому что, помимо вызывающего стояк наряда, состоящего из тонкой красной блузки, короткой юбки в цвет черных сапог, доходящих до бедер, и алой помады, она позволяет себе щупать его грудь, легкомысленно обводя имя на бейджике.

Костяшки моих пальцев белеют, впиваясь в перила, когда она наклоняется и что-то говорит Марвину, я не слышу ее слов, но вижу, как бледнеет его лицо, а потом он отскакивает от нее, как от открытого пламени. Мудрое решение. Попка Нао все еще парит над стулом, я представляю, как оставлю на ней багровый след в назидание за то, что она не надела что-нибудь подлиннее.

Возвращаюсь в кабинет, пока не убил кого-нибудь, зная, что не пройдет и минуты, как она поднимется наверх. Я облажался и должен заслужить прощение, но мне интересно, в какую игру она играет теперь, когда прекрасно осведомлена о том, кто такой Рыцарь Смерти. Пока жду, шариковая ручка в моих руках ломается от того, с какой частотой щелкаю механизмом, открывая и закрывая пишущий стержень.

Наконец биометрическая система сигнализирует о нарушении, и улыбка расплывается по моему лицу. Отбросив ручку в сторону, поднимаюсь, следуя к двери, а распахнув ее, замираю. Нао стоит ко мне спиной, все ее тело натянуто как струна, которая вот-вот порвется и ударит меня в глаз. Но мне плевать, я так соскучился, что не в силах просто стоять, получая по заслугам, поэтому, пока у меня еще есть время до момента, когда взрывоопасная смесь вспыхнет, подхожу ближе и кладу руки на тело Наоми.

– Почему ты здесь? – шепчу, чувствуя, как дрожит и вибрирует маленькое тело под моими ладонями.

– А почему не должна?

– Может быть, потому, что у тебя появился кто-то?

– Сомневаюсь, иначе он бы не прятался от меня, а нашел в себе мужество для разговора. И знаешь, вообще-то я вольна делать все, что захочу, даже если это противоречит твоим моральным устоям.

Справедливо.

Я вспоминаю, как она флиртовала с барменом, очевидно, чтобы разозлить меня, и мои руки снова сжимаются, в этот раз оказавшись на ее талии.

– Ты нарываешься на неприятности, Нао.

– Напомни, как тебя зовут?! В прошлый раз я не расслышала имя, – говорит она, но мне надоела эта игра, лучше пусть накричит или ударит по яйцам, все лучше, чем имитация безразличия.

Запускаю пальцы в ее пряди и осторожно, чтобы не повредить ни одного волоска, тяну на себя, запрокидывая упрямую голову, но Маленькая Всезнайка держит глаза плотно зажмуренными, я почти наклоняюсь, чтобы поцеловать этот ворчливый рот.

– Открой свои чертовы глаза, Наоми. Ты знаешь, кто я такой. – И вот жизненно необходимые мне серо-зеленые бездны распахиваются, глядя прямо в душу с невыносимым сочетанием разочарования и мольбы. Странно, но в этот момент я испытываю облегчение, и кислород снова свободно движется по грудной клетке, помогая легким делать свою работу. Больше нет нужды лгать и притворяться.

Однажды я сказал, что здесь мы можем быть кем угодно, а она ответила, что хочет просто остаться собой. Теперь я понимаю.

– О, Линкольн, ты тоже здесь! Какой сюрприз! – Наоми изгибает губы в фальшивой улыбке. – Ты не появлялся на работе, ты заболел? Если бы я знала, как лечить раздвоение личности, принесла бы лекарство или хотя бы куриный суп.

Дарю ей ухмылку в знак одобрения изящной шутки, а потом разворачиваю нас и вхожу в кабинет, все еще держа Нао в объятиях, закрываю за нами дверь. Мне нужна всего минутка, чтобы напомнить себе, каково это, поэтому, пока Нао сбита с толку, прижимаю ее спиной к двери и крепко целую. Гребаный рай, когда мои губы оказываются на ее, и жалобный стон Нао растворяется на моем языке, она тянет меня ближе к себе, почти впечатывая в свое маленькое тело. Как будто тоже сбилась со счета, перебирая в голове секунды до этой встречи. Мы тяжело дышим, сплетаясь языками в порыве страсти, но я уже чувствую, как быстро утекает этот пьянящий миг.

Наши губы размыкаются, и Нао шумно вдыхает кислород.

– Пусти! – кричит она, толкая меня в грудь, наконец приходя в себя, зеленый ободок появляется вокруг расширенных зрачков, и я так обожаю этот калейдоскоп эмоций в ее глазах, который уже научился читать. Разжимаю руки, отступая на полшага, а потом Нао замахивается и бьет меня ладонью по лицу, обходя и вставая перед столом. Дотрагиваюсь до горящей кожи, ухмыляясь как идиот, принимая это, зная, что заслужил. – Ты чертов лжец! – шипит она, стискивая ровные зубы, ее маленькие руки сжаты в убийственные кулаки по бокам от вибрирующего гневом тела.

– Знаю, мне нет оправдания, но давай поговорим. – Поднимаю руки в защитном жесте, делая шаг вперед, но на всякий случай отклоняясь назад от очередного удара. Нао выглядит чертовски разъяренной, но она здесь, а значит, все не так плохо.

– Ты! Солгал! Мне! – тыча в меня пальцем, отчеканивает она, отрывисто произнося каждое слово с огненной ненавистью. – Это было весело? От души посмеялся?

– Да, я подонок, но все… – пытаюсь возразить.

– Не приближайся! – Выставив барьер из ладони, Нао отворачивается на секунду, пытаясь взять себя в руки, а потом снова смотрит на меня, тяжело дыша. Ее нижняя губа зажата между зубами, не знаю, что она ищет на моем лице, но мне это ни капельки не нравится, поэтому я игнорирую приказ и подхожу ближе, пока ее ладонь не упирается мне в грудь, надеюсь, она чувствует, с какой скоростью там бьется сердце. В бездонных зрачках прямо поверх раздражения и опустошения появляется крохотная вспышка упрямства, и она наконец говорит, пожимая плечом: – Знаешь, я давным-давно привыкла, что люди оказываются не теми, за кого себя выдают, но все равно как последняя идиотка позволяю себя обманывать.

Внутри меня переплетающейся паутиной расходятся маленькие трещины.

– О чем бы ты ни думала, прекрати немедленно. Все не так. Клянусь, я собирался сказать тебе. – Беру ее лицо в ладони, ненавидя себя за муку, которую вижу в ее прекрасных чертах. – Посмотри на меня! – требую без нажима. Когда она продолжает сверлить мою шею взглядом, я приседаю, чтобы быть на одном с ней уровне глаз. – Красавица, посмотри на меня, прошу, – но она не смотрит.

В прошлом месяце во время тренировочного спарринга, инициированного Дунканом, Джош совершил мастерский разворот и, застигнув врасплох, врезал локтем прямиком в мое солнечное сплетение. Это вызвало адски сильную боль и лишило меня способности дышать почти на две минуты. Вот на что это похоже – любить Наоми Рид. Притупленная теплом жгучая боль расползается из центра моей грудной клетки, отдаваясь отголосками по всему телу, становясь почти невыносимой.

– Пожалуйста…

Может быть, мольба в моем тоне так на нее действует, а может быть, она, как и я, боится разрушить все это, но серо-зеленые радужки наполняются прозрачными слезами, когда Наоми поднимает их, устремляя на меня. Сияющие и абсолютно обезоруживающие глаза теперь держат меня в плену, и нет смысла отрицать, что я окончательно потерян, нервно сглатываю, вкладывая силу в каждое следующее слово.

– Прости, что сделал тебе больно, – целую кончик ее носа. – Прости, что скрывал от тебя, кем являюсь, – невесомо касаюсь губами ее щеки в том месте, где падает слеза. – Нао, я просто идиот, который понятия не имеет, как сделать так, чтобы понравиться девушке. Я хотел, чтобы ты увидела меня по-настоящему. – Эмоции одерживают верх, и приходится сделать паузу, когда беру ее за затылок, притягивая, чтобы наши лбы соприкоснулись. – Я не врал, когда сказал, что люблю тебя. Это единственное, что имеет значение, но если в остальном сказать правду означает потерять тебя, я, черт возьми, солгу.

Проходят долгие минуты, прежде чем Нао отстраняется, изучая мое лицо, ее глаза покраснели от слез, хочется ударить себя за то, что стал их причиной. Наконец она осторожно, словно сомневаясь в своем решении, кладет ладони на мои запястья.

– Если ты скажешь хоть слово неправды снова, я перережу тебе горло во сне, – говорит она твердым как сталь голосом, непоколебимо удерживая взгляд. Мы оба знаем, что она не обидит и мухи, но что-то в ее тоне заставляет меня слабо улыбнуться и кивнуть. – А потом перешагну через твой труп и уйду, даже не оборачиваясь.

Господи Иисусе, она сейчас такая хладнокровная и кровожадная, что мой член мгновенно твердеет.

– Принято к сведению. Значит, ты меня прощаешь? – с надеждой в голосе спрашиваю.

Губы Нао подергиваются, а потом она смеется, шмыгая носом.

– Это какое-то безумие… Ты, я, все это, – признается Нао, немного расслабляясь; притягиваю ее к себе для примирительного поцелуя, но она мягко кладет руку мне на грудь. – Наверно, стоит перемотать назад и вернуться к моменту, когда все не казалось таким неловким? – Ее щеки розовеют. Знаю, теперь, когда притворяться больше нет смысла, наши отношения пугают ее гораздо сильнее, чем раньше, но также прекрасно осознаю, что никогда не смогу отпустить ее, я даже на минуту не готов представить, что она больше не моя.

Не знаю как, но нужно убедить Нао, что я – лучший вариант из всех возможных. У меня не так много опыта в долгосрочных отношениях, но уйма стремления стать кем-то, кто защитит ее от любой боли и разобьется в лепешку, только бы она была счастлива.

– Хочешь еще одну правду? – спрашиваю, заправляя волосы ей за уши, лаская большими пальцами влажные от слез щеки. Нао задерживает дыхание и с любопытством смотрит на меня, кивая. – Мне тоже страшно, и это нормально. Нет ничего плохого в том, чтобы бояться шагнуть в неизвестность, но я обещаю, что буду держать тебя на всем пути, и не собираюсь при первых признаках неудачи просто возвращаться назад. Я обещаю стараться. – Лицо Наоми проясняется, и вместо слез на нем появляется робкая улыбка, одна из тех, что я так сильно люблю. – Мы не прошлое, Нао. Мы – настоящее и будущее, мы – вечность.

И вот тогда наступает момент, когда я вижу доверие и, возможно, то, что хотел бы читать как любовь. Нао не отвечает, просто преодолевает крохотное расстояние между нашими лицами и впервые сама целует меня. Это весь ответ, который мне нужен.

Линк был вынужден вернуться к делам, поэтому поручил Марвину налить мне еще коктейль и принести еды. Я наконец расслабилась и теперь просто наслаждалась прекрасной музыкой и чувственными движениями танцоров. Может, все дело в двух джин-тониках или картинах весьма раскованного взаимодействия гостей, но в какой-то момент я так сильно завелась, что не переставала ерзать на барном стуле, сжимая бедра и мечтая, чтобы Линкольн поскорее освободился.

– Мы едем домой, закончи здесь, – бросил появившийся Линк управляющему, после чего, не спрашивая, подхватил немного пьяную меня на руки и понес к выходу, даже не дав попрощаться, я едва успела сунуть бокал в руки Марвина и зацепить свою сумочку.

Видела бы меня сейчас Элси, вопросов в ее голове стало бы на десяток больше, но все это, в сущности, не важно. Линк сказал, что любит меня, дважды, и я ему поверила, потому что распознать любовь не так уж и сложно, если прислушаться к собственному сердцу. Я была лишена человеческого тепла и любых проявлений заботы почти всю свою жизнь, поэтому тянулась к источнику контрастирующего с прошлым эпицентра этого всепоглощающего чувства. Благодаря Линку я увидела, как сильно любовь отличается от холодной пустоты, оказывается, мне ее так недоставало. Вы спросите, как вообще можно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, но разве не так устроены мечты?

Раньше мне было бы плевать на свой полуразрушенный холодный дом, если бы только в нем было достаточно человеческого тепла, чтобы обогреть континент. Никогда не желала побеждать в дурацких конкурсах, не грезила богатством и светскими раутами, я просто хотела, чтобы люди, взявшие меня на попечение, заботились обо мне и оберегали. Но каждая наша слеза – это урок, и я извлекла свои, решив, что любовь не дается всем желающим без ограничений, поэтому сосредоточилась на вещах, далеких от нее.

Пока не встретила Линкольна.

– Проснись, красавица, мы на месте. – Будоражащий нервные окончания голос ласкает раковину уха, а потом я чувствую его губы у себя на виске. Линк снова подхватывает меня на руки, ногой захлопывая пассажирскую дверь.

– Я даже не буду говорить, чтобы ты позволил мне идти самой, потому что это слишком приятно, – сонно бормочу, прижимаясь к твердой груди.

Линк издает короткий смешок.

– Как будто я отпустил бы тебя, – говорит он, посмеиваясь.

– Стоп, – замечаю кое-что странное, озираясь по сторонам. – Ты сказал, мы едем домой, это не мой дом.

– Расслабься, сегодня мы переночуем здесь. Без обид, но твоя квартира похожа на тесную кладовку, и там совсем нет еды.

– А твой дом похож на дремучий лес, и, кстати, где он вообще?

– Почти пришли, – не сбавляя шага, отвечает Линк.

Он несет меня по посыпанной мелким гравием дорожке, похожей на туристическую тропу в национальном заповеднике. Сквозь темноту трудно различить очертания окружающего нас мира, но я почти уверена, что нахожусь за пределами города. Звуки, напоминающие крик дикой совы, разносятся над головами, и мы все глубже погружаемся в густые непроходимые дебри.

Через несколько минут Линк ставит меня на траву и достает телефон, чтобы ввести команду, справа от нас раздается приглушенный пищащий сигнал, нечто, что ранее казалось зарослями, отъезжает в сторону, открывая перед нами настоящее сокровище, скрытое от людских глаз. Не так я себе представляла жилище гения интернет-технологий, хотя точно не знаю, чего я вообще ожидала. Линк – сплошная загадка, непрерывный набор из нулей и единиц, код, который я не в силах расшифровать, как бы тщательно ни пыталась подбирать комбинации.

Двухэтажный бревенчатый коттедж освещен наземной подсветкой, идущей по обе стороны от выстланной декоративным камнем дорожки вдоль всего периметра участка и высокого кирпичного забора. Большие панорамные окна в темных рамах плотно зашторены, и мне не терпится заглянуть внутрь, чтобы снять очередной слой с таинственной части моего Воина.

– Выглядит потрясающе! – восклицаю, не отрывая глаз от сказочного лесного дома, упиваясь видом огромной террасы. Сразу столько способов ее применения приходит на ум, от чтения в уютном садовом кресле до качелей и маленького прудика с причудливыми рыбками. Интересно, могут ли горбоносые губаны жить в пресной воде в неволе и достаточно ли пожертвования в пять миллионов долларов, которое Линк, кстати, оставил, чтобы завести парочку таких, удерживая их здесь?

– Абсолютно согласен, – отвечает Линкольн, но вместо того, чтобы восхищаться своим до радостных спазмов в животе прекрасным домом, он пялится на меня. Хорошо, что освещения недостаточно, чтобы он увидел мои пылающие щеки.

– Где мы? – уточняю на всякий случай, поскольку проспала всю дорогу сюда и не смогла бы отыскать этот маленький уютный мирок, даже если бы попыталась.

– Бель-Айл-Марш, резервация.

В ответ на слова Линка я вскидываю брови.

– Я думала, она только для коренных и туристов, как ты выбил себе местечко на этом участке земли?

Широкая улыбка преображает задумчивое лицо Линка.

– Взломал реестр, немного поколдовал с разрешениями, и вуаля! – подмигивает он.

– Вау! Это самое горячее, что я когда-либо слышала, клянусь! Пожалуйста, никогда не рассказывай об этом никому, я не уверена, что готова выдержать противостояние с полчищем слетевших с катушек женщин, желающих подрочить на твой суперский гениальный мозг!

Линк запрокидывает голову к небу и смеется глубоким искренним смехом, протягивая руку, чтобы притянуть меня ближе к себе, а потом целует в лоб, все еще ухмыляясь.

– День, когда я променяю тебя на кого-то другого, никогда не наступит, Маленькая Всезнайка. Ни одна женщина в мире не достойна составить тебе конкуренцию, но для твоего спокойствия, а также во избежание проверки территориальной комиссии эта тайна умрет со мной. – Он запечатывает слова жестом, закрывающим рот на замок, и выбрасывает воображаемый ключ, а потом тянет меня к дому, и я не могу перестать улыбаться как счастливая влюбленная дурочка, напрочь лишенная мозгов.

Внутри это место выглядит гораздо более волшебно и вызывает еще больше восторгов, я сбиваюсь со счета, сколько раз произнесла «вау!» и «ух ты!» с тех пор, как моя нога ступила на пахнущий полированным деревом пол. Повсюду встроенные светильники с мягким теплым светом, обволакивающим каждый миллиметр пространства и создающим эффект магического свечения. Должно быть, дом просто огромный, потому что одна только гостиная занимает столько же места, сколько десять моих квартир, сложенных вместе. Здесь нет телевизора или какой-то ультрасовременной техники, но много уютных подушек и пледов, разложенных по дивану и креслам, а еще самый настоящий камин с ворсистым кремовым ковром перед ним. Но самое бешеное слюноотделение вызывает кухня в деревенском стиле с имитацией веток клена, прорастающих из пола и стен.

– Вот что бывает, когда строишь домик на дереве и немного увлекаешься, – шучу, озираясь и проводя руками по длинной каменной стойке, отделяющей столовую от гостевой зоны, хотя что-то подсказывает, что гости здесь бывают нечасто.

– Устраивайся, я приготовлю нам поесть. – Открываю рот, чтобы возразить, но Линк уже шагает в сторону холодильника и вынимает несколько запечатанных упаковок, проверяя сроки годности на каждой. Я наблюдаю за ним с трепещущим в животе интересом, он, как и этот дом, скрывает больше, чем кажется на первый взгляд, и любопытство берет верх.

– Как вышло, что ты стал одним из самых культовых наемников в «Стиксе»? – Слова покидают мой рот, и плечи Линка напрягаются.

– Уверена, что это тема, на которую ты хочешь поговорить? – спрашивает он, нарезая кусочки курицы тонкими полосками и кидая их на раскаленную сковороду.

– Ну, мы можем продолжать притворяться, что в комнате нет слона, либо наконец обсудить это. – Пожимаю плечом, изображая безразличие как раз в момент, когда Линк оборачивается и встречает мой взгляд. Выражение его лица нейтрально, но в отражении отблеска огня, пляшущего в камине, я вижу решимость.

