Мои родители работают со смертью – в смысле, у них небольшой похоронный бизнес в деревне Элдерли, где мы живём; если взять карету, то отсюда можно за полдня добраться до Бристоля.

Мой папа, столяр по профессии, занимается простыми гробами. Мама готовит тела к погребению. «Мёртвые не могут нам навредить», – часто произносит она.

В целом она права.

Дверь в маленькую комнату редко запирается, а прагматичный образ мыслей матушки надёжно оградил меня от страха смерти. Влажный блеск тела в первые часы после кончины у многих вызывает тошноту; городские щедро платят за мази и порошки, способные заглушить вонь, когда тело начинает разлагаться. Я не понимаю, к чему вся эта бессмысленная возня. Если бы вы, как я, мыли тело и заботились о нём после смерти, то знали бы, что это всего лишь сосуд, не более того. Нечто, позволяющее духу пребывать в этом мире, чтобы он мог жить, любить, получать опыт, как хороший, так и плохой… а потом вы умираете, и остаётся только липкая окоченевшая оболочка.

Когда вы мертвы – вы мертвы.

Если вы ушли из этого мира – то вы ушли навсегда.

Или нет.

Вот тогда прихожу я.

– С изюмом? Бисквитную? Глазированную? Или с изюмом? Или со смородиной? Или с изюмом? Или…

– Ладно-ладно, нам с изюмом! – говорю я. – С изюмом, с изюмом, с изюмом!

Я смеюсь и больно тычу Салли локтем под ребро.

– Ай! Ты только глянь на них, Пегс! Это же восторг! – Она так прилипла носом к окошку пекарни, что стекло уже запотело от её дыхания. Ухмыльнувшись, Салли безуспешно пытается стереть разводы рукавом.

Она права, мистер Суитинг с женой сегодня превзошли себя. По воскресеньям их витрина всегда радует глаз, когда накопившаяся за неделю потребность в тепле, хрустящих корочках и жирных пирогах с начинкой удовлетворяется сполна самыми чудесными на свете булочками и пирожками.

Туристы часто приезжают в Элдерли: здесь красивая набережная, живописные руины и пара-тройка чайных. И в целом деревенька уютная. Вереница домов и магазинчиков тянется вдоль плавно изгибающегося русла реки и петляет меж лесистых холмов и обработанных полей. Наш дом стоит на Ботвик-Хилл: популярное местечко для прогулок у тех, у кого есть на это время. Дорога поведёт вас всё вверх и вверх, мимо школы и дома священника, пока вы, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, не окажетесь на вершине холма, откуда можно насладиться видом на деревню в тени церкви. В ясные дни видно очень далеко, и когда мне одиноко, я представляю, что вижу знаменитый особняк Клифтон и передаю привет Салли Хаббард. Она там работает горничной у леди Стэнтон. Этот дом я видела только на фотографии: красивое здание, приютившееся за дорогой, вдоль которой высажены высокие тонкие деревца, но я всё равно с лёгкостью могу вообразить, как Салли там работает и весело насвистывает несуществующие мелодии.

У Салли выходной раз в месяц, поэтому сегодняшний день мы проводим вместе, хоть и ненадолго. Мы возьмём от него всё – а значит, и булочку с изюмом тоже.

По выходным Салли продолжает ходить в своей форме, снимая лишь передник, но я не спрашиваю её об этом. Обосновавшись в особняке Клифтон, она стала держать голову выше, и я была бы плохой подругой, если бы из-за меня исчезла её улыбка. В последнее время дела Хаббардов идут не очень, и, если не считать её лучшего воскресного одеяния (которое она сегодня не наденет, потому что на дворе суббота), рабочие чёрные хлопковые платья с высоким воротником – это самая опрятная одежда, которая есть у Салли.

– Я заплачу, – говорит она и со звонким «Доброе утро, мистер Суитинг, можно мне, пожалуйста, большую булочку с изюмом?» заходит в магазин.

Выбившийся из причёски локон длинных рыжих волос ниспадает ей на лоб. Я смотрю сквозь запотевшее стекло, как она, высунув кончик языка, выбирает булочку, пока мистер Суитинг терпеливо ждёт, держа наготове раскрытый бумажный пакет.

– Вот эту, спереди… Нет… Слева… Да! Да, чудесно! Как ваша мама? Ей лучше?

– Не очень хорошо, Салли, милая, но спасибо, что спрашиваешь. Как твои? Как твой… папа? – спрашивает он осторожно, как и все остальные, когда речь заходит об отце Салли.

– Ну, как всегда, пьёт, но мама говорит, что так она хотя бы знает, где он, ведь ему даже не удаётся найти входную дверь, не упав!

– Ох. Нет худа… – говорит мистер Суитинг, с неловкой улыбкой заворачивая булочку с изюмом. Салли звонко смеётся, как будто не знает, что в том, что её отец пьяница, нет ничего смешного.

На окне пекарни плакат. Я наизусть знаю, что на нём написано: мы все знаем, потому что по закону такие должны висеть на всех зданиях администрации, магазинах, конторах, гостиницах и местах богослужения. Это было напоминание о том, что времена изменились и мы уже современные люди.

Касательно шепчущих:

Согласно королевскому указу

обо всех происшествиях следует докладывать лицу, наделённому соответствующими полномочиями. В данном округе этим лицом является преподобный О. Тейт.

Угрозы недопустимы. Пытки недопустимы.

Казни абсолютно недопустимы.

Последнее слово подчёркнуто – на случай, если кому-то текст покажется недостаточно убедительным. Видите ли, подобные происшествия уже случались, где-то в деревне к северу отсюда. Одну девочку обвинили в том, что она шепчущая. Её судили, признали виновной; она пыталась доказать свою непричастность, но в итоге её всё равно утопили.

– Салли, поторопись! – Я оглядываюсь на плакат. Шепчущие. Те, кто умеет разговаривать с мёртвыми. Кровь приливает у меня к лицу.

– Ладно-ладно, не бузи! Я взяла нам большую, самую жирную булочку! – отвечает она и хихикает. – Пег, ты снова изучаешь этот указ?

Я пожимаю плечами:

– Я всё время вспоминаю ту бедную девочку. Если бы только… ай! – от толчка Салли я буквально теряю равновесие.

– Пф! – фыркает она. – Если бы только что? Если бы только они додумались повесить пару плакатов? Боже мой, Пег, половина громил, которые на такое способны, не умеют читать, а если и умеют, то только жалуются, что святоши мешают им «следовать традиции». Сама я не вижу в этом смысла. В любом случае, – добавляет Салли, театрально подмигнув мне и помахав на прощание мистеру Суитингу, – в наших краях уже десятки лет никто слыхом не слыхивал о шепчущих – или выродках, если сказать погрубее, да, детка?

– Тихо ты, не дури – кто-нибудь услышит! – свистящим шепотом одёргиваю я подругу, и мы направляемся обратно. Розовое личико Салли буквально светится от счастья, когда мы берёмся за руки и идём дальше, кивая прохожим.

Салли четырнадцать, она на два года меня старше, но это совсем не заметно. Она совершенно бесхитростная, и от этого выглядит младше. По ней всегда всё видно: и хорошее, и плохое. Мама говорит, что она «ребёнок в душе», и это именно так.

Кое-кто в деревне, миссис Далвич например, говорит, что Салли «слегка того, как и все Хаббарды». Вот, кстати, и она, вся седая и злющая, под стать своей тощей чёрной кошке – затаилась за склянками с зельями и мазями, выставленными в окне аптеки. Это последнее здание на улице, дорога огибает его и бежит вверх по холму, к моему дому. Внутри аптеки полки уставлены стеклянными бутылочками, заткнутыми пробками, инкрустированными драгоценными камнями, и на каждой белеет написанный от руки бумажный ярлычок.

– Доброе утро, миссис Да-а-алвич, – нараспев говорим мы, специально растягивая первый слог; к такой маленькой дерзости не придерёшься, а Салли немного приободрится: деревня у нас маленькая, и она знает, что говорила про неё эта старая злобная летучая мышь.

А затем мы переходим на бег и не сбавляем темпа до тех пор, пока в груди не начинает гореть, а ноги – ломить от боли, а нам смешно, потому что мы уже обежали аптеку и завернули за угол, теперь нас никто не увидит.

– Видела, как она пялилась на меня? – кричит Салли, замедляя шаг, и я искоса смотрю на неё. Она поджала губы, а её чудесные серые глаза стали свинцовыми и мрачными. Верный признак того, что она в ярости.

– Она не пялилась на тебя, Салли, она просто смотрела в окно, вот и всё, – я игриво толкаю её локтем, надеясь развеселить. – Идём. Ты же не хочешь, чтобы у тебя были неприятности, тем более сейчас, когда у тебя новая работа и всё такое.

– Она считает, что она лучше меня, так ведь? Потому что я Хаббард, и все вокруг считают себя лучше нас.

– Салли, никто так не думает. Ну пойдём, нам ещё булочки нужно съесть, если ты их не раздавишь по дороге, – я выразительно киваю на её руки: в одной она держит бумажный пакет, а другую сжала в кулак.

Салли не обращает на меня внимания и, опустив голову, смотрит вниз, а затем вдруг приседает как в реверансе и, подняв с земли камень, бросает его вверх, ловит одной рукой и подкидывает на ладони, оценивая вес. Затем переводит взгляд на меня и, глядя мне прямо в глаза, впихивает мне пакет:

– Подержи пока булочки.

– Не буду, – я уклоняюсь и скрещиваю руки на груди. – Я в этом участия принимать не собираюсь, и, если у тебя в голове осталось хоть немного мозгов, ты сейчас же положишь этот камень обратно.

– Но она это заслужила! Она самая что ни на есть ужасная…

– И что? Если ты разобьешь ей камнем окно – как это поможет, ну как?

– Ну, какое-то время ей будет плохо, так же как мне из-за неё. – Её голос прерывается, и на миг мне хочется выхватить камень у неё из руки и запустить его самой.

– А вдруг эта мерзкая старая карга расскажет леди Стэнтон? Ты же знаешь, какая она, Салли. Только вообрази, каким самодовольным будет её ссохшееся лицо, если по её милости ты лишишься работы. Пойдем, Салли, прошу тебя.

Салли фыркает и вытирает нос тыльной стороной ладони, и на её щеке остаётся блестящая дорожка сахарной посыпки.

– Она сказала, что в следующий раз, когда поедет на море, может взять меня с собой.

– Кто – миссис Далвич?!

– Да нет, тупица, – леди Стэнтон. Ей последнее время нездоровится, и она говорит, что морской воздух хорошо действует на её «конституцию», что бы это ни было. Такую поездку я уж точно не хочу пропустить, – она разжимает пальцы, и камень падает на землю. – Пег, ты когда-нибудь была на море?

Вот так просто тучи рассеиваются, и мне становится легче на сердце. У Салли тот ещё темперамент, но обычно мне удаётся вовремя её успокоить.

Я беру её под руку и тащу к дому, пока она не увидела, что миссис Далвич вышла из магазина и перешла дорогу, чтобы посмотреть, куда мы идём: руки упёрты в тощие бока, у ног трётся домашняя кошка.

– Нет, Салли, я никогда не была на море, – отвечаю я. – Мы поедем туда, когда разбогатеем. Я тебе обещаю.

Спустя несколько минут мы сидим на моей кровати и разворачиваем булочки: аккуратно отлепляем и разглаживаем бумагу, чтобы она заменила нам тарелку.

– Оставьте мне что-нибудь! – крикнул папа из своего кресла в гостиной, когда мы пробежали мимо, но на это у него нет ни малейшего шанса.

– Божественно, – говорит Салли, запихнув в рот большущий кусок. Это правда очень вкусно. Выпечка мягкая, с сочной сердцевиной – если её сжать, то из неё будет сочиться сладкая липкая начинка, – в ней попадаются толстенькие изюминки, а сверху хрустит корочка запечённого сахара. Салли пальцем выводит на липкой бумаге своё имя, Салли Хаббард, и я прячу улыбку: ещё совсем недавно она и слова не могла прочитать, не то что написать, а теперь не упускает возможности похвастаться своим почерком с завитушками. Мама учила её в школе и часами дополнительно занималась дома. Салли оставляет про запас половину купленных булок, мы облизываем пальцы, чтобы сладкий сироп не стёк на запястья, и идём к умывальнику в углу. Когда я подставляю руки под воду, меня внезапно бьёт энергетической волной, точно зарядом статического электричества, и отбрасывает назад. Что это было?

– Пег, с тобой всё в порядке? – спрашивает Салли.

– Да-да, всё хорошо, – отвечаю я. – Ничего страшного.

Она подскакивает ко мне и лукаво окидывает взглядом комнату:

– О-о-о, здесь призрак? Тут есть призрак? Чё говорит? Он шепчется с тобой, Пег? Он прям тут? – она на секунду замолкает и отскакивает в сторону. – Или тут?

– Салли, прекрати.

Она ухмыляется и снова прыгает:

– А может, тут?

– Салли! – теперь мне смешно, потому что она такая непосредственная, а то нечто, чем бы оно ни было, уже ушло. Но последнее время это происходит всё чаще и чаще; только я никому об этом не говорю. Я привыкла замечать рябь в воздухе или чувствовать трепет в груди: так я понимаю, что рядом дух, который почему-то задержался на мгновение, прежде чем покинуть этот мир. Пора бы мне уже привыкнуть, тем более что происходит это со мной чуть ли не с первых минут жизни. Только… на этот раз оно было не похоже на обычную рябь или трепет.

Это был щелчок кнута.

Наверное, я всё себе напридумывала. Скорее всего, я просто перенервничала из-за того объявления на стене пекарни; так всегда было с тех пор, как их стали развешивать повсюду. Теперь каждый окутан облаком подозрения, и у меня кровь в жилах стынет – потому что разве это не то же самое, что было с ведьмами? Тогда ведь подозревали всякого, кто вёл себя странно или чем-то выделялся. Безобидную старушку, которая выглядела немного чудно́. Женщин, которые выращивали целебные травы. Несчастную бездетную вдову, говорящую сама с собой. Ту упрямую девочку, которая никого не слушалась… Все они ведьмы? Во всяком случае, вердикт был такой. И от этого мне страшнее всего.

Охота на ведьм стала каким-то видом хобби, как, например, танцы или изготовление открыток. Папа говорил мне, что в те времена были убиты и несколько шепчущих, прежде чем люди пришли в себя и прекратили охоту. Неудивительно, что он наказывал мне держать рот на замке: никто не должен знать о моём секрете. Папа говорит, что так будет лучше.

Но только вот Салли знает. Знает с того времени, как мне исполнилось три года, и я рассказала ей про «милую леди, у которой вокруг радуга» и которая попросила меня напомнить её мужу «покормить эту дрянную собачонку». Салли посмеялась над ругательством, но поверила мне безоговорочно. С ней всегда просто, и именно поэтому она мой лучший друг.

В дверь комнаты постучали:

– Пегги, пока Салли не ушла домой – у нас тут лишних полдесятка яиц и кварта молока, которую мы точно не выпьем до того, как оно свернётся. Мы будем ей очень обязаны, если она их заберёт.

– СпасибомиссисДевона, – кричит в ответ Салли. Она произносит эту фразу так часто, что та превратилась в одно слово.

– И Пег, – добавляет мама, – мне скоро понадобится твоя помощь.

– Конечно, мама.

Салли выжидает, пока мамины шаги не затихнут на лестнице.

– Ты знаешь, кто на этот раз? – спрашивает она.

– Мальчик с молочной фермы, вроде Барни или как-то так. Бедняжка, сгорел от чахотки.

– Я его знаю! Ох, жалко. Он был такой красавчик, высокий такой, сильный и светловолосый.

– Я не знала, – вру я, вспомнив, как у меня горели щёки, когда я в прошлый раз смотрела на него. Сейчас я совсем не чувствую его дух. С одной стороны, это ужасное разочарование, с другой – огромное облегчение.

Салли постукивает пальцем по нижней губе:

– А ты бы… ты бы… Не, я не могу это сказать!

– Что? Что я бы?

Салли лукаво улыбается и покусывает заусенец, а в глазах притаился бесёнок.

– Ты не хочешь посидеть с ним? Подержать за руку, будто он твой возлюбленный?

– Салли!

– Что? От этого же никому хуже не будет! – она задорно перекатывается на кровати. – Пошли, а?

– Нет! – отвечаю я как можно более возмущённо, потому что, честно говоря, не могу сказать, что подобные мысли не приходили мне в голову. Я ещё не знаю, как вести себя с мальчиками. Мама говорит, что для этого вся жизнь впереди. Я смотрю на Салли – она вся раскраснелась и тихо хихикает.

– Всё нормально, – говорит она. – Ты можешь сделать это, а потом рассказать на исповеди, и тогда тебе распустят все твои грехи.

– Отпустят, неуч. И вообще – о чём это ты?

– Ну… на прошлой неделе мистер Тейт был у леди Стэнтон. Он пришёл выразить «своё почтение хозяйке дома», – тут она корчит гримаску. – Но хозяйка дома его терпеть не может. Ой, Пег, слышала бы ты, как она его называет за глаза! От леди я такого не ожидала! – Она ухмыляется, но тут же грустнеет. – Последнее время он постоянно заходит и всё что-то шепчет леди Стэнтон на ухо. – Она немного помолчала. – Он опять спрашивал про тебя.

Преподобный Отто Тейт. От одного его имени у меня мурашки по коже. Салли берёт меня за руку и крепко пожимает её:

– Пег, я понимаю. – На щеках у неё появляются два розовых, словно нарисованных, пятнышка, которые становятся только ярче, когда я поднимаю на неё глаза.

– Салли, в чём дело? – спрашиваю я.

– Он хотел знать, не вернулась ли ты к своим прежним штучкам.

– Моим прежним… Что ты сказала ему?

– Ничего, – отвечает она, резко убрав руку и засунув её под юбку.

– Салли, – кровь стучит у меня в висках, – ради всего святого, пожалуйста, Салли, скажи, что ты не…

– Я не могу врать викарию! Иначе меня могут отправить в ад или куда похуже!

Нет, Салли. Нет, нет, нет, нет, НЕТ!

– Он не может этого сделать, мы же говорили об этом! Что ты ему сказала?

– Я сказала, что не понимаю, о чём он.

Я выдохнула с облегчением:

– Тогда всё в порядке. Всё хорошо. Просто сначала ты меня напугала.

– Но потом, – выпаливает она, – он совсем меня запутал и стал задавать всякие разные вопросы, я стала нервничать и потом подумала, что если скажу, что если бы ты могла разговаривать с мёртвыми – если бы могла, заметь, – то я бы точно ему ничего не сказала, а все остальные пусть лучше не суют нос в чужие дела и не верят слухам, и к тому же если бы ты могла говорить с мёртвыми, то в этом всё равно не было бы ничего страшного, это же просто навык, как говорить на французском или вроде того. – Теперь её щёки стали уже пунцовыми, что неудивительно. Как можно быть такой глупой?!

– Да, отлично, это его точно успокоило, так ведь?

– Я. Не. Сказала. Ничего. Плохого.

– Да нет, СКАЗАЛА, Салли! С чего тебе вообще понадобилось что-то ему говорить?

– Знаешь что, мисс Безупречность, может, не надо тут панику наводить, а? – Салли с горящими от злости глазами садится на кровати и сметает на пол бумажный пакет с булочкой. – ТЕБЯ там не было, ТЫ не знаешь, какой он…

Я вскакиваю на ноги и сжимаю кулаки.

– Я прекрасно знаю, какой он! Именно поэтому держусь от него подальше! – я пинаю пакет с такой силой, что он врезается в стену; булочка, которую Салли бережно оставила на потом, разлетается по всему полу. – По крайней мере, так я не боюсь, что скажу что-то настолько ТУПОЕ! – ору я.

И в ту же минуту мне хочется забрать эти слова обратно. У Салли на глаза наворачиваются крупные слёзы, я делаю шаг к ней и протягиваю руку, но она бьёт меня по ней. Её ярость распаляется всё сильнее, и желание плакать у неё пропадает.

– Нет, – говорит она. – Не смей. – Она собирает свои вещи и хватает пальто и перчатки. – Думаешь, ты особенная, да, Пег?

– Я… о чём ты?

– О тебе и твоём даре, – она презрительно усмехается. – Но только он не делает тебя лучше других, Пегги Девона, и уж точно не делает лучше меня! Если твой папочка называет тебя особенной, это ещё не значит, что все остальные так думают. Ты ужасный друг. Может, мистер Тейт прав. Может, ты и правда омерзение.

– Омерзен… – я вижу, как Салли сжимает кулак, и прикусываю язык, чтобы по привычке не поправить её.

– Если ты правда так думаешь, – говорю я, – то убирайся.

Салли медлит. Мне бы извиниться, тогда извинится она, и у нас опять всё будет хорошо, так уже сто раз было.

Я молчу.

Салли разворачивается, быстро выходит из комнаты и спускается по лестнице. Мама что-то кричит ей вслед, но она уже вышла из дома.

Прошла неделя. Из особняка Клифтон от Салли нет никаких вестей. От её мамы я тоже ничего толком не узнала, когда передавала ей яйца и молоко, которые не забрала Салли. Я думала, она оставит мне записку или попросит свою маму что-нибудь мне сказать – но нет. Ну и ладно, раз она так хочет. Отлично. Мне всё равно. Мне абсолютно наплевать. Навозом ей дорожка. Она наверняка сейчас чудесно проводит время на море вместе с леди Стэнтон. Хорошо устроилась. Чтоб ей орда голодных крабов пооткусывала пальцы на ногах.

Будь вы прокляты, преподобный Тейт! Это он виноват, что мы с Салли поссорились. Пять лет назад он не обратил внимания на меня, на маленькую девочку, когда я тянула его за рукав и говорила, что в шахте произошёл несчастный случай. Взгляд, которым дух того несчастного шахтёра посмотрел на меня, прежде чем рассеяться, будет преследовать меня вечно. Он истратил всю оставшуюся энергию, чтобы передать мне послание. «Приведи помощь», – сказал он, но викарий отмахнулся от меня, как от мухи, кружившей над его чёрной шерстяной сутаной, и с тех пор возненавидел. Если бы те минуты не были потеряны, что-нибудь бы изменилось? Удалось бы спасти несколько жизней?

Какой-то шум прерывает мои мысли, и я прячу книгу под покрывало. Сегодня утром у меня опять сводит все внутренности, и я тянусь за горячим камнем, который принесла мне мама, но он давно успел остыть. Мне бы нужно хлопотать по дому, а не читать, но завтра в любом случае пришлось бы делать всё по новой, и я подумала – какая разница? Зачем тратить время на вытирание пыли, когда я могу погрузиться в миры куда интереснее, чем мой собственный?..

И снова этот звук. Настойчивый стук в дверь и дребезжание стекла. Волчица, которая всегда поблизости, вскидывает морду и поскуливает, не сводя с меня больших глянцевых глаз. Я иду босиком на лестничную площадку, скользя по гладкому полу.

– Мама?

Мама мнётся у подножия лестницы, она поднимает на меня глаза и через силу улыбается.

– Пегги, – говорит она, – вот ты где. Я тебя везде искала.

Я готова усомниться в её словах – в нашем доме четыре комнаты, и даже тщательный поиск не занял бы много времени, – но при виде её мертвенно-бледного лица решаю промолчать. Она вытирает руки о фартук.

– Будь паинькой, откроешь дверь? – голос звучит натянуто и неестественно высоко.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, повернув голову в ответ на новый дребезжащий стук в дверь. – Кто это?

– Мистер Блетчли, – отвечает мама.

Честно говоря, я не понимаю, как мама его терпит. Я знаю, что он наш родственник – папин брат, если быть точнее, хоть по нему никогда этого не скажешь. Я ни за что не назову его дядей, потому что мне он не родня; я скорее миссис Далвич назову тётушкой Агнес! У меня с мистером Блетчли даже фамилии разные – с тех пор как между братьями вспыхнула какая-то загадочная ссора, мистер Блетчли исчез, и его не видели в деревне вплоть до того несчастного случая в шахте. Только представьте, до какой степени нужно обидеться на брата, чтобы сменить фамилию! Мама ему явно не доверяет, а мне этого достаточно.

– Мы не можем спрятаться? – спрашиваю я шёпотом, спускаясь на цыпочках по лестнице, и заглядываю в гостиную в надежде, что папа поддержит моё предложение, но в комнате никого нет. У него тоже нет ни малейшего желания видеться с братом, поэтому он уходит каждый раз, когда тот решает нас навестить.

– Мистер Блетчли не узнает, что мы дома: лампы не горят, и в камине нет огня.

Молчание. Вздох. Поникшие плечи.

– Нет, Пегги. Проводи его на кухню и предложи чаю. Я только приведу себя в порядок и сразу же спущусь. Чем быстрее он войдёт, тем быстрее уйдёт.

Вот такая она, моя мама – слишком добрая.

Первое, что я вижу, взглянув на входную дверь, – это силуэт цилиндра за рифлёным стеклом, зловеще покачивающийся от каждого движения. Я медлю, мне вовсе не хочется впускать этого высокого мужчину экстравагантной наружности.

Рядом с ним стоит кто-то пониже и пошире, в нелепо нахлобученной шляпе. Разнервничавшись ещё сильнее, я открываю дверь, одновременно пытаясь пригладить взлохмаченные волосы.

– Мистер Блетчли, – говорю я, неохотно изобразив реверанс, хотя мужчина уже проскользнул внутрь. На вид ему лет пятьдесят, у него пышные волосы и усы, какие обычно отпускают состоятельные люди, и я готова поставить шиллинг на то, что у него есть для них специальная щёточка, чтобы причёсывать, точно любимую кошку. Широкоплечий, плотного сложения, на мой взгляд, он всегда слишком вычурно одевается. Сегодня на нём чёрный сюртук, серые твидовые брюки, небесно-синий жилет из ткани со спиральным узором и шейный платок в цвет, настолько объёмный, что я уверена: мистер Блетчли запрокидывает голову, чтобы не натереть подбородок. А может быть, он просто считает, что ему, такому шикарному и деловому, подобает смотреть на нас, мещан, свысока. На меня он всё равно не обращает никакого внимания, потому что девочка двенадцати лет уже перестала быть забавным карапузом, но ещё не стала очаровательной собеседницей.

Его низенький, пухленький и неуклюжий напарник следует за ним.

– Мистер Щупуэлл, – говорю я и отпускаю дверь так, что она сразу же захлопывается, стукнув молодого человека по ногам.

– ШИПуэлл, – сразу же поправляет он, и его бросает в краску при виде моей плохо замаскированной усмешки.

– Могу я предложить вам чаю, джентльмены? – спрашиваю я и ставлю медный чайник на плиту. Мне тяжело его поднимать, но я прилагаю все усилия, чтобы не показывать этого.

– Это было бы очень мило, мисс Девона, – отвечает мистер Блетчли. (Кто бы мог подумать! Я перестала быть невидимкой!) – Из такой способной девочки, как ты, получится отличная горничная. Может быть, тебе бы стоило уехать из деревни и посмотреть этот чудный мир, – он ненадолго умолкает. – Возможно, у меня даже найдётся для тебя работа.

Мне становится ещё тяжелее, и чайник на этот раз ни при чём. Опять он за своё. Я украдкой поглядываю на буфет, стоящий рядом с раковиной и отжимным катком. В глаза бросается картонная визитная карточка, которая опирается на маленького медного кролика. Размером она не больше спичечного коробка, золотистые тиснёные буквы поблёскивают на тёмно-синем фоне.

«Спиритический салон Джедидайи Блетчли, – значится на ней. – Прикоснитесь к Иной стороне! Вход только по приглашению».

Ещё там указан номер телефона (этот человек не может не выпендриваться), а ниже изображён знак: просто нарисованный глаз и ещё что-то, напоминающее контур короны. Видимо, глаз здесь символизирует предполагаемое «внутреннее ви́дение» его подчинённых-оракулов. А корону можно объяснить только чрезмерно раздутым самомнением того, кто выбрал себе такую эмблему.

Я искренне поражаюсь тому, как некоторые люди в каких-то десяти милях от нас делают вид, будто у них есть дар, который я вынуждена скрывать (потому что ни один из них шепчущим не является, это уж точно). Теперь разговоры с мёртвыми стали развлечением для богатых и безнадёжно тупых. И этот человек – также из рода Девона – участвует в этом фарсе. Как он может?!

Мистер Блетчли видит, куда я смотрю, и краснеет. Я не в первый раз задаюсь вопросом, уж не из-за этого ли они с отцом поссорились. Что, если папин брат предал наследие шепчущих? Я выдерживаю взгляд мистера Блетчли так долго, как только могу; он первый отводит глаза, и я мысленно праздную победу.

– А где же восхитительная миссис Девона? – жеманно спрашивает он. – Надеюсь, она не избегает меня.

При этих словах в комнату проскальзывает мама, её светло-рыжие волосы кое-как собраны в большой бесформенный пучок, из которого вертикально торчит карандаш. У неё маленький веснушчатый нос, слегка загорелая кожа, а глаза зеленее изумруда. Папа иногда зовёт её Персиком, и это прозвище ей идеально подходит, хотя настоящее её имя Лидия.

– Мистер Блетчли, прошу простить – мне нужно было срочно кое за чем приглядеть. Надеюсь, Маргарет хорошо приняла вас?

– Ах, не беспокойтесь, дорогуша. Могу заверить, что к нам были предельно внимательны. Я обратил внимание Маргарет на то, что, принимая во внимание её возраст, ей могло бы быть интересно попробовать себя в услужении. Я всегда могу замолвить словечко в одном из местных домов – или она могла бы пойти работать ко мне… как и всегда, это предложение…

– О, благодарю вас, мистер Блетчли. Это ужасно мило с вашей стороны, но Пег… но Маргарет просто незаменима в моей школе: она вместе со мной приглядывает за младшими, не говоря уж о том, что помогает мне по дому, когда наступает зима и дел становится больше.

Мистер Блетчли поджимает губы, и капля пота стекает прямо на подбородок. Я отвожу глаза, боясь, как бы мой сегодняшний завтрак не покинул желудок.

– Что ж, если вы, дорогая леди, так привержены этим современным идеям массового образования… – Он шутит, но мама выжидающе смотрит на него. Мистер Блетчли видит это, и улыбка исчезает под напускным разочарованием. Он переводит взгляд на стол и проводит холёным пальцем по поверхности, словно проверяя, насколько она пыльная. – Полагаю, что присутствующая здесь юная Маргарет хотела бы получить университетское образование.

– Конечно, хотела бы! – возмущённо говорю я. Получить такое же образование, как у мальчиков, как у него (тут я метнула убийственный взгляд на Амброуза Шипуэлла) – это же просто мечта. Он пойдёт в университет! Меня бы туда не пустили, даже будь у нас деньги, потому что я девочка. Как же я от этого злюсь! Я намного умнее, чем он.

Мистер Блетчли сочувственно смотрит на маму:

– Если бы карта легла иначе, да?

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, но мама не обращает внимания на его слова, её взгляд устремлён в сторону гостиной. Я знаю, о чём она думает. А что, если папа слышал всё это?

Я беру в руки чайник (такой горячий, что чувствуется даже через прихватку) и представляю, какое у мистера Блетчли было бы лицо, урони я эту посудину ему на лакированные туфли.

Но я не делаю этого. Мама говорит, что недавно мистер Блетчли помог нам в каком-то деловом вопросе, и именно поэтому она терпит его посещения. Вместо этого я говорю:

– Мистер Блетчли, вы бы хотели пить чай здесь, на кухне, или вам будет удобнее в гостиной? Сегодня у нас только один труп, и он относительно свежий. Я добавила камфоры в масло для лампы, и, если я зажгу её, вы вряд ли что-нибудь почувствуете. – И я улыбаюсь ему своей самой невинной улыбкой, пока его красное лицо сереет и он хватается за край стола рукой, костяшки на которой становятся совершенно белыми.

– А ты, я погляжу, та ещё штучка, – говорит Амброуз Шипуэлл, оттягивая вниз свой ярко-синий галстук. Улыбка, играющая у него на губах, выводит меня из себя.

– Давит? – спрашиваю я.

Он искоса смотрит на меня.

– Нет, – говорит он, – просто сел немного.

– Возможно, тебе не стоит налегать на пироги с мясом, Амброуз, – говорю я, кивнув на его круглый живот, выпирающий из фланелевых брюк. В нашем дворике Амброуз выглядит как нечто чужеродное: весь такой плотный, округлый и румяный, в таких роскошных синих и вишнёвых одеждах – яркое, кричащее пятно среди бледных, тихих мазков серых каменных дорожек и заросших сорняками грядок, с которых давно-давно собрали урожай.

– Чего хочет мистер Блетчли? – спрашиваю я.

– Думаю, всё по стандарту, – отвечает Амброуз. – Чтобы тело заключённого привели в порядок для каких-нибудь учёных докторов, которые будут его изучать и резать. Тело, за которое не возьмётся ни одно приличное похоронное бюро.

Сжав кулаки, я налетаю на него:

– А мы, значит, неприличные, правильно я поняла?! Как ты…

– Пегги, перестань, я не это имел в виду! – Амброуз вскидывает руки и пятится. – Ты же знаешь, какие бывают городские. Бизнес пострадает, если клиенты узнают, что их любимые лежали на одном столе с преступниками, которых приговорили к повешению. У тебя семья скромная и благоразумная, а деньги хорошие. Я знаю, мистер Блетчли хорошо относится к твоей матери… Не дуйся, Пегги, он хочет вам помочь.

– Я всё равно не могу поверить, что он инвестирует в городское похоронное бюро. Он как будто всё делает нарочно для того, чтобы показать, насколько он лучше нас. Лучше папы.

– Он всего лишь владелец помещения, которое сдаёт им в аренду. Точно так же это могла бы быть кондитерская или парикмахерская. Не надо во всём видеть заговор, Пег. А после того случая в шахте стало очевидно, что он хочет вам помочь. Вы с ним одна семья, нравится тебе это или нет. Твоя мама ни за что не примет деньги просто так, и ему остаётся только это. – Он пожимает плечами и ухмыляется. – Знаешь, они думают, что могут определить, был ли человек злым от рождения, по его внутренностям или по числу наростов внутри черепа. Слышала когда-нибудь про такую гнилую теорию? Прости за каламбур, – он хихикает. – Как по мне, их всех надо бросать в глубокую яму. Кто в здравом уме станет копаться во внутренностях мёртвых преступников! Меня тошнит от одной мысли об этом.

Положа руку на сердце, не могу сказать, что виню его за это, хотя у меня другие причины согласиться с его точкой зрения. Если бы он только знал.

– Однако… – продолжает он, – труп – это всего лишь труп, согласна? – Он смотрит на меня, ожидая, как я отреагирую. – Я хочу сказать, они же не могут ничего сделать после того, как умерли, верно?

– Я не совсем понимаю, о чём ты, – говорю я.

Амброуз деловито поправляет шляпу:

– Я слышал, что иногда мёртвые говорят, когда поблизости есть уши, готовые их услышать.

– Звучит неправдоподобно, – отвечаю я, разглаживая юбку. Теперь в дополнение к пульсирующей боли в спине и животе у меня ноют ещё и ноги. Когда уже эти двое уйдут, чтобы я могла нагреть свой камень и снова забраться в постель вместе с ним! А ещё лучше было бы поменяться с Амброузом Шипуэллом местами, чтобы он мучился невыносимыми ежемесячными болями, выполнял мою работу, помогал с неблагодарными крысёнышами в школе и чтобы ему говорили, что в будущем ему только и остаётся, что пойти в услужение.

– Не будь такой скрытной, Пегги, – продолжает он. – В наше время нет ничего страшного в том, чтобы быть шепчущим. Людей вроде тебя в городе даже любят. Все знают, что у тебя есть дар. Готов поспорить, что именно поэтому Блетчли отправляет тебе интересные тела – на случай, если они захотят поболтать!

– Значит, все – идиоты, а ты в особенности! – Я вижу, как Амброуз ухмыляется из-за того, что я вспылила, и показываю ему язык.

Я знаю Амброуза целую вечность. У него нет родителей, но мистер Шипуэлл взял его к себе, и Амброуз вырос в большом доме с видом на реку. Когда мы были младше, то летом целыми днями плавали там и качались на верёвочных качелях над самым глубоким местом рядом с причалом. Странно, что тот, кого ты видел в трусах, теперь стал таким лощёным, напыщенным и строит из себя взрослого. Амброуз давно догадывался о моих способностях, но папа и так с ума сходил оттого, что Салли всё знает, поэтому я держала язык за зубами, и в конце концов Амброуз перестал спрашивать. К тому же он мальчик, причём надоедливый, и я не хотела с ним говорить об этом, но всё-таки очень тяжело держать свой дар втайне от него. А теперь, когда Амброуз работает на Блетчли, всё стало ещё хуже, но ради спокойствия папы я продолжаю изображать полнейшее неведение.

– Как идут дела в вашем заведении? – спрашиваю я. – Так и обводите вокруг пальца ничего не подозревающих людей, предлагая им свои тонко продуманные шарады?

– Твоё нежелание признаться, что у тебя есть дар – это одно, Пегги, но твоя уверенность в том, что все остальные – шарлатаны, это уже просто поразительное тщеславие, – он ухмыляется. – Даже для тебя.

– Я тебя умоляю! – отмахиваюсь я.

– Я серьёзно, Пегги! Я собственными глазами видел то, во что ни за что бы не поверил! – Его глаза горят идиотским восторгом. – Я видел, как духи мёртвых обретают материальную форму, слышал голоса из другого мира, видел, как призраки вселяются в живого человека и говорят его устами!

Я не перебиваю его. Не похоже, чтобы он пытался обмануть меня.

– В салоне? О чём это ты?

– Спиритуалистка, мисс Ричмонд – она может предоставлять своё тело тем, кто уже покинул этот мир, чтобы их близкие вновь ощутили их присутствие или услышали их голос.

– Звучит… странно. И ты своими глазами видел, как она обращалась в мёртвого человека?

Амброуз медлит:

– Ну… нет. Этого она не делает, иначе бы это точно были происки Дьявола.

– Логично.

– Она не обращается, нет – но самая сущность того человека говорит через неё.

– Да неужели!

– Очевидно, что ты ничего в этом не понимаешь, живя в своей захолустной деревушке, – огрызается он. – А мы понимаем. На идиотов мы не похожи, верно?

Я вскидываю бровь. Раньше я не обращала на это внимания, но если какое-то время молчать, то можно услышать дребезжание чужого возмущения. Амброуз – то ещё бессовестное трепло: ему только подавай новые сплетни. Неужели он и правда думает, что таким образом может заставить меня признаться, что у меня есть дар?

С другой стороны, ничто не мешает мне немного повеселиться.

– Амброуз, я когда-нибудь рассказывала тебе про один из первых трупов, который нам доставили из тюрьмы? – спрашиваю я.

– Нет. А что?

Я киваю на перевёрнутое ведро рядом с курятником.

– Садись, и я тебе расскажу, – предлагаю я, и Амброуз повинуется; он подтаскивает ведро поближе ко мне, пока я устраиваюсь на ящике из-под молока и расправляю юбку.

– Как на исповеди в церкви! – говорит Амброуз, усаживаясь на ведро.

Я морщусь при упоминании церкви, неприятная мысль о мистере Тейте невольно проскальзывает в мой разум. Я скорее доверю свою бессмертную душу крысам, которые бегают возле корыта для свиней, чем нашему викарию с неприятным лицом, но только это к делу не относится. Я театрально набираю в грудь воздуха и начинаю:

– Я знала, что нам доставят тело, – повозка проехала мимо, когда я возвращалась из деревни. Я купила ириски, которые так любит папа, и как раз собиралась взять себе одну, но при виде того ящика, подпрыгивающего на ухабах… в общем, меня затошнило от одной мысли о том, что болтается там, внутри. Я бы не очень удивилась, если бы труп вывалился на дорогу прямо передо мной.

– А они были от Бейлис?

– Что?

– Ириски. Они были из лавки Бейлис – такие с коричневой полоской? Я считаю, это самые лучшие…

– Ты хочешь обсудить конфеты?! Серьезно, Амброуз? Это тебе интересно?

– Прошу прощения, мисс Девона. Пожалуйста, расскажите мне подробнее об этом негодяе.

Я цокаю языком на его сарказм.

– В ту ночь я не могла спать, зная, какой злодей лежит у нас в гостиной, менее чем в десяти футах подо мной. Я слышала, что говорили маме люди, которые его привезли. Они сказали, что это было бессердечное чудовище, что он смеялся, когда ему накинули петлю на шею. Ты только представь себе!

– Лучше не буду, – поморщился Амброуз, потирая собственную шею.

– Должно быть, я всё-таки задремала, потому что с криком проснулась. Я посмотрела на щель под дверью моей спальни и успокоилась, увидев тёплый свет от лампы. Но потом я заметила кое-что ещё. В центре жёлтого круга было маленькое чёрное пятно, и оно медленно разрасталось: сначала оно было размером со зрачок, потом с кулак… со ступню. Я хотела закричать, но из горла не вырывалось ни звука, и я беспомощно смотрела, как нечто скользнуло под мою дверь и… исчезло. Я затаила дыхание. Это был кошмар? Но потом я почувствовала какое-то движение. В ногах кровати. Под одеялом. Амброуз, оно было В МОЕЙ КРОВАТИ! – Я искоса поглядываю на Амброуза. Он закрывает лицо галстуком, глупый жирдяй. – Рассказать тебе, как я спаслась от этого отвратительного существа, Амброуз?

Он кивает, причём нижняя губа у него дрожит.

Я тихо постукиваю по ящику, и Волчица, услышав мой тайный сигнал, трётся боком о ногу Амброуза.

Амброуз взвизгивает Он заваливается назад и, растеряв всю свою напыщенность, кучей плюхается на землю; Волчица радостно скачет рядом, а я заливаюсь смехом.

– Волчица, ты так меня напугала! Мисс Девона, ну вы и горазды рассказывать истории! – Он смотрит на меня, развалившись на камнях, и, кажется, подобное положение его совсем не смущает, потому что он спокойно чешет пса под подбородком. Меня раздражает, что Волчица любит этого дурака. Я-то думала, что собаки хорошо разбираются в людях. – Ты решила подшутить надо мной, Пегги? – спрашивает Амброуз.

– Конечно нет! Как ты мог такое подумать?! – негодую я и, предоставив его самому себе, отворачиваюсь и только тогда улыбаюсь. На самом деле я ничего не имею против Амброуза, но, разумеется, не собираюсь ему об этом рассказывать. Очень приятно, когда у тебя есть человек, которого можно помучить, и он всему верит – вот дятел-то.

Но, если уж начистоту, я не до конца выдумала всю историю: это был не первый из наших покойников – но он был последним.

– Каждый имеет право на достойные похороны, – сказала мама после того случая, – но больше никаких тел из тюрьмы.

То же самое она без обиняков заявила мистеру Блетчли, поэтому мне очень любопытно, зачем он пожаловал сегодня. Без веской причины Блетчли не заявится – много лет назад отец ясно дал ему понять, что в нашем доме ему не рады.

На звон опрокидываемого ведра во двор вышли мама и мистер Блетчли, причём последний с нарочито бесстрастным лицом. Обычно он выглядит так, словно хочет всем угодить, поэтому видеть его таким раздражённым непривычно.

– Приятно, что вы, молодые люди, в кои-то веки решили зарыть топор войны. – Его взгляд останавливается на уличном туалете, и он похлопывает себя по животу. – Миссис Девона, не соблаговолите ли вы позволить мне воспользоваться вашими… кхм… удобствами?

