Мой отец, да будет земля ему пухом, и мой дядя Иван, пусть и ему земля будет пухом, были близнецами, хотя дядя Иван был почти на три года старше отца. Они отличались друг от друга не только возрастом, но и многим другим. Например, мой отец сначала был учителем, потом пошел учиться на ветеринара, и когда мне стукнуло три года, его уже величали доктором: доктор Васил Наков! А дядя каким был, таким и остался, — мясник и мелкий мошенник, всегда мечтавший стать крупным. Правда, в ту пору для этого не было условий. Мой отец был человеком мыслящим. Только этим объясняю я его запоздалое, на три года, появление на свет божий, по-видимому, он хотел доказать брату, насколько тот глуп. Надо ли говорить, что и дядя Иван старался доказать моему отцу то же.
Нет пророка в своем отечестве. А что хорошего быть ветеринаром в родном селе да еще в военное время?! Но мой отец стал именно ветеринаром, и его первым историческим актом должен был стать арест родного брата за незаконный убой скота. Во время войны, да к тому же мировой, противозаконно, пожалуй, всё. Поэтому отец вызвал полицейского, и они вместе отправились к дяде Ивану конфисковывать мясо коварно зарезанной коровы. Из этого мяса дядя намеревался сделать колбасу и продать односельчанам. Тут надо сказать, что дядя получил деньги от хозяина коровы за то, что сдерет шкуру, а дохлятину закопает. Помню, как отец командовал, когда они с полицейским остановились перед дядиными воротами:
— Стучи!
— Не открывает, разве не видишь!
— Ты стучи, стучи, он должен открыть!
— Должен-то должен, но не открывает же!
— Тогда говори: «Именем закона, открой!»
Полицейский произнес и эти слова, не веря, что они возымеют действие.
Когда и такое страшное предупреждение не помогло, голосом с нотками ехидства и радости отец приказал:
— Ломай ворота!
— Ломать-то дело нехитрое, да он потом засудит. Ты не знаешь Ивана Накова, он может в суд подать на всю округу!
— Выполняй приказ! Ломай ворота!
Ворота были широкие, с крытым черепицей козырьком, возможно, это была самая надежная часть дядиного хозяйства. Вообще-то в его доме гуляли сквозняки, потому как не во всех окнах были стекла. Большая часть окон была заклеена бумагой, забита жестью или дорожными знаками, показывающими расстояние в километрах до Мездры или Ботевграда. Полицейский с разгону ударил раз — ворота выдержали, ударил второй — снова выдержали. Тогда отец прикрикнул: «Ты что, не ел сегодня! А ну-ка посильнее!» Наконец ворота рухнули. На земле оказался и полицейский, ремень винтовки сковывал его движения, и он не смог сразу подняться на ноги. В проеме двери появился храбрый защитник неприкосновенности своего жилища, с коромыслом наперевес он ринулся на отца. Отец моментально оценил ситуацию: решив, что разговор с этим человеком ниже его достоинства, он быстро ретировался. Дядя, вероятно, был не настолько пьян, чтобы не оценить преимущества молодости, и погоню прекратил, но вслед отцу полетело коромысло. В момент броска дядю занесло, и он, плюхнувшись на землю, расквасил физиономию в кровь и, похоже, моментально уснул. Кровь капала прямо в пыль. Тогда еще не было асфальтированных улиц, грязища и нищета — вот что представляло собой наше село. Кстати, сейчас на том месте, где лежал дядя, построили супермаркет, но кроме вафель в нем ничего нет. Однако вернемся к дяде. Я долго смотрел на него и думал: спит или умер! Если умер, то отца, вероятно, посадят в тюрьму за убийство, точнее, за братоубийство. Но тут дядя перевернулся и стал чесать спину, а потом делать движения, будто натягивает на себя одеяло, может, ему было холодно. Потом дядя встал, увидел меня и, вытирая кровь, что текла из носа, кулаком, сказал нечто, что по тем временам было просто опасно, да и позднее не больно поощряемо. Он сказал, что придет день и всех этих полицейских, живодеров и представителей властей посадят на кол и повесят на их собственных кишках.
На следующее утро я проснулся с высокой температурой, она продержалась целую неделю. Так что мне трудно сказать, что было дальше. Отец давал мне пить пронтозил рубрум (это такое лекарство). Хорошие были годы! И как не грустить по ним! Помню, от пронтозила я стал мочиться кровью. Испугался. Теперь-то мне смешно, я знаю, что то была не кровь, просто от лекарства моча приобрела такой цвет. Умирать буду — не забуду, как я, десятилетний мальчик, ходил по малой нужде в наш ужасный крестьянский нужник, как смотрел на бурую струю, исчезающую в зияющей темноте. В тот вечер — а он был июньский, теплый, пахло бузиной и самшитом — мы узнали, что Болгария объявила войну Англии, Америке и Канаде (если я какую страну и пропустил, то не нарочно). Домой отец вернулся радостный, навеселе, таким он бывал редко. Увидев, в каком он состоянии, я заплакал. Но он не спросил, каково у меня на душе, сказал только, что я должен быть спартанцем, стойко переносить боль, как братья Гракхи — кажется, их звали Гай и Тиберий. Если ошибаюсь, пусть читатель извинит меня: не люблю наводить справки в энциклопедических словарях. Так вот, попали эти братья в плен, один из них сунул руку в костер и, пока она жарилась, как шашлык, говорит своим врагам, мол, мы на вас плевали, вы нам ничего не сделаете, потому что у нас железный спартанский дух и ницшеанская воля к жизни, потому что сейчас начинается мировая резня, вскоре падут государства и династии, все превратится в пепел, низы станут верхами, а верхи — низами. Будут взрываться бомбы, будет страшно, спекулянты и бандиты, продающие людям дохлятину и отравляющие население пропагандой, предстанут перед судом народов. Отец говорил очень возбужденно, но меня беспокоила кровь, которой в моем организме с каждым днем становилось, как мне казалось, все меньше и меньше. Я вышел во двор. Жили мы как раз напротив церкви. Сейчас мне трудно перевоплотиться в тогдашнего десятилетнего мальчика, и что я думал в точности, трудно представить. Кажется, я решил двинуть в церковь, чтобы исповедаться и подготовиться к жизни на том свете. Однако церковь оказалась запертой, а под каменной оградой, там, где хоронят попов и самых важных в деревне, присев на корточки, постанывали двое. То были первые жертвы войны. На следующий день все село прошиб понос. Люди кляли на чем свет стоит дядю Ивана за его колбасу. Кругом царила паника. Только отец гордо расхаживал по селу и на все жалобы отвечал: «По закону я обязан вас предупредить. Что я и сделал. Теперь все злодеи попрятались по нужникам. Потому что по закону виновен не только тот, кто продает, но и тот, кто покупает. И прошу оставить меня в покое».
Арестовали ли тогда злодеев, скрывавшихся в нужниках, я не знаю, мне было не до того. Придавленный личной трагедией, я еле стоял на ногах. Цветочек нежный, травинушка, ненаглядный, незабвенный наш — вот так, как я представлял себе, будет причитать мама над моим гробом. А я лежу в гробу, стиснув зубы, и ни на кого не обращаю внимания. Потом я увидел себя ангелочком, возносящимся на небеса, в день Страшного суда я расскажу, как тут, на земле, обижают детей. Вероятно, такие мысли достаточно возвысили и очистили меня, потому что на следующий день после моего мысленного вознесения моча значительно посветлела. Помню, я взял из маминой черной сумки двадцать левов, купил себе книгу про приключения и мороженое, а на мелочь — свечку, и зажег ее в знак благодарности. Так меня учила мама. Когда мне было шесть лет, я попал под небольшую телегу. Тогда мать пошла в церковь и зажгла свечу. Столько лет прошло с тех пор, а этот мамин урок я помню: хочешь, чтоб с тобой творились добрые дела, надо знать, кого благодарить. Но не власть, не попа, благодарность надо засылать куда-то повыше.
Село едва пришло в себя после истории с колбасой, как новая страшная весть обрушилась на людей. Рассказывали, что Иван Наков отвел осла на могилу отца, привязал там, чтобы пасся. Когда дядю спросили, что это он, неужто другого места не нашлось, тот ответил: коли отец мог родить такого сына, как брат, то есть мой отец, то заслуживает, чтобы осел уделал всю его могилу. Но это была веселая новость. Хотя как раз в то время бомбили Софию и к нам приехали в эвакуацию столичные жители, вруны, каких свет не видывал. Например, они рассказывали, будто в Софии в основном четырехэтажные дома, полно магазинов и лавок, но все разрушено бомбами. С кем только из эвакуированных я ни говорил, все жили в четырехэтажных домах. А мой дядя разговаривал с ними по-французски. Он выучил этот язык, дабы доказать, что не только мой отец из способных и может говорить по-иностранному. Ко всем эвакуированным я относился как к врагам, никогда с ними не играл, а при любом подходящем случае затевал драку, хотя, чего там скрывать, иной раз и самому перепадало. Видите ли, они столичные штучки, у них дома в четыре этажа, а, мы, дескать, деревня. Какой же я крестьянин! Мама всегда говорила гостям, мол, извините, мы тут временно, в Софии у нас дом — улица Юндола, 39, София-5. Там и мягкая мебель осталась. Сами видите, война, в поезде мебель перевозить нельзя, а в грузовике можно поцарапать.
Однажды вечером отец сказал, что наконец-то освободится от брата, потому что прошел слух: тот якобы отправил телеграмму Адольфу Гитлеру по случаю его дня рождения. В телеграмме еще было, что вскоре фюрер предстанет перед судом народов и ответит за все. И действительно, через неделю дядю забрали и отвезли в город. Но потом отпустили, и все село узнало, что дядя получил телеграмму от Гитлера, в которой выражалась благодарность за пожелания по случаю дня рождения фюрера. Как мне сейчас кажется, Гитлеру перевели не все. По крайней мере я так думаю. Эту новость мой отец встретил спокойно, он сказал, что рано или поздно правда восторжествует и самый главный душегуб будет вздернут на веревке. Но ничего подобного не произошло. Река несла свои воды все также стремительно, время от времени выходя из берегов и унося деревья, домашний скарб и павших животных. Потом она успокаивалась, и вода снова становилась чистой и прозрачной. Через село прогнали пленных, я помню, как они брились, глядя в осколок зеркала. Когда пленных увели, по селу прошел слух, будто мой дядя герой, потому что отнял у охранника винтовку и переправил ее куда надо. В то время брат тети Йоты был большим начальником у пожарных. Как выяснилось, винтовка оказалась с разбитым прикладом и никуда ее дядя не переправлял. Подробностей я не знаю. На этом свете подробности как шашлык, как пиво — что закажешь, то и подадут, только будь добр честно заплати или хотя бы найди кого-нибудь, кто заплатит за тебя. Но детали деталями, а главное — это человек. А что есть человек и дано ли нам это узнать?