– Мне почти исполнилось двенадцать, когда посреди ночи группа людей ворвалась в дом Джоша, где мы устроили ночевку, – начинает он, возвращаясь к готовке. – Это была какая-то заранее спланированная вылазка, потому что позже в ту ночь я узнал, что в моем доме похитители тоже побывали. Наших родителей убили, а нас затолкали в грязный фургон, чтобы перевезти в другой штат. К счастью, люди Роддса уже давно держали эту сеть под прицелом, поэтому через восемь часов оперативники взяли след и успели до того, как «грузы» переправили через морскую границу. – Повисает тишина, чувствую, как слезы катятся по щекам, Линк втыкает нож в деревянную разделочную доску острием вниз и упирается руками в столешницу.

– Я уже говорила это, но мне жаль.

– Это было давно, так давно, что я уже позабыл, откуда на самом деле взялась вся эта злость во мне. Но с тех пор не было ни дня, чтобы я не ощущал вину и не пытался помочь людям, попавшим в ситуацию, подобную моей. – Он пристально смотрит на меня некоторое время, а потом произносит слова, отбирающие кислород: – Вот почему мне не плевать, Нао.

Вязкий комок эмоций превращает слова во рту в месиво, я понимаю, что он имеет в виду, но не могу ответить.

– Все в порядке, ты можешь не говорить об этом, я прочел дело.

– Как много ты знаешь?

– Все. Я знаю все. – Он подходит ближе, вставая так, чтобы оказаться передо мной, и целуя в губы. – Они будут гореть, красавица, я обещаю, больше не позволю, чтобы кто-то причинил тебе боль.

– Речь уже не обо мне. Они убили Руми и Ким.

– И заплатят за это. – Обещание в его голосе леденит душу, заставляя меня покачать головой.

– Все не так просто, и дело вовсе не в том, что я трусиха, это вовсе не так! Я пыталась, честное слово, но потом поняла, что не могу уподобиться им. Моя жизнь и без того полна сожалений, я не могу стать такой, как они.

Линк цокает языком.

– Ты целиком состоишь из света и чертовски милосердна для своего же блага, но, к счастью, твой парень – нет, – отвечает он, обнимая меня. – Позволь мне разобраться с проблемой.

– Мы можем отложить этот разговор на потом?

– Конечно, – беззаботно говорит Линк, и я смеюсь, качая головой.

Он смотрит на меня в замешательстве, тогда поясняю:

– Только тебе могло прийти в голову обсуждать расправу в одном предложении с фразой «твой парень».

– Ничего не могу поделать, обе вещи делают меня чертовски твердым, особенно та часть, в которой ты не опровергла, что стала моей девушкой. – Он подается вперед, вдавливая свою эрекцию в мой центр. – Как насчет небольшой экскурсии по дому после ужина? Я мог бы показать тебе свою спальню, – пробегая губами по моей шее, произносит Линкольн тем же мягким голосом, который примерные парни берегут для возлюбленных.

Чувствуя запах гари, морщусь от осознания.

– Ну, кажется, ужин ты уже спалил, поэтому возражений не имею.

– Вот дерьмо! – ругается Линкольн, со скоростью ветра возвращаясь к плите и проверяя то, что осталось от блюда. – Я все исправлю, пока можешь перекусить фруктами. – Он достает из холодильника миску с яблоками, случайно роняя одно на пол.

Спелый блестящий плод катится прямо к моим ногам, и я застываю на месте, чувство отвращения и желание сунуть два пальца в рот возвращаются. Периферийным зрением вижу, как Линк поднимает фрукт, отбрасывая его в сторону раковины, а потом он берет другое с тарелки и протягивает его мне, не сразу замечая перемену в моем поведении. Смотрю на подношение, как на все, что олицетворяет болезненную пустоту в желудке, зрение затуманивается, и вместо красивого блондина передо мной встает лицо другого человека.

– Нао, ты слышишь? – с беспокойством в глазах спрашивает Линкольн. – Черт, я сделал что-то не так? – Он тоже смотрит на яблоко, а потом убирает его в сторону, как и все остальные. – В них причина твоего расстройства?

Молча киваю.

– Блядь, прости, я не знал, идем! – Он отводит меня в гостиную, усаживая на диван, после чего приносит стакан воды и упаковку крекеров, как одна из тех, что всюду разбросаны в моей квартире и офисе. – Вот, с этими не должно быть проблем, ты ведь их любишь, верно? – Он такой внимательный и заботливый, что у меня щемит в груди. Снова киваю, открывая упаковку и разглядывая содержимое.

– Так глупо, – трясу головой, отмахиваясь от воспоминаний, грозящих утянуть на дно. Я благодарна Линку за терпение и силу, которую он передает мне, соединяя наши руки, чтобы удержать здесь, рядом, в этой нормальной, не поломанной версии реальности. – Знаешь, Элси очень сильно любит легенды и мифы, она буквально повернута на этих штуках. Однажды, еще до побега, она целый вечер рассказывала мне о различных существах, это было так увлекательно, она тараторила о добре и зле, что я даже не заметила, как умяла ее яблочный пирог. Я даже не знала, какая в нем начинка, пока она не спросила, не хочу ли я добавки. – Мой взгляд устремлен на пламя, но мысли далеко отсюда, за тысячи световых лет, там, где я впервые осознала, на что способны люди. – Первая эмоциональная боль обычно самая сильная, нам свойственно забывать, потому что так устроен мозг, но как бы глубоко ни была запечатана рана, она все равно болит и кровоточит. И если поверх нее наслаиваются плохие вещи, со временем они вконец стирают все светлые воспоминания, так случилось и со мной, Линк, – постукиваю пальцем по виску. – Здесь больше ничего не осталось.

– Мы можем заполнить пустоту новыми воспоминаниями вместе. – Его слова так похожи на то, что однажды сказала Сью.

Как-то во время обновления программного обеспечения на компьютере в ее магазине я застала ее за отрезанием стеблей какого-то растения. Она нещадно кромсала ростки прямо под корень, а когда я спросила, зачем это делать, Сью тепло улыбнулась и показала другой цветок с пышными листьями в старом горшке.

– Когда-то он тоже был таким, я убираю зараженные болезнью стебли, чтобы на их месте выросли новые побеги, это помогает, видишь? – Я посмотрела на гладкие, наполненные жизненными силами листья цветка и кивнула. – Если ты разбит или сломлен, никогда не поздно начать сначала, кто знает, может, это сделает тебя сильней, чем прежде.

Мягкие прикосновения пальцев Линка пробегают по рукам, давая мне мужество продолжать. Эту часть моей истории он еще не знает.

– Моя первая приемная мать была злобной сукой, повернутой на национальных конкурсах красоты, раньше она и сама в них участвовала, а потом, спустя годы, не имея возможности выступать, так рехнулась, что просто пришла в службу опеки и выбрала красивую девочку из системы, превратив ее в свою дрессированную выставочную зверушку. – Рассказывать об этом так тяжело, что мое дыхание учащается.

– Я знаю о Генриетте, детка, – мягко говорит Линк.

– Да, но ты не знаешь всего. Например, как она запирала меня в комнате на несколько дней, оставляя только воду и диетические хлопья. Я смешивала их в стакане для зубных щеток и пила, растягивая, насколько это возможно, потому что не была уверена, когда дверь снова откроется и я смогу вернуться к жизни. Кажется, до сих пор не вернулась, – фыркаю, зло смеясь. Я так ненавижу все это, что боюсь обратиться за помощью, потому что не хочу ковыряться в прошлом. Линк – первый человек, которому я добровольно это рассказываю.

– Так что не так с гребаными яблоками? Они, конечно, уже вызывали проблемы у Евы и Белоснежки, и это в целом достаточный повод их ненавидеть, но…

Я знаю, что он пытается пошутить, чтобы мне было легче снова пережить этот кошмар.

– Я много голодала, каждый раз чувствуя угрызения совести за лишний килограмм на весах или желание незаметно отщипнуть кусочек хлеба. Учителя в школе не били тревогу, потому что в дерьмовых районах людям в основном наплевать на других людей. Тогда я решила позаботиться о себе сама и украла яблоко у другой девочки в классе. Она вечно приносила жвачки и конфеты, но это дополнительные калории, и из всего, что она принесла в тот день, я выбрала самое полезное и незаметное для растленного сладостями подростка, я не думала, что Нора вообще заметит…

Шорох упаковки, зажатой в моих ладонях, выдает нервозность, Линк садится на диван, притягивая меня к себе на колени. Смотрю на огонь в камине, вспоминая тот день.

Их громкий смех затихает вдалеке, и наконец делаю вдох, не боясь, что мое шумное дыхание может выдать укрытие, в котором я прячусь. Осторожным движением прикасаюсь к месту на щеке, где пламя от удара обжигает кожу. Снова будет синяк. Но куда сильней беспокоюсь не об этом. Теперь они расскажут директрисе, а она Генриетте, и этот круговорот никогда не завершится.

Я не хотела красть у Норы ее яблоко, но практически три дня без еды способны превратить даже самого благопристойного человека в вора. Живот скручивает, только уже не от голода, а от досады. Почему, почему я такая глупая… Слезы наворачиваются на глаза, но им не суждено пролиться, мой всхлип прерывает резкий удар бейсбольной биты, прилетающей в окно грузовика, за которым я сижу на холодной земле, дрожа от страха и боли.

– Вот ты где, дрянь! Выходи, иначе в следующий раз это прилетит тебе в голову! – Злоба в голосе Норы пропитывает воздух ядом и становится настолько ощутимой, что толкает меня вверх, заставляя подняться на нетвердые ноги.

– Забери. Я не ела его, – шепчу, вынимая из кармана спелый плод, блестящий на солнце. Во рту должно бы пересохнуть, но, наоборот, скапливается слюна. Я так голодна, что нет сил стоять прямо.

– О-о, ты сожрешь его, не переживай. – Рот Норы растягивается в зловещей улыбке, когда она толкает биту в мою сторону, заставляя убрать протянутую руку, в которой по-прежнему зажато яблоко. – А мы посмотрим.

Ехидные смешки раздаются вокруг, и подруги Норы обступают меня со всех сторон, тесня к ржавому забору автомобильной свалки. Начинаю ненавидеть себя еще больше за это глупое импульсивное решение, подтолкнувшее меня взять чужое.

– П-пожалуйста, просто забери его, – почти умоляю, пробегая глазами от человека к человеку, но ни один взгляд, направленный в мою сторону, не содержит и капли сочувствия, лишь ничем не прикрытую злобу и желание причинить боль. – Прости, пожалуйста, просто возьми его, или я принесу тебе новое.

Мне негде взять другое яблоко, потому что, если бы это было так, я бы ни за что не стала красть. Я уже всем существом ненавижу себя и этот гадкий фрукт, но слишком поздно понимаю это, видя нездоровый блеск в глазах Норы, когда она говорит:

– Держите ее за руки! – Две ее подруги подхватывают меня и удерживают на месте, ужас сковывает тело, но сквозь оцепенение и страх продолжаю вырываться и бороться, яблоко выпадает из руки и катится по грязной земле, попадая в лужу из машинного масла. – Ты, грязная оборванка, трогала руками мои вещи, что еще ты украла?

– Ничего, больше ничего, клянусь… Только это. – Смотрю, как она подбирает яблоко и вертит в своей руке, впиваясь в кожицу ногтями, от чего остается след и капли сока текут по ее пальцам, смешиваясь с черными следами от масла.

– Обыщите ее! – снова приказывает Нора двум другим девочкам, те начинают рыскать у меня по карманам, дергая за одежду. Если они порвут хоть что-нибудь, Генриетта меня убьет. – Не рыпайся, сука, стой смирно!

Слезы градом катятся по щекам, меня охватывает стыд, невероятный по своей глубине. Чувствую, что вот-вот упаду, но меня держат слишком крепко, не давая даже нормально стоять. Полувишу, пока меня обыскивают, а когда ничего не находят, на секунду лицо Норы искривляется в разочаровании. Неужели она могла подумать, что я украду что-то действительно ценное?

– Хорошо, достаточно. – И вот теперь меня отпускают, наконец давая рухнуть к ногам той, кто возвел вокруг себя культ личности и теперь не дрогнет, потому что его преданные почитатели смотрят. Я знаю Нору не так давно, но вижу ее так же ясно, как один художник узнает в толпе другого по крохотным, едва уловимым пятнам краски на коже, по страсти, с которой глаза изучают мир… В Норе есть злоба, которая кипит и во мне, несмотря на тот факт, что мы все же разные. Она самая старшая в своей семье, и пару раз я наблюдала, как отец отчитывал ее на парковке, когда думал, что никто не смотрит. Ей так же больно внутри, поэтому решаю зацепиться за эту ее часть, надеясь быть услышанной.

– Мне жаль, что я так поступила, – все еще плачу, но продолжаю говорить. – Прости, я не хотела ничего такого, дело не в тебе. Я должна была что-нибудь съесть, дома мне не позволяют, пожалуйста, ты должна меня понять.

Выражение лица Норы застывает, становясь бесстрастным, сигнализируя, что путь, которым я решила пойти, в корне неверный, но еще до того, как успеваю снова открыть рот, она подходит и бьет меня по лицу кулаком со все еще зажатым в нем яблоком.

– Она хотела есть, вы это слышали? – ревет она, расставив руки в стороны и злобно смеясь. Привкус крови во рту мутит сознание. – Ну так давай, ешь!

Нора с силой пихает яблоко мне в приоткрытые губы, заставляя кожу гореть, зубы тоже болят от резкого давления. Падаю на землю, Нора забирается верхом, попытка оттолкнуть ее с треском проваливается, потому что мои руки прижаты к твердому гравию, и яблоко хрустит под ее ладонями от силы, с которой она толкает его в мой рот. Оно не такое уж и большое, я смогу проглотить часть, заодно насытив желудок, поэтому открываю рот, надеясь, что она успокоится.

Еще одна чертовски огромная ошибка.

Она буквально забивает фрукт мне в рот, ударяя по нему кулаком, некоторые удары попадают по щекам и скулам, челюсть уже свело от дичайшей боли, и я начинаю задыхаться, потому что оно застряло. Все вокруг плывет как в тумане от слез, боли, унижения и запаха машинного масла, которое теперь у меня во рту вместе со сладкой яблочной мякотью. Хриплю и кручу головой, кашель рвется наружу, такими темпами они задушат меня едой, а от того, что Нора уселась на мой живот, голодная рвота поднимается по пищеводу.

И да, меня рвет, но яблоко стоит на пути желчи, поэтому она буквально выливается через нос, разъедая ноздри, я захлебываюсь ею и слезами, теряя сознание.

Лицо Линкольна лишено всякого выражения, когда я заканчиваю свой рассказ тем, как меня нашли, избитую и еле живую, на той автомобильной свалке.

– Лежа на земле, испытывая весь этот ад, думала, что нет ничего хуже смерти. Но я ошибалась, потому что потом попала в еще больший кошмар.

– Я убью эту суку, – выдавливает Линкольн, наконец посмотрев на меня. В его взгляде полно ярости и обещания возмездия.

– Не трудись, она скончалась на первом курсе колледжа. Какой-то придурок накачал ее препаратами и хотел изнасиловать, а когда дошло до дела, было уже поздно, она захлебнулась собственной рвотой в гостевой спальне в случайном доме.

– Неужели у жизни есть чувство юмора, – сухо говорит Линк, гладя меня по волосам. – Детка, я знаю, что ты невероятно сильная, человеческая стойкость вообще удивительна, но иногда даже самым несгибаемым из нас нужна помощь. Поверь, я прошел через подобное, когда потерял свою семью и часть себя самого, именно по этой причине ни за что не позволил бы тебе преодолеть этот путь в одиночку. Лучше пущу себе пулю в висок, чем буду знать, что мог помочь, но предпочел остаться в стороне. Ты должна кое-что знать. – Он тяжело вздыхает, сажусь ровнее, изучая напряженное мрачное лицо, наши взгляды встречаются, и я вижу муку в серых глазах, она словно горит в ярком пламени, что отбрасывают отблески костра, полыхающего в камине. – Прямо перед тем, как перейти в другой отдел, я получил папку с полным перечнем махинаций Пэрриша, но тогда я уже принял решение и даже не открыл ее, передав обратно Роддсу. Если бы я прочитал дело, то мог бы спасти тебя, Нао…

Прерывая тираду и испытывая самые противоречивые эмоции, кладу кончики пальцев на его суровые губы. Мышцы мужественного лица напрягаются, глубокие тени пролегают по его поверхности, пересекая ровную кожу.

– Ты не мог знать, Линк, мы не боги. – Конечно, зная все это, я жалею, что он не добрался до меня раньше.

– Нет, послушай…

– Это ты меня послушай! Если бы я не прошла через все это, возможно, не стала бы той, кем являюсь сейчас, и тогда это были бы уже не те мы, понимаешь? Мне не за что винить тебя, и тебе тоже не стоит себя винить, ты поступил, как считал нужным. Вот если бы ты открыл ту злосчастную папку и захлопнул, вернув обратно, или, не дай бог, потерял, тогда я непременно добавила бы тебя в свой список. – Стоит огромных усилий выдавить из себя кривую злобную усмешку. – Давай сосредоточимся на этом моменте, идет? Я очень стараюсь, но моих усилий недостаточно, не знаю, как освободиться от всего этого, пожалуйста, будь моим Воином! – шепчу, глядя в глаза человека, который, кажется, начинает разбираться в моей голове даже лучше, чем я сама.

– Ты позволишь мне помочь тебе?

Лавина эмоций обрушивается с огромной скоростью, киваю, зарываясь лицом в его шею, начиная рыдать. В последнее время я слишком часто даю волю слезам, чего не делала за последние годы, быть может, это первый шаг к отпусканию.

– Все хорошо, красавица, теперь ты в безопасности. Я позабочусь о тебе, – нашептывает он моим сомнениям и страхам, прогоняя их прочь. – Ты знала, что боль может не только разрушать, но и строить? Если человек находит в себе достаточно силы, чтобы двигаться дальше, он становится воином.

– Как Рыцарь Смерти?

– Именно так. Как Рыцарь Смерти. Но ты еще круче, ты Техномаг, а в их руках бесконечные возможности и никому другому не подвластные чары. С их помощью ты можешь одолеть любое зло, рассеять темную магию и возвыситься над другими.

– Боже, ты настоящий задрот, – смеюсь, снова глядя на Линкольна. Проходят секунды, медленно перетекая в минуты, и разделенная с ним утрата и горечь того, что лежит тяжким грузом на моей истлевшей душе, потихоньку ослабевают. – Ты самый удивительный человек из всех. – Признаюсь, впервые ощущая не просто тепло и симпатию. Я чувствую столько всего сразу, что это просто оглушительно для того, чтобы произнести вслух.

Поэтому я показываю Линкольну свои чувства, прижимаясь к его губам и скользя языком в его рот. Он отвечает сразу же, поворачивая меня в более удобное положение, чтобы я оседлала его. И мы целуемся под треск поленьев в камине, не заботясь о том, что подгоревший ужин давно остыл, сейчас я хочу, чтобы он стал как можно ближе, мне нужно больше его, больше прикосновений и больше всепоглощающего чувства влюбленности, которое я испытываю, когда наши руки и губы скользят в хаотичном ритме.

– Ты нужен мне, – произношу на вдохе, стягивая рубашку Линка через голову и замирая на секунду. Татуировки, что я видела только мельком, теперь в полном моем распоряжении; наклоняюсь, обводя языком очертания воинского оружия на его груди. – Я должна сфотографировать их все, это настоящее произведение искусства. – Как и все его тело, рельефные восемь кубиков пресса и тугие мышцы, делающие меня абсолютно мокрой в считаные секунды.

