Я — мертв.

А все началось так обычно! Мне передали, что Дамян хотел бы меня видеть. И я пошел на встречу, решив, что она связана с листовками. Они уже были отпечатаны — белые квадратные листки, испещренные мелким черным шрифтом.

— Читал? — спросил Дамян.

Я отрицательно покачал головой.

— Прочитай! — сказал он и сунул мне в руку листовку.

В глубоком подвале с низким потолком, где размещалась подпольная типография, было душно. Покрытая газетой лампа бросала желтые полосы света на металл. Бумага, краска — все было спрятано. Лишь на лестнице я заметил небольшие белые пакеты.

— Хорошо! — сказал я, дочитав короткий текст первомайской прокламации. — В самую точку!

— Еще бы! — оживился Дамян.

Его лицо было бледным и потным.

— Тебе нужно больше бывать на солнце!

— Да, ты прав! — ответил он и посмотрел туда, где лежали пакеты. — Это все, что осталось!

— Не маловато ли?

Наверху послышались шаги. Дамян прислушался.

— Нет! Здесь ничего не должно оставаться!

Шаги наверху приблизились к тяжелой деревянной крышке люка, ведущего в глубокий подвал.

— Но это, наверное, к лучшему! — продолжил Дамян. — Ты знаешь нашу явочную квартиру за старым мостом?

Я молчал. Эта явка была известна лишь мне и Дамяну. И он это хорошо знал. Дамян готовился что-то сообщить мне, поэтому я молчал, не задавая лишних вопросов.

— Будь осторожен! — чуть заметно улыбнулся Дамян. — Как никогда раньше! Товарищу известен адрес явки, но нужно его прикрывать, в случае опасности, принять удар на себя!

Я кивнул в знак согласия.

Крышка люка бесшумно отодвинулась. Желтоватый свет единственной лампы вырвал из мрака два склонившихся над нами лица. Одно я узнал сразу — лицо хозяина, а другое — смуглое, с большим лбом и крепко сжатыми губами — мне тоже показалось знакомым.

«Кто это?» — подумал я и сразу же, еще до того, как вспомнить, где мы виделись, почему-то связал его появление с листовками, что были оставлены для меня, и со словами Дамяна на счет осторожности.

Хозяин остался наверху, передвинул крышку на место, а тот, другой, по отвесной лестнице спустился в подвал. Спускался он легко, пружинисто, а когда оказался рядом, я тут же его узнал. И так обрадовался, что мне захотелось обнять его, но я стоял, как вкопанный. Это была наша вторая встреча и, может, от плохого освещения, он показался мне каким-то истощенным, со впавшими щеками. Две глубокие морщины в уголках губ придавали его лицу измученный вид, выглядел он намного старше, чем во время нашей первой встречи.

Крышка плотно легла на свое место, прижав темноту, и лампа как бы засветилась ярче.

— Вот это и есть тот товарищ! — сказал Дамян, указав на гостя, который улыбнулся и протянул мне руку.

— Мы знакомы!

Его голос ничуть не изменился — низкий, глухой, сердечный.

— Конечно! — ответил я, едва сдерживая волнение.

Я крепко сжал его узкую грубую ладонь и мне не хотелось отпускать ее. Я был на целую голову выше, но мне казалось, что не я, а он едва не касается низкого потолка, как бы заполняя, расширяя душный подвал, и что его черные спокойные глаза видят то, чего ни я, ни Дамян, ни хозяин не способны прозреть. Необычная, неиспытанная доселе гордость овладела мной: ведь именно мне доверили это задание — ответственное и опасное. Впрочем, тогда оно мне показалось не столь трудным, что-то вроде приятной прогулки по городу, по старому мосту над Марицей, по которому мы должны были пройти…

«Вместе идти нельзя, — подумал я, — нужно держать дистанцию. Я впереди, он — за мной».

И тут я опять вспомнил слова Дамяна: «Нужно его прикрыть, в случае опасности, принять удар на себя!»

«Рядом с таким человеком, — подумал я с радостью, — хочется не принимать, а наносить удары».

— Тебе все ясно? — обратился ко мне Дамян. — И за товарища отвечаешь тоже ты!

— Конечно! — ответил я.

— Его документы в порядке?

— Не беспокойся!

— Пора! Уже поздно!

Дамян подал руку парню и они попрощались молча. Я взял пакеты с листовками. По одному пакету положил во внутренние карманы пиджака. Там у меня был пистолет. Подумал, есть ли у моего подопечного оружие? «Когда останемся одни, — решил я, — спрошу!»

Как только мы приготовились, тяжелая крышка люка медленно отодвинулась. Казалось, что хозяин все время наблюдал за нами. Мы прошли тесным низким коридором, пролезли через дырку в каменной кладке.

— Я выходить не буду! — сказал хозяин.

В темноте я нашел руку своего спутника и повел его за собой. Мы вышли во двор. С речки ветер доносил приятную прохладу. Где-то рядом цвела сирень. Людей на улице было мало. Над черными горбами холмов повисло усеянное крупными звездами ночное небо.

— Хорошо! — глубоко вздохнул мой спутник.

Я не видел его в темноте. Мои глаза еще не привыкли к ней. Но я ощущал его присутствие, чувствовал себя сильным, уверенным, передо мной расстилались как на ладони улицы, тротуары, перекрестки, старый мост, по которому мы должны были пройти.

— Опаснее всего на мосту! — сказал я. — Что-то они в последнее время забегали, стараются!

Мой спутник ответил не сразу.

— А другого пути нет?

— Нет!

— Тогда пройдем через мост!

— Конечно, пройдем!

Карманы моего пиджака оттопыривались. Я расстегнул его и переложил пакеты за пазуху. Потрогал пистолет. Он был небольшим, плоским, теплым. Я привык к нему и на какое-то мгновение заколебался: отдавать его или нет?

— Возьми!

Я ощутил прикосновение его пальцев и надежная привычная тяжесть исчезла с моей ладони.

— Это необходимо?

— Нужно лишь снять предохранитель!

— А ты?

Мы шли мимо деревянного забора и разговаривали шепотом.

— Будешь идти за мной! Держи дистанцию, и не выпускай меня из поля зрения!

Я боялся, как бы мои слова не показались приказом, поэтому старался говорить спокойно, беззаботно, как о чем-то обычном, будничном, но ощущал, как меня бросало в жар. Лишь теперь я понял, почему полиция забегала в последние дни. Нет, это не было связано только с Первым мая. Наверное, пронюхав о прибытии в город наших товарищей, она была начеку. И вот я отвечал за жизнь, за дело одного из них!

Улицы были пустынными. Мы подошли к тому месту, где кончалась ограда у Марицы. Остановившись возле дыры в заборе, я поправил за пазухой пакеты с листовками. Мой спутник бесшумно приблизился. Я остановил его.

— Не торопись! Я первым выйду на улицу!

Мне показалось, он чем-то обеспокоен.

— Что случилось?

— Дай мне часть листовок! Тебе же так неудобно!

Я задумался.

— Нет, так надежнее!

— Как скажешь! — прошептал тихо он.

Мне стало как-то неловко.

— А листовки сделают дело! — сказал я.

— Ты думаешь?

— Конечно! И Дамян того же мнения!

Мне хотелось добавить, что, увидев его, я сразу же догадался, кто писал их текст. Но промолчал.

— Он не совсем здоров!

— Ему нужно больше бывать на солнце!

— Побольше воздуха, солнца, да и питаться лучше! — вздохнул мой спутник.

Он поднял голову, и густые, черные волосы открыли высокий гладкий лоб. В его глазах отражалось полнолуние.

— Пошли! — прошептал он.

Свет как бы стекал скорбными складками по его крепко сжатым губам, лоб блестел — мраморно-холодный, и никак не вязался с огоньком глаз и пропитанным горечью, твердостью и горем молодым лицом.

Я прошмыгнул через дырку в заборе. Повернул на тесную улочку. Прошел мимо калитки, никого не заметил. Несколько замедлил ход, но, услышав за собой шаги товарища, успокоился и зашагал дальше. Выглядел я беззаботно, как человек, которому нечего бояться, но постоянно был начеку. Пристально всматривался вдаль, настороженно приближался к теням буйных деревьев, замедляя шаг на каждом перекрестке. Несколько раз оглядывался. Мой спутник шел по середине тротуара, руки — в карманах брюк.

«Пистолет!» — подумал я и мне стало приятно, что и он заботится о своей и моей безопасности. Случись что с нами — как-нибудь да выкрутимся. Я уже бывал на той квартире, что находилась по ту сторону старого моста. Там, наверное, нас уже ждут — и, казалось мне, везде вокруг нас, незримые в мраке весенней ночи, бдят десятки, сотни верных, преданных товарищей, бдит невидимая и неуловимая, но мощная и несокрушимая организация. И я не чувствовал себя одиноким, брошенным на произвол судьбы, не чувствовал себя слабым и беспомощным. Я знал, кого сопровождаю, знал, чью жизнь доверили мне, и не что иное, не какой-то там страх или колебание, а именно это осознанное чувство ответственности, реально существующей опасности заставляло меня быть бдительным и осторожным.

Я нарочно избегал тесных, подозрительных улочек вдоль реки. Сторонился и широких оживленных бульваров. Предпочитал обходные, но более безопасные улицы в огромном лабиринте вечернего города. Иногда я оборачивался, но даже не видя товарища, шага не замедлял; и всегда, как только мы выходили на тихую улочку, до меня доносились его чуть слышные шаги. Мы вновь приближались к реке. Предстояло перейти мост — самое опасное место. Я упрекнул себя за то, что забыл предупредить его о необходимости увеличить здесь дистанцию. Но ни в коем случае нельзя было останавливаться. Это могло вызвать подозрение.

«Он сам догадается! — подумал я и ускорил шаг. — Лишь бы удалось перейти мост без приключений, а там, в старых кварталах города, мы будем почти в безопасности».

Дома по обе стороны улицы встречались редко и все они были приземистыми. Темная спина старого каменного моста чернела на фоне серебрившейся воды. Где-то там, в горах, таял снег и бурные потоки воды переполнили узкое и мелкое корыто реки. Здесь каждое местечко было мне хорошо знакомо: поэтому, прежде чем ступить на мост, я внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного. Пошел дальше. Волны, налетая на опоры моста, мягко откатывались назад и затем продолжали свой бег вниз, к следующему мосту. Я замедлил шаг, вынул сигарету и, незаметно оглянувшись, закурил. Черный силуэт моего спутника виднелся в конце улицы.

«Перешли! Перешли! — говорил я себе, приближаясь к концу моста, но все же меня не покидала необъяснимая тревога. — Все в порядке, перешли!»

Низкие гранитные перила моста остались позади. Сейчас нужно было повернуть вправо и выйти к темным улочкам на холме. Но именно в этот момент я заметил какие-то тени. Вспыхнули несколько фонариков, и их резкий яркий свет ослепил меня.

Я невольно закрыл глаза руками. Выплюнул сигарету и оглянулся назад. Мой спутник находился на середине моста.

Бежать? Предупредить его об опасности?

Я попятился. Повернул налево, потом направо, рванулся вперед. Нужно было во что бы то ни стало увести преследователей за собой. Мозг работал как автомат, контролирующий каждое мое движение, и в то же время казалось, будто мысли текут медленно, убийственно лениво и выхода из положения мне не найти.

— Стой! Стой! — раздалось со всех концов.

Кольцо тяжелых кованых сапог замкнулось вокруг меня, режущие лучи фонариков ощупывали лицо, одежду.

Я остановился. Подождал, когда они подойдут поближе, и резко побежал назад.

— Держите его! — раздался чей-то властный голос.

Огоньки фонариков двигались за мной следом. Я заметил, как на той стороне моста вспыхнули и погасли огоньки таких же фонариков. Все ясно: мост блокирован. Мы попали в ловушку.

Я замер. Повернулся лицом к преследователям. Подпустил их поближе, а потом побежал вперед, пытаясь прорвать кольцо.

— Стой! — заорал все тот же властный голос и рядом со мной прогремел выстрел.

Несколько человек навалилось на меня. С той стороны бежало еще столько же и их кованые сапоги стучали по брусчатке. Мой спутник, прижавшись к перилам, пропустил их. Мне показалось, что он оглядывается, взвешивая, вернуться или нет? А я отчаянно сопротивлялся, размахивая руками, пытаясь освободиться от озверевших полицейских. Кто-то замахнулся, и я увидел опускающийся на мою голову приклад винтовки. Успел подставить руки, но тупая, страшная боль пронзила плечи и затылок. Я сразу весь обмяк.

Когда черная пелена рассеялась перед глазами, я увидел десяток незнакомых лиц. В конце моста в окружении двух полицейских стоял мой спутник.

— Листовки? — спросил меня обладатель властного голоса и ткнул в лицо нераспечатанные пакеты.

— Старый знакомый! — сказал долговязый в цивильном.

Я узнал его. Он был одним из агентов местной службы безопасности.

«Хорошо, что только листовки нашли! — подумал я, но тут же вздрогнул. — А если обыщут и его?»

Рассеянно посмотрел по сторонам. Наши глаза встретились. Как мне показалось, он был спокоен. Руку из кармана он вынул, но я же знал, что там — мой пистолет, и если они его найдут, то случится непоправимое: об этом я и думать не хотел.

«Его документы в порядке! Его документы в порядке! — лихорадочно повторял я. — Хоть бы его не обыскивали! Я и Дамяну не сказал, что дам ему свой пистолет… И зачем я сделал это, зачем?»

— На этот раз, — сказал полицейский, — тебе не отделаться!

Я молчал. Меня уже арестовывали два раза по подозрению, но из-за отсутствия улик выпускали, награждая несколькими оплеухами.

— На всякий случай, — обратился долговязый к обладателю властного голоса, — и того захватите в качестве свидетеля! Пусть даст показания!

— Здесь, что ли?

— Нет, в полицейском управлении! Ваше удостоверение личности! — обратился он к моему спутнику.

Его не узнали. Не предполагали, что он приедет в наш город, и не узнали.

Долговязый внимательно ознакомился с его удостоверением, потом вернул обратно.

— Я могу быть свободным?

Это он спросил, спокойно, совсем естественно. Хладнокровие вернуло ему силы, гордую непоколебимость и уверенность: несмотря ни на что, они все-таки слабее нас.

— Вам придется пройти в полицейское управление! — мрачно сказал долговязый и посмотрел на часы. — Нам нужны ваши свидетельские показания. Вы же видели, что этого типа мы задержали с листовками?!

Мой спутник кивнул головой.

— Да!

— Лично видели, не так ли?

— Видел! Он даже пытался бежать!

Я слушал его и ликовал.

— Вот и опишете все! — долговязый повернулся к обладателю властного голоса. — Ведите их!

И мы пошли. Два на два. Один пистолет и две воли против двух винтовок и двух трусов.

«Если он подаст мне знак, — думал я, — мы набросимся на них! Но подаст ли он знак? Или предоставит мне право действовать первому!»

Мы шли посередине улицы. Я — между двумя полицейскими с винтовками, мой спутник — несколько в стороне.

«Если побегу, — размышлял я, — они начнут стрелять и он сможет скрыться! Но ведь явка-то рядом, и в таком случае оцепят весь квартал и устроят облаву. Нет, это не годится!»

Мы приближались к полицейскому управлению. Там мне не приходилось бывать, но я знал, где оно находится. В моей голове рождались всевозможные планы побега, но чем дольше мы шли, тем яснее я понимал, что все они так или иначе связаны только с моим собственным освобождением. А дело, ради которого мой спутник прибыл в наш город, требовало, чтобы его появление прошло как можно незаметнее. И энергия, мое неукротимое желание действовать, бежать начали медленно остывать и улетучиваться. А понимал, что в сложившейся обстановке самое разумное — идти в открытый бой. Но стоило нам переступить порог полицейского управления — старого, длинного как конюшня двухэтажного здания, — как вокруг стали собираться любопытные, остервенелые полицейские, и я сразу же пожалел, что слишком долго колебался и бездействовал. Я старался не смотреть на моего спутника, чтобы не выдать нас обоих.

Нас ввели к дежурному. Вокруг яркой лампы роились мухи, обжигая крылышки о раскаленное стекло и громко жужжа. Дежурный, аккуратно разложив на столе листовки, уставился на меня и — неожиданно ударил.

— Не имеете права! — пробормотал я.

— Не имею?

Он ударил еще раз, но полегче. Это был толстый блондин с тонкими усиками и тяжелыми, грубыми руками.

Мой спутник сидел в углу за столом и сосредоточенно писал. Написав пол-листа, он поднял голову:

— Может, достаточно?

— Гм…

Дежурный склонился над листом бумаги. А я подумал, что вот такими же красивыми буквами была написана и первомайская листовка.

— Если вы не против, — вежливо произнес мой спутник, — я могу прочитать!

— Да, да! — сразу же согласился дежурный. — Читай, посмотрим!

Я стал слушать. В начале подробно описывались дата и время моего ареста. Затем он стал добросовестно читать своим низким голосом о том, что на старом мосту был пойман и заподозрен в распространении листовок молодой человек. Служебные лица показали их ему как вещественное доказательство. В достоверности всего вышесказанного он, естественно, подписывается.

Мне все стало ясно. Его показания не только вводили в заблуждение полицейских. Ссылаясь на них, я мог отрицать, что у меня были листовки. Он описал не то, что видел, а то, что ему говорил полицейский на мосту.

«Никаких листовок у меня не было! — решил я. — Они мне нарочно их подбросили, чтобы арестовать!» Я представил себе, как будет ошеломлен следователь, радовался сообразительности моего спутника и с нетерпением ожидал, когда же его наконец отпустят.

— Достаточно? — снова спросил он.

— Ммм, да!

Дежурный положил листок на стол и разгладил его своей большущей ладонью. Выглядел он хмуро.

— Подпишитесь!

— Пожалуйста!

Мой спутник наклонился и, обмакнув ручку в облупленную чернильницу, подписал показания неимоверно закрученной и неразборчивой подписью.

— Прошу!

— Так…

— Насколько я понял, от меня требовалось именно это!

Дежурный посмотрел на стоящих у двери конвоиров. Явно ему не хотелось отпускать моего спутника. Мне стало не по себе от одной этой мысли. Ведь если его задержат, хотя бы на одну ночь, все, наверное, провалится.

— Да, — все еще колеблясь, сказал дежурный. — Но оставьте свое удостоверение личности! Чтобы знать, где вас найти, если понадобится!

— Хорошо! Адрес я свой указал, но как хотите…

Он достал бумажник, вынул удостоверение и подал его дежурному. Тот внимательно посмотрел на фотографию, потом на владельца документа и, удостоверившись в абсолютном сходстве, прочитал фамилию, медленно шевеля губами. А фамилия, и адрес, разумеется, были вымышленными.

— На мосту его проверили! — раздался голос одного из конвоиров.

И мне захотелось расцеловать его.

— Так! — облегченно вздохнул дежурный и положил удостоверение личности рядом с листовками и показаниями. — Вы свободны! А этого в камеру! В одиночку!

Направляясь к двери, я встретил взгляд моего спутника. В его глазах я прочитал: «Держись!» Потом, уже в тесной и темной камере подвала управления, я услышал шаги по коридору, который как раз находился надо мной, — они удалялись и наконец затихли.

Я бросился на голые, грязные нары, охваченный буйной радостью от того, что нам так легко удалось обвести вокруг пальца полицейских. Очевидно, в городе не знали, кого я сопровождал, даже не подозревали, кого они, уже держа в руках, упустили. И мне представлялась наша новая встреча, я видел себя свободным. За листовки мне, конечно, попадет, но это было ничто по сравнению с тем, что я уже сделал — помог товарищу вырваться из ловушки! Наверное, и Дамян не погладит меня по головке, но ведь мы все-таки отделались от них, избежали самого страшного!

Я поднялся и подошел к окошку с решеткой, выходящему во двор полицейского управления, стал глубоко вдыхать свежий весенний воздух. А там, вдалеке, над высокими черными горами висело ночное небо, усыпанное яркими звездами.

«Ну, а если бы его обыскали?» — спрашивал я себя и вздрагивал от одной этой мысли. Но тут же успокаивался: мой спутник знает адрес явки, наверное, он уже там и рассказывает о случившемся. И мне стало приятно от того, что мои товарищи по борьбе узнают, где я, и вся наша несокрушимая, невидимая и неуловимая организация вновь поведет борьбу.

Надо еще раз спокойно обдумать сложившуюся ситуацию. У меня была только одна возможность: отрицать, что при мне были листовки. В этом я мог ссылаться и на свидетельские показания, хотя знал, что мое поведение взбесит фашистов и они вволю отыграются на мне. Но иного выхода не было. Только так я мог отвлечь их внимание от Дамяна, подпольной типографии, от подготовки к Первомаю.

«Лучше отрицать все, чем признать хотя бы самую малость!» — думал я.

Как ни крути, но мне нужно было выдержать!

Я вымеривал камеру шагами — четыре шага к двери, четыре обратно, к окошку — и думал! Время шло медленно. Мерцающий свет лампы под потолком усилился, сонная тишина царила над городом. Я был спокоен, уверен в себе, но где-то там, в глубине души, затаилась тревога. Я знал, что находясь под арестом, в руках жестоких и коварных врагов, ни в коем случае нельзя расслабляться…

Разбудил меня топот кованых сапог. Еще до того, как открыть глаза, я видел их во сне: они били, топтали меня, мое лицо превратилось в кровавую рану. После такого сна я был злым, напряженным.

Утром меня повели к начальнику. Это был грузный, с откормленным и гладко выбритым лицом мужчина, которому очень шел мундир. Мягкое адамово яблоко начальника как бы почивало на жестком голубоватом воротничке.

— Садись, садись, молодой человек! — любезно пригласил он.

На столе перед ним лежали листовки, свидетельские показания и удостоверение личности моего спутника.

— Листовки, а?

Я молчал.

— Испытанная тактика.

Начальник украдкой взглянул на электрические часы на стене, нетерпеливо потер белые, ухоженные руки. Не знаю почему, но мне запомнился золотистый металлический браслет часов, как чешуйчатая змея обвивавший его безволосую кисть руки. Может быть потому, что именно в этот миг я подумал: он ждет кого-то.

— Ты наш старый знакомый, — вздохнул начальник, — и я дам тебе один совет!

Реагировать? Протестовать против моего ареста?

— Бессмысленно! — тихо сказал начальник. — Любое упрямство бессмысленно! Твое положение незавидное. Выкладывай, что знаешь, может, хоть шкуру спасешь!

В коридоре послышались шаги. Начальник одернул синий китель, выставил грудь вперед. Я слегка заволновался.

Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошел мужчина с лысеющей головой и лютыми серыми глазами. Начальник вытянулся по стойке смирно. Лысый небрежно подал ему руку и уставился на меня. Я также поднялся, чтобы выразить уважение представителю власти и заодно протест против моего необоснованного ареста.

— Этот, что ли?

— Так точно! Вот! — начальник разложил на столе листовки, пальцем коснулся показаний и удостоверения личности.

Лысый взял удостоверение. Его лютые глаза так и впялились в фотографию.

— Это у него нашли? — спросил он неестественно тихо и зловеще.

— Нет, это удостоверение свидетеля, давшего показания!

Голова лысого дернулась, его тощие скулы зарумянились.

— Приведите его! — приказал он. — Немедленно!

Я понял: лысый знал моего спутника и наверное был большой шишкой, если начальник так трепетал перед ним. Тучи сгущались.

Начальник наклонился и что-то прошептал лысому на ухо. Тот стал медленно краснеть и наливаться страшным гневом.

— Сволочи! — пропищал он. — Сволочи!

Потом резко подошел ко мне.

— Говори! — заорал он мне в лицо. — Говори, где он?

— Кто, господин начальник? — повернулся я к офицеру в мундире с самым невинным и отчаянным выражением лица.

Тот смотрел ошеломленно.

— Говори! Говори немедленно! — бесился, задыхался в злобе лысый.

— Не знаю, откуда я могу знать!

— В удостоверении, — тихо произнес начальник в мундире, — адрес его имеется!

Лысый подскочил, как ошпаренный. Я ликовал. Я был готов слушать милую и ласковую ругань, которая лишь поддержала бы меня в предстоящие страшные дни и ночи. Теперь я был абсолютно уверен: мой спутник на свободе, но полиция не остановится ни перед чем, лишь бы через меня добраться до него. Бессмысленна была любая дальнейшая игра в прятки. Мы знали карты друг друга: поединок пошел в открытую!

Ночью такого поворота событий я не предвидел. Но независимо от этого, выход был один и тот же.

Лысый сумел овладеть своей яростью, оставив глупого начальника в покое. Смерив меня взглядом с ног до головы, заскрипел зубами:

— Заговоришь!

Я улыбнулся.

Мы оба хорошо понимали, что я не признаюсь ни в чем. Он уставился на меня немигающим взглядом, а начальник облизывал свои высохшие губы.

— Заговоришь! — гневно повторил лысый.

И я ощутил в желудке какую-то холодную пустоту, осознал, что все кончено, но продолжал улыбаться. Лысый пришел в ярость, подозрительное, апоплексическое красное пятно залило его смуглое лицо.

— Уберите его! — глаза лысого стали стеклянными. — Пока не заговорит! Пока не признается!

Меня увели. Там, впереди, начинался путь моей мучительной смерти, путь, который я сам себе выбрал. Я гордо поднял голову. А вокруг было тихо и страшно, как в могиле.

Нас было трое. И окон в нашей большой полуподвальной комнате было три. Северное мы заколотили толстым картоном и войлоком. В восточное заглядывала буйная зелень сада во дворике, а южное окошко всегда было открытым. Каждое утро солнечный квадратик отражался на стене напротив, медленно передвигался вниз, затем исчезал, чтобы вновь появиться на широких чистых досках пола рядом с ковриком Донки. Я любила воскресенья. Потому что в эти дни могла до бесконечности смотреть на солнечный квадратик в нашей влажной комнате, сидеть в запущенном саду и греть промерзшие плечи до тех пор, пока на мне не высохнет выстиранное платье.

Я была самой молодой, самой новенькой работницей на текстильной фабрике Соколарского, которого даже в глаза не видела. И работой, и комнатой я была обязана Донке. Мои родители полностью доверяли ей, хотя и была она всего на 3—4 года старше меня. На фабрике она работала за одним из тех станков, от грохота которых здание ходило ходуном. Так вот, Донка работала станочницей, а дома, в подвале, мы обе спали на ее широкой кровати. Полторы персоны. Сначала я очень удивлялась этому термину — полторы персоны; все думала, что на кровати должен помещаться один человек и еще что-то маленькое и тоненькое, выросшее лишь наполовину.

На первых порах я стеснялась ложиться рядом с Донкой. Мы были из одной деревни и знали друг друга, но она давно уже переехала в город и очень изменилась за это время. Донка была строгой и молчаливой, однако, заботилась обо мне как о родной сестре, помогала во всем, но без лишних слов. Уголки ее бледных губ глубоко прорезали две тонкие морщины. Я любила ее, верила ей, но и немножко побаивалась. Ночью, в кровати, я лежала неподвижно, окутанная темнотой, прижатая к холодной кладке стены старого дома. От глубокого холода не спасал ни домотканый коврик, висевший на стене, ни одеяло, которым мы укрывались, и я чувствовала, как медленно, но постоянно он пронизывает мое тело.

— Спи, спи, — ворчливо говорила Донка. — Прижмись ко мне и не касайся стенки.

— А я не касаюсь! — отвечала я, боязливо придвигаясь поближе.

Но прижаться к ней я не смела. Лежала вытянувшись, не шевелясь в широкой ночной рубашке из грубого, домотканого полотна, а утром просыпалась оцепеневшей, свитой калачиком.

— Вставай, Ежик! — будила меня Савина, третья из нас, живущих в этой комнате, и сбрасывала с меня тяжелое одеяло.