– Конечно, – кивает мама. – Это такая честь для нас.

Услышав этот неприкрытый сарказм, я вскидываю бровь. Не знаю, о чём они говорили в доме, но ей явно было неприятно, о чём свидетельствует яркий румянец.

Коллективно устыдившись того, что такой человек, как мистер Блетчли, сейчас будет справлять нужду, мы втроём уходим обратно на кухню. Мама наливает нам с Амброузом по чашке молока, подталкивает к Амброузу бутерброд с салом и беззвучно, одними губами говорит мне: «Веди себя прилично».

Вдруг мне в голову приходит ужасная мысль:

– Ой, мама!

– Что такое, дитя? – спрашивает она. – Ты так побледнела. Пей молоко и успокойся.

– Мои… мои… – я оглядываюсь на Амброуза, но он набивает рот хлебом так, как будто до самого Рождества другой еды не увидит. – Мои тряпки, мама!

– Ты замочила их в ведре и ничем не накрыла? – спрашивает она, и я беспомощно пожимаю плечами. Я действительно не могу вспомнить, а теперь у меня буквально голова кружится от стыда. Через несколько секунд на кухню влетает мистер Блетчли, щёки у него горят, и он с ненужной силой хватает Амброуза за круглое ухо:

– Идём, парень, хватить брюхо набивать. Скоро ты перестанешь помещаться в экипаж. Быстрее, быстрее, нечего рассиживаться. Доброго дня, миссис Девона, мисс Маргарет, – он приподнимает шляпу, даже не взглянув на нас.

– Да, до свидания, милые леди, – говорит Амброуз. – Надеюсь, мы скоро вновь увидимся, может быть…

Но Блетчли не даёт ему договорить, он хватает его за руку и тащит за собой по тропинке за калитку. Он так торопится уйти, что я уверена – будь он в лучшей физической форме, он бы просто перепрыгнул через забор.

– О мама, мне очень жаль, мне так стыдно! Что он подумал?!

Мама хватает меня за плечи, прикосновение её пальцев возвращает меня к реальности. Я ощущаю её дыхание на своей щеке и чувствую слабый, нежный запах фиалковой туалетной воды. Когда я успокаиваюсь, она отпускает мои плечи и обнимает.

– Ну вот, – говорит она, поглаживая меня по волосам. – Он бы всё равно не понял, для чего они. У него никогда не было миссис Блетчли, а если бы и была, ей бы не пришлось каждый месяц заготавливать тряпки. Не тревожься из-за этого.

– Обещаю, это больше не повторится. Я буду аккуратнее…

– Я не это имела в виду, – мама тщательно подбирает слова. – Я хочу сказать, Пегги, что мы не в последний раз доставляем неудобство мужчинам просто потому, что мы женщины.

После визита мистера Блетчли прошло несколько дней. От Салли тоже ничего не слышно, и, честно говоря, я места себе не нахожу. Мы никогда не ссорились так надолго. Если бы всё было как обычно, то к этому времени Салли бы уже поняла, что не права, извинилась, и всё бы было как раньше. Только сейчас я знаю, что она не виновата. Она почти никогда не виновата. Ну, изредка – но характер у неё отвратительный.

Прошлой ночью мама слышала, как я плачу. Она пришла ко мне в комнату, легла рядом и обняла меня, а я уткнулась лицом ей в щёку, как маленький ребёнок. Мамочка вкусно пахнет холодными сливками, пудрой и туалетной водой, которую продают в маленьких синих бутылочках – они стоят у неё на прикроватном столике и отражают свет, точно стёклышки в калейдоскопе. Мы лежали в темноте, мама гладила мои волосы, её ногти нежно касались моей головы, и приятные мурашки бежали у меня по спине; мама предложила написать Салли письмо.

Хорошая мысль. Надеюсь, это поможет.

Я складываю письмо вчетверо, аккуратно запечатываю конверт с надписью: «Салли Хаббард, особняк Клифтон, Бристоль» и убираю его подальше, зная, что я буду дёргаться, как лягушка на сковороде, пока не получу ответа.

Признаюсь: последнее время я стала беспокойнее, чем обычно. Что-то тёмное таилось на самой границе моего ви́дения, пугало меня, тревожило, как будто играло со мной в какую-то жуткую версию «Море волнуется раз…». Размолвка с Салли расстроила меня, в этом нет никаких сомнений, но тут примешивалось что-то ещё. Может, всё дело в том странном визите мистера Блетчли? Или… в чём-то ещё? В чём-то глобальном. Что, если это связано с моим даром? Будь Салли рядом, она бы сказала мне не беспокоиться, пока оно само не найдёт меня, потому что беспокойство ничего не меняет, и громы небесные могут обрушиться на любого, не важно, улыбается он при этом во весь рот или ноет сутками напролёт, а это значит, что нужно радоваться, пока можешь. Из-за того, что теперь некому меня образумить, я скучаю по Салли ещё сильнее.

Но Салли здесь нет, а нечто, что бы это ни было, надвигается. Я должна справляться в одиночку. Нравится мне или нет, но я шепчущая, и я не могу сбежать от себя, да и не хочу, потому что на самом деле это замечательный дар, даже привилегия – быть рядом с духом, когда он уходит. Я не всегда их вижу. Иногда я слышу их, а иногда они не задерживаются в этом мире ни на секунду. Но стоит им пожелать – и я буду рядом, когда они будут сгорать.

Горение. Его шепчущие узнают в первую очередь. Когда человек оказывается на пороге смерти, его дух обретает наибольшую силу. Он сияет ярче, точно пламя только что зажжённой спички.

Вот это время и называется горением. Гори ярко, гори быстро, сгорай.

Сегодня учебный день, поэтому времени на мрачные мысли почти не остаётся. Я знаю, что уже слишком взрослая для школы. По закону учиться нужно лишь до одиннадцати лет, и я училась, хотя большинство местных жителей плевать хотели на это, ведь их больше заботило, когда добывать уголь и собирать урожай. Мы почти не обсуждали мою будущую профессию – за исключением того, что я точно не пойду работать на мистера Блетчли, – но если я вовремя не спохвачусь, то рискую пойти по стопам мамы. Я и так уже помогаю ей с младшими: учу читать, наполнять чернильницы и присматриваю за ними, когда они обедают или играют во дворе. Наверное, могло быть и хуже, но я точно знаю, что могло бы быть намного, намного лучше.

Школа находится на полпути до вершины Ботвик-Хилл, выше остальной деревни и в тени церкви Святой Марии. В ясные дни протекающая через Элдерли река очень красива, она сверкает, переливается, и жизнь в ней не останавливается ни на минуту – даже в сумерках рыбаки при свете фонарей ловят угрей, – а за пределами нашей деревни она, бурлящая, обмелевшая и грязная, впадает в устье реки Северн неподалёку от Чепстоу.

Здание школы – самое обычное: каменное, с пятью высокими окнами и соломенной крышей; выглядит красиво, но мама говорит, что это крайне непрактично и требует постоянных финансовых вложений. Школа такая маленькая, что детям всех возрастов приходится учиться в одном классе, а туалет вообще во дворе, и это просто деревянная кабинка с вонючей дырой посередине. И внутри всегда – всегда – холодно. Зимой нам разрешают не снимать варежки без пальцев и брать из дома одеяла, чтобы не попасться в ледяные, колючие сети Мороза.

Сейчас полпервого; кое-кто из детей уже ушёл домой, кто-то сидит со мной на школьном дворе, скрестив ноги и жуя бутерброд с маслом, чтобы восстановить силы и опять играть в догонялки, футбол или классики.

Я вытираю руки о передник, оставив на нём следы мела; в висках стучит тупая боль. Сегодня было долгое утро: мама конфисковала три рогатки, а помимо них ещё несколько мешочков с каштанами и – вот это уже необычно – одну белую мышь. Недовольный грызун теперь сидит на виду у всего класса в стеклянном аквариуме, где обычно разводят головастиков. Сверху он накрыт пледом в бело-синюю клетку, прижатым несколькими книгами, так что побег исключается.

Не только дети не могут усидеть на месте: даже если не брать в расчёт мою личную тревогу, у нас дома стало как-то неуютно после последнего визита мистера Блетчли. Всё как будто не на своём месте, словно накренившаяся картина, которую вечно хочется поправить. Мама непривычно тиха, а папа, обычно такой сдержанный и спокойный, то и дело хлопает дверями и стучит по столу, как будто его схватили и трясут как снежный шар. От этого мама лишь сильнее погружается в безмолвное смятение.

Мимо с головокружительной скоростью пробегают Брайди и Берти Фишер.

– Хотитепоигратьвпятнашкимисс? – выпаливает Берти и, не дожидаясь ответа, проносится мимо – краснолицый, улыбающийся и с ямочками на щеках.

Мама говорит, что у меня не должно быть любимчиков, но я ничего не могу поделать. В Берти Фишере есть что-то такое, отчего мне хочется задушить его в объятиях. Этот ребёнок так и сияет: когда он входит в комнату, то озаряет её своим присутствием, как будто зажгли ещё одну лампу. Белую мышь извлекли именно из стола Берти – наряду с рогаткой и кучкой маленьких коричневых шариков в качестве снарядов. Мышиное дерьмо, кто бы мог подумать! Мальчики отвратительны.

Берти оглядывается через плечо и вопит:

– Брайди, давай! Будем играть в шахту! Я найду самые большие залежи угля во всём мир-р-ре, и мы будем самыми богатыми!

Он с ума сходит по шахтам, глупый мальчик.

Как раз в этот момент вдалеке дважды свистит свисток, звук разносится по всей долине, от шахт до детской площадки. Шахта находится в глубине долины, в рощице за излучиной реки, примерно в двадцати минутах ходьбы от берега и в тридцати – от центра деревни.

Мальчики бросают игру и прислушиваются, отвлекшись на сигнал для шахтёров. Он будет звать их вплоть до того дня, когда они отложат перья, возьмут кирки и вслед за отцами скроются в чёрной дыре.

Несчастные, обречённые бедняки.

Я поплотнее запахиваю кофту и обхватываю себя руками: мне вдруг стало холодно.

По своей воле я никогда не приближаюсь к шахте: слишком много наваливается на меня в том месте. Я не знаю, в чём причина – в моём даре или во мне самой, – но груз печали после того происшествия так тяжёл, что даже с такого расстояния давит на меня, словно огромное тёмное облако.

На небольшой медной табличке высечены имена тех, кто сгинул. Шесть душ погребены под завалами, шестеро отцов уже никогда не сядут за обеденный стол. На табличке нет ни слова о бесконечной эмоциональной пытке тех, кто стал свидетелем несчастного случая. Они видят его вновь, вновь и вновь – и каждый раз спрашивают себя, могли ли они сделать ещё что-нибудь, прийти на помощь быстрее, спасти кого-нибудь. До чего со временем могут довести подобные терзания?

Мой отец был одним из тех, кого смогли вытащить. Он спускался в шахту, чтобы просто помочь с тележками и перевозкой – лишняя пара рук. Когда свод обрушился, он был на уровень выше, в безопасности, но кабина соскользнула и застряла в шахте, намертво зацепившись за выступ, и папа решил подвинуть её, а для этого нужно было запрыгнуть внутрь через запасной люк наверху. Под грудой чёрной осыпи был динамитный детонатор, прочный, тяжёлый и металлический, и папа приземлился прямо на него. В тот же миг его ногу пронзила боль: он чувствовал, как ломались кости и рвалась плоть. Но прежде чем потерять сознание, он успел сдвинуть кабину с выступа. Чтобы его спасти, пришлось ампутировать ногу.

Я смотрю на Берти, на нимб его светлых волос и безоблачную, радостную, невинную улыбку, и представляю его там, внизу – дитя вечной ночи, лёгкие полны угольной пыли, из глаз текут чёрные слёзы, – и мне кажется, что моё сердце сейчас в самом деле разорвётся.

– И это заняло всего одну неделю, Пегги? – спрашивает крошечный хрупкий мальчик с искривлёнными ногами и большими печальными глазами. Мы не каждый день видим Джорджа. Точнее, может пройти несколько недель, прежде чем мама зайдёт к ним в гости и напомнит, что Джорджа очень ждут в школе.

Джордж Хаббард – младший брат Салли, и в те дни, когда мальчик не грызёт гранит науки, его за скудное вознаграждение запихивают в дымоходы, где он дышит чёрной пылью, затыкает щели, смотрит, не свили ли там птицы гнёзда, и вытаскивает застрявшие щётки. Официально это уже незаконно – отправлять на работы такого маленького ребёнка, – но столько людей закрывают на это глаза, что я удивляюсь, как они не натыкаются друг на друга, пока игнорируют всё то зло, что творят.

Хаббарды живут в двух комнатах, спят где потеплее и едят всё, что удаётся достать: мучнистый суп с кусочками сала или мясо белок, воробьёв и голубей в те дни, когда мистер Хаббард не слишком пьян и в состоянии поставить ловушки. Мистер Хаббард работал в шахте до того происшествия. После несчастного случая выпивка стала для него важнее всего на свете, и его семья скатилась в нищету быстрее, чем камешек скатывается по склону горы.

Салли, конечно же, работает у леди Стэнтон. И это неплохо, хотя трудиться приходится весь день, а работа тяжёлая, и от неё грубеют руки. Я смотрю на свои ладони, гладкие и белые, и прячу их под передником. По дороге в школу я отправила Салли письмо, а сейчас спросила Джорджа, не получал ли он от неё весточки. Ему ничего такого не передавали, и его мама грустит оттого, что редко видит единственную дочь, которая теперь работает в большом доме. Вчера после школы мама как раз заглядывала к Хаббардам, и когда я спросила у неё, как они там, она посмотрела на меня своим фирменным взглядом, пресекающим любые расспросы, и у меня внутри всё сжалось от беспокойства.

– Извини, Джордж, – говорю я, вернувшись в настоящее, – что заняло всего одну неделю?

– Сотворение. Оно правда заняло всего неделю?

Я думаю, как ему ответить. Для меня это непростой вопрос, хоть и очень любопытный; мама говорит, что нужно учиться грамотно сопоставлять то, что ты хочешь сказать, с тем, что другие люди способны воспринять.

– Ну знаете, мисс, когда Бог создал весь мир, людей и животных, как сказано в Писании.

– Я знаю, что такое Сотворение, Джордж, – говорю я и сажусь на корточки перед ним. К тому же на классной доске всё подробно расписано. Должно быть, сегодня мама хотела, чтобы они заскучали и присмирели во время урока чистописания.

– Семь дней – кажется, что это очень мало по сравнению со всей той работой, которую нужно было выполнить, да? Представь: создать всё и вся за семь дней! Это похоже на…

– …магию? – договаривает Джордж, широко распахнув глаза.

– Как в волшебной сказке? – спрашивает Берти с заднего ряда.

Я закрываю глаза, поднимаюсь и перекатываюсь с пятки на носок и обратно.

– Ну…

– Значит, это не совсем правда, – авторитетно заявляет Берти.

– Неправда?! – кричит Джордж. – По-твоему, Библия – это ложь?!

– Нет-нет, конечно нет! – говорю я. О чём я только думала! Все смотрят на меня, вопрос Джорджа всех заинтересовал. – Я неправильно выразилась, Джордж. Извини. Конечно же это правда – только правда.

– Вы просто придумали это, Пегги? – спрашивает он, с надеждой глядя на меня. Белки его больших глаз отдают в желтизну.

– Да, извини, я перемудрила на свою голову. Прости меня, Джордж.

– Да, мисс, конечно. Просто в Библии сказано: «Блаженны кроткие», и мама говорит, что мы кроткие, и что Небеса будут к нам очень добры, и что всё будет хорошо, когда мы уйдём туда. А если это неправда, то значит… – он всхлипывает и вытирает нос истрёпанным рукавом.

Я такая дура.

– Тебе не о чем беспокоиться, Джордж. Конечно, это всё правда. Мне жаль, что из-за меня ты усомнился в этом.

Джордж улыбается, и мне становится легче, я даже немного горжусь тем, что так хорошо сгладила неловкую ситуацию.

– Можно спросить у шепчущего, мисс Пегги, – говорит Берти.

У меня внутри всё холодеет:

– Ч-что?

– Спросить у шепчущего. Про Бога и прочее. Они точно знают, они собаку на всём таком съели, – он поспешно крестится и смотрит вверх. – Прости, Господи, я не имел в виду, что ты собака. Покойся с миром. Аминь.

В моей голове что-то свистит, и в следующую секунду я как будто смотрю на саму себя сверху вниз, с потолка.

– Я… я не уверена, что шепчущие на это способны.

– Разве? Почему, мисс? – спрашивает Берти.

Действительно, почему? Честно говоря, раньше я никогда не задавалась этим вопросом. От внутреннего напряжения у меня начинает болеть затылок. У меня были бы ответы на все эти вопросы, если бы я только могла заполучить одну вещь: Книгу рода Девона. Это скорее дневник, собрание заметок, который передаётся из поколения в поколение, точно фамильная драгоценность, причём более ценная, чем нитка жемчуга или карманные часы. Каждая женщина из рода Девона оставляет в этой книге свою запись, чтобы передать свои знания тем, кто придёт после. Папа держит её под замком, он говорит, что я ещё слишком маленькая, что надо подождать, когда я стану старше. Папа говорит, что делает это, чтобы защитить меня. Пф! Папа не прав, ох как не прав! Кроме меня, здесь нет других шепчущих, мне очень одиноко, и мне необходимо прочитать эту книгу: я столько всего не понимаю.

Я никогда не говорю об этом папе, но было бы намного проще, если бы из рода Девона происходила мама, а не он. Папе главное, чтобы я была в безопасности, – конечно, это замечательно и благородно, но, думаю, мама понимает, что защищать и ограждать от правды совсем не одно и то же. «Знание – это сила, Пегги», – часто говорит она, и я уверена, что эти слова предназначены папе в той же степени, что и мне, потому что в эти моменты она всегда переводит взгляд туда, где сидит он. Но мама никогда не станет противоречить папе, особенно сейчас. Эти двое меня с ума сведут, честное слово.

– Я не знаю, Берти… Я хотела сказать, что, насколько мне известно, такие темы обычно не обсуждают. Возможно, есть какие-то правила на этот счёт.

– Вы думаете, что Бог станет говорить с шепчущим? – хмыкает преподобный Отто Тейт.

Мне сразу же открывается зловещий смысл сегодняшних упражнений на доске.

– Ну разумеется! Только вы, мисс Девона, могли изречь подобное богохульство, – его ледяной взгляд останавливается на мне. – Библия – вот единственная истина, юная леди. Печально, что с возрастом вы не избавились от детских выдумок и фантазий. Вам следует быть осторожнее. – Он тычет скрюченным пальцем мне в лицо, на кончике его орлиного носа поблёскивают очки-половинки. – Вы же не хотите, чтобы вас сочли прислужницей Дьявола, верно?

– Я бы вообще не хотела быть ничьей прислужницей, честно говоря. – Я вытираю со своей шеи брызги его слюны. – Чарльз Дарвин точно согласился бы со мной насчёт Сотворения, – шепчу я в пол, потому что не могу сдержаться.

Его гадкое лицо скривилось от гнева и непонимания: так морщится кошка, которая пытается ухватить лапой солнечный зайчик.

– Не знаю, что за игру вы затеяли на этот раз, дитя…

– Мистер Тейт, какой приятный сюрприз, – вмешивается моя мама. Она входит в класс и протягивает руку, которую викарий быстро пожимает. Женщине того социального положения, которое занимает моя мама, полагается сделать реверанс или хотя бы склонить голову. Мама не делает ни того ни другого, за это я её и люблю.

– Так вот чему вы учите этих детей, миссис Девона? Богохульству? Мне определённо следует не спускать с вас глаз. Плохое образование – это ужасное бремя для ребёнка, – говорит он, бросив на меня косой взгляд.

Мерзкий лицемер. Ему это только на руку – чтобы дети не ходили в школу и вместо этого заправляли ему постель, готовили еду и мыли ночной горшок. Салли какое-то время прислуживала викарию, прежде чем поступить к леди Стэнтон. Она ненавидела эту работу, говорила, что он «капризный вредный хозяин», а одна из его служанок – просто злобная мегера, которая не упускала случая поиздеваться над ней. Салли с радостью приняла другое предложение, хотя ради этого ей и пришлось уехать из деревни.

– Важно, чтобы дети учились мыслить самостоятельно, разве нет? – говорит мама. – В будущем это принесёт им лишь благо, неужели вы не согласны – вы же прогрессивный человек, мистер Тейт?

– Да, конечно, – кивает викарий. – Однако Писание следует чтить, и боюсь, что если я доложу, что его попирают в заведении, которое так сильно полагается на щедроты церкви… – он не заканчивает фразу: очевидно, не видит смысла договаривать угрозу.

– Мы все крепко полагаемся на милость церкви, викарий, – голос мамы холоден как лёд. – Ваша паства сократилась за последнее время, и я спрашиваю себя: что же будет с вашим прекрасным поместьем? Я полагаю, требуется немало вложений, чтобы поддерживать его в порядке?

Священник буквально бурлит от гнева, у него дрожат ноги, а лицо наливается краснотой. Мама задела его больную мозоль.

– Везде есть свои пределы, мадам, даже у такого прогрессивного человека, как я, а неуважение к слову Божьему подлежит наказанию. – Он слизывает с уголка рта след слюны. – Может быть, в данном случае необходимо непродолжительное уединение и время на размышление?

– Нет, не думаю, что в этом есть нужда, – отвечает моя мама, побелев.

Я хватаюсь за спинку стула Джорджа, чтобы удержаться на ногах.

– Боюсь, миссис Девона, что как управляющий этой школы и провозвестник слова Божьего в этом приходе, – рычит он, – я настаиваю. – Он резко протягивает руку и хватает Джорджа. Его сутана задирается, когда он выходит к доске, мёртвой хваткой сжимая плечо маленького скулящего мальчика.

– Нет! – вскрикивает мама.

– Ну-ну, только без истерик, милая леди! – говорит викарий, опускается на колени, как будто собираясь молиться, и тянет за маленькую круглую медную ручку. Крышка люка откидывается, и внизу виден сырой тесный подвал: раньше в нём, скорее всего, хранили уголь. Сейчас там стоит какой-то странный стул, а рядом лежат доски для письма, чернила и перья. Внутри ужасно холодно и настолько тихо, что слышно, как журчит подземный ручей, бегущий буквально в нескольких дюймах от стен подвала. Маленький ребёнок едва-едва может там выпрямиться, а если закрыть люк, то он точно ничего не увидит, потому что свет туда совсем не проникает.

– Иди же вниз, мальчик!

На брюках Джорджа я вижу мокрое пятно. Я выхожу вперёд:

– Нет. Туда пойду я. Вина моя, а не Джорджа. Пойду я.

– Это ещё что такое? Благородная жертва мисс Девоны? – прищуривается мистер Тейт.

– Пегги, нет, – протестует мама. – Мистер Тейт, неужели в этом есть необходимость?

– Вы бы предпочли, чтобы наказанию подвергся весь класс, мадам?

– Я спущусь туда, мама, всё хорошо, – говорю я.

Викарий бросает Джорджа на пол, и он, словно ёжик, сворачивается в клубок.

– Очень хорошо, мисс Девона, – кивает мистер Тейт. Самодовольная улыбка скользит по его губам, и в этот миг я понимаю, что именно этого он хотел уже очень давно. Не знаю почему, но он хочет сжить меня со свету, в этом я не сомневаюсь. Бросить меня в подвал – это только начало.

На лестнице в подвал всего пять перекладин, и когда я ступаю на четвёртую, люк закрывается, вокруг лишь чернота. Последним, что я видела, было лицо викария: глаза поблёскивают за стёклами очков, на губах играет еле заметная надменная улыбка. Я его ненавижу. Это неправильно, это плохое чувство, но мне всё равно. Как вообще это чудовище может быть провозвестником слова Бога?!

В этом подвале темнее, чем в гробу. Здесь нет ни света, ни дуновения воздуха; за этими стенами лишь земля и вода. Я слышу пронзительное журчание подземного ручья. Дети говорят, что в подвале живут призраки, и это, конечно, чепуха, но всё-таки…

Какой-то шум.

Я точно слышала какой-то шум. Я и так стою сгорбившись в этой крошечной каморке, но теперь сгибаюсь еще ниже, закрыв глаза и заткнув пальцами уши, чтобы не слышать его, что бы это ни было… Ох, нет, опять! Это не шум. Это голос.

Пегги.

Температура падает. По голове бегут мурашки.

Вместе.

О-ох! Я не могу дышать. Усилием воли я заставляю себя открыть глаза и щурюсь, потому что передо мной, как картинки в калейдоскопе, мелькают огни и силуэты. Эта штука прыгает и мерцает так часто, что мне далеко не сразу удаётся разобрать, что я вижу.

Это девочка.

От страха мне холодно в груди. Девочка почти прозрачная, но при этом настолько же осязаемая, как дыхание на морозе. Пыль кружится в воздухе, потревоженная паутина и грязь взметается вверх и затеняет её, а когда девочка бросается ко мне, нимб её волос колышется вокруг головы, словно в воде. Я вижу саму себя. Крик замирает у меня в горле, в панике я спотыкаюсь и… Ай, моя голова… и ничего.

«Она выглядела в точности как я», – думаю я.

Я прижимаю ладонь к виску, чтобы унять пульсирующую боль, и морщусь, задев шишку размером с монету, которая уже красуется на лбу. Я пытаюсь встать, придерживаясь рукой за то, обо что ударилась головой, – кажется, это стул, который стоит у стены.

Она выглядела в точности как я.

Нужно выбираться отсюда. Сердце бешено колотится, трясущимися руками я молочу по крышке люка. Пожалуйста, кто-нибудь, услышьте меня! Мне необходимо найти эту мёртвую девочку. Должно быть, где-то рядом произошёл несчастный случай! Ей надо помочь! От тревоги у меня мурашки бегут по затылку. Однако… она так сильно отличалась от всех других духов, которых я видела раньше. Почему так? Духи в момент горения в целом выглядят как обычные люди. Порывистые движения этой девочки, полыхающие огни, нелепая одежда – бесформенная чёрная туника и мужские сапоги, как будто снятые с рабочего, – всё это странно и непонятно.

И почему она выглядит в точности как я?

Мне надо выбраться отсюда. Я изо всех сил стучу по крышке люка, сдирая в кровь костяшки. Наконец она со скрипом открывается, и в подвал льётся свет и свежий воздух.

– Ох, Пегги, твоя голова! – мама хватает меня за руку и помогает вылезти.

– Где она?

– Кто? Ты о чём? Ты сильно ударилась, у тебя был обморок? О боже, Пег! – Мама обнимает меня за плечи. Я вытягиваю шею, чтобы заглянуть ей за спину.

– Девочка, – говорю я. – Где она?

Мама на секунду замирает, затем кладёт мне руки на плечи и склоняет голову набок.

– Здесь нет никакой девочки, Пегги, – осторожно произносит она. – У тебя шок и огромная шишка на лбу. Неудивительно, что ты слегка сбита с толку.

Я киваю. Сбита с толку, именно так.

– А мистер Тейт? Где он?

– Ушёл, – как-то неуверенно отвечает мама. – У нас был… инцидент.

– Я хотел напугать его, – подаёт голос Берти, на его лице горит яркий след от пощёчины. – Он злой.

Берти сидит по-турецки на полу рядом с Джорджем, напротив доски. Оба держат плед в сине-белую клетку, который летом берут на пикники, зимой – греться, а сегодня им накрыли банку с белой мышкой.

Я перевожу взгляд с Берти на плед, на пустую банку – и всё понимаю.

– Ох, Берти, – качаю я головой, в то время как он захлёбывается горячими яростными слезами.

Мама стоит с каменным лицом. Я вижу, что она смотрит куда-то в сторону вешалки с одеждой. На полу выделяется красно-белое пятно: кровь и шерсть. Мышь. Только длинный хвост остался целым – похожим на ниточку, которой завязывают воздушный шарик… Шарик, в остервенении раздавленный тяжёлым сапогом.

Прошла неделя, и нервы мои немного успокоились, хоть тревога всё ещё висит надо мной чёрным облаком. Преподобный Отто Тейт больше не показывался, как и моя темноволосая призрачная знакомая. За это я благодарна им обоим. Но та девочка… кто она? И почему так внезапно появилась? Почему она выглядела… так? В точности как я? И её послание – если это было послание. «Вместе», – сказала она. Вместе с кем? Хотела бы я это знать.

Как будто прочих неприятностей мне было мало, ответное письмо от Салли так и не пришло, и от этого моё мрачное настроение только усугубляется. Каждые пару дней мама тайком относит Хаббардам свёртки с едой; я подслушала, как она говорила папе, что отец Салли беснуется в их крошечном домике, потому что уже две недели не получал денег от дочери.

Сейчас суббота, и мы по традиции идём в «Чайную Винни» – небольшое популярное кафе в тени разрушенного аббатства Элдерли, в двадцати минутах езды от нашего дома. После визита мистера Блетчли атмосфера в доме стала несколько холодной, и я до сих пор не могу уразуметь, по какой причине. Надеюсь, что сегодняшний день улучшит нам настроение и мы все придём в хорошее расположение духа.

– Как тебе поссет[1]? – спрашиваю я, набив полный рот бархатистым лимонным десертом. «Поссет» – странное название для напитка, и я знаю, что, когда так спрашиваю, это звучит глупо и по-детски, но нас всех это веселит. Обычно.

Мама улыбается, но через силу.

Папа переводит взгляд с белой фарфоровой сахарницы в центре стола на моё лицо, уголок его губ едва заметно дёргается, и волна облегчения накрывает меня, словно ванильный крем, которым поливают пудинг.

– Что ж, Пег, это и вправду замечательный поссет. Кажется, ты думаешь, что он слишком… жидкий?

Я улыбаюсь папиной шутке, но мама по-прежнему молчит.

– Мама, всё хорошо? – осторожно спрашиваю я.

Мама вздыхает:

– Ничего страшного, Пегс, – судя по тому, как она меня назвала, на самом деле всё как раз наоборот. – Ты, наверное, знаешь, что мистер Блетчли хочет от нас ещё одного… чтобы…

Я знаю, что она хочет сказать, и знаю, почему ей это так трудно. Сегодня великолепный осенний вечер. Солнце хоть и низкое, но яркое и тёплое, особенно когда его лучи струятся в поблёскивающие окна чайной. Здесь чисто и уютно. На белых льняных скатертях в белых как снег фарфоровых вазочках стоят перевязанные лентами маленькие букетики, рядом – кубики сахара с крошечными щипцами, накрахмаленные салфетки и десертные вилки с отполированными ручками слоновой кости – как будто пьёшь чай с тортом на свадебном торжестве.

Поэтому говорить о том, о чём говорить необходимо, – всё равно что опрокинуть ночной горшок на чистую постель.

– Я знаю, мама, – киваю я. – Я думала, что после того, что случилось в прошлый раз, мы больше не будем брать тела из тюрьмы…

– Тогда почему он попросил нас взять ещё одно?!

Тяжёлое молчание повисает в воздухе. Папа играет с кубиками сахара, пытаясь поставить один на другой, но щипцы для его рук слишком маленькие. Они со звоном падают на стол. Мама грозно смотрит на папу, потом переводит взгляд на меня.

– Это ребёнок, – тихо говорит мама.

– Ребёнок? Я не понимаю.

Солнце ускользает за развалины аббатства, погружая его в тень, и теперь оно нависает над нами тёмной и зловещей громадой, а зазубренные верхушки башен угрожают пронзить наливающееся красным небо. Ледяные мурашки бегут у меня от затылка к плечам и по спине. Ребёнок?!

– Поэтому он пришёл к нам, Пегги. Потому что он знает, что мы позаботимся о нём, – говорит мой отец, добрый до мозга костей.

– Мы не могли отказать, – добавляет мама, добрая, сильная и благородная.

Поставить в такое положение моих родителей! Будь Блетчли сейчас здесь, я не уверена, что не ударила бы его, и не важно, что он мне дядя.

– Сколько ему лет? – еле выговариваю я.

– Я не уверена, – отвечает мама, – но не больше шестнадцати, Пег.

Они повесили ребёнка, который ненамного старше меня. Как они могли?! Ужас! Почему Салли нет рядом, чтобы поговорить с ней об этом!

– Что вообще такого он мог натворить? – вечером того же дня спрашивает Дора Суитинг.

– Понятия не имею.

Я плотнее закутываюсь в кофту и грею руки, спрятав их в рукава. Здесь, на лестничной площадке, холоднее, чем в остальном доме; я сижу на верхней ступеньке, а Дора – в маленьком кресле-качалке слева от лестницы.

– Это должно быть что-то совсем ужасное, раз они решили его вздёрнуть, – скривившись, говорит Дора. – Неужели ребёнок может такое совершить?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю, Дора, я правда не знаю. Но нужно ли обращать внимание на возраст, если человек совершил что-то по-настоящему отвратительное?

Мы не произносим вслух, что этот ребёнок, видимо, кого-то убил. Обычно именно за такие преступления назначают повешение, но эта мысль кажется слишком отвратительной, чтобы её развивать. Поэтому какое-то время мы сидим молча.

– Вам нужно позаботиться о нём, – наконец говорит Дора.

– Согласна, – киваю я. Потому что если не мы, то кто? Что бы этот ребёнок ни сделал, каким бы ужасным ни было это преступление, сейчас ему необходимы забота и сострадание. Я не позволю себе думать, что будет потом, когда за него примутся те, кто называет себя учёными. Я сглатываю ком в горле.

– Думаю, мне уже пора, – говорит Дора. – Не забудь сказать ему, хорошо?

Я улыбаюсь и машу перед ней листком бумаги:

– У меня всё записано, обещаю, что не забуду. Спасибо, что заглянула.

– Ты хорошая девочка, Пегги. Может быть, мы когда-нибудь встретимся снова.

– Я бы с радостью, – соглашаюсь я, но знаю, что это маловероятно. По крайней мере, в обозримом будущем.

Легкое сияние, похожее на ореол вокруг свечи, растворяет контур невесомого облика Доры, и медленно-медленно свет усиливается, сжигая невесомую, словно паутинка, оболочку, пока от неё не остаётся лишь прекрасная золотистая эссенция, чистый свет и любовь. Дора смотрит куда-то поверх моей головы, а когда снова переводит взгляд на меня и улыбается, моё сердце трепещет: слегка от грусти, но гораздо сильнее от всепоглощающей радости. А в следующий миг её больше нет.

Я встаю, потягиваюсь и спускаюсь вниз, где тело Доры Суитинг покоилось с тех пор, как родня принесла его сегодня утром. Дора болела некоторое время, её некогда светлый ум медленно угасал. Я глажу её по щеке тыльной стороной ладони, её кожа на ощупь сухая и прохладная, выражение лица спокойное и умиротворённое.

– Спи с миром, Дора, – шепчу я. – Это было чудеснейшее горение.

Я нахожусь в странной пустоте между сном и бодрствованием. Маслянистый запах недавно заправленной лампы наполняет комнату, и что-то проникает ко мне в сознание и тянет за собой.

– Дора? – спрашиваю я, зная, что это не она. Меня до сих пор преследует беспокойство, появившееся после последнего визита Салли: тогда я ощутила что-то, какую-то энергию, она вдруг возникла – и исчезла. Только… исчезла не совсем. Не целиком.

Встревожившись, я сажусь. В лучах луны на выбеленные стены ложатся грозные тени, а шероховатая штукатурка придаёт им глубину и форму: кукла становится чудовищем, стакан с карандашами – рядом острых зубов, стул – виселицей. У меня перехватывает дыхание, и я задерживаю его, пока не перестаю дрожать. Что происходит? Почему меня так трясёт? Отбросив одеяло, я иду к умывальнику и брызгаю холодной водой в лицо; это придаёт уверенности. Просто разыгралось воображение, ничего больше. Мои родители постоянно на взводе, и это не выходит у меня из головы, а ещё мистер Тейт и… что-то… что-то статическое… трещит в воздухе.

Ох!

Всё вокруг сверкает и содрогается, как картинка калейдоскопа, в который попала молния, и чуть поодаль, в центре комнаты… чёрная туника сползает с одного плеча, длинные тёмные волосы – точно такие же, как у меня!.. Это та девочка. Она с шипением летит ко мне, рот распахивается в безмолвном крике… И я поворачиваюсь и бегу, вылетаю на площадку, мчусь вниз по лестнице и на кухню. Там я прячусь под подстилкой Волчицы перед очагом, чувствуя тепло верного друга. Только когда водянистые лучи осеннего солнца начинают сочиться сквозь занавески, я осмеливаюсь вернуться в свою комнату, взяв с собой собаку. Я осторожно приоткрываю дверь. Девочка исчезла. Бледные оштукатуренные стены и окно, завешанное муслиновыми занавесками, выглядят совершенно нормально.

Хотела бы я сказать то же самое о себе.

Мучаясь от пульсирующей головной боли, я переписываю записку Доры, чтобы она стала читабельной, и выхожу из дома на рассвете, до того, как все остальные в доме встретят новый день.

Мистер Суитинг, пекарь, приходится Доре сыном, поэтому эту задачу нужно выполнить ещё раньше, чем обычно: он разжигает свои печи чуть ли не на заре. Волчица с трудом приоткрывает сонный глаз, когда я выскальзываю из задней двери; я открываю садовую калитку и, зевая, иду по дорожке.

Иногда – в тех случаях, когда послание духа для своих любимых не несёт ничего конкретного, – записка не требуется, и я могу отделаться беглым пересказом. Честно говоря, бывает очень непросто передать слова духа в обычной беседе, особенно если мы с покойником не были близко знакомы. «Я уверена, он всегда вас любил» или «Она хочет, чтобы вы были счастливы» – всё это правильно и трогательно, но послания вроде «Всегда стоит заглядывать под ведро с углём, если не можешь найти свою вставную челюсть, согласен?» передать гораздо сложнее, уж поверьте мне. Даже если жители деревни не заподозрят во мне шепчущую, они как минимум решат, что я немного странная.

Утро сегодня ясное, но довольно зябкое: не то чтобы мороз, но под ногами определённо слышится характерный хруст. Сейчас чудесное время года: из зелёного лес становится тёпло-оранжевым, чтобы вскоре вспыхнуть всеми оттенками золотого и красного. Я иду по дороге от дома в деревню с необыкновенной прытью: без верхней одежды уже холодно, особенно не погуляешь. Мысленно я представляю своё пальто, которое висит в чулане под лестницей, – но дверца скрипит, и я бы себя выдала, если бы попыталась взять его.

Я люблю это время суток, когда почти все ещё спят. Река впереди чернильно-чёрная, припорошенная туманом и буквально застывшая. В самой деревне тоже тихо: ставни большого магазина и лавок мясника и зеленщика распахнутся только через несколько часов. Шахтёрский домик с низкими выбеленными стенами отмечает конец деревни, и многие местные жители никогда не ходили дальше этого рубежа, да и не имеют никакого желания это делать.

Просунуть записку под дверь пекарни нетрудно, и обратно я иду более расслабленным шагом и даже останавливаюсь посмотреть на птичек, которые ещё спят на берегу реки, спрятав головы под крыло и уютно устроившись на подстилках из ила и спутанных стеблей камыша.

И тут я вижу её – под водой, тёмные волосы колышутся в чёрной ряске, а лицо подёргивается рябью, когда она приподнимается и тянется ко мне, беспрестанно мерцая, точно мечущийся огонёк пламени… Ужас пронизывает меня, и я пронзительно кричу. Я разворачиваюсь и бегу, бегу и…

– О-ох! – Я утыкаюсь в чьё-то плотное твидовое пальто.

– Юная леди, с вами всё хорошо?.. Пегги?! Что ты здесь забыла в такой час?

– Амброуз! А что ты здесь забыл в такой час?

Хотя это уже не важно. Я могу выдохнуть. Я в безопасности. Я…

– Эй, ты! Это ты подсовываешь записки мне под дверь? Это твоё?

– Доброе утро, мистер Суитинг, – говорю я. Он в брюках, но без рубашки, подтяжки натянуты поверх лёгкого свитера; на ногах подбитые гвоздями ботинки. В спешке он явно в последнюю очередь думал об одеянии.

– Это была ты? – он трясёт передо мной листком бумаги так близко, что мне обдувает лицо, и я делаю шаг назад. – Я знал, что ты одна из этих выродков, все так говорят!

– Позвольте, мистер Суитинг, в этом нет нужды, – говорит Амброуз, встав между нами и загородив меня таким образом. – Я уверен, что вы не правы насчёт мисс Девоны, и к тому же подобные выражения нам уже не пристало употреблять. – Видимо, забавляясь ситуацией, он поворачивается ко мне. – Ты писала эту записку, Пегги?

– Да, писала? – спрашивает мистер Суитинг, уже не так агрессивно. Глаза у него покрасневшие и опухшие. – Извини за мою вспышку. Просто это было неожиданно, совсем. Мне всё равно, даже если ты одна из вырод… э… шепчущих, да хоть сама царица Савская. Мне без разницы. Плакат я у себя повесил и читал. Как по мне, всяк живет как хочет. Но эта записка… ты её написала?

Я вспоминаю, как папа говорил мне держать рот на замке, и молчу.

– Мистер Суитинг, позвольте мне? – просит Амброуз.

– Нет! – тут же говорю я, мгновенно забыв советы папы. – Не суй свой длинный нос, куда не следует, Амброуз Шипуэлл!

– Пег… Мисс Девона, прошу вас! – Амброуз протягивает затянутую в перчатку руку, и мистер Суитинг отдаёт ему записку. Я пытаюсь перехватить, но Амброуз вскидывает руку так, чтобы я не могла достать, и пятится. Он целую вечность разглядывает записку, прежде чем что-то сказать.

– Что? Много незнакомых слов, мистер Щупуэлл? – ехидно спрашиваю я.

Амброуз переводит на меня взгляд, и я испытываю нечто похожее на чувство вины, когда вижу, что его глаза подёрнулись влагой. Он читает записку вслух, а я смотрю себе под ноги.

– «Дора (мама) хотела бы, чтобы вы знали ответы на ваши вопросы: да; конечно, не сомневайся; ни за что, даже за весь чай в Китае. Искренне соболезную вашей утрате. Подпись: друг», – он делает паузу. – Мистер Суитинг, вам это о чём-то говорит?

Пекарь сначала молчит и трёт глаза ладонями.

– Дора… в смысле мама… Под конец она не понимала, кто я такой и где она находится, но мы ухаживали за ней, как только могли. Каждый вечер я заходил к ней перед тем, как мы ложились спать, и задавал три вопроса. – Он поднимает взгляд, его щёки блестят от слёз, и мне становится стыдно за то, что в каком-то смысле их вызвала я; и я отвожу глаза.

– Какие три вопроса? – спрашивает Амброуз и закусывает нижнюю губу.

– Перво-наперво я спрашивал её, с нами ли она ещё сейчас. Значит, она была, да? Я знал, что она меня слышит, – он ненадолго умолкает, чтобы собраться с мыслями, и продолжает: – Во-вторых, я спрашиваю… спрашивал, был ли я достойным сыном, делал ли я всё, что было надо. И она говорит, чтобы я в этом не сомневался. Это уже что-то, да? А в-третьих, я спрашивал её, хотела бы она прожить иную жизнь. Быть чем-то большим, чем просто матерью местного пекаря. – Его голос прерывается, а по моей обветренной щеке скатывается непрошеная горячая слеза. – «Нет, даже за весь чай в Китае», – сказала она, да? – он смотрит на меня и улыбается. – Спасибо тебе, Пегги.