– Просто попроси, и я стяну для тебя рубашку в любое время, – хохочет Линк, помогая мне избавиться от верхней части одежды. – И рассчитываю на ответную услугу. – Он не медлит, расстегивая мой лифчик и отбрасывая его в сторону. Большие ладони обхватывают мои груди и сжимают, разминая. – Блядь, да, нам непременно нужен фотоаппарат.

Он перемещает и снова целует меня, пробегая губами по подбородку и шее, спускаясь ниже, и я выгибаю спину, чтобы дать ему лучший доступ, пока трусь о его стремительно растущую эрекцию через одежду. Линк обхватывает губами один сосок и тянет, нежно покусывая, в то время как другая его рука щиплет за второй.

– Сними, сними ее, – шиплю от удовольствия, нетерпеливо дергая руками выскальзывающую из пальцев пуговицу на юбке.

– Да, мэм. – Он расправляется с замком и хватается за пояс, а потом тянет вниз, стаскивая юбку вместе с колготками, и бросает на пол. Туда же летят и трусики, и вот я, уже абсолютно обнаженная, встречаю голодный безумный взгляд.

– Я обожаю твое тело, красавица. – Он проводит руками по моим очень заметным ребрам, спускаясь к бедрам и раздвигая их шире. – Но я, блядь, прослежу, чтобы ты набрала массу, иначе тебе не выдержать, когда я буду трахать тебя всю ночь напролет.

Мой рот открывается, чтобы сказать, что у меня нет возражений, особенно для второй части заявления, но вместо слов получается протяжный стон, когда язык Линка оказывается на моей киске и жадно лижет ее от входа до клитора.

– О черт! – бессвязно кричу, когда он буквально впивается в набухший бутон и сосет его, вызывая искры на поверхности моей кожи. Я так возбуждена, что вот-вот кончу, извиваясь на краю дивана. – Я хочу тебя внутри, сейчас же!

Он ухмыляется, продолжая играть языком, обводить мои складочки и добавляя пальцы, вводя их внутрь. Не совсем то, о чем я попросила, но ощущения настолько невероятны, что это прерывает мое растущее возмущение и приближает оргазм.

А потом я сильно дрожу и кричу, попадая в подобие водоворота, что несет меня на вершину любых ощущений, тело не слушается, трясется, Линкольн удерживает свой рот на месте, продлевая это ощущение, и когда я наконец спускаюсь с высоты, испытывая головокружение, он целует меня в губы, давая почувствовать собственный вкус и счастье, возведенное в абсолют.

Только когда все затихает, я тяжело дышу в потолок, а Линк отстраняется, наконец стягивая джинсы и вынимая бумажник, чтобы достать презерватив. Смотрю на его твердый член с благоговением, все еще в деталях помня, как восхитительно он ощущается внутри. Натянув латекс, Линк подхватывает меня на руки, перетягивая на себя, и ложится на ковер перед камином.

– В твоих руках не только этот член, красавица, а весь гребаный мир. Ты здесь главная.

Сердце щемит от его слов и той силы, которой он наделяет меня сейчас, а еще этот взгляд, наполненный нежностью и любовью, буквально заставляет все вокруг вращаться. Я приподнимаюсь, отбрасывая волосы с лица, а потом опускаюсь на член Линкольна, издавая стон. Он стонет в ответ, впиваясь пальцами в мои бедра, помогая насаживаться и подниматься.

– Ощущение того, как твоя киска сжимается вокруг меня, лучшее на земле, – хрипит Линк, закрывая глаза. Он не снял очков за все время, что мы провели в его доме, и я упиваюсь видом всех этих мускулов и его твердой челюсти, сжимающейся при каждом новом движении. – Это как попасть в рай при жизни, – бормочет он, садясь и целуя меня в губы, обнимая мою спину сильными руками.

Я увеличиваю ритм, двигаясь все быстрее, пока не получаю предупреждающий укус в шею. Линкольн откидывается на руках, снова давая мне контроль над его телом, упираюсь руками в твердую грудь, раскачиваясь взад и вперед, чтобы стимулировать свой клитор. Угол проникновения меняется, и нервные окончания в моем теле буквально воспламеняются, а потом я снова кончаю, выкрикиваю имя Линка на всю гостиную. Он издает неразборчивые звуки и стоны, продолжая двигаться, его член во мне еще больше увеличивается в размере, пока я лежу на его груди, абсолютно обессиленная и довольная. Тело подо мной напрягается еще больше, когда разрядка Линка приходит вслед за моей.

– Я люблю тебя, Нао. Так чертовски сильно, – говорит он сбившимся голосом.

– Я тоже тебя люблю, – приподнимаюсь, чтобы смотреть на него, впервые без страха произнося признание. Меня встречает широкая совершенная улыбка и калейдоскоп чувств во взгляде.

Мы смотрим друг на друга, практически не моргая, кажется, что время замерло и Вселенная схлопнулась в одну крохотную точку, в которой существуем только я и он. Мой Воин, мой Рыцарь Смерти, мой.

Она еще спит, тихо посапывая и зарывшись головой в подушку, не вините меня в том, что сдержал обещание и показал Наоми свою спальню во всех нужных ракурсах. Мы уснули под утро, совершенно измотанные и абсолютно счастливые. Теперь это два моих любимых слова – «совершенно» и «абсолютно».

Никогда еще чье-то присутствие в этом доме не переворачивало мир в самом лучшем смысле. Будь у меня возможность, я бы попросил Уэйда воткнуть в меня капельницу, чтобы вливать эту гармонию внутривенно. Осознание, что она здесь, рядом, странным образом проясняет туман в голове, сейчас спокойствие наступает только потому, что я смотрю на нее, оно ламинарным потоком растекается по моим венам, и я больше не слышу тиканье в голове, совсем.

Оставляю невесомый поцелуй на ее волосах, решив провести время с пользой, и направляюсь на задний двор, где с прошлой недели осталось достаточное количество свежих бревен. Их доставляют сотрудники парка при резервации, которые тщательно следят за тем, чтобы упавшие деревья не мешали туристам, а те, что аварийно опасны, спиливают и привозят сюда. Это была идея Уэйда, чертова экоактивиста и зануды по части рационального использования ресурсов. Все еще не понимаю, как этот чудак может одновременно косить людей налево и направо, при этом спасая бездомных животных и выступая борцом за сохранность природы.

Так или иначе, рубка дров – отличное занятие для поддержания формы и оттачивания навыков работы с топором, когда мне недоступен зал и Дункан с его вечным брюзжанием, а еще бостонские зимы жутко холодные, так что топливо для камина как нельзя кстати. Я провожу в этой вариации медитации около полутора часов, пока периферийным зрением не фиксирую движение на веранде, что только заставляет идиотскую улыбку появиться на моем лице.

– Доброе утро, крас… – Слова замирают на языке. Нао стоит, облокотившись на деревянные перила примерно на пять футов выше моей головы, на ней одна из моих рубашек и гребаные очки, а еще отсюда открывается вид на ту ее часть, к которой я успел пристраститься. Она делает большой глоток кофе из кружки, что держит в руках, и вызывающе вздергивает бровь.

– Куда это ты пялишься? – Это нелепо, учитывая, что ее вкус все еще ощущается на моем языке, и она не особо отстает, разглядывая меня, стоящего здесь в одних синих джинсах и рабочих ботинках.

Ставлю топор рукояткой вверх и подхожу ближе, оказываясь прямо под ее ногами, наглая ухмылка ползет по лицу, это зрелище стоит того, чтобы получить пощечину. Но Наоми только качает головой и улыбается, делая очередной глоток. Руки так и чешутся от желания снова прикоснуться к ней, цепляюсь за край веранды, подтягиваясь на руках и карабкаясь вверх. Теперь нас разделяет только деревянный поручень, держусь за него руками, чтобы не упасть на груду щепок внизу. Щеки Нао заливаются краской, наши лица совсем близко, чувствую, как в пространстве между нами трепещет ее дыхание с нотками кофе и зубной пасты. А еще от нее пахнет моим шампунем, что в сочетании с одолженной рубашкой просто разрушительно для самоконтроля.

– Хочешь кофе? – робко спрашивает она, протягивая мне свою чашку, я продолжаю улыбаться, качая головой.

То, чего я действительно хочу, находится прямо передо мной, но это не кофе. Не знаю, как возможно с каждым днем становиться все более и более повернутым на одном человеке, но мои границы расширяются в геометрической прогрессии. Тянусь к ее губам, запечатлевая самый нежный поцелуй из возможных.

– М-м-м, – стонет Нао, немного отстраняясь, – мне это нравится.

– Что именно?

– Мы вот такие, без секретов и притворства.

Я не говорю этого вслух, но, несмотря на то что я впервые почувствовал искру, когда она стрельнула в меня злым взглядом, эта версия нас тоже моя любимая. Мне нравится, что мы можем быть собой, все как она и хотела, даже если открывшиеся части нас сломлены или местами ужасны, они идеально подходят друг другу, складываясь в нечто удивительное и прекрасное.

Решив, что это отличный момент, чтобы показать еще немного себя, я в последний раз целую ее и отступаю в сторону, перепрыгивая через перила.

– Хочу тебе кое-что показать. – Шагаю в дом, проверяя, идет ли она следом. Конечно, она идет, быстро перебирая ногами в огромных белых носках, которые стащила из моего шкафа. Не собираюсь ограничивать ее доступ к моему гардеробу, на самом деле я делаю мысленную пометку почаще портить ее одежду во время секса, чтобы у нее просто не оставалось другого выбора.

– Неужели еще остались вещи, которые я бы не видела? – шутит она, очевидно намекая на вчерашнюю бурную ночь.

– Конечно, красавица, мы ведь только выбрали персонажей и разобрались с управлением, тебе предстоит целый увлекательный мир из множества оргазмических квестов, – подмигиваю, подходя к нужной двери.

– Господи, ты такой ботаник. – Заливаясь смехом, она легонько ударяет меня кулаком в плечо. – Если за дверью окажется какое-нибудь извращенное дерьмо, как в «Пятидесяти оттенках», я ухожу.

Понятия не имею, о какой степени извращенности мы говорим, но есть вероятность, что она все-таки струсит, поэтому, приложив палец к сканеру, на всякий случай обхватываю ее талию своею рукой, чтобы она не пустилась наутек. Раздается тройной щелчок, и дверь открывается.

Я немного отступаю за спину Нао, давая ей возможность первой войти и оглядеться, она делает шаг, затем второй и громко выдыхает:

– Вааау! Ты что, косплеишь Тора?

Стена перед нами подсвечена люминесцентными автоматическими лампами, срабатывающими при открывании замка, на держателях висит более трех десятков различных топоров, несколько видов ножей и огнестрельного оружия. По левую сторону открытые вешалки с тактической экипировкой, необходимым снаряжением, карабинами, веревками и отдельная секция для запасных приборов слежения.

Нао подходит ближе, проводя рукой по рукоятке раритетного экземпляра.

– Это полэкс, подарок Уэйда, этому примерно три века, но есть и гораздо старше. – Становлюсь рядом, протягивая руку и снимая топор с держателя. Нао неотрывно наблюдает, как лезвие касается моей ладони, длинный металлический шип имеет гравировку, как и рукоятка, покрытая кельтскими узорами. – Такие использовали в сражениях и на турнирах. – Возвращаю оружие на место, ожидая вопросов.

– А какой твой любимый? – сразу же выдает она, оглядывая стену. – Нет, стой! Я угадаю.

Серые с нефритовыми вкраплениями глаза сканируют одно орудие за другим, это чертовски возбуждает, как и все в Наоми. Просто видеть ее здесь, не кричащую от страха, абсолютно завораживает, чистейшее совершенство.

«Абсолютно. Совершенно», – повторяю слова в своей голове. Они пришли на замену тиканью.

Она пропускает трубчатый томагавк, рукоятка которого служит для курения растительных смесей; не удостаивает даже мимолетным взглядом алебарды и бродаксы, подходит к левой части экспозиции и замирает. Ее рука тянется к старому дереву, испещренному сотнями зарубок, мне приходится задержать дыхание в попытке замедлить сердцебиение. Я тщательно чищу свое оружие от следов крови и того, к чему руки Нао никогда не должны прикасаться, но почему-то этот момент все равно заставляет меня чувствовать себя провинившимся слабаком.

– Как он называется? – спрашивает Наоми, поворачиваясь, чтобы встретиться со мной взглядом. В нем нет осуждения, только жгучий искренний интерес и трепет, насколько я могу разгадать.

– Секира, – говорю, прочищая горло, она все еще ведет рукой по зарубкам, их больше тысячи, но дерево прочно, как сам металл, из которого сделано лезвие в форме полумесяца. Рыжеватая рукоятка местами выцвела, узоры на ней давно стерлись, а дерево впитало в себя огромное количество человеческой крови. Это кровь всех тех ублюдков, что сеют зло по всему миру, и каждый раз смывая ее, я убеждаю себя, что поступаю верно. Но считает ли так же Наоми?

– Ты не плохой человек, Линк, – мягко говорит она, будто прочитав мои мысли и видя слабый проблеск раскаяния в моих глазах. – Думаю, это и есть твой любимчик. Мне он тоже нравится. – Она возвращает свой взгляд к топору, и мне совсем не по душе то, что я вижу. Словно она прикидывает, как сорвет секиру со стены и отправится завершать свой так и не начатый крестовый поход.

– Помнишь, я сказал, что позабочусь о тебе? – спрашиваю, поворачивая ее лицо обратно к себе.

Нао слабо кивает, дрожание ее подбородка под подушечкой моего большого пальца говорит от том, что она подавляет эмоции. Это тоже часть ее борьбы, как аутоагрессия, которая тесно связана с желанием причинить себе боль, что заставляет ее избавляться от еды. Эта хрупкая девушка наказывает себя за прошлое, но я не собираюсь оставлять все как есть.

– Обо мне никогда никто не заботился, – тихо говорит она, не глядя на меня. Это та часть правды, которая разбивает сердце.

К черту это все!

Я иду к другой стене и нажимаю на еще один сканер, открывается панель управления, через которую вхожу в свою систему. Мне требуется около четырех минут, чтобы вывести на мониторы все необходимое, включая трансляцию с улицы, где живет Генриетта Морган, при виде ее входной двери Наоми ахает.

– Ты меня взломал. – Она протискивается мимо, вставая у экрана.

– Виноват, – пожимаю плечом. – Но, прежде чем обрушишь на меня праведный гнев, выслушай. – Проще показать, чем рассказать, но я все равно открываю рот. – Твой визит в «Долину безмолвия» – как бы это сказать… в общем, я не мог просто смотреть, как ты едешь туда одна, поэтому отправился следом.

– Но ты звонил мне из Бостона, – отрывая взгляд от экрана, недоуменно говорит она. Я отрицательно качаю головой, Нао поджимает губы. – Ну, отлично сыграно, мистер Рыцарь Вранья. Что еще я упустила?

Я делаю самый глубокий вдох на свете, набираясь мужества признаться:

– Может быть, в промежутке с того звонка до этой минуты я прикончил парочку человек из твоего списка, – выдавливаю кислую улыбку, видя, как лицо Нао краснеет от возмущения.

– Ты не имел права, Линк! Это была моя месть, мое искупление, а ты все испортил! – цедит она сквозь стиснутые зубы.

– Детка, послушай. – Я подхожу к ней, положив руки на хрупкие плечи. – Есть огромное множество вещей, в которых я готов уступить, но не это. Прости, что вмешался в твой план, уверен, с годами ты сумела бы его завершить, но смогла бы ты жить с их кровью на руках? Помнишь, вчера ты сказала, что не хочешь быть, как они? Вот она – твоя правда. – Беру ее руки в свои ладони, растирая, а потом подношу к губам и целую каждый палец. – Эти руки должны оставаться невинными, без следов крови, но на моих ее и так слишком много. Если бы ты уподобилась им, они бы победили, так?

– Это нечестно, – шепчет она сквозь боль. – Я не могу просить тебя о таком, ты ведь не просто так оставил все это. – Она оглядывает мой секретный кабинет. – Знаю, я просила обо мне позаботиться, но не так…

– Меня не нужно просить, это будет огромной честью, поверь. Когда решил отойти от дел, думаю, я просто потерял часть себя, но у меня была уйма времени, чтобы все взвесить. Я выбираю все это, не ты. Просто позволь мне забрать этот груз.

Она качает головой, глядя на меня с внезапной решительностью:

– Нет, если мы делаем это, то делаем вместе.

– Неужели ты думаешь, что я хоть на милю разрешу тебе подойти к этим выродкам? Если так, то ты глубоко заблуждаешься, – говорю с нажимом, отрубая любые возражения.

– Да, но всем оперативникам нужно прикрытие, а я, хоть ты этого и не признаешь, самая одаренная из твоих подчиненных. – Говоря это, она прикусывает губу, и у меня возникает желание оттрахать ее, перегнув через панель управления.

Широкая улыбка расползается по моим губам.

– Ты не просто одаренная, ты гениальная Маленькая Всезнайка и Техномаг. – Я целую ее в губы. – В мире нет ни одного человека, чьи навыки я ценил бы превыше твоих, – говорю это искренне, абсолютно уверенный в каждом слове.

Наоми улыбается в ответ, и мое сердце делает очередной кульбит. Такими темпами мне придется встать на учет к кардиологу, потому что иногда у меня возникает чувство, что оно вот-вот разорвется.

– Я сделаю себе футболку с такой цитатой и буду носить ее на собрания в «Стиксе», – произносит она, и я снова смеюсь. – Так какой у нас план? – Она снова смотрит на экран, и я начинаю рассказывать, кого из сукиных ублюдков уже удалось вычеркнуть и что у меня на уме. Нао внимательно слушает, изредка соглашаясь или корректируя вводные, и за все годы работы это лучший напарник, а самое незаменимое в нашем взаимодействии – ее доверие.

– Ну все, на сегодня достаточно. – Время близится к обеду, и мой желудок урчит, а она и вовсе не завтракала. Мы приведем наш новый совместный план в действие, как только я позабочусь о ней другими известными мне способами. И начну, пожалуй, с шоколадных блинчиков и того, что зароюсь глубоко в ее киску.

Долбаный агент Дрейк что-то сосредоточенно пишет в своем блокноте, мой взгляд устремлен в окно прямо поверх его плеча, обтянутого серой тканью пиджака. Шариковая ручка скребет по бумаге, вызывая у меня желание ударить придурка головой о стол. Поэтому сосредотачиваюсь на спортивной площадке через улицу: желтый значок на фонарном столбе выглядит убого даже на фоне еще более обшарпанного металла.

Это место раньше не выглядело так уныло, но с годами пришло в запустение. Иногда несколько ребят из местной школы приходят, чтобы покурить втайне от учителей, чем дают старт веренице неверных решений, которых затем станет все больше и больше, пока в конечном итоге их серая жизнь не превратится в руины. Цинично, я знаю, но вскрывать пивные бутылки о проржавевшее ограждение баскетбольной площадки – совсем не то же самое, что забрасывать мяч в кольцо.

Я бы предпочел провести это утро в компании с Нао и ее восхитительным телом, даже согласился бы посмотреть эти маленькие забавные видео, что служат ей отвлечением от всего земного. Но звонок Уэйда оборвался на тревожной ноте, когда ФБР внезапно появилось на пороге нашего подставного офиса на Норфолк-авеню. К счастью, вчера мы с Джошем провели здесь достаточно времени, чтобы все подготовить.