Его величество царь вызывал у моего дяди, не знаю, почему, глубокое чувство ненависти. И если они однажды встретятся на том свете, одному из них придется воскреснуть, разумеется, если есть загробная жизнь, в чем, откровенно говоря, я сомневаюсь, а проверять не хочется. О царе мы знали, что он заядлый автолюбитель, машиной управляет в перчатках и кожаной фуражке. Любит также водить локомотив, что особенно злило дядю. Он говорил людям, что царь только стоит у окна паровоза, а настоящий машинист сидит на корточках возле топки и управляет. Словом, дядя любил разоблачать, даже корона его не смущала. Но были моменты, когда он находился в особом расположении духа, вызванном хорошим вином. Он спрашивал себя и меня: «Какая разница между царем и мною?» И сам, сияя, отвечал: «Разница в том, что я колю, а он вешает. Но дело в том, что я могу и вешать, а ему не зарезать и курицу. Для этого нужен ум». Дядя не был кровожадным. Говорят, однажды, когда река Боговина вышла из берегов, он бросился спасать Йоту — свою будущую жену, мою нынешнюю тетю. Видать, судьба. А какая судьба, можете судить сами: спасти человека, который всю жизнь будет проклинать тебя, обзывать пьяницей, хотя теперь мы точно знаем, что пьяницами не рождаются, а становятся в силу определенных обстоятельств. А обстоятельства тогда были такие: дядя прочитал где-то про тракторы и жатки и целыми днями в одних трусах просиживал на чердаке, нализывался до чертиков, мечтая о временах, когда человек освободится от тяжкого труда, станет свободен. У меня рука не поднимается написать о дядиной любви к труду. Тут он перещеголял даже свою любовь к жене. Но, сказать по справедливости, жена отвечала ему тем же. Чтоб ты сдох, чтоб у тебя… отвалился, чтоб тебе было пусто, чтоб ты ходил задом наперед — это были самые расхожие, набившие оскомину проклятия. К тому же она обладала даром превращать в проклятие любое слово, хоть болгарское, хоть французское. Стоило дяде его произнести, как тут же оно возвращалось к нему в виде проклятия.
В ту пору, когда отец ставил в сельском клубе оперетку, у дяди была лошадь с телегой, время от времени он их продавал. Однако лошадь с телегой неизменно возвращались домой, и дядя снова продавал их. Я знал, что есть собаки, которые всегда домой возвращаются, но чтобы лошадь возвращалась аж из Горна-Оряховицы, с таким сталкивался впервые. Спустя много лет коня, вроде дядиного, я видел возле города Немешфекешвара. Сначала я даже подумал, что это тот же конь, но потом спохватился: ведь лошади так долго не живут. Как бы то ни было, спасибо лошади — дядя мог сидеть на чердаке сколько душе угодно и мечтать о временах, когда будет много тракторов и жаток, а человеку остается только крутить баранку. Мой отец, тяжело переносивший соседство брата на этом свете, пришел к выводу: во всем виновата беспросветная темень нашего люда. Вот почему он решил поставить оперетку, в которой и мне отводилась небольшая роль. Я пел в хоре:
А соло исполнял я песню «Красавица Русанка, зачем ведра слезами полнишь». Репетиции проходили в клубе. Годы были мрачные и беспросветные, но клуб работал допоздна. Это потом его превратили в склад при мебельном магазине. А тогда прошел слух, что, может быть, к нам на премьеру приедет сам царь. Так говорил моему отцу наш сельский голова. Еще он спрашивал, как это возможно, чтобы у одних родителей были столь разные дети: мой отец — музыкант и скрипач, а его брат — бездельник, каких свет не видывал.
— О, господин Палазов, не говорите, я как подумаю, кем я мог быть, а кем стал…
— Не жалуйтесь на судьбу, дорогой! Если бы все ветеринарные врачи были, как вы…
Каким ветеринаром был отец, вопрос отдельный. Скажу только, что как раз в то время вспыхнула эпидемия среди свиней. И поскольку ожидался приезд царя, отец объявил в селе карантин, запретил выпасать животных, выпускать свиней из хлевов. А репетиции в клубе продолжались. Словом, оперетта во время чумы. Как называлась эта пьеска, я не помню. И не хочу вспоминать. Ведра красавицы Русанки наполовину наполнялись ее слезами, наполовину — моими: едва ли кого другого так лупили за нежелание играть на скрипке, как меня. За исключением, может быть, Паганини, Сарасате и других великих скрипачей. До-до, ре-ре, ми-ми… Школа игры на скрипке Шевчика висит на гвозде, вбитом в дверь, потому что в стену он не входил, я утираю слезы и сопли, пальцы левой руки болят, а большой отнимается. Я постоянно жду удара смычком по голове: «Болван! Тебе что, медведь на ухо наступил! Фальшивишь, не слышишь, что ли!» Думаю, что ни одно музыкальное произведение не вызывало у людей столько слез, как навеки проклятая мною школа Шевчика. Бывало, на таких уроках я даже мочился в штаны от натуги. Тогда отец успокаивался, гладил меня по голове, говорил тихо и педагогически притворно: «Мой мальчик, некому было драть меня в твои годы, не то сейчас я знаешь, кем стал бы! Знаешь? Говори, знаешь?» И так как я не знал, он махал рукой и отпускал меня.
В один прекрасный день чудо произошло-таки.
Чудо — это открытый автомобиль, за рулем которого сидел мужчина средних лет в очках, как у летчика, закрывавших пол-лица, другую же половину занимали усы и борода. К большому удивлению жителей села, автомобиль остановился у ворот моего дяди. Царь, одетый во фрак и галифе, вошел во двор, что повергло все село в трепет. Уместно сказать, что в то время 83 процента населения страны составляли необразованные крестьяне, в Болгарии насчитывалось 22 миллиона голов овец, и их нужно было пасти, кино не было, а слова «инкогнито» сельский люд не знал. Голова, отец и поп, дирижировавший оркестром, собрались в клубе и решили показать оперетку, хотя спектакль был еще не готов. Загвоздка заключалась в том, кому пойти пригласить царя. Отец отказался: мол, ему, исполнителю главной роли, как-то неудобно. Голова сослался на свою стеснительность. В селе он жил недавно, причем был не из местных. Я хочу сказать, что тогда руководство не выбирали всем миром, как сейчас. Обязательно надо было быть со стороны и закончить юридический факультет. Кажется, за царем пошла попадья, но я не уверен. Главное — занавес поднялся. Его Величество сел в первом ряду. Он был в кожаной фуражке и очках. А когда их снял, все увидели, что это — мой дядя.
Голова приказал полицейскому арестовать Его Величество, но дядя воспротивился. В здании сельской управы он обозвал голову зачуханным пастухом и ничтожеством, а потом спросил, разве, мол, я говорил, что я царь. «Если вы простаки, — кричал дядя, — и вам видится черт-те что, я не виноват!» Дядю отпустили, но он отказался выйти на свободу: видно, затевал что-то еще. Голова настаивал: «Господин Наков, вы свободны. Все выяснилось, это — недоразумение».
— Нет, я не выйду отсюда, — стоял на своем дядя.
— Почему?
— Потому что меня удерживает мое внутреннее чувство свободы.
Потом дядя спросил у присутствующих, читали ли они прекрасную пьесу Шиллера «Вильгельм Телль». Оказалось, никто не читал. «Паршиво, — сказал дядя, — советую почитать. В этой пьесе, — продолжал он, — наместник короля Геслер положил на сельской площади королевскую шапку и приказал всем кланяться головному убору Его Величества короля Австрии. Почему? Так, дескать, будет видно, кто за короля, а кто — против. Допустим, я, — не успокаивался дядя, — не Его Величество, допустим, я его шапка. И какую же дерзость вы себе позволили — арестовали шапку Его Величества! Как вы посмели, господин голова? Я символически остаюсь в тюрьме, а вас попрошу объяснить свои действия. Сначала принимаете меня за царя, а затем арестовываете. История еще скажет свое слово по этому вопросу, но лично вам я не завидую…»
— Ваши условия, господин Наков? — спросил голова. — Надо кончать со всем этим, люди смеются.
Дядя не знал, какие поставить условия. «Я, — говорил он, — подобно Наполеону Бонапарту, решения принимаю во время боя. И не смотрите на меня так: да, я выше Наполеона хотя бы потому, что он не мог ягненка разделать, а попал в руководящее кресло и сделался императором. Хотел бы я видеть его рядом с собой, среди болванов, вот тогда и посмотрели бы, что из него вышло бы. Оставьте меня, я подумаю над условиями».
Его оставили в покое, и пока он обдумывал условия, ему приносили вино, домашнюю колбасу и другие закуски, а он самоотверженно сидел в подвале сельской управы и общался с женой посредством записок. Например, дядя писал:
«Йота, сижу за правду. Придет день, и я выйду на свободу как борец. Крепись! Будет и на нашей улице праздник, скоро будет, я это чувствую. Пирога твоего не хочу, лучше принеси курицу, фаршированную луком и рисом, но риса много не клади. Твой спаситель и супруг Иван Наков.
P. S. Принеси подушку, а также пишущую машинку».
У дяди и вправду была пишущая машинка. У него, алкоголика, руки дрожали так, что его каракули никто не мог разобрать. Дядя говорил, что собственный почерк ему не нравится. Поэтому он раздобыл себе машинку марки «Рекс», вид у которой был такой же зачуханный, как и у ее владельца.