Амброуз решил проводить меня до дома, и это очень раздражает: слишком уж его занимает моя записка мистеру Суитингу, хоть я и не призналась, что написала её.

– Думаю, ты хотела проявить благородство, – говорит он, – и утешить тех, кто потерял любимого человека. Одобряю твой поступок.

– Ой, посмотрите на него! Ты одобряешь мой поступок!

– Конечно! Быть шепчущей – это дар, который следует уважать и чтить. Тебе не обязательно прятаться, – говорит он, покручивая пальцами несуществующие усы.

– Да что ж ты будешь делать!.. Амброуз, ты меня старше минут на пять, поэтому перестань разговаривать как… ты сейчас просто как мистер Блетчли. И хватит щупать лицо! У тебя там всего три волосинки!

Амброуз картинно фыркает, вытаскивает из рукава платочек с кружевами и промокает абсолютно сухое лицо:

– Пегги, ты меня убиваешь. Однако я уверен, что ты была бы великолепным дополнением к спиритическому салону. Ты просто ходячий кошмар: дай тебе волю, ты бы ходила за мной целыми днями и отпускала шпильки.

– Ты… хочешь, чтобы я приехала в Бристоль? – спрашиваю я в изумлении.

– Конечно, нет. Ты чудовище. – (На этом месте я пытаюсь подавить улыбку.) – У меня множество друзей, – продолжает он, – а ты бы там только мешала. Но вопреки колоссальным личным неудобствам я полагаю, что тебе самой это было бы полезно.

– Полезно? Мне? Что именно: работать в салоне и обманывать людей – это ты имеешь в виду? Медиумы – это чистое надувательство, кулуарная игра для спесивых дамочек, которым наскучило вышивать крестиком. Люди не могут общаться с мёртвыми. По крайней мере вот так, по запросу. Это бред.

– Откуда ты можешь знать наверняка, Пегги? Ты, кажется, думаешь, что ты одна такая в своём роде – но ты ошибаешься. Не может быть, чтобы на тех плакатах говорилось исключительно о тебе. Должны быть и другие – почему же ты не веришь в наших медиумов?

На этот раз я не знаю, что ему ответить.

Амброуз останавливается и поворачивается ко мне:

– Я знаю, что ты не доверяешь мне, Пегги, пусть будет по-твоему. Но почему бы тебе не попробовать поработать у нас? Заодно ты могла бы немного заработать для своей семьи.

– Сколько? – спрашиваю я слишком быстро. Мы нуждаемся не больше других, но я знаю, каким тяжёлым трудом мои родители зарабатывают свои гроши: за работу учительницей моя мама получает крохотное жалованье, да и плотникам, даже таким мастерам, как мой папа, золотые горы не светят.

– Около гинеи за сеанс, – будничным тоном отвечает Амброуз.

– Гинеи?! – взвизгиваю я. Это больше, чем мама получает в месяц, а папе такие деньги могут заплатить за скамейку, на которую у него ушло бы около недели.

– Видишь? – многозначительным тоном говорит Амброуз. – Может, тебе даже понравится. А мистер Блетчли полагает, что тебе было бы полезно на какое-то время уехать из деревни.

Я топаю ногой:

– Ах, мистер Блетчли, мистер Блетчли! Мистер Блетчли ничего не знает! Да, он мой дядя, но это просто ничего не значащее слово – он ничего не знает обо мне! Ничего!

Амброуз делает шаг назад и теребит пальцами кружевной манжет рубашки:

– Но ты не можешь отрицать, что в этом есть некое совпадение, когда человек владеет спиритическим салоном, а в городе ходят слухи, что его племянница… – он поднимает воротник, – ясновидящая, – невнятно договаривает он.

По правде говоря, бывают дни, когда мне хочется убить Джедидайю Блетчли, и сегодня один из них. Работая на широкую публику, он капитально усложнил жизнь мне и моей семье. Зачем открывать спиритический салон, зачем инвестировать в ритуальное агентство – и зачем, зачем, зачем нанимать к себе Амброуза Шипуэлла: из всех возможных кандидатов взять к себе в подмастерье того, кто уже более пяти лет общается с твоей шепчущей племянницей!

Амброуз верещит, чтобы я его подождала, но я не обращаю на него внимания, от злости меня несёт вперёд точно на паровом двигателе. Амброуз подрывается с места, через какое-то время всё-таки нагоняет меня и, пыхтя и задыхаясь, хватает за руку.

– Подожди! – он сгибается и упирается руками в колени, чтобы восстановить дыхание. – Фух, вот это горка. Извини. Я больше не буду спрашивать, обещаю. Просто когда по всей деревне развешаны плакаты и всё такое… Не знаю, может быть, тебе бы правда стоило сменить среду на более прогрессивную.

– В Элдерли среда и без того более чем прогрессивная, спасибо, – огрызаюсь я.

– Неужели? Мистер Суитинг, наверное, один из самых либерально настроенных местных жителей, и даже он нервничал из-за того, что столкнулся с такой, как ты, с шепчущей. Люди могут развешивать плакаты, выбирать выражения и воображать, что они само принятие и понимание… Но когда они сталкиваются с чем-то подобным лицом к лицу… Я не уверен… Достаточно нескольких увядших грядок, Пегги, чтобы они начали искать виноватого, и, думаю, тебе не нужно напоминать, как было с ведьмами.

– То есть, по-твоему, в городе, где вешают детей бог знает за что, мне будет безопаснее? – у меня перехватывает дыхание, и я потираю горло.

Амброуз ковыряет землю носком ботинка:

– А, так ты уже знаешь?

– Мама рассказала, – я ненадолго умолкаю. – Амброуз, ради чего ты вообще рано утром рыщешь по деревне?

– Мистер Блетчли зашёл к твоим. Хотел что-то обсудить. И чтобы я принёс ему газету. Я сказал ему, что магазины ещё закрыты, но он настоял. Разумеется, я был прав: до открытия не меньше часа.

– Иными словами, он хотел, чтобы ты не путался под ногами.

– Нет, я уверен, что это не так. Я его ассистент.

– Да, Амброуз! Он хотел, чтобы ты не путался под ногами! – Я хватаю его за руку и тяну за собой вверх по холму. – Пошли – и узнаем, зачем ему это понадобилось.

Мы оба тяжело дышим, когда подходим к моей калитке. Папа ходит по саду с метёлкой из берёзовых прутьев – видимо, решил подмести в курятнике – и насвистывает что-то неопределённое. На мгновение мне приходит на ум сладостное воспоминание: мама и папа кружатся на кухне, мама заливается смехом, вскинув испачканные в муке руки над головой, в то время как папа держит её и вертит волчком вокруг себя. Тогда он смотрел на неё так же, как смотрит сейчас. Я стараюсь не смотреть туда, где раньше была его нога: одна штанина подвёрнута до колена. От нахлынувшей горечи мне становится больно.

– Мистер Блетчли ещё здесь? Чего он хотел? – спрашиваю я. Папа перестаёт насвистывать, и как раз в этот момент во двор выходит мама в сопровождении мистера Блетчли.

– Не знаю, я с ними не сидел, – отвечает папа, поправляя подтяжки. Это хорошие подтяжки, красные с ярко-синей окантовкой. Чуть позже мама наверняка скажет что-нибудь по этому поводу.

– Доброго дня, Пегги, – говорит мистер Блетчли, приподняв шляпу. – Амброуз, мальчик мой, с газетой тебе не улыбнулась удача?

Он закладывает большой палец за бархатный лацкан сюртука. В этом сюртуке с расфуфыренным жилетом, в накрахмаленной рубашке и галстуке двигаться ему удобно так же, как индюшке на вертеле, и я готова поспорить, что за всю свою жизнь он никогда не работал руками.

– Что ж, – заявляет он, – я отправлюсь засвидетельствовать своё почтение Хаббардам и вернусь в город как раз к завтраку.

Я немного воодушевляюсь:

– К Хаббардам? А вы что-нибудь слышали о Салли? Я писала ей, но она…

– Нет-нет, совсем ничего… нет, – он поворачивается к Амброузу. – Приятель, уверен, что сейчас магазин уже открыт и продавец с радостью продаст тебе мою газету, так что отправляйся.

– Но… – вид у Амброуза не самый радостный. Я бросаю на него многозначительный взгляд, на что он только супится.

– Ну? – требовательно спрашивает мистер Блетчли. – Чего мы стоим, молодой человек? Жду вас в карете через час. – Когда Амброуз отправляется в магазин, Блетчли поворачивается к моим родителям. – Доброго вам дня, Лидия. Мы с вами ещё поболтаем.

От подобной фамильярности мой отец мрачнеет, но не говорит ни слова.

Мы молча ждём, пока мистер Блетчли отойдёт на безопасное расстояние.

– Я думал, ты положишь записку под дверь и быстро уберёшься оттуда, Пег, – говорит папа. – Думаю, сейчас самое время поставить чайник.

И мы все идём в дом.

– Эта призрачная девочка, которую ты так часто видишь, – ты её знаешь? – спрашивает папа.

Я не собиралась рассказывать о ней, но мне нужен его совет. Обычно духи не пугают меня, если не считать парочки уж совсем странных, но, к счастью, такие встречаются крайне редко. К тому же есть правила. Правила, которые этот мечущийся призрак как будто игнорирует. Для начала – как ей удаётся меня преследовать? Духи обычно привязаны к конкретному месту, а не к людям. Может быть, во время горения дух способен явиться своим любимым – или шепчущему вроде меня, если он поблизости и дух этого хочет, – но во всех остальных случаях это невозможно.

Именно поэтому спиритический салон мистера Блетчли – просто блеф: даже если его медиумы настоящие (в чём я сомневаюсь), ни один уважающий себя дух не будет просто так слоняться поблизости и ждать, пока его призовут в заурядный дом в центре Бристоля ради шоу ценой в пару гиней.

Или станет? Я опускаю голову на стол и чувствую лбом шишковатую деревянную поверхность. Что я вообще об этом знаю?

– Нет, я не знаю её, – отвечаю я в дерево. Со вздохом я выпрямляю спину и делаю глоток чая, в результате чего обжигаю язык. – По крайней мере, мне так кажется.

– И она появлялась в твоей спальне, в школе…

– Да. А теперь у реки.

– Но есть же правила… – папа не заканчивает фразу.

– Я знаю!

Папа улыбается мне. Он всё знает о правилах, он сам мне о них рассказывал.

– Я знаю, – повторяю я, на этот раз тише. – Именно поэтому я не понимаю, каким образом она продолжает появляться то тут, то там. Получается, что эта девочка – призрак совсем иного рода. – Я собираюсь с силами. – Может, если бы я сама могла прочесть Книгу рода Девона…

– Нет, Пег, не начинай. Ты не готова. Возможно, через год или около того, когда ты станешь немного старше.

Не начинай! Я люблю папу, но сейчас мне хочется кричать. Ему легко говорить, что я не готова, потому что не он постоянно видит этого призрака. Папа – хранитель, это значит, что он может защищать и советовать, но не более того. В роду Девона только женщины обладают силой. Исключительно женщины. Хоть это и не очевидно.

– Мама считает, что мне стоит её прочитать, – бурчу я, глядя в пол.

Папа вздыхает:

– Пегги, мне это отлично известно. Твоя мама, как правило, не скрывает своего мнения от окружающих, – он нервно оглядывается, словно проверяя, не слышит ли она нас. – Но я обязан поступить так, как считаю правильным. А это подразумевает тихо выполнять свою работу, не привлекая к себе внимания, – ради твоей безопасности. И в том числе решать, когда придёт твой черёд читать книгу. Ты знаешь, что мама соглашалась со мной, когда ты была младше.

– Но сейчас я старше! – возмущаюсь я. – И мама…

– Твоя мама не из рода Девона.

– Тем хуже, – говорю я сквозь зубы. Может, папа что-то и знает о шепчущих, но в маленьких девочках он ничего не понимает. Мама могла бы успокоить меня намного лучше, если бы обладала всеми необходимыми знаниями. Она понимает, что я уже не ребёнок. Но маме не дозволено читать книгу, потому что в ней «не течёт кровь Девона». Ох уж эти нелепые правила!

Все эти годы я пыталась хотя бы краем глаза заглянуть в книгу каждый раз, когда думала, что папа не заметит. Она хранится в гостиной, глубоко в шкафу, в запертой шкатулке, обитой бархатом. Папа сделал эту шкатулку после того, как я в прошлый раз попыталась заглянуть в книгу. Она размером с большую Библию, обита кожей, внутри кремовые страницы уже подёрнулись желтизной и разбухли от влажности. Между страницами вставлены листки и небольшие записки: послания, спешно написанные прошлыми шепчущими вдали от любопытных глаз и оставленные для потомков.

За последние несколько лет я не прочитала оттуда ни строчки. Я даже не пыталась – из невольного уважения к папе (и потому, что он спрятал ключ), но, насколько я помню, книга написана очень светлыми чернилами и таким странным языком, что при беглом взгляде понять что-либо трудно. Подробные описания духов, заточённых в лимбе, дверей, которые не следует открывать, предостережения о сущностях, слишком мощных, чтобы с ними связываться, о духах, которые в той или иной форме постоянно вертятся рядом с нами, – я не стала вчитываться: слишком пугающе всё это выглядело. Но сейчас мне уже двенадцать, и понятно же, что мне лучше знать всё, что там написано о плюсах и минусах того, чтобы быть шепчущей!

Папа постукивает чайной ложечкой по подбородку и не обращает на меня внимания: он всегда так делает, когда я завожу разговор о книге.

– Давай не будем рассказывать маме об этой призрачной девочке – по крайней мере, до тех пор, пока у нас не появится более ясного представления о том, с чем мы столкнулись. Волчица может спать в твоей комнате, пока всё не уляжется, – предлагает он. – Прости, что больше ничем не могу тебе помочь.

Подавив отчаянный вопль, от которого у меня скручивает внутренности, я киваю, отлично зная, что всё равно всё расскажу маме.

Я делаю медленный вдох и выдох, намеренно, чтобы справиться со злостью.

– Как думаешь, мистер Суитинг скажет ещё кому-нибудь про мою записку? – спрашиваю я. – А если это дойдёт до мистера Тейта?

– Вряд ли стоит этого опасаться. Не накручивай себя, Пегги.

– Как ты можешь знать наверняка?

– Я и не знаю, но действительно не представляю, что мистер Тейт сможет сделать в таком случае, даже если у него будут доказательства. В наше время закон на твоей стороне.

– Викарий был очень зол, когда приходил в школу в последний раз. Он рвал и метал, я раньше никогда не видела его таким. Не понимаю, за что он меня так ненавидит.

– Честно? – прищуривается папа, проведя руками по лицу. – Похоже, ты тревожишь его, Пегги. Слухи доходили до него, как и до всех прочих, но он ведь и воочию видел, каким даром ты обладаешь, когда ты пыталась передать ему то сообщение о несчастном случае в шахте. Ты была невинной маленькой девочкой, в тебе не было ни толики лукавства. Но если он поверил тебе в тот раз, то должен был пересмотреть всё, что ему было известно о загробной жизни. Он, наверное, и не думал, что когда-нибудь встретит настоящего шепчущего. Очевидно, что он, как и большинство людей, считал вас всего лишь народным преданием.

– Но, чисто логически, он мог бы обрадоваться, – говорю я. – У него появилось доказательство, что после смерти действительно есть какая-то форма жизни.

– Сомневаюсь, что он рассуждает подобным образом, Пег. Возможно, он боится, что, если все прознают о твоём даре, это может пошатнуть его авторитет в приходе. Или, может быть… может быть, он просто завидует.

Я уже хотела было рассмеяться, но при виде лица папы смех застревает у меня в горле:

– Папа?

– Возможно, я судил опрометчиво, когда сказал тебе не беспокоиться об этом. Наш мистер Тейт подобен загнанному зверю. Он может быть опасен.

Я обдумываю его слова. И не в первый раз задаюсь вопросом, что бы сказал папа, знай он, что я начала вести собственный дневник шепчущей.

Сегодня четверг, и Амброуз, возвращаясь с похорон Доры Суитинг, решил нанести мне визит.

– Знаешь, твоё имя теперь на слуху, – греясь перед очагом, он постоянно переминается с ноги на ногу, точно кот на горячем камне.

– Сомневаюсь, – отвечаю я. – Подозреваю, что ты слышишь то, чего нет. Или слышишь не то: может, твоя шапка слишком сильно давит тебе на уши.

Амброуз краснеет и снимает шляпу, которая ему слишком велика.

– Нет, не думаю, Пегги, – говорит он, приглаживая завивающиеся на концах волосы, которые отросли длиннее, чем положено по моде. Он смотрит себе под ноги и едва поднимает глаза, когда я протягиваю ему стакан молока. – Если это правда – твои способности, я имею в виду, – то неудивительно, что Джедидайя так хочет тебя заполучить.

– Он так и не отказался от этой идеи?

– Не то чтобы он часто об этом упоминал, но я знаю, что мистер Суитинг рассказал ему про записку.

– Отлично. Но не вижу смысла это обсуждать, – заявляю я. – И, возможно, мне стоит уведомить мистера Джедидайю Блетчли, что за глаза ты называешь его так фамильярно. Джедидайя может тебя уволить, и только представь, что тогда скажет твой папа! Он ведь так доволен, что ты уехал в Бристоль и там оттачиваешь свои профессиональные навыки под бдительным присмотром Джедидайи, готовясь к тому, чтобы в один прекрасный день занять почётное место главы семьи. Я знаю все эти нюансы, я сама законная наследница – наследница великого дома Девона. – Я насмешливо кланяюсь и с важным видом обвожу руками нашу крохотную кухню.

Я ожидаю, что Амброуз рассмеётся, но он стоит с подавленным видом. И мне неприятно оттого, что мне действительно неприятно, когда неприятно ему. Амброуз отпивает молоко и вытирает рот платочком с кружевной каймой, который вытаскивает из рукава, словно фокусник. Тревога исходит от Амброуза, точно круги по воде, если бросить туда камень.

– Амброуз, в чём дело?

– Пегги, я должен тебе кое-что сказать. Я долго бродил вокруг да около, но это только потому, что я не знаю, как лучше сформулировать.

– И что же это?

– Это связано с тем, зачем мистер Блетчли недавно приходил к твоей маме.

– Ты про тело из тюрьмы? Маму до сих пор мучает совесть. Признаюсь, мне тоже немного не по себе: но кто-то же должен позаботиться об этом бедном теле – а кто это сделает лучше, чем мы? Только без обид, я понимаю, что ты работаешь в похоронной конторе и всё такое.

– Нет, ты права. Ей определённо будет лучше здесь. Но это не всё.

– Подожди. Ты сказал, «ей»? – Я хватаюсь за спинку стула, чтобы удержать равновесие. Недавно я с ужасом узнала, что из тюрьмы нам доставят тело ребёнка, а теперь оказывается, что это ещё и девочка… – Я никак не думала, что это может быть девочка. Продолжай.

Амброуз становится таким же белым, как его платок.

– Это не всё. Я не знаю, как тебе сказать, Пегги… Мне очень жаль. То тело… это Салли.

– В каком смысле «это Салли»? – растерянно спрашиваю я.

– Девочка. Тело. Это Салли Хаббард.

– Нет! – кричу я и оседаю на пол. Амброуз в ту же секунду оказывается рядом, кладёт ладони мне на плечи, успокаивая меня, только я сама не понимаю, какие жалобные звуки издаю, – знаю лишь, что скулю и вою и не могу взять себя в руки. Нет! Это не может быть правдой. Салли не убийца! Салли мой друг, мой добрый друг, сестра маленького Джорджа… Ох, Джордж, Джордж! Что он будет делать? Мама Салли, её несчастный пьющий отец… Знают ли они? Я не уверена, что выдержу, если увижу свою подругу в гробу, увижу, как она переходит из одной жизни в другую, если этого ещё не произошло.

– Но что она сделала? – спрашиваю я. – Почему мне никто не сказал?

– Говорят, что она убила свою госпожу, леди Стэнтон. Я сам узнал всего пару дней назад. Твоя мама знала, что убийца служил в особняке Клифтон, но не знала, что это Салли.

– Мама знала?!

Наверняка папа постарался. Он хочет, чтобы я вообще ничего не знала.

– Не злись на свою маму, Пегги. Она не была уверена, и, видимо, мистер Блетчли сказал ей помалкивать, потому что… ну, всё сложно. Говорят, что Салли убила леди Стэнтон в приступе ярости.

– Я не отрицаю, что Салли вспыльчивая, но… нет-нет, она бы этого не сделала! Ох, Амброуз, когда тело доставят к нам? Когда она будет здесь? Скоро, да? Не может быть, чтобы я не успела попрощаться с ней! Я обещала ей, что мы пойдём на пляж, – обречённо заканчиваю я.

– Я думаю, через пару недель, – он многозначительно молчит. – После суда.

– После суда?! Подожди, она ещё жива?! – я бью его по руке. – Почему ты мне не сказал?!

– Ай! Извини!

– Где она?! В бристольсткой тюрьме? Я могу пойти туда и увидеться с ней?

– Пегги, я не знаю. Сомневаюсь. Обычно посетителей не допускают к заключённым до суда… но я могу узнать точно, – добавляет он, увидев мой отчаянный взгляд.

– Амброуз, если суда ещё не было, почему они уже договариваются о том, кто позаботится о теле? Откуда они знают, что Салли виновна?

Кровь стучит у меня в висках, когда Амброуз помогает мне подняться. Он подставляет мне стул, и я тяжело опускаюсь на него.

– А я откуда знаю, – Амброуз пожимает плечами. – Не буду врать, мне всё это тоже не нравится. Даже мистер Блетчли слегка встревожен… Я в этом уверен. По его словам, ему сообщили, что против Салли есть неопровержимые улики, но даже в этом случае…

Я смотрю на Амброуза, как он крутит и вертит в руках свою огромную шляпу, как будто пытается протереть в ней дыру.

– Зачем ты говоришь мне об этом? – спрашиваю я.

– Я ничего не могу поделать, – говорит он. – Я не знал, с чего начать. – Он откладывает шляпу и смотрит мне в глаза. – Но ты можешь, Пегги. Ты знаешь. Разве нет?

Он прав. Я действительно знаю.

Я знаю, что должна отправиться в особняк Клифтон и поговорить с духом леди Стэнтон прежде, чем закончится горение. Я должна узнать правду.

Я должна спасти Салли.

– А что думает отец? Полагаю, у него ты уже спрашивала, – сухо интересуется мама. Она мной недовольна, а мой многообещающий план поездки в Бристоль встретила с ледяным неодобрением.

Сегодня повсюду заметно похолодало. Утром, когда я выпускала Волчицу по неотложным делам, весь двор был окутан паутиной инея. Я дрожу, несмотря на удушающий жар кухни. Горячий овощной суп с толстыми ломтями хлеба, который мы съели на завтрак, не смог никого согреть в той холодной атмосфере, которая повисла между мной и мамой. Папа сейчас в шахте: вот уже несколько дней, как они заняты ремонтными работами – чинят тележки и перекладывают рельсы. Вряд ли папа мог помочь остальным, но ему нравится быть в курсе дел. От этого меня ещё сильнее пробирает холод, когда я знаю, что он там, особенно в такое утро.

Пусть мама мной недовольна – я же на неё невероятно зла.

– Конечно спрашивала, – отвечаю я. – Папа считает, что это хорошая идея.

– Правда?

– Он сказал, что понимает, почему я хочу это сделать, и что он меня поддержит. – (На самом деле он сказал, что нужно всё обдумать и не принимать поспешных решений, но я уверена: всё вышеизложенное он тоже имел в виду.) Я смотрю на маму сквозь клубы пара, поднимающегося над моей тарелкой. – Спроси его сама, если мне не веришь.

У неё такой вид, будто я её ударила:

– Я знаю, что ты на меня обижена, Пегги…

– Ты должна была сказать мне, – рычу я. – В итоге кто мне обо всём рассказывает? Амброуз! Ты знала. Ты знала, что это Салли, и всё равно не сказала мне.

– Нет. Я не знала… не с самого начала. Мне нужно было подумать, как лучше поступить, Пегги. Ты такая импульсивная, и я не могла допустить, чтобы ты в одиночку убежала спасать подругу из беды. Это небезопасно, особенно для шепчущей, и к тому же ты ещё ребёнок, и если ты думаешь, что я хоть на секунду поверю, будто твой отец с этим не согласится…

– Всё равно это лучше, чем сидеть здесь и ничего не делать, – огрызаюсь я.

– НЕТ! – мама бьёт ладонью по столу. – Когда я предлагала ничего не делать? Разумеется, мы должны что-то предпринять. Но это не значит, что нужно бежать за первой пришедшей тебе в голову мыслью. Поэтому расскажи мне, Пегги: в чём именно заключается твой план?

– Я пока ничего не придумала, кроме…

– …кроме того, чтобы просто взять и помчаться в Бристоль? А дальше что, а? Осядешь в салоне с Джедидайей? Уверена, что всё это ради Салли, а не способ сбежать от так называемой скучной провинциальной жизни?

– Мама! Это не имеет никакого отношения к мистеру Блетчли! Амброуз просто сказал, что я могу переночевать у них, если будет слишком поздно и я не смогу сесть на экипаж до дома, и всё! – Как будто я хочу иметь что-то общее с этим предателем! Слёзы вскипают у меня внутри, горло перехватывает. Я представляю, как Салли ведут на виселицу, и мне кажется, что сердце у меня сейчас разорвётся. – Я хочу только одного: узнать у леди Стэнтон, что случилось на самом деле!

– Милая, прости. Я всё понимаю, – мама накрывает мои руки своими и сжимает их. – Я не хотела тебя обидеть. Я просто боюсь потерять тебя.

– Мама, ты меня не потеряешь – почему ты вообще об этом думаешь?

– Я… я… я не думаю, конечно, не думаю. Но скажи мне, чего ты добьёшься, если поедешь туда? Даже если ты поговоришь с духом леди Стэнтон – что маловероятно, потому что она умерла неделю назад, – что ты этим докажешь? Кто тебе поверит? И кто знает, в какую беду ты можешь потом попасть, особенно если свяжешься с нелепым цирком Джедидайи Блетчли? Всё это время мы были так осторожны…

Разумеется, она права. Как правило, горение не длится так долго, по крайней мере в большинстве случаев. Но если леди Стэнтон умерла насильственной смертью – я молюсь, чтобы не от рук Салли, – то есть вероятность, что её дух ищет человека, с которым смог бы поговорить. Я обязана попытаться. Мама встает, оправляет юбку и говорит, что нет, она не даёт согласия на мою поездку в Бристоль, и я не должна больше об этом упоминать. Я подавляю гнев, потому что знаю, что это ещё не конец.

Я сделаю всё возможное, чтобы очистить имя Салли. Всё что угодно. Даже ослушаюсь маму.

Воскресенье. Мама непреклонна, и отчуждение между нами расползается всё дальше во внешний мир. В церкви так холодно, что мурашки прихожан могли бы звонить в колокола самостоятельно. Двое маленьких мальчиков на передней скамье делают вид, будто курят скатанную в трубочки бумагу. Замерзать до полусмерти, слушая, как гнусный проповедник распинается перед людьми намного достойнее его, не лучший способ провести воскресенье. Во всяком случае, я так считаю. Я почти завидую папе, который до сих пор курирует небольшую группу рабочих в шахте, чтобы они успели всё подготовить к предстоящим работам. Я не знаю, как пережить службу мистера Тейта. Он когда-нибудь перестанет бубнить? Я уверена, что никогда не смогу выкинуть из головы этот заунывный голос или бедную, раздавленную в лепёшку мышь. «Созданья все прекрасны/Велики иль малы»[2]? Не думаю.

Я подтягиваю перчатки и окидываю взглядом собравшихся. Готова поклясться, что все в церкви притихли, когда вошли мы с мамой. Мистер Суитинг скомканно поздоровался, а затем уткнулся в молитвенник, как почти все остальные. Я оглянулась, думая, что увижу Берти Фишера на задней скамье, но его не было. Только миссис Далвич, аптекарша, сидящая на своём обычном месте на передней скамье, повернула голову и кивнула мне. Я скованно улыбнулась в ответ и вдруг с содроганием осознала, что если бы в прошлую субботу, когда мы гуляли вместе, Салли всё-таки запустила бы камнем в её окно, то, скорее всего, леди Стэнтон её бы уволила и сейчас Салли сидела бы здесь, со мной, и сдерживалась, чтобы не смеяться во время пауз в проповеди.

Родных Салли в церкви нет, что неудивительно, учитывая, в каком состоянии была её мама, Анни Хаббард, когда мы чуть ранее заглянули к ней. Знаете, как иногда говорят про людей, что они сломлены? До сегодняшнего дня я не представляла, насколько это точное выражение. Внутри не горел свет, и на наш стук никто не ответил, и тогда мама толкнула заднюю дверь, охнула и бросилась к очагу, в котором едва тлел огонь. В промёрзшем насквозь маленьком домике было так темно и мрачно, что я не сразу поняла, что груда тряпья, которую мама притянула к себе, это Анни – скорчившаяся, словно брошенная марионетка: ниточки гордости и надежды, столько лет помогавшие ей держать спину прямо, были безжалостно перерезаны в один миг. Мама говорит, что Анни Хаббард всегда была красивой женщиной, с такими же рыжими волосами, как у её дочери, но прямыми и гладкими, словно шёлковые нити; когда-то её избирали Майской королевой. С роднёй Салли было весело: они любили подурачиться и посмеяться. Они готовы были отдать последнюю рубашку, если тебе она была нужнее. Я помню, как мы с Салли играли в догонялки, и отец семейства присоединился к нам, а Анни смеялась над чудачествами мужа, держась обеими руками за беременный живот. Но всё это было до несчастья в шахте. После они замкнулись в себе – и вот к чему это привело.

Мама заново затопила очаг, а я прибралась и положила в буфет хлеб и яйца, которые мы принесли. Я не обращала внимания на резкий запах самогона, пропитавший весь дом, и беспрестанное капанье воды из дыры в крыше в подставленное ведро. Мы ушли, пообещав помочь чем можем.

Я не нарушу своё слово. Ни за что.

Викарий продолжает бухтеть.

– Мы должны молиться за тех, кто сбился с прямого пути, – нараспев читает он, и я мысленно закатываю глаза. – Кто бы мог подумать, что в этой маленькой общине затаилось такое зло?

Что?!

Я тут же сажусь прямо. Среди собравшихся проносится шепоток. Я наклоняюсь к маме и шепчу ей на ухо:

– Он говорит о Салли, да? Он прямо утверждает, что она виновна!

Мистер Тейт, повысив голос и с большим жаром, продолжает:

– Пришло время нам объединиться, дабы изгнать зло, отвергнуть тех, кто отрицает закон Божий. Единственный путь к истинному спасению – это молиться всем вместе, обращаться к церкви за наставлением и следовать за праведными. Те, кто отринет наставления, – он обвинительно указывает на собравшихся и проводит пальцем по каждой скамье, пока все стыдливо не сжимаются, – все до единого грешны, как та нечестивая кровожадная девчонка! – Последние два слова он выкрикивает и ударяет ладонью по кафедре.

Чей-то нервический смех быстро сменяется напускным кашлем. Мама берёт меня за руку и сжимает её.

– Боюсь, теперь он в бешенстве, – шепчет она, и сердце у меня радостно трепещет. Возможно, это оттепель.

Я киваю:

– Как дикий зверь, загнанный в угол.

Мама вопросительно смотрит на меня.

– Папа так говорил, – объясняю я.

Наконец служба подходит к концу, и мы быстро поворачиваемся к алтарю, осеняем себя крестным знамением и спешим к выходу. У огромных дверей, прежде чем выйти на волю, нам приходится пожать вялую и потную руку викария.

И тут за церковной оградой я вижу его: он стоит, положив обе руки на низкую стену, огибающую двор. Он манит меня к себе, я оставляю маму и иду по тропинке к нему.

– Берти, – спрашиваю я, – что ты здесь делаешь? Брайди с тобой?

– Я должен был увидеть вас, мисс, – отвечает он. Берти весь чистенький, сияющий и причёсанный, светлые волосы кажутся белыми в прозрачных лучах утреннего солнца. На нём его лучший воскресный костюм, как будто он собрался в церковь или в гости. – Брайди дома с мамой.

– Ты сегодня такой красивый, Берти. Кажется, я видела тебя в церкви.

Он улыбается, подыгрывая мне:

– Вы знаете, что меня там не было, мисс.

Он прав. Я знаю. Его тело такое же прозрачное, как пар от дыхания на морозе, и сквозь его маленькие невесомые руки я вижу заскорузлое дерево старой ограды. Скорбь оглушает меня и поражает в самое сердце. Ко мне не сразу возвращается дар речи, а когда я заговариваю, мой голос дрожит:

– Берти, что с тобой случилось?

– Я зашёл внутрь, – отвечает он, – а потом уснул.

– Правда? – спрашиваю я.

– Вы должны сказать им, – говорит он, кивнув на церковь, – им нужно туда пойти. Я пошёл, потому что хотел помочь.

Горячая крупная слеза скатывается по моей щеке.

– Куда пойти, Берти? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– В шахту, мисс. Они должны пойти в шахту. Там вода, – говорит он и тянется ко мне. Я чувствую, как на мою руку что-то давит, и, взглянув на неё, вижу на рукаве платья отпечаток ладони. Мокрый отпечаток. – Скажите моему папе, что мне жаль.

Только не опять. Хоть бы это больше не повторилось! Я закрываю глаза – и вижу силуэт Берти, сияющий во тьме.

– Я знал, что вы шепчущая, мисс. Я рад, что сейчас смог увидеться именно с вами, – и затем шёпот, дыхание, смешанное с ветром. – Ваш папа сказал привести вас. Торопитесь.

– Берти? – зову я, но он уже исчез. Я опираюсь на ограду и вытираю ладонью обожжённое слезами лицо, вопль отчаяния рвётся у меня из груди. Но стоять и скорбеть нет времени: я должна привести помощь. Я должна привести помощь сейчас же – или мне придётся оплакивать их всех, а не только моего милого, весёлого, чудесного Берти. Запечатав слёзы в ноющем от боли сердце, я бросаюсь бежать.

Не важно, что обо мне подумают. Я бегу обратно к церкви, крича во весь голос, сколько позволяют лёгкие:

– Несчастный случай! Несчастный случай в шахте! Пожалуйста, быстрее, надо идти туда, надо помочь!

– Откуда ты знаешь? – кричит чей-то голос.

– Я… я… пожалуйста, я просто знаю. Я слышала… кое-что, – говорю я.

– Надо её послушать: она одна из этих! Из вырод… шепчущих! – кричит мистер Суитинг. По толпе проносится громкий шёпот, и я подхожу ближе к маме.

– Успокойтесь, все, – мистер Тейт смотрит на меня поверх очков. – Мисс Девона, ваше поведение совершенно неуместно. Что вам взбрело в голову на этот раз? Сейчас в шахте никого нет. Сегодня воскресенье.

– Нет, есть! – кричу я в ответ. – Рабочие пошли туда, они чинят рельсы и тележки на следующую неделю. Пожалуйста, мистер Тейт, вас они послушают. Пожалуйста, мы обязаны пойти! Там был потоп! Мама, скорее, мы должны пойти туда!

– Я верю своей дочери, – говорит мама. – Нужно идти к шахтам. – Она поворачивается к настороженной толпе. – Обращаюсь ко всем: мы должны поспешить. Случилось чрезвычайное происшествие, и нам потребуется помощь каждого физически здорового мужчины. На месте есть спасательное снаряжение – идёмте!

– При всём уважении, миссис Девона, – начинает мистер Тейт, зло поджимая губы, – нам всем известно, что Маргарет имеет склонность к… некоторым причудам, но сейчас она зашла слишком далеко. Возможно, ей бы пошло на пользу временное пребывание в бристольской лечебнице для душевнобольных. На мой взгляд, это наиболее подходящее место для всех так называемых шепчущих. – Его взгляд ввинчивается в мой чепчик, в мой мозг, но мне всё равно.

– При всём уважении, мистер Тейт, мы оба знаем, что иногда стоит прислушиваться к… интуиции моей дочери, – отвечает мама. Затем наклоняется к священнику, понижает голос и буквально шипит ему в ухо: – Если из-за этой задержки хоть один волос упадёт хоть с чьей-нибудь головы, то клянусь вам – я не успокоюсь, пока вы не поплатитесь за всё, даже если ради этого мне придётся камня на камне не оставить от Англиканской церкви.

С другого конца долины до нас доносится низкий протяжный вой сирены, отчего смятение толпы переливается через край, как вода, вскипевшая в заполненном доверху котелке, и звенящая в воздухе паника становится буквально осязаемой.

Преподобный Отто Тейт сглатывает и обращается к моей матери:

– Возьмите мой экипаж. Он вмещает минимум семерых.

И мы бежим.

После катастрофы в воздухе разливается странная тишина, пронизанная только плачем тех, кто лишился своих любимых.

Генри Фишер, отец Берти, был первым, кто несколько дней назад заметил, что из скалы сочится вода, поэтому работы в том туннеле были прекращены в ожидании, пока вода высохнет, как это обычно бывало. Для тревоги не было причин. В это время рабочие как раз могли проверить общее состояние шахты и тележек для угля.

В воскресенье Генри приехал в шахту очень рано утром, его сын Берти бежал вприпрыжку рядом с ним.

Тележки, требующие ремонта, были сложены в глубине шахты, поэтому Генри спустил вниз клеть с двумя мужчинами, Артуром Дэвисом и Джеральдом Падди, а Берти остался с ним наверху. Берти был слишком юн, и ему не разрешали спускаться так глубоко, что всегда вызывало у него резкий протест. Ему нравилось слушать вульгарную болтовню шахтёров, и он терпеть не мог стоять в стороне, поэтому время от времени отец уступал и разрешал сыну кататься с рабочими вверх-вниз, лелея тщетную и необоснованную надежду, что, может, тогда Берти оставит свою навязчивую идею стать шахтёром. Однако сегодня Генри отправил Берти домой: работы предстояло много, и мальчик бы только мешал. Берти яростно протестовал, и потребовалась хорошая затрещина, чтобы он ушёл.

Позже, завёрнутый в одеяло и дрожащий не только от холода, Генри не мог сказать, почему он решил снова проверить тот туннель. Двое рабочих уже час были внизу и чинили тележки, когда он пошёл туда. Увидев, что тонкая струйка превратилась в поток, хлещущий из скалы, как из водопроводной трубы, Генри крикнул остальным рабочим, чтобы они забирались в клетку и поднимались. Его голос потонул во внезапном громоподобном треске разламывающейся горной породы.

Генри побежал и, ничего не видя перед собой, прыгнул и, чувствуя острую боль в запястье, схватился за цепь в клетке, а за его спиной скала раскололась, и в туннель хлынула вода: разъярённая, чёрная и густая от угольной пыли, точно чернильное щупальце чудовищного спрута, она с рёвом понеслась в шахту. Артур Дэвис, находившийся на глубине вместе с Джеральдом, говорил, что они подумали, будто начался обвал шахты – такой стоял грохот, – и оба пригнулись, закрыв руками головы: инстинктивное, но бесполезное действие.

Вода обрушилась вниз, в беспричинной ярости сметая и дробя все лампы, погружая шахту в бескрайнюю темноту; она всем весом накрыла рабочих и сбила их с ног. Оба сразу же оказались по пояс в воде, а поток, бурля и клокоча, тащил их прочь от края ямы. Оба отчаянно пытались уцепиться хоть за что-нибудь – Артур схватился за поручень, а Джеральд из последних сил попытался удержаться за его куртку, но тщетно: промасленная кожа выскальзывала из рук.

Джеральд пошёл ко дну, зовя свою маму.

Артур, медленно, дюйм за дюймом, в одиночку добрался до клетки, двигаясь на чёткий, ритмичный звон, – как позднее выяснилось, это Генри, по-прежнему держась за цепь, постоянно бил по металлу стальным носком сапога – и, оказавшись в нужном месте, подтянулся на руках. Так они и сидели там, наверху клетки, Артур и Генри, недосягаемые для воды, дрожащие и откашливающиеся. Они прижались друг к другу, чтобы согреться и унять дрожь, и постепенно рёв воды начал стихать: заканчивался прилив в устье реки Северн и давление в проломленном туннеле спадало. Артуру и Генри оставалось только ждать, пока кто-нибудь заметит их отсутствие и поднимет тревогу. Оба знали, что это случится только к ночи, через несколько часов, и одному лишь Небу известно, продержатся ли они столько времени. Может, Генри вскарабкается по цепи?.. Нет, это ему не под силу, у него сильно повреждено запястье. Он проклинал себя за то, что отослал Берти.

Берти. Тогда Генри ещё не знал, что его сын не послушался и не ушёл домой, а вместо этого, дождавшись, когда отец отвернётся, забрался в клетку. Он терпеть не мог оставаться в стороне.

Только через несколько часов они найдут его тельце – маленькое и изломанное, свернувшееся, словно лист платана, – под водой, на дне клетки. Мой папа подошёл к нему, поднял его как можно бережнее, и голова Берти упала ему на плечо, как если бы мальчик просто заснул. А затем, пока трое мужчин плакали, завыла сирена, хотя ни один из них не включал её.

Мы подготовили тела.

Один мужчина, один мальчик.

Мне больше небезопасно оставаться в деревне. За одну ночь появились надписи на стенах, на всех плакатах, поверх изначального текста, теперь красуется: «Пегги Девона должна сгореть! Смерть всем выродкам!»

Поэтому после похорон я уеду, а крики и вопли наших соседей и друзей – «Выродок! Выродок!» – будут звенеть у меня в ушах.

Мистер Блетчли предложил мне убежище: моим новым домом будет спиритический салон. Папа твердит мне, что это ненадолго, что он будет ждать моего возвращения в деревню. Мама совершенно подавлена – сам факт, что она согласилась на это, говорит о том, как она боится, но она старается держаться как можно мужественнее. И я должна брать с неё пример, потому что пусть моя жизнь теперь и под угрозой, но есть человек, которого я обязана спасти. У меня нет выбора. Я не могу потерять ещё одного близкого человека.

Салли, я иду к тебе.

Мы приезжаем в Бристоль в сумерках, как раз когда небо подёргивается угольной пылью, стирающей дневной свет. Путь от дома казался бесконечным, мы несколько часов ехали по тёмной извилистой дороге вдоль реки Эйвон, пока впереди не замаячил Клифтонский мост. Никогда ещё я не уезжала так далеко от Элдерли.

– Неплохо, а? – мистер Блетчли стучит по стенке кареты тростью с серебряным набалдашником. – Джеффри, притормози, пусть она всласть полюбуется!

Я мысленно вздыхаю. У меня совершенно нет настроения восторгаться этим инженерским чудом, хоть сама по себе остановка и кстати: обивка в салоне такая жёсткая, что поездка в экипаже немногим приятнее, чем в телеге с сеном, и от тряски мои внутренности скрутило, как масло в маслобойке.

Мост похож на разрезанную пополам арфу. Не слушая разглагольствования мистера Блетчли, – по его словам можно подумать, будто он всё построил собственноручно, – я выхожу из кареты, чтобы размять ноги и получше рассмотреть мост. И тут я вдруг испытываю знакомое ощущение: будто кто-то щекочет мне затылок, и кровь начинает стучать в висках. Кто-то зовёт меня.

– Я жду, – говорит голос, когда я протягиваю руку к воде. – Мы все ждём.

Все?