Здание, в котором мы находимся, куплено почти пять лет назад, оно не пустует только потому, что кто-то ведь должен создавать видимость реальной работы. По документам мы занимаемся оптовыми закупками для благотворительных фондов и различных организаций, готовых послужить обществу. Раз или два в неделю мы наведываемся сюда, чтобы оставить следы своего пребывания просто на всякий случай. Таких точек на карте предостаточно, и все они нарочно не связаны друг с другом.

Реальное расположение «Стикса» числится как строительная площадка, выкупленная неизвестным инвестором и простаивающая в связи с отсутствием владельца в стране. Обычно никто не суется на эти земли, мало кому есть дело до чужой частной собственности, если ее рыночная цена непомерно высока, а характеристики почвы непригодны для масштабных построек. Спутник и тепловизоры не покажут ничего интересного, просто потому что сеть подземных туннелей выведена таким образом, чтобы мы могли раствориться бесследно, а специальные материалы не пропускают посторонние сигналы или тепловые волны.

Давайте начистоту, Бостон кишит грязными копами, как канализации кишат тараканами и крысами, а у нас есть специальный отдел, умеющий виртуозно закрывать бреши в безопасности и ослеплять любопытных. Джош долгое время был приоритетом, учитывая специфику его работы, но теперь, похоже, пришло время усилить защиту для каждого, особенно для Нао, я не допущу, чтобы этот напыщенный Рейнджер[12] добрался до нее.

Дрейк откладывает ручку и с минуту смотрит на меня, не моргая, наверно, в его голове это дерьмо должно заставить меня заговорить первым, заерзать на месте или еще что-нибудь в этом духе, но я встречаю его взгляд с добродушной натренированной улыбкой. Он прищуривает глаза самого светлого оттенка янтаря и открывает папку, лежащую на столе.

– На прошлой неделе у вас выдался небольшой отпуск, мистер Голдберг? – спрашивает он, все еще не разрывая зрительного контакта. – У вас родственники на Ближнем Востоке?

– Уверен, в вашем отчете уже есть ответ на вопрос, агент. Вы ведь уже разговаривали с мистером Ройстоном.

– Да, но я хочу услышать вашу версию.

Невыносимый придурок.

Я пробил его по дороге сюда и вот что выяснил: Хайден Кристофер Дрейк отличник боевой подготовки и агент ФБР в третьем поколении, то есть эта манера пробираться под кожу и устраиваться там поудобней у него еще от деда. Он женат на своей работе и настолько дотошен, что прямо сейчас использует свой ежегодный отпуск, чтобы трепать мне нервы. В лучшем случае он будет назойливым комаром, перманентно жужжащим над ухом и отвлекающим от важных задач, а в худшем… Ну, я не уверен, что хочу знать, есть ли у него потенциал стать следующим, вокруг чьих щиколоток придется обмотать здоровенный камень, прежде чем выкинуть бездыханное тело в Массачусетский залив.

– У нас возникли проблемы с поставками гуманитарной помощи для одного монастыря, пришлось совершить небольшой перелет. – Пожимаю плечами, всем видом изображая, что это обычное дело.

Моя версия полностью совпадает с тем, что ранее должен был сказать Уэйд. Я действительно подписал жирный чек, пока разбирался с Бовардом, это был небольшой вклад в помощь нуждающимся, который на самом деле послужил другой цели.

Глаза агента сужаются, он пытается читать невербальные сигналы и проделывать прочее профайлерское дерьмо, которому мы тоже обучены. Страница в папке переворачивается.

– Допустим, – вскидывая рыжеватую бровь, сухо говорит он, прежде чем снова схватить ручку и обвести что-то в левом верхнем углу. – Вы окончили один из престижнейших университетов штата и получили приглашения на разработки в Кремниевой долине, весьма впечатляет. Так почему вы отказались, Линкольн? – Это здесь, блядь, при чем? Видя мой немой вопрос, он поясняет: – Не поймите меня неправильно, но быть системным администратором в фирме по доставке собачьего корма в приюты – не лучшая альтернатива. Я видел ваши заслуги в киберпространстве, что побудило вас бросить все это?

Свирепый взгляд, который я бросаю в его сторону, никак не помогает стереть эту дурацкую полуулыбку с его лица. Мне стоит огромных усилий взять эмоции под контроль.

– Мой дом в Бостоне, и при всем уважении, агент, какое отношение это имеет к делу?

– Абсолютно никакого, чистое любопытство. В университете вас характеризовали как человека, до мозга костей преданного своему делу, это мне прекрасно знакомо, я тоже из тех, кто не отступает до конца… – Он акцентирует последнюю фразу, широко улыбаясь. – Ну, видимо, в MIT ошиблись при составлении характеристики.

Я понятия не имел, что такая вообще существует, нужно найти Нао и попросить ее обрушить их долбаные серверы. Для нее это задание – почти рождественский подарок.

– Я все еще предан тому, что люблю, агент. Не имеет значения, где и как, но я выполняю свою работу на отлично, уж поверьте.

Каждый из нас уловил суть недосказанных слов, в этом я абсолютно уверен.

– Что ж, приятно было побеседовать, мистер Голдберг, – кивнув, говорит он, протягивая мне руку. Тяну свою, встречая крепкую хватку, мышцы на моей руке напрягаются, агент еще какое-то время сверлит меня своими медовыми глазами, а потом отпускает. – Всего доброго, берегите себя.

– Вы тоже, агент Дрейк.

Нао вышагивает по кабинету, кусая ноготь на большом пальце: с тех пор как Уэйд выдернул меня из кровати этим утром, она сама не своя.

– Нам нужно подождать, а еще лучше бросить все это прямо сейчас, – говорит она, делая резкий разворот.

– Это то, чего ты хочешь, красавица? – останавливаю ее нервную прогулку, усаживая Нао к себе на колени.

– Что, если этот агент вцепится в тебя, Линк? Ты не можешь отправиться в Колорадо и рисковать своей свободой. – Обеспокоенное выражение ее лица заставляет меня на ходу менять план. Изначально он состоял в том, чтобы проникнуть в место заключения Моро и О’Нилла и подкупить одного из охранников. Это противоречило кодексу «Стикса», но ради Нао я готов и не на такое.

Я также изучал их систему в течение нескольких недель, основная сложность была в том, что тюрьма построена по принципу закрытых блоков с полной изоляцией заключенных друг от друга и конвоиров. В каждом блоке свой уровень охраны, но этих выродков держат на максимальном уровне с бесконтактным контролем заключенных. Единственным, кто может приходить и уходить, является закрепленный за ними тюремщик, чье досье Нао разобрала на запчасти, чтобы найти слабые стороны парня.

– Из «Флоренса» нельзя сбежать, но можно перевестись, – внезапно осеняет меня.

– Что ты имеешь в виду? – недоумевает Нао, а я быстро целую ее в кончик носа и разворачиваю кресло, в котором мы сидим, придвигаясь к столу.

– Мы проникнем в их систему и оформим перевод в другое место с пометкой о смертной казни. Пока руководство прознает, что пересмотр дела и новое заключение суда липовые, они оба уже будут мертвы.

– Но разве «Флоренс» не федеральная тюрьма? Нельзя просто так взять и взломать их, как будто это сеть закусочных.

– Ты пересмотрела «Властелина колец»[13], красавица. Смотри!

Сначала я использую ВПН и скремблеры IP-адресов, чтобы раствориться в Паутине, подключаю дополнительную защиту и ввожу команду для подбора пароля к судебным материалам, мне нужно достать настоящее заключение и заменить его фальшивым.

– Нао, детка, не могла бы ты помочь? Закажи вот это. – Пишу название препарата на стикере, передавая ей, все еще сидящей у меня на коленях. – В исправительное учреждение «Терре Хот» в Индиане на имя Дуэйна Круза с запиской: «Лекарство для твоей бабули, передавай привет и скажи, что я набрал четыреста двадцать два очка в онлайн-игре на прошлой неделе».

– Что это, блин, значит? – Она смотрит на меня так, словно я спятил.

– Дуэйн один из наших бывших сотрудников, он иногда выполняет грязную работенку, я хочу, чтобы он добавил это в раствор для смертельной инъекции. В сообщении код, с которым он справится, не волнуйся.

– Но ведь две казни не проведут одновременно, а если раствор будет в первой, они заметят, что что-то не так, и отменят последующую, пока не разберутся.

– Но все равно проведут, и хотя бы один из ублюдков умрет в страшных муках.

– Черт возьми, ты сумасшедший, а мои яичники в конечном итоге приведут меня к гибели, – возмущенно бормочет она, вставая и открывая свой ноутбук.

– Считай, что я делаю им одолжение, доставляя смерть удаленно, будь я там во плоти, это было бы и вполовину не так гуманно.

Наоми не вздрагивает, она, блядь, улыбается мне поверх монитора, и я начинаю опасаться, что сотворил монстра, но вдвоем гореть в аду будет в два раза приятнее.

Мы с Линком устроились на веранде в его доме, крупные хлопья снега порхают снаружи, напоминая времена, когда ожидание Рождества не приносило такого умиротворения, как сейчас. Стоило первым снежинкам упасть на землю, как в животе непременно поселялась досада, хотелось ухватиться за это чувство и вырвать его из себя, но ничего не получалось. Каждый год я загадывала одно и то же желание, но оно все никак не исполнялось.

Сегодня здесь так безмолвно, только шум переносного обогревателя нарушает тишину, и я начинаю влюбляться в каждый новый день, проведенный в этих стенах, за высоким забором и зеленью деревьев. Мне нравится просыпаться в объятиях Линкольна, нравится смотреть, как он ворчит, сжигая очередную стряпню, но все равно не перестает стараться. Я почти не помню эпизодов, когда после застолья с ним бежала в уборную. Конечно, глупо надеяться, что мое расстройство испарится в одночасье, я все еще испытываю нечто вроде желания впиться в собственные ребра и причинить себе боль любым способом, но потом его голос возвращает меня в настоящее, и я напоминаю себе, что есть вещи, ради которых стоит бороться.

– Ты не замерзла? – спрашивает Линк, поправляя одеяло, обернутое вокруг моего тела. Он спрашивает каждые десять минут, и это настолько мило, насколько вообще возможно, у меня щемит сердце.

– Я в порядке. Сколько еще осталось?

Линк смотрит на часы.

– Пятнадцать минут. Уверена, что хочешь посмотреть?

Прижимаюсь к его боку, не испытывая ничего, кроме тепла: ни волнения, ни страха, ни чувства вины.

– Да, – твердо отвечаю, переводя взгляд на экран ноутбука, где видна пустая комната с рядом кресел. Напоминает импровизированный зрительный зал, но с белыми стенами и решетками на окнах. – Я хочу убедиться.

– Хорошо. – Ему это не нравится, но одна из вещей, которые я так люблю в этом мужчине, – это то, что он не ломает мою волю. – Если в какой-то момент тебе покажется, что это слишком, скажи, и я остановлю трансляцию.

Проходит некоторое время в тишине, люди один за другим занимают свои места, мужчины, женщины, даже директор исправительного учреждения. Но главные зрители сегодня здесь мы. Иронично, ведь точно так же когда-то на меня глазели десятки чужих глаз. Интересно, чувствовал ли кто-нибудь из них желание сбежать, пока все не зашло слишком далеко? Там не было решеток, но я ощущала себя запертой в клетке, а теперь с каждым новым угасающим дыханием я чувствую свободу. Это должно пугать, но не у всех сломленных людей один и тот же путь. Поэтому я смотрю, как Хита Моро усаживают на откидное кресло, привязывая запястья и щиколотки. Его глаза пусты после нескольких лет пребывания во «Флоренсе», но я знаю, что он все понимает.

Смотрите, девочки, это наш звездный час. Сегодня не мы на сцене, сегодня представление только для нас.

Зачитывают приговор, и первая доза смертельной инъекции уже течет по венам человека, что начинает трястись и содрогаться, тюремный доктор нажимает на второй поршень, и первая жидкость смешивается со второй, продлевая агонию. На моменте, когда содержимое трех резервуаров соединяется в единый коктейль, я отстраняюсь от Линка, придвигаясь ближе к экрану. Изучаю руки и ноги Моро, скованные в одном положении.

– Вот как чувствует себя человек, которого удерживают против его воли. Беспомощным, – говорю, обращаясь к ублюдку.

Мы опасались, что наш небольшой химический опыт вскроется, но никто не вскакивает с мест, хотя директор выглядит немного встревоженным. Он бросает вопросительный взгляд на врача, тот лишь пожимает плечами, не останавливая затянувшуюся казнь. Похоже, для таких отбросов, как Моро, в мире больше нет милосердия, а значит, и его подельник закончит в тех же муках, все четко по плану.

Снег усиливается, превращая темные деревья в размытые очертания, я смотрю на них и глубоко вдыхаю морозный воздух, а потом обращаю взгляд на темное небо.

Это для вас, мои милые сверкающие ангелы.

Зовите меня неудачницей, но единственным подобием фигуры отца в моей жизни стал человек, который долгое время был правой рукой Маркуса Пэрриша. Теперь его имя в моем списке написано поверх белого корректора, потому что я вычеркивала его и вписывала вновь по меньшей мере восемь раз в различные минуты слабости. Он научил меня азам программирования и в некотором роде оберегал, но в конечном итоге не спас, когда пришло время, он позволил мне гореть в этом адском пламени, слушал мои крики и ничего не сделал.

Генрих Эмиль Хольцман. Типичный представитель интеллигенции, с детства вращался в кругах финансистов, промышленников и высших должностных лиц. Однажды он споткнулся у себя на родине и был вынужден перебраться в Америку, где сразу же нашел себе друзей и соратников. К большому сожалению, финансовые махинации с офшорными счетами, которые он проворачивал, еще живя во Франкфурте, резко ему наскучили. Боясь преследования, он стал тенью человека, гораздо более опасного и могущественного по тем временам.

Может быть, Хольцман в душе ненавидел Пэрриша и не всегда соглашался с его методами, но все равно продолжал на него работать, пряча следы преступлений и отдавая приказы своим церберам, которые теперь кормят червей с легкой руки Линкольна. Настала его очередь прятаться.

Линк проводит губами по шраму на моей спине, отвлекая от мыслей.

– Почему ты не избавилась от него? – интересуется он, прослеживая очертания грубой кожи, идущие от правой лопатки вниз к пояснице. Он спрашивает не потому, что его беспокоит мой шрам, нет, по крайней мере, не так, как отметины, оставленные на моей душе. Порой так легко забыть, но чем ближе мы подбираемся к змеиному логову, тем чаще память подкидывает различные образы.

– Моя знакомая Сьюзан однажды сказала, что шрамы делают нас сильнее, в них история наших побед, эти изъяны пишут картину наших жизней прямо на коже и напоминают, что мы все еще живы. У Сью тоже есть шрам на лице, и она носит его с гордостью, так что, полагаю, она знает, о чем говорит. – Приподнимаюсь, отбрасывая простыню, не упуская пламенный взгляд, который преследует меня всю дорогу до шкафа. – Я не горжусь своим, но и не вижу его в основном, чтобы анализировать, он тоже часть меня, моей истории.

Взяв одежду, я захожу в ванную комнату в гостиничном номере во Франкфурте, собираясь с мыслями. Уэйду и Линкольну пришлось совершить настоящую диверсию в Бостоне, чтобы отвлечь внимание агента ФБР на себя, а мы с Линкольном воспользовались частным самолетом «Стикса» и поддельными паспортами, чтобы заселиться сюда под видом туристов. Все ради одного человека, и какая-то часть меня по-прежнему не готова видеть его мертвым. Через сорок минут мы сядем на поезд, идущий в Ландау, где скрывается Хольцман. Я смотрю на капли крови, выбитые на моей груди, и молюсь, чтобы решимость не ослабла еще больше. Он спас меня в ту жуткую ночь, но все равно заслужил своей участи.

Дверь открыта, но Линк все равно стучит, заглядывая в ванную.

– Как ты себя чувствуешь, красавица? Хочешь остаться здесь?

Встречаю его взгляд в отражении, в сотый раз благодаря судьбу за нашу встречу.

– Я поеду с тобой, просто дай мне минутку.

Он ничего не говорит, входя внутрь, и обнимает меня, прижимая к своему телу, мы просто смотрим друг на друга через зеркало, и кажется, что любви, которой мы обмениваемся без слов, достаточно, чтобы заставить кричащих демонов заткнуться. Есть только один монстр, которому позволено говорить, и прямо сейчас он крепко держит меня в своих объятиях, передавая все свое мужество и напоминая, что я больше не жертва.

Рыночная площадь небольшого городка празднично украшена и кишит посетителями, мы протискиваемся сквозь шумную толпу, держась за руки. В рюкзаке Линка, помимо сменной одежды, веревки и складного туристического ножа, нет ничего стоящего, поэтому он настоял на том, чтобы купить кухонный топор у местных ремесленников. Мы не могли рисковать тем, чтобы на железнодорожном вокзале металлодетектор обнаружил пистолет или другое оружие. Со мной лишь ноутбук и пара беспроводных наушников, чей радиус действия весьма ограничен, поэтому я буду ближе, чем когда-либо до этого, пока Линк будет делать свое дело.

Уэйд прислал сообщение, что расчистил нам путь, но времени в обрез, прежде чем у агента Дрейка снова возникнут вопросы. На наблюдение не было времени, но цифровой след ведет именно сюда, остается надеяться, что мы не ошиблись. Когда-то Хольцман был неплох в хакерстве, и я искренне считала его первоклассным специалистом, но с течением времени мои навыки поднялись до такого уровня, что я с легкостью могу маневрировать почти любыми данными.

Солнце начинает садиться, к утру мы должны вернуться во Франкфурт, чтобы вылететь в Бостон, так что, не теряя времени, Линк направляется прямо к окраине городка, а я перебираю ногами как можно быстрее, чтобы поспевать за ним.

– Ты не заходишь и не подаешь виду, а если слышишь что-нибудь, что тебе не нравится, сразу же отправляешь сообщение Уэйду, возвращаешься на вокзал и садишься в поезд, поняла? – говорит он, не сбавляя шаг.

– Что, по-твоему, я могу услышать? – Тошнота поднимается в горле, когда ужасные картины, которых не было в сценарии, начинают маячить перед глазами.

– Эй, все хорошо. Посмотри на меня! – остановившись, зовет Линк, обхватывая мои щеки своими большими ладонями. – Это просто крайняя мера. Ты в безопасности, помнишь? – Машинально киваю, не совсем уверенная в правдивости его слов. Если хоть один из нас под прицелом, второй тоже в опасности, но я боюсь не за себя. Хольцман обучен и слишком умен, он не зря так долго продержался рядом с Пэрришами. – Пообещай, что вернешься, если что-то пойдет не так.

– Обещаю, – говорю, незаметно скрещивая средние и указательные пальцы обеих рук. В глубине души я знаю, что, если Линк окажется в ловушке, я не смогу уйти, даже если обделаюсь от страха, лучше войду следом и погибну вместе с ним.

– Умница. – Линк целует меня в лоб, задерживаясь в этом положении, и ком встает в горле.