Читатель вправе спросить, а чем в то время занимался Его Величество Борис III — царь всех болгар, узнал ли он о том, что произошло в нашем селе. Собранные гораздо позднее сведения красноречиво подтверждают: царь не был в курсе наших сельских дел. Как раз в те дни он вместе со своим родным братом принцем Кириллом находился в Берхтесгадене, где размещалась резиденция Адольфа Гитлера.
На обратном пути, когда самолет пролетал над Веной, пилот передал братьям, чтобы те надели кислородные маски, так как в нижних слоях атмосферы рыскали английские истребители и надо было набрать большую высоту. Братья маски надели, самолет высоту набрал, а вот когда приземлились на аэродром Божуриште, возле Софии, Его Величество был сине-зеленый и едва дышал. Он сказал брату, чтобы тот отвез его в Боровец, где сосновые леса и чистый воздух. Воля царя была исполнена. Однако ночью принца разбудил дежурный офицер: царь умирал. Бориса III погрузили в автомобиль. Потом газеты писали: «Братья болгары, сегодня, 28 августа, в 16 ч. 22 мин., Его Величество преставился в Софийском дворце в окружении царского семейства». Бог дал, бог взял, говорит народ. Когда-то немцы дали нам царя, теперь они его забрали. А дядя сказал: «Настрадался я от этой монархии, и теперь я доволен». И покинул свою тюрьму, кстати, подвал не был на замке.
Квакают лягушки, прохладно, свежий ветерок веет со стороны долины, воды там уже нет, и потому воздух насыщен ядовитыми испарениями, но все-таки красиво, как прежде. Смотрю вверх — там скверный лик Луны, вижу только одну ее сторону, освещенную, обратную вовек узреть не дано. Но у Земли тоже две стороны, одна — неосвещенная! Я представляю себе будущий дворец культуры в Шумене. В его фундамент будут заложены надгробные плиты, памятники и кресты — последняя дань мертвых предков живым. Можно сказать и по-другому: попытка извлечь экономический эффект даже из прошлого. В том фундаменте, наверное, будет покоиться и памятник отцу нашего деда — он ушел из дома, отправился в дальние края, был пастухом, потому как героем его не признали. Он участвовал в боях под Киткой и Булаиром, вернулся весь в орденах, крестах и медалях. Но однажды сыновья этого моего предка, поссорившись между собой, сказали односельчанам, что на Булаир старик доставлял овечьи и бычьи шкуры для Константинополя, а медали снимал на поле брани с погибших за родину солдат и унтер-офицеров.
Квакают лягушки, свежо, даже холодно.
На похороны дяди отец не пошел. О смерти брата он узнал аж на десятый день. «Нет у меня больше брата», — сказал он и горько заплакал. Наверно, ему было больно. Наверно, он понимал, что между ним и братом не было ладу именно потому, что они очень любили друг друга. Или потому, что каждый хотел, чтобы его любили больше. А как иначе, ведь на этом свете ненависть пробивается ключом из-под огромной горы любви! И даже если не верит в себя, человек все равно никогда не узнает всего о себе подобных. И когда я теряю веру в себя, я начинаю путаться, кто же из братьев-близнецов был мой отец. Иногда мне кажется, что я сын своего отца, иногда — дяди, и вот получается, что я — то его сын, то племянник. Главное, что одно племя…
Стоял ли Наполеон Бонапарт под Вакарелом[1]?
Если да, то почему история об этом умалчивает и почему мы хотим предать этот эпизод гласности именно сейчас?
Давайте-ка разберемся по порядку…
Захват Цизальпийской Галиции принес конвенту 650 тысяч золотых монет. Изумленный Конвент подметил, что деньги не только не пахнут, но и помогают убивать запах. Иными словами, все исторические операции рано или поздно превращаются в финансовые. Короче, Конвент начал проявлять историческую благосклонность к наполеоновским подвигам. А это развязало Наполеону руки, и он стал толковать историю, как ему заблагорассудится. Вскоре мы увидели его по эту сторону Карпат — уверенным шагом он шествовал к кульминации нашего рассказа.
Генерал де Жарден — по происхождению, кстати, болгарин, хоть и сын прирейнских крестьян, выращивавших бахчевые, — лично от Наполеона получил приказ, продвигаясь глубоко на север, обойти, обогнать и подождать на фланге основную часть войска. В частности, в приказе говорилось: «Ва а Карели, мон шер, тю ме компран?» («Отправляйся в Карелию, мой дорогой, ты меня понял?»). Похоже, Наполеон сомневался, правильно ли понял его генерал. Впрочем, как показали дальнейшие события, его опасения были вполне обоснованы. Вместо того, чтобы повернуть на Карелию, генерал де Жарден, прислушавшись к своему сердцу, взял курс на болгарское селение Вакарел. Да разве только один он так понимает приказы!
Вакарел был окружен.
Чтобы пошутить или похвастаться, а может, для того и для другого разом, генерал направил в село парламентеров. Они должны были договориться об условиях сдачи Вакарела. В противном случае селу угрожало сожжение. А условия были такие: поп, сельский голова и учитель (первые люди в тогдашнем болгарском селе) должны были омыть конечности своему соплеменнику генералу де Жардену, перед которым они обязаны были чувствовать себя в долгу, и поцеловать ему или руку, или ногу.
Сказать, что такие условия были неприемлемы для вакарельцев, значит, ничего не сказать. Они просто проигнорировали предложения генерала. В условиях осады население Вакарела проявило твердость и непоколебимость, характерную для шопов[2]. Оно продолжало пасти скот днем, а вечером загоняло коров и овец во дворы, хотя вокруг маневрировали, перегруппировывались войска, раздавалась барабанная дробь и боевые команды.
Если наступление развивается не в том направлении, главное — вовремя остановиться и переждать. Когда ждешь, рано или поздно что-то да произойдет. Может, поэтому люди издревле стремятся к долголетию.
Генерал де Жарден жарился на огне собственного гнева и постепенно начинал сознавать, что из республиканца превращается в роялиста, потому что только роялисты способны презирать население, которое будет стоять на своем, пока не сдохнет, и не вступит ни в какие переговоры, несмотря на четко сформулированные условия. Генерал говорил: «Война — это такая штука: ты готовишь удар, но вдруг оказывается, что противник тебя опередил». Осада Вакарела окончилась весьма неожиданно. В тыл французам ударили свои — шампанский пехотный полк. Как потом выяснилось, на карте (весьма далекой от совершенства) в районе Вакарела войска генерала де Жардена вообще не значились.
Сам факт того, что этот бой произошел, отрицается, впрочем, как и молниеносное прибытие под Вакарел Наполеона, этого корсиканского фаталиста, вообразившего, что конец его армии придет не извне, а изнутри, когда она начнет самоистребляться. Покрыв поле брани мраком молчания, немыслимо монолитного даже по сегодняшним меркам, император приступил к расследованию причин битвы своих против своих.
По всей вероятности, тогдашний Вакарел весьма отличался от нынешнего. Тем не менее даже в том своем виде село очень понравилось Наполеону. Ведь и тогда, и еще раньше, и сейчас — словом, всегда, солдаты засматривались на хорошеньких женщин. Это вечный военный закон.
Однажды император увидел нечто, что всегда привлекает военных, привыкших оценивать изгибы местности. Он увидел девушку — красивую, просто загляденье, кобылка была что надо, даже полторы кобылки. Она несла воду, ведра качались на коромысле. Пахло сиренью. Был конец июня. Глаза девушки насмешливо смотрели на императора, будто говорили: а сделать мне ты ничего не можешь!
Наполеон приказал остановить девушку и сказать ей, что его императорское величество был бы не прочь познакомиться с нею.
Но произошло нечто невиданное и неслыханное — девушка невозмутимо прошла мимо.
— Вот все они такие! — простонал генерал де Жарден. — Нервов не хватает. Сил моих нет выяснять отношения с этими скотами!
Величие Наполеона в том-то и состояло, что он был способен в мгновение прозреть то, на что его маршалам нужны были по меньшей мере месяцы.
— Мон женераль, — Наполеон обратился к де Жардену, — на каком языке вы общаетесь с этими людьми? Вы что, родную речь позабыли?
Генерал был готов провалиться сквозь землю со стыда. Он вынул саблю и подал ее Наполеону, что означало: лучше смерть, чем упоминание о моем прошлом.
Наполеон все понял, и разбирательство на том закончилось.
Но из-под Вакарела он не уехал. Началась вакарельская элегия императора, о чем, кстати, история тоже ни гугу. За двое бессонных суток он выучил чуть больше сотни болгарских слов, чтобы можно было растолковать девушке, что он сын бедняков, а ныне император, что у него есть братья и сестры, много братьев и сестер, все они устроились в жизни, позалезали на разные престолы, но вот любви императору не хватает, братья презирают его, в каждом раскрытом заговоре против него обязательно замешан кто-нибудь из его братьев или сестер, и все это ему надоело, он хочет счастья, любви, хочет любить ее, девушку Генку из Вакарела. За что он ее полюбил? Он не знает, может быть, за то, что проста, чиста, вызывает в нем жажду и способна эту жажду утолить. Он искал ее по всей земле, а нашел здесь, под Вакарелом…
Очевидно, этих слов, которых столько, сколько солдат в роте, достаточно для установления требуемого контакта. Слова Наполеона дошли до цитадели Генкиной души, открыли ворота. Вместе со словами в душу девушки пробрался и сам завоеватель. Расположился там и спросил по-военному, прямо:
— Ну, что ты теперь мне скажешь?
— Почем мне знать! — покраснела девушка. — Оно того… Надо родителей поспрошать, чего они скажут…
Этими словами она наступила Наполеону на больной мозоль. Мало того, что он сызмальства никогда ни о чем не спрашивал домашних, он не умел и ждать, совершенно не умел. И Наполеон бросился врукопашную, но Генка, превосходившая императора в силе, не растерялась — отвесила завоевателю мощную оплеуху и убежала. Такая тактика весьма озадачила корсиканца: он впервые видел, чтобы нападающий давал деру.