Я оглядываюсь. Они повсюду – по крайней мере, в тот миг мне так кажется: духи мечутся в коричневой пенящейся воде и тянут руки, словно хотят схватить меня. В страхе, что на меня сейчас что-нибудь бросится, я опрометью бегу назад, на дорогу, со всех ног мчусь к карете и неуклюже забираюсь внутрь.

На лице мистера Блетчли недоумение сменяется беспокойством.

– Трогай, трогай, ТРОГАЙ! – кричит он и стучит по стенке своей тростью. Лошади ржут, встают на дыбы, и мы едем дальше, подскакивая в карете, как два игральных кубика в стаканчике.

Когда я перевожу дыхание, мистер Блетчли спрашивает меня, что случилось, что я видела. Но я не могу ему ответить – потому что как я вообще объясню ему, что видела в воде десятки людей? Мёртвых. Хороших и дурных. Выжидающих.

Наверное, в этом есть логика. Здесь, в городе, проживает в тысячу раз больше людей, чем в нашей крошечной деревне. А значит, в тысячу раз больше смертей и в тысячу раз больше духов. Получается, я видела всех тех духов во время горения? Неужели здесь ежедневно умирает столько людей?!

Я стараюсь мыслить рационально, но руки всё равно дрожат; оставшаяся часть поездки проходит в молчании – до тех пор, пока мистер Блетчли не сообщает, что через несколько минут можно будет выходить. Мы находимся недалеко от модной Парк-Стрит, в полумиле от собора и миле от зоопарка, где слон по кличке Зеби заработал себе репутацию любителя соломенных шляп. Площадь Бекфорд гордо выделяется на фоне бесчисленных домов вокруг. В крошечном доме под номером семь, на самом верхнем этаже – теперь моя спальня. Небольшое окошко расположено под самым потолком, и мне приходится вставать на цыпочки, чтобы выглянуть наружу.

За окном темно хоть глаз выколи, но мистер Блетчли заверяет меня, что вид из моего окна отменный. Я различаю выкрашенные в медовый цвет дома напротив: все с террасами, в каждом по восемь окон со свинцовыми наличниками, по тёмной створчатой входной двери с поблёскивающим медным молотком. В центре площади есть ухоженный зелёный участок, огороженный забором, а если прижаться носом к стеклу, то видно холм Брэндон, с вершины которого, по словам мистера Блетчли, можно обозреть весь Бристоль. Если я заберусь туда, то пойму, где находится тюрьма, в которой сейчас Салли. Ох, Салли! У меня щемит сердце. Подумать только: она одна, в холодной мрачной камере… Это невыносимо. Совершенно невыносимо. Я должна повидаться с ней! Я должна ей помочь!

А ещё мне нужно добраться до особняка Клифтон. Если мне удастся поговорить с духом леди Стэнтон и выяснить, что с ней случилось на самом деле… И что тогда? Я не знаю. Но пока что другого плана у меня нет. Я делаю запись в своём маленьком дневнике, для которого мама специально сшила крепкую аккуратную обложку из плотной хлопковой ткани в полоску.

«Знание – это сила, мама», – заученно повторила я, когда она увидела, до чего я додумалась.

«Верно, – кивнула она, причём уголки её губ дёрнулись вверх, – но пусть это останется между нами: я не уверена, что в данном случае твой отец с этим согласится».

Я прижимаю дневник к лицу и вдыхаю запах; слабый аромат маминых фиалковых духов вселяет грусть, но в то же время наполняет силой. Я запихиваю дневник под стопку одежды, подальше от чьих-либо глаз. Осторожности много не бывает, особенно в большом городе.

Окинув взглядом комнату, я вижу, что она довольно милая, скорее всего здесь недавно сделали ремонт. Оштукатуренные стены чистые и светлые, и здесь есть умывальник, камин, небольшой стол, стул и кровать с медной отделкой и белым покрывалом, на котором вышиты крошечные синие цветы. Подобная приятная обстановка успокаивает: после инцидента у моста мне было, мягко говоря, не по себе, а то, что случилось сразу после нашего прибытия, только усугубило моё состояние.

Снаружи дом под номером семь почти не отличается от других домов на площади, он тоже красивый, аккуратный и солидный. Но внутри он… необычный.

Я не сразу заметила, насколько необычный – у меня и без того голова пошла кругом от огромных лестниц, обшитых деревом стен и люстр размером со стол, увешанных хрустальными подвесками. Потолки украшены лепниной в виде цветов и лент, на полах – восточные ковры. Стены выкрашены в винный, небесно-синий и мятно-зелёный цвета; всё очень яркое.

Мистер Блетчли провёл экскурсию: вот здесь – большая приёмная, столовая для званых обедов, за этой дверью – его личные покои, за той – кухня. Он показал внутреннюю уборную и гордо описал новую канализационную систему, не преминув добавить мрачную подробность.

– Этот дом – как и вся площадь – построен на месте старого работного дома, – сообщил он. – Полагаю, у нас удобства раза в три роскошнее, чем те, что были у них, согласна?

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, на стены падал мягкий свет газовых ламп в поблёскивающих медных светильниках. Поставив ногу на последнюю ступеньку, я почувствовала себя так, будто шла пешком целый день, и потёрла слипающиеся глаза, подумав при этом, что лампы вдруг потускнели. Я оглянулась назад: в коридоре лампы по-прежнему горели ярко и уютно, но стены впереди были выкрашены в мутные зернистые цвета грозового неба, бушующего моря и сумрачных столетних лесов. Я немного помедлила, ноги отказывались нести меня туда. Когда мы с мистером Блетчли вышли на площадку, мне показалось, что на меня уставились сотни лиц, перекошенные черты которых застыли в немом крике. Приглядевшись, я поняла, что это странные маски, тонкой работы и жуткие на вид, одни украшены бусинами и драгоценными камнями, другие – с выпяченными острыми загнутыми клювами, готовыми заклевать тебя, стоит только отвернуться.

– Предметы искусства, маски, – комментирует мистер Блетчли. – Разве они не чудесны?

Я кивнула: при звуке человеческого голоса меня переполнила нелепая радость.

– Здесь клиенты салона ожидают своей очереди, – мистер Блетчли указывает на мягкие бархатные диваны и стулья, расставленные полукругом слева от нас. – Прялку успели спасти из работного дома, прежде чем его снесли, – продолжает он.

В темноте её непросто разглядеть, но я напрягаю зрение: простое деревянное колесо и педаль; в прошлом этой прялкой пользовались целые поколения женщин и детей, без устали работая, искалывая пальцы в кровь в обмен на стол и ночлег. Заурядный кусок дерева – но у меня от него мурашки по коже, как и от всего дома в целом. А рядом с прялкой было что-то ещё. Я зажмурилась и снова открыла глаза. Что это? Тень? Человек? Ребёнок? Я снова моргнула. Ничего, совсем ничего. Мысленно я отругала себя за то, что выпустила своё же воображение из-под контроля, словно это место недостаточно странное без помощи чьей-либо фантазии.

Рядом с прялкой стоял большой шкаф чёрного дерева. На него падал только тусклый свет от закопчённой лампы, стоящей на маленьком круглом столике с ножками в виде змей. Неудивительно, что мне мерещится всякое; когда глаза наконец привыкли к полумраку, я увидела, что за стеклянными дверцами стоят многочисленные стеклянные банки, полные всякой жути, – экспонаты в формальдегиде, предназначенные только для того, чтобы вселять ужас: поросёнок с двумя головами, крошечная безволосая крыска и тому подобные увечные, неопознаваемые мутанты.

– Зачем? – спрашиваю я, не в силах отвести взгляд от шкафа.

Это были не просто образцы редкостей – полки прогибались под сосудами с безжизненными существами, которые когда-то ползали, летали, бегали и прыгали, а теперь навеки застыли в неподвижности. Твари были приколоты булавками, набиты, приклеены и перевязаны верёвками: какие-то – в естественных позах, другие встретили вечность в совершенно гротескном виде, как, например, котёнок, играющей в крикет с прикреплённой к лапе битой. Видимо, далеко не каждому доводится сохранить достоинство в смерти.

– Ну вот мы и пришли, – говорит мистер Блетчли. Я не сразу поняла, куда именно мы пришли, но потом, присмотревшись к стене, увидела дверь, которую практически невозможно заметить, если не знать о её существовании. – Здесь твоя комната.

Световые пятна запрыгали у меня перед глазами. Это свечи? Нет. Я пристально оглядела фотографии на стене, висящие по обе стороны от двери на чердак. На меня смотрел сонм лиц: здесь были семейные фотографии, индивидуальные портреты, какие-то официальные, какие-то нет, и на каждой – пятнышко света размером не больше подушечки детского пальца, они отсвечивали на стене, подобно сотням слабо мерцающих звёзд.

Что это за место?

Я то погружаюсь в сон, то просыпаюсь, сон и бодрствование переплетаются, сливаются, и в итоге я уже не могу отличить грёзы от яви. После несчастного случая в шахте мы все погрузились в своего рода оцепенение, и мой отъезд произошёл с молчаливого согласия родителей. Практически молчаливого, потому что у мамы нашлось много чего сказать о мистере Блетчли за то короткое время, что мы могли провести вместе перед тем, как я покинула деревню.

– Теперь у нас нет выбора, Пегги: тебе уже небезопасно здесь находиться, и ты должна уехать как можно быстрее. Но клянусь небесами, я бы хотела, чтобы ты нашла убежище где-нибудь в другом месте, а не там, – она покачала головой.

– Да, мам.

– Городские те ещё пройдохи, будь осмотрительна и благоразумна, девочка моя.

– Да, мама.

– А в этом салоне работают одни шарлатаны. У них нет и капли таланта шепчущих, они не чета тебе, Пег. Подумать только, Блетчли так много лет клянчил, чтобы мы отпустили тебя поработать у него – и вот пожалуйста: всё сложилось в его пользу! Но не позволяй ему втянуть тебя в его игры!

– Мам, я и не собираюсь! Не нужно повторять мне это по сто раз на дню!

Я ни за какие коврижки не стала бы выгораживать мистера Блетчли, но сейчас начинаю задаваться вопросом: а что, если мама и папа – который всё это время торчит у неё за спиной и согласно кивает, – окажутся не правы? Сколько бы раз я ни твердила, что ни за что не буду работать на мистера Блетчли – что я всего лишь приняла его предложение спрятаться у него на время, и больше ничего, – по тому, как мама поджимает губы, я понимаю, что она убеждена, будто я попалась на его удочку. Я более чем уверена, что всё это многословное беспокойство лишь маскирует печаль, потому что напоследок она обняла меня с такой силой, что даже сейчас, ворочаясь на моей новой, непривычной кровати, я всё ещё чувствую запах её духов на шарфике, который обнимаю, чтобы стало уютнее.

Во сне я снова дома, сижу, скрестив ноги, на коврике в гостиной, перед нерастопленным камином. Волчица, как всегда, лежит рядом. Мне ещё девять или десять, я читаю Книгу рода Девона, и меня переполняет страх.

– Что ты делаешь? – спрашивает папа, и я, подпрыгнув от неожиданности, отрываюсь от чтения.

– Здесь написаны жуткие вещи, папа! Жуткие! Я больше не хочу быть одной из них! – я провожу пальцем по разбухшей от влаги странице и зачитываю вслух, мой голос дрожит от страха: – «Призраки постоянно мечутся у меня перед глазами, почти у самых ресниц, они ждут, когда появится посредник, через которого можно просочиться». Это правда, что они всегда здесь? Что такое «посредник»? Это я? Папа, они просачиваются через меня, прямо сейчас?!

У папы от гнева сводит скулы.

– Ради всего святого, Пегги, оставь в покое эту книгу! Я говорил тебе: ты ещё не готова читать её!

– Папа, прости, но я хочу знать! – я закрываю лицо руками, всхлипываю и пинаю книгу так, что она отлетает на середину комнаты.

– Пегги! – папа подходит к ней и берёт в руки нежно, точно новорождённого ребёнка. – Ты же знаешь, как ценна эта книга, и не только для нас, но и для всех будущих женщин рода Девона и их защитников. Это наша библия, Пег. Ты должна уважать её!

– Я и уважаю её, папа! Но это касается меня, и я хочу знать! – я перевожу дыхание. – Это неправильно, что образование получают только мужчины!

Он прищуривается:

– Ты говорила об этом с мамой?

– Нет, – вру я.

– Не бери в голову…

Теперь в моём сне папа садится рядом со мной на пол и бережно держит книгу у себя на коленях.

– Конечно, ты должна прочитать её самостоятельно, Пегги, но всему своё время. Ты ещё только познаёшь свои силы, и в таком возрасте тебе будет слишком трудно, если попытаешься узнать всё сразу. И сегодняшняя ситуация подтверждает мои слова. Я говорил тебе не трогать книгу, но ты не послушалась – и теперь ты расстроена. Я уверен, сейчас ты жалеешь, что читала её, верно?

Я обдумываю его слова. Поначалу книга действительно испугала меня. Но теперь… Я упрямо вскидываю подбородок:

– Я хочу знать. Всё, даже самое плохое. Я должна учиться.

Папа закрывает рот рукой, но уже поздно: я заметила ямочки на щеках.

– Пап! Не смейся надо мной!

– Прости, Пег, я не смеюсь. Не над тобой. Я… горжусь тобой. Очень горжусь, – он спихивает книгу на пол, притягивает меня к себе и заключает в объятия. – Спрашивай что угодно. Что ты хочешь знать?

– Ду́хи правда всё время окружают меня?

– Я не знаю, Пег, поверь мне. Нам не известно, насколько достоверно то, что написано в этой книге. Было бы проще, если бы мы могли спросить у кого-нибудь ещё из рода Девона – у кого-то, имеющего дар, но в ныне живущем поколении ты одна такая.

– От этого толку мало, папа.

– Хорошо, давай по-другому, – он аккуратно раскрывает книгу и пробегает глазами страницу. – Только крайне маловероятное стечение обстоятельств могло бы позволить тебе войти в царство… кого?

– Мечущихся духов.

– Да, точно. Поэтому, даже если это правда, сейчас это невозможно.

– Там было что-то про «взяться за руки».

– Это только часть ритуала.

– Но…

– Поверь мне, Пегги. Если когда-нибудь что-нибудь тебя сильно напугает, думай о чём-нибудь совершенно ином, чтобы в твоей голове не осталось места ничему дурному. Гони его прочь! Есть и другие способы, но до них мы доберёмся, когда…

– …когда я буду готова, – говорю я, подстраиваясь под его тон и слегка улыбаясь.

Папа тоже улыбается:

– Отлично, ты учишься. А сейчас тебе нужно потренироваться. – Он зажимает ладонями уши и поёт: – Ла-ла-ла-ла-ла-а-а! Страшные бешеные штуки, мы вас не слышим!

Я хихикаю во сне, а проснувшись, всё ещё улыбаюсь:

– Папа?

Но, конечно же, его здесь нет, и я вновь ощущаю знакомую тяжесть в груди, когда вспоминаю, где нахожусь и почему.

Слышится какой-то шум – голоса на лестнице; женские голоса, они всё ближе, взволнованные и восторженные. Я стряхиваю с себя остатки сна и на цыпочках подхожу к двери.

– Я не понимаю: как это случилось?

– Ты это видела, Мэри? Видела?

– Она стала им, в этом я уверена.

– Но разве это было не… не как будто…

– Ой, Лилиан, и верно! Ты права!

– Ох, мисс Ричмонд! Мы не знаем, как вас благодарить!

Третий голос, прохладный и ласковый, слегка возвысился над остальными:

– Ну что вы, миссис Проктор, вам нет нужды благодарить меня. Помочь вам воссоединиться с вашим любимым – это честь для меня. По правде говоря, я не уверена, что когда-либо испытывала настолько чистое, сакральное ощущение любви, как то, что я почувствовала сегодня. Стать его частью – для меня это… – голос прерывается, – благословение.

– Вы уверены, что мы не должны вам доплатить? – спрашивает другая женщина, судя по всему миссис Проктор. – Одна гинея представляется слишком скромной ценой за то, что вы для меня сделали.

– Я абсолютно уверена. Слышать об этом не хочу.

– Мисс Ричмонд, вы ангел, истинный ангел. Мы даже не можем выразить словами, что для нас значит встреча с вами. Мы навеки в долгу перед вами.

Тихий вздох:

– Нет, милые дамы, это я перед вами в долгу. Ещё совсем недавно я полагала, что мой дар – это тяжкое бремя, но вы подарили мне второе дыхание. Я польщена, что мне довелось быть свидетелем такой неисчерпаемой любви. Но сейчас, дамы, прошу меня извинить, я очень устала, и мне нужно немного отдохнуть.

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не фыркнуть. Готова поспорить на десять пенни, что мисс Ричмонд даже приложила руку ко лбу. Что за фарс!

– Конечно-конечно, – тут же соглашаются Лилиан Проктор и её компаньонка. – Пожалуйста, простите нас! До следующей недели?

– Да, до следующей недели. Вашу фотографию мне доставят сразу же, как только она будет готова.

– О! Вот и чудесно! Я уже считаю секунды до нашей следующей встречи!

Очевидно, что Мэри и Лилиан на седьмом небе от счастья, а мисс Ричмонд – прожжённая шарлатанка, в этом я не сомневаюсь. Я жду, пока шуршание юбок и взволнованные голоса стихнут, а затем крадусь в коридор и прижимаюсь спиной к стене, надеясь таким образом стать как можно незаметнее.

– Вот ты где, маленькая мышка. А я всё гадала, когда же ты выглянешь из норки. – Она вся буквально светится, светлые волосы завиты и собраны на затылке: причёска не самая модная, но ей она чертовски к лицу. Её платье насыщенного синего цвета отливает таким глубоким иссиня-чёрным блеском, что я буквально вижу в нём своё отражение; ткань так подогнана и затянута на талии, что фигура девушки напоминает портновский манекен. Я смущённо одёргиваю ночную сорочку. Никогда ещё я не чувствовала себя такой маленькой. – Ну-ка, дай-ка мне взглянуть на тебя. Маргарет, верно? – Она ободряюще раскрывает объятия, и я невольно делаю шаг к ней, меня будто тянет магнитом. Она говорит как аристократка, чётко и коротко проговаривая слова, и я про себя отмечаю, что она моложе, чем я её представляла: ей явно не больше девятнадцати. И от этого я чувствую себя ещё более неказистой. Сомневаюсь, что подобное изящество грозит мне раньше, чем лет через пять-шесть!

– Пегги, – говорю я. – Все зовут меня Пегги.

Она наклоняется и заправляет мне за ухо прядь волос:

– Ну а я буду звать тебя Маргарет, это имя подходит такой очаровательной юной леди. – Её прохладная ладонь скользит по моей щеке; она берёт меня за подбородок и поднимает мне голову повыше, чтобы лучше меня разглядеть. – Да, изумительно, – говорит она практически шёпотом. – Привлекательная – и при этом невинная. Ты когда-нибудь завивала волосы?

– Эм… нет, не совсем… В смысле, мама несколько раз делала мне это для забавы, но…

– Не стоит, – резко обрывает она. – Тебе лучше выглядеть на свой возраст. Конечно, мы что-нибудь с ними сделаем, тем более что они хорошие, длинные, волнистые и… – Она подносит к глазам прядь моих волос. – …чёрные. Совершенно чёрные. Точно крыло ворона. Довольно примечательно. А эти глаза… позволь мне… Ох! – она театрально надувает губы. – Я слегка разочарована. Я ожидала чего-нибудь эффектного, например небесно-голубых, изумрудных… или фиалковых! Но твои… – она поворачивает мою голову на свет, – к сожалению, самые обычные.

– Мой папа говорит, что они природного цвета: синие, зелёные и серые…

– И твой папа прав! Но для рекламного объявления это недостаточно интригующе.

Рекламного объявления?

– Но не важно! – продолжает щебетать она. – Не бывает так, чтобы всё и сразу. Очень хорошо, всё продумано, хотя тебя стоило бы приодеть во что-то менее… сельское. Ты привезла с собой ещё что-нибудь из одежды?

– Вообще-то это моя ночная сорочка, – говорю я, не успев обдумать её вопрос. У меня с собой только один дорожный мешок с бельём, двумя передниками, драгоценным дневником с карандашом и моим лучшим воскресным платьем. На самом деле это укороченное мамино платье чудесного тёмно-синего оттенка, длинное, приталенное, с кружевным воротником-стойкой и крошечными перламутровыми пуговицами на спине. «Такая безделица – и столько места занимает», – думала я. Если бы оно осталось дома, я могла бы привезти с собой ещё минимум две книги, но мама настояла, чтобы я взяла что-нибудь «на выход».

Экземпляр модного «Домашнего журнала англичанки»[3] остался в моей комнате, и сейчас я жалею, что не могу полистать его. Я деревенская мышь с деревенской одеждой и причёской. Мои передники простецкие, старые и давно вышли из моды; даже моё лучшее воскресное платье не того фасона.

Очень плохо.

– У меня есть очень красивое тёмно-синее платье, – говорю я, чтобы отстоять маму и её немодное ношеное платье. Я сглатываю, надеясь, что таким образом смогу сдержать слёзы. Кому какое дело, что говорит какая-то глупая жительница Лондона, которая точно не скажет ничего дельного о «правильном размере турнюра».

Мисс Ричмонд радостно хлопает в ладоши:

– Звучит великолепно. Позже можно его примерить.

– Э… мисс… Ричмонд? К чему весь этот разговор?

– Пожалуйста, зови меня Сесилия. Мистер Блетчли не объяснил тебе?

Я качаю головой, и Сесилия смеётся, демонстрируя белые, идеально ровные зубки:

– Ох, Маргарет, мне очень стыдно: ты, наверное, сочла меня каким-то чудовищем!

– Нет, что вы, нет, просто я немного…

– …растерялась? Я ничуть не удивлена. Позволь мне объяснить. Ты будешь моей новой ассистенткой, и мы немедленно приступаем к работе.

– Правда?

Рука Сесилии, как змея, обвивает мои плечи:

– Конечно, правда, моя дорогая. Я о тебе наслышана; с моим мастерством и твоим уникальным талантом мы вдвоём создадим нечто умопомрачительное.

В свою комнату я вернулась с ощущением, будто проглотила что-то твёрдое и ледяное. Значит, мама права! Предатель Блетчли заманил меня сюда под ложным предлогом, не из чувства долга перед семьёй или желания позаботиться обо мне, но ради того, чтобы использовать мои навыки в своих целях! Как он смеет?! Как мне это вынести?!

В итоге я засыпаю, сильная усталость валит с ног. Когда поздним утром я просыпаюсь, ощущение, что тебя предали, никуда не исчезает. Я сижу, погружённая в дурное настроение, когда миссис Моррис, экономка – приземистая женщина, грузная, как шкаф для посуды, и такая же любезная, предлагает мне позавтракать на кухне, потому что общий завтрак я пропустила.

– Если хочешь ещё чаю, наливай себе сама, – говорит она. – Не стой с деловым видом в ожидании, пока я тебе налью, если не хочешь к Рождеству высохнуть, как верблюжий горб.

Это максимальное дружелюбие, на какое она способна, но я не в обиде. Мне нравится здесь, внизу, на кухне. Тут намного спокойнее, чем в остальном доме, где изящество перемежается с тщательно выверенным ужасом. По дороге вниз я остановилась, чтобы ещё раз взглянуть на фотографии. Сегодня они выглядят совершенно обычно; наверное, блики мне просто почудились. Может, это было просто отражение ламп на лестничной площадке.

На кухне над огромной чёрной чугунной плитой с двумя раздельными духовыми шкафами висят на крюках медные горшки. По словам миссис Моррис, здесь вечно что-то бурлит: сегодня утром это каша, которую мне сказано положить себе в миску, а днём будет суп; здесь чайник всегда готов вскипеть, а утюг – нагреться, прежде чем испустить клубы плотного пара над простынями, недавно просушенными на стойке.

Я провожу пальцем по кухонному столу, он большой, прочный и старый – гигантская версия того, который у нас дома. От тоски по дому мне становится больно, хотя со времени моего отъезда прошли только сутки. Хорошо бы оставаться здесь, на кухне, до тех пор, пока не смогу уйти, не важно куда.

У миссис Моррис есть помощница Дотти, служанка на все руки; неудивительно, что она худая, как жердь, а ростом ниже меня: она работает сверх всякой меры. Кажется, Дотти выполняет все дела по дому, включая готовку – и всё под бдительным надзором миссис Моррис. Мне приятно, что здесь есть кто-то моего возраста, но Дотти смотрит на меня так, будто у меня две головы. Не думаю, что я ей нравлюсь.

Звенит колокольчик, и Дотти вздрагивает. Миссис Моррис цокает языком.

– Когда-нибудь люди научатся сами себе наливать напитки и я смогу спокойно посидеть пять минут, – бурчит она себе под нос, встаёт, скрипя суставами, и стаскивает с головы домашний чепец. – Дотти, не забудь к ужину почистить всю картошку. И не вздумай забивать ей голову, – кивок в мою сторону, – своими бреднями. Она гостья в этом доме, и к тому же ребёнок. Когда закончишь с картошкой, принимайся за этих, – заканчивает она, кивнув на пару куропаток, и, шаркая, выходит из кухни.

В комнате повисает неловкая тишина.

– Давай я тебе помогу, – предлагаю я и подтягиваю к себе куропатку.

– А ты умеешь? – недоверчиво спрашивает Дотти. – Тут, знаешь ли, сноровка нужна. – Она отставляет миску с картошкой, вытирает руки о фартук и, хмуро поглядывая на меня, берёт вторую птицу. – Ты, часом, не одна из этих?

– Из каких?

– Выродков… шепчущих… медиумов… Мне всё равно, как они себя называют.

– Почему ты так решила?

– А зачем ещё хозяин тебя сюда притащил?

– Он меня не тащил, я не домашний скот, – огрызаюсь я. – Я… родственница. Я приехала по собственному желанию. У меня есть дела в Бристоле, поэтому я здесь.

– А, дела, как же! Я слышала, что тебе пришлось улепётывать из своей деревни, чтобы тебя не вздёрнули и не сожгли. – Она насмешливо улыбается и, покраснев от натуги, сгибает ноги куропатки. Ножка ломается с тихим треском.

– Откуда ты… Не важно, всё совсем не так.

Только на самом деле почти так и было. Я стараюсь не думать о жителях деревни, наших друзьях и соседях, которые ещё несколько дней назад при встрече шарахались от меня и в страхе перешёптывались. Слёзы наворачиваются на глаза, и я вытираю их рукавом.

– Не обижайся на меня, – говорит Дотти. – Я ничего такого не имела в виду. Мы, городские, себе на уме, – она стучит пальцем себе по лбу, – мы не деревенщины, которые готовы поверить в любую чушь. Кое-кто их тех, кто работал тут на мистера Блетчли, были уверены, что у них есть дар! – Она закатывает глаза. – Не волнуйся… Когда он поймёт, что ты не больший выродок, чем я, ты и оглянуться не успеешь, как тебя отправят спать обратно в твою кроватку… конечно, после того, как ты покончишь со своими делами. – Она смотрит на меня в упор, одновременно вытягивая мягкие жилы из ноги птицы.

Я смотрю на неё в ответ.

– Ощипать или освежевать? – спрашиваю я и сворачиваю птице голову.

Дотти вскидывает брови и медленно расплывается в улыбке:

– Так-так-так. Если хочешь убедить меня, что от тебя может быть польза, то, думаю, пришла пора варить суп. Ты можешь рассказать мне всё про свои дела – а я расскажу тебе про тех двух дамочек наверху.

Постойте-ка… их две?!

По словам Дотти, приёмная забита странными артефактами: ссохшиеся головы, вонючие зелья, маленькие куклы, истыканные иголками, с которых она не будет вытирать пыль «даже в самый святой день». Я не понимаю, почему она так боится того, что считает надувательством, но лучше я буду молча об этом думать, чем спрошу вслух.

Дотти как раз входит в раж, когда оплеуха от миссис Моррис за плохо ощипанную куропатку заставляет её замолчать. Судя по лицу Дотти, гнев экономки пугает её до полусмерти, но я тем не менее приободряюсь. Дотти успела рассказать мне об этом месте кучу всего. Она сообщила и кое-что довольно жуткое: где жила детоубийца Амелия Дайер, где такого-то переехала карета, и его голова «раскололась, как перезрелая дыня», сколько людей ежегодно сбрасываются с моста (от этой чудесной подробности у меня кровь стынет в жилах, стоит мне вспомнить те несчастные души в воде). Дотти также описала живописный маршрут от салона до парка Ли-Вудс, откуда открывается чудесный вид на Эйвон и на укрепления времён железного века, а ещё там есть славная чайная лавочка, где готовят вкуснейшие оладьи. Также Дотти поделилась со мной и крайне полезными сведениями: описывая, как добраться до чайной, она в числе прочих ориентиров упомянула особняк Клифтон, и теперь я могу привести в исполнение как минимум часть моего плана – я знаю, что дух леди Стэнтон обитает в пешей доступности от салона. Мне нужно только отделаться от мистера Блетчли (самого подлого предателя!), который настоял на том, чтобы я обедала с ним.

Я смотрю на него с другого конца стола, длина которого равна ширине нашего дома в Элдерли, а столешница блестит, словно золотистый сироп. Мистер Блетчли читает газету, периодически хмыкая то ли от удивления, то ли от отвращения: я не различаю эти нюансы. Наконец он сворачивает газету и со вздохом кладёт её рядом с тарелкой.

– Я знаю, что ты злишься на меня, Пегги, но я должен был как-то всё объяснить. Они не знали, что у меня есть родня, не говоря уж о племяннице, да ещё и шепчущей. При таком раскладе ты всего лишь одна из моих потенциальных ясновидящих. Я ни словом не обмолвился о твоих реальных способностях, уверяю тебя. Чем меньше людей знают правду о роде Девона, тем лучше.

Я стискиваю зубы:

– Вы стыдитесь нас: меня, мамы и папы.

– Ты даже не представляешь, насколько далека от истины, – возражает он, но, видимо, мне удалось его задеть, потому что его лицо налилось краской, как от сильного напряжения. – Знаешь, у тебя на лице точно такое же выражение, как у твоего отца, когда он впадал в праведный гнев.

– Ни слова о моём отце! Он честный человек, в отличие от вас. Вы заманили меня сюда под выдуманным предлогом.

– Жизнь не чёрно-белая, Пегги. Мир не делится на правильное и неправильное.

Я сжимаю кулаки и зажмуриваюсь, чтобы сдержать слёзы гнева и горечи. При упоминании о папе меня накрывает тоска по дому, тем более что, нравится мне это или нет, мистер Блетчли сейчас для меня – связующая ниточка между Бристолем и деревней, и при виде его я начинаю думать о родителях. А когда я думаю о них, мне хочется всё бросить и бежать со всех ног домой.

– Зачем вы рассказали Дотти, что произошло в Элдерли, что местные выжили меня? – зло спрашиваю я. – Она заподозрила во мне ту… кем я являюсь.

– Я ничего ей не рассказывал, – резко отвечает мистер Блетчли. – Как будто мне подобает вообще что-либо рассказывать этой пародии на человека… Она прислуга в этом доме, причём самая младшая. Я никому об этом не говорил. Ты ошиблась, Пегги.

Я не ошиблась, но спорить с ним нет никакого смысла.

– Вы сказали о правильном и неправильном, мистер Блетчли, но что может быть правильного в истории Салли? – я киваю на газету, где на первой полосе сообщалось, что бристольская тюрьма переполнена. – Салли сейчас там, а она не сделала ничего плохого. – Мне становится жутко при мысли, что она одна, в холодной камере, с крысами, в страхе ждёт суда. – Мы обязаны добиться её освобождения. Ради этого я согласилась приехать сюда, – выдавливаю я, сглотнув горькую смесь слёз и желчи. – Чтобы спасти Салли. Пожалуйста, мистер Блетчли, у вас есть связи… вы мне поможете?

– Неужели? Если память мне не изменяет, ты приехала сюда, потому что твои соседи вооружились вилами и готовы были сжить тебя со свету. К тому же всё не так просто. Я не могу вот так взять – и вытащить её из тюрьмы.

– Можно мне хотя бы навестить её? Убедиться, что с ней всё в порядке, и узнать, что случилось?

– Не думаю, что это хорошая идея, – отвечает он. – Тебе потребуется соответствующее разрешение, а ты ещё слишком юна… и, на мой взгляд, оно и к лучшему. Тюрьма – неподходящее место для ребё… – Он обрывает себя, но мы оба знаем, что он хотел сказать. Он прав: в тюрьме детям не место, однако Салли сейчас там, и не она одна.

– Очень хорошо, – говорю я. – Я также хотела бы наведаться в особняк Клифтон, я надеялась… ох, ну не знаю… может, выйти на контакт с леди Стэнтон. В этом не будет ничего плохого, верно? Не думаете же вы, что я стану сидеть сложа руки?

Мистер Блетчли вскидывает серую мохнатую бровь:

– Что ж, постепенно я узнаю́ тебя лучше, дорогая моя. Твоё рвение мне понятно, но тем не менее я настоятельно прошу тебя не вмешиваться в это дело. Предоставь властям делать их работу. От твоего вмешательства никакого толку не будет.

Вмешательства?!

– Я хочу помочь лучшей подруге! – огрызаясь, резко говорю я. – Они собираются её повесить, а она ни в чём не виновата. Ей четырнадцать, она невиновна – а они хотят убить её! Я должна предпринять хоть что-нибудь!

Мистер Блетчли сглатывает и поправляет воротник:

– Да, конечно, четырнадцать… чудовищно юный возраст. Если она не совершала преступления, это выяснится на суде. Тебе не стоит привлекать к себе внимание. Прошу тебя, Пегги, пообещай мне, что не будешь этого делать.

– Да какое мне дело до того, обратят на меня внимание или нет! Не обо мне речь Мы должны что-нибудь предпринять ради Салли. Для судьи она просто очередная бедная служанка без гроша за душой. Они признают её виновной, и на этом для Салли всё будет кончено! – Я готова расплакаться и тяжело сглатываю, чтобы подавить рыдание. – Может быть, вы одолжите мне денег? Пожалуйста? Я могла бы заплатить адвокату, чтобы он защищал Салли! Мисс Ричмонд… Сесилия… Я познакомилась с ней вчера вечером. Она показалась мне очень милой, и я обещаю, что буду стараться и проводить… «сеансы».

Мистер Блетчли сдержанно улыбается:

– Предоставь это взрослым, будь хорошей девочкой. Я привёз тебя сюда не для того, чтобы ты снова попала в неприятности.

Гнев вскипает у меня в груди, и сдерживаемые слёзы прорываются наружу.

– Взрослые идиоты! – выкрикиваю я и, зло всхлипнув, вскакиваю и выбегаю из столовой.

Захлопнув дверь в свою комнату, я бросаюсь на кровать и бью и пинаю матрас и подушку, пока конечности не наливаются свинцом от усталости; тогда я сажусь и опускаю гудящую голову на руки. Из-под кровати торчит мой дорожный мешок. В тревоге я замираю. «Я не так оставила его», – думаю я. Я знаю, что запихивала мешок под кровать целиком, подальше от любопытных глаз. Теперь я вытаскиваю его на середину комнаты и вытряхиваю все вещи на пол. Ничего не пропало, но это меня не успокаивает. Но и не уменьшает решимости. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

«А что, если взрослые не помогут, а вдруг власти не послушают?!

Мне придётся сделать всё по-своему, да?»

Тук-тук-тук.

Я стучусь в массивную старинную дверь особняка Клифтон.

Тук-тук-тук.

Никто не отвечает. Я стучу сильнее, отбивая костяшки о грубое дерево.

Тук-тук-тук.

Я пришла к тебе, Салли, впусти меня!

Тук-тук-тук.

Но ведь Салли здесь нет, правда? Она в тюрьме.

Тук-тук-тук.

Ты не могла пойти к леди Стэнтон сегодня, помнишь? Тебе туда завтра.

Тук-тук-тук.

Ты спишь! Проснись, проснись!

Тук-тук-тук.

Теперь я наполовину проснулась, но стук по-прежнему звучит в моей отяжелевшей голове. Я смотрю на латунные дорожные часы на туалетном столике: одиннадцать вечера.

Тук-тук-тук.

Кто-то стучится ко мне? После той сцены за обедом я не выходила из своей комнаты. Наверное, кто-нибудь пришёл справиться о моём состоянии.

Тук-тук-тук.

Нет, стук слишком слабый, это не за дверью. Больше похоже… будто кто-то стучит тростью по полу в комнате подо мной.

А затем: «А-а-а-а-ах!»

Окончательно проснувшись, я сажусь на кровати, пытаясь унять нервическую дрожь и напрягая слух, чтобы разобрать что-то помимо назойливого шума крови в висках. Я только что слышала чей-то крик, в этом не может быть никаких сомнений, а сейчас до меня доносятся стоны и очень слабый звон колокольчика. Пение. Кто-то что-то напевает. Низкий ритмичный речитатив, который отдаётся у меня в груди, точно рёв подъезжающего к станции поезда.

Да, это точно доносится откуда-то снизу. Покои мистера Блетчли расположены на втором этаже, рядом с уборной, и от него, при всех его громких речах, я ни разу не слышала никаких вздохов, и это явно не он.

Я должна посмотреть, что там происходит. Я сползаю с кровати и мысленно чертыхаюсь, чуть не попав ногой по ночному горшку. Как можно тише открываю дверь комнаты, выскальзываю на крутую лестницу и осторожно отпираю дверь на площадке этажом ниже, надеясь, что на этот раз не попадусь мисс Ричмонд. Чем старательнее я её избегаю, тем дольше смогу уклоняться от роли ассистентки.

Отсюда пение слышно лучше; оно определённо доносится из комнаты рядом с покоями Сесилии, и какое-то время я медлю, вспомнив рассказы Дотти про ссохшиеся головы и законсервированные внутренности. А что, если это чёрная магия? Маловероятно, даже в этом якобы либеральном городе. Даже если здесь живут ведьмы, они бы точно не стали выставлять свои способности напоказ… Или стали бы?

Бесшумно ступая по голому полу, я на цыпочках миную дверь в комнаты мисс Ричмонд, подхожу к соседней и прислоняюсь к косяку. Отсюда мне виден зал ожидания; снаружи уже темно, но в комнате горят свечи. Прялка отбрасывает причудливые тени на сероватые стены, и странные жуткие существа под стеклянными колпаками оживают в трепещущем свете пламени. Как это печально, когда смерть становится насыщеннее жизни.

Медленно-медленно я наклоняюсь и прижимаюсь ухом к узкой щели между дверью и косяком. Лакированная белая поверхность холодит щёку. Я наклоняюсь ещё ниже, к дверной ручке. В замочной скважине с внутренней стороны нет ключа, и я могу в неё заглянуть. Я чувствую какой-то травянистый запах – ароматические палочки? – и из-под двери на площадку тонкими струйками просачивается дым. Я с трудом подавляю кашель и замираю. Меня услышали? Нет, кажется, нет… Пение становится настолько монотонным, что я с трудом отслеживаю его, оно стало белым шумом, фоном всего происходящего.

Тук-тук-тук.

Я слышу гулкий стук, и резкий пряный тёплый запах благовоний усиливается… но почему мне так хочется спать? Веки становятся такими тяжёлыми, словно на каждую ресницу привязали по свинцовому грузику, и приходится прилагать все усилия, чтобы не закрыть глаза. Сейчас нужно двигаться аккуратно, чтобы не задеть коленом дверь и не коснуться локтем белой, как кость, ручки… Щёлк! Ручка дёргается, я падаю навзничь и пытаюсь подняться, высвобождая свою тапочку, запутавшуюся в подоле дурацкой ночной сорочки. Но я уже слышу скрип стульев, звук приближающихся шагов, а затем мне на голову набрасывают мешок и прижимают к лицу что-то сладко пахнущее прелыми листьями. И я не могу дышать, не могу дышать…

Кажется, меня усыпили, прижав ко рту и носу ткань, пропитанную какой-то странно пахнущей жидкостью. До меня доносятся разрозненные обрывки разговора:

– Чудесно!.. Можно её коснуться?.. О, потрясающе!.. Она среди нас… поразительно… я вижу это своими собственными глазами… истинный феномен… Она заговорит?.. Вы не зажжёте свет?

Я слышу барабанный бой, громкий и непрерывный, вопли, растерянные вскрики, перед глазами мерцают вспышки света, а затем всё погружается в черноту: меня грубо тащат и куда-то заталкивают (это коробка? Шкаф? О боже… гроб?!). Чей-то палец прижимается к моим губам, и я слышу у самого уха пронзительное «Ш-ш-ш!». Раздаётся щелчок, как будто закрыли дверь, и наступает тишина. Я одна, я лежу неподвижно, не смея пошевелиться, и гадаю, умру ли я здесь.

Но потом…

– Штакан воды, быштрее!

– Неужели это было необходимо, Сесилия?

– Оти, подумай головой! А што бы ты шделала на моём меште? Пожволила бы ей вшё ишпортить? Лучше пушть она появитшя как одержимая духами ш вуалью на голове, чем ввалитшя в жал и вшё ишпортит!

– Я понимаю, но она же ещё ребёнок – кто знает, как эта штука отразится на её организме!

– Глупошти, Оти, ш ней вшё будет в порядке. Шейчаш этим поштоянно польжуются.

– Врачи, Сесилия. Врачи его используют.

– Ой, жаткнись и шними эту штуку шо швоей башки!

У меня в голове марширует тысяча подкованных муравьёв, а во рту так сухо, что губы приклеиваются к зубам. С меня снимают мешок и суют в руки стакан.

Сесилия придерживает мне голову:

– Вот, выпей.

Я с радостью глотаю жидкость, и топот в моей голове стихает.

– Что произошло? – спрашиваю я. – И почему ты так разговариваешь?

Сесилия пожимает плечами:

– Мой старый голос, – произносит она уже почти как вчера вечером.

– Тебя скорее послушают, если ты говоришь… правильнее, – она с милым видом надувает губы. – Я когда нервничаю, иногда начинаю шепелявить.

– А.

Я постепенно привыкаю к неверному свету, комната оживает в тёплом сиянии десятков церковных свечей. Мои глаза фокусируются на второй девочке. Оти ничуть не уступает Сесилии по красоте, и на вид ей примерно столько же.

– Что ж, – немного нараспев говорит она, – ты, должно быть, Маргарет. Приятно познакомиться, цветочек.

– Ты… из Уэльса? – глупо спрашиваю я.

– Именно. И не я одна, – она пристально смотрит на Сесилию, которая в ответ показывает ей язык.

Тёмная кожа Оти блестит в пламени свечей, огоньки, точно светлячки, пляшут на бесчисленных золотых цепочках у неё на шее. Повязка из шелковистого кроваво-красного материала охватывает её собранные в хвост на макушке волосы, а на груди висит золотистый кулон в форме паука. На ней плиссированное спереди платье с открытыми плечами и с глубоким вырезом; длинные пышные рукава сужаются к запястью, манжеты застёгнуты на пуговицы, а объёмный подол искусно сшит из летящих тканей чёрного, золотого и багрового цветов. На плечи она набросила шаль тех же оттенков с отделкой в виде крошечных стеклянных бусин. У меня кружится голова.

– О боже, милая, тебе нехорошо? – спрашивает Оти, наклоняясь ко мне.

– Н-не знаю, – отвечаю я, заикаясь. По-моему, я в порядке, только ноги слегка подкашиваются и голова немного болит – примерно так же было в тот раз, когда я убиралась в доме после поминок и тайком отхлебнула бренди, но… эта девушка, эта комната…

Оти видит, что я осматриваюсь, и смеётся.

– Значится, малютка, тебе нравится наш кабинет?