– Пожалуйста, будь осторожен, – перебираю слова, как молитву, одними губами, но знаю, что он меня слышит.

Место проживания Хольцмана не похоже на дом, скорее это большой переоборудованный амбар с подвалом и кирпичной пристройкой, служащей чем-то наподобие склада. Вокруг еще несколько отдельно стоящих домов, обнесенных невысокими заборами с вечно запертыми калитками. Соседские окна и веранды украшены светящимися огоньками в духе Сильвестра[14], гирляндами и сладостями. Все заняты предпраздничной суетой, никто не обращает внимания на пару туристов. Милая старушка, меняющая занавески, напевает какую-то песню, не глядя в окно, на улице почти стемнело, так что, чтобы разглядеть пару людей, идущих вниз по улице, ей пришлось бы посветить фонариком.

Если бы я не знала лучше, решила бы, что это какая-то шутка, зачем вообще возвращаться на родину, будучи разыскиваемым властями, селиться в месте, где все друг друга знают, и не пытаться сбежать. Это настораживает, даже очень. Но еще больше пугает, когда Линкольн ускоряет шаг, сворачивает за угол и исчезает из поля зрения, а я остаюсь стоять в темноте, скрытая кроной невысокого дерева, неотрывно глядя на мрачную постройку. Здесь нет камер слежения, поэтому приходится просто глазеть по сторонам, убеждаясь, что все чисто, и прислушиваясь к каждому шороху, доносящемуся из наушника.

Раздается неопределенный звук, похожий на скрип открываемой двери, в остальном только тишина, сопровождаемая ритмичным дыханием Линка.

– Ты что-нибудь видишь? – говорю все тем же шепотом, словно кто-то другой может меня услышать.

Проходит минута, затем еще одна, прежде чем Линкольн отвечает, давая мне облегченно набрать в грудь немного кислорода.

– Дом пуст, но чайник на плите все еще теплый, он был здесь совсем недавно. Мне это не нравится, я проверю подвал, а потом вернусь за тобой, не выходи из укрытия.

– Хорошо… – успеваю ответить, прежде чем большая рука накрывает мой рот, наушник вынимают, а потом он шепчет в свободное ухо:

– Замри и иди со мной, тогда твой друг не пострадает.

Я не слышу Линкольна и не уверена, что в доме действительно больше никого нет, поэтому вместо борьбы киваю. Голос Хольцмана звучит грубее и старше, чем я помню, он много курил, работая на Пэрришей, щекочущий ноздри запах табака чувствуется даже сквозь пальцы, закрывающие нижнюю часть моего лица. Он тащит меня за собой, шагая большими рывками, этого не должно было произойти, но вот происходит, я снова ощущаю себя крошечной.

Мои глаза широко распахиваются, когда приходит понимание – он ведет меня к своему дому. Но зачем? Неужели он хочет навредить Линкольну и заставить меня смотреть? Вот когда срабатывает переключатель в голове, посылая сигнал тревоги, я начинаю сопротивляться и бороться; мы уже почти на крыльце, когда наружу выбегает одинокая знакомая фигура. Глаза Линка всего на секунду в панике расширяются, осматривая меня, а потом он поднимает вверх обе руки, говоря:

– Отпусти ее, тебе не выбраться отсюда живым, с заложником или без.

Скрипучий басистый смех прокатывается за моей спиной.

– Как будто я не знаю. Я ждал твоего появления, Наоми, – обращаясь ко мне, медленно произносит Хольцман прямо над ухом.

Что?

Все тело буквально замирает, он готовился к моему приходу, вот же я глупая. Ну конечно, он знал… Мы так много времени провели вместе, пока я училась обходить чужие системы безопасности и становиться полезной Пэрришу, что его правая рука буквально выдрессировал меня по своему образу и подобию. Я думала, что научилась его читать, но все было с точностью до наоборот.

– Убери от нее свои руки, – сердитым ровным тоном говорит Линкольн, отводя руки еще дальше назад, я знаю, что за поясом его форменных черных брюк припрятано оружие, но также догадываюсь, что он видит другое, приставленное к моему затылку. Жесткий металл всегда ощущается тяжелым сгустком энергии, даже когда не прикасается к коже. Всего один выстрел отделяет меня от окончательного освобождения.

– Не торопите события, юноша, как я уже сказал, я ждал… Слишком долго, чтобы теперь спешить. – Хольцман убирает руку от моего рта, но не отпускает, хватая за горло. – Заходи в дом, – приказывает он Линкольну, но тот не двигается ни на дюйм. Когда его взгляд останавливается на моем лице, я коротко киваю, знаю, ему это не нравится, но я не допущу, чтобы он совершил какую-нибудь глупость и попал под случайную пулю.

Губы Линка истончаются, он начинает медленно пятиться к амбару, дверь которого широко распахнута, он делает еще несколько шагов и тонет в темном пространстве, Хольцман ведет меня следом, и мы входим в дом, свет зажигается.

– В верхнем ящике под раковиной есть наручники, я хочу, чтобы ты выложил все оружие на стол и пристегнул себя вон к той трубе. – Акцент Хольцмана усиливается, он волнуется или просто слишком устал. – Только так, чтобы я видел обе твои руки.

Пистолет утыкается мне в висок, и Линк почти рычит, подчиняясь приказу, он швыряет нож и топор на деревянную столешницу поверх неубранной посуды, отчего фарфоровая тарелка с остатками еды раскалывается. Все так же двигаясь спиной, он находит наручники, а потом нехотя пристегивает себя к трубе, бросая убийственный взгляд на Хольцмана.

– Хорошо. – Рука, держащая меня, разжимается, и от неожиданности я резко оборачиваюсь, отступая к столу. Но то, что вижу, заставляет меня вскрикнуть, приложив обе руки к губам.

Некогда красивое лицо с аристократичными скулами и прямым носом теперь покрыто сморщенными буграми оплавленной кожи, настоящее месиво, похожее на уродливую восковую маску. Единственное, что дает узнать личность, – его глаза, ярко-голубые, совсем не потускневшие от времени, и в них стоит такая мука, что моя грудь начинает гореть так же сильно, как в день, когда я видела его в последний раз.

– Вот что случается с теми, кто выбирает неверную сторону, Наоми, – спокойно говорит он, опустив пистолет. На нем простая неприметная одежда и бледно-красная кепка, истертая от постоянной носки, я не могу определить его нынешний возраст, но думаю, что теперь этому мужчине около пятидесяти. Он стоит передо мной так, словно ничего особенного не происходит, а я не могу поверить, что все это реально, ноги застыли на месте, разум подсказывает схватить топор и обороняться, но от чего? – Вижу, у тебя накопились вопросы. – Он улыбается, но кожа вокруг его губ натягивается, превращая улыбку в кривую гримасу.

– Я видела… видела… – сиплым голосом выговариваю, желая сделать глоток воды, во рту стоит сухость, как в пустыне. Он был в порядке, я точно помню, как же вышло, что его лицо теперь похоже на фарш.

– Нао, – зовет Линкольн, его взгляд прикован к пистолету в руке Хольцмана, это предупреждение для меня. Тогда человек передо мной еще больше удивляет, переворачивая оружие рукояткой в мою сторону и протягивая его вперед.

– Успокой своего приятеля, возьми оружие.

Даже если это изощренная ловушка, я не упущу возможность. Выхватываю пистолет, понятия не имея, как им пользоваться, и чисто машинально поднимаю его в трясущейся руке.

– Где ключи от наручников? – спрашиваю с большей твердостью в голосе.

– В моем левом кармане, ты возьмешь их, как только у тебя хватит духу нажать на курок. Но сперва хочу, чтобы ты пообещала, что доведешь начатое до конца, это ведь ты идешь по следу Пэрриша, я знал, что это ты.

Не спрашиваю, как он узнал, никто, кроме него, не смог бы собрать информацию, сведя все воедино. Ну разве что ФБР, может быть, поэтому мы должны поспешить здесь.

– Я ничего тебе не должна, ты позволил им делать все эти ужасные вещи, притворялся честным и добрым, а потом просто отдал нас на растерзание. И я ненавижу вас всех в одинаковой степени, – выплевываю яд, заставляя себя не плакать.

– Так нажми на курок, Наоми, ты ведь для этого проделала такой путь.

Его спокойствие больше похоже на издевку, плевок в лицо или что-то настолько же пронизанное превосходством. Интересно, стало бы легче выполнить его просьбу, если бы он умолял не стрелять?

– Ты должен сказать, что тебе жаль! Почему ты стоишь здесь и просишь смерти, когда знаешь, что это самое легкое, чего каждый из вас заслуживает? – кричу, чувствуя, как мой голос начинает дрожать и срываться.

Мне хочется расплакаться, а потом рвануть в ванную и выблевать еду, что была съедена в поезде, удивлена, что какой-то кусок вообще полез мне в горло. Почему я вообще распинаюсь, в сотый раз за эту жизнь требуя раскаяния от кого-то, кто не смог защитить меня, когда должен был? Становится противно от самой себя.

– Нао, посмотри на меня, – зовет Линкольн, кажется, что он далеко за пределами комнаты, там, где я никогда не смогу до него добраться, а он больше не сможет забрать мою боль. Спазмы в животе нарастают. – Красавица, посмотри на меня! – требует он чуть громче. Генрих делает шаг в мою сторону, протягивая руку. – Отойди от нее! – кричит Линк.

Злость накрывает глаза алой пеленой, и громкий выстрел пронзает воздух, а потом я кричу так громко, что оглушаю саму себя. Падаю на ковер, отбрасывая пистолет и кричу что есть мочи. Я только что убила человека, но не чувствую ужаса от содеянного, я просто застряла в очередном эпизоде своего кошмара и жду, когда он пройдет.

Она лежит на ковре, свернувшись в клубок, глядя в открытые безжизненные глаза ублюдка, которого застрелила. Его грудь все еще слегка подергивается, но все вот-вот закончится. Зря я взял ее с собой, это было огромной ошибкой. Человек на полу значил для Нао больше, чем все остальные, я видел сомнение в ее глазах по дороге сюда, слышал ее отчаяние, когда она кричала, взывая к его совести, но теперь все стихло. Худшая часть развернувшейся драмы, когда гнев рассеивается и на смену ему приходит глубокое, мать его, горе.

Зову ее по имени, дергая запястьями в попытке освободить руки. Он заставил меня приковать себя, чтобы я не помешал ей отомстить, это было одновременно великодушно и жестоко. Я боюсь, что пуля, выпущенная в центр его грудной клетки, сломала ее окончательно. Кожа под наручниками покраснела и кровоточит, но я не перестаю пытаться.

Наконец Нао медленно поднимается, выходя из оцепенения, и шагает в мою сторону. Ее глаза полны слез, они грустны, но она улыбается, эта улыбка совсем мне не нравится, она не одна из тех, что переворачивают мое нутро в хорошем смысле, нет. В этой улыбке есть что-то темное, похожее на нечто, что завладело мной той ночью в порту, она вымученная и зловещая.

– Я сделала это, Линк.

Блядь.

Приторный робкий восторг в ее голосе только усиливает мое беспокойство.

– Нам нужен ключ. В его кармане, – отвечаю, прослеживая за каждым хаотичным движением ее рук, когда она заправляет волосы за уши и вытирает щеки ладонями. Громко шмыгая носом, Нао идет к трупу, без тени брезгливости запускает руку в его карман, вынимая ключ и передавая его мне.

– Он закрыл меня собой, вот откуда шрам… – глядя на теперь уже мертвое тело, тихо произносит она. – Я стояла лицом к взрыву, но он успел… думала, что помню все…

Теперь становится очевидно, что заставляло ее цепляться за воспоминание о человеке, которого она выдумала в своей голове. Освободив руки, я потираю запястья и подхожу к ней, заключая в объятия, посреди этого жуткого амбара и лужи крови вокруг мертвеца она кажется неуместной, потусторонней. Нао прижимается ко мне сильней, ища утешения.

– Несмотря на это, он был ублюдком… – начинаю, чтобы хоть как-то оправдать ее поступок.

– Нет, – она отстраняется и бросает презрительный взгляд в сторону Хольцмана. – Он был настоящим злом, и мы избавили мир от него, отправив обратно в ад. Теперь он горит по-настоящему. Я не собираюсь жалеть и испытывать вину за чью-то гибель. Больше нет.

Ни одно жуткое сновидение не похоже на другое, даже если одна фаза погружения вглубь сознания слишком быстро сменяет другую. Не имеет значения, бежите ли вы от опасности, ругая слишком сильное сопротивление, или смотрите прямо в глаза неизбежному, отсчитывая мгновения до конца. Несмотря на это, все дурные сны объединяет одна деталь – рано или поздно вы все равно просыпаетесь, но, если кошмар преследует наяву, правила меняются.

Спустившись в переполненный зал, я никак не ожидала увидеть столько людей. Миссис Пэрриш облачена в струящееся темно-синее платье, кристаллы на нем напоминают звездное небо, и, если хоть один из них упадет, я загадаю желание, чтобы они освободили Руми. Страшно открыть рот, чтобы спросить, что происходит, я нигде не вижу Ким, вдоль стен выстроились охранники, и все пялятся на меня слишком пристально, кожа начинает зудеть.

– Улыбайся, Наоми, сегодня твой вечер, – говорит миссис Пэрриш, на ее лице улыбка, предназначенная гостям, а во взгляде что-то, что заставляет меня подчиниться, несмотря на ужас, окутывающий тело. И я улыбаюсь, но выходит искусственно, мне не привыкать, на занятиях с мисс Риверс мы отрабатывали уйму улыбок: предназначенную для милых светских дам с карманными собачками под мышкой; улыбка для сотрудников социальных служб, говорящая, как я счастлива жить в новой семье; еще одна для джентльменов в дорогих костюмах, которые отпускают неуместные комплименты… Сейчас я использую ту, в которой робость смешана с радостью от предстоящего веселья, но она фальшивая, как накладные пряди в моих волосах. Мистеру Пэрришу нравятся длинные волосы, поэтому я выгляжу, в точности как он приказал.

До нас доносится голос хозяина вечера, и миссис Пэрриш впивается ногтями в мое предплечье, прежде чем подойти к мужу. Ее взгляд критически пробегает по моему лицу и платью, она быстро кивает и тащит меня в сторону длинного бара, у которого несколько мужчин заняты разговорами.

И тут я совершаю небольшую ошибку, бросая короткий взгляд в сторону окон. Слишком громкий вздох покидает легкие, заставляя все взгляды устремиться прямо на меня. Но мой направлен туда, где на низком диванчике у стола с закусками сидит седовласый мужчина с довольной улыбкой на лице. Его левая рука лежит на бедре девушки, чья голова низко опущена, все ее некогда бледное лицо покраснело и выглядит нездоровым. Пальцы левой руки старика утопают под подолом укороченного платья, обручальное кольцо не мешает ему лапать мою подругу в присутствии свидетелей.

Какого черта здесь творится?

В панике оборачиваюсь, встречая неодобрительный прищур мистера Пэрриша, мистер Хольцман стоит по правую руку от него там же, где и всегда, и смотрит на меня пустыми глазами, в которых нет ответа ни на один из вопросов, что крутятся у меня в голове.

Все последние месяцы он обучал меня программированию и мошенничеству с иностранными счетами, говоря, что это поможет, когда Пэрриши захотят получить от меня то, что им причитается. Что именно, он никогда не уточнял. Я вообще перестаю понимать, в чем суть нашего обучения, потому что все это ни капли не похоже на обычные школьные занятия. Руми приходится тяжелее всего, и я до сих пор не могу отойти от увиденного, Ким тоже замыкается, становясь тенью самой себя, я не настолько глупа, чтобы не разглядеть очертаний того, во что превращается наша реальность.

Это ждет и меня?

Мисс Риверс иногда пропадает, возвращаясь все более и более грустной, не знаю, что ее заставляют делать, но она ведет себя злобно, а когда в конце концов срывается, ее снова отправляют в отпуск. Сейчас она с такой силой давит на клавиши рояля, что мелодия звучит как серия ударов деревянной указкой, это не музыка, а отчаянные крики, переданные сквозь ноты. Думаю, она тоже страдает.

– Наоми, – Большой Бев встает передо мной, отрезая путь к Ким. – Не заставляй гостей ждать.

Всего на долю секунды голова Ким поднимается, и ее покрасневшие глаза, полные боли, ведут со мной диалог. Такое чувство, что она, как и Руми, просит меня бежать, но ее губы остаются плотно сжатыми, пока мудак, сидящий рядом, ласкает ее бедро. Он видит ее крохотный акт неповиновения, и мясистая ладонь шлепает по обнаженной девичьей коже в наказание, он разражается хохотом, когда ее плечи и голова опускаются, нарушая наш зрительный контакт.

– Скажите дону Аллаторе, что ток сегодня разрешен. Девочке не помешает еще один хороший урок, – говорит миссис Пэрриш будничным тоном, Большой Бев кивает, удаляясь в сторону мерзавца и моей подруги. Как только приказ слетает с его языка, лицо подонка еще больше озаряется, он наклоняется ближе к Ким, что-то шепча ей на ухо, отчего ее мокрые глаза закрываются, и крупные слезы проливаются на платье.

Меня же подталкивают к высокому столику, вокруг которого подозрительно тихо. Мистер Пэрриш смотрит на мужчину, стоящего вполоборота, он кажется мне знакомым, но не могу вспомнить, где я могла его видеть.

– Познакомься, Айзек, вот и наша прелестница, – внезапно меняя тон на заботливый, говорит мистер Пэрриш. – Наоми, это мистер Фэллон.

Кровь стынет в жилах, когда «человек из жюри» оборачивается, и, несмотря на его милую улыбку, он кажется таким же зловещим, как я помню.

– Привет, Наоми, давненько не виделись. Ты подросла, – приветствует он, гуляя взглядом по всему моему телу. На мне больше одежды, чем в прошлый раз, но все равно его чрезмерный интерес заставляет чувствовать себя незащищенной и обнаженной.

– Здравствуйте, – отвечаю, гадая, что он здесь делает. Если это проделки Генриетты, то все еще хуже. Большая концентрация озлобленных людей в одной даже настолько огромной комнате может обернуться настоящим бедствием.

Музыка обрывается, мисс Риверс извиняется и покидает свое место, пытаясь выйти в сад, но охранники разворачивают ее на выходе, приказывая вернуться, они загораживают двери, как будто мы все здесь заперты в ловушке.

– Это весьма щедро, Маркус, – обращаясь к Пэрришу, произносит мистер Фэллон, но смотрит по-прежнему на меня. – Деньги уже переведены, с тобой, как всегда, приятно иметь дело. – После довольного кивка он разворачивается ко мне, сверкая лысиной и поглаживая себя по груди. – Сколько тебе лет, малышка?

В первый раз, когда он обратился ко мне, назвав этим прозвищем, я испытала холод, сейчас подобное не просто неуместно в сочетании с сальным взглядом, это посылает ужас прямо в кровь, заставляя его растекаться по телу с такой скоростью, что хочется выпрыгнуть из кожи и раствориться в пространстве.

– Шестнадцать, – робко говорю, уже понимая, что стоит за вопросом. Мне хочется думать, что я ошиблась, ищу поддержки в глазах мистера Хольцмана, но он лишь создает впечатление присутствия, уставившись в пространство над моей головой.