Донка была серьезной, сосредоточенной. А Савина — шумной, разговорчивой и веселой. Низкого роста, кругленькая, розовощекая, она разряжала атмосферу в нашей комнате и, по-моему, без ее смеха, песен, постоянных шуток нам жилось бы намного мрачнее, безрадостнее. Ее кровать находилась в другом углу комнаты, у южного окна. Это была обычная железная кровать, но мне казалось, что если бы мы спали с Савиной, то мне было бы теплее, лучше и шире.

— Когда накопишь денег, — говорила Савина, — купим тебе байковую ткань, голубую, чтобы шла к твоим русым волосам, и сошьем тебе мягкую, теплую ночную рубашку! Не спать же тебе всю жизнь в этих доспехах! — подшучивала она каждое утро над моей длинной до пят ночной рубашкой.

Кроме ночной рубашки, узелка с вещами и покрывала, я привезла с собой из деревни маленький крестик. Давным-давно мне его подарила мама, он так и висел у меня на шее. Крестик был никудышным, потемневшим с течением времени, железным, но стоило Донке увидеть его, как она тут же хмурила свои черные густые брови.

— Сними его! — сердилась она. — Не могу на тебя смотреть!

— Нет! — защищалась я и прижимала крестик к груди.

Я знала, что если Донка будет настаивать или порвет нитку, на которой висел крестик, у меня не будет сил сопротивляться.

— Оставь ее! — защищала меня Савина. — Придет время, сама снимет!

Когда оно придет, я не знала. А спросить стеснялась. И без того много расспрашивала о фабрике, о городе, о всех тех людях, которые окружали меня. Не могу сказать, верила ли я в бога или нет! В церковь не ходила, не молилась и не ощущала потребности в религии. Но крестик берегла. Он напоминал мне мать, измученную и почерневшую от работы, наш бедный осиротевший дом, все то, что было моей прежней жизнью, и, как мне казалось, настоящей жизнью. И если я во что-то верила, то это была грусть по родному дому, по родному краю.

Своей тоской я не смела поделиться с Донкой. В утонченных чертах ее худого лица, в ее темно-синих глазах, в гладко причесанных волосах было что-то строгое и суровое; я боялась, как бы она не посчитала меня капризной или полной растяпой. Ничего не сказала ей и тогда, когда меня перевели в красильный цех фабрики. До этого я развозила вагонеткой намотанные катушки, забирала у ткачих порожние, и от этой постоянной беготни по цементным дорожкам мне казалось, что сама я стала похожа на снующие челноки громыхающих железных станков. И в ткацком, и в прядильном цехе работали в основном женщины. Среди них я чувствовала себя уверенно и когда меня перевели в красильное, испугалась. К тому времени я уже привыкла к большим запыленным окнам, через которые проникали золотые лучи солнца; привыкла к грохоту станков и с тяжестью на сердце покидала эти серые большие цеха.

В красильном я бывала часто. Но никогда не предполагала, что мне придется работать на мокром бетонном полу, среди горячих испарений развешенных для просушки огромных клубков пряжи — тяжелых, дышащих жаром, похожих на утонувших, косматых животных. И здесь, как и везде на фабрике, рабочие ходили в деревянных стукалках на босу ногу, полуголые, с глубоко въевшейся краской в ногти и волосы рук и ног. Рабочие казались мне какими-то угрюмыми и злыми, с бледными и вспотевшими лицами. Я была единственной в цехе женщиной и очень стеснялась ходить с мокрыми волосами, почти без белья под халатом. Но свыклась. День за днем, постепенно. А вечером, дома, сидя в темноте, тайком от Донки безмолвно плакала. Теперь я знаю: она понимала все мое горе. Но тогда бывали мгновенья, даже целые ночи, когда я ее ненавидела и звала маму, звала поле, солнце, весь далекий мир моего детства, чтобы стереть в сознании противную, влажную и задыхающуюся собственную наготу, спрятанную под халатом.

— Работай, — иногда утешала меня Савина, — везде одно и то же! В твоем цехе даже лучше, там нет пыли, а воды сколько хочешь. Кожа побелеет, станет нежной, как у барышни!

— Да, посмотри, какая нежность! — отвечала я сердито и тыкала ей в глаза свои тонкие пальцы с остатками цветного клея под ногтями.

— Ну, это еще ничего! — говорила Донка. — Нашла на что жаловаться!

Я умолкала. Молчала целыми днями, пока меня не отвлекал от тяжелых мыслей жизнерадостный нрав Савины.

— Ежик, ну хватит сердиться, так и морщины появятся! — ласково говорила она, и я не могла не улыбнуться.

Да, я была еще совсем юной, наивным, глупеньким, любопытным ребенком. Мне хотелось смеяться, играть. Поэтому, наверное, и не понимала, как могут жить в мире и согласии веселая, жизнерадостная Савина и моя молчаливая землячка. Характеры у них были абсолютно противоположными. Иногда Савина и Донка ругались целыми днями: Савина — улыбающаяся, веселая, а Донка — угрюмая, с нахмуренными красивыми бровями. Но мирились они быстро — хватало одного слова, одного взгляда. Между ними существовало какое-то скрытое взаимопонимание, и я напрасно пыталась разгадать их тайну. Что-то общее, важное связывало, крепко спаивало их и чем дольше я жила с ними, тем яснее ощущала силу их дружбы. Странная, на первый взгляд, незаметная перемена происходила со мной. Я уже не была самой юной и самой новенькой на фабрике Соколарского. В красильном чувствовала себя хорошо, нежные волосы на руках светились солнцем — они были огненными от оранжевой краски, а клей под ногтями так и остался.

— Вот и ты стала рабочей! — шутила Савина. — Только денег на байковую ткань не накопила и новой ночной рубашки еще нет!

— Когда снимет этот железный крест, — сухо произносила Донка, — тогда и признаем ее рабочей!

Я пожимала плечами. Могла, конечно, снять крестик. Воспоминания, которые он вызывал во мне — бледные и далекие — притупились. Но было приятно ощущать его легкое скольжение по вспотевшей коже; интересным было и то, что мужчины красильного, заметив крестик у меня на груди, заигрывающе подмигивали.

И с Донкой, и с Савиной я уже чувствовала себя близкой. Они ничего не скрывали от меня. Иногда вечером я выходила в город — то с Савиной, то с Донкой. Я все хотела понять, ходят ли они на свидания. Увы! Наверное, думала я, то, что их связывает, находится вне их характеров, вне ежедневия и всего того, что нас окружает. Ни Донка, ни Савина на свидания не ходили. А я уже было заприметила одного веселого, кудрявого парня из красильного. Поэтому обе мои подруги казались мне какими-то чудными и непонятными.

— Смотри мне! — сказала однажды Донка. — Коце хороший парень, наш, но все равно — смотри в оба!

Коце был тем самым кудрявым парнем из красильного, и я чуть в землю не провалилась от стыда: как они узнали? Я чувствовала себя ограбленной; шутки Савины встречала в штыки и вскоре стала походить на Донку. «А не пережила ли и она нечто подобное?» — думала я.

Но времени для раздумий не было. Да и сердиться тоже. Однажды под вечер Донка встретила меня у проходной, взяла под руку и сказала, что я уже взрослая, многое понимаю и теперь мне предстоит кое-что узнать, о чем я не должна никому говорить.

— Слушаю тебя!

— Когда вернешься домой, поймешь! — сказала Донка и еще раз предупредила. — Никому ни слова! Иначе…

Она не договорила. А в моем детском уме стали роиться удивительные картины ужасов! Мы медленно шли тихими улочками нашего квартала, и чем ближе подходили к старому, облупленному дому, окруженному большим запущенным двором, тем сильнее пальцы Донки сжимали мою руку.

— И ни о чем не расспрашивай! — вдруг промолвила она. — Никому ни слова. Поняла?

— Да.

Ее голос стал сухим, резким, на окаменевшем бледном лице не дрогнул ни один мускул. Мне стало страшно.

— Скажи, в чем дело?

— Придет время — сама поймешь! — ответила Донка. — А сейчас молчи! Ты ничего не знаешь, ничего не видела!

Савина уже была дома. Как обычно, она шутила, была спокойной. Мы поужинали. Стемнело. Я уловила какую-то скрытую напряженность и у Донки, и у Савины. Смутный страх овладел мною. Может, они просто пугают меня, или действительно над нами нависла опасность. Я еле сдерживалась, чтобы не заговорить, не спросить.

— Ложись спать! — сказала Донка.

Обычно я ложилась первой. Любила послушать о чем они беседуют между собой. Но на этот раз они даже не разделись. Я завернулась в одеяло и обиженно повернулась к стене. Подруги молчали. Я ощущала их затаенное дыхание и охватившая их тревога передавалась и мне. Потом я уснула.

Когда открыла глаза, в комнате было темно. До меня донесся шепот: один голос — низкий, звучный принадлежал Савине, а другой — незнакомый, мужской. Я как ошпаренная хотела повернуться и посмотреть, кто это такой, но Донка не дала.

— Спи! — тихо сказала она у самого моего уха.

«Не буду!» — захотелось мне крикнуть, но я осталась лежать неподвижно. Я улавливала каждое поскрипывание кровати Савины. Горячий, сжигающий стыд обливал меня. Я слегка откинула одеяло и лбом прижалась к шероховатой стене. Ее холод несколько успокоил меня. Неужели Донка и Савина совсем не такие, какими я их считала, неужели это и есть та самая тайна? Как же мне теперь жить?

Я все спрашивала себя! Безмолвные вопросы звенели в моей голове среди необычной и страшной тишины комнаты, в которой никто не спал.

— Тебе удобно? — вдруг услышала я голос Савины.

— Удобно! — ответил незнакомец.

— Тесно!

Мужчина улыбнулся. Правда, я не видела его, но знала, чувствовала — он улыбнулся. Меня охватила злость — черная, как мрак, глубокая, как тишина этой бессонной ночи в нашей полуподвальной комнате. Я ненавидела и Донку, и Савину, ненавидела и себя за собственную наивность и глупую доверчивость.

Время текло медленно, как никогда медленно. Я уснула лишь на рассвете. Проснувшись, сразу же вспомнила обо всем и подумала, что, наверное, это был сон. Я лежала и восстанавливала в памяти, как Донка встретила меня у проходной, как говорила о чем-то туманном и непонятном. Я приподнялась на локтях, надеясь увидеть на кровати напротив лишь Савину, даже если и то, что произошло ночью, не было сном.

Через южное окошко врывалась полоска серого света. Странно, восточное окошко было закрыто газетой и задернуто занавеской. Но это вполне естественно, ведь ночью-то здесь был мужчина. Я увидела белое лицо Савины, мягкую линию ее спины; и рядом с ней — чью-то щупленькую, затерявшуюся в складках одеяла фигурку. Тонкая худая рука слегка откинула одеяло и показалась темноволосая голова мужчины. Я ладонью прижала губы, до боли закусила их и в тот же миг встретила взгляд черных, бодрствующих, уставившихся на меня глаз. Как будто вся тревога теплой летней ночи притаилась в этих больших, спокойных, несколько грустных и насмешливых глазах.

Резким движением я натянула на себя одеяло и откинулась на жесткую подушку. Меня волновало то, как же я теперь оденусь, что это за мужчина, что он делает в постели Савины, в нашей комнате, почему он ворвался в нашу жизнь вообще?

Я не видела, когда проснулись Донка и Савина. Не знаю, спали ли они или нет. Они поднялись одновременно. Донка коснулась моего плеча:

— Пора!

Ее бледное лицо было спокойным, а глаза смотрели на меня выжидающе.

Укрывшись одеялом, незнакомец лежал лицом к стене. Из-под одеяла виднелись его брюки и ступни ног в серых шерстяных носках. Под кроватью я заметила грубые черные полуботинки, а под подушкой — пальто. Он спал одетый.

Савина сняла ночную рубашку, они с Донкой быстро оделись, как обычно. Вновь обратились ко мне:

— Ежик, поднимайся!

Убедившись еще раз, что незнакомец не смотрит на нас, я вскочила и молниеносно оделась.

— Не спеши, — сказала Савина, — платье одеваешь навыворот!

Я почувствовала, что мое лицо залилось краской. Схватила завтрак — ломоть хлеба и виноград — и выскочила во двор. Савина задерживалась. На работу мы пошли с Донкой. Я сторонилась ее, шла молча.

— Ты обещала ни о чем не расспрашивать! — промолвила она.

— А я и не расспрашиваю!

— Сердишься!

Я не ответила. Вся обида, стыд и необъяснимое смущение, взгляд незнакомца, который я все еще ощущала на себе, скопились в двух небольших, гневных слезинках, обжигающих уголки моих глаз.

— Не надо! — почти испуганно прошептала Донка.

И ее рука, как вчера, коснулась моей.

— Не надо! — повторила она взволнованным голосом. — Ты же не знаешь, что это за человек!

— Знаю!

— Нет, не знаешь! Таких как он в мире мало!

Я отстранила ее руку.

— Оставь меня! — я понимала, что нужно овладеть собой, быть разумной и спокойной, но ничего не могла поделать. — Я все знаю! Поняла вас и вашу тайну…

И побежала. Донка бросилась мне вслед, я слышала ее умоляющий, отчаянный голос: «Остановись! Остановись!» — но мне не хотелось ни оборачиваться, ни останавливаться. Победоносная, полная горечи улыбка таяла в моей груди. «Успокойся! — говорила я мысленно Донке. — Вашу тайну я никому не выдам! Хватит с меня и того, что я поняла, как обманчив мир!»

Эта ночь как будто открыла мне глаза на жизнь. Я повзрослела, изменилась. Осознала намеки Коце, взгляды мужчин красильного. Все казалось мне мрачным и подозрительным. А он, мой кудрявый, ходил за мной, сраженный неожиданной холодностью, и не мог объяснить себе моего поведения. Мне всегда нравилась его добрая, чистая улыбка, его сильные и ласковые руки; даже теперь, спустя много лет, он все также мне нравится. Но в то утро я избегала его, сторонилась всех и ощущала, как в сердце до боли натягивалась тоненькая, чувствительная струнка. Я готова была разрыдаться в любой момент, но глаза оставались сухими и измученными.

Казалось, этому испытанию не будет ни конца, ни краю. Вместо того, чтобы уйти, исчезнуть навсегда, незнакомец расположился в нашей комнате как у себя дома. Да я и не очень-то удивлялась. Поняла: от моих подруг можно было всего ожидать. И решила, что нужно лучше узнать этого низенького худого парня. Откровенно говоря, я удивлялась вкусу жизнерадостной, пухленькой Савины. Что ей нравилось в этом щупленьком мужчине с высоким лбом и большим ртом? Лишь лоб его — высокий, умный — был красивым да в глазах мягко светилась та утренняя, глубокая печаль, поразившая меня тогда на рассвете.

За стол мы сели вместе, говорили как обычно, о самых разных вещах. И он с нами. Говорил он быстро, легко, много расспрашивал и каждый раз, когда обращался ко мне, уголки его большого рта вздрагивали как-то задиристо. А я старалась не замечать его. Ведь именно так мне сказала Донка: «Ничего не знаешь, ничего не видела!»

Но внутренне я все время была начеку: «Не знаю? — спрашивала себя мысленно. — Все знаю, все! Но буду молчать, посмотрим, что из этого выйдет!»

Прежде чем зажечь лампу, Донка закрыла окно и опустила занавески. А незнакомец забился в угол, где со двора его никто не мог увидеть. Спать лег в одежде, только снял ботинки, а под подушку положил пиджак. Мы молчали. Впервые с тех пор, как я сплю с Донкой, она протянула руку и легонько обняла меня. Я притворилась спящей. Навострила уши, стараясь услышать загадочные подозрительные звуки со стороны кровати Савины, от которых сгорала, охваченная стыдом и любопытством. Но вместо них услышала голос Савины:

— Она у нас упрямая! Ежиком зовем!

— Умная девушка, с характером, — ответил незнакомец. — Ее нужно привлечь!

— Недавно работает у нас!

— Ничего! Время также работает на нас!

«Так, так, так! — закипело все во мне. — Даже если сто лет проживу, все равно вам меня на привлечь!»

Я ликовала, узнав их намерения, и продолжала вслушиваться, что же будет дальше. Вот сейчас, в следующую минуту…

Но ничего не произошло.

— Спи! — сказала Савина. — Ты устал!

— Ты тоже!

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Мы устали, изнервничались. Ничто не нарушало сонной тишины комнаты, до которой не доносился далекий шум большого города. Я закрыла глаза. Все спали.

Так началась наша жизнь с незнакомцем, имени которого мне даже не сообщили. Да я и не спрашивала. Жила как во сне. Спали мы вместе, ужинали вместе и разговаривали. Утром мы уходили на работу, а он оставался дома. Никуда не выходил. Только раз или два глубокой ночью выбирался во двор, чтобы хозяева, живущие на втором этаже, не заметили.

Я поняла, что этот невзрачный парень от кого-то скрывается, но глубоко в себе все еще не могла превозмочь первоначальную злость, ненависть к нему и к моим подругам. По ночам я долго бодрствовала, вслушивалась, погружалась в неспокойные сны, а утром просыпалась вся в поту. Когда мы одевались, незнакомец стоял лицом к стене, как провинившийся школьник. В эти дни Донка и Савина старались накрывать стол побогаче, не как обычно, но он ел мало и все шутил, что растолстел на наших харчах. Его измученное лицо и вправду посвежело, на впавших щеках появился мягкий румянец. Кожа покрылась легким загаром.

— Странно, все в комнате сидишь, а откуда загар? — как-то спросила я его.

— Солнышко само меня ловит! — улыбнулся незнакомец и опустился на колени, демонстрируя, как он перемещается вдоль коврика Донки, чтобы солнечный квадратик южного окошка падал точно на лицо.

Потом сел на пол, уставился на меня черными глубокими глазами:

— Вот такие, дела, Ежик! Не так-то просто ловить солнышко!

— Встань! Прошу тебя, встань! — присела рядом с ним Савина.

Он улыбнулся, вздохнул, а глаза Савины заблестели и она отвернулась. И тут я почувствовала словно какой-то комок застрял в горле. Потом не могла уснуть. Все прислушивалась. Но не к тишине, царившей в комнате, а к доносившимся с улицы звукам.

Время шло и я начала разделять тревогу моих подруг. С Коце уже не вела себя так дерзко, разговаривала с ним свободнее, чем раньше, исполненная каким-то потаенным, но гордым ощущением того, что есть вещи, о которых он даже и не подозревает.

Постоянная тревога за незнакомца как бы притупила веселый нрав Савины. Она уже не смеялась как раньше, ее порывы радости, казалось, иссякли, свежее лицо похудело и вытянулось. Но зато я ожила. После работы спешила домой. Знала, что он ждет нас — измученный, молчавший весь день — и возбужденно болтала обо всем. Его же ни о чем не расспрашивала. Но он понимал, что я говорю без остановки ради него, смотрел на меня, и в его черных глазах как бы разгорался огонек над ровным, безбрежным полем. По его рукам — грубым, натруженным — я догадалась, что он из деревенских, как и мы, и это делало его более близким, более понятным мне, хотя он и был образованным. А знал он невероятно много и постоянно что-то читал. Вот так — сидит и читает! Потом убирал комнату, готовил, а однажды — даже постирал наши вещи. Савина аж покраснела от гнева и стыда, а он улыбался своей легкой, чуть-чуть грустной улыбкой.

— На память? — однажды спросил он, заметив мой крестик. — Это хороший знак на память!

— Вот видите! — сразу же упрекнула я своих подруг. — Человек догадался! Это мне от мамы, а вы — выбрось!

Он изумил меня тем, что сразу догадался, почему я ношу крестик, и сделался от этого ближе и дороже, чем-то вроде брата. Я радостно представляла себе, как он ползает по полу вслед за солнечным пятнышком, слушала тихое, приятное журчание его слов, в которых было много солнца для всех людей, привязалась к нему и постепенно поняла, что человек должен иметь не только красивое лицо, но и добрую душу.

Мне казалось, что он давно, очень давно поселился с нами и теперь, когда я думаю о нем, понимаю, что он был в нас самих, в наших молодых сердцах, которые еще только начинали открывать для себя мир. А по сути, после той ночи, когда он прокрался в нашу комнату, прошло не больше недели. Я как-то и не задумывалась над тем, что рано или поздно ему придется уйти. Просто не хотелось думать об этом.

Все эти дни я спала, как заяц. Мне снились тревожные сны и при малейшем шуме я просыпалась. Однажды во сне мне послышалось, будто по двору кто-то тяжело ступает. Еще только начинало светать. Утренний холод наполнил сердце тревогой. Савина и незнакомец глубоко спали, повернувшись спиной друг к другу. Я толкнула Донку. Она открыла глаза, прислушалась к шагам во дворе и резко вскочила с кровати. Савина тоже проснулась, и приподняв уголок занавески, посмотрела через окно. Когда повернулась к нам, на ней лица не было. Она хотела что-то сказать, но от волнения не могла вымолвить ни слова.

— Что же делать! — встревожилась Донка. — Что же делать!

Они обе стояли посреди комнаты, их голые руки дрожали, а лица были бледными, как утренний рассвет.

Незнакомец накинул пиджак и посмотрел во двор. Его губы крепко сжимались, а на высоком лбу вздулась вена.

— Ложись! — сказал он тихо.

Его голос был спокойный, вообще-то он и сам был спокойный, лишь по вздувшейся вене быстро пульсировала кровь.

— Ботинки! — хрипло подсказала я.

Он посмотрел на меня, взял ботинки, повертел их в руках.

У меня не было сил подняться с постели.

Тяжелые шаги затихли. Но тут же послышались на ступеньках, ведущих в квартиру хозяев, потом приблизились к каменной лестнице полуподвала. Громкие удары в дверь нарушили ночной покой, зловеще прозвучали в тишине комнаты.

— Кто там? — слишком высоко и испуганно спросила Савина.

— Откройте! — раздался резкий мужской голос. — Проверка документов!

— Какая проверка?

— Откройте! Полиция!

Донка пошатнулась и чтобы не упасть, оперлась рукой о стол. Незнакомец быстрым взглядом окинул комнату, увидел еще теплое отброшенное одеяло Донки и вскочил ко мне в постель.

— Лежи! — еле слышно прошептал он. — Ты больна!

И притаился под одеялом у меня в ногах.

Я лежала, как мертвая. Мне было страшно. От неожиданности я ухватилась за нитку, на которой висел крестик. Незнакомца я ощущала всем своим существом, чувствовала его дыхание, учащенное биение сердца, его свернутое калачиком тело.

Я ни о чем не думала. Видела только, как Савина бесшумно, по-кошачьи подошла к нам и поправила одеяло, крича на ходу: «Сейчас, сейчас!» — и, накинув на плечи пальто, открыла дверь. На тесной площадке стояли цивильный со строгим лицом и полицейский с винтовкой в руках. Увидев нас, он приставил оружие к ноге. Наверху, у хозяев, слышался топот, голоса.

— Ваши документы! — резко произнес цивильный.

— Сейчас! — улыбнувшись, ответила Савина. — Донка, дай свое удостоверение!

Цивильный внимательно осмотрел комнату, посмотрел на нас. Глаза полицейского заблестели.

— А та почему не встает? — указал на меня цивильный, когда Савина подала ему наши удостоверения.

— Лихорадит ее! Всю ночь бредила и обливалась потом! — быстро ответила Савина.

Наверное, мое лицо и вправду было таким, потому что они не усомнились в словах Савины. Я что есть мочи тянула нитку и чувствовала, как она впивалась в кисти моих рук, в шею и эта острая, пронизывающая боль как бы парализовывала все органы чувств, сливалась в безмолвную и растерянную молитву о пощаде.

Цивильный внимательно осмотрел наши удостоверения — мое было новеньким, свеже-зеленого цвета и я особенно радовалась ему, — вернул их Савине и, еще раз окинув острым взглядом комнату, вышел. Полицейский замешкался, подмигнул мне и неохотно тронулся за ним.

Их шаги затихли на ступеньках, потом во дворе, а мы все еще никак не могли прийти в себя. Первой опомнилась Савина, посмотрела через окошко во двор и облегченно вздохнула:

— Ушли!

Незнакомец зашевелился, высунул из-под одеяла голову. По его смуглому лицу градом катился пот. Воздух приятным холодком прошелся по ногам, я почувствовала облегчение и большие слезы покатились по моим щекам.

— Не надо, хватит! — гладила меня Донка. — Посмотри, нитку-то крестика порвала!

Я потрогала шею, посмотрела на руки. На запястьях розовела нежная цепочка крови.

— Ты шею порезала!

— Хорошее дело сделала твоя ночная рубашка! — улыбнулась Савина.

Кажется, в эту минуту я ее ненавидела.

Незнакомец стоял рядом.

— Ежик, Ежик! — сказал он тихо, а я зарыдала еще сильнее.

До утра так никто и не уснул. Весь день я не могла прийти в себя. А когда вечером вернулась домой, незнакомца не было. Я ни о чем не спрашивала. Прошло несколько дней и обе мои подруги догадались, что происходит со мной.

— Тяжело тебе? — ласково спросила Донка.

— Это еще почему!

— Сама знаешь!

— Ну и ну! — воскликнула я. — С чего вы взяли!

А мне так хотелось узнать, что же произошло с нашим незнакомцем, куда он девался. Без него мне как-то стало пусто. Но я ни о чем не спрашивала. Не выдавала себя.

Шли дни, недели. Я начинала понимать, каким человеком был тот незнакомец, почему он скрывался в нашей комнате. Но кем он был на самом деле, мои подруги так и не сказали. Да и я, то ли из-за собственной упрямости, то ли из-за стыда что они догадаются о моих переживаниях, не спрашивала. Гордо молчала. Он спал с Савиной в одной кровати, как с сестрой, но в то страшное мгновение именно я ощутила его рядом, почувствовала как бьется его сердце, и, мне кажется, узнала о нем больше, чем мои подруги. Что-то глубокое, непонятное мне самой, связало нас с ним навсегда.

Поэтому, наверное, я так хорошо запомнила тот пасмурный день, когда подруги вернулись с работы необычно молчаливыми, едва сдерживая терзавшее их горе.

— Ты помнишь того парня, что жил у нас? — спросила Савина.

— Да, помню! — ответила я.

— Его уже нет, Ежик! — прошептала она. — Нет его и он больше никогда не придет к нам!

Сердце мое как бы остановилось. Я онемела. Из глаз хлынули горячие слезы, скрывая бледное лицо Донки.

Я и на этот раз ничего не спросила. Летели дни, недели… Наступило то время, о котором мне говорили Савина, Донка, Коце… Стали известными имена погибших. Потом я увидела фотографию незнакомца, что скрывался в нашей комнате. На фотографии он был таким же, каким я его запомнила, но только более нежным, спокойным, каким-то далеким. И вдруг испугалась — ведь он в сущности был рядом с нами. Я оплакивала его как брата. Повторяла его имя, представляла себе, как он передвигается по комнате вслед за солнечным квадратиком на полу и — плакала…

И сегодня, когда вспоминаю о нем и мне становится неописуемо грустно, я иду к Савине. Милиционер у входа уже знает меня в лицо. Козыряет и пропускает к Савине. Она понимает меня. Знает, почему я прихожу к ней, и, оставив работу, садится рядом. Молчим.

— Он любил солнце, Ежик!

Мы смотрим на солнечный квадратик на паркете, потом я поднимаюсь и, не проронив ни слова, тихо выхожу.

Это не рассказ в обычном смысле слова, а исповедь!

За последние годы я создал из камня несколько памятников народным борцам, погибшим в годы сопротивления, причем за одну монументальную композицию даже получил премию. Я радовался успеху своих произведений, не задумываясь особенно над тем, что вкладывал в них как частицу самого себя. Работал с воодушевлением и стремился придать камню как можно больше величия, эпичности, то есть того, чего на мой взгляд было вполне достаточно.

Шли годы. Я предался другим интересам и заботам. Но все, кто меня окружал, помнили мои первые композиции и считали, что именно с них начался мой творческий путь. Наверное, поэтому не забыли меня и нынешней весной, пригласив участвовать в конкурсе на крупный памятник легендарной партизанской бригаде. Воздвигнуть его задумали там, где когда-то сражались партизаны этой бригады. Участников конкурса повезли в те места для ознакомления с рельефом. В глухой и дикой в прошлом горной долине ныне пролегало широкое асфальтированное шоссе, со всех сторон окруженное лесом, тут же был построен современный ресторан. А рядом краснели крыши нескольких домов отдыха. Проводник показал нам те места, где когда-то шли самые жестокие бои: лощину, по которой партизанские части отступали под напором многочисленного, хорошо вооруженного врага.