Старейшины села поймали девушку, стали учить ее уму-разуму, а это, я вам скажу, очень трудно, когда имеешь дело с сельской девицей и каждый, голова ли, пастух ли, царь или конюх, так и норовит прижать ее где-нибудь у плетня да залезть ей за пазуху. Чего они ей только не вешали на уши про историю, походы и Францию! Но девушка отбивалась от назойливых советчиков и не соглашалась. Историки по сей день не могут установить, где был и что делал Наполеон Бонапарт между июнем и октябрем 18. . . года. И не мудрено, ведь они читают только книги, а не души человеческие. Всего за три недели Наполеон настолько увяз в вакарельской эпопее, что ловил себя на том, что начинает думать по-шопски и забывать свою далекую родину. Кстати, какую именно родину?
А как хорошо в тех местах, где остановился Наполеон! Тихо, уютно, жужжат всякие мушки, а ты вдыхаешь аромат хлебов и мака, каких-то кисловатых трав и календулы после дождя.
— Пора мне, время уезжать, — все чаще шептал корсиканец, вставив в зубы соломинку. — Походы меня ждут, работы невпроворот… Собирайся.
— Куда?
— Со мной.
— Разве за тобой кто-то гонится, что ты убегаешь?
Наполеон принялся объяснять, что не убегает, что его, дескать, ждут история, Франция, человечество, будущее…
— Да какая же это работа?
И он начинал сначала. И как только доходил до истории, Франции, человечества и будущего, слышал:
— Хорошо, но чем ты все-таки занимаешься? Ты мне это скажи.
Старики советовали императору: что с ней базарить, решил что-то — стой на своем, не слушает — по затылку, чтобы уважала. Но Наполеону это не подходило, и в который раз он начинал объяснять Генке, дескать, дела ждут, пора отправляться, поехали со мной… Он уже перестал смеяться над ограниченностью Генки, если бы только это?! Наполеона начало бесить ее тупое и настойчивое «Хорошо, но чем ты все-таки занимаешься?» Боже, неужели в наше время еще возможно такое сочетание придурковатости и простоты в одном существе?
В ночь перед отъездом Наполеона все село пришло уговаривать Генку. Люди убеждали ее образумиться, ехать с императором, второго такого случая не будет. Надо сказать, что одно село редко бывает так единодушно, исторически право и проницательно в своих оценках. Впрочем, редко встретишь и девушку, столь непоколебимо стоящую на своем.
— Ты что, сдурела, разве такое можно упускать…
— Да зачем он мне?
— Так царь же, постыдилась бы…
— Образумься, Генка, царство его растет, богатство приумножается…
— Он царь, выходит, я что — царица?
И Генка смеялась в кулак.
— С утра до вечера по Лувру будешь хлопотать, на веранде сидеть и вышивать…
— Еще чего! С чего это я буду вышивать, коли мне не хочется!
Так ни с чем и укатил воин Наполеон. Подошел к Москве, увидел ее сожженной и, вздохнув, сказал, что вот так и душа его… После долгих дней и месяцев, проведенных в пути, ты наконец-то достигаешь цели, и оказывается, что тут нет именно того, к чему ты стремился. И Наполеон повернул назад, затем побывал на Эльбе, потом собрался с силами, похорохорился еще сто дней и отправился уж окончательно на остров Святой Елены, чтобы предаться раздумьям.
До конца своих дней Наполеон так и не смог понять одного: откуда взялась такая женщина, что ничего о нем не знает, безразлична к его богатствам и империи. Женщина эта преспокойно пасет овец, готова отдаться тебе, но в то же время ей наплевать, что ты — величайший император всех времен и народов. Словом, если Наполеон и терпел поражения, то самое сокрушительное нанесла ему девушка Генка из Вакарела.
И, размышляя, он, наверно, говорил себе, что в этом обманчивом мире нет ничего абсолютного, одним требуется одно, другим — другое… Вот его слава — разве всем от нее тепло? Да только ли слава?
Роялисты, чуткие ко всему, что связано с жизнью узурпатора, — так они величали тогда Наполеона — приглашали на коронацию Луи XVII, Луи XVIII или Луи XIX и непокорную девушку с Балканского полуострова, сиречь из Вакарела, у которой хватило стойкости не поддаться наполеоновскому соблазну. Роялистов сплачивает в основном их умение быть благодарными. В этом им нельзя отказать. Каково же было их удивление, когда в ответ на официальные приглашения пришло письмо, в котором госпожа Генка Ветува Гоцова нижайше просит извинить ее за то, что она не может присутствовать на коронации, посылает всех к ядрене-фене.
К сожалению, до сих пор не сделан адекватный перевод последних слов на французский.
Одна из моих бабушек была очаровательной женщиной. Я умышленно не говорю, какая из двух. Однажды она пошла к роднику за водой. А дальше все случилось, почти как в рассказе болгарского писателя Петко Славейкова «Источник Белоногой». На тропинке она повстречалась с французским инженером Фердинандом Лесепсом. В отличие от Герганы, героини Славейкова, бабушка, вроде бы, подала надежду инженеру прямо с ходу. А может, и не подала. Впрочем, это их дело. Важно, что несколько месяцев назад я получил известие о том, что я являюсь обладателем каких-то акций, связанных с Суэцким каналом. Это французский инженер позаботился.
Что тут скажешь — жизнь прекрасна! С таким известием в кармане человек начинает гордиться своим прошлым, да и вся история ему видится совершенно по-иному.
В связи с упомянутым известием мне понадобился один пустяк — сертификат д’идентите или идентите де сертифике — что-то в этом роде. Словом, потребовался документ, удостоверяющий, что я — это я. И ничего более.
Опьяненный от счастья и исторически обусловленной радости, я подал заявление в контору, где служит товарищ Найденов из соседнего подъезда. Стал ждать.
Даже самое приятное ожидание все-таки надоедает, и ты начинаешь нервничать. Короче, во мне что-то закипело. Я ринулся прямо к товарищу Найденову из соседнего подъезда. Пожаловался на его учреждение. К моему удивлению, он тоже посетовал на свою контору. По его мнению, народ в ней работал никудышный. Пока не прикрикнешь, пока не стукнешь кулаком по столу, пока не дашь взбучку — ничего не делают. Мне он пообещал, что надавит на кого следует, и мой вопрос будет решен.
Прошло еще какое-то время, у меня больше не было сил ждать, я снова отправился к товарищу Найденову. Вместе с ним мы пошли к министру. Такое времечко на дворе. Надо выходить на уровень не ниже министра, если тебе, конечно, время дорого. Не вообще, а свое и читателей подобных историй.
Узнав, в чем дело, министр взорвался — пресс-папье на пол полетело. Он процедил сквозь зубы, чтобы ему немедленно доложили, как могло затеряться мое заявление и документ о наследовании акций сейчас, когда Суэцкий канал представляет собой столь важный стратегический объект. Он распорядился, чтобы мой сосед по подъезду товарищ Найденов лично занялся этим делом, держал его в курсе вплоть до окончательного решения вопроса.
Из приемной министра мы отправились в отдел делопроизводства, затем — в административный отдел, и наконец — в отдел справок, где и нашлось мое заявление.
Самые остроумные читатели, наверно, уже догадались: справка, заявление и все остальные бумаги, в том числе и готовый сертификат, покоились в столе моего соседа по подъезду товарища Найденова.
Я знаю людей, которые на моем месте дальше не пошли бы. Они взяли бы найденные документы и отправились в сторону Суэцкого канала. Но я не из таких.
— Значит, это ты! — прошипел я.
— Э-э… Видишь ли, так получилось.
— Не понял?
— Э-э… В жизни всякое случается.
— Что случается?
— Э-э… Случается… Вернее, получается, что моя вина.
— Получается. И что же, так оно и есть?
— Как тебе сказать, братец… — его усы, густые, торчащие в стороны, как ружейные дула, задергались, он покраснел, влага заблестела в невинных глазах. — Получается, я умышленно затягивал дело с твоими документами. А ведь на самом деле я тут ни при чем. Я их даже не читал. Честное слово. Уж твоя-то фамилия бросилась бы мне в глаза…
— В таком случае, почему задержал?
— Видишь ли, братец… я по принципу все задерживаю. Пожалуйста, не сердись. Да, задерживаю. В этом моя слабость. Что поделаешь, жизнь — штука сложная. Постарели мы. Не все нам понятно. Вот, например, твои бумаги. Откуда я знаю, кто такой Фердинанд Лесепс и где этот твой Суэцкий канал и с чем его едят? Всякое в этой жизни бывает. Тут я себя и спрашиваю: сколько голов полетело лишь потому, что пропускали то одно, то другое… Вот мой зять. Его сняли с должности директора мебельного магазина за какой-то гарнитур — без очереди продал… А за задержку справки пока ни одна голова не полетела. Поэтому я и задерживаю, понимаешь, принцип у меня такой. Нет, против тебя я ничего не имею, боже упаси!
В отличие от вас, дорогие читатели, я засмеялся и, знаете, как камень с души свалился!
Правда, к тому времени наследство, доставшееся мне от французского инженера, «уплыло» — все сроки по согласованию формальностей были упущены. В таком положении человеку ничего не остается, как посмотреть на всё с улыбкой.
Впрочем, мы давно уже на всё смотрим с улыбкой…
Дрожа от холода, на перроне одиноко стояла женщина.
Женщина в синем и с синевой под глазами.
Перрон был пуст, все пути тоже были пусты.
Женщина упустила все поезда. Одни из них были переполнены, другие отправлялись слишком рано, третьи шли не в том направлении.
И вот вдали показались огни последнего ночного поезда.
Женщина решила, что сядет на него.
— У меня билет на экспресс, — сказала она остановившемуся рядом поезду. Он сделал вид, что поверил ей, хотя экспрессы никогда не ходили по этой линии.
— А вы молодец, не уступаете ему в скорости! — несмотря на усталость, попыталась кокетничать женщина.
Старый Ночной поезд молча слушал эту заведомую ложь, хорошо понимая, насколько ему далеко от экспресса и даже до скорого поезда. В его составе были товарные вагоны, забитые всякой всячиной, сеном, кирпичом, открытые платформы с рудой и многим другим. Был, разумеется, и один пульмановский вагон для пассажиров. Но назвать все это
А женщина была еще ничего собой.