– Она прекрасно обучена, – вклинивается миссис Пэрриш. – Сара позаботилась, чтобы девочка неплохо смотрелась в обществе и помалкивала, ну и, разумеется, как вы просили, чиста во всех смыслах. – Она хихикает, но шутка так и не звучит. Я все ближе к тому, чтобы упасть в обморок, но терять сознание в клетке, полной хищников, – самое глупое из того, что можно себе позволить.

Начинаю осматриваться, неужели всем вокруг плевать, что здесь происходит настоящая долбаная торговля и товар, судя по всему, я? Гости выпивают и смеются, только сейчас замечаю, что некоторые спутники собравшихся выглядят не менее отчаявшимися, чем я. На шее одной девушки из-под громоздкого колье проглядывает лиловый синяк, она стоит, прижавшись к боку мужчины вдвое или даже втрое старше, рядом с ним еще пара таких же снобов, пожирающих ее глазами, как добычу.

Страх никогда еще не выходил за пределы возможного, я силюсь рассчитать все возможные варианты бегства, проклиная себя за то, что не послушала Руми. Ситуацию усложняет то, что я не могу оставить девочек. Ищу глазами Ким, но ее уже нет в комнате, кручу головой по сторонам, натыкаясь на ожившие полотна истинного ужаса.

– Ты нас не слушаешь, – рявкает миссис Пэрриш, от чего мой позвоночник натягивается как струна. – Мистеру Фэллону интересно посмотреть на галерею на третьем этаже, проводи его.

Ни за что на свете я не останусь один на один с этим человеком.

– Мы уже обсуждали это, Генрих, – зло рычит мистер Пэрриш, когда помощник что-то говорит ему на ухо. – Обучи кого-то другого. Она принадлежит нашему гостю.

Святые угодники!

Собираюсь развернуться, чтобы убежать и затеряться в коридорах особняка, а уже там действовать по ситуации, но пара постоянных охранников, Джеймс О’Нилл и Хит Моро, становятся по обе стороны от меня. Они часто сопровождают Руми, но сегодня здесь, потому что их заменяет тяжелая цепь на ее щиколотке.

– Пожалуйста, отпустите меня, – почти кричу, но никто не реагирует. Пара человек поворачивает головы, как будто ничего пугающего не происходит, а затем все возвращаются к своим разговорам, полностью игнорируя происходящее.

– Ты пойдешь с ним, – выдавливает Моро, с силой разворачивая меня за плечи.

– Я расскажу социальным службам! – воплю уже в полный голос, дергаясь в твердой хватке.

– Довольно! – Рев Пэрриша громом проносится по помещению. Он делает несколько шагов ко мне, наклоняясь, пока наши носы почти не сталкиваются. В его дыхании алкоголь и ничем не прикрытая злоба. – Ты заткнешься и отработаешь каждый цент. Я давал тебе слишком много свободы, гораздо больше, чем остальным, – шипит он мне в лицо. – Потому что он так захотел. А теперь, если не подчинишься, я передам тебя каждому желающему в этой комнате, и ни один социальный работник не сможет мне помешать. – Затем он выискивает что-то позади меня. – Сара! Вернись за гребаный рояль, вечер продолжается.

Я оглядываюсь, чтобы увидеть, как мисс Риверс на заплетающихся ногах подходит к инструменту и возобновляет игру. Теперь ее лицо больше не скрыто, оно посерело и осунулось, она смотрит сквозь клавиши, на которых вымещает всю свою злость, и музыка звучит еще яростнее. Глядя на нее, я вижу такую же сломленную девочку, которую никто не спас, и теперь она застряла в кошмаре, который повторяется на ее безвольных глазах из раза в раз.

Не знаю, что именно происходит, но все мои чувства отключаются, и я сбегаю куда-то внутрь своего сознания, видя большой и красивый дом с камином. Он теплый, полон дерева и света, что плавными потоками вливается сквозь огромные окна, за которыми виден густой лес. Мне нравится этот дом, он пахнет умиротворением и гармонией, я даже слышу далекий мужской смех, который не похож ни на один другой. Цепляюсь за мысленные образы, уносясь куда-то в другую реальность, где мне не хочется схватить ближайший столовый нож и пырнуть им мужчину, что ведет меня вверх по лестнице, освещенной желтыми огнями антикварных светильников.

Мозг лихорадочно изучает окружение, я знаю этот дом не так хорошо, потому что бродить по его коридорам никогда не было безопасно. Выражение «у стен есть уши» не так уж далеко от правды, только у этих еще есть глаза, которыми они пристально наблюдают, и руки, что тянутся схватить тебя, а потом растерзать. Мы должны выбраться отсюда, пока стены не впитали нашу слабость, наполняясь ею до краев, а наши крики не стали лишь отголосками этого кошмара.

Галерея третьего этажа покрыта лунным серебром, крыша полностью сделана из стекла. В дождливые дни, если удается заполучить расположение мистера и миссис Пэрриш, я прихожу сюда, чтобы посмотреть, как капли разбиваются о прозрачную перегородку, размывая очертания неба. Сегодня оно не оплакивает никого из нас, потому что даже ему плевать на то, что случится, нас просто используют, а потом сотрут, забудут. С высоко висящих портретов смотрят безучастные лица людей, безмолвные свидетели, которые не позовут на помощь.

– Когда я впервые увидел тебя, – раздается за моей спиной, – то сразу решил, что ты особенная.

Можно подумать, что он делает комплимент, но на самом деле в словах больше угрозы. Я обшариваю галерею глазами, слушая, как приближаются его шаги. Помимо картин, здесь также есть кованые скамьи, обшитые цветными подушками, и несколько полок с антикварными статуэтками, некоторые выглядят тяжелыми. Я должна попытаться что-нибудь сделать.

– Пожалуйста, помогите, – взываю к его совести, хотя в точности знаю, что для таких людей, как Фэллон, этого понятия не существует. – Я буду молчать обо всем, что знаю, обещаю. Просто отпустите меня…

– Ты думаешь, что знаешь, – смеется мистер Фэллон, и от этого смеха становится еще больше не по себе. – Все вы считаете себя выше других.

Что за чушь он несет?

Я оборачиваюсь, но как только делаю это, понимаю, что смотреть на него было ошибкой. Радушное выражение и восторги напрочь стерты, он смотрит на меня с неприкрытой ненавистью, оскалившись, выглядя абсолютно безумным, я отступаю на несколько шагов, он наступает на меня следом.

– Ты маленькая грязная сука, такая же, как твоя мать, – рычит мистер Фэллон, брызжа слюной, а я пытаюсь понять, откуда он знает мою маму. Может быть, он имеет в виду Генриетту? – Думаешь, что все знаешь? Что лучше других? Ты ни хрена не знаешь! – Он замахивается и бьет меня по лицу так сильно, что искры летят из глаз, и я падаю. Лицо горит от удара, в ушах появляется звон. – Это ты заставила всех ненавидеть меня, пока купалась в их любви, Глория! – кричит он, нависая надо мной. Пока я пытаюсь сообразить, что здесь творится, Фэллон хватает меня за волосы и тащит по полу, сквозь боль и рыдания вижу два силуэта в дверях, это охранники, пытаюсь позвать на помощь, но оба застыли, позволяя подонку дойти до крайности в своем безумии. – Я ждал так долго, теперь ты за все заплатишь!

Я ожидала, что он извращенец, который купил меня, чтобы изнасиловать или что-нибудь в этом духе, не уверена, что справилась бы с этим, но то, что творится здесь сейчас, кажется гораздо страшнее, чем принудительно лишиться девственности с незнакомцем в свои шестнадцать. Фэллон в каком-то подобии безумного транса, я понимаю это, как только он рывком поднимает меня с пола лишь для того, чтобы снова ударить, ругая последними словами некую Глорию. Это продолжается снова и снова, пока привкус крови во рту становится единственным, что я ощущаю. Все мое тело болит и кровоточит, он стянул ремень и остервенело бьет меня им по всему, до чего может достать, я безрезультатно прикрываю голову и лицо руками, пока корчусь на полу, мечтая, чтобы это прекратилось.

Кажется, что проходят столетия, прежде чем тяжелое дыхание над моим ухом сообщает о том, что монстр остановился. Но я не открываю глаз, скорчившись в одной позе.

– Ты отлично справилась, малышка… В следующий раз кричи, – переводя дыхание и гладя мои волосы, шепчет Фэллон. – Позовите кого-нибудь, чтобы привели ее в порядок, я забираю ее домой.

Пожалуйста, только не это. Я почти молю о смерти, вырываясь из рук охранников, но голос миссис Пэрриш, которая готовит ванну, резок. Он бормочет что-то о том, что меня не должны видеть, пока раны не заживут, и велит кому-то запереть дверь, пока я не буду готова к отбытию. Оба глаза заплыли от ударов, а рот открывать слишком больно, поэтому я молчу, пока она приказывает мисс Риверс сменить мою одежду на что-нибудь чистое и надеть мне на голову капюшон.

На какое-то время наступает тишина, может быть, я теряю сознание, меня выталкивает из небытия тихий голос Ким, она всхлипывает и тянет меня в вертикальное положение.

– Нао, вставай, ты должна выбираться сейчас же!

– Г-де т-ты… – пытаюсь выговорить свой вопрос, спросить, куда она пропала, но не слышу ответа. Ее губы бледны и покрыты запекшейся кровью, на шее обугленный след, как будто кто-то поднес к полупрозрачной коже зажигалку.

– Пожалуйста, идем, я вытащу тебя, вставай. – Она снова тянет, превозмогая боль, поднимаюсь, ощупывая ребра, они горят, трудно дышать. – Я отвлеку их, спускайся по лестнице в кухню, а затем через выход для персонала беги к черным воротам, так безопаснее.

– Но т-ты и Ру…

– Тсс, – она выглядывает в коридор. – Они скоро придут, иди, ты должна уйти.

Ее глаза полны слез, она вся покрыта синяками и засохшими багровыми разводами, качаю головой, не собираясь уходить без нее и Руми. Это чертова адская яма, я не оставлю их здесь, но сильное головокружение и боль в каждой клеточке тела говорят, что я не смогу помочь, только стану обузой.

– Я при-вед-д-у пом… помощь, – проговариваю, не чувствуя языка, а потом как можно быстрее хромаю к черной лестнице. Мне следует обернуться, но я боюсь так сильно, что превращаю каждый шаг в потребность, переставляя ноги огромным усилием воли. Нужно найти телефон. Если хоть одна из нас окажется на свободе, все закончится, мне просто нужно дозвониться или добраться до ближайшего отделения полиции.

Я чувствую это еще до того, как моя рука ложится на перила…

Легкая вибрация воздуха, крики, хаос, какая-то возня и запах гари, вспышки света, снующие повсюду люди, раздается грохот. Едва удается различить всполохи огня в том конце коридора, где находится комната Руми. Двое людей с ведрами обливают двери и стены, я узнаю крупную фигуру Большого Бева, он тащит огнетушитель, выламывая замок.

– Одна из сучек сделала это, – разъяренно кричит Большой Бев, стряхивая с себя огонь. Остальные кашляют и хрипят, я нигде не вижу Ким, но вижу, как в мою сторону несется мистер Хольцман, он тоже кричит, но не от злости, в его глазах редкая паника. И тут огонь за его спиной вспыхивает, становясь еще ярче, он хватает меня за плечи и переворачивает в воздухе, закрывая собой. Мы вместе падаем от взрывной волны, скатываясь вниз по ступеням.

Боль взрывается в теле, думаю, пара ребер сломаны, но все, что я помню, – нужно выбираться, поэтому, пока сверху раздаются душераздирающие вопли и звуки разрушения, я ползу к выходу, а потом моя память просто стирается.

Не помню, как выбралась из горящего дома, но помню, что слышала звуки сирен, видела, как они выносили тела, я не могла сосчитать, сколько человек погибло в ту ночь, и до последнего надеялась, что счет окажется не в пользу ублюдков. Реальность оказалась куда хуже, чем я себе представляла.

Две мои подруги по несчастью, которым никогда не суждено было выбраться, скончались в пожаре. Из материалов следствия, которые я позже раскопала, стало ясно, что искусственно вызванный взрыв уничтожил несколько жилых помещений, но хозяйские спальни чудом уцелели.

Чокнутый ублюдок Айзек Фэллон умер от падения стекла с крыши галереи, пока меня приводили в порядок, он, должно быть, любовался разводами моей крови на мраморном полу. Очень жаль, я бы отвела ему особое место в своем списке.

Саад Бовард и Генрих Хольцман бесследно исчезли, они оба находятся в розыске до сегодняшнего дня, но благодаря Линкольну их никогда не найдут. Сара Риверс осталась невредимой, она как чертова непотопляемая Молли Браун[15] успела выбежать из здания с первой волной приглашенных. На допросах притворялась невменяемой от полученного шока, за что, видимо, и попала в лечебницу. Сара боялась говорить о прошлом, опасаясь Пэрришей, и одному только Богу известно, сколько выпало на ее долю, прежде чем она стала озлобленной подчиняющейся сукой.

Двое охранников Хит Моро и Джеймс О’Нилл еще какое-то время несли службу, пока после очередного провала не вызвали массу вопросов у следствия. Не знаю, что заставило их замолчать, но оба прикрывали Пэрриша, пока не получили смертельную инъекцию с некоторыми модификациями.

Маркус и Линда Пэрриш оказались настоящими мастерами перевоплощения в скорбящих приемных родителей и добропорядочных граждан, ставших жертвами обстоятельств. Они не просто сотрудничали с органами, нет, им удалось провернуть шоу, достойное десятиминутных оваций, потому что каким-то немыслимым образом теперь оба под программой защиты свидетелей.

И кто теперь осмелится сказать, что жизнь справедлива?

Ну а я просто выжила в этом кошмаре, забрав с собой все, что смогла унести: короткие болезненные воспоминания, жажду мести и свое настоящее имя. Наоми Ана Эванс погибла при взрыве, ее останки не удалось опознать среди десятков других. Наоми Маргарет Рид появилась на свет. Я воскресла из мертвых, чтобы отомстить.

Тело Генриха Хольцмана было поручено утилизировать вместе со всеми следами его присутствия в Германии. Он снова стал призраком в прямом и переносном смысле, Нао проплакала всю дорогу до Бостона, а потом пару дней пребывала в пограничном состоянии, то срываясь на крик, пока думала, что никто не слышит, то смеялась до упаду над любой незначительной ерундой. Но она проявляла эмоции, а это главное, по совету коллег-психологов я не влезал в ее пространство без разрешения, но всегда был поблизости, чтобы поймать, если она вдруг начнет проваливаться в бездну.

Мои переживания были напрасными, как только шок сменился скорбью, а та принятием, Нао вернулась к прежней себе, но в то же время полностью преобразилась. Счастливые моменты контрастируют с чудовищными, но от этого становятся лишь ценней. Я опасался, что Нао закроется, превратится в тень себя прошлой, но всякий раз, стоит мне незаметно подойти, чтобы понаблюдать за ней со стороны, я вижу иную динамику. Ее плечи расслаблены, и она улыбается глазами, что раньше было большой редкостью, рядом с ней я и сам стал чаще позволять себе спонтанные проявления безрассудства.

Сейчас она стоит в конференц-зале, проверяя работу группы новичков, на ее безмятежном прекрасном лице радостное выражение. Я абсолютно заворожен этим видом и горд, потому что моя девушка – лучшее, что случалось со «Стиксом» за долгое время. Ей удалось вывести безопасность на новый уровень и укрепить наши стены. Федералы только и ждут, когда кто-нибудь по другую сторону закона облажается, но теперь у меня есть достойный партнер в сокрытии информации.

Придурок Боб подходит к моей девушке и что-то весело говорит, указывая на экран своего планшета, Нао смотрит в гаджет, немного хмурясь, через секунду ее брови взлетают ко лбу, а потом оба заливаются смехом. Шариковая ручка в моей руке начинает щелкать, пока представляю, как воткну ее ему в глаз, но всего одного мимолетного взгляда на абсолютно счастливое лицо Наоми достаточно, чтобы стереть гнев. Приходится напомнить себе, что у Нао должны быть друзья, это часть ее терапии, которую я веду, еженедельно собирая консилиум из лучших специалистов «Стикса» и обговаривая с ними некоторые моменты. Мы также нашли врача, специализирующегося на психических заболеваниях, в том числе и расстройствах пищевого поведения. Доктор Коллинз прекрасно зарекомендовала себя, когда помогла брату нашего погибшего члена Дэмиена прийти в себя после многих лет саморазрушения.

Смех не прекращается, и я подхожу ближе, вырывая долбаный планшет из рук Боба, тот меняется в лице, краснея и прочищая горло. На фотографии, что я держу перед глазами, запечатлен Уэйд, согнувшийся пополам и держащийся за причиндалы, а перед ним злая как черт Ремеди упирает руки в бедра, один уголок ее губ ползет вверх. Это самая странная парочка из возможных, меня все время не покидает ощущение, что я ее где-то видел раньше, делаю мысленную пометку пробить ее в нашей базе, хотя не сомневаюсь, что Уэйд уже это сделал. Не мог же он быть настолько ослеплен ею, чтобы забыть кодекс.

– Вот что я называю ударом по самолюбию, – комментирует Нао.

– Перешли это мне, а потом удали, – возвращаю планшет в руки Боба. Нао снова хихикает, и я притягиваю ее к себе, обнимая за талию, посылая невербальный сигнал всем представителям мужского пола в комнате. – Работайте!

Когда группа возвращается к своим компьютерам, отлипая от Наоми, узел внутри меня ослабевает.

– Ты ведешь себя неразумно. – Нао вытаскивает ручку из моих плотно сжатых пальцев и бросает ее на ближайший стол, предварительно щелкнув еще один раз, отправляя пишущий стержень внутрь корпуса.

– Подай на меня жалобу своему боссу.

– Ты мой босс вообще-то, – смеется она. – Поэтому все эти публичные проявления ревности и обжимания в присутствии других сотрудников немного неуместны.

Она пытается отстраниться, в ответ на что я лишь ухмыляюсь.

– Всем внимание! – Присутствующие перестают набирать коды и переговариваться через свои микрофоны. – Это Наоми, и я в нее чертовски влюблен. У кого-нибудь есть проблема с тем, чтобы я поцеловал ее прямо сейчас, показывая, как сильно?

Несколько голов отрицательно мотают из стороны в сторону, включая ту, что принадлежит Бобу, который широко улыбается. Пока Нао недоуменно хлопает ресницами, не веря, что я действительно сделал публичное заявление, наклоняюсь и просовываю свой язык в ее рот. Поначалу она упирается ладонями мне в грудь, чтобы оттолкнуть, но потом сдается, отвечая на поцелуй. Нас прерывают свист и аплодисменты.

– Ну все, хватит, – зло шипит она, наконец отстраняясь и заливаясь краской. – Возвращайтесь к своей работе! – Теперь уже ее гнев направлен на улыбающихся хакеров.

Этот ее командный тон делает мой член неуправляемым, она нужна мне прямо сейчас, поэтому я усугубляю свое положение тем, что перекидываю Нао через плечо и несу в свой кабинет, закрывая дверь и опуская жалюзи, пока она возмущенно ругает меня всеми знакомыми бранными словами и барабанит маленькими кулачками по моей спине.

– Зачем ты это сделал? Теперь пойдут слухи! – Ее взгляд прожигает мое слишком довольное лицо.