Участник боев взволнованно рассказывал нам о тех днях бригады. Его моложавое лицо залил густой румянец.

— Отступая, мы ни на минуту не прекращали боя. Горы содрогались от грома сражения. Многие партизаны были уроженцами здешнего края, и жители окрестных сел знали, чьи сыновья погибают в бою, длившемся три дня и три ночи…

Мы молча, с интересом слушали рассказ. В моем воображении вставали картины сражения, разразившегося среди этих крутых лесистых склонов. В голове уже зарождалась идея внушительного, возвышающегося над тихой долиной памятника, который будет напоминанием живым о павших в боях.

Потом мы отправились в ресторан. Из широких окон открывался чудесный вид на безбрежный зеленый простор окрестных гор. Я вышел, чтобы размяться и подумать в тишине. В сознании моем все яснее вырастала мощная фигура мужчины, сжимающего в руке оружие и устремленного к солнцу — единственному покорителю неприступных вершин.

Укатанной телегами дорогой я отправился вглубь леса. Пройдя метров сто, оказался в полной тишине: не было слышно шума автомобилей, ничто не напоминало о соседстве раскаленного жарким солнцем асфальта. Шагая, я увидел перед собой склон, поросший старым буковым лесом, и остановился в восхищении: могучие ветви, под которыми серели прямые стволы деревьев, покрывала нежная весенняя зелень. А ниже леса, там, вдали, в глубокой ложбине искрилась речушка, вилась тонкой ниточкой тропинка, и в этом море зелени, подобно девичьему нежному вздоху, белели покрытые цветом деревья. Я стоял неподвижно, заглядевшись на глубокую ложбину, на раскинувшиеся впереди склоны уже свободные от снега, по которым медленно брели стада домашних животных. А чуть выше все еще розовели сугробы. И вдруг я почувствовал сколь мелки и никчемны иногда бывают все наши замыслы пред вечным величием гор. Именно здесь, в начинающем зеленеть лесу, я будто бы отказался от своего намерения. Что-то новое, доселе неведомое охватило меня всего и зазвучало в полную силу. Я не смог сразу же определить, зафиксировать это столь неожиданно свалившееся на меня чувство, но оно овладело мной, с завидным упорством проникло в глубину сознания и стало посещать меня и по возвращении в город.

Кажется, все было понятным, обычным, но чем меньше времени оставалось до окончательного срока подачи проектов, тем острее сознавал я отсутствие в себе того внутреннего порыва, без которого немыслимо любое воображение. Я вновь и вновь рассматривал свои старые скульптуры. Находил их хорошими, удачными. Они не разочаровывали меня, нет, но я чувствовал какое-то смутное, все еще неясное настроение, охватившее меня впервые в буковом лесу. Оно искало новое выражение, очертания которого я безуспешно пытался уловить.

Был разгар лета. В повседневной сутолоке внутреннее беспокойство как будто покинуло меня. Но с наступлением осени оно вновь заговорило во мне с прежней силой. С одной стороны, мне хотелось отказаться от участия в конкурсе, но с другой, понимал, что речь идет не просто об участии, а о чем-то сокровенном, что связано с глубоким пониманием и переоценкой всей моей предыдущей жизни. Душевное напряжение нарастало, но никак не могло вылиться в реальный образ, что раздражало и выводило меня из себя. Близкие, видя это, старались создать мне условия для отдыха, но я нуждался не в нем, а в одиночестве. Лично мне очень помогает возможность иногда остаться наедине с самим собой.

Летняя жара спала. Мысленно я представил себе знакомые горы, которые, наверное, уже начали одеваться в осенний багрянец. И вдруг меня потянуло вновь посетить те места. Я навел справки и узнал, что могу поехать в один из пустующих в это время года домов отдыха, где сейчас жил только сторож. Мне охотно предоставили любую на выбор комнату и посетовали на то, что придется быть там одному, но именно это меня больше всего и радовало.

И я поехал. Междугородний автобус мчался по широкому шоссе, уходящему в горы. Подступивший к дороге лес мне казался все тем же, как и шум моторов, оглашающий тихую долину. И лишь на перевале я увидел, что осень действительно прошлась своей яркой кистью по горам. Алели старые буки, медно ржавел в призрачном свете короткого дня все такой же шумящий лесок, спускавшийся по крутому склону до узенькой безымянной речушки, бежавшей по дну ложбины. Голые холмы напротив пожелтели от летнего зноя, а высоко над ними, там, где раньше розовели сугробы снега, теперь виднелись обнаженные вершины. Иногда в воздухе на какое-то мгновенье застывал желтый или багряный лист, а потом, покачиваясь на невидимых волнах, долго кружил между буками, пока не опускался бесшумно на толстый мягкий ковер.

Я поселился в доме отдыха, сторож которого, житель одного из окрестных сел, бай Яким встретил меня как старого знакомого. В душе я был благодарен ему за то, что он не расспрашивал меня о цели приезда и о том, где я пропадаю по целым дням. Обедал и ужинал я в ресторане, что на перевале, чаще всего за одним столом с шоферами, останавливающимися здесь немного передохнуть. Солнце садилось рано. Холодные сумерки окутывали горы. Длинными вечерами я читал в своей комнате или же шел к бай Якиму, и мы вдвоем допоздна засиживались возле раскаленной печки. Он знал все окрестные горы, не раз и не два исходил все тропы и охотно рассказывал о том, что ему доводилось увидеть и вытерпеть за свою длинную жизнь. А на следующее утро я отправился в горы, держась за нить его рассказа, бродил по глухим и влажным тропинкам, опьяненный прелестью этого дикого, сурового края. От бай Якима я узнал, что в памятные дни и ночи того сражения в апрельском небе вдруг разбушевалась метель. В еще голом лесу звенел лютый мороз, но земля уже была теплой и мокрый снег выматывал и без того уставших бойцов.

Плутая по окрестным хребтам я обнаружил, что лощина, по которой отходила бригада, связана с глубокой ложбиной, тянувшейся за старым буковым лесом. И когда я поднимался к перевалу, то шел по лощине, чтобы вновь и вновь насытиться красотой леса. Всюду перед глазами расстилался червонный осенний наряд серо-ствольных буков и все так же легко и бесшумно по крутому склону летела листва. По пути мне часто встречались потемневшие от времени каменные памятники погибшим во время Освободительной борьбы с краткими надписями — напоминаниями об отшумевших боях. И я решил, что в мой проект должна войти хотя бы частичка величия здешних гор, а также отразиться душевная нота, одна-единственная, но полная трагизма и силы, вечная, как жажда свободы, которая привела столь много сынов этой неприступной земли к самой гордой из всех смертей!

Я успокоился, поскольку нашел самое верное решение, и уже собирался уезжать, когда в один из последних дней случайно уловил в себе столь долгожданное волнение.

Я поднимался на перевал. Сквозь густую листву на землю падали косые лучи солнца. Лес застыл в красноватой тишине. И вдруг среди высоких стволов над долиной мелькнула чья-то черная тень. Я остановился: мне редко приходилось встречать здесь людей, давно тут не было и отдыхающих. А черная тень продолжала маячить среди буков — согбенная, немощная. Потом она упала ничком на сухую листву и долго оставалась неподвижной и немой, как комочек живой земли, оброненный на великолепный золотой ковер осени.

Солнце клонилось к закату. Небо стало приобретать синий оттенок. Старый буковый лес загорелся, освещенный опускавшимся светилом, как языческий храм. В этом неестественном свете согнутая спина старушки, опустившейся на теплую землю, виднелась особенно ясно. Я застыл, потрясенный увиденным. В сознании моем промелькнули все матери в черных, траурных одеждах, неподвижные, застывшие с сухими от страдания глазами у памятников их сыновьям. И мне показалось, что только скорбь, которую нельзя выразить словами, может так согнуть человека. А может быть это и была та душевная нота живого материнского сердца, навсегда поселившегося средь этих стройных буков?

Я стоял, не смея сделать ни шага.

Прошло немало времени, прежде чем старушка пришла в движение. Она медленно поднялась, стряхнула с себя прилипшие листья и сгорбленная, отрешенная от окружающего мира, зашагала по тропинке. Я не видел ее глаз, но она была старой, очень старой, как сама вечность: мне удалось рассмотреть только ее покрытое морщинами лицо под черным платком.

Я мигом поднялся на перевал. Сердце бешено билось у меня в груди. Весь сгорая от нетерпения и задыхаясь, я рассказал об увиденном бай Якиму. Тот помолчал, а потом поведал мне, что когда бригада отступала, в долине осталось несколько парней прикрыть отступление своих товарищей. Все погибли, только одному из них, уже раненому, удалось вырваться и спуститься в ложбину. Наверное, он хотел пойти по реке, чтобы мокрый снег скрыл его следы, но судя по всему, холодная вода истощила его. Он упал под буками и истек кровью. Там его и нашли, в прошлогодней листве. Родом он был из близкого села, что за перевалом. Его мать часто приходит сюда…

— Он был другом Цоньо, который весной показывал вам здешние места! — вздохнул бай Яким. — Сколько лет прошло, а мать все не может его забыть!

Я не удивился этой истории, которую как будто даже предчувствовал.

Из головы у меня не выходила застывшая на коленях старушка. Пошел к себе в комнату и всю ночь делал эскизы, стараясь запечатлеть ее согбенный стан, полный трагизма и силы, вечный, как жажда свободы. Мне уже было ясно, каким будет мой проект: колонна серого гранита, взметнувшаяся к солнцу подобно прямым буковым стволам, а у ее подножия — фигурка упавшей ничком матери, как будто своим страданием покрывшая тихую долину в окружении гор.

Мне было радостно и в то же время грустно.

Утром я уехал в город.

С утра я выслушивал инженеров и начальников цехов, потом заседали, потом разговаривал по телефону, и вдруг все многочисленные будничные заботы отступили, стали незначительными и исчезли. Остался только простуженный голос Пешо Большого, этот его вечно простуженный голос, плотный бас, который в последний раз заставил содрогнуться мембрану телефонной трубки и умолк.

Мы не успели даже попрощаться или закончить разговор обычными пожеланиями повидаться. Я молчал и не мог прийти в себя. Медленно положив трубку, я понял, что Пешо было нелегко сообщить мне эту грустную весть. Другой, забытый и далекий мир неожиданно ворвался в нашу устроенную, хотя и напряженную жизнь, еще раз напомнив о том, что все кончается смертью, после которой остается лишь воспоминание о человеке. Тогда-то нам лучше всего и видно, где благородные усилия, а где мелочная амбиция.

Сердце мое, измотанное долгой зимой и постоянным напряжением на заводе, болезненно сжалось. Но голова была ясная. Не было того головокружения и весенней слабости, которые наступали вот уже несколько раз в последние два месяца. И все вокруг я воспринимал ясно, удивительно ясно и отчетливо — и голубое небо за окном, и глухой гул машин, идущий словно из-под земли.

Нет, это была не весенняя слабость, хотя в ушах пронзительно звенело. Тупая боль распирала грудь, там будто разверзлась пропасть, в которой продолжал звучать голос Пешо Большого. Хотелось кричать, хотелось чем-то заполнить эту гнетущую пустоту, но я продолжал неподвижно сидеть, скованный мыслью о быстротечности жизни и невозвратности потерь. Вот уже сколько лет мы с Пешо собирались поехать в ту горную деревушку, чтобы повидаться с тетей Герговицей. Она никогда не напоминала о себе, ни о чем не просила. О ее житье-бытье мы узнавали от других людей, и нам все казалось, что вот-вот наступит тот день, когда мы вдвоем снова побываем в том старом, крытом плитняком доме. Тетя Герговица сойдет навстречу нам по белым ступеням деревянной лестницы, и мы будем стоять перед ней смущенные и взволнованные…

— Товарищ директор!

Поднимаю голову.

Секретарша приоткрыла дверь и с удивлением смотрит на меня.

— Звонят из управления!

Привычно протягиваю руку к телефону, к целому миру, созданному нами самими, и сразу же отдергиваю ее.

— Позже позвоню им сам.

Говорю с усилием. Голос пресекается, и в горле першит. Молодые умные глаза секретарши внимательно скользят по моему лицу.

— Вам плохо?

— Дайте мне побыть одному… И никого не пускайте!

Впервые отдаю секретарше подобное распоряжение.

— Может, вызвать врача?

— Не надо! Сейчас все пройдет.

Кричать бессмысленно, ту пустоту, которую я почувствовал в груди, нельзя заполнить ничем.

— Прошу вас, — остановил я секретаршу, — свяжите меня с Петром Анатковым.

Тяжелая оббитая дверь плотно закрылась, и в тишину снова нахлынул приглушенный гул машин.

Представляю, как секретарша набирает коммутатор министерства, чтобы связаться с Пешо Большим. Сейчас зазвонит мой телефон, и после обычного «Говорите!» я услышу его простуженный бас.

Но телефон молчит. Провода молчат, натянутые как струны. Тяжелое, гробовое молчание словно придавило землю.

Пешо, родной, неужели это правда? Неужели мы навсегда потеряли возможность проститься с тетей Герговицей? В последний раз поцеловать ее холодные натруженные руки. Может нужно выехать сейчас же? Может ты не понял, и мы еще успеем, хотя бы на похороны!

Погода ясная, на небе ни облачка. И там, наверное, греет такое же весеннее солнце. Деревушка укрылась в складках гор, и сверху, со стороны старого букового леса так же, как и тогда, видны ее дома, крытые плитняком белого сланца. В церковном дворе, в тени ореха, мерно бьет колокол — каждый удар как звучная капля в сине-зеленой необъятности. Длинная вереница людей протянулась через луг к одинокой братской могиле у реки.

«Когда умру, — говорила тетя Герговица, — похороните меня рядом с моим стариком!»

К нему, к бай Герго, пробирались мы после того боя, когда меня ранило в плечо и ногу. Разорванная пулей рана на бедре загноилась. Идти я не мог. Командир решил оставить меня в какой-нибудь дальней деревушке. В сопровождающие назначили Пешо Большого — он был из тех мест и лучше знал, кто может меня спрятать у себя. Большим называли его из-за высокого роста и еще потому, что в отряде был еще один Пешо — Пешо Маленький. Потом он погиб. Остался только Пешо Большой.

Из лагеря вышли вечером. Продвигаться днем было невозможно, так как дорога пролегала по открытому месту. Ночь стояла лунная, светлая, и хотя мы шли довольно быстро, до рассвета добраться до деревни, которую выбрали командир и Пешо, не успели. Все из-за моей ноги — боль при спуске по каменным тропам была невыносимой, да и силы мои были на исходе.

— Держись, дружище! — подбадривал меня Пешо. — Еще немного и мы на месте! Там бай Герго спрячет тебя в сене, отлежишься, и все как на собаке заживет!

Я стискивал зубы, чтобы не стонать, а Пешо тащил меня и все приговаривал. Опираясь на его крепкую руку, я чувствовал, что без него мне не сделать и шагу.

Так шли мы всю ночь. Не помню, сколько раз останавливались, чтобы отдохнуть. И каждый раз Пешо снова поднимал меня и тащил вниз под яркие звезды, которые хороводом кружились у нас над головой. Рана на бедре открылась, штанина прилипла к ноге. Было больно, но в то же время я почувствовал облегчение. Может быть от усиленного кровообращения, вызванного ходьбой, рана прочистилась, и с этого вечера, перестав кровоточить, стала затягиваться. От усталости и боли я, по всей вероятности, бредил и все время спрашивал, действительно ли звезды танцуют. Пешо Большой до сих пор вспоминает мои танцующие звезды, которые в ту ночь крупными гроздьями висели над нами.

Солнце уже взошло. Под буками было сыро, от холода меня била мелкая дрожь. Пешо отдал мне свое короткое пальто, а сам пошел разведать обстановку. Я уже не чувствовал боли — нога онемела. Штанина заскорузла от крови, по телу ползали мурашки. Двигаться не хотелось. Тугая повязка на плече ослабла. Постепенно дыхание стало глубоким и ровным. С наслаждением я чувствовал, как согревается воздух, наблюдал, как он розовеет в просветах между деревьями, окрашенный лучами восходящего солнца, как светлеет небо. Почему-то в эту минуту мне особенно захотелось жить, выжить во что бы то ни стало.

Когда Пешо вернулся, я все еще лежал с открытыми глазами. Мой неподвижный взгляд и бледность видно встревожили его. Он склонился надо мной:

— Ну, что, браток?!

Его шепот обдал меня теплом.

— Как дела?

— Нормально!

Во рту у меня пересохло, губы потрескались.

Пешо посмотрел на потемневшую, заскорузлую от крови штанину и долго молчал. Потом, склонившись к моему уху, стал шепотом успокаивать меня. Он говорил, что мы хоть и близко от села, все равно находимся в безопасном месте. Как только начнет смеркаться, проберемся к дому бай Герго, он совсем рядом с лесом. А там тетя Герговица сделает все, что надо — промоет раны, перевяжет.

— Отдохнешь, выздоровеешь, тогда я приду за тобой.

Обессиленный, но успокоенный я слушал его, уверенный в том, что такие, как мы не погибают, не могут погибнуть. Если я умру, то после смерти останусь жить в Пешо Большом и в других товарищах, которые сейчас думают о нас. Мне хотелось подняться и подползти к букам, откуда была видна потемневшая от времени крыша дома бай Герго, но силы оставили меня.

— Спи, спи! — говорил мне Пешо Большой. — У тебя жар… спи! Сегодня нам пока делать нечего.

Солнце осветило лес, и он, умытый росой, заиграл всеми красками свежей зелени. Из села доносились голоса, блеянье овец. У меня мелькнула мысль, что нас могут заметить, но лежать было так приятно… Постепенно мною овладел покой и страх рассеялся.

Сон навалился незаметно и я проспал весь день. Когда проснулся, гладкие стволы буков алели от заката. В лесу было все так же тихо и спокойно. Я огляделся.

— Пешо!

Бесшумно появился Пешо Большой. Он приложил палец к губам. Рядом проходили люди. Ясно слышались их шаги и дыхание.

— Как только стемнеет, — заговорил Пешо, когда люди ушли, — мы спустимся вниз. Бай Герго и его жена уже дома, я их видел.

Медленно смеркалось. И еще долго после того, как солнце скрылось, в лесу было светло. Я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Мы подползли к обрыву, откуда село было видно как на ладони. Пешо показал мне дом бай Герго — обыкновенный крестьянский дом из камня и дерева, какие строят в этом краю. Сверху он казался больше и солидней, чем был на самом деле.

— Настоящая крепость, — словно угадав мои мысли, сказал Пешо Большой. — Стены почти в метр толщиной.

На каменистых улочках и в маленьких дворах изредка появлялись люди. Из труб домов вились струйки дыма, едва заметные в голубом мареве наступающей ночи. Из дома бай Герго во двор вышла женщина в белом платке. Из начищенного до блеска медного котелка она выплеснула в огород воду. От Пешо Большого я знал, что бай Герго с женой живут одни. Их дочь, молодая учительница, была помолвлена с одним партизанским командиром. Немногие знали об их любви, и потому никто не подозревал стариков в связи с партизанами.

Пока мы разговаривали, сумерки сгустились.

— Ну, вот и стемнело. Можешь идти сам?

— Могу.

Начали осторожно спускаться. Лес остался позади. Крутая тропинка вывела нас на кривую сельскую улочку. За первым забором промелькнула чья-то тень. Пешо резко притянул меня к себе, и мы долго стояли, затаив дыхание. Потом, тихо крадучись, подошли к дому бай Герго.

— Подожди здесь, я сейчас вернусь! — Пешо оставил меня в тени ворот, а сам вошел во двор.

Прислонившись к теплому забору, я жадно вдыхал знакомый и близкий запах дома, свежего хлеба и всего того, о чем человек мечтает, будучи лишен родного крова. Видно я очень ослаб, потому что голова кружилась и звезды над головой снова начали свой медленный и величественный хоровод.

Ворота приоткрылись, из мрака проступила фигура Пешо. Он повел меня за собой. Потом совсем четко я разглядел обветренное морщинистое лицо бай Герго, его светлые глаза, слышал его голос, но не мог вникнуть в смысл его слов. Время от времени перед моим затуманенным взором появлялась маленькая, согнувшаяся от труда и забот тетя Герговица. Ее живые и умные глаза светились состраданием, и, глядя в них, я вспоминал глаза матери. На скулах у нее проступали розовые пятна, тонкие губы запали.

Почувствовав над головой крышу, я расслабился. Как во сне до меня доносился простуженный шепот Пешо Большого:

— …потерял много крови!..

«Обо мне говорят», — подумал я и улыбнулся.

Я еще улыбался и не отдавал себе отчета в том, какая опасность нависла над нами. Резкие удары по закрытым воротам нарушили тишину ночи. Сознание вмиг прояснилось.

— Герго, Герго! — раздался чей-то голос, — открывай ворота!

Пешо Большой отступил в темный угол низкой комнаты. По его согнувшейся большой фигуре я понял, что он весь напрягся, и не удивился, заметив у него в руках пистолет. Я все видел, все чувствовал. В моем слабом, но ясном сознании как на киноленте запечатлелись голоса, движения, выражения лиц людей вокруг меня. Не знаю, может быть, из-за болезненного состояния, но в ту ночь я был невероятно хладнокровным и впечатлительным.

— Беги! — глухим голосом приказал бай Герго, и прежде чем он загасил лампу, я увидел его напряженное, в глубоких и темных морщинах лицо.

Пешо Большой подошел ко мне: теплый и живой, он сжал мою руку и исчез во мраке.

— Я их встречу! — прерывающимся голосом произнес бай Герго. — Спрячь его!

В темноте кто-то холодной жилистой рукой нащупал мою руку и повел меня через двор.

— Сиди тихо, — сказала, немного шепелявя, тетя Герговица. Позже, увидев ее на свету, я понял, что у нее не было передних зубов.

На меня пахнуло запахом сухого сена — шуршащего и теплого, напоенного солнцем. Оно укутало меня со всех сторон и опьянило. Прижавшись лицом к щели в сарае, я чувствовал, как все больше и больше растет тяжесть надо мной и я все глубже погружаюсь в сено. С внешним миром меня связывал только просвет между досками. Шуршание надо мной прекратилось. В щель ударил луч света. Вспомнив про Пешо Большого, я достал пистолет.

Со двора доносилась чья-то грубая речь, потом деланно спокойный голос бай Герго:

— Что вы, господин кмет, никого здесь нет!

— Патруль видел, они сюда вошли!

Наступила тишина.

— Ты где была? — спросил все тот же грубый голос.

Пешо рассказывал мне, что здешний кмет — редкостный подлец, неудавшийся юрист. Раньше он подвизался где-то на побережье Эгейского моря, а нынче приехал в эти края в поисках места поспокойнее.

В освещенном пространстве, которое было мне хорошо видно, появилась тетя Герговица. Она стряхивала приставшее к переднику сено.

— Скотину кормила, — шепелявя ответила она. — А вам чего надо?

— Сейчас поймешь! А ну-ка, — крикнул кмет, — обыщите все кругом!

Свет усилился. Послышались шаги. Мимо щели прошел мужик с винтовкой. Затаив дыхание, я замер, прижав к лицу пистолет. Было только две возможности: или меня не найдут, или… Тогда буду жалеть лишь об одном — что кмет лично не участвовал в обыске.

Сначала было тихо, потом шаги приблизились к сараю.

— Ищите! — раздался совсем рядом голос кмета.

«Значит, ты здесь» — с радостью подумал я, облизал запекшиеся губы и еще крепче сжал в руке пистолет. Сарай осветили. Чьи-то ноги топтались рядом, раскидывали сено.

— Никого нет, господин кмет!

— Ищите, ищите!

Послышался резкий звук — в сено втыкали острый металлический предмет.

Щуп!

Теперь уже не было слышно ни голосов, ни шагов. Щупами проверяли сено, втыкая их то там, то тут, приближаясь ко мне. Еще шаг, еще два, еще один такой резкий звук, и тонкое острие вонзится в мое тело.

Раздался выстрел. Один, потом другой. В ответ открыли огонь со двора и с другого конца села, залаяли собаки. В беспорядочной пальбе я хорошо различал каждый выстрел нагана Пешо — тяжелого бельгийского нагана, который не знал осечки.

— Господин кмет, стреляют!

— На улицу — все на улицу! — кричал кмет. — Убежали!

Сарай опустел. Теперь стреляли в буковом лесу, откуда мы пришли. Я опустил пистолет, но пальцы словно одеревенели и никак не хотели разгибаться. Прижавшись ртом к щели и жадно вдыхая прохладный воздух, я только сейчас почувствовал, как здесь душно. Рубашка промокла от пота.

— Кровопийцы! — шепелявила возле меня тетя Герговица. — Кровопийцы проклятые. Разрази их господь!

Сено шуршало, она все приговаривала, наверное для того, чтобы успокоить меня и дать знать, что опасность миновала.

Стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась. Только собаки еще долго лаяли, потревоженные шумом. Но все это уже было как во сне. Мне показалось, что во дворе снова звучат возбужденные грубые голоса. Последнее, что я услышал, теряя сознание, был отчаянный крик тети Герговицы.

Потом уже я узнал, что тетя Герговица нашла меня в сене почти задохнувшимся. Она ухаживала за мной, лечила мои раны. А когда пришел в сознание, я был не в силах спросить ее о чем-либо. Тетя Герговица приходила на рассвете, приносила хлеб, воду, перевязывала раны и молча уходила. Иногда я заговаривал с ней, а потом понял, что она стесняется своего беззубого рта. Меня удивляло, почему бай Герго не показывается во дворе, не заходит ко мне.

— Он уехал, сынок, — прошепелявила тетя Герговица. — По делам уехал.

Больше я ее не расспрашивал. И только в отряде узнал, что в ту ночь кмет приказал арестовать бай Герго. Его увезли полицейские, и с тех пор о нем никто ничего не слышал. Когда я окреп, за мной пришел Пешо Большой. Пока он описывал, как все происходило, я недоумевал, почему тетя Герговица ничего не сказала мне.

— Не хотела тебя расстраивать! — грустно заключил Пешо. — Такие они, брат, наши болгарские матери!

Я понял его. И он, и я, и, наверное, тетя Герговица, знали, что людей, которые укрывают партизан, ночью вывозят в поле и перед расстрелом заставляют самим себе выкапывать безвестную могилу.

Тогда я не подумал об этом, не догадался!

Прошло время. Силы вернулись ко мне. Обходили мы горы вдоль и поперек, спускались в села, но меня все тянуло в ту маленькую деревушку, где тетя Герговица все ждала бай Герго, свою дочь и того парня, о котором заботилась как о родном сыне.

Сразу же после победы мы с Пешо поехали в деревушку. Наши опасения оправдались. Нашли мы то место — на лугу у реки, где были расстреляны и зарыты крестьяне, помогавшие партизанам. Долго молча стояли мы там с тетей Герговицей и ее дочерью с женихом — командиром. С потухшими от горя глазами тетя Герговица тогда сказала:

— Когда умру, похороните меня рядом с моим стариком!

И этот день настал.

— Товарищ директор!

В дверях стояла секретарша.

— Извините, но Петр Анатков не отвечает!

— Почему он должен отвечать? Разве я ему звонил?

Беру шляпу и пальто.

— Вы уходите?

Киваю головой.

— Вызвать машину?

— Не надо!

Мне хотелось пройтись по солнечным улицам, собраться с мыслями. Так давно мы собирались с Пешо Большим навестить тетю Герговицу, и вот — опоздали!

Но сейчас я пойду к Пешо! Мне непременно нужно увидеть его. Мы сядем друг против друга и помолчим. Помолчим хотя бы минут десять…

Воздуха не хватает, и я широко открываю рот.