Я киваю. Стены обшиты тёмным деревом, а окна задрапированы занавесками из тяжёлой тёмно-зелёной и, кажется, бархатной ткани; повсюду висят роскошные гобелены, полки заставлены пухлыми томами в кожаных переплётах; несколько ширм богато украшены, а огромные стулья похожи на троны. Постепенно я различаю всё больше деталей, в свете мерцающего пламени вокруг пляшут зловещие тени, и общее гнетущее впечатление усиливается в десятки раз. Мне на глаза попадаются жуткие узорчатые деревянные маски, скалящие острые зубы в полумраке, чучела животных под стеклянными колпаками, чаша, в которой что-то тлеет (неужели это волосы?!). На круглом покрытом скатертью столе стоят открытые шкатулки, наполненные всякой всячиной (детский ботиночек, берет, курительная трубка, коробочка для таблеток, очки в тонкой оправе), а стена за ним, как бы неуместно это ни выглядело, вся завешана семейными портретами, похожими на те, которые я видела на лестничной площадке. Постойте, нет. У того мужчины голова наклонена под неестественным углом и странно торчат конечности, а та женщина смотрит перед собой совершенно пустым взглядом… Они мёртвые! На всех этих фотографиях – мёртвые люди.

Сесилия касается моей руки:

– Забавно, правда?

«Забавно» не совсем то слово, которое пришло мне на ум, но я всё равно киваю.

– Я понимаю, что кто-то находит в этом утешение, – продолжает она, – но лично я не хотела бы, чтобы мои почившие близкие наблюдали за мной, пока я сплю… А ты что скажешь, старушка? – Сесилия, ухмыльнувшись, толкает Оти локтем в бок, как будто мы тут три доярки, собравшиеся весело посплетничать, но затем снова поворачивается ко мне, и её лицо тут же вновь становится серьёзным. – Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты всё время молчишь. Она не очень общительная, правда, Оти?

– Не всем же быть такими балаболками, как ты. – Оти поднимается с места и обходит комнату, задувая свечи и зажигая газовые лампы. Затем мочит тряпку, отжимает, набрасывает на чашу, из которой всё ещё идёт дым, и убирает её на каминную полку. – Жадный дурак, – шепчет она себе под нос, качая головой.

– Я думаю, что они восхитительные, – говорю я.

– О чём это ты?

– О фотографиях, – отвечаю я. – Смотрите, сразу видно, что почти всех этих людей сфотографировали, когда после смерти прошло не так много времени. Например, вон на той. – Я показываю на фотографию, где женщина держит на коленях девочку лет семи-восьми – скорее всего, это мама и дочка. – Рука женщины обвита вокруг талии девочки. Если бы их оставили так надолго, они бы не смогли продержаться в таком положении. Из-за трупного окоченения.

Сесилия и Оти как-то слишком пристально смотрят на меня.

– Что? – спрашиваю я. – В чём дело?

– Это… нетипичная реакция, – отвечает Сесилия.

Упс.

– Может быть, эти тебе тоже понравятся. – Оти подталкивает ко мне обшитую черной парчой книгу. Внутри на каждой странице я вижу портреты людей в трауре, у всех за спиной – смутные зловещие тени.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это называется «фотографии духов», – отвечает Оти. – Слышала о таком?

Я качаю головой, и Оти, видя моё недоумение, улыбается:

– Твой дражайший родственник Блетчли буквально помешался на них. Выложил кругленькую сумму за это чудо техники в надежде поймать призрака в объектив. Бедняга был в отчаянии, когда выяснилось, что это всего лишь дешёвый трюк, – хотя, отмечу, нам он об этом никогда не рассказывал. Жаль было его, верно, Сесиль?

Сесилия надувает губки и кивает, как грустный клоун в цирке.

– Сотни фотографий в течение стольких лет – и он всё равно просит у клиентов согласия на съёмку. Для потомков, по его собственным словам, – Оти пожимает плечами. – Пустая трата денег, я считаю, но клиентам нравится, что после посещения салона у них останется памятный сувенир. Наверное, ты уже видела прочие его шедевры на лестничной площадке?

Я киваю, надеясь, что моя тревога никак не отражается на лице. Блики, которые я видела на тех фотографиях, совсем не похожи на явно поддельные тени в книге. Возможно, я чего-то не поняла. Возможно, вместе с неправильной одеждой, неправильной причёской и неправильными манерами у меня ещё сложилось неправильное впечатление. Я снова смотрю в книгу с очевидными подделками. А возможно, что и нет.

Оти закрывает книгу, подходит к стене с фотографиями и, прижавшись носом к стеклу, разглядывает женщину с ребёнком:

– Знаешь, мне всегда казалось, что мертва дочь, а не мать. Глаза женщины открыты. Посмотри, видишь?

– Они нарисованы, – отвечаю я.

Оти переводит взгляд обратно на фото и морщится:

– Несколько жестоко, не находишь? А у девочки глаза закрыты.

Я пожимаю плечами:

– Наверное, расстроилась, что пришлось позировать фотографу, сидя на коленях у мёртвой матери.

Молчание.

– А ты любопытное маленькое создание, – наконец говорит Сесилия.

– Я понимаю, почему мистер Блетчли решил, что из тебя получится хорошая помощница, – Оти наклоняет голову набок. – И почему он считает, что ты «с причудами».

Он так говорил обо мне?! Внезапно мне к горлу подступает тошнота.

– Мне не очень хорошо.

– Оти, быстрее, – вскрикивает Сесилия, – тазик, тазик, тазик! Вот так, малышка, вот так.

– Говорила же я, что ничего хорошего от этой штуки не будет, – фыркает Оти.

Не скажу, что она не права.

Спустя несколько минут после приступа рвоты у меня проясняется в голове.

И возникает вопрос.

– Куда вы меня положили? – спрашиваю я. – Когда принесли на сеанс. – Я оглядываюсь вокруг. Мне казалось, что я сидела в каком-то кресле со стенками, как в шкафу или в исповедальне. – Я всё время была здесь? Мне казалось, что места было меньше.

Сесилия садится на корточки, делает печальное личико и указывает мне под ноги.

– Туда, – говорит она.

Я сдвигаюсь вбок, приподнимаю сорочку и провожу пальцами по деревянному полу. Сначала он кажется абсолютно гладким, но потом я нащупываю желобок и кнопку; когда я нажимаю на неё, часть пола отъезжает, открыв погреб внизу. Я ахаю:

– Туда?!

– Да. Прости, – говорит Сесилия. – У нас не было выбора.

– В каком смысле?

– Мы должны были спрятать тебя куда-нибудь. Иначе ты бы…

– …нарушила транс, – заканчивает Оти.

– Точно! – с улыбкой поддакивает Сесилия. – Ты бы нарушила транс.

– Когда все ушли? Я ничего не слышала.

– Примерно с полчаса назад. Я сказала им, что уходить нужно тихо, чтобы не… ну, ты понимаешь, – говорит Оти.

– Не нарушить транс? – спрашиваю я, а она в ответ запрокидывает голову и смеётся.

– Да, именно так, – говорит она, наклоняется и достаёт из-под круглого столика большую вазу с белыми гвоздиками. – Вот. Так уютнее, не находишь?

Я киваю.

– А что было в чаше? – спрашиваю я.

– Кое-какие личные вещи. Кое-что… взятое с тела.

– Фу! Зачем?

Оти пожимает плечами:

– Для создания нужной атмосферы. Чтобы было ещё более таинственно и жутко. Сегодняшние клиенты хотели поговорить со своим мёртвым дедушкой, который начал семейное дело. Если читать между строк, они хотели запугать младшего брата, чтобы он передал им свою долю предприятия. Они уверены, что вино, женщины и песни ему больше по душе, чем дела фирмы.

– Думаю, в этом есть логика, – говорит Сесилия, подходит к буфету и наливает два бокала. Один она протягивает Оти с таким видом, что я невольно краснею, и они чокаются. – До дна!

– Твоё здоровье, – отвечает Оти.

– И что, получилось? – спрашиваю я. – И откуда вы знаете, что они приходили именно за этим? Вы правда вызвали дедушку? Но вы же не могли… – запинаюсь я. – Вы же не ведьмы, так? И не шепчущие? Или… кто вы?

Сесилия садится в похожее на трон кресло боком, перекинув одну ногу через подлокотник.

– Зависит от того, что ты имеешь в виду под словом «получилось», – говорит она, делает большой глоток из бокала и продолжает, тщательно подбирая слова: – Мы проводим закрытые сеансы, попасть на них можно только по приглашению. Это значит, что нам в точности известно, кто придёт сюда, следовательно, мы можем заблаговременно сами провести… небольшое расследование. Мы тщательно подбираем слова, чтобы не было явной конкретики: толкования не должны быть слишком подробными. Клиенты должны иметь возможность интерпретации. Но большинство подобных олухов верят в мистику, и это даёт огромную власть. У младшего брата как будто остались сомнения, но, может быть, это была просто напускная бравада. Зато его сёстры были совершенно зачарованы, особенно когда ты заглянула к нам, Маргарет. Теперь, когда сёстры убеждены, что духи на их стороне, они станут действовать смелее, а их нерадивый братец растеряет уверенность, а вместе с ней и власть. Так-то! – Сесилия бьёт ногой по воздуху. – Слухи расходятся быстро. Всё больше и больше людей узнают о нашем мастерстве, а цена за билет на сеанс всё растёт и растёт! – она улыбается. – А что касается брата… Я искренне надеюсь, что они его вышвырнут: это полный кретин.

– А что до другого твоего вопроса, – говорит Оти, – нет, мы не ведьмы. Да и у кого хватило бы смелости признаться в подобном после того, что с ними случилось?

– Тогда кто вы? – спрашиваю я.

– Мы женщины, лапочка. Женщины, к которым люди действительно прислушиваются. А в нашем мире этот дар встречается реже, чем любые шепчущие.

В этом доме одни сплошные зеркала и дым – от подвала до труб на крыше. Даже дверь в мою комнату на верхнем этаже совсем незаметная, спрятанная в стене и коварно выкрашенная в тот же цвет, кисть нарисовала фальшивые панели настолько аккуратно, что, глядя издалека, невозможно догадаться, что здесь есть проход. От нового приступа тошноты меня пошатывает, и я останавливаюсь подышать, дожидаясь, пока прекратится головокружение.

Я медленно прохожу мимо стены с фотографиями. В деревне ни у кого таких не было, фотография только начала входить в моду. Зато у нас дома висят портреты, блёклые миниатюры женщин из рода Девона – тётя Китти, бабушка Вада, двоюродная тётя Франсес, – о которых папа рассказывал только унылые короткие истории, пичкая меня обещаниями, что когда-нибудь я узнаю их биографию из книги. «Когда-нибудь», конечно! Я догадываюсь, как много я о них не знаю, потому что начинаю чувствовать некую духовную связь, если смотрю на их портреты достаточно долго: это будоражащее ощущение ни с чем не спутаешь.

Одна из фотографий притягивает мой взгляд. «Счастливые дни» – так гласит надпись на медной фигурной табличке внизу. Я делаю шаг назад, чтобы оценить всю композицию: на фотографии молодая пара прогуливается в парке, в явно неформальной обстановке. Цилиндр на голове мужчины чуть сдвинут набок, усы нафабрены и завиты; в руке он держит зонтик, а одну ногу поставил на низкое ограждение. На женщине тёмное платье и шляпа с огромным плюмажем, тень от которой падает на лицо, но тем не менее зритель почему-то понимает, что она буквально лучится искренним счастьем. Она влюблена.

Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что и думать, и вглядываюсь в фотографию. Мужчина – это определённо мистер Блетчли, тут гадать нечего. А женщина? От страха у меня мурашки бегут по затылку.

Не может быть…

Я вглядываюсь пристальнее. Как это возможно?!

Но сомневаться не приходится. Это моя мама.

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца и быстро одеваюсь, готовая потребовать у мистера Блетчли объяснений. Я сбегаю по лестнице и вижу, что та фотография исчезла; вместо неё на стене висит литография раскидистого дерева, мрачная и зловещая.

Неужели мне всё приснилось?! Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть получше. Вокруг рамки виден слабый контур, несколько темнее чем остальная стена, потому что прежде чуть более широкая фотография закрывала её от солнечных лучей. Этот квадратный след меня одновременно обнадёживает и пугает. Кто-то поменял фотографии, мне ничего не привиделось: эта слабая тень – всё равно что доказательство.

– Что-то случилось? – спрашивает хриплый голос.

– Дотти! Ты меня напугала! Нет-нет, всё хорошо. Слушай, – я киваю на стену, – вчера здесь висела другая фотография?

Она смотрит на меня как на птицу, которую нужно ощипать, словно прикидывая, откуда выдернуть первое перо.

– Если ты думаешь, что у меня есть время тут торчать и глазеть на картинки, то у тебя в башке навоз вместо мозгов, – она кивает на аккуратно сложенную стопку одежды и полотенец, которую держит в руках. – Хотите, я отнесу наверх, пока ваша милость наслаждается искусством? – Последняя фраза прозвучала скорее как угроза, чем как предложение.

– Нет, – отвечаю я, – я заберу. Пожалуйста, отдай это мне. – Я тянусь к стопке, но Дотти отводит руки в сторону:

– Да не грузись, ты здесь гость и всё такое, – и она направляется к моей комнате.

Я совершенно точно не хочу, чтобы она туда заходила. Я не могу отделаться от подозрения, что кто-то рылся в моих вещах, хотя даже не могу предположить, кому и зачем это могло понадобиться. Я встаю между Дотти и дверью, она смотрит на меня, и я протягиваю руки:

– Дотти, дай вещи мне. Правда, всё хорошо, спасибо.

Одна из дверей на площадке распахивается.

– Маргарет, ты готова? – громко спрашивает Сесилия.

– Готова к чему? – кричу я в ответ.

– Мистер Блетчли сказал, что ты хочешь осмотреть окрестности и что в особенности тебя интересует особняк Клифтон. Он предложил нам провести тебе экскурсию, если ты не возражаешь.

Он правда так сказал?!

– Эм… да, буду только рада. Одну минуту: Дотти принесла мне чистое бельё, я вернусь к вам, как только отнесу его к себе. – Я снова протягиваю руки. – Спасибо, Дотти, – жёстко говорю я, и ей остаётся только обиженно сунуть мне стопку, свою ношу.

– Приятно провести день в компании ковена, – шипит она. Затем поворачивается, с недовольным видом протирает рамку картины краем передника, делает шаг назад и, сдвинув брови, громко цокает языком и снова принимается тереть. – Как будто у меня других дел нет, – ворчит она, искоса смотрит на меня, как будто это я виновата, что рамка испачкалась, потом резко разворачивается и, громко топая, уходит прочь по коридору, при этом белый чепчик у неё на голове раздражённо подпрыгивает. Я быстро кладу бельё на ступеньку лестницы, ведущей в мою комнату, и решительно захлопываю дверцу в стене.

Я иду к Сесилии.

– Ого, ничего себе! – восклицаю я при виде её наряда.

На Сесилии коричневая твидовая юбка, белая рубашка и алый мужской жилет, а поверх него – длинный, твидовый же, приталенный фрак, из нагрудного кармана которого торчит шёлковый платок; на голове у неё – украшенный лентой цилиндр, а на ногах…

– Это… сапоги для верховой езды? – спрашиваю я.

– Думаешь, будет слишком? Я не так часто выбираюсь за город, хотелось выбрать подходящий наряд.

– Мы же не за город направляемся, – говорю я. – Особняк Клифтон видно из…

– Там есть зелень, так? Там растёт трава. Ergo, c’est la campagne![4] – Сесилия хихикает, берёт меня под руку и разворачивает в другую сторону. – Я в таком волнении от предстоящей прогулки! Я уже несколько часов как встала, успела перемерить практически всё, что у меня есть. – Она останавливается, отпускает меня и осматривает свою одежду.

– Нет, ты права, права, – она надувает губы. – Слишком вычурно. Я переоденусь. Я уверена, у меня найдётся что-нибудь более под…

– Нет! – если она сейчас будет переодеваться, мы вообще никогда отсюда не выберемся. Я не могу потерять ещё один день. – Честное слово, Сесилия, тебе это очень идёт.

Она ненадолго замирает, потом берётся за подол юбки и с жеманной улыбкой помахивает им:

– Правда?

– А Оти идёт с нами?

– Да, конечно… ой, подожди! – Сесилия бросается к двери спальни. – Оти, дорогая! – кричит она. – Бриджи и хлыст лучше оставь до другого раза – мы же не хотим привлекать к себе излишнее внимание, да? – Потом оглядывается на меня, подмигивает и понижает голос до шёпота. – Между нами: вообще она хорошая, но в плане одежды ей порой не хватает вкуса.

– Между прочим, я всё слышала, – говорит Оти, выходя из комнаты. Она одета как будто на театральную постановку лисьей охоты: длинная чёрная юбка, плотный узкий жилет из красного бархата, рубашка с жабо и маленькая приплюснутая шляпка, которую помимо чёрной сетчатой вуали украшал отороченный мех – видимо, в качестве напоминания о том, что в будущем ждёт несчастных лис. – Ну что, дамы, готовы к приключениям?

Я киваю, от предвкушения меня даже немного трясёт. Возможно, сегодня – тот самый день, когда мы вернём Салли свободу.

– Идёмте, – говорю я.

Оти вставляет в глаз монокль – с таким видом, словно это самая естественная вещь в подобных обстоятельствах, и мы отправляемся в путь.

Особняк Клифтон расположен довольно высоко, на дальней стороне холма Брэндон, откуда открывается великолепный вид на Эйвон. Сам дом выглядит чудесно: осеннее солнце подсвечивает тёмно-жёлтые кирпичные стены, и кажется, что особняк меняется под стать времени года вместе с окружающим пейзажем.

Дорога по большей части идёт в гору, за исключением последнего небольшого отрезка на уступе. Мы делаем короткий привал в виду почти достроенной башни Клифтон («Какая жалость, что её не достроили, тогда её было бы видно за версту-у-у-у отсюда!» – замечает Сесилия), но к тому времени, когда мы подходим к особняку, мои спутницы начинают задыхаться, поэтому мы сходим с дороги и ещё какое-то время отдыхаем под окружающей сад стеной из серого кирпича.

– Думаю, вам обеим лучше подождать здесь, а я сбегаю туда и постучусь, – говорю я с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. По дороге я рассказала Оти и Сесилии о Салли, но не всё: я помню папин наказ не болтать лишний раз о моих способностях, и девушки думают, что я пришла сюда только задать несколько вопросов. Я не могу допустить, чтобы меня подслушали, даже если придётся делать всё в одиночку.

Оти вынимает монокль и пристально смотрит на меня:

– Ты уверена? А если тебя не впустят?

Сесилия приподнимает юбку и опирается ступнёй о стену.

– И то правда. Возможно, мы зря отправились в эту глушь, – говорит она, вновь правильно выговаривая слова.

– На дорогу у нас ушло не более получаса. И они обязаны меня впустить. Обязаны! – я чуть не плачу, и девушки умолкают.

Я только сейчас осознаю, что у меня фактически нет никакого плана действий. Если я просто постучусь и принесу свои соболезнования, это не обеспечит мне пропуск в дом, без чего невозможно попытаться поговорить с умершей леди Стэнтон. Но если меня не впустят или если её дух уже покинул этот мир – что тогда?

Так или иначе, это мне ещё только предстоит выяснить. Салли, которую я знаю, плачет, если случайно наступит на улитку, она выносит пауков из дома на задний двор, чтобы случайно не раздавить их; Салли добрая, милая и доверчивая. Порой слишком доверчивая. Она не убийца, в этом не может быть никаких сомнений; я представить себе не могу, чтобы она совершила нечто подобное. «И всё-таки, – думаю я, – она очень вспыльчивая и может действовать импульсивно…» Нет-нет! Я гоню эту мысль. Салли невиновна. А что насчёт остальной прислуги в доме? Они знают, что произошло? У кого-нибудь должна быть хоть какая-то информация, даже если от леди Стэнтон я ничего не добьюсь.

Приободрившись, я иду по дорожке к главному входу. Четыре каменные ступеньки ведут к двери, на которой фигурно отлитая горгулья держит в зубах тяжёлое кольцо.

Я стучусь и жду.

Жду.

Жду.

Где все? В отчаянии я толкаю дверь – и, к моему удивлению, она приоткрывается.

– Эй? – тихо зову я. – Есть здесь кто-нибудь?

Я переступаю порог и прищуриваюсь в тёмном просторном коридоре: на расстоянии вытянутой руки я уже ничего не вижу. Я останавливаюсь, от страха мурашки бегут у меня по затылку. Впереди в сумраке я различаю какое-то движение. Напрягаю зрение, силясь понять, что именно так медленно, но уверенно надвигается на меня.

– Леди Стэнтон? – шепчу я, хрипло и надсадно.

Угольно-чёрный силуэт приближается, из-за его спины сочится слабый свет, и на стенах пляшут длинные мутные тени. Я не могу определить его пропорции.

– Эй! – зло кричит силуэт.

– И-извините, – запинаясь, говорю я. – Я не знала, есть ли кто-нибудь дома. Дверь вроде как… сама открылась.

– Дома никого, кроме меня, нету, и от меня ты благодарностей не дождёшься за то, что ошиваешься здесь, вон отсюда!

Силуэт приближается, и становится видно, что это старик в чёрном сюртуке и колпаке – древний старик, старше всех, кого я когда-либо видела, если не брать в расчёт тех, кто лежал у нас дома в гостиной.

– Прошу прощения, сэр, – говорю я. – Я пришла к хозяйке дома.

– Хозяйки нет, – отвечает он. – Никого нет. По-моему, я выразился достаточно ясно.

– Простите, да, вы правы. Она скоро вернётся? – меня вдруг озаряет. – Я слышала, что здесь… есть вакантное место горничной.

При этих словах старик замирает. В руке он сжимает большую связку ключей и теперь трясёт ими, точно злобный тюремщик.

– Что тебе сказали? – он наклоняется к моему лицу. От него несёт кислым элем и навозом.

– Ничего, ничего, клянусь!

Он снимает колпак и мнёт его в руках, я вижу, что ногти у него тоже чёрные от грязи.

– Хозяйка дома недавно скончалась, да упокоит Господь её душу, – говорит он, уже не так зло.

Он одного со мной роста, но его напряжённость, неуравновешенное поведение и отвратительный запах заставляют меня сделать шаг назад. Я пытаюсь очистить сознание, чтобы понять, нет ли поблизости духа леди Стэнтон, но в голове у меня упорно вертятся мысли, что моя ложь всё разрастается, а провинциальный акцент становится заметнее.

– Это очень прискорбно, сэр. Я обхожу все большие дома, сэр: понимаете, мне нужна работа. Мой папенька лишился места, и маменька говорит, что я должна найти заработок, или меня вышвырнут из дома. Она сказала мне зайти во все большие дома и спросить, вежливо, но не слишком настойчиво, не возьмёт ли кто-нибудь меня в услужение.

Старик втягивает щёки и разглядывает меня.

– Что ж, – говорит он, поразмыслив, – может, вакансия и будет. В конце концов им придётся нанять новую прислугу.

– Если ваша госпожа умерла, – невинно интересуюсь я, – то этот дом… продаётся?

Мой вопрос снова приводит старика в ярость:

– А это не твоё дело, наглая побирушка!

Но, как и в прошлый раз, вспышка быстро проходит.

– Ты местная? – спрашивает он.

– Я живу по другую сторону реки.

– Что ж, – он заметно расслабляется, – смею сказать, рано или поздно здесь появится новый хозяин или хозяйка, но когда это будет, я не знаю. Когда всё уляжется, тогда и поглядим. – Вдруг он сморщивается, и, к моему ужасу, по его уродливому лицу в три ручья текут слёзы.

– Я… мне очень жаль. Я не хотела вас расстроить.

Старик вытаскивает из кармана посеревший платок и сморкается:

– Простите, мисс. Бурные чувства не в моих привычках, но леди Стэнтон… это был сущий брильянт. Я служил у неё больше сорока лет, да и почти все остальные тоже. Мы были как одна семья. – Он снова сморкается и промокает слезящиеся глаза, едва различимые под нечистыми складками кожи. – Я садовник, из прислуги только я один остался. Я присматриваю за домом и запираю двери. Я не хочу больше неприятностей. Не стоит оно того.

– Неприятностей? – Если он меня и услышал, то не подал виду. – Сады прекрасны, – проникновенно продолжаю я. – Здесь должна работать целая армия садовников, а не вы один.

От этих слов он расцветает, как роза:

– Нет, мисс, тут только я. Только я и остался.

– А где все остальные?

– Ушли, – он почти шепчет, словно разговаривает сам с собой. – Леди Стэнтон говорила, что мы все будем пристроены, но им надо кормить семьи, да люди и не хотят здесь оставаться после…

У меня кровь холодеет в жилах:

– После?..

Он пристально смотрит на меня.

– Так, ты, хватит болтать, – резко говорит он. – Давай проваливай, дай мне запереть дверь.

– Можно я снова приду? – спрашиваю я. – Может быть… после похорон?

– Похороны были вчера, их почему-то перенесли, – он стискивает зубы. – Те, кто любил её, даже не смогли как подобает попрощаться. Закрытая служба, и хоронили в семейном склепе.

– Мне очень жаль, – говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти. Но тут что-то притягивает мой взгляд – слабое сияние в дальнем углу коридора. Может, уголёк в гигантском камине?

Нет. Это она. Её голос тонок и слаб, но это она.

Я должна остаться в доме. Но старик уже теснит меня к выходу, и не успеваю я оглянуться, как мы уже стоим на крыльце, и он возится с замком.

– Простите, сэр, но можно я воспользуюсь удобствами, пожалуйста? Перед дорогой домой.

Старик выпрямляется и смотрит на меня. Его голова находится на одном уровне с горгульей на двери, и сходство меня нервирует.

– Ты говоришь слишком грамотно для человека, который хочет работать прислугой, – насупившись, говорит он.

– Я… кхм…

Внезапно слышится хлопанье юбок и взволнованные голоса:

– О! Наш герой! Слава небесам, мы вас застали… У нас душа ушла в пятки, но теперь мы спасены!.. Идёмте с нами! – Сесилия и Оти тараторят, задыхаясь, и хватают сварливого садовника за обе руки.

– А? Что происходит? – в изумлении спрашивает он. Он не успел запереть дверь, и я проскальзываю в дом.

– Эй! – орёт старик. – Ты что творишь?!

– Я сейчас же вернусь, обещаю!

– Но…

– Не беспокойтесь о ней, душенька, – Оти поднимает свою чёрную вуаль. – Не сейчас, когда… э-э-э… в люпинах рыщет кто-то посторонний!

– Да, именно! Посторонний! Он нас так напугал! – поддакивает Сесилия.

– Но её нельзя пускать в дом одну… и что вы двое делали в моих люпинах?!

– О боже, разве можно задавать даме такие бестактные вопросы! – щебечет Сесилия, увлекая старика в сад, подальше от дома. Оглянувшись через плечо, она произносит:

– Иди!

Я захожу в коридор, просторный и обшитый широкими досками шоколадного цвета. Её дух здесь, но едва теплится.

– Леди Стэнтон? – неуверенно спрашиваю я. – Можно с вами поговорить?

Её голос тонок, словно утренний туман, и с каждым словом он всё сильнее истаивает. Я едва разбираю слова. Искорка света сияет всё ярче и ярче, пока её сияние во мраке не становится настолько пронзительным, что я вынуждена отвести глаза.

– Это несправедливо! Это не его! Верни его! Пожалуйста, помоги мне! Верни его! Это не его!

И она исчезла.

Она исчезла.

Кажется, что мне в карманы положили булыжники. Я не могу сдвинуться с места, надежда вытекает из меня, точно вода из дырявой кастрюли. Я не могу пошевелиться – да и куда мне идти, даже если бы могла? Я столько надежд возлагала на этот разговор, я так надеялась, что леди Стэнтон поможет мне спасти Салли!

Она исчезла.

Моя последняя надежда – это Салли. Если мне только удастся поговорить с ней в тюрьме… Теперь всё зависит от этого.

Голоса девушек снаружи резко выводят меня из оцепенения, и я отступаю к двери, потирая глаза, чтобы вернулось зрение. На столике в прихожей я замечаю несколько нераспечатанных писем и на одном конверте узнаю собственный почерк. Моё письмо Салли. Нераспечатанное.

На обратном пути мы все молчим. По нашем возвращении мистер Блетчли с хмурым видом объявляет мне, что мою просьбу навестить Салли отклонили, и теперь от надежды не остаётся ничего.

Последние два дня я провела в, мягко говоря, пасмурном настроении. Я снова и снова прокручиваю в голове слова леди Стэнтон – «Верни его! Это не его!» – в надежде, что молния озарения поразит меня и я пойму, что она имела в виду. Но я в растерянности! Я не знаю ни что делать, ни к кому теперь обращаться.

Я вновь попросила предателя Блетчли: не может ли он воспользоваться своими связями и поговорить насчёт Салли с начальником тюрьмы? Но нет, он не станет этого делать, потому что «это привлечёт к Салону ненужное внимание». В отчаянии я набросилась на него, а потом с такой силой хлопнула дверью, что, заглянув в неё секундой позже, увидела его всё ещё сидящего с открытым ртом. И к моему величайшему удивлению и радости, буквально через час – одному Богу известно, как я ухитрилась убедить его так быстро, – мистер Блетчли предоставил мне свою карету.

– Я пообещал твоей матери, что уберегу тебя от неприятностей, Маргарет, поэтому никаких отклонений от маршрута, – предупредил он. – В остальном не торопись, я не ограничиваю тебя во времени.

Я сказала мистеру Блетчли, что мне станет легче, если я повидаюсь с кем-нибудь из близких – и вот теперь я сижу на аккуратном чёрном диванчике в приёмной похоронной конторы в центре бристольского Старого рынка. Тут повсюду гробы. С десяток выставлено вдоль стен: обитые шёлком и отполированные, с блестящими латунными ручками и тщательно подобранным декором – точно деревянные солдатики в парадных мундирах. Над каждым гробом вздымается высоченный пучок чёрных страусиных перьев, а в одном углу по стойке смирно стоит батальон надгробий. Несмотря на обстановку, мне здесь нравится; по крайней мере, сейчас я в помещении и передо мной – чашка горячего сладкого чая.

Город буквально сводит меня с ума: настолько он тесный; мне как сельскому жителю было бы трудно даже вообразить нечто подобное, не будь у меня примера перед глазами. Здания повсюду, на каждом углу, самые разные: чёрно-белые, деревянно-кирпичные дома времён Тюдоров гнездятся среди классических особняков кремового цвета или современных, из красного кирпича; а там, где нет зданий, обязательно будет трамвай, клумба, скамейка, питьевой фонтанчик или памятник. Кучер показал мне новинку: статую какого-то напыщенного мужчины в завитом парике и бриджах. Даже дельфины, окружающие его с двух сторон, словно косят глазом куда-то в сторону – и разве можно их винить, когда им целую вечность придётся провести в такой компании! Может быть, когда-нибудь они всё-таки обретут свободу.

Ещё в городе полным-полно ду́хов, они то и дело попадаются мне на запруженных улицах. Сначала я вижу одного, потом глаза привыкают к новой обстановке, и я вижу ещё одного, и ещё одного. Мужчина в цилиндре с ножом в спине; женщина толкает перед собой коляску, облепленную водорослями, вода ручьями льётся с неё; трое маленьких детей с лицами, изрытыми оспой, и тысячи других, без явных признаков того, как они встретили свою кончину. Почему одни застревают в моменте смерти, а другие нет, я не имею ни малейшего понятия. Вокруг этих нет характерного яркого свечения, в отличие от тех, кого я вижу во время горения. По правде говоря, я могла бы легко их не заметить из окошка экипажа, если бы все они медленно не поворачивали голову и не провожали меня взглядом. Неужели так было всегда? Бессчётные мёртвые глаза, следящие за мной?

Я гоню эти мысли прочь, прихожу в себя и дую на дымящуюся чашку. Напротив меня сидит Амброуз, который в отсутствие служащего присматривает за конторой.

– Сегодня ни одного, Пегги. Ты… что-то чувствуешь? – спрашивает он, роясь в каталогах с похоронной атрибутикой, веером разложенных на столе между нами. Я прислушиваюсь. Ничего. Здесь нет ни души. Я качаю головой, и плечи Амброуза опадают на добрые несколько дюймов. Больше никакого притворства: он знает, кто я – и всегда знал, но теперь я не отрицаю этого. – Терпеть не могу приходить сюда, – доверительно сообщает он, – даже когда клерк здесь. – Его пробирает дрожь. – Но я не собираюсь признаваться в этом и рисковать обучением. Папа тогда с ума сойдёт. Я никогда не видел, чтобы он гордился мной, пока Джед… – он краснеет, – пока мистер Блетчли не нашёл меня.

– В каком смысле «не нашёл» тебя?

– Он сказал, что слышал от общих друзей, что я прекрасно впишусь в его заведение. Кто эти общие друзья, ни я, ни отец представить себе не можем, но это не важно, – он улыбается. – Может, со временем я научусь любить это место.

– Ох, Амброуз, я не собираюсь сочувствовать тебе или твоей внезапно сложившейся карьере. Если тебе не нравится место – уходи. Сомневаюсь, что ты окажешься на улице: твой отец богатый человек, вряд ли он позволит тебе голодать.

– Я в этом не так уверен. Иногда мне кажется, что отец сожалеет о своём благородном порыве, ну или минимум о том, что не выбрал другого сироту. Сейчас он наверняка понимает, что у меня мало шансов сохранить честь семьи, – скорбно замечает Амброуз.

Мне в голову не могло прийти, что кто-то, а уж тем более его отец, станет так плохо думать о сыне. Я наклоняюсь и обнимаю Амброуза, но время сейчас неподходящее для утешений.

– Амброуз, у меня проблемы, – говорю я и выкладываю ему всё, что произошло в особняке Клифтон. Он глубокомысленно кивает и широко распахивает глаза, когда я перехожу к призраку леди Стэнтон и к его загадочному посланию. Я плюхаюсь на диван и стряхиваю оставшиеся на одежде крошки печенья. – Я не знаю, что делать, – тоскливо говорю я. – Если бы я могла поговорить с Салли, то, может быть, она навела бы меня на мысль, но она заперта в этой ужасной тюрьме, и мне к ней никак не попасть! Мистер Блетчли мне помогать не будет. У тебя нет идей?

Амброуз качает головой, при этом глядя то на меня, то на гробы: разговоры о духах его явно встревожили. Я смотрю на Амброуза – и буквально чувствую, как у меня в голове выстраивается план.

– Ты же его ассистент, да? – спрашиваю я.

– Что?

– Ты, Амброуз. Ты ассистент мистера Блетчли.

– Да, и-и-и? – он настороженно смотрит на меня. – Пег, выкладывай. Чего ты хочешь?

– Как думаешь, ты мог бы это сделать? Передать Салли послание от меня?

Амброуз пожимает плечами, ангельская кудрявая чёлка почти скрывает нахмуренные брови.

– Не знаю, Пегги. Иногда я хожу туда по работе, но не слишком часто. Я не знаю, есть ли у ассистента Джедидайи подобные привилегии… но я постараюсь, даю слово. – Он смотрит на меня с такой искренностью во взгляде, что у меня внутри что-то надрывается и мне хочется снова обнять его.

– Я уверена: ты сделаешь всё, что в твоих силах. Спасибо, Амброуз.

– Знаешь, я поверить не могу, что она на такое способна… В смысле Салли, такая маленькая, взъерошенная. Помнишь, как она заставила нас вломиться в аптеку?

– Ну, мы не столько вломились, сколько подкрались из-за угла – но да, помню! И нам потом ничего за это не было!

Амброуз смеётся:

– Гнева Салли я боялся куда сильнее, чем гнева миссис Далвич, хоть меня и бросало в холод при мысли, что миссис Далвич нас застанет и превратит в жаб!

– Да ну, Амброуз! Она безобидная старушка.

Он по-собачьи наклоняет голову набок.

– Ладно, пусть не безобидная, – соглашаюсь я, – но она не ведьма. И не думаю, что Салли сама в это верила, хотя ей в любом случае было бы всё равно. Она никогда не была суеверной. – Я смущённо пожимаю плечами: мне вдруг становится стыдно, что я так долго боялась поделиться с Амброузом своим секретом. – Это была просто забава, вот и всё. Ты же знаешь, какая она: всегда первая запрыгнет на тонкий мостик, первая пойдёт знакомиться с путешественниками, первая бежит танцевать. Она если что-то делает, то всегда сломя голову. Она всегда хочет что-то делать, хочет всё знать.

– Жить на полную катушку, – подхватывает Амброуз.

– Да. Именно так, – я чувствую, как глаза начинает покалывать, и усилием воли сдерживаю слёзы. – Я постоянно думаю о ней, Амброуз, как она там, совсем одна. Я молюсь, чтобы родные смогли повидаться с ней.

– Сомневаюсь, – отвечает он. – Скорее всего, ей ни с кем не разрешают видеться. Слишком сильное потрясение.

– Кто это сказал? Мистер Блетчли?

– При чём тут он, Пегги? Даже если ты права в том, что считаешь его недостойным доверия – хотя я с тобой не согласен, – в тюрьме у него нет никакой власти. Зачем бы ему выдумывать что-то подобное?

Я молчу. Конечно, в логике Амброузу не откажешь. Однако мистер Блетчли что-то замышляет, и я твёрдо намерена выяснить, что именно. А если и не Блетчли, то кто-то всё равно покушается на свободу и жизнь Салли – но вот кто и зачем?

Амброуз пообещал приложить все усилия, чтобы доставить Салли записку, которую я наспех написала на листке бумаги, когда кучер мистера Блетчли сказал мне, что нам уже пора уезжать. Мне остаётся только ждать весточки от Амброуза – или ответа Салли, если она сможет его написать. Ах да, и успевать перехватывать почту – на случай если тот, кто хочет сорвать мои планы, тоже ждёт почтальона. В результате я чувствую себя совершенно вымотанной и к тому же довольно сильно скучаю по дому. Сегодня утром я, как обычно, бросаюсь к двери, где из щели сыплются письма, и, раздосадованная, что для меня ничего не оказалось, направляюсь в свою комнату, как…

Тррра! Тррра!

У меня сердце в пятки уходит – что за жуткий скрежет? Я не сразу опознаю звук и не понимаю, откуда исходит пронзительное дребезжание, но потом до меня доходит, что это телефон, и я с опаской подхожу к маленькой коричневой коробочке, которая висит на стене. Эта крохотная штуковина издаёт такой кошмарный, невообразимый шум! Мне ответить? Тррра-тррра!

Я беру трубку и подношу к уху, как показывал мне мистер Блетчли, когда объяснял, как пользоваться этой штукой.

– Э… да? – говорю я.

Внутри что-то щёлкает и шипит, как бекон на сковородке, и я уже готова бросить трубку и бежать, как слышу:

– Пегги? Пегги, это ты?

Тепло, ласковое и сладкое, словно запах домашних оладий, окутывает меня.

– Мама?!

– Пегги? Ох, Пегги! Любовь моя, я так о тебе беспокоилась!

– Мама, я по тебе ужасно скучаю! И по Волчице, и по папе, конечно!

– Я столько всего хочу тебе рассказать! – говорим мы одновременно.

– Давай ты первая, – предлагает мама, – но только быстро, я в шахтёрском домике: это единственное место в Элдерли, где есть телефон. Я не знаю точно, сколько у меня времени, а стоит это каких-то непомерных денег.

– Я не знаю, с чего начать, мама! Я не знаю, кому доверять, и я пыталась поговорить с леди Стэнтон, но ничего не вышло, и я не понимаю, что на уме у мистера Блетчли, и…

Щёлк… щёлк… хшшшш… хшшшш…

– Что это было?

– Я не знаю, – медленно отвечает мама. – Но было похоже на… дыхание. Мы должны думать, что говорить, Пег. Я не уверена, что можно доверять этим новомодным машинам. Но знай: я здесь делаю всё, что могу. Я стараюсь почти каждый день заглядывать к Хаббардам, они держатся молодцом, Анни вчера сказала, что мистер Хаббард уже несколько часов не прикладывался к бутылке, это чудо. Я постараюсь использовать все методы.

Я тяжело облокачиваюсь на стену.

– Я не знаю, что ещё мне здесь делать, мама. У меня нет никаких идей. Мне кажется, что всё пропало.

– Я понимаю.

– И здесь всё такое странное, и воздух пахнет по-другому, и я так скучаю по тебе и по Волчице, и я хочу домой!

– Нет.

Нет?! Не веря своим ушам, я смотрю на стену перед собой, словно жду, что на ней сейчас проступит мамино лицо.

– Но…

– Никаких но! – решительно говорит она. – Выход есть всегда. Просто ты его ещё не нашла. Да, я знаю, что сама была против твоего отъезда в Бристоль, – но я верю в тебя, Пегги. Ты не должна сдаваться, слышишь? Есть там кто-нибудь, с кем ты можешь поговорить? Помимо Джедидайи?

– Пф! Как будто мне очень хочется разговаривать с ним!

– Тебе не потянуть всё в одиночку, Пегги.

– Но я должна сделать что-то ещё! Должна! Но не могу! Я бессильна.

– Ты не бессильна. Ты Пегги Девона, и ты моя дочь. Моя чудесная, храбрая дочка, – её голос слегка прерывается, и я подавляю слёзы. – Имей терпение, Пегги. Продолжай стучаться во все двери – я здесь делаю то же самое. Всё, что нам остаётся, – это молиться, чтобы рано или поздно какая-нибудь из них открылась.

«Тебе не потянуть всё в одиночку, Пегги… Продолжай стучаться во все двери… молиться, чтобы рано или поздно какая-нибудь из них открылась». Я снова дремлю, то просыпаясь, то погружаясь в сон. Мне снятся Салли и Амброуз, телефоны, которые разговаривают со мной голосами умерших, мои кровоточащие кулаки, которыми я стучу в одну безмолвную дверь, в другую, в третью…

Треск!

Порыв чужой энергии бьёт меня, словно током, и я резко просыпаюсь. Я чувствую, как что-то щекочет мне затылок.

– Вместе.

Я выглядываю из-под одеяла, и кровь стынет у меня в жилах.

Она здесь.

То тут, то там появляется беспокойная мерцающая призрачная девочка, которую я уже видела у себя дома. Она здесь, в Бристоле, в моей маленькой спальне под крышей, подрагивает, будто ивовый лист на ветру, в углу рядом с умывальником. В руках она держит какой-то предмет и прижимает его к себе, точно как ребёнка.

– Чего ты хочешь? – мой голос дрожит. – Кто ты? Зачем ты меня преследуешь? – Я на какое-то время умолкаю. – Как ты это делаешь? Призраки не могут следовать за людьми, так ведь?

Девочка на миг замирает, и я подмечаю выражение её лица. У меня оно точно такое же, когда мама спрашивает, приберусь ли я хоть когда-нибудь в своей комнате. А потом она пожимает плечами.

Я никогда не видела, чтобы призрак пожимал плечами.

Я совсем, совсем неправильно поняла её с самого начала. Она здесь не для того, чтобы запугать меня. А что, если она хочет помочь?

Я откидываю одеяло и подползаю к краю кровати.

– Что происходит? – спрашиваю я. – Что ты пытаешься мне сказать?

Девочка жмурится и произносит что-то неразборчивое.

– Что? – спрашиваю я. – Пожалуйста, скажи мне! Пожалуйста!