То ли потому, что ее синяя одежда сливалась с синевой ночи, и казалось, что сама ночь ей к лицу, то ли потому, что женщина и поезд встретились во мраке, была подходящая для лжи обстановка. Ведь ложь всегда подстерегает во мраке.
Женщина все еще не могла поверить, что поезд остановился на ее богом забытой станции, покинутой всем и вся. А поезд в это время с насмешкой думал:
«Сумасшедшая баба! Села на поезд, даже не спросив, куда он идет. Почему она уверена, что я следую в нужном ей направлении?» — И, натужно пыхтя, он двинулся дальше в бескрайнюю синеву ночи.
А женщина, как оказалось, хорошо все продумала.
Но пока она все еще не смела спросить, идет ли поезд в ее направлении. Простояв попусту целую вечность на перроне, совсем окоченев от холода, она решила не упускать последнюю возможность и села на поезд. Потом спрошу, куда он едет, думала женщина, а там — будь что будет. Но сначала я попрошу поезд, чтоб он позволил мне обогреться, отдохнуть, и, кто знает, может, он отвезет меня в нужный пункт. Ах, как все запутанно и глупо! Но не глупее ли без толку торчать на перроне, после того как мимо промчались все поезда? Может, не все они были экспрессами, но как были похожи на них своим величием, блеском и скоростью! А сейчас главное — согреться…
Ласковое дыхание тепла разморило женщину. Внимательнее присмотревшись, поезд увидел, что она на самом деле намного лучше, чем выглядела там, во мраке. Синева под глазами, вероятно, была от побоев — на маленьких станциях хулиганья хватает. Но если не судить столь строго и приглушить освещение в вагоне, женщина спокойно может сойти за красавицу. Мы слишком придирчивы к слабой половине человечества, ворчит себе под нос старый Ночной поезд. Не будь этого, мир был бы полон красивых женщин.
— И все же, вам куда? — осмелился спросить ее поезд, но тут же пожалел о своем вопросе: он прозвучал бестактно. На нетактичный вопрос он получил до наглости лживый ответ, какого ему давно не приходилось слышать:
— Как вам сказать… Увидев поезд, я подумала: а почему бы мне не попутешествовать? С тех пор, как я помню себя, все мечтала о поездке в таком вот старом пульмановском вагоне, наподобие тех, что возят уголь, от них так и веет романтикой… Знали бы вы, как надоели мне эти электрички — у них ничего не осталось от романтичных поездок на паровозе.
— Ту-у-у! — загудел старый поезд, обычно извещая этим сигналом о вхождении в туннель, о приближении к неохраняемому переезду или просто о своем настроении.
Когда состав вышел из туннеля, за окнами не стало светлее, зато прояснилось сознание старого Ночного поезда, и он понял: ложь иногда очень ласкает слух.
— Куда бы я ни направилась — в Варну или Неаполь, хочу ехать по-человечески. Иначе лучше сразу же отказаться от задуманного и пойти… ну вы сами понимаете, куда. Хочу чувствовать, что я еду, а не то,
Ночной поезд подумал: «А она, как видно, не такая уж дура».
Женщина принялась подбрасывать уголь в открытую топку: у Ночного поезда сразу потеплело на душе, когда он услышал, что нет ничего приятнее запаха угля и — представьте себе — звука паровозного гудка, ночной игры светлячками вылетающих из трубы искр, облаков дыма и пара. Много прожил и многое повидал на своем веку Старый поезд, ему приходилось даже унижаться до положения маневренного. Но никогда еще никто не говорил ему таких приятных слов. А ведь он чувствовал: лжет она ему без зазрения совести, как цыганка. Но, положа руку на сердце, гораздо приятнее слушать сладкую ложь, чем горькую правду.
И старый Ночной поезд охватило желание сделать что-нибудь приятное для этой женщины. Что-нибудь кавалерское, благородно-старомодное. И он робко обратился к ней:
— Так, может, я не совсем понял, куда вы едете?
— Я? — Женщина соблазнительно улыбнулась. — Если и скажу, что от этого изменится? Все равно ничем не сможете помочь…
— Ну, зачем же так? — В тоне Ночного поезда чувствовались нотки уязвленной гордости.
— Хорошо, скажем, я еду в Венецию…
В таких случаях, не сбавляя хода, поезд не теряется:
— Венеция… Венеция… Через Белград, Риеку, Болонью, Париж…
— Вы хорошо знаете расписание. Ну и что из этого?
Старый Ночной поезд вскипел, злобно прошипел и выпустил струю пара под колеса. Почувствовав его обжигающее дыхание, сухая стерня у дороги удивилась: «Что с ним случилось? В этом месте он никогда не выпускал пар». Не ведомо было стерне, что происходит в душе Ночного поезда, она была слишком занята своей особой, чтобы понять всю сложность волнующих его проблем. А понять его было совсем нетрудно: можно ведь иногда вскипеть поезду, который вот уже много десятилетий только и знает, что перевозит кирпич, молотилки, цемент да солому, особенно тогда, когда речь заходит о таких отвлеченных вещах, как Венеция. И даже захотеть поехать в эту Венецию. Просто так — взять и поехать. Назло всем. Потому что он — поезд. Потому что рельсы для всех общие: возьми и поезжай.
В этот миг Ночной поезд старался не думать, что гнать с такой высокой скоростью, какую развивают нынешние поезда, для него опасно. И угля ненадолго хватит, а где еще после Бяла-Паланки придется заправиться — не известно. И еще много о чем он пытался не думать.
Однако Венеция, гондолы, серенады… Красота! Дыхание веков. Запах воды.
Он вздохнул.
— На земле немало счастливцев, но мы, к сожалению, не из их числа. Так что путь в Венецию нам заказан.
— Тогда к чему эти ваши вопросы? — Женщина закинула ногу за ногу.
Ноги ее были хороши. Так и хотелось их погладить, но поезд не осмелился это сделать и лишь вздохнул.
И женщина интуитивно почувствовала, что в чем-то допустила оплошность. Поэтому попыталась загладить свой промах и нежно провела рукой по табличке с надписью, запрещающей высовываться из окна.
— Вы плачете? — спросил старый Ночной поезд, на что она ответила:
— Не обращайте на меня внимания.
А ведь ее приглашали в Венецию. Много раз. Нужно было только согласиться. А она решилась едва сейчас. Но поезд, оказалось, не шел в Венецию.
— Я ведь еду в Горна-Оряховицу, в свое депо…
— Как в Горна-Оряховицу? — чуть не подскочила женщина. — С какой это стати в Горна-Оряховицу? Меня никто не предупредил, что этот поезд… Да и что я там буду делать?
Положение было настолько глупым, что Старый поезд не знал, смеяться ему или жалеть несчастную. Женщина было не первой молодости, над такими легко смеяться. А их надо жалеть…
— Как бы мне ни хотелось, но, к сожалению, ничего не могу поделать — расписание, — начал оправдываться поезд, — сами понимаете, какой-то порядок все же должен быть…
— Нет ничего невозможного, было бы только желание…
— Эх, — вздохнул Старый поезд. — Это у вас, людей, оно так, а у поездов иначе…
— Не разубеждайте меня, пожалуйста, очень вас прошу. Все вы одним миром мазаны: наобещаете золотые горы, Венецию и Гавайские острова, а потом оставляете нас посреди дороги. Спрашивается, почему? Да потому, что вы и сами не знаете, чего хотите от этой жизни, к чему стремитесь, вот почему.
Гудок Ночного поезда снова разрезал тьму. Уж он-то знает, к чему стремится. Боже мой, эти женщины могут сбить с панталыку даже поезд.
— Хорошо, успокойтесь, что-нибудь придумаем. И в самом деле: можно сделать крюк через Троян… Нет, в Трояне, кажется, пути в ремонте… Тогда через Дыбово… Где же надо повернуть на Дыбово, существует ли все еще эта линия или нет?
— Хотите знать, почему вы не экспресс?
— Конечно, хочу. Наверное, потому, что отказываюсь везти вас в Карлово.
— А мне туда и не надо. Вы не экспресс потому, что слишком осторожны и считаетесь со всем на свете.
— Кто это считается? — вскипел поезд. — Это я-то считаюсь? Ведь вы же совершенно меня не знаете…
Старому честному поезду стало больно от ее слов, но все же он задумался: а может, дамочка и права? И вправду, на протяжении всей своей долгой жизни он неизменно считался со всем и вся. Другие стремительно мчались по блестящим стальным рельсам, колесили по континентам и полушариям, а он, как заводной, маневрировал туда-сюда, перевозя солому и бревна, изредка к нему прицепляли пульмановский вагон, но чаще всего состав ездил без этого вагона. Да, права была эта синяя ворона, сначала показавшаяся ему такой маленькой и жалкой, которая потом, обогревшись и придя в себя, стала клевать в самое больное место.
Старый Ночной поезд сбавил ход и остановился.
— Какая это станция? — спросила женщина с тревожной ноткой в голосе. Как каждой женщине, ей было присуще сильное чувство интуиции.
— Ваша, мадам. Человек, который считается со всем, сразу прикинет, что отсюда до Карлово — рукой подать, только горы перевалить и всё. Так что скатертью дорожка!
— Но позвольте, как же так?..
— Я попрошу без этих «но» и «позвольте». Мне некогда.
И синяя женщина осталась на синем перроне. Что это за станция? Может, старый Ночной поезд, будь он проклят, вернул ее обратно? Трудно сказать-такая темень вокруг.
— Грязное, проклятое, бесчувственное чудовище! — задыхаясь от злости, повторяла женщина. — Развалина, ничтожество!
Слезы ручьем текли по ее щекам. Во-первых, ей совсем не хотелось в Карлово, а во-вторых, она там никогда не бывала. Поезд почти силком заставил ее назвать этот город, а потом велел сойти, мол, приехали. А что ей оставалось делать? Ведь не признаваться же, что она одинока, что нет у нее ни одной близкой души на этом свете, что она упустила все поезда и бывает несказанно счастлива, да, счастлива, когда ей позволяют сесть на какой-нибудь поезд, обещая доставить в Венецию, когда любуются ее хорошенькими ножками… Но потом, насладившись ее телом, бросают на пустом перроне как ненужную вещь… Как же сказать все это бездушной чугунной громаде?