Пешо, дорогой, мы никогда не должны забывать этого!

— Ванчо, — говорю ему, — сынок, хватит с этим бунтарством!

А он все молчит и смотрит мне прямо в глаза, желая понять, знаю ли я, где он пропадает вечерами. Но меня ни о чем не спрашивает, ничего не говорит. И я умолкаю. Он упрямым был еще в детстве, таким и остался. Даже отец, бедняга, еле справлялся с ним.

У меня два сына. Слава богу ладят между собой, и стоит мне заохать, что, мол, Ванчо могут убить темной ночью или в тюрьму бросить, как Стоил тут же начинает успокаивать меня.

— Не переживай, мама, он уже не ребенок!

— Знаю, сынок, знаю, — отвечаю, а сердце так и сжимается, — мужчинами стали, вот и переживаю!

Женить пора бы, орлов-то моих, я даже тайно невест им присмотрела. Но ни один, ни другой об этом и думать не хотели. И еще кое-что удивляло меня тогда: Ванчо был младшим, но Стоил, мой старший, слушался его во всем и подчинялся ему.

Когда я вспоминаю о том времени, лишь одно тревожит меня. Да, давно это было, но стоит мне мысленно вернуться к нему — останавливаюсь. Все помню хорошо, вроде бы это случилось вчера, стараюсь не волноваться, чтобы сердце не заныло. Воспитала я троих детей — два сына и дочь. Осталась вдовой. Тяжело мне было. Но второй раз замуж не пошла. Как только ловила на себе взгляды мужчин, тут же спешила быстрее уйти. Богатства у нас не было. Один кирпичный, неоштукатуренный снаружи дом на краю города да две руки мои — вот и все! Старый дом разобрали, Стоил построил новый, большой. А руки остались прежними. Вот они — на коленях. Смотрю на них и удивляюсь! Сколько стирки, сколько другой работы прошло через них! Если собрать в одну кучу одежду, что мне пришлось перестирать и перегладить за всю жизнь по чужим домам, то собралось бы ее на высокий курган. Как будто вся моя сила, вся моя жизнь вытекла через эти две руки.

Но своих детей я взрастила. Бонка, выйдя замуж, переехала к мужу. Стоил и Ванчо пошли на шахту, туда, откуда они вынесли тело отца и еще семерых шахтеров, погибших в обвале. Хранила с себе надежду, что сыновья не станут шахтерами. Но, видать, таковой была их судьба! Я учила детей быть трудолюбивыми, честными, поэтому Стоил и Ванчо, как и зять, пошли на шахту. Хоть и братья, но они не походили друг на друга. Стоил был разумным, уравновешенным, а Ванчо дерзким, непокорным и острым. Это в моем роду были такие — не признавали ни хозяина, ни начальника.

И сейчас, когда перебираю в памяти события тех лет, все вспоминаю ту ночь, когда Ванчо не вернулся, а на следующий день мне сказали, что он арестован. Побежала я в полицейский участок. Тогда в первый и в последний раз солгала, солгала, чтобы спасти его. Клялась в правоте своих слов и понимала — грех на душу беру, но лгала ради Ванчо.

— Это, мать, не грех, — подбадривал меня Стоил, — а компромисс с господом-богом!

Беда свалилась на мою голову, не понимала я его слов. А на дворе весна, вокруг все цветет, как сегодня помню! Но что мне было до той красоты, если от мысли о Ванчо сжималось сердце. Как обычно, вечером, он куда-то ушел и до поздней ночи не возвращался. Я ждала его! Прислушивалась, не хлопнет ли дверь в эту ясную ночь, да так и уснула. Проснулась, а Ванчо все еще не было. Хмурым, вроде бы с каким-то внутренним страхом Стоил пошел на работу. Весь день я себе места не находила. Побежала к Бонке — она ребенка ждала.

Как же ее беспокоить?

Вернулась домой. Кручусь по дому, по двору, а сердце сжимается: то как бы уходит вглубь, то вырывается наружу, разрывая грудь. Прислушиваюсь, вот-вот резко и тревожно завоет гудок и все, от мала до велика, безучастно заторопятся к черным дырам шахт.

Но гудок молчит. Солнце греет в вышине, радостно порхают птички над белым цветеньем деревьев. Вдали, высоко на склонах горных вершин, еще белеет снег, а здесь, внизу, — весна, зеленеет молодая травка.

А я мучаюсь! Жду, когда вернется Стоил, и все думаю: не к добру вся эта красота. Смена вот-вот должна кончиться, и я выхожу за ворота. Мимо проходят шахтеры, издалека приветствуя меня, а я смотрю им в глаза и думаю: наверное, знают о случившемся. Не могут не знать! Ведь товарищи же ему, вместе под землей работают!

Вернулся и Стоил. По усталой походке, по опущенным плечам поняла, что-то его беспокоит. Сел ужинать и, прежде чем проглотить первый кусок, сказал:

— Арестовали его!

Сорвала я с головы платок, потом снова надела. Что же теперь?

— Это почему же, сынок, брата твоего арестовали?

Стоил ест не спеша, объясняет мне:

— Поймали их вчера, поздно вечером, из-за листовок!

И тут я вспомнила. Приближался праздник Первого мая и я решила, пока Ванчо еще не ушел, почистить его пальто. Под подкладкой внутреннего кармана нащупала что-то твердое, вынула и — глазам своим не верю: целая пачка листовок. И раньше под ворота подсовывали такие бумажки. Но теперь я поняла, что наступил черед моих сыновей прокрадываться мимо людских домов вот с такими листовками. И на тебе — случилось самое страшное. Спрашиваю Стоила, куда отвезли Ванчо, а он не знает.

— Завтра, — говорит, — скажу тебе!

Могла ли я ждать до завтра? Пришла в себя и отравилась в полицейский участок. Спрашиваю о Ванчо.

— Такого здесь нет! — отвечает мне толстый полицейский у двери.

— Как нет, — говорю ему, — вы его здесь заперли? Это мой сын!

— Если заперли, — отвечает, — значит, заслужил!

Умоляю его пустить меня к начальнику. Не пропускает.

Тогда завязала я платок покрепче и отправилась к самому главному в околии полицейскому начальнику. Как его найти, я знала, раньше меня вызывали туда, когда в шахте обвал случился. Но и там меня не пропустили, говорят, уже поздно, все начальники разошлись. Спрашиваю прохожих, где живет главный полицейский начальник. Люди показали и я прямо к нему домой и пошла. Встретила меня девушка — стройная, проворная, видать, из нашего, граовского края, по говору узнала. Прониклась она моей бедой, ввела в богатый дом и скрылась за другой дверью. Потом опять появилась, взяла меня за руку и, постучав в дверь, пропустила в большую комнату. В кресле, полубоком, сидел здоровенный мужчина с толстой шеей. Повернул огромную голову, смерил меня своими светлыми, вытаращенными глазами. А сердце мое так и подпрыгнуло от радости. Я узнала его. По круглой голове и вытаращенным глазам узнала! Когда случилось то несчастье в шахте, он тогда кричал, чтобы близко никого не подпускали, и был таким важным, солидным и строгим. А теперь по должности он, наверное, еще выше поднялся.

Подошла к нему на обессиленных ногах и на одном дыхании рассказала о своей беде.

— Помогите мне, — говорю, — хоть бы знать, где он? Вещи бы передать…

Он так строго посмотрел на меня, что я аж испугалась: как бы не прогнал.

— Мой сын не виноват! Клянусь, что не виноват!

Во рту у меня пересохло, голова как будто в огне горит и, кто знает почему, перед глазами стоит та пачка листовок, что у Ванчо под подкладкой нашла.

— Были у него такие бумажки, — говорю, а в горле сухо, — но я их сожгла! В печке сожгла!

Круглое лицо начальника вздрогнуло, светлые глаза оживились. Он так резко выпрямился, что под его могучим телом аж доски пола заскрипели.

— Ты видела их?

— Что?

— Листовки?

— Не знаю, листовки ли это были или что-то другое, — отвечаю, — но мой сын не виноват! В его пальто я нашла какие-то мелким почерком исписанные листочки. Дал ему их кто-то. В огонь я их бросила, в огонь, от беды подальше! Нам еще этого не хватало! — запричитала я.

— Значит, ты их видела, — еще раз спрашивает начальник, — и сожгла?

— Да! Все сожгла!

Не знаю, почему я солгала, будто бросила листовки в огонь! Но если уже призналась, что видела их, то нужно было лгать до конца, чтобы как-то помочь Ванчо.

— Да, сожгла! — настаиваю я на своем, но чувствую, что здесь что-то не так, и вот сейчас начальник догадается, что я вру.

«Ну, а если Ванчо признался? — подумала я и эта мысль крепко засела в голове. — Нет, нет, Ванчо никогда не признается! Даже если бить его будут, все равно будет молчать! В нашем роду мужчины упрямые, упрямые и молчаливые, не признают ни бога, ни хозяина, ни начальника!»

Медленно вымеривая шаги по комнате, полицейский вдруг резко остановился передо мной.

— Верю тебе! — говорит. — Но твой сын встал на плохой путь! А ты поступила как настоящая мать и болгарка! Попробую тебе помочь! Как зовут твоего-то красавца?

Я сказала.

Начальник уставился на меня своими вытаращенными глазами. Потом подошел к телефону в углу и, покрутив ручкой, начал с кем-то говорить, несколько раз назвав имя Ванчо.

«Спасла его! Спасла дорогого!» — порхала в груди радость как цыпленок.

— Завтра сможешь увидеться с ним, — говорит мне начальник, положив телефонную трубку. — И скажи ему, пусть признается, кто ему дал листовки! И для него и для тебя так лучше будет!

— Скажу, а как же! Пусть признается, кто его подбил на это! — бросилась я целовать его волосатую руку.

— А теперь ступай! — он дал понять, что разговор окончен. — И хорошенько подумай, если хочешь, чтобы твой сын вернулся домой!

За дверью меня поджидала та девушка. Поблагодарила я ее и побежала домой. Ну а теперь? За что взяться? Замесила я тесто, чтобы испечь калач, развела огонь в печке и все думаю, что же ему из одежды отнести. Скрипнула дверь. Стоил вернулся.

— Стоил, — говорю ему, — Ванчо спасен!

И рассказала ему, куда ходила, что говорила, а он слушал и хмурил свои густые брови.

— А где они, знаешь?

— В околийском управлении! — отвечаю, и вдруг меня как обухом по голове ударило. — А Ванчо что, не один?

— Нет, — вздыхает Стоил. — С ним еще двое его товарищей!

— Боже! — всплеснула я руками. — Что же я наделала?

А если теперь начальник подумает, что именно они подбили Ванчо на это дело с листовками?

— Что сделала, то сделала — обратно не вернешь, — задумчиво говорит Стоил. — То, что говорила там, даже если опять тебя спросят, будешь повторять!

Всю ночь я глаз не сомкнула. Не нужно было говорить, что видела эти листовки. Лучше было бы, если бы молчала! Тогда и лгать не пришлось бы, что, мол, сожгла их!

Утром встала чуть свет. Стоил набросился на меня: куда это ты в такую рань собралась. Едва дождалась восхода солнца. Уложила в платок калач и теплый свитер, чтобы Ванчо ночью не зябнул, купила сигарет и отправилась в управление.

Было еще рановато. Пришлось долго ждать, пока не впустят. Стояла я под воротами околийского управления полиции и вчерашняя радость медленно угасала в сердце. Наконец-то разрешили войти. Ввели меня в комнату с голыми стенами, а погодя низенький темнолицый жандарм привел и Ванчо. Сидели мы друг против друга, я взяла его руки, а тот, темнолицый, у двери стоит и глаз с нас не сводит.

— Ванчо, — говорю ему, — признайся о тех проклятых листовках, тогда домой отпустят!

А он молчит, как всегда, и смотрит мне прямо в глаза. Потом украдкой взглянул на жандарма, и опять молчит. Я ему все говорю, мол, признайся, кто тебе дал те листовки, которые я сожгла в печке. Затем рассказала о нашем разговоре с полицейским начальником, и в какой-то момент почувствовала — он понял меня!

Развернула я платок. Ванчо отломил кусочек калача и едва выкурил сигарету, как тот, что у двери стоял, подал голос:

— Все, свидание окончено!

Ванчо поднялся, снял пальто и, одевая свитер, успел прошептать мне: «Отрицай! Все, что говорила! Ничего не видела, ничего не сжигала!»

Правда, я не расслышала, что он мне шептал. Но по губам — все поняла.

— Ничего, — повторяет он, — не видела, ничего не сжигала!

Что я могла ему сказать? Как будто кто-то толкнул меня в грудь и вырвал язык. Свернула платок и простилась с ним как с чужим мне человеком. Потом жандарм увел Ванчо.

Вышла я на улицу и вроде бы меня кипятком облили. Пока шла домой, все оглядывалась, не идет ли кто следом. Такой меня и увидел Стоил. Рассказала я ему все.

— Раз он так сказал, значит, будешь отрицать! — отрезал Стоил.

— Как же так, сынок, ведь я же говорила, что сожгла эти проклятые листовки!

— Будешь отрицать!

Я потеряла сон, места себе не находила. Все ждала, когда меня вызовут к околийскому начальнику, и думала: солгав однажды, второй раз обманешь запросто и так привыкнешь жить с ложью, что сделается она тебе сестрой родной!

Прошло несколько дней. Вызвали меня к следователю, который допрашивал Ванчо и его товарищей. Он пригласил меня сесть, начал говорить о том, о сем. А я молчу. Стою и повторяю про себя: «Ничего не знаю! Ничего не видела!»

— Ты листовки видела и сожгла их лично? — спрашивает следователь.

— Нет, — отвечаю. — Никаких листовок я не видела и ничего не сжигала!

— Что? — рявкнул следователь и так вскочил, что от его любезностей и след простыл. — Конспираторское племя! Все вы одним миром мазаны!

Он кричит, орет, угрожает мне, а я стою и чувствую, как меня в жар бросает. Как выдержала, как домой дошла — не знаю.

Повертелась по дому и — прямо в церковь. Упала на колени, бью поклоны и молюсь богородице: «Помоги мне, мать божья, ты ведь знаешь, что такое страдать по ребенку!»

Вот тогда Стоил и сказал мне:

— Это, мать, не грех, а компромисс с господом-богом!

Он почему-то был веселым и все время говорил мне, чтобы я повторяла, что ничего не видела.

— Только так спасем Ванчо и его товарищей!

Через несколько дней я узнала, что меня вызывает тот самый начальник, самый главный в околии. Испугалась. Не пошла. Но спустя час пришел за мной молоденький черноволосый полицейский и увел. Идем городом — я спереди, он сзади. Глаз не смею поднять, на людей посмотреть. Стыд! Стыд и мука!

Начальник полиции, злющий, сердитый, когда услышал, что я, мол, ничего не знаю и никаких листовок не видела, взбесился.

— Так ведь ты же их сожгла! — кричит. — Поэтому я и разрешил тебе свидание с сыном!

— Нет! — повторяю и чувствую, что вот-вот потеряю сознание. — Ничего не сжигала!

— Значит, обманула меня! — начальник позеленел и уставился на меня своими вытаращенными глазами.

— Сына хотела повидать!

— А может, ты сейчас врешь?

— Не виноват Ванчо! — заплакала я.

— Меня обмануть! — процедил сквозь зубы начальник. — Меня… Чтобы повидать сына и уговориться у меня под носом! Вон, чертово отродье!

Выталкивают меня из комнаты, из коридора, а я все упираюсь и кричу: «Ванчо, сынок, держись! Освободите его, он ничего не сделал!»

Кто-то ударил меня по лицу. Больно ударил. Чтобы замолчала. Но я не умолкла. По пути домой люди останавливали меня и я рассказывала им, где мой Ванчо. Злость меня охватила. И в церковь больше не пошла.

Как раз у Бонки родился первенец и зять хотел назвать его Ванчо, чтобы на дядю вырос похожим.

— Нет, — говорю, — Ванчо жив, даже живее всех нас и вернется домой! А внука моего назовем именем деда. Он был богатырем, его молодецкая кровь течет в ваших жилах!

И Ванчо вернулся. Похудел, осунулся, но остался все таким же жилистым. Я знала, что его били. Но никогда не расспрашивала об этом. И он знал, что я лгала ради него, но и он не спрашивал меня, что творилось тогда у меня на душе.

Потом наступили другие времена. Внуки, а их у меня восемь, подрастают и щебечут вокруг меня: «Бабушка, бабушка!»

Живу я у Стоила, в его новом доме. Пройдет день, два, собираюсь и иду в гости к Бонке или Ванчо, и у него уже семья. Они рады мне. Как говорится, на руках носят! И сердце мое полнится счастьем. Но постарела я, ноги не держат. Все оглядываюсь, где бы присесть, а присев, сразу же забываюсь, начинаю перебирать в памяти прошедшие годы. Их много, а как незаметно пролетели. Была на моем веку и радость, но горя, забот было больше.

…Слушаю щебетанье внуков и смотрю на свои опущенные на колени руки. Кажется, что вся моя сила, вся моя жизнь вытекли через них. Лишь сердце еще здоровое. И чем больше живу, тем больше удивляюсь: какие силы таятся в материнском сердце!

Разбитый колесами телег проселок петлял вдоль извивающейся реки и чем дальше в горы врезалась полоска ровной земли, тем ближе сходились река и дорога. Ночью прошел дождь, а сейчас с выцветшего неба слепило и жгло солнце и от тяжелых полегших хлебов тянуло запахом влаги. В ухабах и выбоинах дороги блестели лужи. Расплескивая их, топал конь, легкая телега плавно покачивались, а двое солдат и возница как будто плыли бесшумно над морем хлебов.

— Эге-гей! — прокричал возница и его звонкий голос разлился над затихшим простором.

Никто не ответил на его крик, никого не было видно в это воскресное утро — ни среди хлебов, ни по близким красноватым холмам. Вдали, за холмами вздымались синеющие горбы горных вершин и от их прозрачности, от теплых испарений влажной земли и солнечного блеска в груди Данаила возникало ощущение нереальности всего происходящего, охватившее его, едва они очутились среди ярких красок этой скрытой горами котловины.

Одиночный выстрел неожиданно разорвал тишину. Данаил вскочил на ноги, но, покачнувшись, ухватился за плечо своего товарища.

— Какой-нибудь охотник браконьерит! — бросил возница, шаря глазами по голым холмам, скованным в бесконечную цепь.

Где-то впереди, там, где сходила на нет полоска ровной земли и река билась в последних порогах среди скалистых холмов, лежал Синий омут.

— А вон там, — показал возница в сторону поредевшей зелени справа — там электростанция!

— Какая электростанция? — спросил Данаил. — Вы ведь получаете ток из города!

— Эта старая! Еще с тех времен! — пояснил возница и молодое лицо его покраснело. — Ее братья Каназыревы построили давным-давно для своей фабрики в городе! А наши, сельские за каналом смотрели!

Данаил обернулся и посмотрел на прямой ряд акаций. Там, где обрывался их зеленый пунктир, краснел острый верх крыши.

— Это и есть станция! А канал начинается от Сониного омута! Доберетесь туда, сами увидите!

— А почему Сонин? — спросил Данаил. — Он вроде Синим называется.

— Это мы его так зовем — и Сонин, и Синий!

Данаил сообщнически подмигнул приятелю.

— Не утопилась ли там случайно какая-нибудь Соня?

Возница втянул голову в плечи и огляделся по сторонам.

— Топилась, — прошептал он. — Или ее муж застрелил, никто не знает… Но красивая была и волосы русые, длинные, как у колдуньи!

— Одним словом, — рассмеялся Данаил, — в честь русалки Сони омут и окрестили!

— Да, Соней ее звали! — подтвердил возница. — Когда в село спускалась, и мужики, и бабы — все на нее засматривались!

— Ну, а ты сам?

Возница вновь покраснел.

— Я тогда еще ребенком был… Но помню, как произносили ее имя. Хоть и не привычно для нас, но красиво!

Дорога сужалась. Конь словно рассекал хлеба грудью. Холмы незаметно приближались, густой частокол акаций вдоль канала вырисовывался все отчетливее. Сначала их вереница казалось пролегает чуть ли не по гребню холмов. Но чем дальше отъезжали они, тем все больше скрывалась из вида красная крыша станции, а река и дорога постепенно уравнивались с каналом. И только голубые вершины гор на юге возвышались по-прежнему далекие, величественные и призрачные.

— Плавать по каналу можно? — спросил Данаил.

— Кто не боится, можно… Только течением тащит!

— Русалка там утонула или в омуте?

Возница пожал плечами, собираясь что-то сказать, как вдруг телега неожиданно резко накренилась и они все трое свалились в высокую пшеницу.

— Тпрру, стой! — закричал возница. — Тпрру!

Он упал на спину, не выпустив вожжи из рук, и тело его тащилось по блестящим колосьям, путая и вминая их глубоко в землю.

— Встань! — крикнул ему Данаил, уже успевший подняться. — Встань на ноги!

Его товарищ тоже вовремя почувствовал неудержимое заваливание телеги и успел скатиться в пшеницу нарочно перевернувшись, чтобы ослабить удар от падения.

Вознице наконец удалось подняться и он остановил коня.

На том месте, где они перевернулись, одна колея совсем провалилась.

— Еще легко отделались! — задумчиво сказал Данаил.

Он пытался вспомнить, о чем хотел узнать за миг до того, как они оказались в воздухе, как вдруг услышал чей-то ясный звонкий смех и удивленно обернулся.

— Слышали?

— Вроде бы кто-то смеялся! — также удивленно подтвердил его товарищ.

Возница поспешно взобрался на телегу.

Оба солдата озадаченно переглянулись. Вокруг простирались только хлеба, холмы, над ними — синее небо. Щебетание птиц разносилось в ясной выси, но нигде не было видно ни одного человека.

— А люди-то есть на станции или нет? — спросил Данаил.

— Есть! — пробормотал возница. — Садитесь, давайте!

Данаил и его товарищ забрались на телегу и с ее высоты осмотрели окрестности. Повсюду, куда ни кинь глазом, расстилалось все то же спокойствие тихого воскресного утра. Только река шумела, не смолкая.

Дорога стала тверже и устойчивее. Копыта коня стучали звонче, все уже и уже становилась полоска пригодной для обработки земли, вот уже оборвались поля вдоль дороги. Среди скалистых холмов осталось только широкое ложе реки, усеянное огромными камнями. Дорога сначала извивалась между ними, словно искала ощупью брод, потом поднималась на крутой противоположный склон, переходя в накатанную телегами и изрытую скотом тропу. Река же загибалась и широко разливалась на повороте и блеск ее тянулся до узкой щели в холмах.

Возница остановил коня.

— Вон там, — показал он на щель.

Данаил прищурился. Как ему объясняли, именно на том месте должен находиться Синий омут.

— Ничего не видно!

— Дойдете до него, тогда и увидите! — пояснил возница. — Идите вдоль реки, по правому берегу!

Конь мало-помалу заходил в воду. Два колеса телеги погрузились до середины и она смешно запрыгала по неровностям дна.

Данаил и его товарищ остались стоять на берегу.

— Эй, вы, и поосторожнее там! — прокричал возница, когда телега уже ползла по крутому склону противоположного берега. — Не смотрите, что вы солдаты!

Данаил помахал ему рукой и двинулся первым вдоль берега.

Ночью в горах, наверное, прошел дождь, потому что река поднялась и ее быстрые воды заполняли великанскую каменную горсть Синего омута. Выше омута виднелись крутые порожки, похожие на маленькие водопады, и трепещущие разноцветные дуги радуг над ними как сказочные мосты соединяли почти смыкающиеся плечи холмов. Река текла здесь с незапамятных времен, пробивала себе дорогу и по оголенным скалам вокруг было видно как веками напирала она, чтобы вырваться наконец — укрощенной и довольной на равнину полей. Как последнюю преграду холмы поставили на ее пути каменную впадину порога. Заманенная гладким желобом русла, вода обрушивалась вниз, на миг вскипала и успокоенно разливалась волнами по всей ширине омута. В глубине под скалами таились коварные ямы и мало кто отваживался нырять до самого гладкого каменного дна. Его темный цвет наполнял мрачным блеском глубины омута и, может быть, именно поэтому вода в нем казалась такой прозрачной.

Проход, пробитый в скалах, уводил большую часть воды по каналу к электростанции. Точно на том месте волны словно закручивались, делаясь необычайно гладкими и шелковистыми.

— Действительно, тащит! — профырчал Данаил, приблизившись к входу в канал.

Его товарищ купался в омуте, валялся на плоских нагретых скалах, а когда солнце начинало жечь кожу снова нырял в воду. Они свалили одежду и сумки на скалах и плавали обнаженными, пьянея от зноя и монотонного шума реки. Молодые тела их мелькали коричневыми изогнутыми дугами в глубине омута, а потом медленно всплывали наверх, к свету и воздуху.

Целую неделю их полк помогал кооператорам соседних сел на уборке. А сегодня было воскресенье, поля стояли тихие и люди отдыхали после тяжелой работы. Вечером солдаты должны были возвращаться в город. Но этот день был в их распоряжении. Большинство солдат задержалось в селе, кто-то уже вернулся в казарму, а Данаил вместе с товарищем отправились на поиски Синего омута. Всю неделю они слушали о его глубоких прохладных водах, удивляясь таинственности, которой окружали в селе это отдаленное место, затерявшееся среди красноватых холмов…

— На самом деле, здорово! Хорошо, что мы забрались сюда!

Данаил стряхнул воду со стриженой головы и придвинулся поближе к товарищу. Скала согревала им спины, солнце пощипывало мокрую кожу на груди, врывалось сине-оранжевыми блесками в глаза, а укрощенное ровное бормотанье реки как-будто укачивало их и несло в какую-то даль. Они уже не замечали шума течения и едва слышного чириканья птиц в низком кустарнике. Тем неожиданнее, так же внезапно, как и ранее, среди хлебов, прозвучало бульканье упавшего в омут камня.

Приподнявшись на локте, Данаил осмотрел спокойную воду, желоб со скользящей зеркальной струей, причудливо нагроможденные обломки скал.

— Кто-то в нас целится, — сказал его товарищ.

— Нет, неверное, показалось!

Данаил снова откинулся назад, но, прежде чем блеск солнца ослепил его глаза, какое-то черное пятнышко прорезало синеву и вновь послышалось то же самое приглушенное бульканье. Посредине омута всплеснулась вода и маленькие круги разбежались во все стороны.

— Одевайся! — вскочил Данаил и через мгновение оба уже были в плавках.

Бросившись в воду, Данаил быстро переплыл омут и стал взбираться по скалам противоположного берега. Его широкие обгоревшие плечи, усыпанные серебристыми каплями воды, блестели словно закованные в броню, мускулистая грудь равномерно вздымалась и опадала.

Его товарищ также поднялся повыше и вместе с ним внимательно осматривал глубокие овраги по склонам холмов, среди которых по-прежнему спокойно текла река.

Вокруг не было видно ни души!

— Прыгай! — крикнул Данаил.

Они бросились в омут одновременно. Вода закипела. Глубокое глухое ущелье наполнилось плеском.

— Если кто-то в нас и целился, — фыркал Данаил, — то это явно ребенок!

— Наверное! — согласился приятель. — Только ребенку в одиночку сюда идти далековато!

— И далеко, и страшно, а?! — засмеялся Данаил и поплыл, перевернувшись на спину.

Вода качала его и медленно несла к порогу. Солнце, словно отраженное в тысячах стеклянных осколков, заполнивших все небо, слепило залитые водою глаза.

«Я ведь отчетливо слышал, — задумался Данаил. — Кто-то рассмеялся, когда перевернулась телега… И только человек смог бы добросить камни до середины омута… Но кто? И почему возница не захотел искупаться вместе с нами, почему никто из села на ходит сюда? Только потому, что далеко?»

Резкий писк напуганных пичуг взлетел над кустами, и Данаил вздернул голову. Товарищ его уже вылез на берег и развязывал сумку с едой.