– Вместе, – повторяет девочка, но она уже начинает истончаться и сливается с сероватой стеной; мы тянем друг к другу руки и почти соприкасаемся кончиками пальцев, когда она исчезает.

Какое-то время я просто сижу в надежде, что она вернётся, но теперь в комнате всё спокойно.

Кто она, спрашиваю я себя. И почему… как… откуда у этой девочки, у этого призрака, который не похож ни на одного духа из тех, что я видела прежде… откуда у неё Книга рода Девона?

Я чуть не сбиваю с ног Дотти.

– Смотри, куда прёшь! – верещит она, вытягивая шею, чтобы видеть меня из-за подноса с доходящей ей до подбородка горой грязных тарелок. Я краснею, смутившись оттого, что призрачные девочки и древние книги так заморочили мне голову, что я даже не заметила Дотти. Я вижу, как дрожат её тощие ноги, и едва успеваю поймать пару тарелок с остатками рыбы, прежде чем они упадут на пол.

Дотти пристально смотрит на меня.

– Давай помогу, – предлагаю я и морщу нос. В воздухе отчётливо пахнет морским окунем. – Какая вонь!

– А ты наблюдательная, – огрызается она и идёт на кухню, слегка неуклюже переставляя неестественно согнутые ноги. Рахит, скорее всего. Мама говорит, что в городе все им болеют, потому что здесь какой-то неправильный свет. Неудивительно, что Дотти такая ершистая со мной: я для неё – ещё один рот, который надо кормить, и ещё одно тело, за которым надо убирать.

Я настаиваю на том, чтобы помочь ей помыть посуду: на подносе тарелок больше, чем мы держим в целом доме (включая дорогой фарфоровый сервиз), и постепенно Дотти смягчается и становится похожей на маленькую девочку, как ей и положено. Она рассказывает мне о своей семье, что, помимо неё, у родителей ещё шестеро детей, что отец каждое утро уходит в доки и ждёт там вместе с сотнями других рабочих, не подвернётся ли какое-нибудь дело, и что с каждым годом туда приходят всё больше крепких и шустрых парней, у которых больше шансов получить работу. Я в общих чертах рассказываю ей о своей жизни, опустив все самые неудобные подробности, и когда мы идём обратно по коридору, я думаю, что с сегодняшнего дня мы подружимся. Но когда мы подходим к комнате Сесилии и Оти, Дотти поджимает губы, словно вспомнив, что ещё злится на меня.

Она кивает на дверь.

– Подожди-ка, – настороженно произносит она, – я думала, тебя сюда позвали помогать этим двум, по крайней мере я так слышала. – Дотти смотрит на меня как лисица на беззащитного цыплёнка, и на мгновение мне кажется, что она сейчас действительно подкрадётся и обнюхает меня. – Это об этих делах ты говорила, когда приехала? Или ты здесь за чем-то ещё?

Я делаю шаг назад. От кого она всё это слышала? Кто рассказал ей про меня?

– Верно, – киваю я. – Я здесь для того, чтобы поработать в салоне.

– Тогда почему ты этого сразу не сказала, как только приехала, когда я рассказывала тебе про всякие странные штуки в той комнате? Как-то невежливо.

– Э… да, извини. Надо было сказать, просто я не была уверена, что…

– Это мне не стоило этого говорить, не обращай внимания. Просто безобидное баловство, да? – она пристально смотрит на меня. – Если только ты не из выродков или вроде того. – Она наклоняется ближе, я чувствую, как от неё пахнет прокисшим молоком. – Ведь ты же не из них, нет?

Я застываю на месте, совершенно растерявшись, и тут замечаю миссис Моррис, которая копается в шкафу в зале ожидания. Она задевает бедром чёрный шкафчик, и от удара маленькая сушёная голова с громким стуком падает со стойки. Дотти вздрагивает и бледнеет.

– Мне пора, – бросает она и бежит обратно на кухню, придерживая чепчик на голове. Миссис Моррис тоже уходит, и я остаюсь одна на лестничной площадке, пытаясь прийти в себя от агрессивного напора Дотти.

Я думаю о словах мамы, о том, что сказала девочка-призрак, и о Салли. И внезапно понимаю, что нужно делать. Буквально всё подводило меня к этому. И, вспомнив, как Салли никогда не откладывает дела в долгий ящик, я подхожу к двери Оти и Сесилии и стучусь.

Спустя семь часов я сижу под столом в маленькой тесной коробке и жду своего выхода.

В комнате темно, как в склепе, свет исходит только от свечей, расставленных вдоль стен, а от чаш со сладким маслом стоит тяжёлый дурманящий запах. Хрустальные шары и странные, жуткие предметы (например, чучело лисы с восковым человеческим лицом, которая, клянусь, следит за мной взглядом) вокруг напоминают гостям, что здесь нет места нормальности. «Это мистика, – говорит комната. – Здесь иной мир. Вы этого не поймёте, поэтому не задавайте лишних вопросов».

Голос Сесилии звучит прохладно и монотонно.

– Почу-у-увствуйте, как энергия течёт сквозь вас, – тянет она, – сквозь ваши пальцы, сквозь ваше тело. Не размыкайте рук.

– Что всё это значит, мисс Ричмонд? – спрашивает неприятный мужчина слева от неё, какой-то мистер Грейди. Он дёргается с того самого момента, как приехал минут пятнадцать назад. Сеанс у него не заладился с самого начала, когда он по ошибке принял Оти за горничную. Он молча отдал ей своё пальто, а она, уронив его на пол, переступила через него с выразительным «нет».

Идиот. Где он видел, чтобы горничные одевались так, как Оти сегодня вечером?! На ней тёмно-коричневое атласное платье в пол и чёрная бархатная шаль с бахромой, волнистыми складками ниспадающая с плеч. Она королева, а никакая не горничная.

– Мой милый мистер Грейди, – отвечает Сесилия с терпением гувернантки, разговаривающей со своим самым глупым подопечным на глазах у его матери, – духи отзываются на поток энергии, который течёт через тех, кто сидит в кругу. Если круг не завершён, энергия не задерживается внутри него, и весь ритуал в таком случае бесполезен. Это вполне физический процесс.

– Физический, говорите? – мистер Грейди вскидывает брови и наклоняется вперёд, чтобы посмотреть на свою жену, сидящую справа от Сесилии.

Миссис Грейди не смотрит на мужа, только неодобрительно пожимает тонкие сухие губы.

– Элджернон, ты можешь вести себя тихо? – шипит она. – Ты мешаешь мне сосредоточиться. Ты вообще понимаешь, как нам повезло получить это приглашение?

– Ты могла и не тащить меня с собой, – бурчит он.

– О, Элджи, прекрати ныть!

Оти деликатно кашляет:

– Энергия, текущая сквозь замкнутый круг, может быть сильнее любой цепи. Она связывает тех, кто совместно верит в её силу, так же, как стальная хватка оков держит тех, кто в них закован. – Она делает паузу. – Но я забыла, вы же в этом эксперт, мистер Грейди. Разве не та же участь ждёт ваших работников на плантации, прикованных друг к другу за лодыжки и запястья и в таком виде ведомых многие мили, точно скот? – Я не вижу её лица, но могу себе представить, как Оти улыбается одной из своих сладчайших улыбок. – Как идут дела на плантации, мистер Грейди?

– Нормально, нормально, – бормочет он.

– Может быть, когда-нибудь в вашу честь воздвигнут памятник – вроде того, какой поставили мистеру Колстона. Ведь вы этого заслуживаете.

Колстон. Это тот самый памятник с дельфинами, который я видела на днях.

Даже под столом я чувствую, насколько мистеру Грейди сейчас некомфортно.

– Слышите ли вы меня, о дорогие духи? – продолжает Сесилия. – Отлетевшие души, почившие создания, что некогда бродили среди нас, вы здесь? – Она понижает голос до хриплого шёпота – так, что слышно, как потрескивают свечи. Сегодняшнее платье Сесилии похоже на костюм балерины: лёгкий, невесомый шифон в сочетании с шёлковым лифом и летящая тюлевая юбка, которая вздымается, точно облако, и шелестит при каждом её шаге.

– Она здесь? Она как-нибудь проявит себя? – миссис Грейди никак не уймётся. – О, это так волнительно, у меня мурашки по коже! Я уже представляю, как во вторник приду в наш бридж-клуб! Все просто позеленеют от…

– Тише, женщина, – обрывает её Оти, и я невольно улыбаюсь, представив себе обиженное лицо миссис Грейди. Оти бы точно понравилась моей маме.

– Оттолина, нам не подобает так разговаривать с почётными гостями, – одёргивает её Сесилия. – Но она права, миссис Грейди: позвольте процессу протекать самостоятельно, его невозможно запустить искусственно. Сейчас я попрошу всех умолкнуть, используйте ваш мысленный взор, чтобы увидеть своё самое яркое воспоминание о… – она опускает глаза: между складками её юбки пришпилен список тех, кого планируется вызывать, – матушке Бересфорд.

Миссис Грейди всё равно шепчет:

– Мама-Би, вот как я её всегда называла, – она промокает глаза кружевным платочком. – Милая, родная Мама-Би.

Комната погружается в тишину, нарушаемую только потрескиванием пламени, шелестом платья Оти, когда та величественно обходит круг с курящейся чашей в руках, и слабыми всхлипываниями миссис Грейди, глаза у которой при этом остаются сухими. Сесилия издаёт низкий протяжный звук.

Настала моя очередь.

По обе стороны коробки просверлены маленькие дырочки, чтобы я могла видеть, что происходит снаружи, и дышать. А с одной стороны есть узкая щель, сквозь которую я как раз могу просунуть руку.

У меня при себе «снаряжение»: палочка с птичьим пером на одном конце и маленькой дверной латунной ручкой на другом, питьевая соломинка, маленький флакончик духов, горсть розовых лепестков и маленький перевязанный верёвочкой свёрток в кармане передника. Пока Сесилия протяжно стонет, чтобы перекрыть любой шорох, я опускаю соломинку в бутылочку с духами («Не вздумай пить оттуда: это мощная штука, и я не уверена, что она тебя не убьёт!»), наклоняюсь к щели и дую. Капельки пахучей жидкости летят в сторону миссис Грейди. Сесилия была права: запах очень резкий, от приторного аромата у меня першит в горле и слезятся глаза.

– Мама-Би, ты здесь, с нами? – зовёт Сесилия. – Можешь подать нам знак?

Теперь я просовываю в щель палочку, дверной ручкой вперёд, и один раз стучу в пол.

Тук.

– Ой! Что это было?

– Вы что-то слышали?

– Откуда это?

– Может, оттуда? – скрип отодвигаемого стула.

– Не нарушайте круг, – приказывает Оти, и возня прекращается.

Тук.

– Вот оно! Я снова слышала, снова слышала! Мама, Мама-Би… это ты?

Тук. Тук.

– Мама-Би? Ох, Элджернон, мне кажется, это она… я чувствую запах… пахнет розами!

– Тогда задай ей вопрос, Мариан, спроси её.

– Не глупи! Я не могу задавать вопросы вот так сразу. Ради всего святого, Элджи, где твои манеры!

– Прости, Мариан, милая.

Во время общего волнения я выбираюсь из коробки – задняя сторона открывается – и, зажав палку под мышкой, ползу на единственный ориентир, который у меня есть, – к крошечной, едва тлеющей масляной лампе рядом со стулом Оти. Её стул у́же прочих и стоит под углом, так что я могу проскользнуть незамеченной. Запах курений здесь ощущается сильнее, и пока я ползу вокруг стола, я несколько теряюсь – я вообще в правильном направлении двигаюсь?

– Я чувствую, что она приходит, – произносит Сесилия зловещим голосом. – Она рядом с вами, миссис Грейди, греется у самого огня – совсем как при жизни, не так ли?

Я морщусь, когда легковерная публика начинает восторженно бормотать, меняю курс и направляюсь к камину, мысленно благодаря Сесилию за подсказку. Хотя я знаю, что всё это – надувательство чистой воды, но я не хочу ничего испортить. Эти женщины помогают мне, а я помогу им.

Запах розы, доносящийся со стороны миссис Грейди, подсказывает мне, что я близка к цели, и я поворачиваюсь, чтобы оказаться между ней и Сесилией. Я беру палку и касаюсь пёрышком руки миссис Грейди.

– О боги, что это было?! – взвизгивает она, чуть не подпрыгнув на стуле.

– Не разорвите круг! – гремит голос Оти. – Вы должны сидеть неподвижно! Вы чувствуете прикосновение вашей возлюбленной матушки. Расслабьтесь. Успокойтесь, не нужно дёргаться.

– Да-да, конечно. Я прошу прощения.

В сумраке по другую сторону стола я различаю Оти: она сидит на стуле боком, томно перекинув одну ногу через подлокотник, привлекая к себе внимание. Как и Сесилия – я полагаю, таков их план.

Сесилия наклоняется к миссис Грейди, почти касаясь губами её уха.

– Да, Мариан, расслабьтесь, – тихо говорит она. – Матушка с нами. Это особенный момент. Позвольте себе раствориться в нём, отпустите себя. – Она ждёт, склонившись к самому лицу миссис Грейди, так, что та наверняка чувствует её дыхание на своей коже.

Я провожу пёрышком по лицу миссис Грейди, за ушами, по затылку. Это усиливает гипнотический эффект.

– Мама-Би? – шепчет она.

– Задай ей вопрос, дорогая, – снова предлагает мистер Грейди.

– Хорошо, – отвечает миссис Грейди, и её голос звучит так, словно она пьяна. Таково воздействие этой тёмной, похожей на утробу комнаты, которое усиливается дурманящим запахом благовоний и духов и жаром от огня.

Миссис Грейди сглатывает, её голова покачивается из стороны в сторону:

– Мама-Би, дорогая, я должна задать тебе один вопрос. Можно?

– Один удар означает «да», два удара – «нет», – говорит Сесилия, в том числе для того, чтобы напомнить мне.

Я ползу назад и, спрятавшись за тяжёлой бархатной портьерой, бью латунной ручкой по полу один раз. Звук удара разносится по комнате, деревянные панели только усиливают его, создавая эхо.

– Это значит «да»! – вскрикивает одурманенная миссис Грейди.

– Прошу вас, Мариан, продолжайте, – поощряет её Сесилия. – Сегодня духи благосклонны.

– Мама-Би, я так по тебе скучаю… мы все скучаем, правда, Элджи?

– Да, дорогая, разумеется.

– Милая Мама-Би, у меня к тебе вопрос относительно твоего завещания. Я знаю, что ты всегда радела за благотворительность, но ты в самом деле собиралась оставить такую крупную сумму государственному детскому дому?

Я не вижу лица миссис Грейди, но очевидно, что оно сейчас очень кислое. Я бью по панели один раз, с силой. Как она смеет?!

– Это было «да», Мама-Би? Ты правда намеревалась оставить им такую сумму?! – теперь её голос звучит неестественно высоко и дрожит от жадности.

Тук – отвечает моя палка.

– Но ты знаешь, что после твоей смерти мы хотели переехать в дом побольше… в смысле… мы жили в прежнем месте, чтобы ты могла творить свои добрые дела и посещать благотворительные собрания, но теперь мы бы хотели выехать из города; возможно, так нам будет легче примириться с твоей кончиной, если мы будем жить в другом доме, а ещё мы обещали Люси пони – она так расстроена… Поэтому скажи, будешь ли ты против, если я… может быть… оспорю завещание?

Тук.

– Ох.

Тук.

– Что? Это значит «нет»? Ты не будешь против? Элджи, она не против!

Тук. Тук. Тук. Тук. ТукТукТукТукТукТукТукТукТукТукТук.

– О боже, что это значит?! Я её обидела. Прости меня, Мама-Би, прости меня!

БУМ! Огонь в камине ревёт, яростно шипит и трещит, прежде чем отступить назад, словно беспощадная пылающая волна бурного адского моря.

– А-а-а! Огонь, он живой! Огонь!

– Назад, назад!

– О боже милосердный, что происходит?!

– Это матушка Бересфорд! Мы её разгневали!

Огонь в камине свирепо полыхает и урчит, даже за занавеской это ощущается, а крики четы Грейди (и девушек, которые от души им вторят) наводят панику. Сердце так сильно стучит у меня в груди, что я боюсь, как бы оно не сломало мне рёбра и не вырвалось наружу. Я выбрасываю из-за портьеры последний реквизит, надеясь, что он упадёт где нужно.

– Всё хорошо, послушайте, всё хорошо, – голос Сесилии звучит мягко и успокаивающе, её нежный тон смягчает общее смятение. – Иногда духи прибегают к разным средствам, чтобы сообщить нам о своих чувствах. Миссис Грейди, как, по-вашему, вы получили ответ на свой вопрос?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть.

– Ну да, если это и вправду была Мама-Би… Конечно, мы не можем быть уверены…

– Мариан, – вдруг говорит мистер Грейди, – что это у тебя на платье?

– Элджернон, милый, о чём ты? Где? Ох! Ох, Элджернон! Это розовые лепестки! Розовые лепестки, Элджи! Ох, Мама-Би, это в самом деле ты! Мне очень стыдно, я не должна была задавать этот вопрос. Конечно, те деньги нужны бедным деткам, конечно, как может быть иначе. Пожалуйста, прости меня, Мама-Би. Я больше никогда не стану оспаривать твою волю.

– Ты видела её лицо, когда огонь полыхнул? Это было неподражаемо! О боже, нужно было материализовать что-нибудь в тот момент – они бы поверили чему угодно!

Сесилия вся светится, её лицо блестит от восторга и джина.

– Я знаю! – Оти протягивает ей ещё один бокал. – Я думала, миссис Грейди самовоспламенится. Даже у старого Элджернона был такой вид, словно он увидел привидение!

– Дорогая Маргарет, ты была великолепна! Твоей точности можно только позавидовать. И как ты бросила порошок в огонь в самый подходящий момент! Возможно, тебе стоит попробовать себя в крикете. Ты играешь?

Я качаю головой.

– Жалко, – говорит Сесилия. – Из тебя бы вышел замечательный игрок.

Я сижу на стуле в углу уже прибранной комнаты. Окна открыты настежь, чтобы избавиться от запаха благовоний и пороха (который я так удачно подбросила в камин), свечи потушены, лампы зажжены, а мусор убран, и на первый взгляд это самая что ни на есть приличная гостиная. Девушки переоделись в длинные халаты с вышитыми монограммами «СР» и «ОА» соответственно.

– А что значит «А», – спрашиваю я, – если не «актриса»?

– Ассима. Оттолина Ассима, к вашим услугам, леди Маргарет, – Оти картинно кланяется и встряхивает головой. – Что-то не так, малютка?

Грим, который она не до конца смыла, подчёркивает её острые скулы, и мне трудно отвести от неё взгляд – такая она поразительно красивая.

– Извини, Оти, я не хотела показаться бесцеремонной.

– Точно всё хорошо? Сесилия, мне кажется, наша протеже хочет нам что-то сказать.

– Да? Что такое, Маргарет? – Сесилия отставляет бокал, подходит ко мне и садится на корточки. – Что случилось?

– Сама не знаю, – робко отвечаю я. – Я хочу сказать… это было… волнительно. Я такого не ожидала. А эти жадные люди, которые хотели отобрать деньги не у кого-нибудь, а у бедных сирот – они точно заслужили, чтобы их немного попугали… но… – Я ненадолго умолкаю, боясь обидеть девушек. – Вам не кажется, что это неправильно – уверять людей, будто они разговаривают с мёртвыми, хотя всё это не более чем искусный обман, и вы просто тянете из них деньги?

– Для тех людей, которые сюда приходят, одна гинея не такая уж крупная сумма, – с недовольным видом заявляет Сесилия. – Тех, кто не может этого себе позволить, сюда не приглашают, это было бы неэтично.

– И наши гости были очень счастливы, когда уходили отсюда, верно? – добавляет Оти. – Им едва удавалось сохранять серьёзное выражение для фотографии! Пегги, ты же должна была их слышать.

Это правда: после ухода четы Грейди смеха было очень много, даже громкий щелчок камеры породил приступы нервической весёлости.

– Я знаю, именно поэтому я чувствую, что…

– Осуждаешь нас? – Сесилия пристально смотрит на меня с дьявольским блеском в васильково-голубых глазах.

Я улыбаюсь. Она права: я осуждаю.

– Я хотела сказать «разрываюсь на части», – поправляю я. – Но это были отвратительные люди, поэтому мне не так стыдно их обманывать.

– Обманывать? – Сесилия подносит руку к груди в притворном ужасе. – Как ты смеешь так говорить!

Танцующей походкой она идёт к Оти, хватает её за руку и тащит к столу.

– Прекрати, ты, сумасшедшая! – смеётся Оти. – Что ты делаешь?

– Я хочу продемонстрировать нашей впавшей в сомнения ассистентке, что мы здесь занимаемся серьёзным делом! – Сесилия запрокидывает голову и закрывает глаза, крепко сжимая при этом руки Оти.

– Есть здесь кто-нибудь? – спрашивает она громким, вибрирующим голосом. Потом приоткрывает один глаз, чтобы взглянуть на меня. – Маленький призрак, поспеши! Лети сюда и ткни Оти в нос своим призрачным жезлом с перьями!

– Сесиль, нет, прекрати! А если мистер Блетчли услышит? Он не потерпит насмешек, ты же знаешь, какой он, – серьёзным тоном говорит Оти, сморщившись, точно ей в лицо бросили горсть розовых лепестков. – Сесиль, перестань!

– Ох ты ж недотрога, не будь такой букой, – пьяно сюсюкает Сесилия. И подмигивает мне. – Я просто забавляюсь! Я знаю, что всё это чушь, я так и сказала этому фанфарону Блетчли, когда он увидел нас в мюзик-холле. Но нет, нет – он всё равно настоял, чтобы мы пошли работать на него. Я говорю «мы», но на самом деле он хотел Оти, но мы идём только парой – правда, детка?

– Он был очень добр к нам, Сесиль, ты это знаешь. И после того как он закрыл другие свои спиритические салоны, нам очень повезло, что у нас до сих пор есть работа.

– В каком смысле «другие свои спиритические салоны»? – спрашиваю я, подойдя к столу и придвинув себе стул.

– Да тут не о чем беспокоиться, правда. Забудь всё, что мы наговорили, – Сесилия наклоняется над столом и кладёт руку мне на запястье, чтобы подбодрить.

– Я… я не беспокоюсь, – я перевожу взгляд с Оти на Сесилию и обратно. – Мне что, стоит беспокоиться, Оти?

– У мистера Блетчли было несколько спиритических салонов за границей, – отвечает она. – Но через какое-то время он стал получать оттуда угрозы. Видимо, спиритизм нравится далеко не всем – не важно, настоящий или фальшивый. Но беспокоиться не о чем: здесь мы в абсолютной безопасности.

– Верно, так же, как и то, что нам больше некуда идти, – говорит Сесилия в свой бокал с джином.

Оти улыбается и закатывает глаза:

– Серьёзно, нам не о чем беспокоиться, крошка. – Она берёт меня за другую руку, и теперь мы держимся за руки все втроём.

– Ай, что за… – вскрикивает Оти.

Она почувствовала… мы все почувствовали электрический разряд между пальцев, в сто раз сильнее, чем от наэлектризованной расчёски.

Я пытаюсь высвободить руку, зная, что за этим последует, но уже поздно; мне не хватает воздуха, словно меня ударили в грудь.

– А-ай! – кричу я от боли и страха, а воздух в комнате расступается, открывая путь.

– Что происходит? – спрашивает Оти, пригнувшись. – Во имя всех святых, что это?!

Она тоже их видит?! Этих переливчатых древних сущностей, которые шелестят и кружатся, точно листья на ветру, лёгких, как паутинка, несущихся с огромной скоростью, словно ленты, подхваченные смерчем, – они такие жуткие и неземные. Иногда они меняют форму и, слой за невесомым слоем, приобретают очертания людей, которыми были, прежде чем оставили свои тела.

Они буквально повсюду.

Я знала об их существовании, потому что успела прочитать в Книге рода Девона несколько строчек до того, как папа отобрал её у меня, но я никогда ещё не видела их так близко и в таком количестве. Я вижу новых духов в момент горения, вижу старых духов, которые почему-то вернулись или не смогли уйти, и вижу кое-что ещё. Эту энергию. Добрую и злую, древнюю и молодую, застрявшую между «здесь» и «там». Что же там было в книге, в последнем абзаце, о том, как войти в тот мир?

И что ещё важнее – как из него выйти?

– Думайте! – кричу я, вспомнив слова папы. – Забейте себе голову мыслями, чтобы они не смогли пройти!

– Откуда ты это знаешь? Откуда ты знаешь? – Сесилия уткнулась лбом в стол и зажмурилась. – Это шутка? Пожалуйста, пусть это будет шуткой. – Она плачет. – Этого не может быть на самом деле, не может быть на самом деле, мы не ясновидящие, нас проверяли! Маргарет… Пегги, скажи им! Мы не будем больше, да? Мы просто играли, да? Мы с Оти обманщицы, они должны это знать! Мы не можем разговаривать с духами, мы не настоящие шепчущие!

– Я знаю, что вы не шепчущие, Сесилия. Но я одна из них.

Теперь я окружена, энергетический вихрь засасывает меня, лица наплывают на меня из вращающейся пустоты, точно обломки корабля в бушующем призрачном море. Вся комната трещит от этой чужеродной мощи, сущности заполняют всё пространство, поглощают каждый дюйм.

Какая бы граница ни отделяла их мир от нашего, сейчас она тоньше мыльного пузыря.

С каминной полки падает и разбивается ваза, картина слетает со стены, бархатные портьеры рвутся, как салфетки, книги устремляются в огонь, который плюётся и ревёт от ярости. Что-то вцепляется мне в руки и ноги, и я кричу, увидев на своей коже внезапно появившиеся ярко-красные рубцы. Голосов слишком много.

Я не выдерживаю.

Я кричу, когда раскалённая кочерга бьёт меня по запястью – кто это сделал?! – и теряю контроль. Запах горелой плоти бьёт мне в нос, я падаю на пол, и дальше нет ничего – только темнота.

Однажды, когда мне было десять, а Салли двенадцать, мы с ней пошли к церкви на вершине Ботвик-Хилл. После венчания, которое здесь недавно проходило, конфетти осело на могильных плитах во дворе церкви, и порывистый весенний ветер играл с крошечными кусочками цветной бумаги. Мы гонялись за ними, как котята за бабочками, набирали полные горсти и подбрасывали в воздух, будто на своей собственной воображаемой церемонии.

Запыхавшись, мы остановились перевести дух. Конфетти усы́пали рыжие, точно закатное солнце, и собранные в свободный пучок волосы Салли, словно драгоценности.

– Знаешь, – говорит она, зубами вытаскивая пробку из бутылки с домашним лимонадом, – если постоять здесь какое-то время тихо и спокойно, то можно услышать что-нибудь… – она кивает головой на холмик у неё под ногами, – оттуда.

– Салли, отойди, это неуважение, – говорю я, слегка подтолкнув её.

Она картинно споткнулась и, хихикая, рухнув на землю, подмигнула мне, глотнула из бутылки и легла на траву, положив голову на могилку, как на подушку.

– Есть там кто-о-о-о-нибудь? – прошептала она, морща нос, потому что трава щекотала.

– Не надо, не дури.

Но мгновением позже я уже лежу рядом с ней, мы замерли в неподвижности, как и те, что под нами, и прислушивались. Однако не услышали ничего, кроме свиста ветра.

– Ну, не делай такое кислое личико, – говорит Салли, ласково коснувшись пальцем моего носа. – Я просто дурачилась. Но можем ещё послушать, если хочешь.

– Это бесполезно, – говорю я. – Так ничего не выйдет.

– Откуда ты знаешь? Ты только начинаешь практиковаться, и у тебя такие штуки получаются лучше, чем у кого-либо другого, насколько мы знаем.

Я пожимаю плечами.

– Вот, например, я со своим чтением! – настаивает она. – Я думала, что у меня никогда не выйдет, помнишь? Не сдавайся, Пег.

В тот раз она была права, может быть, права и сейчас. Мне стыдно это признавать, но сдаться – это то, чего мне хочется больше всего.

После сеанса прошло три дня, и я ни с кем не разговаривала с тех пор, как Сесилия дрожащими руками перевязала мне рану на запястье. Я не могу. Просто не могу. Заслышав гулкие шаги на лестнице, я прячу лицо в ладонях – я не хочу никого видеть, пусть они убираются. Дверь резко открывается, и в комнату решительно входит Оти. На ней шёлковая пижама сливового цвета с широким поясом и бежевые тапочки на пуговицах с кружевной отделкой.

– Я пришла вернуть тебя обратно в цивилизованный мир, – объявляет она и тычет в меня пальцем, щёлкнув ниткой жемчуга на запястье. – Ты не можешь вечно здесь прятаться, малютка, мы должны… – Тут она замечает мою собранную сумку, переводит взгляд с неё на меня и обратно, и я сжимаюсь под одеялом. – Что это? – её голос звучит грозно. – Ты уезжаешь? – Она прицельно пинает мою дорожную сумку, отчего по её широким брюкам идёт рябь, и сумка кувырком летит ко мне. Мой дневник, лежавший сверху, падает у ног Оти, она его поднимает и вертит в руках. Я вскакиваю, выхватываю его у неё и, сев на кровать скрестив ноги, поглаживаю синюю обложку, словно это какой-то зверёк.

– Ты никуда не сбегаешь, – командным тоном заявляет Оти. – Не в мою очередь. Нам нужно поговорить о том, что произошло, Пегги.

– Нет.

– Что это было?

– Я не знаю.

– Нет, знаешь! – настаивает она. – Ты сказала нам, что делать! Ты сказала, что ты шепчущая!

– Оти, я не могу! Я обещала папе…

– Твоего папы здесь нет. А то, что произошло, случилось и с нами тоже. Теперь дело касается не только тебя. А как насчёт Салли? Мистер Блетчли…

– Что? – я резко вскидываю голову. – Что он сказал?

– Он сказал, что будет правильно, если об этом расскажешь ты. Что он только твой дядя. Он знает о твоём даре, да? Именно поэтому он постоянно устраивал проверки мне – в надежде, что я тоже им обладаю? Пожалуйста, Пегги, поговори со мной! Мне страшно!

В дверь тихо стучат.

– Можно войти? – спрашивает Сесилия.

– Конечно, – хрипло отвечаю я. – Спасибо, что спросила, – добавляю я, подчёркнуто смерив взглядом Оти, которая не обращает на это ни малейшего внимания.

– Маргарет? Оти? Всё в порядке? – настороженно спрашивает Сесилия. – Что вы… ох… – Она видит мою сумку и переводит взгляд на моё лицо, красное и распухшее от слёз и недостатка сна, а потом смотрит на Оти. – Она из-за тебя плакала?

– Нет! Не из-за меня. Она плакала до того, как я пришла.

– Ты её успокоила?

– Нет, не успела, – хмурится Оти. – Я разозлилась, потому что она собралась сбежать. Сейчас буду успокаивать.

Сесилия цокает языком и подбирает юбки. Она садится на кровать так, как садятся в дамское седло, и накрывает мою руку своей мягкой прохладной ладонью. Между нами ощущается слабая остаточная дрожь, отголосок той энергии, не так, как в прошлый раз, но всё же.

– Ну вот, маленькая. Почему ты хочешь уехать?

– Я не могу помочь Салли. Я не знаю, что делать, – признаюсь я. – А потом… случилось это.

– Ага. И ты сбегаешь. Делаешь ноги. Понятно.

– Нет! В смысле… да. Ох, я не знаю.

– И ты уверена, что Салли невиновна?

– Да! – резко отвечаю я. – Конечно, невиновна.

Сесилия кивает:

– И что нам теперь делать?

Я падаю лицом в подушку:

– Я не знаю! Я попыталась поговорить с леди Стэнтон, но у меня ничего не вышло. Я попыталась передать Салли письмо – и тоже не смогла. Если бы я только могла найти хоть кого-нибудь, у кого есть власть, могла бы заставить его меня выслушать, понять… но я не могу сделать это в одиночку!

– Но ты же не одна, верно? У тебя есть мы. И мы отлично знаем своё дело, – Сесилия поглаживает меня по голове, и я слабо улыбаюсь. – Но чтобы мы тебе помогли…

Обе в ожидании смотрят на меня.

«Прости, папа. Иногда помалкивать не нужно». Я набираю воздуха в грудь и выкладываю всё как есть.

– Так, поясни-ка мне ещё раз, – говорит Сесилия, сосредоточенно сдвинув брови.

Мне кажется, будто я снова в классе с мамой. Ох, мама! И с детьми. Пустое место там, где обычно сидел Берти… Печаль наваливается на меня тяжёлым грузом, но я подавляю эмоции.

– Когда человек умирает, в этот миг его дух обладает наибольшей силой, – говорю я. – Если кто-нибудь его увидит – например, кто-то из близких или кто-то вроде меня, – то это произойдёт именно в это время, в момент смерти. Мы называем это горением. В роду Девона дар общения с духами передаётся только женщинам, и у некоторых он может проявляться очень слабо. Я не знаю, касается ли это всех шепчущих. – Я пожимаю плечами. – Других я никогда не встречала.

Оти сидела на полу, поджав ноги под юбку и обвив одной рукой ногу Сесилии, свисающую с кровати.

– И как долго длится это горение? – спрашивает она.

– По-разному. Иногда несколько минут, иногда несколько часов, – я медлю. – Иногда ещё дольше.

– И куда духи отправляются потом?

– Я не знаю. Но куда-то они уходят – по крайней мере, многие из них, – и большинство там и остаются. Возвращаются только беспокойные. Или те, кто желает другим зла. Или…

– Слишком много «или», – перебивает Оти. – А что насчёт тех… штук, которые мы видели в зале?

Я беру подушку и прячу в ней лицо.

– Это ещё одно «или», – печально отвечаю я. – Я кое-что читала о них в Книге рода Девона… Это вроде как наша библия, дневник, который женщины Девона вели на протяжении многих лет. Те формы и длинные штуки? Я никогда их раньше не видела. Но это были духи. Застрявшие между здесь и… там.

– В книге что-нибудь написано, как такое вообще могло произойти? – спрашивает Сесилия.

– Если бы я помнила! Там было про какую-то дверь, которая редко, но открывается, и предупреждение, что этого делать не стоит, что эта сила слишком мощная. Господи, я читала это несколько лет назад!

– Это случилось, когда мы держались за руки, – тихо замечает Сесилия.

– Да, – говорю я, – и в книге про это тоже было, но и я раньше держалась за руки с разными людьми – и ничего не происходило. – Я улыбаюсь, прежде чем признаться: – Я несколько раз пыталась так сделать.

– Зачем тебе это было нужно? – спрашивает Сесилия.

– Не знаю. Может, от скуки? В деревенской глуши небогатый выбор развлечений.

– Да, разговоры с духами только разнообразят местные частушки, – говорит Оти.

Сесилия фыркает:

– Но есть же занятия более спокойные, чем пытаться открыть путь в мир потенциально опасных ду́хов! Например, вязание.

– Знаете, что меня бесит сильнее всего? – говорю я, внезапно разозлившись. – То, что у меня вроде как есть этот дар, но от него нет никакой пользы! Даже от ваших фокусов на этих якобы сеансах больше толку!

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Оти.

– Ты отлично понимаешь, что я имею в виду! Эта ужасная женщина, которая хотела оспорить завещание матери, чтобы деньги не пошли на благотворительность. Вы точно дали ей пищу для размышлений! От ваших поддельных ду́хов больше пользы, чем от настоящих! – Комната плывёт у меня перед глазами. Мы с Оти смотрим друг на друга.

Она медленно кивает.

– Разумеется, – улыбка разливается по её лицу. – Господи боже мой! Конечно!

– Конечно что? – не понимает Сесилия. – Чего вы обе улыбаетесь?

Меня буквально трясёт от волнения, я бросаюсь к своей сумке и роюсь в ней в поиске карандаша.

«Список гостей», – пишу я на чистой странице в дневнике и трижды подчёркиваю строчку.

– Хорошо, – говорю я. – Оти… Сесилия. Мы проведём самый лучший бутафорский сеанс, какой только видел этот свет.

Вот уже несколько часов я лежу без сна, новообретённая энергия клокочет у меня внутри.

Я спускаюсь вниз, мне нужно найти имена тех, кого мы собираемся пригласить на наш поддельный сеанс, чтобы спасти Салли. Я ищу адресную книгу – скорее всего, она находится в кабинете мистера Блетчли. Я бы спросила у него сама, но мне почему-то кажется, что новый план ему понравится ещё меньше предыдущего, раз уж он так не хочет, чтобы я привлекала к себе внимание. Поразительно, что именно в этом вопросе они с моим отцом сходятся во мнениях.

Я дожидаюсь, пока мистер Блетчли выйдет, и захожу в кабинет. Огонь горит слабо и мало что освещает, но я не осмеливаюсь раздёрнуть шторы. Насколько я могу судить, комната довольно приятная, в свете камина обшитые деревом стены поблёскивают золотом, доски похожи на ириски до того, как их разобьют на куски маленьким серебряным молоточком.

На столе полный бардак. Документы валяются буквально повсюду. Я усердно роюсь в груде бумаг, словно от этого зависит моя жизнь, и в конце концов мне попадается миленькая адресная книга в тёмно-синей коже. Я издаю тихий победный клич, пролистываю её, чтобы убедиться, что это действительно то, что мне нужно, и вижу кое-что размером со спичечный коробок, что поначалу принимаю за поздравительную открытку. Я подношу её к огню, чтобы рассмотреть получше. Одна сторона карточки матово-белая с выведенной чёрными чернилами эмблемой: контур глаза и над ним готический крест. Внутри креста по горизонтали напечатано одно слово: «Благочестивые». В кабинете вдруг становится очень холодно. Дрожащими руками я переворачиваю карточку и читаю: «Сдайте её».

У меня перехватывает дыхание, и я делаю шаг назад, как если бы надпись меня обожгла. Я знаю, что это про меня. Я знаю. Я кладу карточку обратно между страниц книги, вся дрожа иду было к двери, но останавливаюсь, потому что мне на глаза попадается лежащий на полу свёрнутый кусочек пергамента. На нём что-то нарисовано полупрозрачными чернилами цвета слабо заваренного чая: это диаграмма, хоть в тусклом свете я и не могу разобрать, чего именно – несколько линий и строчек, написанных изящным почерком, а вверху проставлено имя… Д-Е-В-О…

Я слышу шаги.

О боже! Кто-то идёт!

Я опускаюсь на четвереньки и заползаю за занавеску, зажав адресную книгу под мышкой, успев спрятаться буквально за секунду до того, как дверь открывается. Подобрав сорочку, я выглядываю из-за занавески, стараясь дышать как можно тише, кровь стучит у меня в висках.

Дотти.

Меня бросает в пот. Очевидно, что Дотти пришла прибраться в кабинете. Заново затопить камин, почистить решётку, распахнуть што… О нет! Что, если она меня увидит?! замираю. Но Дотти не торопится. Вместо этого она воспроизводит те же манипуляции, что и я несколько минут назад: окидывает взглядом стол, раскладывает документы, перекладывает бумаги. Затем подходит к камину и вынимает что-то из кармана передника. Это утренняя почта. Сегодня я пропустила её из-за того, что нужно было проникнуть сюда. Дотти разглядывает конверты, поднеся их к огню, чтобы лучше видеть. Она щурится и проводит пальцем по строчкам, Салли делала так же, пока не научилась…

«Ну конечно, – я чувствую острый прилив жалости. – Она не умеет читать».

Дотти бьёт себя по лбу письмами, недовольно рычит, и мне приходится собрать в кулак всю свою волю, чтобы удержаться и не подбежать к ней. Интересно, она бы приняла мою помощь? Или треснула бы меня первой попавшейся тушкой куропатки и…

– Дотти! Где ты, хитрая девчонка?! – возмущается миссис Моррис в коридоре. – Где ты опять прячешься?!

Слышен громкий треск, словно деревянной ложкой стучат по кастрюле, и Дотти резко дёргается, как от выстрела. Конверты выскальзывают у неё из рук и падают на каминную решётку.

– Мм-м… Миссис Моррис? – вскрикивает Дотти, лихорадочно потянувшись за почтой. – Ай! – взвизгивает она, отдёргивает руку и засовывает палец в рот. – Да ну их.

Неловко скользя по паркету, точно новорождённый оленёнок, она устремляется к двери. Я жду, пока её шаги не стихнут, и бросаюсь к камину, схватив по пути стакан воды. Выуживаю щипцами конверты и заливаю водой. Они обуглились, но письма ещё прочитать можно: их защитили жирные отпечатки Дотти. Почти все письма пришли на имя Блетчли. Но одно адресовано мне – и оно из тюрьмы! Письмо от Салли.

Я лечу в свою комнату, на бегу вскрывая конверт (мне уже всё равно, услышат меня или нет), сажусь прямо на пол, разглаживаю руками бумагу и плачу от отчаяния, когда края рассыпаются у меня на глазах: часть строчек, написанных её прекрасным почерком, ещё можно прочесть, но не все. Чернила смазываются на белой бумаге, и я промокаю их краем сорочки, чтобы спасти хоть что-нибудь, потому что с каждым пропавшим словом я теряю частичку Салли. А затем я читаю.

Я провожу пальцем по её подписи и содрогаюсь от ужаса, словно её страх передался мне. «…Я её убила». Строчка бросается мне в глаза. Я подношу письмо к свету в надежде, что смогу лучше разобрать смазанные слова, но у меня не получается. Она не это имела в виду, я знаю. Правда ведь? А что до её жестокого посетителя – он заплатит за свою ложь.

Я переписываю нужные имена и адреса из книги Блетчли в свой дневник, а затем бегу обратно в кабинет, чтобы вернуть её на место. Позже, опять в своей комнате, я сижу на кровати, вновь и вновь перечитываю письмо Салли и пытаюсь – безуспешно – отогнать предчувствие, что скоро случится что-то очень плохое.

Проходит несколько часов. Оти и Сесилия куда-то ушли, мистера Блетчли я сегодня не видела. От тревоги за Салли, а также из-за той жуткой карточки, которая с каждой минутой кажется мне всё страшнее, у меня болит голова. Кто такие «Благочестивые»? И те зловещие слова «Сдайте её». Речь правда идёт обо мне? Что им от меня нужно, что они требуют этого от мистера Блетчли? И как мне разузнать у него что-либо, не сообщая, что я забралась к нему в кабинет?

Уже поздний вечер, и урчание в желудке напоминает, что я пропустила ужин, поэтому я, надев чулки и не утруждая себя поиском обуви, спускаюсь вниз, на кухню. Там в погребе обычно всегда стоит тарелка с холодным мясом – ну или хотя бы хлеб с маслом. Я стараюсь не попадаться на глаза миссис Моррис: хоть она мне и не докучает, я предпочитаю держаться от неё подальше.

Я прохожу мимо фотографий с задорными световыми пятнами, не обращаю внимания на зловещие картины, киваю в знак приветствия маскам на стене и машу рукой странным законсервированным созданиям, сидящим в своих стеклянных домах. Спустившись на три ступеньки по лестнице, я замираю. Из личных покоев хозяина дома доносятся приглушённые голоса – их два: один, низкий и степенный, принадлежит мистеру Блетчли:

– Это чудовищно!

– Блетчли, это уже несерьёзно. Я поражён, что вы даже в этом отношении готовы пойти мне наперекор.

Голос Блетчли холоден как лёд:

– Я всего лишь хотел получить больше информации. Если всё действительно так, как вы говорите, я не понимаю, какие у вас могут быть причины для беспокойства.