От этих мыслей ее отвлекли огни, показавшиеся с той стороны, куда ушел Ночной поезд. Солома, бревна, крытые платформы для перевозки лошадей и старый пульмановский вагон для пассажиров.
— Садись! — сказал поезд.
— Ни за что! — гордо отрезала она, тут же забыв, как только что проклинала его на чем свет стоит за то, что оставил ее, одинокую и беспомощную, на произвол судьбы.
— Что ж, дело твое.
Огни стали удаляться и вскоре растворились во тьме.
Старый Ночной поезд остановился на мосту под плакучими (не известно, почему) ивами и задумался о своем расписании. Почему это он вдруг обиделся, услышав правду? Сколько раз ему доводилось ее слышать? Не так уж часто, причем всегда от таких, как он, обделенных судьбой. Разве все в жизни не так, как сказала эта женщина? Ведь и вправду ему никогда не хватало сил и смелости выйти на большую дорогу, туда, где с бешеной скоростью мчатся экспрессы. Эх, встретить бы ее раньше… Так неужели теперь я оставлю ее, позволю погибнуть на этой холодной станции из-за того, что сказала мне всю правду. Ведь в таком случае правда загинет на перроне, а ложь будет жить.
И он решил сделать невозможное.
Поехать в Карлово. Только раз. И больше никогда. Поехать наперекор всем представлениям и ожиданиям, расписаниям и встречным поездам — через
Только раз и никогда больше.
Какие грустные глаза у этой женщины, которую все обманывают, пока едут в Венецию, а потом Венеция становится самым захудалым полустанком в мире.
— Уж вы меня извините! — сказал Старый поезд. — Я погорячился. Садитесь, пожалуйста, доставьте мне это удовольствие.
— Да, да, конечно, — просияв от счастья, засуетилась женщина, которая от холода, казалось, стала еще меньше. — А мне как будто какое-то внутреннее чувство подсказывало: он не может не вернуться, обязательно вернется. И вот вы вернулись…
— Да разве такое сокровище бросишь на дороге? — как можно убедительнее постарался сказать этот грубиян-поезд. — Уж вы извините, глупость я сморозил, но не считайте меня настолько глупым, чтобы не понимать этого. Припадаю к вашей ручке, уважаемая мадам, прошу прощения за грубость.
— Хочешь, чтобы мы никогда больше не ссорились? — спросила женщина, и ее глаза засветились счастьем. — Поеду, куда скажешь, куда захочешь, только никогда больше не оставляй меня на станциях, мне так страшно на них, я не привыкла, чтобы меня оставляли на станциях.
Она лгала. Ей надоело, чтобы ее оставляли на станциях. Но разве она могла признаться поезду в этом?
— Так что же ты не сказала мне об этом сразу, начистоту? Да я для тебя все сделаю, ты только честно скажи, остальное дело за мной…
И поезд загадочно замолчал. Ему хотелось сделать женщине приятный сюрприз. «К черту графики, расписания!.. Если не сейчас, то, значит, никогда! — сказал он себе. — Решайся же! Больше такой возможности у тебя не будет. Забудь о старом пульмановском вагоне, товарных платформах и скрипе ржавых осей. И без того скоро спишут на металлолом. Эх, где наша не пропадала!»
А в это время женщина принесла из багажного отделения ветошь и стала протирать окна. «Что ты делаешь, зачем?» — хотелось спросить Ночному поезду, но он не мог: что-то стянуло горло. Все и так было ясно: женщина изо всех сил старалась ему понравиться. А он, глупый, чуть было не оставил ее зябнуть на перроне. Чурбан, дубина стоеросовая!
Он хорошенько поднатужился, красная стрелка на приборе резко подскочила вверх. Цвет пламени в топке из желто-красного превратился в белый, словно там зажглись люминесцентные лампы. Мерный перестук колес постепенно перешел в сплошной гул. Старый поезд развил скорость экспресса — сто километров в час. Как мало иногда нужно, чтобы стать экспрессом — только протереть стекла. Если б так было всегда, мы давно бы вымыли до блеска окна и устремились в манящую неизвестность со скоростью сто километров в час.
Наступила такая паника, какой давно не видывали на железных дорогах. Взбесился Ночной товарно-пассажирский поезд, полетел со скоростью экспресса — без остановок, мимо стрелок и будок путевых обходчиков, не обращая внимания на красный свет семафоров, через горы и туннели… Ох, что будет, если тебя призовут к ответу и спросят, так ли надо вести поезд, тебе ли не знать строгих железнодорожных законов: раз опаздываешь, значит, ты виноват, жди, пока пройдут другие поезда, как всегда ждал. Не ждал бы прежде, не пришлось бы ждать и сейчас, а коль ждал всегда, то и теперь надо ждать, а не захочешь, проучим так, что и на том свете вспомнишь. Ты только остановись, увидишь тогда, где раки зимуют.
Так в эту ночь старый Ночной поезд нарушил закон и сделал для себя вывод: сто́ит раз выйти из себя и громко заявить о своем непокорстве, как все тут же начинают считаться с тобой, уступать во всем, и чем сильнее буря непокорства, тем больше их кротость и всепрощение.
— Жаль, что ты всего лишь поезд… — начала было женщина, но Ночной поезд перебил ее: «Не надо, знаю, что ты хочешь сказать».
Женщина замолчала. Она подумала, что поезд ее не понял. И он действительно ее не понял. Она хотела просто сказать, что если бы он был мужчиной, то, возможно, его годы не были бы помехой их сближению… А он в это время видел в женщине близкий сердцу ночной поезд, который всего за одну ночь провез его через нескончаемо длинный туннель прожитых лет, вернув к заре так и не удавшейся жизни. Для поездов все вокруг — поезда, а для людей — люди. И вот за одну ночь женщина помогла ему вернуться в прошлое, почувствовать сладость давно забытой молодости, казавшейся ему чем-то далеким и нереальным.
И что же дальше?
А ничего, всего лишь небольшое ночное приключение и только. Вы, наверное, думали: сейчас взметнется в небо пылающий сноп огня, полетят искры, расплавится металл. Но ничего подобного. Другие поезда уступали ему дорогу, благоразумно выжидая на втором и третьем путях, а он летел в ночи, этот старый, взбесившийся Ночной поезд, оставляя за собой шлейф дыма и залпы обжигающих искр.
Вы думаете, его наказали?
Глубоко ошибаетесь.
Железнодорожное начальство — старое и мудрое. Оно знает, что в жизни поездов и кораблей рано или поздно наступает особый период, когда они испытывают огромный прилив энергии — своего рода второе дыхание. Вы, наверное, догадываетесь, что я хочу сказать, и с нами случается такое, правда, редко, очень редко. Но старые ночные поезда, перед тем как навсегда исчезнуть в ночи, иногда охватывает исступление, на одном дыхании они пролетают все километры, по которым прежде, пыхтя, кашляя и харкая огненными искрами, еле тащили свой изможденный годами, ветхий состав.
Близ станции Дряново, за которой предстояла самая ответственная часть пути — горный перевал — и спуск к Карлово, старый тендер отказал, и из трубы стали вылетать не искры, а огонь.
Женщина в это время пыталась счистить копоть с крыши — бесполезное дело, надо сказать.
Ночной поезд хотел обратиться к ней с просьбой, но ему было неловко: все-таки положение обязывает. Подумайте сами: вы едете в экспрессе, и вдруг вас попросят выйти, чтобы поезду стало легче, более того — немного подтолкнуть его, лего-о-нечко, чуть-чуть, пока он одолеет перевал. Какой же он после этого экспресс?! Да и под силу ли женщине такое дело? Для этого ей надо быть геркулесом, богатырской силы монстром.
— Что-то скорость падает, — в голосе женщины послышалась тревога.
— Да нет, это только кажется, только кажется… — выдыхая жар, ответил Старый поезд. — В этих местах всегда так… Теперешние поезда одолевают подъем с разгона, а у меня свой метод, своя стратегия…
А сам едва-едва тащился туда, где он когда-то родился. Да, его родина — Дряновский вагоностроительный завод, бывший прежде фабрикой. И сейчас поезд возвращался в эти места как славный старый трудяга. Он не будет ржаветь в депо Горна-Оряховицы или гнить в заброшенных тупиках станции Ясен. Да благословит тебя всевышний, маленькая синяя женщина, появившаяся из мрака ночи! Ты возвращаешь меня туда, где я когда-то был молодым и сильным, где люди, завидев меня, почтительно сторонились со словами: «Смотрите, смотрите! Какой красавец! Просто загляденье!»
Но как-то неловко было Старому поезду именно ее попросить немного подсобить, совсем чуточку, ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуться в молодость. «Тоже мне, экспресс! — может сказать она. — Столько людей перевез на своем веку, а теперь мне одной помогать. Как бы не так! А впрочем, почему бы и нет…»
— Ты что-то от меня скрываешь, — сердцем почувствовала женщина. — А ведь между нами не должно быть тайн.
Но поезд мужественно молчал. И все-таки она догадалась: поезд останавливается. Не надо обладать особым чутьем, чтобы понять это, особенно в случае, если поезд в самом деле остановился.
Тогда она вышла и сделала то обычное и незаметное, что испокон веков делают все женщины: взвалила на себя непосильную для ее нежных рук тяжесть. Женщина уперлась плечом в поезд и что есть мочи поднатужилась, отчего искривленные острые каблуки ее туфель погрузились в гравий. Не знаю, откуда у нее нашлось столько сил. Скажу только одно: это хрупкое, маленькое существо, которое всю жизнь обманывали и обижали, нашло в себе силы и совершило невозможное — сдвинуло с места такую махину! Что помогло ей в этом — страдание души, боль несбывшихся надежд, стремление к пусть и призрачному, но счастью?.. Это известно лишь всевышнему.
А поезд сначала медленно, затем все быстрее и быстрее пошел вперед. Женщина обливалась по́том, поезд был окутан облаками пара, и они долго еще не могли отдышаться, будто в бурную ночь любовных страстей.
Но любовной ночи не было.