— Нужно бы проверить, а? — крикнул ему Данаил. — Если кто-то прячется здесь, то пусть идет и купается с нами! Места на всех хватит!

— Давай-ка поедим сначала!

Они перешли в тень, собрали по берегу плавника и разожгли костер. В ярком свете дня пламя костра не было видно, но когда Данаил протянул к огню палочки с нанизанными кусками колбасы и сыра, сразу же разнесся аппетитный запах. Они открыли и фляжки. Вода в них была еще холодная и отдавала запахом полированного металла.

— Хорошо! — выдохнул с полным ртом Данаил. — Хорошо, что мы забрались сюда!

Ему хотелось сказать еще что-нибудь хорошее об этом месте и, подыскивая слова, он посмотрел на другой берег омута да так и замер с открытым ртом и фляжкой в руке.

Чья-то темноволосая голова быстро и бесшумно резала воду.

Это была женщина, девушка!

Об этом говорили тонкая, стройная шея, остренькие плечи, то вырывавшиеся из воды, то вновь скрывавшиеся в ней.

— Да! — Данаил проглотил кусок и невольно выпрямился.

Девушка плыла уже как раз напротив них — все так же быстро и бесшумно, как и нырнула в воду, настолько бесшумно, что они не заметили и не могли понять, когда и откуда она появилась в омуте.

«Русалка! Соня! — вспомнил Данаил слова возницы. — Только та была русоволосая…»

Движения девушки замедлились. Ее короткие волосы облепили тонкое лицо. Розовые губы выдыхали воздух над самой водой. При каждом вдохе приоткрывались белые зубы, а глаза — необычайно светлые, властные, словно вобравшие в себя чистоту речного омута, — не отрывались от стоящих на берегу юношей.

Золотистые плечи едва-едва были покрыты водой. Девушка стояла на одном месте, держась на поверхности с помощью ног, движение которых угадывалось в легком покачивании головы.

Данаил оставил флягу и шагнул вперед. Властные глаза девушки пронизывали его, приковывая к месту, и он вдруг почувствовал, как слабеют его ноги и как низко-низко над головой опускается и слепит солнце.

— Ты… Вы, — поправился он, — вы кидали в нас камни?

Девушка, не моргая, смотрела на него. Данаил протянул к ней руку. Ему захотелось достать из воды и рассмотреть это красивое, внезапно появившееся существо, которое ни он, ни кто-нибудь другой из его товарищей не встречал в селе за прошедшую неделю. Данаил медленно зашел в воду. Он ощущал ее прохладу ступнями, коленями и шел вперед, не отрывая взгляда от светлых глаз, манящих его глубже, ближе к себе. Вода облизала бедра, поползла вверх по позвоночнику, дошла уже до груди, он поднял руки, чтобы нырнуть; и в тот же миг увидел, как девушка погрузилась под воду, стрелой метнулась в тень противоположного берега и слилась с черными бликами скалистого дна. Данаил был готов броситься вслед за ней.

— Стой! — сдавленно крикнул ему товарищ. — Слышишь, стой!

Тревожный возглас приятеля долетел до Данаила как будто откуда-то издалека и на миг выражение досады исказило его лицо. В голове мелькнула мысль о том, что, приди он один на Синий омут, этот день мог бы стать самым невероятным, чудесным днем в его жизни. Он уже был готов плюнуть на предостережение товарища, однако девушка все еще не появлялась на поверхности и это его остановило. Как можно продержаться под водой столько времени?

— Эй! — крикнул он. — Эй, девушка, где ты?

Струился нагретый воздух, монотонно рокотала вода в желобе и по-прежнему тихо щебетали пичуги в кустах.

— Утонула!

— Глупости! — выдохнул Данаил и бросился в воду.

Сначала он нырнул к самому дну, испещренному светлыми пятнами, раскачивающимися от постоянного движения воды. Проплыл вдоль дна, затем медленно всплыл на поверхность. Набрав побольше воздуха, он уже наклонялся, чтобы вновь уйти в глубину омута, как вдруг за одной из складок скал увидел темноволосую голову девушки. Погрузившись по шею в воду, она стояла неподвижно, едва заметная на фоне окружающих ее красок.

— Эй!

Данаил пересек расстояние до нее и остановился.

— Вы нас напугали! — проговорил он. — Сначала бросаете камни, а потом вдруг исчезаете!

Он держался на поверхности воды без всяких усилий, словно плавал не в Синем омуте, а в каком-то огромном воздушном океане.

— Вы слышите или нет? — спросил он, пронзенный внезапным подозрением.

Лицо девушки дрогнуло.

— Почему вы купаетесь голыми?

Данаил почувствовал, как лицо его покраснело, и отвернулся к берегу.

— Мы думали, что здесь никого нет!

— Думали! — девушка открыла розовые губы. — Вы разве не знаете, что это за место?

«А что, если ниже талии у нее хвост?» — пристально всматривался Данаил, смутившись от этой нелепой мысли.

— Знаем, — пробормотал он. — Сонин омут.

Девушка рассмеялась коротко и звонко, также неожиданно и ясно, как они однажды уже слышали среди хлебов, и смех ее прозвенел над омутом.

«Она самая! — подумал Данаил. — Следила за нами еще тогда, когда мы тащились сюда на телеге!»

Ему стало легко и весело и он позвал девушку на берег.

— Мы как раз решили перекусить, — объяснил он ей. — Да и вредно стоять в воде столько времени!

Девушка кивнула головой. Потом оттолкнулась от скалы, возле которой стояла все это время. Данаил греб, вкладывая всю силу рук, однако отставал от девушки. Она плыла быстро и бесшумно, словно скользила по воде, первой коснулась берега и остановилась, поджидая его. В ее светлых глазах Данаил ощутил ожидание и, удивляясь себе самому, готовый увидеть и русалку, покорно подал ей руку.

Стоя на берегу, как вкопанный, солдат изумленно глядел на девушку, медленно выходящую из воды. Ее стройное тело, обтянутое купальником темно-вишневого цвета, было как будто порождением этой прозрачной воды, и оба солдата с восхищением смотрели на нее, удивленные не меньше, чем если бы она оказалась с рыбьим хвостом. Изумительно красивая, гармонично развитая и гибкая девушка встала перед ними, и Данаил вновь подумал, что это самый удивительный и прекрасный день во всей его жизни. Он хотел представить товарищу свою новую знакомую, но смущенно молчал, так как и сам не знал, даже не слышал ее имени.

— Соня! — представилась она сама.

— Значит, в Вашу честь этот омут называют Сониным! — шутя, воскликнул Данаил, озадаченный, однако, таким совпадением.

Девушка усмехнулась и присела на корточки у костра.

— Нет, — тихо сказала она, — омут назвали Сониным не в мою честь, а в честь другой Сони… Вы разве ничего не знаете о ней?

Данаил покачал головой. Девушка вновь усмехнулась, подбросила на тлеющие угли сухих веток и раздула огонь. Потом она навела порядок возле костра, разложила их разбросанные сумки, еду и под ее тонкими умелыми руками их стоянка стала выглядеть красиво и привлекательно.

— Садитесь! — предложила она обоим юношам.

Она сидела, поджав под себя ноги; во всей ее фигурке было что-то детское, но вместе с тем грациозное и чувственное, такое чистое и пленительное, что, когда она подала им по куску хлеба, они приняли его, склонив головы. Как-будто летний день стал еще более ясным и синим, небо — еще глубже, речной омут — прозрачнее, прозрачным, как глаза, задумчиво и властно сиявшие рядом.

…Она тоже была светлоглазая и звали ее Соня. Но волосы у нее были русые и длинные, как у волшебницы. Никто в селе не знал точно, когда она появилась на станции. Из рода Каназыревых была, их близкая родственница. Техником на станции в то время работал один крупный мрачный здоровяк. Никто не видел, чтобы он когда-нибудь улыбнулся. Прежде он работал на фабрике братьев Каназыревых, был из самых верных их людей. Все машины ему доверяли, и на самом деле — разбирался человек в технике. Потом его послали на станцию и больше года он жил там совсем один. Были у него двое помощников из крестьян, но он с ними почти не разговаривал. Они ему носили еду и всякий раз входя в его комнату, видели в углу висящий на ремне карабин.

В горах время от времени появлялись партизаны, но в окрестных селах все было спокойно. Нелюдимый техник стал еще мрачнее и необщительнее с тех пор, как на станции нежданно-негаданно появилась его молодая супруга. Насколько диким был он, настолько мила и красива была Соня. Раз в несколько дней она спускалась в село, делала необходимые покупки и в одиночестве возвращалась на станцию по узкой тропинке среди холмов. Две старые, но ухоженные турбины станции лежали друг возле друга, как два сильных тяжелых зверя, и в зависимости от уровня воды работала то одна, то другая, а изредка и обе вместе. Соня почти не входила в машинный зал с высоким выбеленным потолком. По желтым плиткам, застилавшим пол, отдавались только шаги техника и двух его помощников. Но он, как видно, не очень-то доверял им и постоянно вертелся поблизости.

Одна только Соня как-будто не боялась его. Крестьяне, поля которых находились в каменистой речной долине, часто видели ее у Синего омута. Молоденькая, только что окончившая гимназию, она бродила по холмам с развевающимися от ветра русыми волосами, и они смотрели на нее как на существо из какого-то другого мира. Всем было ясно, что Соня избегает мужа, возрастом и внешностью годящимся ей в отцы.

Через какое-то время в селе стали поговаривать о том, что до этого насильственного замужества Соня любила какого-то юношу, своего одноклассника. Но он ушел в горы, к партизанам. Соня собиралась уйти вслед за ним. Но ей помешали. И вот, в наказание или чтобы замять всю эту историю ее и выдали замуж за техника.

Время всегда справляется со своим делом!

Наверное и Соня смирилась со своей судьбой. Но, возможно не могла забыть любимого, и ее светлые глаза были постоянно устремлены в сторону голубых очертаний близких гор, а глухие тропинки, по которым она бродила в одиночестве, уводили ее все дальше и дальше.

Пролетела весна. Сбежали талые воды, очистилась река и Синий омут засверкал как громадный глаз среди красноватых холмов. Соня каждый день плавала по каналу и казалось, единственной ее радостью было плавать на воле в этой мягкой прохладной воде. Иногда замечали ее издали пастухи, околдованные белизной ее тела и длинными русалочьими волосами. По всему селу шептались об этой чудаковатой Соне, сторонящейся мужа и скитающейся по горным чащам.

До того времени никто не осмеливался плавать по течению канала. Что-то было напутано с наклоном, вероятно, совсем немного, но течение воды и сегодня здесь мощное, способное увлечь за собой и людей, и животных. Соня первая рискнула проплыть по каналу. Закрутив волосы вокруг головы, она неслась по середине потока вдоль шероховатых каменных берегов и останавливалась у самой железной решетки, откуда уже слышно было глухое клокотанье падающей в турбины воды.

Кое-кто из крестьян посмелее говорили технику, чтобы он не пускал Соню на канал, но тот лишь смотрел на них продолжительно и ничего не отвечал. Видно, хоть и был он сильный человек, да не в его власти было приказывать молодой жене. Никто не видел, чтобы они разговаривали друг с другом. Ни разу не спускались они вместе в село. И, будучи не в силах понять ту скрытую драму, что разыгрывалась на удаленной станции, люди шептались о том, что Соня не только днем, но и ночью купается вместе с русалками в Синем омуте, где они жили с незапамятных времен. Многие клялись в том, что своими глазами видели, как бродит она по скалам с распущенными волосами, посеребренными лунным светом. Потому, мол, и муж ее, красотою ее околдованный, такой молчаливый, хмурый и злой.

Шло время. Дни становились все длиннее и жарче, а звездные ночи — короче и теплее. Партизаны с гор спускались на равнину, появлялись то здесь, то там, и окрестные села заполнили войска и жандармерия. Все горные перевалы охранялись, на всех дорогах и тропинках по ночам выставлялись тайные засады. Только у станции не выставлялись посты и никогда ни солдаты, ни жандармы не останавливались там. А в комнате техника и Сони все так же висел на ремне карабин.

Соня же, и на самом деле, начала исчезать по ночам. Ее муж не решался оставить станцию на своих помощников, чтобы отправиться вслед за ней. Может быть, нечто другое останавливало его, ведь и поныне никто так и не знает, что же произошло между ними. Но кое-кто из жандармов начал подозревать Соню. Настораживало их и то, что она единственная носила хлеб и продукты за пределы села. Следить за ней начали. Много дней укрывались за скалами, пока она купалась в Синем омуте, не смея на глаза ей показаться. Опасались братьев Каназыревых, но чем дальше прятались в оврагах, палимые солнцем, слепнущие как ящерицы, тем больше копилось в груди их лютое остервенение. Подслушивали непрерывно. Как-то вечером засекли Соню, когда та, выйдя из станции, затерялась в густом мраке акаций. Решив, что она снова отправилась к Синему омуту, жандармы кружным путем бросились туда. Старались двигаться тихо, но топот их подкованных сапог далеко разносился в летней ночи.

Никого не оказалось у Синего омута. И никакие русалки, разумеется, не всплыли. Только сонно бормотала вода в желобе, да нависшие скалы вглядывались в затаившиеся глубины.

Обманутые и обозленные жандармы поутру поведали обо всем своему капитану. Тот вскочил на коня и поскакал к станции. Молчаливо встретил его техник, а потом вышла и Соня — спокойная после сна, светлая и красивая словно заря.

С этого дня капитан лично возглавил своих людей. От солнца ли возле Синего омута, от огня ли какого внутреннего только лицо его похудело и высохло, одни глаза светились сумасшедшим блеском. Каждую ночь сидели в засаде у Синего омута. Каждую ночь боролись со сном под усыпляющий рокот желоба. И вот однажды, когда все вокруг уже потонуло в глухой тишине и только цикады стрекотали пронзительно и звонко, до них донесся тихий шепот, вздохи и в перерыве между ними та многозначительная тишина, что заставляет насторожиться. До боли в глазах всматривались в причудливые тени, но не могли понять, откуда же идет близкий шепот. Спустя некоторое время, чья-то тень шевельнулась у подножия скал. Капитан взревел. Из укрытий выскочили его люди. Вспышка выстрела осветила глубокую каменную пасть Синего омута. Через мгновение беспорядочно затрещали выстрелы тысячекратно отражаясь о скалы. Сдавленный женский крик прорвался сквозь трескотню и умолк. Чье-то тело свалилось в воду, мелькнуло среди бликов у входа в канал, потянув вслед за собой огненный вихрь пуль, распарывающих зеркальную поверхность омута, рикошетивших и жужжавших в светлой ночи подобно разъяренным осам.

Капитан с одним из жандармов кинулись к каналу. Остальные залегли у омута и простреливали каждый куст, каждую щель в скалах, но от тени, выстрелившей первой, не осталось никакого следа.

Как ни быстро бежали двое мужчин вдоль канала, плеск впереди них удалялся еще быстрее. Они больше не стреляли. Знали, что Соня в воде, и знали, что она не сможет уйти от них. Разгоряченный, задыхающийся и остервеневший, с лицом, исцарапанным колючками акаций, капитан на бегу разорвал воротник своей летней куртки.

Однако произошло самое неожиданное. Соня доплыла до железной решетки в конце канала. Никто не знает, то ли преследователи догнали ее, когда она была еще в воде, то ли раньше там оказался техник. Но на рассвете, когда жандармы у Синего омута повылезали из своих нор и к ним подошло подкрепление из села, картина, которую они увидели возле станции, привела их в ужас. На берегу канала лежали мертвые капитан и жандарм, а на дне, прижатая к решетке сильным напором воды, белела Соня. Ее подняли наверх и только тогда увидели рану на груди. Кинулись искать техника. В комнате его, как и раньше висел на ремне карабин. В магазине не хватало трех патронов. Самого техника не нашли нигде и с тех пор никто о нем ничего не слышал. В машинном зале ровно гудела турбина, под высоким белым потолком светили лампы, как далекие бледные звезды в ярком свете летнего рассвета.

— Откуда вы все это знаете?

Обняв руками острые колени, Соня сидела неподвижно, и Данаил вновь почувствовал, как его охватывает ощущение, что все они попали в какой-то призрачный мир, где исчезают всякие точные представления.

— Откуда вы узнали все это?

Соня нагнулась, подняла плоский кусок камня и, широко размахнувшись, бросила его в омут. Чиркнув по воде, камень вылетел на другой берег.

— А вы разве ничего не знали?

— Нет, — ответил Данаил, вспомнив, однако, все те недомолвки, которыми заканчивались разговоры о Синем омуте. — Впрочем, — добавил он, — кое-что слышали, но совсем бегло… Что не Синий омут, а — Сонин, и только!

— А ведь вы в селе уже целую неделю! — усмехнулась Соня.

Данаил всмотрелся в ее чистое лицо. Ему хотелось дотронуться до ее гибкого плеча, убедиться в том, что все услышанное, произошло на самом деле, так же реально, как реален этот знойный день с хаотичной красотой речного омута среди немоты обнаженных холмов и очарованием этой появившейся неизвестно откуда девушки.

— Вас мы в селе не видели! — уронил он. — А сюда пришли в первый раз.

— Красивее этого места нет! — прошептала Соня. — И нет места более дикого!

— А вы часто приходите сюда?

Девушка удивленно посмотрела на него, но потом словно сообразила что-то:

— Я живу здесь!

— Где здесь? — удивился Данаил.

Соня не ответила. Швырнула еще камешек, скользнувший по гладкой поверхности омута и внезапно вскочила на ноги.

— Вы опоздаете!

Данаил и его товарищ одновременно подняли свои стриженные головы. Солнце уже садилось, короткая тень скалы, под которой они расположились, незаметно выросла. Прогорели и угли в костре, рассыпавшись мягким серым пеплом.

— А вы-то откуда знаете? — спросил Данаил.

Действительно, утром, прежде чем распустить солдат, командир назначил точный час и место сбора на сельской площади, где все должны были собраться.

— Знаю! — просто ответила Соня и двинулась вдоль берега, перепрыгивая с камня на камень.

«Наверное, школьница! Или, самое большее, студентка! — загляделся ей вслед Данаил. — Чудная! Но какая же красавица!»

— Эй! — крикнул он, уверенный в том, что Соня живет на станции, а сейчас пошла за своей одеждой, спрятанной где-нибудь в скалах. — Разве мы не вместе уходим?

Соня остановилась и чуть помедлила с ответом:

— Нет! Но я вас провожу!

Она уже немного отошла от них и ее красота стала еще заметнее на сером фоне скал.

— Давай искупаемся! — предложил Данаил товарищу. — В последний раз!

Он бросились в омут и вода закипела. Ныряли, плавали наперегонки от берега к берегу, бесились, пьянея от собственной силы и молодости и от присутствия молчаливо наблюдавшей за ними Сони. Данаил зачерпнул воду ладонью и плеснул в ее сторону.

— Поплавайте вместе с нами!

Соня задумчиво покачала головой, отступила назад и скрылась.

«Неужели ушла?» — сердце Данаила сжалось и в голове его как будто ожила кровавая драма, разыгравшаяся возле Синего омута. Какое-то непонятное беспокойство теснящее душу, заставило его выйти из воды и тревожно осмотреть глубокий пролом в холмах, среди которых текла река в своем каменном ложе, такая же безучастная, как и в ту ночь. Ему казалось, что как только они оденутся, Соня покажется вновь, и мир опять войдет в свои привычные очертания, станет снова спокойным, ясным и даже более прекрасным.

Голос ее он услышал, еще не коснувшись своих вещей:

— Ну, что, поплывем?

Он оглянулся. В первый момент не заметил ее. Соня стояла на бетонной стене канала, укрытая пестрой тенью акаций.

Данаил едва не спросил ее, почему она не оделась, но вместо этого сказал:

— По каналу?

— А вы что, боитесь?

— Нет!

Он дождался, пока его товарищ вылез из воды и шепнул ему:

— Возьми и мои вещи, все, что есть… Будем ждать тебя у станции!

— Да, но… — солдат встревоженно оглянулся. — Может быть, пойдем вместе, а? По тропинке?! Или по дороге внизу?!

Данаил обогнул омут.

— Плывите за мной! — крикнула ему Соня и прыгнула в воду.

Течение понесло ее, выталкивая на поверхность, и Данаил поспешно бросился вслед за ней. Свет струился под зеленым сводом акаций. То тут, то там снопы солнечных лучей пронизывали тенистый полумрак, золотили воду, позеленевшие камни, вмазанные в бетон, и в быстром движении светотени словно гонялись друг за другом, нанизываясь одна на другую подобно пестрой ленте. Время от времени Данаил цеплял ногами за дно, ощущая, как быстро несет его течение между тенистых каменных берегов. Он не мог остановиться. Черноволосая голова впереди него удалялась, делалась все меньше, сливаясь с водой. Он старался не терять ее из вида, но лучи солнца слепили глаза и вскоре далекие темные пятна совсем скрыли Соню от его глаз.

«Догоню ее у решетки!» — решил Данаил и начал грести еще энергичнее.

Бетонное ограждение по сторонам не давало ему возможности посмотреть на реку и сориентироваться, поэтому он начал считать удары ног. Уже не думал ни о чем. Не вглядывался вперед. Только считал.

Ощутил как властно засасывает его вода. Сквозь поредевшие акации во всей своей красоте засиял летний день и Данаил совершенно неожиданно оказался перед железной решеткой. Вытянув вперед ноги, он уперся в скользкие прутья и приподнялся. Позади решетки находился открытый круглый бассейн. Вода в нем лениво крутилась и словно из-под земли доносилось глухое клокотанье.

— Соня!

Карабкаясь по переплетенным прутьям, Данаил вылез на берег.

— Соня!

Не было никого. Только вода гудела в трубах да чуть ниже него краснела островерхая крыша станции. Еще ниже виднелась узкая полоска хлебов, прорезанная едва видным проселком. Какая-то маленькая фигурка, увешанная сумками и вещами, двигалась к станции.

— Эй, девушка… Соня!

Подождав еще немного, Данаил спустился по крутой тропинке к станции. На эмалированной табличке, висевшей на воротах, было написано, что вход запрещен; от белого здания с узкими высокими окнами доносилось равномерное гудение. Данаил толкнул ворота и зашагал по ровной аллее.

Невысокий человек с выбритым морщинистым лицом показался в дверях станции. Данаил остановился, испытывая неловкость.

— Что нужно, парень?

— Я ищу Соню… — Данаил потер руками голую грудь и показал в сторону акаций. — Мы вместе плыли!

— Здесь нет никакой Сони! — прищурил глаза мужчина.

Данаил ощутил странную пустоту в груди.

— Она живет здесь! — неуверенно сказал он.

— На станции никто не живет!

Данаил беспомощно огляделся.

— Может быть, вы ее знаете? Или видели ее здесь?

Мужчина покачал головой.

— Она сюда приплыла, — вздохнул Данаил. — И исчезла!

Снизу, от дороги среди хлебов, донесся голос его товарища.

— Извините! — сказал Данаил и медленно пошел к выходу.

Он чувствовал, что человек наблюдает за ним, и, выходя из свежей зелени двора, услышал его голос:

— Эй, парень!

Данаил обернулся к нему.

— Крутится возле Синего омута одна девушка! Но не Соня и не отсюда… Каждое лето живет в гостях у железнодорожного обходчика! В пяти километрах отсюда!

— Я ее найду! — поблагодарил Данаил и какая-то догадка мелькнула у него в голове. — Ничего, что не Соня!

— Ясное дело, что ничего! — засмеялся человек. — А Синий омут мы называем Сониным.

— Знаю! — Данаил помахал ему рукой и поспешил по тропинке.

Перед глазами его расстилались котловина и дорога, по которой они ехали рано утром на телеге, и куда его всегда будет тянуть, чтобы вновь открыть Сонин омут и ту единственную девушку, очарование которой каждый из нас всю жизнь носит в сердце.

Я с трудом вспоминаю то далекое лето и вряд ли бы вспомнил о нем, если бы не Веска. Меня отправили на лето к знакомым в деревню. Заботились обо мне, как о писаном яйце, и я не успевал выпачкать руки и проголодаться. Старая хозяйка, бабушка Мира, купала меня за домом в корыте, я был таким маленьким, что не стеснялся ее, но вечером, перед сном, когда молодая невестка приходила за лампой, я натягивал на себя одеяло и с нетерпением ждал, когда она тихонько подойдет ко мне, укроет и, как всегда, поцелует в лоб.

Днем я вволю гулял по сельским просторам, швырял камнями в лягушек на речных отмелях и возвращался на ровную поляну, где уже много дней в облаке золотистой мякины устало шумела молотилка. Я любил смотреть, как подают наверх тяжелые снопы, как исчезают они в зеве молотилки, любил слушать, как протяжно затягивают песни девушки, как замирают их песни в знойном просторе шири, любил ворошить руками теплое зерно, которое медовой струей текло по желобу в белые меры.

В стороне, там, где привязывали телеги, на которых перевозили снопы с поля, собиралась на отдых молодежь. Допоздна слышались ее веселые голоса и шутки. Там девушки снимали с голов белые платки и открывали запыленные лица, там впервые увидел я Веску. Кто-то толкнул меня к ней и сказал:

— Веска, познакомься с этим горожанином, может, вы встречались с ним в Софии!

Несмело шагнув, я протянул руку, как это делали взрослые. Передо мной, на боковой загородке телеги, сидела девушка с каким-то необычным, поблекшим лицом и живыми, зеленоватыми глазами, которые пробежали по мне быстро и внимательно. Вокруг стояло несколько парней, потных и растрепанных, в рубахах нараспашку, с загоревшими шеями.

— С горожанином? Уж не стало ли наше село курортом? — шутливо спросила Веска, и я с удивлением заметил, что ее белые мелкие зубы с одной стороны сразу кончаются и начинаются другие, словно чужие, металлические зубы.

— Чего уставился? — засмеялась Веска и ущипнула меня за щеку. — Поди сюда, сядь-ка со мной, соскучилась я по городу!

Я пристроился на загородке рядом с ней, она обняла меня за плечи голой рукой и прижала к себе. Парни спрашивали ее о чем-то, она им отвечала резко, заставляла краснеть, а сама смеялась сдержанно, не разжимая губ, когда же смеялась громко, то ладонью прикрывала ту сторону рта, где холодно блестели чужие, металлические зубы. Я чувствовал тепло ее потного тела, слушал, как она говорит, как каждый раз перекатывает во рту, словно маленький орешек, букву «р», и был бесконечно счастлив и доволен.

Со стороны молотилки послышался женский голос:

— Веска, Веска, ну где же ты…

Веска живо вскочила. Низко опустила на лоб платок, взяла с телеги вилы и тихо сказала мне:

— Ты подожди меня, я опять приду!

Я молча кивнул головой. Парни разошлись. Веска исчезла в пыли дороги к молотилке, и я напрасно старался распознать ее среди других женщин. Я ждал ее. Боялся отойти от телеги. Солнце зашло, укатилось куда-то на край земли, и все небо засинело, как чистая и глубокая речная заводь. Шум молотилки отдавал в ушах, настраивал на мечты о битвах и героях. Стало смеркаться, когда впереди показалось несколько женщин. Одна из них отделилась. Это была Веска.

— Ты еще здесь? — удивилась она, но не улыбнулась, а провела ладонью по уставшему лицу. — Думала, что раньше кончим…

— Ведь ты просила подождать! — робко оправдывался я.

— Ох, ты! — воскликнула Веска. — Тебя, наверно, будут ругать дома. Ну ладно, проводи меня тогда!

Я тут же вскочил, Веска взяла меня за руку, и мы медленно пошли по пыльной дороге. Не помню, о чем говорили. Помню только тихий гортанный голос Вески, помню, как я крепко сжимал ее маленькую, стертую ладонь. Она проводила меня до самого дома, в этот вечер все удивлялись, что я так много говорил и фокусничал. Мне хотелось видеть всех веселыми и радостными. А когда я лег спать и невестка пришла за лампой, то не выдержал, обвил руками ее шею и прошептал на ухо:

— Вена, я забыл передать тебе привет от Вески, вы с ней учились когда-то!