– Они не посмеют, потому что я отрежу язык любого, кто станет болтать о тебе плохо. – К тому же теперь я смогу отправиться на задачу, не опасаясь, что толпа поклонников выстроится в очередь к ее кабинету.

Она выглядывает из-за меня, косясь на дверь, та закрыта, но мы оба знаем, что за ней никого нет.

– Ты отвратительный халатный начальник, Линкольн.

– Тогда оставь еще одну жалобу. – Располагаюсь между ее ног, радуясь, что сегодня она надела юбку и мне не придется долго возиться, ведь скоро я должен быть совсем в другом месте.

Она убьет меня позже за это решение, но я не могу допустить, чтобы Нао снова подвергла себя опасности или оказалась на пороге сложнейшего выбора. Это ее месть, но я – то орудие, которое завершит начатое.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? – спрашиваю, целуя ее в губы, пока поглаживаю обнаженное бедро и веду пальцами в сторону трусиков.

– Конечно, теперь все это знают. – Смешок слетает с ее губ, она прикусывает мою нижнюю и тянет. – Я тоже тебя люблю. Очень-очень сильно.

Каждый раз после этих слов у меня в мозгу происходит системный сбой, нужно дать себе время, чтобы привыкнуть к тому, как поразительно естественно это звучит. Сдвигая трусики в сторону, я обнаруживаю Нао абсолютно мокрой и готовой, мой член уже болезненно тверд, поэтому быстро расстегиваю джинсы, позволяя ей самой распечатать презерватив и надеть его на меня. Издаю стон, ведь каждое движение ее пальцев похоже на рай, а потом медленно погружаюсь во влажное тепло ее киски, не отрывая взгляда от восхитительно красивого лица. Я хочу запомнить этот момент на всю жизнь, знаю, таких будут еще сотни и тысячи, и жалею лишь о том, что мой мозг не настолько совершенен как компьютер, чтобы сохранить в памяти каждый.

Наши тела сливаются в одно, как и наши души, им всегда суждено было найти друг друга в бесконечном потоке хаоса, боли и смерти, потому что только когда они сплетаются вместе, это чистая гармония, особое таинство. Мы способны залечить раны друг друга и стать сильнее за счет единства, как самый прокачанный игровой персонаж, сила которого вовсе не в доспехах и магии, нет, это нечто куда более особенное и прекрасное, и никому больше не удастся это отнять.

Чувствую покалывание в позвоночнике, и мурашки пробегают по всему телу, Нао с громким стоном откидывает голову назад, подставляя мне шею, я зарываюсь лицом в ее изгиб и позволяю себе кончить одновременно с ней. Впитываю каждую частичку нас, чтобы помнить, для чего ухожу и ради чего должен вернуться.

За последние три дня Пэрриши совершили четыре перемещения, два из них по стране, далее перелет в Мексику и уже оттуда отплыли на Кубу. Если мои предположения верны, они все это время держали руку на пульсе, справляясь о том, как поживают их старые друзья. Ждать больше нельзя, потому что либо они продолжат прыгать по прилегающим островам, коих множество, либо совершат межконтинентальный перелет, а это слишком большое расстояние, чтобы вовремя рассчитать конечную точку приземления и принять меры.

Есть еще один нюанс, который заставляет меня поспешить. Обычно если человек попадает под программу защиты свидетелей, он находится под круглосуточной охраной лишь первое время, как только статус возможной опасности меняется, маршалов отзывают. Прошли годы, стало быть, даже если Пэрриши уже сообщили о вероятности нападения, новая охрана еще не назначена, вот что заставило их удирать в спешке. Я скачал базу данных судебных маршалов, чтобы быть в курсе всего, что касается этой семейки, и пока сухие факты говорят, что время пришло. Маркус и Линда остались без федеральной защиты, лишь жалкая горстка собственных охранников и вера в удачу.

Но везение для них закончилось в тот день, когда я повстречал Наоми, теперь я определяю их судьбу, и она, увы, не будет благосклонна к людям, которые сломали мою девочку.

Пилот небольшого самолета, летящего в Гавану, курит прямо на взлетно-посадочной полосе в Тампе, здесь не так много рейсов, как в Майами или Орландо, и риск вызвать подозрения меньше. Я отключил телефон, потому что не готов столкнуться с гневом Наоми, которая уже должна была обнаружить, что я улетел без нее. Командир экипажа натягивает карикатурные очки Ray Ban и машет, готовый к отлету, но как только моя нога ступает на борт, кто-то хватает меня за плечо. Инстинкты берут свое, и я выворачиваюсь из-под тяжелой руки, чтобы нанести стоящему сзади удар под ребра.

– Черт, – хрипит Уэйд, сгибаясь пополам. Вспоминаю утреннее фото, стало быть, это второй раз за день, поделом идиоту.

– Какого хрена? – спрашиваю я, стоя в дверях самолета.

– Забежали пожелать тебе удачи, ты, безмозглый кретин. – Джош отталкивает Уэйда в сторону и пронзает меня суровым взглядом. – Ты действительно решил, что в одиночку решать проблемы будет правильней?

Клянусь, отношения с Наоми превратили меня в жалкую тряпку, потому что в горле встает ком размером с кулак.

– Вы не обязаны этого делать, к тому же Дрейк у нас на хвосте.

– Агента отозвали в Куантико, там что-то стряслось, – говорит очухавшийся Уэйд, протискиваясь мимо меня в салон. – Это тебя. – Он сует мне в руки свой телефон, и я уже знаю, кто на другом конце линии.

Стискиваю переносицу двумя пальцами, прикладывая аппарат к уху.

– Я сейчас очень зла, – произносит Наоми, как только я открываю рот, собираясь умолять о прощении, источая вереницу оправданий. – Но времени нет, так что я выбью из тебя дурь, как только ты приземлишься в Бостоне. И попробуй только не вернуться, я отыщу тебя, где бы ты ни прятался, и выверну наизнанку.

– Ауч! – с широкой улыбкой комментирует Уэйд, подслушивая крики Нао, которые разносятся по всему салону самолета, пока мы занимаем места.

– Тебе все ясно? Пообещай мне быть осторожным, потому что я не собираюсь вытаскивать из тюрьмы твою задницу или собирать твои останки по всей чертовой Кубе!

– Я буду паинькой, обещаю, – говорю, понимая, как абсурдно это звучит, учитывая цель этой миссии. – И я люблю тебя, Нао.

– Ты получишь ответ, когда вернешься. – Ее голос срывается. Двигатель самолета оживает, и пилот просит нас пристегнуться. – Тебе пора, я буду на связи.

Она отключается.

Сглатываю тяжелый ком, глядя на друзей, усевшихся напротив. Лицо Джоша, как обычно, нечитаемо и серьезно, Уэйд жует лакричную конфету, возясь с ремнем безопасности. Поразительно, что обстоятельства способны объединять настолько разных людей, связывая их накрепко. Мы так давно не уничтожали цели вместе, что я уже позабыл, что такое – быть частью команды, это вовсе не то же самое, когда ты просто глазеешь в монитор, пока твои товарищи на поле боя. Я скучал по этому чувству, не говорю этого вслух, но чертовски рад, что они пришли на помощь, даже если их отправила Наоми.

Три моторные лодки пришвартованы в разных местах вдоль берега в Санта-Крус, мы приплыли по отдельности, чтобы это не выглядело как стандартная сцена из боевика, так проще осмотреть окрестности, не привлекая дополнительного внимания, и так будет проще отплыть из любой точки, в которой мы в конечном итоге окажемся.

Нао мониторит камеры местных заведений в нон-стоп-режиме, но я почти уверен, что за годы жизни в тени своих грехов Пэрриши отточили мастерство маскировки или как минимум выбрали что-то отдаленно напоминающее жилище. Как, например, старый магазин часовщика, на втором этаже которого посреди дня закрыты деревянные ставни. На Кубе нередко можно встретить холеные раритетные ретроавтомобили или ржавые, списанные после аварий классические американские авто, но черные бронированные внедорожники встречаются только в крупных городах, на этой мало оживленной улице блестящий тонированный «Рейндж Ровер» почти диковинка.

– Я проверю, – бросает Уэйд, поднимаясь со стула, кидая двадцатку на столик в кафе, в котором мы сидим. Мы все снабжены переговорными микроустройствами, Джош занял позицию у цветочного киоска ниже по улице. На нем непривычная сиреневая футболка поло, и его волосы растрепаны, он улыбается продавцу, но даже отсюда вижу, как нелепо и натянуто это выглядит, совсем другое дело, когда он смотрит на Элси, тогда его искренняя улыбка сбивает с толку. Неужели со стороны я выгляжу так же, когда в поле моего зрения появляется Нао?

Сегодня я надел одну из своих голубых рубашек и светлые шорты, на мне затемненные очки с распознаванием лиц, а за плечами рюкзак, который легко можно принять за туристический. Преимущество в том, что, когда нас трое, нет необходимости носить с собой большое количество оружия.

Уэйд уже на пороге кафе, когда из здания напротив появляется мужчина в клетчатой рубашке, он осматривается по сторонам и что-то говорит себе под нос. Моя камера сканирует одутловатое лицо, выдавая необходимую информацию.

– Частная охрана, отставной спецназовец, – коротко сообщаю, отпивая свой кофе.

– Разберусь. – Уэйд выходит на солнце, насвистывая и улыбаясь прохожим, его высокая фигура исчезает за углом вслед за предполагаемым охранником Пэрришей.

В наушнике появляется шорох и возня.

– Сколько вас? – спрашивает Уэйд тоном, от которого любой бы уже обделался. Я не слышу ответа, скорее всего, мужчина прижат лицом к стене. – Оружие? – Снова неразборчивое бормотание. – Спасибо, приятель. – Хруст, с которым ломается человеческая шея, нельзя не узнать даже сквозь помехи.

Уже через десять минут Уэйд возвращается, выглядя более счастливым, чем раньше. Джош к тому времени расположился за соседним от меня столиком с букетом экзотических цветов сиреневого оттенка. Он покупает их постоянно, и я даже не спрашиваю о причинах этого фетиша.

– Трое охранников, наша парочка ублюдков и один местный маршал. Из оружия только огнестрел и кухонные ножи, но они на чемоданах, готовые к отплытию на Багамы, там их ждет частный самолет в Европу.

– Тогда мы сейчас же идем внутрь. – Поднимаюсь со своего места, перекидывая рюкзак через плечо, мне нужен всего лишь один предмет, чтобы довести начатое до конца. Раздается сигнал подключения, и голос Наоми как нельзя вовремя появляется на линии.

– Линк?

– Да, красавица?

Мои друзья закатывают глаза, выходя на улицу, чтобы позволить нам поговорить, и это забавно, ведь у нас линия одна на всех.

– У меня дурное предчувствие. Это глупо, знаю, ведь мы зашли так далеко, но в одно мгновение это просто появилось, можно, я побуду на связи?

Легкая дрожь и паника в ее голосе мне не нравятся, как и то, что она будет слышать все, что произойдет внутри. Но для нее важно получить подтверждение, что прошлое осталось в прошлом, поэтому я задвигаю свои эгоистичные побуждения куда подальше.

– Уверена, что справишься с этим?

– Да, я уверена.

– Хорошо. Знаешь, ты чертовски сильная, я так горжусь тобой, Нао.

Она медлит немного, прежде чем ответить.

– Это мы, Линк, вместе мы сильные. Пожалуйста, будь осторожен… И вы двое, – небрежно бросает она Уэйду и Джошу.

– Да, мэм, – хихикает первый.

– Ну все, нам пора. – Джош обрывает этот милый семейный разговор, первым шагая в сторону магазина часовщика.

В маленькой прихожей первого этажа в самом углу стоит всего одна потрепанная пара обуви, магазин выглядит полузаброшенным, за исключением старика, сидящего за письменным столом. Он даже не поднимает глаз при нашем появлении, не отрывая взгляда от механизма, который вертит в руках. Вместо нормального света у него налобный фонарь с увеличительным стеклом. По радио звучит какая-то кубинская песня, и все это представление выглядит вполне себе натуральным.

– ¡Hola! – здоровается Уэйд. – Estamos buscando a alguien[16].

Старик не реагирует.

– Откуда ты, мать его, знаешь испанский? – Джош поворачивает голову в сторону друга.

– Моя невеста учит языки, – пожимает плечами тот. – Я хочу понимать на случай, если она будет плести против меня заговор.

– И зачем ей это делать? – интересуюсь я. Серьезно, как только вернусь, устрою ему более развернутый допрос, должны же мы знать, откуда вообще взялась эта девушка.

– Ну, если коротко, я это заслужил. – ¿Puedes oírme?[17] – спрашивает он часовщика.

– Похоже, он глухой, как удобно. – Джош указывает на табличку на столе. – И немой.

Слышу тяжелое дыхание Наоми.

– Красавица, ты как?

– Линк, тепловые сигнатуры внутри дома просто зашкаливают – либо наверху целая армия людей, и давай признаем, такое просто невозможно, либо там нечто, что значительно превышает тепловое излучение, но это не люди.

– Нужно проверить. – Джош делает шаг в сторону лестницы, я останавливаю его движением руки.

– Стой, – прислушиваюсь, подняв голову к потолку.

Раздается какой-то треск прямо над нами, Уэйд бежит к старику, хватает его и вытаскивает из-за стола, громко крича.

– На улицу, живо! – В этот момент гудение какого-то металла становится ощутимым, стены вибрируют, нам удается покинуть здание за считаные секунды до того, как раздается мощный грохот, и потоки кипящей воды выплескиваются на улицу, окна второго этажа вылетают вместе с рамами и ставнями, обломки мокрого дерева сыплются на тротуар.

Чертов газовый котел взорвался, обрушив на дом целую тонну воды, если бы мы задержались еще на пару минут, я бы сейчас выглядел как покойный выродок Хольцман. Хитрый ход, когда у тебя под рукой нет ничего более подходящего, надо отдать должное смекалке этой жалкой горстки охранников и тому слизняку, что солгал перед тем, как Уэйд свернул его шею.

– Внедорожник! – кричит Джош, указывая в сторону стремительно уносящегося «Рейндж Ровера». Он выхватывает пистолет и стреляет по задним колесам, повезло, что Холл – лучший снайпер в «Стиксе».

Шины визжат, авто виляет по улице, врезаясь в припаркованный впереди грузовик, дым валит из-под капота, мы настигаем мерзавцев раньше, чем они успевают открыть двери и начать перестрелку. Из зданий вдоль улицы ошарашенные лица выглядывают наружу, осеняя себя крестным знамением, некоторые прячутся за шторками, один парень куда-то звонит. Качаю головой, прикладывая палец к губам, предупреждая, его глаза еще больше расширяются, когда он убирает телефон от уха, показывая, что завершает звонок. Уборщикам предстоит много работы, учитывая бардак, который мы здесь устроили.

– ¡Bueno, hola, muertos! – выкрикивает Уэйд. – ¡Salgan, hijos de puta![18]

– Они американцы, кретин, – закатываю глаза.

– Знаю, просто Ремеди не позволяет ругаться в ее присутствии даже на испанском.

Поворачиваюсь в сторону «Ровера», Джош уже расправился с охранниками несколькими точными выстрелами, что лично я считаю высшим милосердием, ведь они защищали настоящих отбросов. Теперь он удерживает Маркуса Пэрриша, заламывая руки тому за спину, скользкий тип шипит и ругается. Уэйд с другой стороны машины просто застыл на месте, его пустой взгляд направлен в салон.

– Ну и где здесь веселье? – бормочет он, выглядя разочарованным. Этому психу быстро наскучивает, если место действия не напоминает съемочную площадку Тарантино.

Заглядываю внутрь, слыша тихий женский стон. Линда Пэрриш откинулась на заднем сиденье, одна ее рука вывернута под неестественным углом, а лоб пересекает огромная рана так, что видно череп. Она стонет и хрипит, выглядя едва живой.

– Что будем с ней делать? – спрашивает Уэйд, проверяя пульс. – Еще бьется.

– Мы возьмем их машину, – холодно бросаю, зная, что Нао все слышит. – Нужно место, куда никто не сунется до прихода местной полиции. Если маршал уже сообщил перед смертью, совсем скоро нагрянут стражи порядка.

Ловко перебираемые клавиши под ее пальцами – музыка для моих ушей, это значит, что она остается собранной, несмотря ни на что.

– К западу от вас есть небольшой лодочный склад, это всего в километре от катера Джоша, высылаю координаты.

Я уже говорил, что люблю ее?

– Отлично, в машину! – командую, садясь за руль и проверяя сообщение от Нао. В зеркале заднего вида вижу полные поражения и злобы глаза Пэрриша, звуки, что издает его жена, постепенно затихают, заглушаемые ревом двигателя. Я мог бы пристрелить его прямо там, на месте, но, как и сказал Уэйд, в этом нет никакого веселья. Даже в условиях сжатого времени я совершу свою казнь, иначе какой же из меня Рыцарь Смерти.

Молча, заставляя себя дышать, наблюдаю, как красная точка движется по карте.

– Вот и все, девочки, мы это сделали, – шепчу себе под нос.

Мягкое касание воздуха колышет мои волосы, и невесомые руки ложатся на напряженные плечи. Я ощущаю их присутствие здесь, посреди домашнего кабинета Линка, но в мониторе вижу лишь свое отражение.

Двери машины хлопают в динамиках моего переговорного устройства, кто-то ворчит, а потом слышен едва распознаваемый скулеж. Такой издает животное, попавшее в капкан, обычно этот вой невыносим и ранит душу, но моя уже и без того растерзана. Испытывать жалость сейчас было бы сродни предательству себя и своего плана, но даже если бы во мне осталась хоть капля милосердия, я бы ни за что не потратила его на чету Пэрриш.

– Кто вас послал? – наконец я слышу голос, который давно стал частью моих кошмаров. Он больше не наполнен силой, наоборот, звучит надломленно и глухо.

Так иронично, ведь в моей юности Маркус Пэрриш казался просто огромным, когда входил в комнату, все пространство будто схлопывалось, а кислород выкачивали. Да, я боялась даже дышать в его присутствии, не то что смотреть. Теперь мне не нужно включать трансляцию, потому что я уже знаю, какой он в действительности крошечный. Словно кто-то посмеялся над нами тогда, давно, и применил обратную перспективу, увеличив источник кошмара втрое, заставив дрожать и подчиняться.

– О, это очень хороший вопрос. – Голос Линка успокаивает меня, теперь я знаю, кто в этой оптической иллюзии по-настоящему огромен и значим. – У тебя так много врагов, но ни один из них не рискнул выступить против. Спорим, ты ожидал, что это окажется какой-нибудь магнат из числа тех, что ты наебал при помощи своего цепного немецкого пса. Или, быть может, один из богатеньких извращенцев, которым ты продавал детей?

Вздрагиваю от резких слов.

– Это неправда, я ничего не делал! – вопит Пэрриш. Удар звучит хлестко, булькающий звук заполняет линию.

– Что ж, давай посмотрим, – задумчиво растягивая слова, говорит Линк. – Ты когда-нибудь слышал об аксиномантии? Это древний обряд у викингов, чтобы обличить виновного во лжи, когда топор вбивают в дерево, а он сообщает истину. Если топор отклонится, это означает, что ты чертов лжец, а если упадет, стало быть, тебя нужно лишить головы.