— Растратил все силы на других, а я теперь подталкивай, — с горьким упреком сказала женщина.
Подобно другим, упустившим все поезда в своей жизни женщинам, она была немного сварлива.
За четыре часа до отправления поезда Инспектор увидел афишу и подумал: а почему бы не провести это время в театре и не послушать «Риголетто»? Он принадлежал к числу тех, кто любит оперу. Проливной дождь размывал привычные очертания города: все вокруг казалось неприветливым, чужим, новым в отличие от «Риголетто» — знакомой истории шута, который сам навлек позор на свою голову…
Перед самым поднятием занавеса на сцену вышла женщина в строгом платье и сообщила, что по независящим от руководства театра причинам представление откладывается. Билеты действительны без заверки на любой из следующих спектаклей.
Инспектор вздохнул и живо представил себе буфет на вокзале, пенистое (из-за всыпанной в него соды) пиво и улыбнулся, вспомнив слова своего друга — беллетриста-триста, как он сам себя величал: человека, выпившего полтонны пива в вокзальных буфетах, можно оправдать, если он решится бросить свою жену. В следующие три часа Инспектору предстояло сократить это количество пива для себя лично и, по-видимому, на будущий год в то же время он мог бы развестись с женой, если верить словам беллетриста-триста.
Сегодня Инспектор провернул много дел и был доволен проделанной работой, но почему бы не потрудиться еще немного? Почему бы, например, не выяснить, кто это, промочив горло пивом, осмелился наплевательски отнестись к своим обязанностям и завалить представление в этот промозглый вечер? Раздумывая над этим, он вышел из парадного входа театра, обошел здание и смешался с выходившими из служебного входа артистами и техническим персоналом. Никто из них не говорил о несостоявшемся спектакле. А как же иначе? Говорить о работе на рабочем месте — признак дурного тона, или, как говорил тот беллетрист-трист: если не любишь цветы, женись на цветочнице. Коль она работает с цветами, значит, тоже не любит их. Инспектор поинтересовался, на месте ли кто-нибудь из начальства? Но кроме администратора здесь никого не было, да и тот, кажется, находится на совещании, но не известно, на каком. Здание театра было новое и вместе с тем знакомое — пистолетного типа: в рукоятке этого пистолета размещались зал, фойе и гардероб, а сцена и административные помещения заполняли направленный в небо ствол. Когда-то, давным-давно, Инспектор играл в этом зале — рукоятке пистолета. Эх, годы, годы, как быстро вы пролетели…
Очень неосмотрительно с его стороны было появиться в таком людном месте — кто-нибудь из присутствующих мог его узнать: в этом городе живут его сестра, зять и племянник — виновник этого, так сказать, извините за гиперболу, торжества. А чтобы понять, почему Инспектор предпочел «Риголетто» визиту к своему зятю — третьему или второму человеку в городе, нужно многое знать.
Собственно он гостил у них в течение всей своей командировки, но делал это так, чтобы они вообще не почувствовали его присутствия. Он распутывал дурацкую историю по спасению их сына — своего любимого племянника Искренчо. Подстегиваемый безмилостно разыгравшимися гормонами, этот племянник решил переключиться с сухопутных развлечений на отцовской «Ладе» на прогулки по водной шири — похитил катер, принадлежавший Обществу рыбаков и охотников, чтобы продемонстрировать своей девушке скорость этого речного транспорта. Трудность задачи Инспектора состояла в том, чтобы выяснить: совершил парень кражу или же бай Флориан дал ему катер добровольно. Бай Флориан был веселым, прекрасным человеком, прожившим большую часть отпущенных ему судьбой лет, катая прекрасных людей на катере по великой славянской реке, зачастую не беря с них за это ни гроша, — ведь жизнь так коротка и надо ею насладиться сполна. Ослепленный такими взглядами на жизнь, бай Флориан не сообразил, что на этот раз дает катер для прогулки не только маминому сыночку, но и своей милой дочери Флоре. В последующие три дня весь город жил под знаком страшной вести о гибели парня и девушки, считая это, однако, заслуженной карой для бай Флориана, с благоволения которого не одна девушка имела возможность совершить прогулку по этой вечной реке. На четвертый день все узнали, что перевернувшийся катер был обнаружен экипажем одной драги километрах в пятидесяти вниз по течению, в территориальных водах соседнего государства. И страшная весть стала поистине страшной, но спустя два дня пополз слух, что в водах того же соседнего нам государства были спасены парень и девушка — без документов и… без сознания. Инспектору следовало идентифицировать личности пострадавших, уладить формальности, связанные с их возвращением на родину. Все закончилось как в фильмах со счастливым концом или в сказках: три дня ели, пили, веселились. Только вот нашему герою что-то не хотелось пить и веселиться вместе со счастливцами — он предпочел пойти на «Риголетто», чем в вокзальный буфет наливаться кислым, не полезным для здоровья пивом. Ему была неприятна вся эта история: ведь и у него двое детей, не намного отличающихся от дитяти, вскормленного родной сестрой и в некоторой мере зятем. Легко говорить и советовать, когда дело тебя не касается. А если ты имеешь к нему известное отношение, неплохо иногда побывать и на опере.
Инспектор медленно поднимался с этажа на этаж. И тут он постиг всю глубину замысла творца, создавшего театральный пистолет: на каждом этаже было по четыре канцелярии и по два апартамента с видом на реку. Видно, тот, кто проектировал это здание, решил собрать зло под одной крышей — пусть здесь играют, портят себе глаза, напиваются и протрезвляются те, кто вечно всем недоволен и у кого всегда куча идей о том, как сделать этот мир прекрасным и справедливым. В сущности, смелый замысел архитектора заслуживал всяческого одобрения.
Директор театра занимал весь этаж и запретил размещать здесь другие службы — это позволяло ему беспрепятственно обозревать мир с высоты и со всех сторон. Мужчины обменялись рукопожатием и поздоровались. Они не могли сразу вспомнить, откуда знают друг друга, но несомненно встречались и раньше. Мир тесен, а что уж говорить о крохотной Болгарии.
— Каким ветром тебя занесло сюда, браток? — спросил директор.
— Ищу директора театра, но… если его нет, то и ты бы мог сказать мне, почему отменили сегодняшний спектакль.
— Волею судьбы я и есть тот, кого ты ищешь, — смущенно улыбаясь, произнес директор. — А что касается спектакля, то театр сохраняет за собой право вносить изменения в программу… Что поделаешь, бывает.
— Значит, так… А нельзя ли узнать, по каким причинам это сделано? Что-нибудь случилось? Кто-то заболел или же…
Тут директор встал и принялся выдвигать ящики письменного стола, открывать дверцы шкафов. Наконец он достал рюмки, но они ему почему-то не понравились, и он заменил их на другие, нашел коньяк, потом достал водку, доказав этим, что не пьет, ибо, как известно, спиртное всегда есть только у тех, у кого нет к нему особого пристрастия. Директор явно тянул время, стараясь вспомнить, кто этот человек, откуда он его знает и как нужно с ним держаться, но тщетно. До того, как стать директором, у него была феноменальная память, роль он запоминал за пять дней, да не какую-нибудь, а главную, теперь же память стала подводить.
— Тут, брат, произошла трагическая история с широким отзвуком, в которой замешаны руководящие личности, то есть сын одного нашего хорошего товарища и дочь другого…
Инспектор сохранил на лице маску равнодушия, словно речь шла не о его родном племяннике, а об уровне реки Дуная в сантиметрах. Теперь он, наконец, вспомнил, откуда ему знаком сидящий рядом товарищ, брат и директор. Раньше этот человек занимался поэзией, потом стал писать драмы и сценарии, играл в театре, пытался ставить пьесы. В общем Инспектор мог охарактеризовать его не иначе как честолюбивого, с высоким о себе мнением человека. Как-то один из актеров сказал ему: ваше непомерное честолюбие, товарищ директор, выделяется на фоне других ваших качеств, Гулливер среди лилипутов…
На какое-то время воцарилось молчание.
— Такие, брат, дела, — промолвил директор.
— Да, несчастье, можно сказать, траур…
— Нет, не траур, а… просто совпадение.
— Какое совпадение?
— Ты смотрел «Риголетто»?
— Да, а что?
— Помнишь либретто? Герцог развлекается. Его придворный шут Риголетто помогает ему в этом. Герцог влюбляется в девушку по имени Джильда. Джильда — дочь Риголетто, но герцог этого не знает, Риголетто же не знает, что герцог любит его дочь, и вообще никто ничего не знает — как и во всех итальянских операх…
Сохраняя на лице маску профессиональной непроницаемости, Инспектор с возрастающим интересом следил за объяснениями директора. А они отнюдь не были лишены известной логики. Флориан, Риголетто, племянник… Неужели Искренчо и есть тот герцог? Пожалуй. При этом Инспектор чуть было не расплылся в улыбке, но вовремя сумел овладеть собой.
Из очередного забытья его вернуло знакомое «Так выпьем по этому случаю!» — и протянутая директором рюмка коньяка.
— Как вы пришли к такому потрясающему открытию? — спросил Инспектор. — Или вам подсказали эту мысль?
— Разумеется, нет. В сущности, я предполагал, что история может быть истолкована и так. Поэтому в связи с событиями в последнее время мы не ставили эту оперу. А вот сегодня вечером наконец-то решились, но мне сказали, что к нам приехал брат жены товарища Ставрева… и я подумал, как бы чего не вышло… Известно, как некоторые могут истолковать искусство, не так ли?
— А вы знакомы с этим братом? — Инспектор с трудом сдерживался, чтобы не выдать себя…
— Браток, — молвил директор, — не знаю его и не хочу знать. Я смотрю, чтобы у нас все было в порядке. Ты не знаешь, на какие игры способен театр, иначе бы не спрашивал…
Но Инспектор очень хорошо знал. Итак, логическая задача была решена: виновник несостоявшегося представления — его милость!
Он попрощался с директором. До отправления поезда оставалось полчаса — слава богу, не придется пить кислое пиво в вокзальном буфете.
Мой дед Нако был очень умным человеком.