— От Вески? — удивилась невестка. — Я только что видела ее у колодца, но она ничего не сказала мне.

— А мне сказала! — упорно врал я.

Я долго не мог заснуть. Ворочался в кровати, перед глазами стояло Вескино лицо, мне слышался ее мягкий шепот: «Ну ладно, проводи меня!»

Утром я снова пошел к молотилке. Сел у необмолоченных копен и стал ждать Веску. Она и в самом деле пришла, посидела немного и снова исчезла в золотистом облаке, который окутывал копны, машины и людей.

Я стал встречаться в Веской каждый день, привык к ней и полюбил ее. Любил ее так, как любят дети. Вечером выходил прогуляться по главной улице, пробирался между взрослыми и, отыскав Веску, хватал ее за руку. Она смеялась и обнимала меня перед всеми, а я млел в ее объятиях. Мне казалось, взошел долгий, безоблачный день, наполнявший мое сердце только радостью и восторгом. Но счастье мое быстро померкло, когда я узнал, что отпуск у Вески кончился и она уезжает в город, на фабрику, где работала.

— Останься! — попросил я ее вечером. — Останься еще немного и вместе поедем автобусом.

— Но как, как я останусь, меня же уволят! — смеялась невесело Веска и ерошила пальцами мои выгоревшие на солнце волосы.

Иногда за мной приходила Вена, она тихо разговаривала с Веской, а я молча шел рядом с ними. Как-то после обеда бабушка Мира решила подзадорить меня:

— Кончилась ваша любовь, уезжает завтра Веска!

И, вздохнув, добавила:

— Трудно живется ей, много детей нарожала ее мать, не могут прокормиться землей.

Я онемел. Сердце мое словно остановилось. Уезжает! Почему не сказала мне об этом? Почему не хочет проститься? Бросился искать ее. Обошел молотилку, сады, ходил даже на нивы. Но нигде ее не было.

Вечером, наскоро перекусив, я пошел к Веске.

— Она только что ушла за водой! — сказала певуче ее мать, сгорбленная, маленькая женщина в черной одежде, с темным, сморщенным лицом.

Я побежал за Веской. Сердце готово было выскочить из груди, а в голове крутилась одна мысль: увидеть Веску, увидеть еще разок, перед отъездом! Я нашел ее у колодца. Она набрала воды и шла мне навстречу, легко покачиваясь. Я бросился к ней, она едва удержала коромысло с медными котелками, из которых выплеснулась вода.

— Ты пришел проводить меня, да? — спрашивала Веска, и теплое ее дыханье кружило мне голову.

— Да, проводить, проводить! — повторял я возбужденно.

— Подожди-ка тогда, возьми вот!

Она вынула из одного котелка букетик нежных полевых цветов и засунула его в карман моей рубашки. С тех пор много цветов дарил я сам, много цветов дарили мне, но этих первых девичьих цветов никогда не забуду.

Я проводил Веску до самого ее дома и долго стоял в тени шелковиц с другой стороны, всматриваясь в неясный свет окон.

Утром Веска уехала. Больше я ее не видел. Напрасно бабушка Мира посылала меня в поле, напрасно готовила вкусные кушанья и квасила жирное молоко в глубоких глиняных горшках. Напрасно, мне ничего уже не нравилось, я заскучал по дому, по маме и вскоре уехал. Когда тяжелый автобус тронулся, а бабушка Мира и вся ее семья замахали мне руками на прощанье, я почувствовал, как по моему обгоревшему на солнце лицу скатились две слезы. Я сунул руку в корзину с вещами и всю дорогу сжимал букетик цветов, который подарила мне Веска.

Приехав домой, первым делом я спрятал высохшие цветочки между страницами старых детских книжек. Я думал о Веске и надеялся отыскать ее. Мечтал, как передо мной распахнутся мрачные ворота ее фабрики, и я, подобно сказочному герою, выведу оттуда Веску. Но с каждым днем ее образ все больше бледнел, мной завладевали новые мысли, в голове рождались новые мечты, и когда подошло время снова идти в школу, я совсем позабыл о ней. А Веска жила недалеко от нас. Наша улица выходила в старый промышленный квартал города, моими сверстниками были дети фабричных рабочих, ремесленников и мелких служащих. Где-то там, на соседних пыльных улицах, жила и Веска…

Прошло несколько лет. Бесследно исчезли цветочки из моих книг. Я повзрослел, серьезнее стали и наши игры на улицах. Больше всего мы любили играть в воров и полицейских. Половина из нас были ворами, прятались по чердакам, подвалам и сараям. Другие, полицейские, считали до ста с закрытыми глазами и шли искать нас. Я слыл мастером по части прятаться. Случалось, уже кончали играть, а меня все не могли найти. До сих пор, проходя по улицам моего детства, я вспоминаю ветошь сараев, рассохшиеся кадушки и продырявленные чемоданы в подвалах, которые воспринимались тогда столь романтично.

Вот мы закончили первый класс гимназии. Скинули с себя черные куртки, разулись и снова почувствовали себя свободными и счастливыми. По целым дням играли на улице. Я давно забыл то лето в деревне, когда встретил Веску и никогда не думал, что встречу ее снова.

Вечерами, устав от игры, мы собирались у одного из уличных столбов, рассказывали страшные истории, фантазировали и придирчиво спорили по самым разным вопросам. Матери сидели на деревянных скамейках перед домами, вязали и ждали, когда вернутся с работы наши отцы.

Однажды — дело было к вечеру — из глубины улицы послышался глухой шум. Мы замолчали, прислушались. Что бы там не случилось, мы с нашим разгоряченным воображением были готовы ко всему. А шум становился все тревожнее. Из темноты улицы доносились приглушенные крики, свист, топот ног многих людей. Вдруг из тени ближних домов выскочила женщина в темной одежде. Перебежала улицу рядом с нами, толкнула, как слепая, одну из дверей и исчезла за ней. Мы успели заметить только ее искаженное от страха молодое лицо. И тут же догадались, что гнались за ней! «Или воровка или политическая», — подумали мы одно и то же. Нас позвали матери, поспешив разойтись по домам. Улица опустела. Шум подкатывал все ближе как мутная волна. Мы стояли под уличным фонарем и с волнением смотрели на дверь, за которой исчезла незнакомая женщина. Не успели опомниться как по тротуару застучали копыта, нас обдал теплый животный запах. Два конных полицейских чуть было не налетели на нас, едва удержав вздыбленных лошадей.

— Видали ее? Куда она делась? — спросил один из полицейских, наклонившись к нам.

Мне стало страшно. Лошади вставали на дыбы, грозно скалясь и изворачиваясь, норовя укусить всадников за сапоги.

Один из нас, не помню кто, показал рукой в конец улицы.

— Туда, туда побежала!

Полицейские тяжело припустили в указанном направлении, а мы разбежались, чтобы нас не настигла толпа, в которой, наверное, были пешие жандармы. Может быть, женщина была воровкой и нужно было выдать ее! Но страх и всеобщее на нашей улице презрение к полицейским оказались сильнее презрения к ворам. Нам легче было понять воров.

Я заспешил домой. Но какое-то необъяснимое чувство и жажда приключений заставили меня повернуть к соседнему дому, в котором скрылась незнакомка. Я знал как свои пять пальцев все здешние дворы, заборы и чердаки. Перепрыгнув через два деревянных забора, я пробирался по саду, чтобы меня не заметили хозяева, и оказался за дверью, в которую вошла женщина. Огляделся. В доме было тихо. Съемщица недавно вышла со своей дочерью. В глубине двора находился старый, заброшенный гараж, заваленный поломанной мебелью и непотребными частями машин. В одном углу этого гаража мы устроили убежище. Скамейкой нам служило прогнувшееся кожаное сиденье машины; какие только дерзновенные мечты не рождались у меня на этом сиденье с ржавыми пружинами! Гараж был удобным убежищем, потому что позади находилась узкая дубовая дверь, ведущая во двор к одному из моих сверстников, незаменимому другу в играх и тайнах.

Я решил найти женщину, узнать, за что ее преследовали, и помочь ей бежать. Прежде всего я спустился в подвал, пробравшись туда через сломанные решетки окна. Обшарил все вокруг, щупал руками даже пустую бочку для капусты. Никого не было. Вышел на улицу. За забором бежали люди, слышались голоса, и весь этот шум словно натыкался на резкие полицейские свистки.

На задвижке широкой двустворчатой двери гаража висел огромный замок. Легко ступив на него, я бесшумно, как кошка, пролез через узкую щель над дверью. Закрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте, и ясно услышал отрывистое биенье сердца. Пошел к нашему сиденью и вдруг почувствовал дрожь по спине. Кто-то следил за мной. Я одеревенел от страха и тут же увидел блеск круглых, как стеклянные шарики, глаз, устремленных на меня.

— Не кричи, не кричи! — услышал я тихий, полный мольбы и угрозы шепот женщины.

Я шагнул было к ней, но тот же шепот остановил меня.

— Стой, кто тебя послал?

Словно молния заслепила мне глаза, растрясла всего, и неведомое волнение сковало дыхание. «Веска, Веска!» — запело в душе и к горлу подступил комок. Я узнал ее. Узнал по голосу, по тому, как она перекатывала во рту букву «р».

— Это я, я! — наконец промолвил я, взволнованный от радости, охваченный воспоминанием того забытого лета в селе.

— Иди сюда! — тихо позвала меня Веска.

Я приблизился к ней. Она стояла на коленях за пробитым баком, и в темноте я ясно видел у нее в руках маленький блестящий револьвер. Мне хотелось назвать ее по имени, сказать, кто я, но вместо этого повернулся к ней и прошептал:

— Там есть дверь, в соседний двор!

Веска кивнула:

— Ясно!

В это время шум на улице усилился, наружная дверь с треском открылась и несколько пар подкованных сапог застучали по плиткам двора.

— Идут! — испуганно промолвил я.

Во дворе послышались грубые мужские голоса. Я не мог унять дрожь и бормотал что-то несвязанное. Веска тяжело дышала.

— Молчи, молчи! — шептала она чуть слышно мне на ухо.

Шаги остановились перед дверью гаража.

Кто-то снял замок, бросил его наземь и поддал ногой. Я в страхе икнул и тотчас почувствовал на губах Вескину крепкую ладонь. Я стиснул зубы и закрыл глаза.

Сколько времени мы так стояли?!

Не знаю. Когда я опомнился, на дворе было тихо. Шум на улице удалялся. Во рту у меня скопилась кровь, и я сплюнул. Облизал языком губы и понял, что это не моя кровь. Со страху я прокусил Вескину ладонь, и ее кровь текла мне в рот. Она напряженно прислушивалась в темноте и, когда шум на улице совсем стих, сказала мне с легкой усмешкой:

— Испугался? Кусаешься как зверек! Поранил мне руку!

Я покраснел. Мне стало стыдно за свое малодушие.

— Что молчишь-то? — тихо спросила Веска, потом вдруг легко засмеялась, пошлепала меня по щеке и весело добавила: — Герой! Ты пришел показать мне дверь?

Я молча кивнул.

— Ну тогда покажи мне ее!

Она не узнала меня. Но и мне уже не хотелось называть себя. Я проводил ее к двери, приподнял засов. Жалобно скрипнули ржавые петли.

— Куда она выводит?

— На другую улицу!

— Ты молчи, никому ничего не говори, понял?

— Понял!

Сердце мое едва билось, от напряжения я ослабел, мне было грустно.

— Ну прощай!

— Прощай!

Веска пробежала по двору, пригнулась, осмотрела улицу и вышла. Мне хотелось крикнуть ей вслед: «Веска! Веска!» Но я не мог. Я с трудом дотащился до сиденья и свалился на него. Мне казалось, что я повзрослел и много пережил.

Домой я вернулся поздно. Мать сказала мне, что полиция разыскивала подпольщицу. Я молчал как ни в чем не бывало. А так хотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной, чтобы полегчало на душе. Но я устоял, глубоко затаив в сердце пережитое.

Вскоре я понял, что говорить о подпольщиках опасно, и навсегда простился с мыслью поразить товарищей своим приключением. Я возмужал. И вряд ли бы вспомнил когда-нибудь о Веске, если бы не недавняя поездка в село.

Я сидел на последнем сиденье автобуса и, как зачарованный, любовался зеленой ширью, обрамленной синим венком гор. Опять стояла пора молотьбы, только что прошел дождь. Подобно тому как буйно растет трава после дождя под ласковыми лучами солнца, так и во мне — от дороги или от чего другого — поднималось томление по далекому детству.

В городе, когда до Вескиного села осталось рукой подать, автобус сделал остановку. Вместе с другими пассажирами вышел поразмяться и я. Свернул на главную улицу, прогулялся под шелестящей листвой каштанов, окружавших зеленым поясом узкую площадь. Было тихо, как после дождя, с неба опускалась та же прохладная тишина, и шум маленького городка тонул в мокрых просторах вокруг. Я жадно дышал свежим воздухом, который живительным током пронизывал все тело. На улице показалась женщина, одетая в серый строгий костюм. Я взглянул на нее и вздрогнул. Сердце мое сжалось, горло пересохло.

Веска! Встреча была столь неожиданной, что я повернулся к ней всем телом и порывисто поднял обе руки.

— Веска! — хрипло позвал я ее по имени. — Веска!

Она остановилась на тротуаре и удивленно посмотрела на меня. Лицо ее было все таким же поблекшим, в черных прядях волос проглядывали серебристые нити, а глаза, слегка выпуклые и дерзкие, смотрели как прежде.

— В чем дело? — спросила она строго, холодным голосом, но спустя мгновенье, видимо, узнала меня, лицо ее оживилось, и она схватила меня за руки.

— Это ты! Ты…

Веска говорила, щурилась, и ее щеки заливал нежный румянец.

А я словно онемел, не в силах унять биенье сердца и не веря своим глазам, не веря, что Веска, о которой я грезил много дней и вечеров, сейчас вот здесь, передо мной.

Понемногу я успокоился. Стал расспрашивать Веску, оказалось, что она работает в окружном центре и приехала сюда на несколько дней.

— А заехать в село все не остается времени! — вздохнула она.

Мы вспомнили то далекое лето, вспомнили бабушку Миру, букетик нежных цветов, и Вескино лицо смягчилось.

— Когда это было, когда! — живо воскликнула она, но глаза ее погрустнели, видно было, что ей тяжело вспоминать о том времени.

Я вслушался в ее голос. Она уже не выговаривала так мило букву «р», не улыбалась так весело и непринужденно, как прежде. Тонкие губы были сжаты, в уголках рта появились морщинки.

Я смотрел на нее и думал, стоит ли ворошить пепел тлеющих подобно уголькам хороших и плохих воспоминаний! Понимал, что не стоит, и поэтому ничего не сказал о случае в гараже на нашей улице, не сказал Веске, что тем мальчиком, которого она, быть может, тоже не забыла, был я…

На соседней улице шофер автобуса несколько раз нажал клаксон, призывая пассажиров возвращаться.

— Вам пора трогаться! — улыбнулась Веска и протянула руку. — До свидания!

— До свидания! — прошептал я и опустил голову, стараясь скрыть мгновенную дрожь, пробежавшую по лицу.

Я вошел в автобус и сел на свое место. Не заметил, как подъехали к селу. Прежде чем пойти к бабушке Мире, я свернул в поле и до захода солнца бродил по мягким, мокрым от дождя тропинкам, по которым мы ходили с Веской. На душе у меня было и спокойно, и хорошо, и немного грустно, как бывает в поле летом, в сумерках, когда гаснет день.

Помню этот день!

Майское солнце клонилось к закату, но все еще было светло, очень светло, и день казался мне бесконечно длинным. Огромная каменная река разрезала гору, под громадными, отшлифованными глыбами гранита журчали невидимые потоки, принося едва уловимую прохладу. К склону, где приютилась маленькая гостиница, вела дорожка, пересекавшая морены. На маленькой полянке, у самых камней, туристы соорудили несколько шалашей из веток. И всегда, начиная с ранней весны, когда снег на окрестных вершинах окрашен в желтоватые тона, до поздней осени в шалашах ночевали туристы, горели костры. Время от времени пламя растворяло густой мрак, лизало серый гранит, золотило встречный лесистый склон и, сдается мне, что именно в такие прекрасные ночные мгновения родилось имя этого волшебного уголка.

— Ты должен встретить их там, когда они будут возвращаться! — сказал мне Дамян. — Лину с подпольщицей и еще одну девушку! На подпольщице будет зеленый платочек, она будет идти посредине! Когда они остановятся возле шалашей и начнут есть, ты сходи и налей воды во фляжку. Вернись к ним и скажи: «Вода холодная». А Сашка, та, что с зеленым платочком на шее, ответит тебе: «Когда хочется пить, всегда кто-нибудь предложит глоток воды!» И первой напьется прямо из фляжки. А потом ты знаешь, что нужно делать!

Я знал, что мне делать и до этого и после, но встреча с девушками почему-то беспокоила меня.

Я спрятал свой рюкзак в густых зарослях возле морен, сунул туда же пистолет, чтобы можно было наблюдать за местом, а в случае опасности выбраться невредимым. Другие охраняли дорожки, ведущие к полянам, где проводилась конференция. Один из товарищей несколько раз наведывался ко мне и каждый раз я отвечал ему одно и то же: «Пока ничего!»

По крайней мере я не замечал вокруг ничего подозрительного. Проходили туристы, в основном молодежь, некоторые из них усаживались на полянке, ели, отдыхали, загорали на солнце.

К полудню оживление утихло. И эти несколько часов, когда все попрятались в прохладных горных ущельях, показались мне томительно долгими. Потом жара стала спадать. Солнце все еще палило, но в воздухе уже чувствовалась легкая прохлада, какое-то дуновение, хотя ни один листок в лесу не шелохнулся.

— И смотри в оба! — не выходили у меня из головы слова Дамяна. — Вместо Лины может прийти другая девушка! Так что если прозеваешь их, потом будет трудно открыть Сашку, и она тоже не будет знать что делать! А ты жизнью своей отвечаешь за нее!

— Да ладно тебе! — отмахнулся я, но догадывался почему он так беспокоится.

Чем больше времени проходило, тем медленнее тянулся солнечный день, тем острее ощущал я беспокойство в груди. Сидя неподалеку от тропинки, я строгал ветку и зорко наблюдал за каждым, кто появлялся со стороны тенистого леса. Я узнал многих из тех, кто прошел мимо меня утром, и даже подумал, что некоторые, может быть, участвовали в конференции, но не знал кто, да и им вряд ли могло прийти в голову, что я неспроста сижу возле морен. Над темным поясам вечно зеленого леса торчали плеши седловины, за которой простиралось высокое плато. Где-то там, среди скалистых склонов, вдали от людных троп и любопытных взоров состоялась конференция.

На этом моя первая задача по охране товарищей закончилась. Оставалось встретиться с Сашкой и, как говорил Дамян, ценой жизни охранять ее. Вспоминая тот далекий день, я понимаю, что помимо напряжения и легкого беспокойства испытывал и любопытство, и желание увидеть, наконец, Сашку вблизи. Иногда, когда художники рисуют ее портрет, меня просят высказать свое мнение насчет сходства. А я обычно стою молча, говорю для приличия несколько добрых слов, да, похожа, конечно, похожа, и спешу уйти, остаться наедине с самим собой.

Как мне описать образ, который живет в моем сердце, все те неуловимые черты, которые навсегда запечатлелись в моей памяти?

…Они показались на бурой от сгнивших иголочек хвои тропинке, но я почувствовал их присутствие задолго до того как они вышли из-под тени деревьев. Беззаботно, не спеша шли три молоденькие веселые девушки. Лину я узнал издали, а на шее той, что шла посередине, действительно был повязан зеленый платочек и, по крайней мере тогда, она не показалась мне подпольщицей.

Я едва удержался, чтобы не вскочить.

Девушки шли по дорожке. Остановились у морен, посмотрели вверх, в сторону хаотического каменного водопада, и пошли опять — легкие, беззаботные, как и все остальные, проходившие мимо меня в течение этого длинного дня.

Но почему Сашка совсем не походила на подпольщицу? У нее было загорелое лицо с розовыми пятнами возле носа, гладкая кожа, черные брови и темные, глубокие глаза. Хочу еще раз повторить: у нее были действительно черные глаза, но мне всегда казалось, что они не темные, а именно глубокие, глубокие и теплые.

Она была чуть повыше Лины и другой девушки. Прямые волосы падали на лоб, наполовину закрывая лицо, и она время от времени встряхивала головой.

Мне кажется, она заметила меня первой! Я так пристально смотрел на нее, что она не могла не заметить меня.

Они прошли мимо меня, остановились возле первого шалаша и сели на траву. Я убрал свой ножик, взял фляжку и пошел за водой. Она была ледяная, и у меня заболели зубы пока я пил. Потом я медленно вернулся по дорожке. Возле шалашей людей почти не было, и вряд ли кому-нибудь могло показаться странным то, что я направляюсь к девушкам. Повернув головы в мою сторону, они наблюдали за моим приближением.

— Вода холодная! — сказал я и остановился возле них.

Перед ними на белой салфетке лежал хлеб, жареный картофель и чеснок.

Сашка смотрела на меня своими глубокими бездонными глазами; стоя, я хорошо видел прямой пробор в ее волосах и веснушки возле носа, нежную шею с покрасневшей от солнца кожей.

— Когда хочется пить, всегда кто-нибудь предложит глоток воды! — ответила она мне.

Потом протянула руку, взяла фляжку и поднесла ее к губам.

Отпила. Поперхнулась. Отбросила волосы со лба.

— Правда холодная!

Зубы у нее были белые, крупные, пожалуй, даже чуточку великоваты и это делало ее улыбку ослепительно яркой.

— Садись! — просто сказала она.

Я присел рядом с ними.

— Поешь с нами! — предложила Лина.

— Я сыт!

— Ничего! Поешь еще! — улыбнулась мне Сашка белозубым ртом, и я почувствовал как исчезает все мое беспокойство, все напряжение этого бесконечного дня.

— Нет!

— А ты упрямый!

— Это плохо?

— Напротив!

Сашка смотрела на меня с любопытством, продолжая улыбаться.

— Очень даже хорошо… Особенно когда нужно, когда есть причина для упрямства!

— Да уж такой я!

Девушки продолжали есть. Сашка снова приникла к потному горлышку фляжки.

— В горах и вода вкуснее!

Она ела с удовольствием и в лице ее было что-то доверчивое, детское.

— Чувствую себя легкой, чистой, — продолжала Сашка, — и каждая вершина манит к себе! Иди ко мне, говорит, посмотри какие дали открываются отсюда! И я спешу, спешу, а времени все не хватает! Не хватает, чтобы подняться хотя бы на одну единственную вершину!

— Нам не хватает не только времени! — вставила молчавшая до сих пор девушка.

Она была коренастая, смуглая, за толстыми стеклами очков сверкали строгие глаза, лицо было покрыто темным пушком. Как только картофель, хлеб и лук были съедены, она заботливо стряхнула салфетку, свернула ее, собрала крошки в газету, подстеленную снизу и выбросила в мусорную яму возле поляны.

— Да! — вздохнула, а может быть, спросила Сашка, вытянувшись на спине и положив руки под голову.

Лежа, она не казалась такой высокой как вначале, когда я увидел ее; лежала неподвижно, уставившись глазами в ясное небо, и так долго, пристально смотрела ввысь, что я тоже поднял голову. Но не заметил ничего особенного.

По тропинке теперь стало проходить больше туристов. Молчаливая девушка с пушком на лице вернулась и уложила три маленьких рюкзака. Ее очки блестели на солнце.

— Думаю, нам еще рано уходить!

— А может пора? Мы не должны опаздывать! — сказала Лина.

Сашка повернула голову ко мне. Ее полуприкрытые глаза округлились — глубокие, темные как колодцы, на дне которых отражается моя маленькая фигурка.

Конечно рано, пронеслось у меня в голове. Примерно через час-два все начнут спускаться с горы и мы должны использовать именно этот момент, чтобы в сумерках быть в городе. Но здесь, у дороги, нам нельзя засиживаться.

— Пойдемте наверх, к моренам, — предложил я.

Сашка поднялась. Все трое посмотрели на застывшую гранитную реку, над которой синело небо, подпираемое темно-зелеными вершинами хребта. Солнце клонилось к закату, огромные каменные глыбы, освещенные затаившимися в глубине морен лучами, местами казались не серыми, а багровыми.

— А это не опасно? — спросила девушка с пушком на лице.

— Наоборот, красиво! — сказала Сашка.

— В стороне есть дорожка, пойдем по ней, — объяснил я.

— Ну что ж, пошли!

— Пошли! — улыбнулась Сашка и на лице ее опять появилось доверчивое, детское выражение, которое я уже видел.

— А рюкзаки? — спросила девушка с пушком на лице.

— Лучше взять их с собой!

Помогая друг другу, они приладили их на спины, я тоже достал из кустов свой рюкзак и сунул в карман пистолет.

— Мы готовы! — сказала Сашка.

Теперь мы должны быть похожими на всех остальных туристов — беззаботных, довольных хорошо проведенным выходным днем и, разумеется, немного усталых.

Дорожка вела наверх, время от времени приближаясь к самым моренам, и тогда мы видели, что округлые, прижатые друг к другу камни, застывшие в какой-то миг своего движения вниз, в большинстве своем остаются скрытыми от нас; иногда мы входили в густые заросли можжевельника, испускающие все тот же солнечный зной, пронизанный терпким, прохладным ароматом вечно зеленых просторов.

Девушки хотя и задыхались, но неотступно следовали за мной — Сашка опять была в середине, словно Лина и другая девушка сговорились ни на минуту не оставлять ее незащищенной.

Когда мы взобрались на склон, солнце ударило нам прямо в глаза. Мы и не заметили как поднялись на такую высоту, но я испытывал теперь гордость, ибо уловил в глазах девушек восхищение.

— Сюда! — повел я их по камням.

Они послушно последовали за мной. Я подавал руку то Сашке, то Лине. Только девушка с пушком на лице ни разу не протянула мне руку. И в течение всего времени, незаметно, но упорно старалась не замечать меня.

Мы дошли до плоской, слегка наклоненной глыбы. Под ногами у нас лежал каменный поток. Дорожка и поляна с шалашами хорошо просматривалась, видны были и люди, пересекавшие морены.

— Ау! — крикнула неожиданно Сашка и ее голос покатился вниз, ударяясь об окрестные склоны.

Девушка с пушком на лице нахмурилась.

Эхо заглохло. Стало тихо и мы вновь услышали как глубоко под нами, в утробе горы, шумит вода.

— Слышите? — прошептала Сашка.

Мы закивали головами.

Конечно, слышим. Но вряд ли понимаем ее волнение! Я чувствовал, что она хочет что-то подсказать нам, но сколько ни напрягался, не смог ее понять.

Должны были пройти годы, Сашка должна была погибнуть, чтобы я единственный понял то, что чувствовала она в тот день, понял ее взволнованный шепот.

Иногда я поднимаюсь на это место. Мне кажется, что оно стало выше, круче! Воды журчат по-прежнему — невидимые, скрытые в каменной утробе горы. Я стою задумавшись на плоском, слегка наклоненном камне. Старая дорожка превратилась в широкую дорогу, по которой шуршат шины автомобилей, пламенеет островерхая крыша гостиницы, из некогда глухого леса волнами доносится человеческий гомон.

— Слышите? — шепчет Сашка и я поднимаю голову и вижу ее умное, по-детски доверчивое лицо.

Напрягаюсь, чтобы услышать, что она говорит. Журчит вода. Видение исчезает. Остается только небо, камни, трава…

Пока мы спускались, она была все время начеку. По обеим сторонам ее как и прежде шли Лина и Роза, а за ними следовал Стоянчо. Время от времени Лина отставала и они начинали оживленно разговаривать.

— Ты догадываешься, почему назначили его, — спросила ее Роза.

Сашка покачала головой. Она не думала ни о Лине, ни о Стоянчо. Она ощущала, что движется в людском потоке, и это движение доставляло ей радость, возбуждало, ей казалось, что она сможет увидеть здесь Дамяна.

— Нет! — сказала она.