Слышу, как Линк вонзает свое оружие во что-то, по звуку напоминающее древесину. Вибрация от этого действия распространяется по всему моему телу, я знаю, что даже если все это неправда, он все равно расправится с мудаком. Лязг и звук падения сменяется разъяренным воплем.

– Ты, блядь, сделал! – кричит Линкольн, обрушивая весь свой гнев на лжеца. – И не просто сделал, но еще и скрыл это от властей, продолжая жить как ни в чем не бывало. И твоя сука жена тоже. – Он замолкает, переводя дыхание. – Проверьте пульс.

Полагаю, моя вторая приемная мать не пережила эту поездку, потому что Линк громко смеется, а Пэрриш почти рыдает.

– Чего вы хотите? У меня есть деньги, – умоляет он.

– Чего мы хотим? Ха! Наверно, чтобы такие ублюдки, как ты, никогда не рождались. Знаешь, не я должен вершить твою судьбу. Милая, ты не против?

Вопрос повисает в воздухе, и правда в том, что мне не терпится отправить Маркуса Пэрриша в ад.

– Включите видеосвязь, – отвечаю холодным тоном.

– Это не… – На экране появляется человек, стоящий на коленях, рядом с ним безжизненное женское тело в луже крови. Линда Пэрриш мертва.

Уэйд ставит камеру так, чтобы я видела каждого, и подходит к друзьям. Они все трое возвышаются над Пэрришем, но он смотрит не на них, его рот широко открыт, когда наши взгляды встречаются.

– Узнаешь меня?

– Это не может быть правдой. Ты умерла…

– Да, мистер Пэрриш, – коверкаю голос. – Это правда, я умерла в тот день, когда ты заплатил за надругательство и насилие, но я воскресла, чтобы посмотреть, как ты сдохнешь, – выплевываю слова, сжимая кулаки под столом.

– Я дал тебе жизнь, о которой другие сироты мечтали, – без тени сожаления говорит он, как будто не слышит, насколько чудовищно абсурдно это звучит.

– Нет, ты погубил нас всех ради денег, но самое главное, ты погубил и себя.

Что-то мрачное мелькает в безжизненных глазах Пэрриша, он смиряется с неизбежным, но по-прежнему не признает вины. Надеюсь, после смерти ему уже уготована худшая участь.

– Ничего личного, Наоми, хочешь купаться в лучах солнца, будь готова получить ожоги.

Слушаю его последние слова и морщусь от отвращения. Происходящее, как и все, что случилось в прошлом, настолько выходит за пределы сознания, что хочется кричать, но я сдерживаю себя, страшась показать свою боль. Он больше не вкусит ее, не напитается моим страхом, не отведает отчаяния, все, что его ждет, – моя ненависть.

– Ты возомнил себя божеством, – собрав осколки разбитого голоса, отчеканиваю каждое слово, вкладывая силу и ярость в интонацию. – Создал вокруг себя иллюзию совершенного мира, где каждый живой человек не более чем марионетка, созданная в угоду твоему больному эго. Но знаешь что? Ты – просто угольная крошка, искусственно сжатая и превращенная в алмаз. Красиво блестит на свету, но все еще просто холодный камень. Несведущие думают, что он несокрушим, – громко цокаю, издавая пропитанный злостью смешок. – Одного сильного удара молотком достаточно, чтобы его разбить. Покажи ему, как это бывает, Линк.

– Как будет угодно, красавица!

Линк поднимает топор с земли, Джош по его кивку приближается так, чтобы заслонить мне обзор. Крик Маркуса Пэрриша обрывается, когда свистящий звук металла встречается с плотью, зажмуриваюсь, слыша, как что-то катится по земле, леденя мою кровь. А потом все стихает, только порыв ветра в помещении, в котором даже нет окон, переворачивает бумаги, лежащие на столе, разбрасывая их по воздуху.

– Все закончилось, – произношу в подтверждение случившегося. – Теперь все мы свободны.

Открываю глаза и вижу перед собой обеспокоенное лицо Линкольна, оно теперь во весь экран, и я больше не вижу, что происходит позади него.

– Спалите этот сарай дотла, и пора возвращаться домой, я хочу обнять свою женщину, – говорит Линкольн, после чего связь обрывается, а я заливаюсь слезами, отпуская.

Доктор Коллинз некоторое время задумчиво молчит, после чего поднимает на меня пытливые глаза и мягко улыбается. Наши сеансы продолжаются уже полтора месяца, и каждый раз я возношу хвалу Сью за эту рекомендацию, потому что более комфортного врача и пожелать не могла. Линк не настаивал на терапии, это было мое собственное решение. Знаю, что он пытается сделать, я не слепа и замечаю незначительные паузы в его поведении, словно он оценивает мои действия, просчитывая их наперед. Как бы я ни любила его, чувствовать себя подопытной в собственных отношениях немного странно, поэтому я обратилась за помощью к специалисту в области психических расстройств. Совпадение ли, но выяснилось, что она уже очень давно работает на «Стикс», поэтому я не опасаюсь, что все сказанное приведет ее в огромный шок, а меня за решетку.

– Случившееся с тобой – довольно тяжелый опыт, Наоми, давай попробуем разобраться, что именно происходит, ведь дело не только в яблоках, верно?

Мы наконец дошли до этой части моей жизни, я больше не смотрю бесконечную трансляцию из дома Генриетты, теперь я нахожусь примерно в середине пути, который ведет к прощению. На прошлом сеансе доктор Коллинз подметила, что спешить некуда, и, если я не готова, ничего страшного. Знание, что время надо мной больше не властно, облегчает понимание себя и своих демонов. Мой список сгорел, как и все мое прошлое, теперь я мечтаю, чтобы проблемы с едой тоже обратились в пепел.

– Думаю, вы правы. В какой-то момент они стали олицетворением наказания и контроля, моей беспомощности… – Делаю глоток воды из бутылки, стоящей на столе, и когда подношу ее к губам, не имеющая вкуса прохлада помогает переключить рецепторы. – В тот момент я ощущала себя именно так, беспомощной.

– А сейчас? Что ты чувствуешь сейчас, Наоми?

– Не знаю, может быть, вину. – Доктор Коллинз приподнимает бровь, потому что мы уже обсуждали то, за чем я пришла. Это не только проблема пищевого расстройства, но и чувство ответственности за то, что выжила в том чертовом доме. Спешу успокоить ее, говоря следующие слова: – Я часто обманываю себя, что не ем, потому что не хочу, но это неправда. Это наказание, и я виню себя за слабость, поэтому пытаюсь загладить вину новой порцией еды и так далее.

– История с твоей приемной матерью и тем происшествием может объяснять, почему ты испытываешь такую сложную связь с едой. Это уже не просто физическая потребность в пище или избавления от нее, но и что-то более глубокое, эмоциональное. Подобие замкнутого круга, где твое чувство вины может усиливать желание контролировать еду. Как ты думаешь, что может помочь тебе в этой ситуации?

Передо мной тут же всплывает лицо Линкольна, но доктор уже знает, какой вклад он внес в мое сегодняшнее «я». Если бы не Линк, мне наверняка не хватило бы смелости принять и завершить что-то настолько ужасное и освобождающее одновременно. Обычные люди принялись бы осуждать мой выбор, но только не он. И дело вовсе не в том, что члены «Стикса» ежедневно сталкиваются с жестокостью и ее последствиями, а в том, как много один человек способен сделать ради другого. Из любви ко мне Линкольн вернулся туда, откуда много лет назад сбежал, а я, в свою очередь, поклялась каждый день бороться с собой и этим жестоким миром, чтобы быть достойной парой лучшему из мужчин.

– Быть может, стоит начать с работы над моими воспоминаниями. Я бы хотела понять, как они влияют на меня сейчас.

Доктор одобрительно кивает.

– Звучит как отличный план. Постепенно мы будем работать с твоим подсознанием, чтобы освободиться от влияния прошлого, и научимся формировать новые паттерны поведения. Как думаешь, ты готова пройти этот путь?

Вдыхаю полную грудь воздуха и улыбаюсь в ответ:

– Готова.

Кошмары давно стали частью моей реальности, но я уже выросла и научилась с ними жить. Порой ночами, когда тишина окутывает дом, темнота проникает в мысли и я оказываюсь на просторах, где страх играет главную роль. Я вижу улыбающиеся тени, слышу шепоты старых секретов, которые прячутся в углах моего сознания. Они зовут меня, просят оказаться с ними на краю, и раньше я боялась броситься в эту бездну. Но теперь поняла, что вовсе не обязательно убегать от пережитого. Каждый кошмар – это всего лишь тень забытых страхов, и, если зажечь внутри себя свет, он отпугнет все плохое и покажет, что я сильнее, чем когда-либо думала. Жизнь с кошмарами – это мой путь, и я иду по нему с гордостью, зная, что там, в конце, меня встретит новая версия, не просто восставшая из пепла, а полностью переродившаяся.

Жизнь порой наносит нам удары, по силе сопоставимые с разрушительной бурей. В такие моменты кажется, что мир распадается на тысячи осколков и восстановить его прежнее целостное состояние никогда больше не представится возможным. Как оказалось, именно в этом разломе, образованном из страха и боли, открывается возможность для нового начала.

Я никогда не нуждался в ком-то больше, чем сейчас, когда нашел человека, не просто отражающего темные и светлые стороны меня, а принимающего их все до единой. Наоми вошла в мою жизнь маленьким порывом ветра, который слишком быстро превратился в кричащий шторм, я научился укрощать его, открыв для себя легкий ласкающий бриз. Каждое утро я открываю глаза, видя перед собой ее прекрасное безмятежное лицо, и на несколько мгновений снова закрываю, потому что мне нужно повторить это действие, лишь бы убедиться, что я не сплю. Когда я снова их открываю, она все еще здесь, рядом, и я улыбаюсь.

Кто знает, быть может, если бы не наше дерьмовое прошлое, мы бы не стали теми, кто есть, и не подошли бы друг другу так идеально, я бы не отрубал головы ее врагов, этим занимался бы какой-нибудь Боб, а она не искала бы приключений в моем ночном клубе. Это были бы другие мы из какой-нибудь более нормальной версии вселенной, но я рад, что мы застряли в этой до конца наших дней.

Здесь, отпуская прошлое, мы учимся принимать свои шрамы, но не позволять им определять наше будущее. В каждом новом дне таится дар – шанс заново написать свою историю, наполнить ее светом и смыслом. Мы начинаем понимать, что жизнь – это не только о том, что было, но и о том, что еще может быть. У нас есть множество «завтра», мы больше не оглядываемся на «вчера», а пока сосредоточимся на «здесь и сейчас».

И прямо сейчас Наоми входит в тускло освещенное помещение, мой пульс подскакивает, как и каждый раз до этого. Я чувствую ее появление за долю секунды до того, как ее нога переступает порог.

Трахните меня!

Наоми одета в короткое сверкающее серебряное платье с небольшим разрезом на левом бедре, я сожгу его к чертовой матери, как только этот вечер закончится. Ее тело постепенно округляется, и мне хочется отправить доктору Коллинз корзину цветов с благодарностью за проделанную работу. А еще схватить Нао и спрятать от чужих глаз где-нибудь, где только я могу наслаждаться зрелищем.

Она не смотрит наверх, хотя точно знает, что я наблюдаю. Вместо этого Нао медленно подходит к бару и ставит свою маленькую сумочку на стойку. Марвин, как и все присутствующие мужчины, усвоил урок с прошлого раза, поэтому он наливает коктейль и отходит на другой конец стойки. Плечи Нао подрагивают от смеха, когда она подносит стакан со своим напитком к губам.

Представляю, как чуть позже эти губы оставят тот же алый отпечаток на моем члене, и почти стону, сжимая перила. Сегодня полгода, как мы официально встречаемся, и я планировал сводить ее на ужин, прежде чем трахнуть, но все мои планы летят к чертям, потому что она не стала дожидаться, пока я заеду по окончании работы. В этом вся Наоми, она может страшиться бросить вызов миру, но никогда не забудет уложить меня на лопатки в прямом и переносном смысле.

Пока я размышляю о способах, которыми овладею ею сегодня ночью, она достает телефон и что-то печатает, я ожидаю сигнала на своем телефоне, но вместо этого за моей спиной раздается звук открывающейся двери и тихий щелчок. Оборачиваюсь, несколько секунд просто глядя на распахнутую дверь в свой кабинет. Чертовка только что парой нажатий взломала систему безопасности клуба, я громко смеюсь, возвращаясь к своему столу, и читаю послание, мерцающее на экране моего ноутбука. Точно так же, как первое сообщение, которое она отправила мне почти год назад[19], надпись мигает угрожающим красным цветом, но теперь вместо злости я испытываю возбуждение и необузданное желание.

Готов поиграть?

Да, черт побери!

Почти кричу это в образовавшийся дверной проем, когда на месте, где всего пару минут назад стоял я, появляется стройная фигура, облаченная в сверкающую ткань. Она становится спиной, и я не медлю больше ни секунды, подходя к ней и прижимаясь бешено колотящимся сердцем к обнаженной коже между ее лопаток. Не имеет значения, сколько раз мы занимались сексом в душе этим утром, я все так же голоден, стоит ее запаху проникнуть в мои ноздри.

– Не оборачивайся, – приказываю тихим шепотом. Нао слегка вздрагивает от того же сорта возбуждения, что течет и в моих венах. – Иначе нашей сделке конец.

– Мы не заключали никакой сделки, – с ходу подыгрывает она, слегка подаваясь назад.

– Ты пришла сюда, значит, подписалась на соглашение. Какую цену ты готова заплатить, Наоми?

– Чего ты хочешь?

Провожу по ее рукам вверх-вниз, лаская разгоряченную кожу, которая под моими пальцами ощущается как шелк.

– Вопрос не в этом, а в том, что ты готова отдать. – Обдаю дыханием раковину ее уха, наблюдая, как россыпь мурашек пробегает по шее и ключице.

– Все, – шепчет она с придыханием, выгибая спину и прислоняясь попкой прямо к моему стояку. Но еще рано. Как только это долгожданное слово слетает с ее губ, я резко отстраняюсь и отхожу на два шага, делая глубокий вдох. А потом опускаюсь на одно колено. Проходит минута, прежде чем Нао соображает, что что-то не так, и когда она наконец оборачивается, ее рот приоткрывается.

– Я… о… что ты… это… подожди, что? Это не то, что ты говорил! – Она упирает руки в бедра, выглядя рассерженной. Я прекрасно помню наш первый разговор здесь, но выражение полной растерянности на ее лице того стоило. – Ты, ты должен был спросить про мою гордость, а я бы ответила, что даже ее. Какого черта, Линк?

Подавляю смех, смакуя ее негодование.

– Ну, ты обернулась, значит, нашей сделке конец, и я меняю условия, – пожимаю плечом. – Видишь ли, я вдруг решил, что больше ни дня не протяну без тебя и твоей улыбки, и я хочу видеть это кольцо на твоем пальце, когда называю тебя своей. Так что прости, красавица, никакого секса, пока ты не скажешь «да». – Ухмыляюсь как идиот, радуясь, что забыл свою настоящую речь, но ловко выкрутился.

– Ты что, меня шантажируешь? – Она подходит ближе, практически нависая надо мной, что само по себе комично, учитывая, насколько она крошечная даже на каблуках.

– Выходит, что так.

Морщинка на ее лбу становится глубже, когда она как бы невзначай опускает взгляд на кольцо овальной формы.

– Эта штука выглядит, как магнит для грабителей. – Она осматривает его с диким блеском в глазах. – Похоже, ты настроен серьезно.

– Как Маргарет Гамильтон к программному обеспечению «Аполлона».

Она шумно выдыхает.

– Это самая романтичная чушь, которую я когда-либо слышала, – Нао заливается смехом.

– Ты выйдешь за меня? – Теперь я говорю совершенно собранно, глядя на нее снизу вверх, абсолютно готовый простоять в этой позе столетия, если только ответ будет положительным. Правда, мое колено уже затекает, и…

– Да! – говорит Нао, заставляя меня мгновенно забыть о дискомфорте. – Я выйду за тебя, мой доблестный Воин.

– Спасибо, Господи. – Задираю голову к потолку, выкрикивая хвалу. А потом поднимаюсь, чтобы надеть кольцо на дрожащий палец своей невесты, и целую ее так крепко, как никогда в жизни, вкладывая в этот поцелуй все, что собирался сказать. – Я люблю тебя, Нао, – шепчу ей в губы.

– Я люблю тебя, Линк, – произносит она в ответ.

Снизу раздаются радостные крики и свист, и мы смеемся сквозь соприкасающиеся губы, а я чувствую себя самым везучим ублюдком на всей этой прогнившей земле.

Эта история задумывалась как отсылка к «Пределу скорости», но вышла гораздо мрачнее. Мне очень хотелось дополнить посыл, который был заложен в истории Майка и Сью. Не все истории будут счастливыми от начала и до конца, порой происходят вещи, которые нас ломают и оставляют шрамы на всю жизнь. Но мы можем подняться и найти в себе силы, несмотря на часть темноты, поселившейся внутри. Никогда не переставайте пытаться!

Здесь хочется выразить огромную благодарность двум потрясающим врачам, которые помогли с техническими аспектами внутреннего мира героев и дали очень развернутую консультацию. Спасибо психиатру острого закрытого психиатрического отделения Касаткиной Ольге Алексеевне и психиатру-психотерапевту, заведующей отделением неврозов Клдиашвили Ксении Олеговне.

Не могу оставить без теплых объятий мою незаменимую тройку) Необъятное спасибо Полине Плутахиной, Ксюше Саешниковой и Кейт Вэйл за вычитку глав в процессе и полезные правки. Без вас мои истории были бы пресными, вы – настоящее золото!

Спасибо моему редактору Дарье Великохатько. Я так редко это говорю, но без ее веры в меня и мои истории вы не держали бы эту книгу в руках.

Крепко обнимаю каждого своего читателя, люблю, ценю и невероятно счастлива, что вы есть!

С теплом, Тери Нова ❤

Выполняется на не слишком короткие пряди и отличается от других удлиненными прядями на затылке и темени и чуть короче на висках.

Англ. hacker, от to hack – обтесывать, делать зарубку; изначально человек, делающий что-либо при помощи топора.

Расстройство психики, при котором у человека непроизвольно возникают навязчивые мысли (обсессии), в ответ на которые он совершает некие повторяющиеся действия (компульсии).

Американский учный в сфере информатики, системный инженер НАСА.

Сетевой вирус.

Отсылка к роману Стивена Кинга.

Дает получившему иммунитет и право избежать преследования в зависимости от игры, в которой используется.

Американская сеть универсальных магазинов.

Мармеладки разного цвета в твердой оболочке, их фанатом был президент США Рональд Рейган.

Наоми имеет в виду невменяемое состояние родителей.

Одна из форм перевода имени Ремеди.

Линкольн использует игровое прозвище для агента Дрейка.

Отсылка к мему «нельзя просто так взять, и…».

Канун Нового года в Германии.

Маргарет Браун наиболее известна тем, что выжила во время крушения «Титаника».

Здравствуйте! Мы кое-кого ищем (исп.).

Вы меня слышите?

Ну, привет, мертвецы! Выходите, сукины дети!

Отсылка к книге «Теневая палитра», стр. 75.