– Блетчли, я вас умоляю! Видимо, причины вашего непонимания кроются в вас самом. Я спасаю вас от самого себя, сэр! Вы станете всеобщим посмешищем, если будете упорствовать. Конечно, это печальное дело. – Театральный вздох. – Я не получаю никакого удовольствия, занимаясь им.

– Хотелось бы верить, – отвечает мистер Блетчли.

– Мне горько это говорить, Джедидайя, но если вы по своему почину не отойдёте в сторону, то у меня не останется иного выхода, кроме как воспользоваться своим влиянием. Как я уже говорил, достаточно будет шепнуть одно слово на ухо нужному человеку, а я уверен, что вы этого не хотите.

– Но это же… это шантаж!

– Я сожалею, но иного пути нет. Но вы сами навлекли на себя всё это. Нет-нет, не вставайте. Не нужно меня провожать.

Меня охватывает ледяной страх. Этот голос… этот мрачный, монотонный голос…

Я быстро возвращаюсь на площадку и прячусь в зале ожидания, между прялкой и огромным шкафом с раритетами. Капли пота стекают у меня по спине, а я, встав коленями на передник, наклоняюсь вперёд, чтобы видеть, что происходит на лестнице. При этом я случайно задеваю локтем прялку, она качается, и я хватаю её, чтобы удержать на месте. Мои пальцы смыкаются на гладких деревянных спицах и…

Ай!.. Моя спина… Свист!.. УДАР! Кнут свистит в воздухе и опускается мне на спину снова, и снова, и снова. Я сворачиваюсь в клубок, словно ёж. Что происходит?! От боли я не могу дышать, и вдруг я там, в работном доме, слышу, как колесо щёлкает, щёлкает, щёлкает, а кнут свистит, свистит, свистит. Голод вгрызается мне в желудок, а от опустошающей ноющей тоски в сердце я опускаюсь всё ниже, и ниже, и ниже. «Отпусти! – говорю я себе. – Ты должна ОТПУСТИТЬ!» И я направляю всю свою волю в руку, в пальцы, которые буквально срослись со старым деревом, и представляю, как отдираю их, отнимаю один за другим. Отпусти, отпусти… ДАВАЙ! О-о-ох! Тяжело дыша, я падаю на спину, вся в поту от ужаса. Что. Это. Было? Я никогда прежде не испытывала ничего подобного. Местные духи намного сильнее! Или… дело во мне?

Но времени на раздумья нет. Дверь покоев мистера Блетчли отворяется. Звенит колокольчик. Тёмно-жёлтый свет газовой лампы режет глаза, и я щурюсь, чтобы видеть хоть что-то, тёмные пятна танцуют передо мной. Я стараюсь не дышать.

– Горничная принесёт ваше пальто. И вам всё это с рук не сойдёт, – бесцветным голосом произносит мистер Блетчли.

Тот, другой, человек не отвечает; у него острый птичий профиль, он худой, высокий и одет во всё чёрное: сюртук, шляпа с широкими полями. Его шею охватывает яркий белый воротник. Пол уходит у меня из-под ног.

Преподобный Отто Тейт. Викарий. Но… почему?!

Когда мистер Блетчли возвращается к себе, какая-то тень отделяется от стены. Дотти выскальзывает из тени, подаёт мистеру Тейту его пальто и провожает до входной двери. Мне бы предупредить её – но что я ей скажу? Дверь открывается, закрывается, и я выдыхаю; при слабых, надрывных звуках я замираю, а затем бегу прочь, и у меня лицо горит от стыда, потому что я случайно услышала, как мистер Блетчли, взрослый мужчина, тихо плачет у себя за дверью.

На следующий день я просыпаюсь до рассвета, с больной головой. В окно я вижу, как непроглядно-чёрное небо постепенно подёргивается серым со светло-рыжими нотками оттенком утра – недолгий миг надежды, прежде чем в воздухе разливается предчувствие дождя и всё вокруг вновь становится пепельным.

Я не знаю, что делать. Я едва помню собственное имя – настолько мне тяжко от нехватки сна. Что произошло, когда я коснулась прялки? Что мистер Тейт делал в этом доме? И почему мистер Блетчли так расстроился?

У меня нет времени разбираться с этим.

Завтра ночью я должна связаться с предполагаемой жертвой Салли – леди Стэнтон, чтобы она сообщила почтенному собранию, что её однозначно не убивали и что Салли просто невинная жертва обстоятельств. Мой первоначальный оптимизм иссякает, причём быстро. Даже если я смогу убедить всех присутствующих в том, что Салли невиновна, слово спиритов – не важно, настоящих или фиктивных – вряд ли будет иметь какой-то вес в суде, и мне остаётся только надеяться, что мы пробудим в умах людей достаточно сомнений, чтобы добиться дальнейшего расследования. План, мягко говоря, далёкий от блестящего, но другого у нас нет.

Я брызгаю себе в лицо холодной водой из умывальника, ледяные иглы вонзаются мне в кожу, и я просыпаюсь окончательно. Звуки снаружи, шум… чего? Дождя? Града? Я прижимаюсь лицом к стеклу, но хоть небо и предвещает дождь, оно ещё не разрешилось от бремени.

Треск.

Длинная неровная трещина разбегается по стеклу. Я рывком поднимаю раму, высовываю голову наружу – и тут же мне в висок прилетает камень.

– Ай! – кричу я. – Кто это?! Прекратите!

Я смотрю вниз. Площадь почти пуста, если не считать мужчины, который нагружает тачку лошадиным навозом, и парочки извозчиков. И ещё кто-то стоит у закрытых ворот сада и машет мне, театрально показывая на задний двор моего дома. С высоты кажется, будто он подвешен на ниточках, как марионетка в кукольном театре.

Но это не марионетка.

Это Амброуз.

Я мчусь вниз. Мы встречаемся у чёрного хода, между кухней и флигелем, аромат пекущегося хлеба смешивается здесь с запахом свежего лошадиного навоза. Я бросаюсь Амброузу на шею.

– Ох! Тише, старушка! – говорит он.

Я не могу отпустить его; я должна рассказать ему всё, совсем всё, прямо сейчас.

– Поверить не могу, что ты здесь, – тараторю я. – Я столько должна тебе рассказать, у меня есть план… мы якобы проведём спиритический сеанс и… кстати, ты что-нибудь слышал о «Благочестивых»? Потому что, кажется, они меня преследуют… Нет?.. В общем, я, Сесилия и Оти представим всё так, будто вызвали дух леди Стэнтон, и скажем всем, что Салли невиновна, и тогда им придётся её отпустить – им точно придётся её отпустить. Так и будет, правда? Они всему поверят, и тогда её отпустят. – Я замолкаю, у меня иссякают слова. Я снова обнимаю Амброуза, шелковистая ткань его пиджака приятно холодит моё уставшее лицо. – Они не поверят… или поверят? – бормочу я. – Ничего не выйдет. – Рыдание рвётся у меня из груди. – Ты отнёс ей письмо. Спасибо тебе. Она ответила, но Дотти случайно уронила письмо в камин, случайно, я думаю, и я прочитала только половину, но всё равно спасибо тебе, – говорю я между всхлипываниями.

Амброуз кладёт руки мне на плечи, отстраняет меня:

– Послушай, Пегги, – он умолкает, и я перевожу взгляд с его нарядной одежды – яблочно-зелёный пиджак, лимонный жилет, вишнёвый галстук – на лицо. На виске я вижу синяк, наливающийся зелёным и лиловым на фоне пергаментно-бледной кожи.

– Ох, Амброуз… кто это сделал?

– Не обращай внимания, это не страшно.

Слеза катится по его щеке, и мне кажется, что моё сердце сжимают, словно губку для мытья посуды.

– Это Блетчли тебя ударил? – спрашиваю я.

– О боже, нет, он бы никогда этого не сделал, – Амброуз берёт мои руки в свои. – Уже поздно, Пег. – Его слова похожи на пощёчину.

– Что? Что поздно? – нервно спрашиваю я.

– Суд над Салли уже состоялся. Вчера, – он смотрит на меня и вытирает глаза тыльной стороной ладони. – Её признали виновной, Пег. Сказали, что Салли убийца. Процесс был закрытый. У Салли не было защитника. Она призналась, Пегги. Сказала, что сделала это. Всё кончено. Салли повесят.

Вкус рвоты обжигает мне гортань, меня снова тошнит, и в желудке остаётся только горькая желчь.

– Она не могла признаться, не могла! – Я опускаюсь на землю, и гравий вгрызается мне в ноги.

Амброуз даёт мне платок, чтобы я вытерла рот, и отмахивается, когда я протягиваю его обратно.

– Как? Как он допустил это?!

– Ты о Блетчли? – Амброуз пожимает плечами и аккуратно прислоняется к садовому катку, который стоит у стены флигеля. – Он не настолько влиятельный, каким любит себя изображать. В сфере уголовного права у него нет никакой власти. Он приходил ко мне вчера, поздно вечером. Он конченый человек, Пегги. Он говорит, что больше не будет давать сеансы.

– Что?! Нет! В смысле – откуда ему вообще знать? Подожди, пока я спрошу у него! Что за нелепый… – я не договариваю. Меня осеняет. – Вчера здесь был Тейт. Блетчли очень расстроился. Наверняка это было до того, как он приходил к тебе.

– Мистер Тейт нанёс визит и мне. Задавал вопросы.

– О чём?

– О тебе, Пегги.

От этого мне становится ещё страшнее:

– Какие вопросы?

– Спрашивал, что мне известно о твоих способностях… Не волнуйся, – он вскидывает руки вверх, когда я уже готова возмутиться, – я ничего ему не сказал. Ещё он хотел знать, зачем я передаю письма убийце, которая находится под стражей.

– Что?! А как он об этом узнал?!

– Понятия не имею. Мои ответы его не очень-то устроили, – Амброуз потирает синяк.

– Это он ударил тебя. Мистер Тейт.

Амброуз кивает:

– Я сказал ему, что разговоры о тебе не более чем слухи, просто вздор, который распространяют ради забавы. Ты знаешь, что именно Тейт стоит за теми плакатами в Элдерли?

– В каком смысле? Я думала, такие плакаты есть везде, – глупо, но я оглядываюсь, как будто рассчитываю увидеть один такой прямо во дворе.

– Нет, – твёрдо говорит Амброуз. – Их больше нигде нет. Только в нашей деревне. Вероятно, надписи про тебя – тоже его рук дело.

– Но после того, что в прошлом году случилось с одним шепчущим, к северу от нас… с тем, которого утопили, – говорю я.

– На севере не было никаких нападений. Давным-давно не было.

– Но плакаты, – настаиваю я, – они же напоминают местным жителям, что к шепчущим не надо плохо относиться. Я не понимаю.

Амброуз пожимает плечами:

– Разве? Что в них написано на самом деле? «Докладывайте обо всех, кто плохо обошёлся с шепчущим»? Это может быть хитрый способ…

– …вычислить шепчущих! – ахаю я.

– Именно. Если бы на плакатах писали, что докладывать следует обо всех, у кого есть соответствующие способности… от них не было бы толку, по крайней мере в наше время. «О чём знаешь – молчи, ведьму не загуби» – так вроде говорили в старые времена?

Я обдумываю всё, что он мне сказал:

– Значит, Отто Тейт шантажирует мистера Блетчли, чтобы он молчал насчёт Салли.

Амброуз кивает:

– И если Джед попытается помочь Салли, то пострадает кто-то ещё. Скорее всего, ты. Он был сам не свой, говорил, что «его жизнь в любом случае полетит ко всем чертям», – прости за выражение, Пегги. Но я посоветовал ему делать то, что скажешь ты.

Теплота наполняет моё сердце, и из глаз вновь текут слёзы:

– Правда?

– Правда. Послушай, я знаю, что у тебя своё мнение, но мистер Блетчли не плохой человек. Знаю, ты считаешь его предателем, потому что он рассорился с твоим отцом, попытался нажиться на вашем даре и всё такое… Можешь закатывать глаза сколько угодно, Пегги, но он не плохой. Я не говорю, что назвал бы его хорошим человеком. В смысле, он не такой, как, например, твой отец. Но он не злой. Не такой, как…

– …Тейт.

Это имя повисает между нами, и из него сочится угроза и страх.

Амброуз ушёл, но пообещал вернуться завтра. Ещё рано, но я не могу больше ждать.

Тук-тук-тук.

– Мистер Блетчли, можно войти?

– Убирайся.

Я открываю дверь:

– Мистер Блетчли?

Внутри темно, и мои глаза не сразу привыкают к полумраку. Вытянув перед собой руки, я иду к окну и раздёргиваю тяжёлые бархатные занавески. В комнате моментально светлеет, и я вижу мистера Блетчли, в пижаме сидящего за своим столом. Он стягивает с головы ночной колпак в бело-синюю полоску и растерянно моргает:

– Мне жаль, что ты застала меня в таком виде, Пегги.

– А мне жаль, что мою лучшую подругу приговорили к смерти, мистер Блетчли, – отвечаю я – и в тот же миг сожалею о сказанном, потому что он бьётся головой об стол и всхлипывает, громко, жалобно и тягуче.

– А-а-а-а-апчхиии! Ох, прости, пожалуйста, – говорит он и сморкается в ночной колпак. Дотти придётся стирать внеочередную порцию белья. Почему-то эта мысль слегка поднимает мне настроение.

– Ну, ну, мистер Блетчли, – говорю я, чтобы его успокоить.

Пока он приводит себя в порядок, я осматриваюсь. Эта комната довольно уютная, одну стену целиком занимает стеллаж с книгами, сбоку даже стоит стремянка, чтобы добираться до верхних полок. Повсюду разбросаны бумаги, и хоть я и не вижу того любопытного пергамента, который вчера попался мне на глаза, зато замечаю деревянный ящик, доверху заполненный фотографиями.

Мистер Блетчли тяжело опирается на локти и закрывает лицо руками, пропустив пальцы под очки. Он больше не плачет, но голос всё ещё дрожит при каждом слове:

– М-мне т-так ж-жаль, П-Пегги.

– Мистер Блетчли, пожалуйста, постарайтесь взять себя в руки, – настаиваю я. – Нам необходимо ясно мыслить, если хотим, чтобы от нас была хоть какая-то польза. Наплачемся позже, если без этого никак.

Мне хорошо знаком тот взгляд, который сейчас устремлён на меня.

– А ты забавная малютка, да?

Я пожимаю плечами:

– Так говорят.

– Всё должно было быть совсем не так, поверь мне, Пегги.

Я сажусь на стул напротив:

– Что вы имеете в виду?

Он откидывается на спинку стула и вздыхает:

– Пегги, у меня полно гениальных идей. Спиритический салон должен был стать моим главным шедевром. Я хотел, чтобы все шепчущие наконец вышли на свет, хотел помочь людям поговорить с близкими, чтобы в их жизни было меньше печали. – Он кивает на ящик с фотографиями. – И я хотел делать фотографии духов, чтобы у нас было доказательство загробной жизни, – мистер Блетчли вскидывает бровь. – Конечно, это просто старая макулатура, но я всё равно продолжаю снимать, на всякий случай… Какой же я старый дурень! Ничего не могу сделать как следует, да?

Я ничего не отвечаю, вновь вспомнив о маленьких бликах на фотографиях на лестничной площадке.

Он продолжает:

– Я хотел, чтобы научное сообщество официально признало шепчущих, чтобы этот дар использовали для общего блага: разгадывали тайны, раскрывали преступления, – он вздыхает, обмякнув, точно мешок, из которого высыпали муку. – К несчастью, ни один шепчущий из тех, кого я нашёл, не захотел на меня работать, да и, по правде говоря, никого из них нельзя было назвать особенно одарённым. Все они тебе в подмётки не годились, это однозначно. Знаешь, Пегги, с первой минуты, как ты появилась здесь, стало ясно, что твои силы растут: сначала происшествие на Клифтонском мосту, а потом то, что случилось на твоём первом сеансе. Ты начинаешь всюду видеть призраков, даже не зная заранее, что они могут быть в этом месте.

Я молчу, и он продолжает:

– Какими бы благородными ни были мои намерения, я с сожалением признаю, что мой салон – практически бутафория. Видимо, у шепчущих мало общего с театром.

Я фыркаю:

– Это и я могла бы вам сказать.

– Твой отец говорил. Много, много… много раз.

– Поэтому он вас прогнал? – спрашиваю я.

– Он меня не прогонял! – вскидывается мистер Блетчли. – Возникло разногласие, после которого мне посоветовали держать дистанцию. Твой отец тяготел к более традиционной позиции – кому, как не тебе, этого не знать, с этими его охами и ахами вокруг Книги рода Девона, – а я хотел идти в ногу со временем, быть более… прогрессивным.

– Вам нужно было послушать папу, – тихо говорю я; в целом мне неприятно разговаривать о внутренних делах Девона с кем-то, кого я не считаю частью семьи.

– Да, именно так мне и следовало поступить, – говорит Блетчли. – Твой отец тонко чувствует эти материи, а для меня всё это всегда представлялось чем-то абстрактным, почти выдумкой. Ты знаешь, что наша мама, Вада, умерла вскоре после рождения твоего отца?

Я киваю, вспомнив о портрете бабушки Вады, который висит у нас в гостиной.

– Джона отправили к родственникам нашей матери – разумеется, все они были из рода Девона, – чтобы наш отец мог продолжать работать. Я как старший остался с отцом, от меня было больше пользы по хозяйству, чем от грудного ребёнка. Неудивительно, что из нас двоих именно Джона назначили хранителем имени Девона.

– «Назначили хранителем имени»? – озадаченно переспрашиваю я. – О чём это вы?

– Ты не знала? Фамилия нашего отца была Блетчли. Но, согласно традиции (это где-то записано), фамилия Девона должна сохраняться, насколько это возможно, и передаваться ребёнку или детям. Чаще всего она отходит девочкам, если таковые рождаются.

– Но почему, – спрашиваю я, – раз наследие рода Девона передаётся по женской линии, дедушка Блетчли не взял фамилию бабушки Вады – разве это было бы не проще?

Мистер Блетчли смотрит на меня так, будто у меня выросла ещё одна голова.

– Это же нелепо! Чтобы мужчина взял фамилию жены?! Скажешь тоже, – он с презрением взмахнул нечистым платком. – Чтобы имя Девона не исчезло в случаях вроде нашего, когда нет особы женского пола, которая могла бы его унаследовать, оно передаётся ребёнку мужского пола, не обязательно старшему, а… более достойному.

– Папе, – шёпотом говорю я.

Мистер Блетчли кивает:

– Я был молод, глуп и зол. Мне казалось, что твой отец отобрал у меня всё: нашу мать, в чьей смерти он, конечно, неповинен, моё право на имя Девона, хоть оно мне было не очень-то и нужно, а напоследок… – тут он останавливается.

– Что напоследок?

– Я наговорил слишком много, – отвечает мистер Блетчли с явным беспокойством. – Нет нужды говорить, что из-за моего неотвязного желания отомстить младшему брату, боюсь, я всё очень сильно испортил.

– Каким образом?

– Некоей организации, направленной против шепчущих, очень не понравились мои заграничные салоны. Конечно, ни один настоящий шепчущий на меня не работал, но они этого не знали, а угрозы внушали опасения: эти фанатики в своей жажде крови готовы были вздёрнуть всех и каждого. Поэтому я закрыл все салоны, за исключением бристольского, полагая, что старая добрая Англия слишком цивилизованная страна для подобного мракобесия. – Он печально качает головой. – Как же я ошибся!

– За этим стоят «Благочестивые», да? – спрашиваю я.

– Откуда, чёрт возьми, тебе о них известно?! – он приходит в такой ужас, что я вынуждена рассказать о записке, которую нашла в адресной книге.

– Понятно, – говорит он с кислым видом. – Твоё поведение, Пегги, мы обсудим в другой раз – но да, оказалось, что «Благочестивые», кем бы они ни были, имеют своих людей не только за границей, но и здесь, в Англии. И я привёл их прямо к тебе. Я не знаю, что делать, право, не знаю.

– Я не стану отменять сеанс! – свирепо говорю я.

– А я и не сомневался, ни на минуту не сомневался, что ты его не отменишь, – он слабо улыбается. – Ты из рода Девона. Упрямство у нас в крови. И это хорошая идея. – Он вздыхает. – Мистеру Тейту это совсем не понравилось. Он каким-то образом обо всём пронюхал и без обиняков угрожал мне тем, что он сделает, если я не отменю сеанс.

– Мистер Тейт, – шёпотом говорю я.

Блетчли кивает:

– Да, мистер Тейт, викарий, – на виске у него пульсирует жилка. – Мистер Тейт, главный свидетель.

Эти слова звучат как удар грома. Главный свидетель… ну конечно!

Мистер Блетчли задумчиво потягивает себя за кончики усов:

– И ты абсолютно уверена насчёт Салли, вер…

– Она этого не совершала.

– Но как же признание?..

– Она. Этого. Не совершала. Я понимаю, вы пытаетесь подготовить меня на случай, если… произойдёт самое худшее. Но она этого не совершала. Признание ложное, или они заставили её поставить подпись.

Ох, Салли, мой дорогой, милый друг, что они с тобой сделали, чтобы получить твоё признание?!

В глазах мистера Блетчли блестят слёзы, но, на моё счастье, он их сдерживает:

– Пегги, прости. Я тебя подвёл. Ты ребёнок. Я взрослый мужчина. Я должен был разобраться в ситуации.

Я вскидываю бровь:

– И?

– И теперь я всё понял, – он снимает очки, вытирает лицо рукавом и решительно расправляет плечи. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Правильно, мистер Блетчли, – киваю я, воодушевившись. – Мне нужно, чтобы вы разослали несколько приглашений. Нам предстоит провести бутафорский сеанс.

Последнее приглашение – изящная голубая открытка с золотым тиснением и теми же глазом и короной, что и на визитных карточках салона, – доставлено. Оно предназначалось губернатору Джонсу и было брошено в ящик его загородной резиденции, которую от зловонной бристольской тюрьмы отделяют три мили и непреодолимая социальная пропасть.

План остаётся прежним: убедить влиятельных людей в невиновности Салли – только теперь, когда её уже приговорили к смертной казни, ставки повышаются. Мы должны каким-то образом доказать всем, что правосудие совершило чудовищную ошибку.

Все приглашения были приняты, только губернатор Джонс отправил вместо себя мистера Крейвена, заместителя директора тюрьмы. Мистер Персиваль Крейвен оказался неожиданно весёлым человеком с раскатистым смехом и волосами, напоминающими сахарную вату.

– Рад наконец-то познакомиться с вами, Блетчли! Моя жена Джемайма… она ваша поклонница. Честно говоря, она никогда так не радовалась тому, что мы женаты, как в тот момент, когда пришло ваше приглашение! – он энергично пожимает руку мистеру Блетчли, а его жена стоит рядом, кивает и нервно улыбается. Это миловидная женщина примерно одних лет с моей мамой. На ней маленькая чёрная шляпка, лицо её обрамляют туго завитые аккуратные кудри, похожие на тонкие колбаски. – Да я и сам был рад его получить, чего уж, – продолжает заместитель. – Приятно вот так иногда развлечься.

Во время разговора он то снимает, то надевает монокль; ко мне он не обращается ни разу. Видимо, для высшего общества маленькие девочки – нечто вроде призраков.

Уже все собрались. Сесилия и Оти, конечно же, мистер Блетчли и Амброуз и четверо почётных гостей, приглашённых на сегодняшний вечер: судья мистер Линуорт, мистер Балфур Эмери из газеты «Бристоль Ивнинг Пост», а также мистер и миссис Крейвен. Идея пригласить журналиста пришла в голову мистеру Блетчли: он подумал, что нам не помешает кто-нибудь, у кого есть чутьё на скандал и нюх на сенсации.

– Я бы ни за что не пропустил такое событие! – говорит мистер Эмери, когда мистер Блетчли поблагодарил его за то, что тот принял приглашение. – Ваши вечера – это просто гвоздь сезона. Все только о них и говорят, уверяю вас! Вот уж не думал, что я, простой труженик пера, когда-нибудь попаду сюда. Я специально наточил свой карандаш.

– Надеюсь, вы получите сюжет, достойный первой полосы, – отвечает мистер Блетчли и подчёркнуто смотрит на меня. Он многим рискует: плохой отзыв поставит под угрозу всю его карьеру. Я делаю глубокий вдох. Мы должны преуспеть.

Мы переходим из приёмной в гостиную, и по мере того, как нарастает напряжение, беседа становится оживлённее. Высокие, по пояс, церковные свечи стоят по краям комнаты, заливая тёплым жёлтым светом бархатные портьеры; тени пляшут по обшитым деревом стенам. На шкаф с раритетами наброшена чёрная сетчатая ткань, и очертания предметов, которые сквозь неё видны гостям, только подстёгивают любопытство: «Это… мозг?», «Фу, не завидую тому, кому это несчастное создание попалось бы в банке с маринованными огурцами!», «О, вы только посмотрите на эти крошечные черепа! Их можно носить как серьги!»

– Начнём? – предлагает Оти, указав на стол, где на тяжёлой чёрной скатерти стоят кувшин с водой, стаканы и ваза с букетом пахучих цветов из роз, фиалок и лаванды. Этот запах мне до боли знаком, и на мгновение я уношусь домой, к маме, где мы омываем тело для погребения лавандовой водой. Передо мной вспыхивает лицо Салли – неужели я вижу её тело?! Нет. Нет! Я гоню прочь этот образ, пока все занимают свои места.

Оти, Сесилия и я сидим на равном расстоянии друг от друга между мистером Блетчли, Амброузом, мистером Крейвеном с женой (уже буквально дрожащей от нетерпения), мистером Линуортом и мистером Эмери. Я разглаживаю юбку, молюсь, чтобы сердце не стучало так громко, и жду, пока затихнет общий нервный смех. Сесилия, Оти и я одеты в чёрное, но под плащом, который одолжила мне Сесилия, на мне мамино тёмно-синее платье. Оти завила и причесала мне волосы. Что бы ни случилось, меня должны воспринимать всерьёз – будь у меня мужской костюм, я бы надела его.

Мне вдруг становится жарко, и я, сняв плащ, сворачиваю его и кладу под стул, а затем поправляю. Поправив воротник платья, несколько раз дёргаю головой и ловлю выбившуюся шпильку. Сейчас у меня сложная и неудобная причёска, и я жду не дождусь, когда смогу распустить волосы. Я замечаю, что мистер Блетчли смотрит на моё платье, и лицо у него приобретает странное выражение. При иных обстоятельствах я могла бы подумать, что он увидел привидение.

Моя цель – это судья мистер Линуорт и мистер Крейвен, заместитель директора тюрьмы. Я должна взволновать их до такой степени, чтобы они как минимум начали повторное рассмотрение дела Салли, а как максимум – вообще его закрыли. По мистеру Линуорту трудно понять, что он за человек: за весь вечер он говорил очень мало. Кажется, он единственный, кто не пришёл в восторг от происходящего. Он снимает очки и протирает их полой своего тёмно-красного шерстяного сюртука. Одежда его отличается той же сдержанностью, что и манеры, – в отличие от мистера Блетчли, чей фрак и шёлковый галстук, хоть и небрежно повязанный, создают впечатление, что он готов сию минуту отправиться в оперу.

Я киваю Сесилии.

– Начнём, пожалуй? Нам всем необходимо взяться за руки, – говорит она своим низким, интригующим голосом. Рядом с ней сидят мистер Крейвен и мистер Эмери, и они уже заворожены. Сегодня на Сесилии простое чёрное платье в пол с турнюром и длинными узкими рукавами, слегка скрывающими руки. Её плечи обнажены, и в неярком свете ламп на ключицах поблёскивает розовое масло.

– Есть ли поблизости духи, согласные поговорить с нами? – зовёт она. – Мы собрались и готовы.

Сесилия умолкает, ждёт, пока все глаза будут прикованы к ней, и запрокидывает голову точно в припадке, демонстрируя всем молочно-белую шею.

Слышится ритмичное позвякивание крошечных колокольчиков: это Оти приводит их в движение ногой под столом. От лампы на полу поднимается дурманящий аромат благовоний, и я стараюсь не дышать глубоко, потому что, судя по разливающемуся в воздухе сладкому аромату, Сесилия подмешала в масло свой «особый порошок».

Сесилия очень тихо, очень медленно покачивается, её движения околдовывают всех присутствующих.

– У-у-у-у-у, – тихо постанывает она. – У-у-у-у-у.

Вступает Оти.

– О-о-о-ом-ан-не-йа, о-о-о-ом-ан-не-йа, – напевает она, сначала едва слышно, но постепенно её монотонный голос становится всё громче, и вскоре я перестаю воспринимать что-либо, кроме него.

– О духи, о дорогие души ушедших, мы открыты вам. Придите к нам, будьте среди нас, позвольте мне связаться с вами, – голос Сесилии звучит хрипло и почти неотличим от шёпота.

В углу комнаты я вижу мальчика.

Я вижу его абсолютно ясно, он в потрёпанном комбинезоне, босой, сам тощий, как борзая, а в руках держит камень размером со свою голову. Меня тошнит от запаха гнилого мяса – должно быть, он исходит от груды костей у его ног. Мальчик опускается на корточки, поднимает камень над головой и ударяет им об пол.

– Хрясь, – говорю я.

– Что, простите? – спрашивает мистер Линуорт.

– Хрясь, – говорю я. – Хрясь, хрясь, хрясь. Снова, снова, снова и снова.

– Пегги, с тобой всё в порядке?

Я перевожу взгляд на мистера Блетчли, который смотрит на меня, но я не в состоянии сосредоточиться. Я вижу его как через мутное стекло.

– Пегги? – повторяет он.

– Дробить кости. Он делает это весь день. Пока не свалится.

– Кто?

– Вон тот, там. – Я киваю на мальчика – неужели они его не видят?! Они все что, ослепли?! – Хрясь, хрясь, хрясь. Раньше был он, его мама и младший брат, но они заболели оспой, и теперь остался т-только он, – мой голос дрожит. – Его вышвырнут на улицу, если он перестанет работать. У него нет времени, чтобы поплакать.

– На месте площади Бекфорд раньше был работный дом, – объяснения мистера Блетчли доносятся откуда-то издалека. – Полагаю, мисс Девона… чувствует что-то из тех времён.

– Очень умно, – говорит мистер Эмери. – Фактическая подробность. Очень умно, право.

– Только какая разница, если мы всё равно ничего не видим! – возмущается мистер Крейвен. – Покажите мне эктоплазму!

– Персиваль, не будь таким неучтивым! – шипит его жена.

– Прости, Джемайма, дорогая.

– Пегги? – зовёт Сесилия. – Вернись к нам. Ты должна контролировать себя. Пусть твоя голова будет забита мыслями, помнишь?

Она права, я знаю, что она права, но этот «хрясь, хрясь, хрясь», когда камень ударяется о кость, становится всё громче и громче и…

– Ай! – я потираю щёку. – Ты меня ущипнул!

– Извини, – говорит Амброуз. – Я подумал, что это сейчас необходимо. – Вид у него не слишком виноватый, но мне всё равно. Мальчик в углу исчез.

Мистер Блетчли кашляет и вытирает лоб платком:

– Духи сегодня непредсказуемы.

Мы переглядываемся. Он был прав: мои силы возрастают.

В комнате не продохнуть от тяжёлого желтоватого дыма.

– Вокруг нас собирается энергия… вы чувствуете её? – выдыхает Сесилия, и все кивают, даже сдержанный мистер Линуорт.

Пение Оти звучит громче, а перезвон колокольчиков становится всё быстрее, пока не переходит в единый слитный рокот.

– О, духи, вы с нами? – взывает Сесилия. Стол кренится, миссис Крейвен вскрикивает и подаётся назад. Затем он кренится снова, и слышатся новые крики и визги. Даже я кричу, хотя и знаю, что это дело рук Оти и Амброуза, – они наклоняют лёгкую столешницу острыми крючьями, которые висят у них на поясе.

Атмосфера накалилась до предела.

Пора.

– Простите, мне нужно взять носовой платок, – шепчу я миссис Крейвен и на секунду отнимаю у неё свою руку. Я быстро вынимаю из причёски две шпильки, чтобы волосы упали мне на плечи, потом поворачиваюсь к Амброузу, и он наносит мне на лицо белый грим, коробочку с которым прятал в рукаве, а затем набрасываю на лицо чёрную сетчатую вуаль. Всё это время Сесилия стонет, Оти напевает, и на меня никто не смотрит. Завершив преображение, я вновь беру за руку миссис Крейвен.

Сесилия резко поднимает голову.

– Здесь кто-то есть, – объявляет она.

– Я леди Виктория Стэнтон.

Мой голос дрожит и звучит пронзительно и тонко, совсем не похоже на мой собственный.

Миссис Крейвен смотрит на меня:

– Это… это… призрак! Призрак, рядом со мной, в этой комнате! Перси, Перси, это призрак!

Мне хочется обнять её.

– Что вы от нас хотите, леди Стэнтон? – спрашивает Сесилия.

– У меня важное сообщение, – говорю я.

– Как пожелаете, – отвечает Сесилия. – Пожалуйста, поговорите с нами.

– Говорят, что меня убили. Но это ложь.

По комнате проносится вздох удивления. Я украдкой бросаю взгляд на судью Линуорта, сидящего между мистером Блетчли и миссис Крейвен, но по его лицу нельзя ничего прочитать.

– Здесь нет ни тайны, ни драмы. Я просто… умерла.

– Но леди Стэнтон, – говорит мистер Крейвен, – был суд…

– Закрытое заседание, насколько мне известно, – говорю я.

– Простите? Был закрытый суд? Почему же? – спрашивает журналист мистер Эмери. – Звучит несколько необычно.

Судья откашливается.

– Было очевидно, что девочка виновна. Мы располагали неопровержимыми… доказательствами.

– Боюсь, вы ошиблись, ваша честь, – замечаю я, прилагая все усилия, чтобы говорить ровным голосом. – Доказательства, о которых вы говорите, явно ложные: никаких доказательств быть не может, так как не было убийства. Ваш свидетель лжёт.

– Откуда вам известно о свидетеле? – резко спрашивает судья.

– Я… я повсюду. Я вижу всё, – импровизирую я. – Салли всего лишь ребёнок, мистер Линуорт.

– Ребёнок, который подписал чистосердечное признание! На этом вопрос исчерпан.

– Нет! Она бы не стала! – я чувствую, как Амброуз сжимает мою руку, но не могу остановиться. – Она бы ни за что не подписала такого признания, если её не принудили!

– Я услышал достаточно! Это просто нелепое представление! – говорит мистер Линуорт и встаёт.

– Круг! Не нарушайте круг! – предупреждает мистер Блетчли.

Мистер Линуорт отнимает руки:

– Разве вы не видите, что вас водят за нос, идиоты! Признаюсь, первый её номер показался мне довольно убедительным, но из этой девочки такая же леди Стэнтон, как из меня – царица Савская!

У меня перехватывает дыхание:

– Салли была моей горничной. Я настаиваю на том, чтобы вы пересмотрели дело. Я очень… – мой голос надламывается, – привязалась к ней.

– В этом я не сомневаюсь, леди Стэнтон, – едко отвечает мистер Линуорт. – В противном случае не представляю, чтобы вы завещали ей своё состояние.

Комната куда-то проваливается. Кажется, я готова упасть в обморок.

– Она… что? – переспрашивает мистер Блетчли, не сводя глаз с мистера Линуорта. – Леди Стэнтон упомянула Салли в своём завещании?

Мистер Линуорт переминается с ноги на ногу:

– У меня нет полномочий обсуждать…

– Ох, мистер Линуорт, думаю, мы уже в том положении, что можем отбросить подобные формальности. Подозреваю, вы уже сообщили нам больше положенного. Или вы предпочитаете, чтобы я обратился за разъяснением к вашему руководству?

Мистер Линуорт тяжело опускается обратно на свой стул:

– Нет, в этом нет необходимости. К тому же любая подобная информация уже не имеет значения. Салли Хаббард виновна. У нас есть её признание, подписанное крестиком. Дело закрыто.

Когда я осознаю смысл его слов, комната возвращается на своё место.

– Подождите… как вы сказали?

Я оглядываюсь на миссис Крейвен и отнимаю у неё руку.

– Простите, миссис Крейвен, я не настоящий дух, и любой, кто заявляет обратное, пытается вас одурачить.

– Я знаю, милая, я не выжила из ума, – она подмигивает мне, и я чувствую прилив симпатии к ней.

– А что до вас, мистер Линуорт, – продолжает она, – то нет ничего плохого в том, что юная леди задаёт вопросы. Если бы вы перестали делать вид, будто вам всё известно наперёд, то, возможно, уяснили бы нечто важное.

– Очень хорошо, – фыркает мистер Линуорт. – Мисс Хаббард зачитали признание, и она подписала своё согласие…

– Крестиком. Да, вы уже говорили.

Он смеётся:

– Тогда что именно вам не ясно, девочка? Не так трудно…

– Салли умеет читать и писать.

Даже если бы я отвесила ему пощёчину, у него был бы не такой удивлённый вид, как при этих словах.

– Это… это мне не известно, – наконец выдавливает он из себя.

– Да? Но я знаю. Знаю. Моя мама учила её, – я вытаскиваю из кармана юбки письмо Салли. – Посмотрите! Это от неё! Это её почерк! И вы можете видеть тюремный штемпель: это доказывает, что письмо от неё! Ей не нужно было бы ничего зачитывать, и она бы ничего не стала подписывать крестиком. Ни в коем случае. – Я умолкаю и лихорадочно соображаю. – Кто зачитывал ей признание?

Мистер Линуорт сглатывает:

– Тот, чья благочестивость не подлежит сомнению. Священник.

Священник. Конечно. У меня кружится голова.

Оти, сидящая рядом с мистером Блетчли, наклоняется вперёд и прожигает мистера Линуорта взглядом:

– Кому отойдёт часть денег, завещанных Салли, если она не сможет их получить?

– Как и в большинстве подобных случаев – церкви, – отвечает мистер Линуорт.

Комната кружится и замирает. Мы впятером – я, Оти, Амброуз, мистер Блетчли и Сесилия – переглядываемся. Мы словно отстранились от происходящего и смотрим на всё как на спектакль. Мы все думаем об одном и том же. О мистере Тейте.

Дверь комнаты резко открывается, и в проёме виден хищный силуэт.

– Это он? – шепчу я, чувствуя, как колотится сердце.

Силуэт делает шаг вперёд, тени отступают, и становится видно, что этот человек намного ниже ростом, намного моложе, чем мистер Тейт, но вылеплен из того же теста.

Дотти.

– Дотти, – спрашивает мистер Блетчли с лёгким смешком, – что тебе нужно? Ты знаешь, что нельзя врываться, когда…

– …когда вы здесь славите Дьявола? – Дотти наклоняет голову, её губы складываются в злорадную улыбку, как у кровожадного ребёнка, который в солнечный день держит увеличительное стекло над пойманным насекомым.

Мистер Блетчли вскидывает брови.

– Думаю, этого достаточно, Дотти. Советую тебе вернуться в свою комнату, и мы обсудим всё завтра, – он говорит спокойным тоном, но лёгкая дрожь в голосе выдаёт его смятение. Что она затеяла?

Дотти пригвождает меня к месту ледяным взглядом, а затем презрительно оглядывает всех собравшихся:

– Вас здесь держат за дураков. Это Пегги Девона, она одна из нечистых, нечестивых выродков, и она в сговоре с этой убийцей и мошенницей Салли Хаббард!

– Да-да-да, мы в курсе, что мисс… Девона вовсе не воскрешённый дух леди Стэнтон. С этим мы уже разобрались, – раздражённо говорит мистер Эмери, пролистывая свои заметки. – А теперь делай, как сказал тебе мистер Блетчли, и беги отсюда, будь хорошей девочкой.

Дотти не двигается с места. Её глаза пылают злобой.

– Вы все идиоты, – ощерившись, говорит она. – Салли Хаббард – отъявленная грешница. Мистер Тейт сказал мне, что своими глазами видел доказательства её виновности. Её повесят, и вы ничего с этим не сделаете!

– Дотти, это уже СЛИШКОМ! – взрывается мистер Блетчли. – Немедленно покинь комнату. Собирай вещи, на рассвете ты должна уйти. Я не потерплю подобного ненавистничества в своём доме. Я с самого начала не был уверен на твой счёт, но теперь вижу, что твоя служба у почтенного викария неким образом повредила твой мозг.

Стоп. Дотти работала на мистера Тейта?! В его доме?! Я смотрю на письмо Салли, которое по-прежнему держу в руках. Перевожу глаза на Дотти и тычу в неё обугленной бумагой.

– Она просила меня быть осторожной, – говорю я, – сказала опасаться кое-кого. – Я сверлю Дотти взглядом. – Так это ты, да? Салли пыталась предупредить меня о тебе!

Дотти ухмыляется, и – хоть я в это и не верю – на мгновение мне чудится в её глазах отблеск ада.

– Говори что хочешь, выродок, но викарий сказал, что ты не успеешь глазом моргнуть, как тебя упрячут в сумасшедший дом, откуда никто не услышит твой припадочный бред.

А, вот оно что. Теперь я понимаю, чем Отто Тейт грозил мистеру Блетчли. Отмените сеанс – или Пегги окажется в заведении для умалишённых.

– А что ты с этого имеешь, Дотти? – спрашиваю я. – Сколько Тейт платит своей маленькой доносчице? Потому что в этом же всё дело, да? Тейт оклеветал Салли, чтобы наложить лапу на деньги леди Стэнтон!

Дотти пожимает плечами:

– Не понимаю, о чём ты. Хотя стоять в сторонке и позволить этой неотёсанной негодяйке унаследовать состояние, которого она не заслужила, само по себе было бы грешно.

Теперь все глаза прикованы к ней. Голос может быть её, но слова – явно мистера Тейта. Дотти краснеет, понимая, что сказала слишком много.

В комнате воцаряется молчание, пока до всех постепенно доходит истина. Терзающее меня отчаяние чуть ослабевает. Держись, Салли, держись.

– Что ж, я готов… – тихо говорит мистер Крейвен. – Неужели он и правда может допустить, чтобы невинную девочку повесили?!

– Думаю, этот вечер породил достаточно сомнений, чтобы как минимум отсрочить казнь, – говорит мистер Линуорт.

– Отсрочить казнь?! – ошеломлённо восклицает мистер Блетчли. – Вы что, не слушали, забили уши ватой? Тейт всё подстроил, чтобы заграбастать наследство леди Стэнтон!

Мистер Линуорт пожимает плечами:

– Но он викарий! И откуда нам знать, что эта Дотти не работает на девчонку Хаббард и не пытается сбить нас с толку?

Мистер Блетчли закрывает лицо рукой:

– Мистер Крейвен, мы имеем дело с судебной ошибкой, необходимо переговорить с губернатором Джонсом и остановить казнь. О небо, с вами всё хорошо?!

Мистер Крейвен стал белее мела.

– О боже. О боже. Мне ужасно жаль, – говорит он, заламывая руки, – но, возможно, уже слишком поздно.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает тоже побледневшая Сесилия.

– У нас нет времени, – говорит мистер Крейвен, взглянув на свои часы. – Казнь назначена на сегодняшний вечер. Через час, когда колокол прозвонит десять, её поведут на эшафот.

Я опускаю голову. Это конец. Слишком поздно!

Мистер Эмери ахает:

– Что, простите?! Казнь сегодня вечером – а мы сидим здесь… сложа руки?!

– Линуорт, вы знали об этом?! – мистер Блетчли багровеет от гнева.