— А почему ты улыбаешься?

Роза посмотрела на нее подозрительно.

— Так лучше!

— Ты догадываешься, я — тоже!

— Именно поэтому! — сказала Сашка и отбросила упавшие на лоб волосы.

Они шли медленно, как и большинство туристов, и она присматривалась к тем, кто опережал их. Чувствовала их приближение, но нарочно не оборачивалась, растягивая эти напряженные, сладостно-мучительные минуты ожидания. Ее сознание работало, трезво воспринимало обстановку и в то же время позволяло предаваться своим мыслям. Она отдавала себе отчет в том, что с кем бы ни отправился Дамян после конференции, он не будет спешить, что такой человек как он не может спешить, и вместе с тем, понимая несбыточность своего желания, надеялась его встретить.

Лина и Стоянчо шли почти вплотную за ними. Лина говорила, а тот внимательно слушал.

— Вас можно принять за брата и сестру! — тихо сказала Роза. — Вы очень похожи!

— Старшая сестра, охраняющая младшего брата! — пошутила Сашка.

Розины очки предостерегающе сверкнули.

— Ты можешь обидеть его!

— Ничего!

Роза излучала какое-то постоянное напряжение и Сашка испытывала неукротимое желание на время отмежеваться от тех дней, из которых она пришла и куда через час или два вернется снова.

— Хорошо, что я с Линой! — промелькнуло у нее в голове. — Хоть с Розой мы и знакомы давно, она утомляет! Утомляет своими заботами, постоянной подозрительностью…

— Он, наверное, знает квартал! — заговорила Роза, вглядываясь вперед. — Не думаю, что его выбрали случайно!

Лицо ее было неподвижно, но стекла очков постоянно сверкали.

— От света! — подумала Сашка. — Все это от света! Сегодня был такой солнечный день! По крайней мере для меня…

И вдруг ей стало грустно. И золотистый закат с окутанными сумерками хребтами, и нежно-синий венок хребтов Стара-Планины, и город, словно бы потонувший в солнечной пыли — весь этот мир вдруг показался ей знакомым и в то же время чужим.

Неужели возможно, чтобы все эти веселые, беззаботные люди возвращались домой? А она в своем городе теперь как чужая, не знает даже, какая дверь распахнется перед ней, чтобы приютить на день или два, на одну ночь или на много месяцев.

Днем ее познакомили с Линой. Хрупкая девушка с первой же минуты понравилась ей своей уверенностью, врожденным спокойствием.

— Вы, наверное, понравитесь друг другу! — сказала им Роза, но в тот момент Сашка увидела Дамяна и забыла обо всем. Все время старалась быть поближе к нему, слышать его голос. Она и теперь совсем ясно видела его энергичное лицо, губы, глаза…

Дамян обрадовался, когда увидел ее (помнит!), пожал руку, задержав на мгновение в своей.

— А, может, мне это только кажется? — подумала Сашка. — Может, я воображаю то, чего мне хочется? Чего у меня никогда не было?

В тающем, но все еще ярком свете вспыхивали последние отблески оранжевого солнца. Его огненный шар повис над люлинскими вершинами, и они пылали, словно расплавленные его горячим дыханием.

Чем ниже они спускались, тем темнее становилось вокруг и в этот короткий час майских сумерек лес стал свеже-зеленым.

— На трамвае будете возвращаться, или пешком? — спросила Роза.

Сашка слегка нахмурила черные брови. Хотела сосредоточиться, собраться с мыслями, но они постоянно возвращали ее к Дамяну и их завтрашней встрече.

— Ты чего улыбаешься?

Сашка вздрогнула.

— А что, разве нельзя?

Радость вновь распирала ее грудь, она чувствовала нежное порхание птиц, сознавала, что вступает в неведомый, прекрасный мир любви, и это делало ее нетерпеливой.

— Давай спросим Стоянчо, — предложила Роза.

Ах да… Маленький, юркий паренек, который идет за ними.

— Давай!

Порхание отдалилось, оставив в груди ощущение радости. Солнце наконец закатилось, низкие хребты, высившиеся напротив, окрасились в медно-красный цвет, и то ли от теплого дыхания земли, то ли от желания увидеть мир во всей его глубине, ей показалось, что она видит тающую на горизонте зелень, видит неясные очертания оставшихся позади вершин.

— Давай спросим! — машинально повторила она.

— Чудная ты сегодня! — Роза пожала плечами и посмотрела на нее, но на этот раз стекла ее очков уже не сверкали. — Просто не узнаю тебя!

А если сказать, что влюблена, что люблю…

— Нет, только не Розе! — промелькнуло у нее в голове. — Она не поймет! Не сможет понять… Хорошо что я пойду с Линой.

— Тебе так кажется! — шутливо ответила она, удивленная собственным голосом и отчужденностью, сквозившей в ее словах.

— Понимаю! — сказала Роза, дотронувшись до ее руки. — Один день на воле среди товарищей, а на душе становится тошно! Но нельзя поддаваться чувствам, настроениям. Нельзя, не так ли?

— Знаю!

— Ты можешь быть счастлива по-своему. Сейчас мы расстанемся, но ты не одна! Помни это! Ты…

Сашка оглянулась. Лина и Стоянчо шли молча, опустив головы.

Моя охрана! А разве можно запереть мысли, сердце, взять их под стражу?

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю!

— Все мы любим тебя, верим тебе! — продолжала Роза. — А это иногда может стать содержанием всей жизни. Для нас борьба будет продолжаться всегда. И в ней наше счастье! Если ты усвоишь это, тебе сразу же станет легче!

За изрытыми берегами каменной реки дорога расширялась. Лес все больше погружался во мрак и люди, проходившие под деревьями, напоминали призрачные тени.

Лина и Стоянчо догнали их, и все четверо шли в одном ряду.

— Наговорились? — спросила их Роза.

— А мы оказывается почти соседи! — ответила Лина.

Роза посмотрела на Сашку. В ее глазах читались вопрос и утверждение: Я же говорила тебе!

— Вы на трамвае поедете, или пойдете пешком? — спросила она Стоянчо.

Он посмотрел на нее, на Сашку и не сразу ответил. Перед ними уже вырисовывались очертания первых домов, холодным блеском сверкали окна казарм на противоположном склоне, вдали, за котловиной, наполненной шумами и тенями, пыхтел товарный состав.

— Пешком! — сказал Стоянчо. — Сначала пешком, потом трамваем.

Роза опять стала озираться.

— Я должна покинуть вас… Вы идите, не будем прощаться!

Она свернула в сторону леса. Возле дерева сняла рюкзак и присела рядом.

Вокруг было по-прежнему оживленно. Со стороны селения, лежащего в котловине, доносились звуки музыки.

— Пошли! — сказала Сашка. — Кавалер пойдет в середине.

Стоянчо поморщился, но Лина сразу же встала с другой стороны. Темный лес поглотил их.

Очутившись между домами, они почувствовали запах пыли, духоту и зной, затаившиеся в каменной кладке, горы казались им теперь нестерпимо далекими и прекрасными.

— Пойдем по улочке мимо церкви! — сказал Стоянчо.

— Потом нам придется сесть на трамвай! — сказала Лина. — А то станет совсем темно.

А о чем они говорили дорогой? — подумала Сашка, вспомнив, что сегодня несколько раз видела Дамяна и Лину вместе. Ее познакомили с Линой, она успела перекинуться несколькими словами с Дамяном, почувствовать мимолетную ласку его руку и ей казалось совсем естественным, что они знают друг друга. Сейчас до Сашки вдруг дошло, что они разговаривали очень тихо, почти касаясь лицом друг друга, но тогда ее отвлек чей-то вопрос, а потом она просто забыла об этом.

Но почему она вспомнила об этом сейчас?

— Может быть, Стоянчо тоже знает Дамяна и разговор шел о нем! — промелькнуло у нее в голове.

Оглянулась. На миг ей показалось, будто за ними бежит Роза и шепчет задыхаясь: «Ты не одна, помни это!»

Но не увидела знакомого, смуглого лица. Известное время Роза, наверное, шла за ними, потом спустилась к трамвайной остановке, откуда доносился пронзительный скрип тормозов на поворотах.

— Теперь понятно! — подумала Сашка. — Дамян и Лина говорили обо мне! Точно… А может мне опять показалось… То, чего хочется! Чего мне не хватало до сих пор!

Она говорила себе это во второй раз. И вдруг ее охватила внезапная грусть. Не размышляя, она сняла с шеи зеленый платочек, который ей дала Роза. Сунула его в карман платья. Почувствовала шеей вечернюю прохладу, и шелест птичьих крыльев отодвинулся в какой-то далекий уголок ее сознания. Она опять настороже — напряженная, внимательная, готовая к любым неожиданностям. Вспомнила ожидание, с которым вглядывалась в каждого, кто опережал их, надеясь еще раз увидеть Дамяна, и улыбнулась своей наивной надежде.

С одной стороны темнел лес, с другой — поднимались каменные заборы, из-за которых шел запах пыли и навоза. Дома стали встречаться все реже. Впереди было шоссе, трамвайная линия и это огромное расстояние они втроем должны пройти как можно незаметнее, чтобы пробраться, наконец, в город.

Квартал был старый, темный. Освещенный бульвар казалось поглотил оживление тихих прямых улочек с одноэтажными домиками. Вначале по обеим сторонам бульвара шли магазины, встречались высокие дома, но чем дальше они уходили, тем меньше становилось огней. И только распахнутые двери таверн, расположенных почти на каждом углу, притягивали взгляды. Все они были столь похожи друг на друга со своими вынесенными на тротуары столиками, что Сашка несколько раз оглянулась, чтобы убедиться действительно ли так однообразна эта длинная, широкая улица.

Они сели на переднюю площадку заднего вагона, и она ощущала лицом струю теплого воздуха, трепавшего ей волосы. Но достаточно было закрыть глаза, как возникало смутное ожидание, рожденное стуком колес. Остановка, стремительный рывок вперед, скрежет горячего железа — все это наполняло ее уверенностью, силой.

Стоянчо наблюдал за пассажирами и за входящими на остановках. Лина не спускала глаз с переднего вагона. Стоянчо был молод, очень молод, но на лице его не было ни тени страха или беспокойства. Линин профиль был чист и нежен. Нет морщинок, нет усталости в лучистых светлых глазах. Время от времени она поворачивалась к Сашке и улыбалась ей, и тогда было видно как она хороша.

— Наверное ей столько же лет, сколько и мне! Или немножко больше, — подумала Сашка.

В мыслях она видела яркое солнце, вечно зеленые леса и Дамяна.

Над домами и полем высились горы, над темными хребтами сияли светлые звезды.

— У меня такое чувство, как будто я возвращаюсь опять в горы! — прошептала Сашка.

Стоянчо кивнул головой.

— Сейчас начнем спускаться!

Тормоза заскрипели, трамвай замедлил ход. Стоянчо выпрыгнул на улицу первым. Обе девушки вышли вслед за ним.

На углу напротив светились широкие окна низкого ресторанчика. Большинство посетителей сидело на улице.

— Пошли!

Трамвай тронулся. Они свернули в темную боковую улочку.

— Здесь мы расстанемся! — тихо сказал Стоянчо. — Ты помнишь адрес? На всякий случай!

— Помню!

— Лина пойдет первой! Ты будешь идти за ней, на расстоянии! Войдя в дом, она зажжет в своей комнате свет.

— А ты?

Стоянчо умолк. Послышались шаги, их настигала чья-то тень. Стоянчо прислонился к деревянному забору.

— Вы идите, я догоню вас!

Тень поравнялась с ними. Это был мужчина. Он шел быстро, размеренно и, даже не взглянув на них, продолжил свой путь.

Стоянчо догнал девушек.

— Не люблю, когда кто-то идет за мной!

— Ты не ответил мне! — напомнила ему Сашка.

— Я буду идти за тобой по другому тротуару!

— Пойдемте вместе! — вмешалась Лина.

Стоянчо посмотрел на нее и сжал губы. Желтые конусы фонарей освещали тротуар, мостовую. За заборами слышались голоса.

— Пойдемте вместе! — повторила Лина.

Стоянчо молчал.

— Договорились?

Сашка усмехнулась и взяла их под руку.

— Я начинаю чувствовать себя неловко!

— У меня задача… Не у нее!

— Я предлагаю то, что разумнее, — сказала Лина.

— Хорошо, пусть будет так, как предлагает Лина! — сказала примирительно Сашка. — Чем естественнее, тем лучше.

— Здесь мы расстанемся! А вы обойдите это место!

Перед тем как подойти к углу, Лина выбежала на освещенное место. Ее тонкая фигурка мелькнула на миг и потом растворилась во мраке.

— Ну, — вздохнула Сашка, — наконец-то мы остались одни.

Она взяла Стоянчо под руку, но, почувствовав как тот смутился, отпустила.

— Пока Лина войдет в дом, мы покрутимся здесь.

— Хорошо!

Она привыкла к любым обстоятельствам — неподозреваемым, неожиданным, они обострили ее рефлексы, научили доверять интуиции. Она была вынуждена скрываться уже много месяцев. Все это походило на игру, где как в любой игре, ошибка означает проигрыш.

Разница была только в цене проигрыша.

Игра будет продолжаться и потом, но, допустив ошибку, она уже никогда не будет участвовать в ней!

И опять как в горах, она подумала, что за каждым забором в доме живут люди, которые, может быть, кого-то ждут; и только она, во имя всех этих незнакомых, безразличных к ее жизни и смерти людей, отреклась от всего.

— Только не от любви! Никогда — пронеслось у нее в голове и впервые с радостью и нетерпением она подумала о завтрашнем дне.

В темноте над нею пронесся шелест птичьих крыльев. Сашка улыбнулась.

— Понимаешь, на какой риск ты идешь?

Стоянчо косо посмотрел на нее.

— Какой риск?

— Тебя, наверное, предупредили.

— Предупредили! — ответил он басом.

У калитки на деревянной лавочке сидели босоногие ребятишки. Они заметили их издалека, словно по команде повернули головы в их сторону и все время пристально за ними наблюдали.

— Жених и невеста! — крикнул вдогонку звонкий мальчишеский голос. — Замесили тесто…

Другие сдержанно захихикали.

Сашка просто почувствовала в темноте как побагровел Стоянчо.

— Разве тебя здесь не знают?

— Здесь нет!

— А ты не из разговорчивых!

— А это плохо!

— Напротив… Но мы уже говорили на эту тему!

Стоянчо опустил голову.

— Да уж такой я!

— Долго мы будем ходить?

— Еще немного!

— Может быть, Дамян тоже думает обо мне! — неожиданно решила она.

— Конечно!

Стоянчо удивленно посмотрел на нее.

— Ничего! — тихонько засмеялась Сашка. — Ничего.

Никогда еще она не высказывала свои мысли вслух. Но и никогда до сих пор ни о ком так упорно не думала.

Ни о ком кроме матери…

Некоторые впали в уныние. Нервничали. Не могли примириться с продолжительной неизвестностью. Она принимала действительность такой как она есть. Она должна была исчезнуть для врага — это было легко, но для близких — очень трудно! И она исчезла! Нужно было продолжать тайную, неумолимую борьбу! И она продолжала ее. Исполняла все как положено. Ей были необходимы только книги. И тогда часы не казались такими длинными, мучительными. Она знала, что все проходит, что все — вопрос времени, мечтала и с нетерпением ожидала дня, когда свободно сможет выйти на улицу, пройти через весь город по оживленным бульварам, не озираясь, не боясь и оказаться снова рядом с ней…

Ты, наверное, поседела! Глубже стали морщинки вокруг глаз, высохли губы! Высохли и потрескались, мамочка, от волнений! Я знаю, я уже испытывала это. Когда мне приходится скрываться, я чувствую как у меня сохнут и трескаются губы, и долго потом помню соленый вкус крови!

А Дамян не ожидание! Не стремление и не жалость! С тех пор как она впервые увидела его, он живет в ее мыслях, стал нераздельной частью ее существа. Она не хотела этой любви. Она налетела на нее внезапно и вначале Сашка думала, что не должна поддаваться чувствам, хотела вытравить любовь, превратить ее как мать и свободу в нечто хоть и неотвратимое, но далекое, что наступит, когда придет время. Дни и ночи, в утомительные часы одиночества и размышлений она боролась с собой, пока, наконец, не осознала, что это любовь…

Сюда, на темные улочки, изредка доносился скрежет трамвайных колес. Подкованные ботинки Стоянчо цокали по тротуару. Сашка всмотрелась в его неясный профиль и сказала:

— У меня к тебе просьба!

Стоянчо притворился, что не слышит.

— Если придется, если действительно нужно будет защищаться, будь разумным… В первую очередь разумным!

Стоянчо молчал.

— Ты умеешь стрелять?

— Прошлой осенью демобилизовался!

— А я прошлой осенью кончила гимназию!

— Значит мы однолетки!

— Ты все еще сердишься на Лину?

— Нет… Почему?

— Мне кажется, что она постарше! Хотя выглядит совсем девчонкой!

— Да, постарше! — согласился Стоянчо. — Зачем ты сняла платочек?

— Он у меня в кармане!

— Я сразу тебя узнал… Догадался, как только вы вышли из леса!

— По платочку?

Вместо ответа Стоянчо осмотрелся и подошел к калитке.

— Здесь!

Со стороны улицы поднимался чисто выбеленный дом, в конце двора виднелась другая постройка, которую, наверное, сдавали квартирантам. В темноте виднелось ярко освещенное окно, желтый свет которого падал на вымощенную плитками дорожку.

— Ты не ответил мне! — тихо сказала Сашка. — По платочку узнал меня?

— И по Лине… Мне Дамян сказал!

Невидимый шелест птичьих крыльев растаял во мраке. Сашка почувствовала холодок в груди, вновь увидела лица Лины и Дамяна, и в каком-то мгновенном озарении осознала, что в тот миг для них двоих не существовало ничего другого.

— Они знакомы?

Стоянчо медлил с ответом.

— Знакомы, — ответил он уклончиво, потом добавил: — Она его жена.

Сашка глубоко вздохнула. Сердце ее забилось, готовое разорваться, кровь застучала в висках.

— Врешь! — крикнула она.

Стоянчо смотрел на нее в замешательстве.

— Врешь! — повторила она.

— Зачем мне врать? Она его жена!

Какое-то время они стояли молча, неподвижно. Стоянчо положил руку на ее плечо.

— Иди и будь внимательна!

Сашка смотрела на него, не двигаясь.

— Я буду ждать напротив, пока ты войдешь!

Она почувствовала на своем плече его тонкие пальцы, запомнила его дыхание и бесшумно, как лунатичка, прошла в открытую калитку. Она была похожа на тень и, дойдя до конца двора, слилась со светлой стеной.

Дверь за ней бесшумно захлопнулась.

— Теперь ты в безопасности!

Лина пересекла темный коридорчик и ввела ее в освещенную ночной лампой комнату. Она была в домашних туфлях на босу ногу, светлые волосы стянуты белой лентой.

— Я наблюдала в окно, тебя никто не заметил!

Комната была широкая с низким потолком. В углу темнела кровать, застланная коричневым козьим покрывалом, рядом с ней находилась кушетка. Вдоль стен стояли этажерки с книгами, книги лежали и на столе возле окна.

— Надеюсь, тебе не будет скучно одной! — продолжала Лина. — Здесь абсолютно спокойно! — улыбнулась она одними губами. — Ты понимаешь, что я хочу сказать! Никто ничего не заподозрит.

А Дамян? Разве никто не знает о твоей связи в Дамяном?

Какой-то голос внутри Сашки задавал гневные вопросы и она стояла неподвижно, как бы окаменев.

— Разденься и умойся, я полью тебе!

Лина сняла ранец с ее плеч.

…Сашка опустилась на кушетку. Вместо сетки внизу были доски. Подумала, что на этом твердом ложе спать, конечно, здоровее, но на мягком приятнее. И только сейчас почувствовала как устала. Ноги распухли и гудели.

Из коридора послышался голос Лины.

— Стоянчо уже ушел!

— Наверное!

Голос не слушался ее, но не было времени думать об этом.

— Иди сюда!

Сашка встала. Сняла туфли. Щиколотки почернели от пыли. Чистый дощатый пол холодил ступни. Она медленно расстегнула платье. Сняла его через голову и вдруг почувствовала как щиплет кожу на плечах и груди.

— Нарочно не зажигаю свет!

— Туфли я оставлю здесь!

— Хорошо! Рюкзак твой тоже здесь!

На стуле без спинки светлел медный таз. Сашка нагнулась. Вода, стекая с ее ладоней, зазвенела о дно таза. Она вымыла лицо, шею. Облила водой голые плечи.

— Я принесу еще воды.

— Мне нужно вымыть ноги!

Вода отмыла грязь и ноги ее забелели в полумраке.

— Держи!

Лина подала ей сухое полотенце и пока Сашка медленно вытиралась, не сводила с нее глаз.

— Ты очень красивая! Очень, — сказала она.

— Почему ты говоришь мне это?

— Потому что это правда!

— Такая правда меня не интересует! И вообще это не имеет никакого значения!

— Правда и красота всегда имеют значение!

Сашка почувствовала раздирающую боль в груди — огромную звенящую пустоту, в которой отдавался лишь шелест птичьих крыльев.

— Ты, наверное, даже не подозреваешь как мы гордимся тобой! — сказала Лина, опять входя в комнату.

— Этому тоже не следует придавать никакого значения!

— Сегодня я слушала тебя целый день… Ты часто повторяешь «напротив», и я сейчас хочу тебе ответить: напротив! Все имеет значение!

Сашка охватила руками плечи и задрожала. Ее бил озноб, но не было холодно.

Лина протянула ей широкую бумазейную ночную сорочку.

— Надень! Будешь спать в ней!

Она тоже разделась, спокойно, не спеша, не смущаясь. После сняла с кушетки покрывало и одеяло.

— Я забыла спросить тебя, хочешь есть?

— Нет!

— Тогда давай ложиться! Ты устала!

— Это заметно?

— По глазам… По твоим глазам все заметно!

Сашка усмехнулась.

— Предатели!

— Нет не предатели! Стоянчо, например, не смеет посмотреть на тебя!

— И все видно по моим глазам?

— Все! Сейчас ты грустная! — Лина тряхнула головой, сняла ленту с волос и они рассыпались по ее плечам. — Будешь спать на кровати!

— Предпочитаю на кушетке!

— Нет, будешь спать на кровати!

— Это тоже указание Дамяна?

Голос ее осекся, но вопрос свой она задала спокойно, с едва уловимой насмешкой.

— Почти, — улыбнулась Лина. — Он привык думать обо всем!

Глаза ее блестели, лицо преобразилось, как бы освещенное внутренним светом.

— Боже мой! — простонала неслышно Сашка и почувствовала как меркнет все вокруг. Неужели никто не догадывается о ее состоянии?

Так лучше! Лучше! А то как потом смотреть людям в глаза?

— Как? — спросила она вслух.

— Тебе тяжело? — прошептала Лина.

— Никогда прежде со мной этого не случалось… Но когда долго бываешь сам, незаметно начинаешь разговаривать, а точнее размышлять вслух!

— Бывает!

— Знаю! И это самое маленькое, что может случиться!

Она никогда не задумывалась над этим, но внезапно поняла, что на протяжении всех месяцев, когда она исчезла для мира, для близких и для тех, кто повсюду разыскивает ее, с Дамяном ее связывала невидимая чувственная нить. Она выполняла свои задачи, думала, отдавала распоряжения, оберегала людей, жизнь которых так странно, страшно, навсегда переплелась с ее жизнью и в то же время глубоко в сердце жило смутное чувство к нему. Она представляла себе свободу, день, когда пройдет через весь город по оживленным бульварам, представляла встречу с матерью; только о Дамяне никогда не мечтала и вместе с тем чувствовала как бушует и сжигает ее дремлющая в груди страсть. Ощетинившийся чужой мир, в котором присутствовал Дамян, как бы обладал плотью, был осязаемым, теплым, человеческим и она, не отдавая себе ясного отчета в этом, была в мыслях такой же нежной, ласковой, человечной. Ей часто приходилось принимать важные решения, касающиеся судеб людей, которых она даже не видела, и она всегда старалась узнать как можно больше о них, об их характере и жизни, почувствовать ту отправную точку, которая поможет ей вникнуть в чужой мир, и в долгие часы одиночества и размышлений ей почти всегда удавалось это.

— Ты куда?

Лина уже легла и когда Сашка направилась в коридор, удивленно подняла голову.

— Куда ты идешь?

— Да здесь я, — ответила Сашка.

На вешалке висел ее рюкзак. Сашка развязала шнурок. Сунула внутрь руку. Из рюкзака пахнуло запахом цветов.

— Завянут, — подумала она. — Завтра нужно будет выбросить.

Пистолет с его привычными линиями тоже был теплый. Перед тем как лечь Сашка погасила лампу, отодвинула занавеску на окне.

— Совсем немножко!

— Конечно! — шепотом согласилась Лина. Сашка на мгновение застыла в неподвижности. Потом нырнула под одеяло.

— Ну и устала же я, — подумалось ей. — Совсем разучилась ходить.

Она потерлась головой о подушку. Ощутила затылком пистолет и грустно улыбнулась. Теперь в темноте она может улыбаться сколько душе угодно, думать со снисхождением о том, что чуть ли не любуется собой и своей мукой. Как последняя дурочка!

— Если тебе не спится, — донесся до нее шепот Лины, — давай поболтаем.

Сашка долго молчала.

— Иногда мне ужасно хочется поговорить, поделиться с кем-нибудь мыслями, — тихо сказала она. — А когда представляется такая возможность, я робею, мне кажется, что я отвыкла разговаривать.

— Трудно тебе! — прошептала Лина. — Но ты выдержишь!

— Все выдержат!

— Нужно иметь твое самообладание!

Сашка усмехнулась.

…Толпа гудела и она чувствовала себя защищенной в окружении разгоряченных тел. Наконец несколько пар рук подняли ее на чьи-то плечи. Она увидела возбужденные лица смотревших на нее людей, увидела Дамяна, синие мундиры полицейских и желтые плитки мостовой, казавшиеся по-осеннему желтыми под окаменевшим серым небом. Полицейские метались в толпе, врезаясь в ее живую плоть и отступали назад; она говорила и думала при этом, что ее голос не доходит до тех, кто стоит рядом с ней. Но зато видела намного дальше других и первой заметила конную полицию. Всадники выскочили из-за темного здания университета. На повороте кони скользили и слегка приседали, а затем устремлялись вперед.

Пешие полицейские столпились на одном месте. Всадники приближались.

Голос ее теперь звенел — призывно, громко. Казалось, что только он сдерживал толпу до того мгновения, когда топот подкованных копыт заглушил ее слова. Лошади в страхе пятились назад, вставали на дыбы, выпятив огромные беззащитные животы и полицейские, сидевшие верхом на них, натягивали поводья, корча гневные гримасы под стянутыми ремешками фуражками.

Толпа стала редеть. Кольцо людей вокруг нее растаяло. Ржали кони. Нагайки свистели все ближе. Сашка почувствовала, что ее опустили на землю и те же руки, которые подняли ее, теперь увлекают за собой.

Они бежали. Пробирались через неосвещенные подъезды, поднимались по каким-то лестницам. И только когда очутились в темной комнате, она поняла, что даже не знает того, кто привел ее сюда.

С тех пор все и началось… Потом она перешла жить на квартиру Розы и провела там зиму и весну!

Хорошо, что никто не заметил ее любви к Дамяну!

— Но как я не догадалась, что существует Лина?

Зачем нужно было устраивать ее именно здесь?

Неужели она и теперь должна проявлять самообладание?

Птицы, птицы! Всю зиму мечтала я о вас! Слышала шелест ваших крыльев! А теперь знаю, что вы улетаете навсегда! Прощай, Дамян! Я не знаю и никогда не узнаю твоего настоящего имени! Пройдет время, много времени, и если мы уцелеем, я скажу что любила тебя. Скажу, когда все пройдет и память об этих днях станет еще более близкой и родной…

Нежные пальцы Лины коснулись ее щеки.

— Ты плачешь?

Ее глаза были закрыты. Она уже не смотрела в темноту. Не думала. Ничего не ждала. Горячие, гневные и вместе с тем очищающие слезы неудержимо лились из глаз, обжигали веки.

Но ты плачешь, Сашка?

Рано утром ко мне пришла Лина и сказала, что встреча между Сашкой и Дамяном не состоится. А точнее, что вместо Сашки пойдет она. Мне же поручается приглядывать за домом и ни на минуту не оставлять Сашку одну.

— Хорошо! — согласился я.

— С ней что-то происходит, — вздохнула Лина.

Мне вспомнилось как неожиданно вспылила вчера Сашка и обвинила меня во лжи. Но я решил, что лучше не рассказывать о случившемся.

И допустил ошибку!

Вторую ошибку совершила Лина. Ушла на работу, а работала она на мельнице братьев Габровских, и примерно часа через два попросила разрешения уйти. Очевидно, беспокоилась о Сашке, потому что перед встречей с Дамяном отправилась на поиски Розы, не подозревая, что полиция еще вчера пронюхала о конференции. Роза из предосторожности не возвращалась домой. И правильно сделала, так как там ее поджидали двое агентов в штатском, а двое других кружили вокруг дома. Напав на следы Сашки, они были убеждены, что на этот раз схватят ее. Каково же было их разочарование, когда Роза не вернулась. Шпики продежурили всю ночь. Но Розу предупредили студенты, снимавшие мансарду. А она в свою очередь поспешила связаться с Дамяном!

Но не будем торопиться!

Важно, что опасность почувствовали вовремя. После короткого разговора с Розой Дамян отправился на окраину города, где теперь разбит парк. По моим сведениям, он должен был встретиться там с Сашкой или Линой.

Лина тоже хорошо рассчитала время: сначала встреча с Розой, потом — с Дамяном. Только одного не предусмотрела — встречи с агентами. Озверевшие после бессонной ночи, они с яростью набросились на Лину, понимая, что она является единственной случайно попавшей в их руки нитью, и сделали все, чтобы компенсировать отсутствие Розы и Сашки. Они рассчитывали на внезапность, на ее кажущуюся беззащитность, обманувшую их в первый момент. Они и не подозревали о том, сколько силы таится в этой нежной на вид девушке, когда грубо набросились на нее. Лина понимала безвыходность положения. Стиснув губы, не промолвила ни слова. Агенты принялись избивать ее, пытаясь сломить молчаливое сопротивление своей жертвы. Они чувствовали, что каждая секунда отдаляет их от Сашки и Розы и осыпали Лину искусными жестокими ударами — били в пах, в живот, по лицу.

Она молчала.

Приехала машина. Безжизненное тело Лины бросили в кузов и увезли. По счастливой случайности у Лины ничего не было с собой. Они не смогли узнать ни ее имени, ни ее адреса. Стали наводить справки.

А пока разыгрывалась эта трагедия, ничего не подозревающий Дамян вышел на последней остановке трамвая и пошел по глухим улочкам, мимо покосившихся лачуг на окраину, где берут начало люлинские холмы.

Но об этом я узнал много позже!

Тогда же я знал, что мне нужно охранять Сашку!

Я оделся, сунул во внутренний карман пиджака вальтер и вышел на улицу. Сейчас в этом квартале поднимаются высокие дома, трамвайная линия продолжена до самого парка и старые одноэтажные домишки на этом фоне выглядят еще более ветхими. С каждым годом их становится все меньше. Сначала рабочие забирают все, что может пригодиться, а потом экскаваторы разрушают торчащие стены и теперь уже недалек день, когда в этой части города не останется ни одной из тех приземистых лачуг, в которых ютились беженцы, ничто не будет напоминать о том времени, кроме имен на белом мраморе мемориальных плит.

Разрушен домик с флигелем в глубине двора, где погибла Сашка, не осталось широкой чистой комнаты Лины. В те времена улочка была тесная, немощеная и мне было трудно разгуливать по ней, не привлекая внимания.

День был тихий, но серый, с нависшими пушистыми облаками, под которыми горы казались странно близкими.

Я несколько раз прошелся мимо квартиры Лины. Поглядывал краем глаза на низкое строение во дворе, но не замечал ничего подозрительного. А из головы не выходила Сашкина вспышка, боль в ее голосе. И я снова и снова слышал как она упрекает меня во лжи. Тогда я впервые усомнился, имеют ли право на любовь Лина и Дамян. Никогда прежде я не задумывался о их любви. Воспринимал ее как нечто естественное.

Почему в таком случае Сашка набросилась на меня?

Почему была так расстроена сегодня утром Лина?

Во дворе никто не показывался. По улице изредка проходили женщины с хозяйственными сумками. На углу мальчишки играли в шарики. Я сделал вид, что наблюдаю за игрой, а сам не спускал глаз с двери, из которой могла выйти Сашка.

Мальчишки приседали, внимательно прицеливались стеклянными шариками и их голоса — то тоненькие, то смешно огрубевшие, напомнили мне о том, что когда-то я был мастером этой игры. Мои сверстники обычно держали шарик кончиком среднего и большого пальцев руки, слегка придерживая его указательным пальцем левой руки. Я целился безошибочно, не раз ударенные мной шарики раскалывались на две половинки. Мой прославленный удар объясняли тем, что я левша и левый глаз у меня очень точный, так же как и большой палец сильнее любого другого пальца. В армии было то же самое. Нас учили стрелять. Я стрелял правой рукой, прицеливался правым глазом, но мне было неудобно держать ружье на плече, и в мишени я не попадал. Все во взводе попадали в цель, только мои пули пролетали мимо. Начальство ругало меня, пока, наконец один поручик не вступился: «Да разве вы не видите, что он левша!» И приказал дать мне пистолет. Для пробы! Я выпрямился, поднял пистолет, выстрелил. А те, что возле мишени, машут флажком — дескать, попал! Потом бегут назад с мишенью. Показывают ее в удивлении и все видят: я стрелял так, что выбил из мишени целый круг.

— М-да! — сказал тогда поручик и похлопал меня по плечу. — Молодец! Ты впервые стреляешь из пистолета?

— Никак нет, господин поручик! — отвечаю я.

— Интересно! Очень интересно! — говорит поручик, вынимает из кобуры свой пистолет, проверяет его и подает мне. — Попробуй!

Вышел я опять на линию. Те, что возле мишени попрятались в окопе. Все на стрельбище замолкли, — а это была глухая котловина, окруженная со всех сторон каменистыми оврагами, оглашаемыми свистом пуль. Рука моя висит свободно. Легкий ветерок ласкает лицо. Правый глаз почти закрыт.

— Стреляй! — подает команду поручик.

Медленно поднимаю руку. Прищуриваю левый глаз, — чтобы видеть мишень. Нажимаю курок.

Сухие выстрелы оглашают котловину. Я быстро прицеливаюсь и как только в прорези в середине мишени показывается едва заметное белое пятнышко стреляю. Когда я кончил стрелять, те совсем одурели. На мишени зияли две огромные дырки.

Меня признали лучшим снайпером, разрешили стрелять левой рукой и из винтовки. Мне мешал приклад и попадания были не такие точные как при стрельбе из пистолета, но все же в цель я попадал.

Дамян знал эту историю, ему рассказали о ней, и поэтому он был уверен во мне. Я тоже гордился своим умением стрелять без промашки, но тогда еще не знал, что для того чтобы уберечь себя и спасти от смерти человека, верного глаза и надежной руки мало!

Увлекшись игрой в шарики и собственными мыслями, я все же заметил, что некоторые мальчишки вдруг стали оглядываться. По нашим улочкам в те времена редко ходили мужчины в шляпах — поэтому глаза ребят подозрительно заблестели. Меня тоже пронзило подозрение.

Их было двое, они появились со стороны широкой улицы, по которой ходил трамвай, шли быстро, разглядывая номера домов. Подошли к нам. Мальчишки продолжали игру, но в их движениях, в их взглядах чувствовалось напряженное ожидание. Двое в шляпах, с гладко выбритыми, холодными лицами прошли мимо нас и в ту же минуту, когда я подумал, что они идут с точно определенной целью, в дверях Лининой квартиры показалась Сашка. Поверх вчерашнего платья она надела темно-синий жакет, в руках у нее была сумочка. Она, не оглядываясь, пошла по тротуару навстречу тем двоим в шляпах.

Мне показалось, что вокруг стало тихо как на стрельбище.

Перестав играть, мальчишки наблюдали за двумя мужчинами. Я снял предохранитель с вальтера, готовый в любой момент вынуть руку из кармана.

Они поравнялись и разминулись. Сашка продолжала свой путь. Те двое подошли к Лининой квартире. Один из них посмотрел во двор, а потом оглянулся на Сашку. Они о чем-то заговорили. Тот, который оглянулся, поспешил вслед за Сашкой. Она, очевидно, почувствовала это, но не ускорила шаг. Не посмотрела и в мою сторону.

— Барышня… Барышня!

Сашка продолжала идти. В огромном, притихшем под нависшим небом мире слышались только ее шаги.

— Барышня!

Мальчишки схватили свои шарики и исчезли за близкими заборами. Улочка притаилась, стало душно.

Не пора ли мне вмешаться?

Кто-то тронул меня за локоть. Оборачиваюсь и вижу Дамяна, незаметно приблизившегося ко мне. Лицо у него бледное. Я молчаливо киваю головой в сторону Сашки. По его напряженному взгляду чувствую, что он встревожен.

В следующую минуту Сашка побежала. Заметила ли она нас? Или хотела убежать от нас?

Тот, который шел за ней, тоже побежал.

Другой, стоя посреди улицы, наблюдал одновременно и за квартирой Лины, и за Сашкой. Я собирался вынуть руку из кармана, но Сашка шмыгнула в какой-то двор. Агент, теперь я был уверен, что это агент, прислонился к задней стене низкого домика и сунул руку в пиджак.

Я застрелил его с первого же выстрела.

— Берегись! — крикнул мне Дамян, доставая револьвер.

Я повернулся и на ходу прицелился в другого агента. Ударник сухо щелкнул, но я не почувствовал обычного толчка в ладони.

— Беги! — подтолкнул меня Дамян.

Второй агент стал стрелять в нас.

— А Сашка?

— Выберется!

Дамян мертв. Погиб после жестоких пыток, не проронив ни слова. Я не могу обвинять его в том, что он тогда испугался. Он долго ждал на окраине, потом отправился к Лининому дому, чтобы узнать в чем дело. Ни он, ни я не знали тогда, что Лина убита.

Я обернулся и выстрелил, но пистолет опять дал осечку.

Агент прижался к стене и не шевелился.

— Сашка убежала! — бросил мне на бегу Дамян.

Второй агент стрелял, весь квартал звенел от выстрелов, в окнах, из-за заборов стали показываться испуганные лица. Я вырос в этом конце города, знал каждый дом, каждый угол и повел Дамяна за собой. Мы свернули на первом перекрестке, пробрались через несколько разгороженных дворов. Выстрелы прекратились.

— Выбрались! — вздохнул я с облегчением, когда мы отдалились и присоединились к высыпавшим на улицу женщинам и детям с близлежащих улочек.

— Конечно! — согласился Дамян.

— Жалко, что мы не прихлопнули и того типа!

— Но как они обнаружили ее? — Дамян остановился и пристально посмотрел на меня. — И почему она вышла только сейчас?

Меня молнией пронзила мысль о Лине.

— Разве Лина тебе ничего не говорила? Дамян удивленно взглянул на меня.

— Разве Лина не пришла на явку вместо Сашки?

— Нет! — покачал головой Дамян. — Никто не приходил.

— В таком случае… — Во рту у меня пересохло. — В таком случае-Мы остановились как вкопанные. Дамян опомнился первым.

— Пошли!

Нам нужно было уходить — квартал могли оцепить.

Мы шли быстро, но я не переставал думать о задней стене дома, в котором скрылась Сашка. Дамян молчал. Явно, что и его угнетала неизвестность.

Мы решили перейти на другую сторону широкой улицы, по которой проходил трамвай. На том месте, где мы вчера сошли с Сашкой и Линой движение было остановлено. Со стороны города с бешеной скоростью мчались открытые машины, набитые полицейскими. Я хотел было вернуться назад.

— Бессмысленно, — остановил меня Дамян.

Губы его побелели.

Мы пробрались к железнодорожной станции к пустым в это время дня угольным складам. Здесь нас никто не узнает, никто не усомнится. А со стороны города с воем мчались все новые и новые машины и вой этот оглушал наш старый квартал.

— Выбралась ли она? — подумал я и по взгляду Дамяна понимал, что он думает о том же.

Под облачным небом было тихо, сюда едва доносился гул большого города. Мы были напряжены, но оставались сравнительно спокойными до момента, когда услышали первый одинокий выстрел, после которого завязалась ожесточенная перестрелка.

Я вскочил. Дамян подножкой сбил меня с ног, прижал голову к земле.

— Пусти меня! Пусти!

Я скрипел зубами. Бил ногами по толстым стенам склада, в котором мы укрылись. Мой нос был забит угольной пылью и шлаком.

— Пусти меня!

Вдали грохотали выстрелы. Мы слышали их эхо.

— Пусти меня!

Железные пальцы Дамяна не отпускали мою шею. Да и я уже не вырывался столь яростно. Меня охватило отчаяние, злоба на весь мир, и город под темным небом казался мне теперь мертвым.

Далекая стрельба продолжалась час или два. Я потерял представление о времени. Знал только, что Сашка сражается и впоследствии узнал, что она действительно около трех часов отстреливалась от окруживших флигель полицейских.

Прошел маневровый паровоз. Потом опять загремели выстрелы. Через некоторое время послышался глухой взрыв гранаты и все стихло.

— Айда! Нам нельзя больше оставаться здесь!

Дамян помог мне перебраться через ограду склада. Лицо у него окаменело, губы побелели и, наверное, таким он был когда умирал.

Лина тоже погибла.

Жива Роза. Я тоже остался жив. Но всегда, когда мы встречаемся, мне кажется, что за стеклами ее очков таится упрек.

А может, это мне только кажется!

Должны были пройти годы, чтобы я понял, что Сашка любила Дамяна, любила беззаветно, как полюбил ее я после ее смерти. Поэтому, наверное, так часто прихожу я на то место, где впервые увидел ее. Шумит вода — невидимая, скрытая в каменном чреве горы. Плоский, слегка наклоненный камень среди морен все такой же. Тропинка внизу стала широкой дорогой. С противоположных некогда глухих лесистых склонов доносится людской гомон. И я вижу Лину, вижу Сашку — ее умное, по-детски доверчивое лицо. Напрягаюсь, чтобы услышать ее голос. Шумит под гранитом вода. Видение исчезает. Остаются небо, камни, трава…

К полудню все небо заволокли облака и в метеорологической станции стало темно. Тяжелые мутно-желтые облака расползались из невидимых глубоких долин и поднимались вверх, но все никак не могли слиться и окутать спластовавшимися клубами скалистую вершину. Добравшись до нее, облака будто теряли свою темную силу, рассеивались, обходили ее как остров и откатывались дальше, подгоняемые холодным ветром, наполнившим пустотой все пространство над мрачными горами. Из глубоких отвесных ущелий изредка доносился глухой вой, сопровождаемый тревожным лаем собаки. Ощетинив длинную рыжую шерсть, она то застывала на кромке пропасти, о которую разбивались водовороты облаков, то стремительно неслась по утоптанной тропинке и железное кольцо звенело, скользя по натянутой между станцией и конурой проволоке.

— Надевайте свитера! — сказала жена метеоролога. — Холодает.

Облачившись в толстые свитера, мы подсели к окну. Утром мы грелись на ярком солнышке и перед нами насколько хватало глаз простирался хаос горных вершин и хребтов, посеребренных первым снегом; а сейчас все иначе — не менее хаотическое море движущихся облаков застилало весь горизонт. Мы сидели молча, удивленные могучим величием гор и изредка поглядывали на женщину, суетившуюся у горящей печки. Ее муж, метеоролог Вельо, еще утром ушел проверить дождемеры по ту сторону огромного водосборного района, и плохая погода задержала его где-то в горах. Но, похоже, и он, и его жена, уже привыкли к резким переменам погоды и не пугались их, а может суровые условия жизни на голой скале, продуваемой со всех сторон, приучили их не выдавать свою тревогу.

— Слышишь, как гудит в ущелье? — шепнул мне друг.

Я кивнул. Всего метров на двадцать ниже вершины начиналось скалистое ущелье, в котором долго не смолкал гул брошенного туда камня, а сейчас ветер гудел в нем как в исполинской воронке. Сделаешь один неверный шаг или случайно поскользнешься на этих камнях и мгновенно сорвешься с утеса в темную бездну. Я успокаивал себя тем, что Вельо опытный горец и ему не впервой взбираться по опасным тропинкам, по которым совсем скоро начнут спускаться и громыхать снежные лавины, но чем темнее становилось снаружи, тем тревожнее делалось у меня на душе.

Свет короткого дня как бы растворился в холодной серости, низкое небо накрыло вершину и порывы ветра принесли тяжелые капли. Мой друг подальше отодвинулся от розетки на стене.

— Не бойся! — усмехнулась жена метеоролога. — Сейчас не сезон гроз!

— Подальше безопаснее! — вздохнул друг.

Массивное каменное здание метеостанции было огорожено защитной сеткой и на плоской крыше торчали толстые громоотводы, громоотвод был и на собачьей конуре, но во время грозовых бурь и это не спасало — из розеток выскакивали языки пламени. Этих языков и боялся мой друг, и шаровых молний тоже, о которых наслышался так много, что в любой момент ждал удара ослепительного шара о сетку окна. Казалось странным, что мы, сидя в теплой комнате, нуждаемся в ободряющих словах женщины, муж которой бродил в раскисшей пустоши рано спустившейся ночи в горах.

Я встал, набросил куртку на плечи и вышел. Кольцо на цепи звякнуло, но собака двинулась не в мою сторону, а к краю пропасти, залаяв отрывисто и резко. Со всех сторон валил мокрый липкий снег и в его холодной белизне казалось, будто весь мир сосредоточен лишь в желтоватом свете окна.

Хлопнула дверь. Жена метеоролога встала рядом.

— Кто-то идет!

— Наверно, Вельо.

— Нет, не он, — прислушалась женщина.

Собака продолжала лаять все также отрывисто, но ее лай тонул во мраке.

Женщина ударила в сигнальный колокол и его ясный звук разнесся далеко вокруг.

— Кто бы это ни был, но через полчаса он будет здесь!

Мы вошли в комнату. Собака продолжала лаять через равные интервалы.

— Она всегда дает знать, когда сюда кто-то поднимается? — поинтересовался мой друг.

— Всегда! — ответила женщина, глядя на буйное пламя в печке. — Но на Вельо не лает, а только скулит и скребет по стене!

— Вельо задерживается!

— Придет!

Короткий день кончился. Вельо действительно должен был быть уже здесь, а не те, новые, необычные для этого времени посетители, двигавшиеся по узкой тропинке вдоль пропасти.

Собака залаяла еще отрывистее, яростнее, а потом вдруг заскулила и заскребла по камням под окном.

— Вельо! — женщина неожиданно быстро для своего крупного тела выпрямилась и по тому, как сразу оживилось ее широкоскулое лицо, мы почувствовали глубоко затаенную в ней тревогу. — Вельо возвращается!

В то же мгновение собака опять залаяла, вероятно, ее ввели в заблуждение незнакомые люди, мешавшие радостной встрече с Вельо.

Мы снова вышли наружу. Собака почуяла нас и вроде бы успокоилась.

— Грынчар! Успокойся, дружище! — услышали мы совсем близко мужской голос, и вскоре в белесой темноте появились две тени.

Собака стремительно бросилась к ним, кольцо скользнуло по проволоке, но тени двигались спокойно. Похоже, они не впервые шли на станцию и знали, что проволока не доходит до тропинки.

Присмотревшись, жена метеоролога всплеснула руками:

— Бате Георгий, како[1] Станка, да неужто вы?

— Мы, Божуро! — ответил мужчина.

Тени приблизились. Их плечи, капюшоны и рюкзаки побелели от мокрого снега. Божура сначала поздоровалась с мужчиной — высоким, сухопарым, но прямым; потом расцеловалась с женщиной, скрытой под капюшоном широкой накидки. В нескольких шагах от нас, разинув пасть, стояла собака.

— И Грынчар нас забыл! Не узнал! — сказал с притворной бодростью мужчина.

Божура уловила эту нотку в его голосе и поспешила пригласить их в дом:

— Проходите, проходите же! Как раз и Вельо возвращается!

Я не успел спросить, кто они, только что прибывшие. Но было ясно, что эти пожилые люди — наверняка пенсионеры, бывшие учителя, что было видно по тому, как свободно они держались, по выработавшейся легкости в голосе мужчины и строгости, одухотворенности лица женщины. Похоже, всю свою жизнь они мечтали бродить по горам, и именно это сдружило их как и многих других с Божурой и Вельо.

— В прошлом году вы не заглядывали к нам, и мы с Вельо дивились, где же вы, что случилось, да и не смогли с вами связаться, ведь Вельо ездил ванны принимать, свое люмбаго лечил! — радостно болтала возбужденная Божура, наливая чай в большие кружки и вслушиваясь в тихое подвывание Грынчара, в его отрывистый, резкий лай.

— Вельо вроде бы не один! — сказал мужчина.

— Не один! — подтвердила Божура. — Ведет кого-то!

И действительно, вскоре на тропинке, ведущей из седловины, послышались голоса, приближающиеся шаги. Божура широко отворила дверь и вместе с холодом в комнату ворвались человек пятнадцать девушек и юношей.

— Встречай народ, жена! — сказал Вельо и стряхнул с тонких, провисших усов капельки растаявшего снега.

Его светлые глаза сияли, по обветренному лицу разбегались паутинки морщин.

— А у нас и другие гости! — тихо сказала Божура.

Вельо по привычке сощурил свои зоркие глаза.

— Ага! — догадался он и, сбросив отяжелевшую штормовку, вошел в комнату. Долго живя в горах, он привык говорить громко и теперь слова двух пожилых гостей тонули в раскатах его мощного голоса.

Ребята тоже сбросили рюкзаки и верхнюю одежду, разулись и в носках вошли в комнату. Руководил ими молодой стеснительный мужчина с облысевшим теменем.

— Садитесь, садитесь, где найдете место! Грейтесь! — пригласил их громко Вельо, а потом стал объяснять, как встретил их, вот этих юношей и девушек вместе с учителем, заблудившихся на голых склонах седловины. Они шли на турбазу, но упал туман, и, наверное, так бы и бродили всю ночь — усталые, мокрые, продрогшие…

— Хорошо, что встретили вас! — сказал переведя дух учитель.

— В горах шутки плохи! — заметил спокойно, но наставительно пожилой гость, смотря на девушек, которые помогали Божуре накрывать на стол.

По заведенному здесь обычаю за стол садились все вместе и хотя посторонним запрещалось спать на вершине, многие пользовались гостеприимством Божуры и Вельо, да и никакой запрет не мог прогнать тех, кто в такую вот ночь, как эта, нуждался в крыше над головой. Перед тем как сесть за стол, учитель попросил Вельо позвонить на турбазу и предупредить, чтобы там не беспокоились. А на турбазе поинтересовались двумя пожилыми туристами. Потом Вельо и Божура вышли, чтобы снять очередные данные, а когда вернулись, молодой учитель строго призвал учеников соблюдать тишину, пока Вельо передавал по телефону сведения о погоде. Все телефонистки на линии знали его и он тоже различал их по голосам, называл по именам и расспрашивал о новостях на дальней земле, там, внизу.

Мы расселись вокруг стола, тесно прижавшись друг к другу, ветер протяжно выл в трубе, за решеткой окна сверкали сугробы снега и все почувствовали себя близкими, давно и хорошо знакомыми. Ребята здорово проголодались, ели с аппетитом, переговаривались, шутили и их беззаботный смех оглашал одинокую станцию. Даже стеснительный учитель оживился и все благодарил Вельо, который помог им так легко выбраться из страшной седловины в горах.

— Все в порядке, дорогой! — кричал Вельо, хлопал его по плечу и раскатисто смеялся над шутками молодежи. — Люблю я вот так собраться с людьми, побеседовать!

Только двое пожилых гостей сидели молчаливые, пристроившись на краешке стола и им было чуждо общее веселье. Божура напрасно пододвигала им самые вкусные кушанья, напрасно потчевала их.

— Спасибо, милая, спасибо! — отказывалась хрупкая женщина с одухотворенным строгим лицом и медленно отхлебывала чай из тяжелой кружки, охватив ее тонкими, нервными пальцами.

Ее муж тоже утомленно кивал головой и оба — поседевшие, задумчивые, тихие и какие-то далекие — вроде бы становились все незаметнее, пока молодежь постепенно завладевала комнатой.

Божура пошла разжечь печку в маленькой комнатушке и расстелить матрасы для мальчиков. Девочки захотели спать в одной комнате с ней, и Божуре предстояло потом еще долго вспоминать, как с обеих сторон рядом с ней лежали по две девушки. Под тяжестью тела пружина на широкой кровати прогнулась и уснувшие девчата все скатывались на нее. Она изредка отодвигала их, а потом обняла и так лежала до утра, не сомкнув глаз…

Снегу навалило порядочно и Грынчар забрался в конуру. Молодежь в комнате пела, веселилась и всем было очень забавно, что они танцуют в носках.

— Трудные стали ваши танцы! — громко говорил Вельо. — Не могу их выучить! Давайте-ка лучше споем какую-нибудь нашенскую песню, народную!

Молодые рассмеялись, их учитель виновато улыбнулся.

— Не почитают теперь народные песни! — смущенно заметил он. — У них другие интересы!

— Что значит другие? — прогремел Вельо. — За это я их вывел из тумана?

— Другие, — вздохнул учитель, — новые.

— Тогда хотя бы революционную спели! — неожиданно напомнила о себе пожилая женщина, звонким, но утомленным голосом.

Девушки переглянулись, ребята недовольно поджали губы. Минуту, две в комнате стояла тишина и снова стал различим тонкий вой ветра в трубе.

— Ну, — приподнялась женщина, поняв молчание, наступившее после ее слов, — нам, пожалуй, пора, уже поздно!

Божура вышла с ними. Молодежь отдохнула, пустила транзистор на полную мощность и как раз собиралась снова начать танцы, но Вельо встал и выключил музыку. Его сухощавое лицо вытянулось, усы торчали воинственно. Я его знал давно, он всегда был веселым, жизнерадостным и странным казался его неприветливый вид.

— Мы ведь под одной крышей собрались! — начал он глухо. — Я вас привел сюда! И не жалею об этом… — Вельо остановился, раздумывая, продолжать ли дальше. — Но гостей дороже, чем эти двое, здесь у меня не было, — добавил он тихо, с болью. — Не знаю, поймете, сможете ли это понять… У них была дочь, школьница как вы, в последнем классе. Погибла в наших горах, как раз завтра годовщина… Обещала родителям, что после победы приведет их сюда, чтобы с высоты окинуть взглядом широкий мир! Не выполнила своего обещания! Но каждый год, накануне годовщины ее смерти, они приходят сюда и у меня нет гостей дороже их!

Вельо проглотил ком, застрявший в горле, и уставился на темное окно, за которым белел снег. Молодой учитель и ученики стояли, опустив головы.

Я незаметно взял куртку и вышел. В необъятном просторе вокруг скалистой вершины бушевала снежная метель. Ветер выл в исполинской воронке ущелья и в короткие затишья между его мощными порывами мне чудилось, что я слышу знакомый, до боли дорогой напев о том, что тот, кто пал в бою, не умирает…

Может это пела молодежь в метеостанции?

И слышали ли их в своей маленькой комнате те двое пожилых?

Я напрягался, стараясь увидеть широкий мир, далекий свет и сияние городов и сел внизу, там, на земле, как говорил Вельо, но перед моими глазами расстилался только белый хаос вечных гор, среди которых рождался свет мира.

Бате, како — уважительное обращение к старшим.