Судья качает головой.

– Нет-нет, я не знал. Это абсолютно неэтично, мистер Крейвен! – говорит он. – Кто наблюдает за процессом?

– Губернатор там, поэтому я приехал сюда вместо него. Вынужден признать, что его желание лично руководить казнью показалось мне несколько странным, но я списал всё на его нежелание, чтобы я присутствовал при столь тягостном событии. Мы не сходимся во мнении относительно того, как должны обращаться с узниками, в особенности с малолетними, – он качает головой. – И там должен присутствовать… эм… священник, разумеется, чтобы оказать узнице последнюю милость, если она того пожелает… – Он закрывает лицо руками. Потому что в этот момент ему, как и всем остальным, становится ясно, какой именно священник будет присутствовать на казни.

– А где эта чёртова Дотти?! – отрывисто спрашивает мистер Эмери. – Её необходимо задержать!

Мы выбегаем из комнаты и начинаем всюду искать Дотти, но та как сквозь землю провалилась.

– Миссис Моррис! – зову я, и она тут же появляется.

– Предоставьте её мне, – говорит она, постукивая себя по носу, и уходит сквозь стену, оставив после себя лишь облачко муки и удаляющееся позвякивание ключей.

Мистер Блетчли в полнейшем изумлении смотрит на меня, но времени на объяснения нет.

– Дотти от нас не уйдёт, – говорю я глухим голосом.

Мистер Блетчли кивает:

– По каретам!

От тряски в грохочущем по мостовой экипаже мой и без того беспокойный желудок начинает бурлить, и я сглатываю, чтобы справиться с приливом желчи и страха.

В поисках поддержки я обращаюсь мыслями к дому, к семье. И если сегодня нас ждёт наихудший исход, то я буду присматривать за телом Салли, потому что считаю её своей семьёй. Рыдание почти подступает к горлу.

Нет. Я поплачу потом.

– Он знал, – говорю я мистеру Блетчли. – Он знал, что сегодня мы соберёмся вместе. Должно быть, Дотти услышала, что мы планируем сеанс, рассказала ему, и тогда он каким-то образом добился, чтобы казнь назначили на сегодняшний вечер. Она всё это время работала на Тейта! Попадись она мне только…

Мистер Блетчли качает головой:

– Она не могла уйти далеко. Миссис Крейвен уже наверняка позвонила в полицию. Её скоро найдут. А ты, кажется, обрела поддержку в лице… миссис Моррис?

Я пожимаю плечами.

– Знаешь, она умерла два года назад, наша миссис М. У неё случился сердечный приступ, когда она принесла мне чашку чая. Я подозревал, что она всё ещё здесь, потому что этот дурацкий колокольчик для прислуги иногда звенел без всякой причины. Дотти, дурочка, всегда так нервничала из-за этого.

Ох, Дотти, зачем ты это сделала?! Тейт основательно промыл ей мозги, это очевидно, но к чему тогда был этот спектакль сегодня вечером? Неужели в глубине души она хотела раскрыть свою связь с ним, зная, что тогда его план может сорваться, зная, что у нас ещё есть шанс спасти Салли?

– Я раждеру её на кушки, как только доберушь до этой мержавки, – говорит Сесилия таким хриплым голосом, которого я никогда у неё не слышала. – О боже, вот оно.

Грузное и мрачное здание тюрьмы нависает над нами, похожее на зуб, торчащий в пасти острова Спайк.

– Опустите занавески, – командует мистер Блетчли. – Мы проезжаем мимо доков. И помалкивайте.

Дикая вонь бьёт мне в нос, меня начинает тошнить, я вытаскиваю из рукава платок и закрываю им нос и рот. Я его привезла из дома, успев перед отъездом надушить мамиными духами. Сладкий аромат фиалок смешивается с густым вязким смрадом, просачивающимся в экипаж. Меня пробирает дрожь. Тошнотворный запах смерти всегда где-то рядом.

Мы проезжаем по деревянному мосту над узкой полоской воды, отделяющей остров Спайк от остальной части города, – и вот мы на месте, ждём у ворот, чтобы нас пропустили на территорию тюрьмы. Тут же собирается толпа, в основном это пьяные мужчины отталкивающего вида, но иногда попадаются женщины и даже – как бы жутко это ни выглядело – дети. Слух о том, что на сегодняшний вечер назначена казнь, уже разошёлся, и люди, повинуясь какому-то извращённому влечению, стягиваются к эшафоту. Неужели им всё равно, что на виселице будет болтаться маленькая девочка?!

Стоп… это мама?! Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть – и… да, это мама! Мама, мистер Суитинг и – хвала Небу! – родители Салли; её отец держится прямо и с достоинством, опекающе приобняв жену. И, присмотревшись, я не верю своим глазам: похоже, пришла половина деревни, в том числе большая группа протестующих, которые потрясают кулаками, распевают гимны и держат плакаты с надписями «Остановите это варварство!», «Казнь – это зло!», «Прекратите убивать детей!». А я готова отдать что угодно за возможность выпрыгнуть из кареты и броситься в объятия мамы!

Раздаётся чей-то крик, и створки ворот раскрываются. Не обращая внимания на смрад, я высовываю голову из кареты – это всё равно лучше, чем оставаться наедине со своими мятущимися мыслями и вновь проигрывать этот бесконечный поединок с ду́хами, которые вгрызаются в мой разум, точно злобные насекомые.

– Смотри на меня, – говорит Амброуз, сидящий напротив. Он хватает меня за руку. – Смотри на меня, а не туда.

Я верю ему и в кои-то веки делаю то, чего от меня хотят. Я концентрируюсь на его лице, на этом милом, добром лице, и тени начинают отступать, но, когда мы проезжаем ворота и карета разворачивается, я невольно перевожу взгляд за окно: плоский козырёк над имитацией решётки у входа, зияющий лаз вниз. Деревянный каркас, перекладина на двух подпорках и раскачивающаяся на ветру петля – совершенно безобидная до тех пор, пока не затянется на шее четырнадцатилетней девочки.

С мистером Крейвеном во главе мы бежим по тюремному коридору, звук наших шагов эхом отдаётся от гладких каменных плит, и наконец мы оказываемся у маленькой – не более десяти квадратных футов – тёмной комнаты рядом с кабинетом губернатора Джонса. В этом скорбном месте гуляют сквозняки, а свет исходит лишь от керосиновой лампы и крохотного зарешёченного окошка в двери. Внутри есть четыре стула и маленький стол, на котором стоит кружка, наполовину наполненная водой, подёрнутой зелёной плёнкой. Оштукатуренные стены блестят от влажности. Мне сдавливает грудь. Здесь умирали люди, но, к счастью, сейчас все духи как будто успокоились. В голове у меня есть место только мыслям о Салли.

– Подождите здесь, – говорит мистер Крейвен. – Я найду губернатора Джонса и остановлю этот кошмар.

– Сколько у нас времени? – спрашиваю я.

Мистер Крейвен смотрит на часы:

– Сейчас девять тридцать. Пожалуйста, постарайтесь не волноваться – время ещё есть.

Амброуз спрашивает, в порядке ли я. Я киваю, хотя я вовсе не в порядке, совсем не в порядке.

У мистера Эмери бьётся жилка на виске:

– Как, чёрт возьми, вся эта свора прознала о казни?!

– Слухами земля полнится, мистер Эмери, – отвечает мистер Крейвен. – Оставайтесь все здесь. Я вернусь, как только…

Звон колокола, гулкий и низкий, разносится по тюремным коридорам. От страха мы хватаем друг друга за руки.

– М-мистер Крейвен? – заикаясь, выдавливаю я.

– Не может быть, – мистер Крейвен сверяется с часами. И в ужасе поднимает взгляд. – Они… начали раньше. Почему?! Я не понима…

Дверь захлопывается, слышится звон ключей, а затем надсадный скрип замка́ – мы заперты. За окошком, точно тень, мелькает чёрный силуэт, но по белой полоске у горла он опознаётся безошибочно.

Преподобный Отто Тейт.

Колокол бьёт во второй раз.

– Вам лучше подождать здесь, – говорит Тейт из-за двери. – Я посоветовал губернатору поторопиться и понимаю, что не ошибся: вы, дураки, совершенно не внемлете голосу разума. Это не займёт много времени. Я провёл над девочкой необходимые обряды, хотя она скулила не переставая и едва ли меня слушала.

Мы в ловушке. Во мне бурлит ярость.

– Вы чудовище! – кричу я. – Злое, отвратительное чудовище!

Что-то щекочет мне затылок. Здесь с нами есть кто-то ещё.

Тени проникают внутрь, сочатся сквозь стены комнаты, но я не обращаю на них внимания – по крайней мере, стараюсь, – но их очень много. «Ты становишься сильнее», – говорил мистер Блетчли. Меня пробирает дрожь.

– Тейт, это безумие. Откройте дверь! – приказывает мистер Крейвен.

Тут мистер Блетчли бросается вперёд и прижимается лицом к решётке:

– Ради всего святого, Тейт, всё это зашло слишком далеко. Выпустите нас отсюда! Девочка невиновна, и вы это знаете. Вы пытались шантажировать меня и, видимо, поймали в свои сети губернатора Джонса!

– Кто, я? – вскидывает брови Тейт, также прижавшись к решётке бледным, странно светящимся лицом. – Я служитель Бога. Кто вам поверит, когда моё слово будет против вашей ереси!

– Мистер Тейт, вы сошли с ума, – заявляет мистер Линуорт. – Крейвен, есть ли отсюда другой выход?

– Нет, – качает головой мистер Крейвен. – Если викарий нас не выпустит, нам придётся ждать обхода стражи. А это будет только… после казни.

Колокол звонит снова.

– Исполнения приговора уже не остановить, – говорит мистер Крейвен, меряя шагами комнату. – Даже если дверь откроется, времени уже нет!

– НЕТ! – пронзительно кричу я, Сесилия пятится от меня, ударяется о стол, и кружка с водой летит на пол. Я падаю на колени, не обращая внимания на впивающиеся в кожу осколки, и, несмотря на рыдания, чувствую её присутствие.

Я поднимаю взгляд.

Она здесь, призрачная девочка, рядом со мной. Не дрожит и не ускользает, а стоит спокойно и уверенно. В руках она держит книгу и протягивает её мне, словно подношение.

– Помоги мне, – молю я, и она улыбается.

– Вместе, – шепчет она, – мы должны быть вместе.

И я вдруг понимаю – понимаю!

– Сесилия, Оти, мы должны взяться за руки, – говорю я.

– Нет, не надо! – в ужасе отвечает Сесилия.

Оти встаёт, подходит к ней и протягивает руку:

– Мы должны, Сесиль.

Мы втроём отходим от стола.

– Готовы? – спрашиваю я.

Мы берёмся за руки.

Мы все чувствуем внезапный резкий прилив энергии. Она пульсирует в нас, иссушает и тут же наполняет вновь. В тот же миг в воздухе начинает что-то мелькать, комната дрожит и приходит в движение, и на этот раз всё ещё хуже, чем в прошлый.

– Какого чёрта здесь творится?! – требовательно пытается выяснить мистер Линуорт у мистера Блетчли. – Это что, часть шоу?!

– Нет же, идиот, – огрызается мистер Блетчли.

Мы, три женщины, цепляемся друг за друга, а духи неистовствуют всё больше, чёрные души пробиваются сквозь барьер между «здесь» и «там». Интересно, что видят остальные? Видят ли они визжащие тени, лишённые плоти конечности и челюсти с острыми как бритвы зубами? Чувствуют ли они их ярость? Надеюсь, что, на своё счастье, нет.

– Больше, – говорит призрачная девочка, просачиваясь между нами. Я чувствую её, она почти материальна, и по выражению лица Оти я понимаю, что она тоже её чувствует.

– Нас должно быть больше, – говорит девочка.

– Нас?

– Что происходит?! Что здесь творится?! Это ещё один нелепый спектакль?! – брызжет слюной мистер Тейт. – Хватит уже этого бреда!

Я вижу его через окошко двери, как он прижимается к стене, а тень ползёт к нему и устраивается у него на груди, словно ребёнок, которого пора кормить. Мне вновь становится дурно, желчь обжигает горло. Что, если тень принимает Тейта за одного из своих? За носителя зла? Тейт хватается за грудь.

– Быстрее! – кричу я призрачной девочке. – Объясни, что ты имеешь в виду?

– Думаю(!!!), видимо, она имеет в виду меня, – мистер Блетчли подходит к нам. – Она говорит обо мне.

– Серьёзно? Я не думаю, что…

У-уф!

Эффект ощущается моментально: меня будто пронзает электрический разряд. Комната наполняется духами, мечущимися и беспокойными, и сквозняк усиливается: с голов слетают шляпы, волосы встают дыбом, одежда трепещет на ветру. Лампа падает на пол, и мы оказываемся в кромешной тьме, если не считать сияния призрачной девочки и тусклого света из окошка. Колокол звонит снова.

– Больше, – говорит она.

– Амброуз, подойди сюда, будь хорошим мальчиком, – говорит Блетчли.

– Кто, я? Нет, я правда не думаю…

– Амброуз, пожалуйста! Быстрее!

На раздумья нет времени; по мере того как невесомые нити уплотняются и складываются в человеческие очертания, призраки обретают форму: отпечатки людей, некогда томившихся в этих стенах.

Стол дрожит и трясётся, а потом переворачивается и врезается в стену.

– Осторожнее, – только и успевает предупредить мистер Крейвен.

– Мы должны выбраться отсюда! – орёт мистер Линуорт, колотя в дверь. – Выпустите нас, выпустите нас! Кто-нибудь, откройте дверь!

Снаружи Тейт сползает на пол, а визгливые создания роятся и носятся вокруг него.

– Отстаньте от меня! – рычит он и сворачивается клубком.

– Пожалуйста! – кричу я призрачной девочке. – Этого недостаточно! Мы по-прежнему здесь, а Салли там! Что нам делать?

– Больше, – говорит она и закрывает глаза.

Окружающее её сияние становится всё сильнее и сильнее, светящаяся дымка горит всё ярче и пронзительнее – так, что мне невольно приходится отвести взгляд.

Вспышка серебристого света.

Взрыв незамутнённой боли в моём сердце.

Ещё одна душа в нашем круге; мужчина с мудрым добрым лицом и такими же, как у меня, глазами.

– Папа? – говорю я, и он улыбается. После смерти он по-прежнему приглядывает за мной, так же как раньше при жизни.

Пять лет прошло с тех пор, как он умер.

Пять лет он оставался в этом мире, подавляя горение.

Пять лет с тех пор, как произошёл первый несчастный случай в шахте.

Пять лет с тех пор, как мистер Тейт не внял моему предупреждению и критические секунды были упущены, бесценные жизни – потеряны.

Пять лет с тех пор, как я поделилась своей тайной не с тем человеком. Если бы я доверилась кому-то другому – возможно, мой папа был бы жив.

Это он явился мне в тот день, повиснув между жизнью и смертью. Каким-то образом папа выбрался из-под завала – только чтобы умереть у мамы на руках через каких-то пару дней после того, как ему отрезали ногу.

А сейчас мой папа здесь, со мной.

– Держись, – говорит он. – Может штормить.

Уже трудно что-либо разобрать в этом рёве душ, набившихся в комнату; мы всемером цепляемся друг за друга, как если бы нас на морском берегу застала буря. Остальные сжались в углу, прикрывшись перевёрнутым столом. За окошком я больше не вижу лица мистера Тейта: чёрные безобразные создания облепили его полностью.

Духи в человеческом обличье окружили нас, они рычат, как свора собак, почуявших мясо. Из темноты исходит урчание, и они бросаются ко мне, тащат меня к себе, но я крепко держусь на ногах.

Я уже встречалась с подобными существами.

– Я знаю, чего вы хотите! – кричу я. – Вам нужна я. Так сделайте это! Заберите меня с собой! Но сначала отведите меня к виселице! Перережьте верёвку! Или, клянусь, я отправлю вас обратно в ад, где вы будете гореть целую вечность!

С чудовищным боевым кличем один из духов запрокидывает голову, и я вижу, как напрягается его рваная жилистая шея. Но я не двигаюсь с места, тем самым бросая ему вызов.

– Нет, Пегги! – кричит папа. – Они поглотят тебя!

– Я должна, папа, я должна! – Я кричу, и в этот момент дверь распахивается настежь, и в комнату врывается новая волна призраков, разбивая и дробя на своём пути всё что можно.

– Что нам делать? – кричит Амброуз, в его глазах я вижу отражение своего страха.

И тут, сквозь пелену взбесившихся призраков, я вижу их. Держась за руки, точно вереница бумажных кукол, они движутся сквозь водоворот душ – медленно, уверенно и неумолимо.

– Кто вы? – спрашиваю я, хотя я знаю, я знаю.

Они быстро окружают нас, и на меня нисходит покой. Эти женщины и девочки – мои предки. Я различаю лица бабушки Вады, двоюродной тётушки Франсес, тёти Китти, которые помню по висящим у нас дома портретам, и неисчислимые другие: я их вижу в первый раз, однако они мне знакомы. Все эти женщины – из рода Девона. Они помогут мне.

Вместе.

– Что нам делать? – повторяет Амброуз. Я сжимаю ему руку и кричу:

– Бежать!

Меня сбивает с ног и отрывает от Амброуза (кто?что?), энергетические нити, светясь и потрескивая, обвивают мне руки и ноги, и я лечу по тюремным коридорам, как подхваченный шквальным ветром лист. Мои сёстры поднимают меня, толкают и не отпускают до тех пор, пока их сила не переполняет моё тело до отказа.

– Быстрее, быстрее! – кричу я, мы несёмся по коридорам, словно бурный паводок, от рёва ду́хов у меня закладывает уши – и тут мы вырываемся во двор и устремляемся к виселице, где маленькая фигурка в грязной рубашке, со связанными за спиной руками, дрожа от страха, поднимается по лестнице на платформу.

Салли.

Ей на голову набрасывают белый мешок.

– Быстрее, пожалуйста! – молю я, и мы молнией проносимся по двору, подняв пыль, собрав на себя грязь и расталкивая людей.

Ей надевают петлю на шею.

Я со всех сторон слышу адский рёв, и облако пыли скрывает виселицу от моих глаз.

– Нет! Салли! – кричу я, но мой голос звучит потусторонним воем.

Потому что мы буря – мои сёстры и я.

Мы из рода Девона.

Мы шепчущие.

– Обрежьте верёвку! – реву я.

И наступает тишина.

Я как будто вышла из тела.

– Что это было? – спрашивает кто-то. – Этот ветер, этот… шум? Это был… Бог?

Толпа снова устремляется вперёд, нас затирает между людьми, и я, теперь уже покинув защитный рой своих предков, проталкиваюсь сквозь толпу, чувствуя, как от ужаса сжимается сердце:

– Пожалуйста, пропустите меня, пропустите!

Тяжёлая и горькая тишина воцаряется на тюремном дворе, и толпа вдруг расступается, освободив мне путь.

И я вижу её, ничком лежащую на земле.

Внезапно рядом со мной оказывается Оти.

– Быстрее, – говорит она и берёт меня за руку, но я не могу сдвинуться с места: я не хочу видеть Салли в таком состоянии.

– Идём, Пегги, – настаивает Оти, непонимающе глядя на меня. – Чего ты ждёшь?

Я не знаю.

А потом вдруг до меня доходит. Я поднимаю взгляд наверх, на платформу. Палач стоит на коленях и всхлипывает.

– Вы это слышали? – говорит он. – Тот голос! Вы его слышали? «Обрежьте верёвку», – сказал он. Обрежьте её.

Обрезанная верёвка лежит на пыльной земле.

– Салли! Салли! – я по грязи бросаюсь к ней. Оти снимает петлю с её шеи, а я снимаю мешок. Её бледное лицо покрыто коркой грязи с дорожками от слёз; её прежде длинные, доходившие до талии волосы обрезаны коротко, как у мальчика. Я прикладываю ухо к её рту, чтобы понять, дышит ли она, но слышу только свои сдавленные рыдания.

– Салли, пожалуйста! – я прижимаюсь лбом к её груди. – Пожалуйста!

Я обнимаю её и прижимаю к себе, глажу по спине и утыкаюсь в её короткие волосы.

– Пегги? Это ты? – спрашивает хриплый, дрожащий голос.

– Салли!

Радость пронизывает всё моё существо. Я сажусь на землю и прижимаю Салли к себе, как ребёнка.

– Я… я уже горю, Пег?

– Нет! Нет, Салли, всё хорошо, ты жива.

– Я этого не совершала, Пег. Она была… добра ко мне, ей становилось всё хуже… А потом пришёл он, снова, и настоял, чтобы они попили вместе чаю, хотя она и не хотела. И он оставил меня наедине с ней, когда у неё пошла пена изо рта. Ох, Пег, это было ужасно. Я звала врача… Я была там, держала её за руку… а потом он… он… – Она задыхается от плача, что-то сипит и хрипит в её с трудом вздымающейся груди.

– Я знаю, Салли, я знаю. Теперь всё будет хорошо.

К нам подходит мистер Крейвен с пледом в руках. Я смотрю на него.

– Всё будет хорошо, правда? – спрашиваю я.

Он коротко кивает, суровый взгляд его влажных покрасневших глаз устремлён на губернатора Джонса, который, съёжившись под виселицей, прикрыл лицо платком, прячась от местной вони и позора перед толпой, которая, как только подул загадочный ветер, обратила свой гнев на него.

– Даю слово, – обещает мистер Крейвен.

– Салли, когда всё кончится, мы поедем на море, – шепчу я.

Салли улыбается потрескавшимися губами.

– Ты спасла меня, – выдыхает она. – Ты и твой особый дар. Прости, что назвала тебя омерзением, Пег. Ты вовсе не такая! Ты мой лучший друг.

Сесилия забирает у мистера Крейвена плед, встряхивает его и укрывает им хрупкие плечи Салли.

– Вот так, давай её укроем. Аккуратно… вот так.

– Пора идти, – говорю я, поглаживая Салли по волосам.

– Верно, – соглашается голос, который звучит одновременно откуда-то издалека и в самом моём сердце.

– Папа? – я оборачиваюсь. Папа здесь – и сияет так ярко, что я едва могу смотреть на него. – Нет, папа, пожалуйста, не уходи!

– Я должен, Пег. Я ждал так долго, как только мог, – он улыбается и смотрит куда-то вверх. – Честно говоря, даже немного испытывал судьбу. Надеюсь, что я ни с кем не поссорился.

Мистер Блетчли стоит рядом. Он снял шляпу и прижимает её к груди. Он плачет. Мой отец обращается к нему:

– Пригляди за ней вместо меня, брат. – И с улыбкой папа снова поворачивается ко мне: – Ты оказалась права, Пег. Нужно было разрешить тебе прочитать книгу. Ключ лежит под медным кроликом. Мне очень жаль, что я прятал его от тебя. С сегодняшнего дня ты должна поступать по-своему.

– Это не важно, мне всё равно, – говорю я. – Пожалуйста, не уходи!

– Я люблю тебя, Пег, и очень тобой горжусь. Скажи маме, что…

– Ты можешь сам сказать мне, Джон.

– Мама! – я бросаюсь к ней, крепко обнимаю и утыкаюсь носом ей в плечо. Моя храбрая, чудесная, несгибаемая мама!

– Персик? – говорит папа. – Ты… ты меня видишь?

Мама кивает, по её щекам текут слёзы.

– Вижу! Раньше не видела, Джон, но ты всегда был рядом… Я чувствовала тебя всегда, где бы ни была, что бы ни делала, – говорит она и улыбается мне.

– Мои девочки, – говорит папа. – Мои любимые. Жизнь моя. – Папа протягивает руку и гладит меня по щеке, и я чувствую прикосновение его любви, оставленное едва ощутимым ветерком.

Сияние, которое мягко окутывало его все пять лет, теперь полыхает всё ярче и ярче, сверкающие нити расслаиваются и переплетаются, пока не сгорают в светлом пламени.

И он исчезает.

Папа не вернётся, не в этот раз. Грусть вгрызается мне в сердце, и я чувствую, что оно будто опустошено и переполнено одновременно.

Он ушёл. Мне хочется упасть на колени, кричать и умолять, чтобы он вернулся.

Должно быть, так мама чувствовала себя всё это время. Ощущала его присутствие, но не видела. Я крепко сжимаю её в объятиях. Мы долго так стоим на месте и обнимаемся, а потом она целует меня в щёку и говорит что-то насчёт того, чтобы отвести Салли в дом и не мёрзнуть на улице, а убраться подальше от этого отвратительного места.

Когда мама отстраняется, я сразу же чувствую, что рядом есть кто-то ещё. Призрачная девочка. Только она не призрак – она здесь, во плоти, и я могу поговорить с ней, как с любым другим человеком. У неё на запястье есть метка, рисунок, как иногда бывает у матросов, – только не голая женщина или якорь, а что-то смутно знакомое, но я слишком измотана, чтобы опознать.

– Мне ужасно жаль, что так случилось с твоим папой, – говорит она. Я не уверена, что смогу ответить, не разрыдавшись, поэтому просто киваю.

– Мы с тобой и вправду очень похожи, заметила? – она вглядывается в меня. – Болотные глаза и всё такое. – Я не задержусь здесь надолго, – продолжает она, – но я подумала, что у тебя могут быть вопросы.

– Один-два, да.

Она улыбается:

– Думаю, в первую очередь нужно сказать, что мы с тобой из одного рода. Но об этом ты уже наверняка догадалась. И я не совсем призрак.

– Ты… не призрак? – я не понимаю, хоть это и объясняет, почему она не похожа ни на одного из тех духов, что мне встречались.

– Да, это звучит странно. Я хочу сказать, что в своём времени я не призрак, так же как ты не призрак здесь и сейчас. Думаю, дело в том, что мы обе чистокровные Девона, это во сто крат усиливает наши природные способности. Те чудесные духи женщин и девушек, которые помогли тебе сегодня, – они из прошлого, они жили сотни, даже тысячи лет назад. А я из будущего. Ты шепчущая сейчас, а я… буду позже. Между нами всеми существует некая вневременная связь. Возможно, когда-нибудь мы поймём досконально, как она работает, и тогда напишем свою главу в книге. – Её голос становится тоньше, а тело начинает мерцать. – Ты чистокровная шепчущая, Пегги, самая сильная в твоём времени. Но иногда даже избранным девочкам из рода Девона нужна помощь. Мы всегда рядом, если она тебе потребуется. Как и остальные, конечно.

– Остальные?

– Да! Мы повсюду, если начать искать. Прямых потомков, как я и ты, не так много, но наш род ветвистый. Вместе мы сильнее.

Ветвистый род? Я вспоминаю пергамент, который видела на полу кабинета мистера Блетчли. Может, это было генеалогическое древо?

– Как тебя зовут? – я уже едва вижу её, мою шепчущую родственницу из будущего.

– Мег. Меня зовут Мег. Кстати, назвали так в твою честь.

– О! Как мило! Прощай, Мег.

– Береги книгу! Они пойдут на что угодно, лишь бы заполучить её!

Они? Но Мег уже исчезла.

Мы заходим в кабинет губернатора. К Салли вызвали доктора, и я выхожу в коридор, чтобы немного побыть одной; мне горько от тоски по папе – и в то же время радостно, потому что Салли жива. Я не знаю, какое чувство проживать сначала.

От безжизненного тела мистера Тейта, лежащего в стороне, осталась только сморщенная, высохшая оболочка.

– Он мёртв, – говорит тюремный доктор. – Судя по всему, сердечный приступ.

– Ну и хорошо, – говорю я.

Доктор вскидывает бровь:

– Я осмотрю остальных. Здесь я уже не нужен.

Я переступаю через тело мистера Тейта, пустое, неподвижное и никчёмное. Однако того же нельзя сказать о его духе, который орёт мне в ухо с тех пор, как я сюда пришла.

– Вернись сюда, девочка! – говорит он. Дух Тейта нависает надо мной, в смерти ещё более уродливый, чем в жизни: заострившиеся до невозможности черты, выпученные глаза, чёрные одежды извиваются, точно живые змеи. Белый воротник заляпан кровью и так тесен, что впивается в шею.

– Ты жалкий злобный человечишка! – шиплю я. – Ты собирался повесить Салли – ради денег?! Ты хотел бросить меня в сумасшедший дом, выставить помешанной, чтобы никто не поверил моим словам, тому, что духи сообщили мне про тебя, – ради денег?! – Я качаю головой. – С меня хватит. Сгинь.

– Ты правда думаешь, что дело было в деньгах, глупая девчонка? Деньги – это только часть. Разве ты не понимаешь? Ты воплощение скверны, Пегги Девона. Я всю жизнь посвятил тому, чтобы избавить эту землю от нечестивых созданий вроде тебя. И я не одинок: нас множество, и остальные только выжидают, чтобы в подходящий момент уничтожить тебя и тебе подобных. Салли была всего лишь приманкой.

Приманкой? Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что я в коридоре одна, и прицельно пинаю тело Тейта в бок:

– Ты из «Благочестивых», да?

– Я и есть Благочестивый! – отвечает дух. – Я создал эту организацию, это моё детище. И мы повсюду.

Его силуэт полыхает по краям красным и чёрным, словно догорающие угли: нечто плохое идёт за ним. С немым трепетом я смотрю, как тени подкрадываются к нему. Тейт дёргается и отбивается от чего-то чёрного и суставчатого, схватившего его за руку:

– Что это за твари лезут ко мне?! – Он тянется ко мне, но его резко отбрасывает назад, вёрткие сущности обвивают его ноги и грудь. – Они кусаются!

– Ты не можешь оставаться здесь, Отто. Пора уходить.

– Твой драгоценный папочка остался!

Я гордо расправляю плечи:

– Мой отец был из рода Девона. – У меня перехватывает дыхание. Я не привыкла говорить о папе в прошедшем времени. – А к тебе, Тейт, это не относится.

Я иду обратно в кабинет губернатора, предоставив Отто Тейта его судьбе. Закрываю дверь и бессильно прислоняюсь к ней спиной.

– Всё… в порядке? – спрашивает Амброуз, встревоженно глядя на меня.

– Теперь, думаю, да. – По крайней мере, я на это надеюсь. – Значит… мы все родственники? Ты, Сесилия, Оти – мы все? – спрашиваю я.

Амброуз кивает:

– Сесилия – нет, а все остальные – да. Очень дальние, но сейчас это не важно. А я всё время думал, что получил место благодаря своим способностям и репутации, а оказывается, это была родственная протекция.

– Но… вы двое – вы же мужчины, – говорю я. – Я думала, что только женщины…

– О боже мой – да, от нас, мужчин, самих по себе толку никакого, – вмешивается в разговор мистер Блетчли. – Сегодняшний вечер стал скорее исключением, количество было важнее качества. – Он улыбается. – Но ты абсолютно права. Мы все из рода Девона.

– Мы все из рода Девона, – в изумлении повторяю я. – А пергамент в вашем кабинете…

– …это часть исследования. В какой-то момент я понял, что все шепчущие, которых я знал, были из рода Девона, и подумал, что, может быть, если я найду ещё больше потомков Девона, то найду и больше шепчущих.

– Чтобы они работали в вашем салоне?

Он неуверенно переминается с ноги на ногу:

– Изначально идея и была таковой, да. Но со временем… это скорее превратилось в погоню за своей семьёй, которую, как я считал прежде, я навеки утратил. Признаю, было рискованно привести сюда Амброуза, учитывая, что вы с ним близко дружите, но, положа руку на сердце, его отец – тот ещё кретин, и я хотел помочь. А в случае Сесилии у меня нет объяснения. – Он смотрит на девочек, которые сидят на полу и обнимаются так крепко, словно каждая боится, что другая вот-вот может утонуть.

– Возможно, не только кровь определяет семейные узы. Возможно, достаточно любви.

– Возможно, – я потираю забинтованный ожог на запястье, и мистер Блетчли участливо смотрит на меня:

– Пока доктор здесь, позволь ему взглянуть на твою руку. И, кстати, я прошу прощения.

Я с удивлением смотрю на него, а затем понимаю:

– Раскалённая кочерга… это были вы? Я думала, что кто-то из девочек запаниковал. Откуда вы знали, что это поможет?

– Я кое-что в этом смыслю, знаешь ли, – и он расправляет плечи с горделивым выражением на лице, которое я уже миллион раз видела в собственном зеркале.

– Прощаю, мистер… дядя Джед, – смущённо говорю я. Дядя Джед утирает слезу, и – впервые за много дней – я улыбаюсь.

Сейчас поздний ноябрь, после событий на острове Спайк прошло уже два месяца. Особняк Клифтон поблёскивает в морозных лучах зимнего солнца, крыша сверкает, словно облитая глазурью. Салли собирает свои немногочисленные пожитки: мы вместе поедем в Элдерли навестить родных. В следующем году я вернусь в Бристоль и пойду в школу.

Сесилия и Оти только этого и ждут. Хотя они старше меня всего лет на шесть, но всё равно будут моими «городскими родителями»; они уже накупили прорву передников и потребовали, чтобы миссис Моррис научила их печь, потому что, как сказала Сесилия, «это то, што делают мамы, и это ошень мило, правда?». Сесилия вернулась к своему родному акценту, так как решила, что в этой жизни важно быть собой – а кто я такая, чтобы с ней спорить?

«То, что делают мамы». Я улыбаюсь, вспоминая, сколько всего ещё делает моя собственная мама: поддерживает всю семью морально и материально, борется с несправедливостью, защищает тайное сверхъестественное наследие… но я не хочу обижать девочек. Они очень участливые и энергичные, и я люблю их обеих. Способности Оти тоже начали развиваться: в тот вечер определённо случилось что-то, отчего наши силы возросли. «Наши» – ну, по крайней мере, в случае девочек. К большой радости Амброуза, он всё такой же, каким был.

Бывший дом леди Стэнтон теперь официально записан на имя Салли. Сейчас она и все прочие, кого леди Стэнтон упомянула в завещании, решают, как поступить с наследством: согласно документу, состояние отходит всем слугам при условии, что распределять его будет Салли. Особняк пока сдали в аренду мистеру и миссис Крейвен, которые оказались полезными и бесстрашными союзниками в сложной, но в конечном счёте успешной миссии по возвращению Салли её доброго имени и восстановлению завещания леди Стэнтон. Ещё они признали мистера Тейта, хоть он уже и мёртв, виновным в убийстве леди Стэнтон. О «Благочестивых» мы больше ничего не слышали: надеюсь, что крестовый поход Отто Тейта против шепчущих был не более чем чудовищной одержимостью одного человека. Родители Салли и её брат пока что живут в своём старом доме, но его существенно отремонтировали. Нужно ли говорить, что маленькому Джорджу больше не приходится лазать по дымоходам.

Есть и другие перемены.

– Я никогда не доверяла этому старому пронырливому лису, – шепчет леди Стэнтон, порхая в холле, где я жду, пока Салли соберёт свои вещи. – Чтобы викарий свалил своё преступление на бедную Салли, когда он сам приходил сюда каждый день и подмешивал яд в мой чай! О, коварный мерзавец! Чудовище! Я до сих пор жалею, что не смогла сказать тебе больше, когда ты пришла сюда в тот день, Маргарет, дорогая. Видишь ли, я на полпути между мирами.

Я не совсем понимаю, что это значит, но уверена, что когда-нибудь узнаю.

– Спасибо, что, несмотря ни на что, пришли повидаться со мной сейчас, леди Стэнтон. Я понимаю, что это непросто.

– О, не стоит благодарности, дорогая. Ты, знаешь ли, довольно притягательна. Мы все, абсолютно все видим тебя, где бы ты ни была и как бы далеко мы ни ушли по своему собственному пути. Я сбилась со счёта, сколько завистливых взглядов меня провожало с тех пор, как ты попросила о встрече со мной. – Она перелетает с места на место, бросается то в одну, то в другую сторону, точно блуждающий огонёк, сверкающий сгусток энергии. – Видишь ли, мой покойный муж должен быть где-то здесь, – сообщает она. – Я хочу попробовать его отыскать. Маргарет, милая, как думаешь, это возможно?

– Я надеюсь, леди Стэнтон, – говорю я, подумав о своём отце и о Берти. – Искренне надеюсь.

Может быть, они, как миссис Моррис, смогут найти дорогу назад, если захотят.

Мы с Салли катим обратно в Элдерли, уютно устроившись под грудой одеял в карете, которую нам одолжил мистер Крейвен. Голова Салли лежит у меня на плече, и рыжие кудри щекочут мне нос. Волосы у неё ещё не отросли, но теперь они красиво блестят, чистые и расчёсанные. У Салли вошло в привычку каждый вечер перед сном накручивать их на бумажки – «для волнистости». Сесилия утверждает, что это довольно смело, а я должна признать, что мне такая причёска скорее нравится.

– Пег, а мы потом заедем за булочкой с изюмом? Я угощаю.

– Хорошо, ваша светлость, можете даже не хвастаться, – шучу я, по-дружески ткнув её в бок. – Высадишь меня у пекарни. Ты поедешь сразу к родным, а я потом занесу булочку.

Мне приятно видеть Салли в таком приподнятом настроении, и груз тревоги, давивший мне на плечи, постепенно спадает. Хоть она пробыла в тюрьме не так долго, но оттуда вернулась другая Салли: Салли, которая боится темноты, которую до сих пор мучают кошмары и которая вздрагивает от резких движений.

Всё пройдёт, говорит Оти, но для этого нужно время и доброта.

В Элдерли Салли встречает много доброты, и не только Салли, но и я. Все плакаты исчезли, и в целом чувствуется, что до шепчущих здесь никому нет дела, за что я всем очень благодарна. В тот день, когда мы с ней приехали, я положила в корзинку липкий пакет с булочками («Эти за наш счёт, – сказал мистер Суитинг, – и передай бедной девочке, что мы думаем о ней») и направилась вверх по холму, к дому.

Даже миссис Далвич, аптекарша, выбежала ко мне, чтобы отдать маленькую закупоренную бутылочку.

– Это для Салли, от нервов, – сказала она. – Окопник, мак, настурция и тысячелистник, только по одной капле, иначе у неё начнёт двоиться в глазах. – Я старалась приглядывать за тобой, – добавляет она, а у её ног вертится чёрная кошка. – Меня в дрожь бросало при мысли, что снова начался весь этот бред насчёт «выродков». Но люди здесь хорошие и теперь, когда к тебе все уже привыкли, тебя не обидят, можешь быть спокойна.

Когда я вернулась домой, миссис Далвич потихоньку, по кусочкам поведала мне историю своей жизни; рассказывать всё за один присест было бы слишком тяжело. Эта женщина, которая сама пережила многочисленные нападки и подозрения, всего лишь хотела меня защитить. Как только я раньше этого не заметила! В прежнее время миссис Далвич сожгли бы на костре за то, что она выращивает травы у себя в саду, – однако вот она, здесь, открыто готовит зелья, и никто и бровью не ведёт: её занятие абсолютно легально, поскольку она работает в аптеке. «Да, – думаю я, – она права. Они привыкли… и её тоже в обиду не дадут».

Не только миссис Далвич удивила меня – оказывается, я многого не знала. Например, что мистер Блетчли ради того, чтобы профинансировать изучение рода Девона, продал большую часть своего имущества – серебро, антиквариат и картины – и сократил прислугу до одного человека. Если точнее – до одного родственника, хоть и очень-очень дальнего. Когда он рассказал мне, я чуть не вскрикнула.

– Значит, Дотти шепчущая?! – выпалила я.

– Ну нет, в ней очень мало крови Девона…

– Но она могла бы быть шепчущей?

– Не думаю…

– Но есть шанс?

– Пегги…

– Можно я ей скажу?

– Прекрати.

– Ну можно, пожалуйста?

– Нет… Да… Ой всё, делай как хочешь!

Бедная Дотти. После того как она драматически заявилась на сеанс, невидимая рука затолкала её в уборную и заперла дверь снаружи. Она просидела там несколько часов, а когда её выпустили, то не переставая говорила об упырях, полтергейстах, летающих фазанах и «старой ведьме», которая никуда не делась. Ей ещё не назначили меру наказания, но Салли очень хочет, чтобы Дотти пришла поработать в её особняк, где за ней был бы присмотр. Думаю, ей жалко Дотти, которой мистер Тейт основательно промыл мозги. Я согласна с Салли. От этого никому вреда не будет.

– Действительно, я просто ума не приложу, отчего у Дотти такой сварливый характер! – саркастически прокомментировала мама, когда дядя Джед рассказал ей, что после смерти миссис Моррис не стал никого брать на её место. – Стоит мне только представить, как бедная девочка многие месяцы хлопочет совсем одна по этому огромному дому… Как она вообще могла пойти на поводу у человека, который пообещал ей богатство!

Дядя Джед тоже ничего не понимал, так как, по его словам, он поднял Дотти зарплату на «целую четверть пенса» и разрешал отдыхать каждый четверг во второй половине дня.

– О, мужчины! – в отчаянии вскричала мама, и дядя Джед пригнулся, чтобы избежать прицельного удара чайным полотенцем, которое в итоге сбило с него цилиндр.

Хорошо быть дома. На кухне тепло и уютно, а насыщенный аромат хлеба из печи и оладий на сковородке наполняет моё сердце любовью. Дядя Джед (я постепенно привыкаю так его называть) тоже здесь, и ему очень интересно знать, как поживает Салли.

– Грозится переименовать полученный особняк в Хаббард-Хаус, – отвечаю я, – но в остальном у неё всё неплохо. Поговаривает о том, чтобы учредить благотворительный фонд для тех, кто нуждается в юридической помощи и не может себе её позволить.

Дядя Джед улыбается:

– Бороться с несправедливостью от имени тех, кого обычно не хотят слышать. Очень хорошо, Салли. Право, очень хорошо.

– Её консультирует мистер Линуорт. Думаю, ему до сих пор стыдно, что он сразу не раскусил Тейта.

– В этом он не одинок, Пегги. Многим, в том числе и мне, нужно было раньше понять, что викарий гнилой человек.

Мама ласково треплет его по плечу, и на мгновение я чувствую укол ревности за папу. Но на самом деле всё просто так, как и должно быть: в конце концов, мы одна семья. Это подтверждает новая фотография в серебряной рамке на буфете: копия загадочного снимка, исчезнувшего с лестничной площадки в доме мистера Блетчли. На этой фотографии мама позирует в тёмно-синем платье, которое я взяла с собой в Бристоль; неудивительно, что дяде Джеду стало не по себе, когда я надела его на последний сеанс.

Как я теперь знаю, фотографии на лестничной площадке в доме номер семь на площади Бекфорд – портреты представителей рода Девона со всего света, а крошечные световые пятна, которые я на них заметила – это знаки шепчущих, и они видны только тем, у кого также есть дар. Когда-то дядя Джед надеялся, что сможет запечатлеть призраков с помощью своего фотоаппарата; и хотя это ему не удалось, но зато он сумел ухватить нечто куда более ценное.

В тот день, когда была сделана фотография в серебряной рамке, по другую сторону объектива стоял папа. Это было за несколько дней до того, как мама выбрала его своим мужем, и братья поссорились вновь. Они оба любили её – и любят до сих пор, теперь я это вижу. И ещё я вижу, что мама сделала свой выбор задолго до этой фотографии, потому что световое пятно на изображении расположено у неё на животе, где уже сижу я.

Этой информацией я, пожалуй, ни с кем делиться не буду. Во всяком случае, пока.

Фотография папы из коллекции дяди Джеда также стоит на буфете: трое друзей наконец-то воссоединились. А ярко-синяя визитная карточка спиритического салона стоит рядом с медным кроликом, не спуская со всех нас своего глаза.