Он пас коров и был гол, как сокол, ибо знал: рано или поздно у тебя отберут и последнее. Потому он крепко держался за рюмку, чтобы ее кто-нибудь не отнял. И никто ее не отнял. Плохо то, что, пока человек одумается и возьмется за серьезное дело, распростившись с рюмкой, утечет немало воды, пройдут созвездия лет. И все это время люди будут счастливо жить в своих полных достатка домах, не думая о том, что настанет день, когда у них отнимут эти дома, сделают их этнографическими музеями, посетители которых будут ходить в войлочных тапочках, заплатив за входной билет двадцать стотинок.
Мудрость жизни мы называем созвездием, а его звездочки — словами. Эти звездочки служат путнику ориентиром. А для тех, кто предпочитает сидеть дома, это просто небосклон, усеянный звездами, и только. За ваше здоровье!
Однажды мой дед приходит в свой ветхий домишко, пастушью резиденцию, и говорит бабушке.
— Ухожу на войну.
Видимо, это были времена, когда велись войны то за объединение Болгарии, то за ее расчленение — всех не упомнишь — им все еще не дали точных названий.
Как и полагается в таких случаях, бабушка моя расплакалась. Правда, дед был непутевый человек, пьяница и помощи от него никакой, но все же неприлично было с ее стороны не проронить ни слезинки, когда муж на войну идет. Такую судьбу уготовили звезды женщинам, такова женская доля. Поплачь, поплачь, милая, не скупись на слезы, ведь были и хорошие дни в твоей жизни.
— Надо бы поросенка заколоть! — сказал дед. — Плевал я на дом и на все, что в нем есть! Все равно умирать!
Она не возразила, потому что, во-первых, в те времена женщины очень редко осмеливались возражать своим мужьям, а во-вторых, потому что у них не было поросенка. Просто деду захотелось пустить кровь, но кому — и он не знал. Вот он возьми да и скажи про поросенка. С таким же успехом дед мог сказать о воле. Даже о нескольких волах.
Не знаю, приходилось ли когда-нибудь вашей милости отправляться на войну, дабы знать, что именно в таких ситуациях следует объяснить. А ситуация такова, что, с одной стороны, тебе хочется оставить после себя хорошие воспоминания, а с другой — ты уверен: лично тебе от этих воспоминаний ни жарко, ни холодно. В душе наступает такое замешательство, что появляется желание отыскать дружков и посмотреть, чем они в это время занимаются. А что могли делать дружки моего деда, кроме как сидеть в корчме. Там они и сидели. Не только сидели, но и пили. Как подсел к ним мой дед, к выпивке добавились песни, и пошло веселое застолье, корчма гудела, собаки лаяли, царил неизменный в подобной ситуации душевный подъем.
Милое, дорогое сердцу селение! Взять бы твой чистый воздух и тишину, а другому отдать блох, вшей да кисловатый запах квашни. А мне лично достаточно только рыбы из прозрачных заводей.
— Только и знаем, что едим и пьем! — говорили крестьяне. — От того-то и прет на нас ворог, что некому против него подняться!
— А вот Нако идет сражаться.
При этом люди с опаской оглядывались, не то что теперь. Сильны и возвышенны в то время были слова о борьбе и отмщении, не то что ныне. Сейчас мы трубим о борьбе за чистоту, а улицы не подметаем. Не жнем хлеб, но битву за хлеб ведем. А тогда люди не смели даже и подумать о таких сильных словах.
— На чем же ты думаешь на войну ехать? На осле, что ли? — полюбопытствовал кто-то.
— А на чем же другом? — ответствовал дед. — Не на своих же двоих. Разумеется, на осле.
— Раз некому дать тебе коня… — сказал один. И чуть было не предложил: «Возьми моего, прими от всего сердца». Ан нет, сидит себе, винцо потягивает и о коне ни гугу.
Другие сидят, всматриваясь в свои душевные небосклоны, пытаясь разгадать предсказания звезд. А звезды предсказывали, что не ко времени война надвигается. Хлеб еще не убран с полей, скот на горных пастбищах. Надо бы откупиться. Только у Нако Добрина нет ломаного гроша за душой, потому он и идет воевать. На осле отправляется человек, но все же в бой. Может, пьяница он, такой-сякой, зато единственный во всем селе воин. А вы, ваша милость, пошли бы на войну? Интересно было бы посмотреть…
— Вот в такие моменты и познаются люди! — сказал Вуто Лалинский. — Мы считали тебя самым что ни на есть пропащим человеком — ты не обижайся, бай Нако. Пастухом тебя считали, пастухом ты и был, а оказалось, что сейчас ты идешь сражаться за всех нас, защищать нашу честь, так сказать, честь всего села. Угощаю вас по этому случаю по стопарику.
А Петко Кокошара, который не посмел предложить деду своего коня, произнес:
— Пьем мы тут и в ус не дуем, а выходит, что во всем селе коня не нашлось, чтобы как положено человека проводить на войну. Позор всем нам за это!
— А что ж ты своего не дашь?
— Думал я о своем мерине. Но хромой он у меня и глазом косит. Иначе я бы первый предложил.
— А у моей лошади одышка.
— Ну, конечно, как припрет, так сразу одышка… Угощаю всех по стакану вина, — сказал дед.
— Смотри, не посрами там нас, Нако! — напутствовал другой селянин. — Доблестно сражайся с турками, слышишь?
— Молчал бы уж лучше. Если так много знаешь, поезжай вместе с ним да покажи, как надо воевать, — вставил Петко Кокошара.
— А что же ты не едешь?..
— Пришлют повестку, сразу поеду, ты как думаешь?
— С повесткой-то каждый может! Тоже мне, открыл Америку! Ты вот добровольно, как Нако Добрин, поезжай, тогда я скажу, что ты за человек!
— А разве Нако Добрин не получил повестки?
Выяснилось, что и в самом деле у моего деда не было повестки, и он отправлялся на войну, движимый энтузиазмом, по собственному желанию.
Чем дело кончилось, я не знаю, такие подробности с годами выпадают из памяти. Но на небосклоне моего села появилось созвездие слов и обстоятельств, которые слово за словом, звезда за звездой предсказывали судьбу моего деда Нако, который чуть было не ушел на войну.
И он бы ушел, но в том тысяча девятьсот пятом году, оказывается, войны не было.
Эта новость облетела все село, которое пришло в сильное возбуждение. За ним последовало возбуждение уголовного дела и следствия. Следствия в связи с тем, что мой Знаменитый Дед, которого далее буду называть ЗД, по своему усмотрению пошел на войну, чем привел в замешательство своих сельчан.
Многое надо рассказать, чтобы вызвать у вас интерес к этому рассказу. Придется воскресить в памяти картины тех лет: маленькая сельская площадь, окруженная пивнушками и торговыми лавками, перед которыми висели облепленные мухами говяжьи туши. Вспомнить и мясников с ножами, отгоняющих мух, и босоногих ребятишек — разносчиков кофе на медных подносах. Восстановив в памяти эти картины, вы, может, лучше поймете, что заставило нашего судью-следователя или прокурора, изнывавшего от дикой скуки, а может, беспросветного похмелья, заняться моим ЗД и подвести его под удары закона. Надо также очень хорошо знать законы, чтобы понять всю нелепость той ситуации. Во-первых, нет такого закона, который бы запрещал людям идти на войну. А во-вторых, есть закон, который наказывает каждого, кто старается увильнуть от этой обязанности. Но не существует закона, согласно которому человека наказывали бы за то, что он собрался идти на войну, которая еще не объявлена, при этом по причине, не зависящей от обвиняемого, то есть подследственного.
Многое нужно знать, в самом деле многое, и тогда этот рассказ вызовет у вас улыбку. А люди не улыбаются, потому что многого не знают, но не хотят себе в этом признаться.
Короче, нанял ЗД адвоката.
Адвокат в это время читал книгу Мигеля де Сервантеса Сааведра и думал про себя: «Чьей жертвой был Дон Кихот? Жертвой рыцарской литературы. Чьей жертвой стал мой клиент? Жертвой литературы эпохи национального Возрождения и, в частности, произведений, рассказывающих о борьбе с султаном».
Встретившись со своим клиентом, то есть ЗД, адвокат убедился, что дело обстоит именно так, как он и думал. На следствии ЗД заявил, что пошел на войну, чтобы покарать султана и отрезать ему голову.
Узнав это, деда оправдали и дело закрыли, но адвокат остался не доволен таким решением и, в свою очередь, решил судить государство за нанесенный ему моральный ущерб.
Тут как раз не мешает вставить главу, которая поясняет, что
Зная это, я с детства твердо уверовал в следующее: суд господень — ничто по сравнению с тем страшным судом, который чинят над местным населением. Если и вправду когда-нибудь наступит Страшный суд и придется судить миллионы, миллиарды живших в разные эпохи людей, то, без сомнения, этот процесс будет вестись по самой краткой процедуре: на каждую человеческую душу отведут не более одной-двух минут.
Судебные процессы в моем родном крае были бескрайними и запутанными, как говорится, без начала и без конца. Поэтому, если придется писать историю человечества, она будет звучать примерно так:
Адам осудил господа бога за нанесенное ему среднее телесное повреждение, и в наказание ему дали Еву, заставив при этом возместить убытки по делу. Однако, недовольный таким приговором, Адам завел новое дело, но проиграл его, за что был изгнан из рая без права на обжалование. Потом родился Каин. Каин убил Авеля. Ева завела дело о возмещении убытков, а Адам — дело об убийстве. Потом Каин отдал под суд своих родителей за присвоение имущества и клевету.
Именно тогда мой ЗД завел дело против князя Фердинанда Саксен-Кобургготского, родом из Вены, монарха Болгарии.
В результате судебного разбирательства нашего ЗД назначили лесником и полевым сторожем села Гурково. Но люди никогда не смогут понять значение этого факта, более того — истолкуют его как крайне несерьезное, если не узнают кое-какие подробности, о которых мы намереваемся рассказать далее.
По вечерам наш ЗД любил читать и не скупился на керосин. Чтение давалось ему с большим трудом, но он не сдавался, напрягая зрение при тусклом свете керосиновой коптилки или слабо мерцающей керосиновой лампы со стеклом номер пять.
Читал, естественно, одну и ту же книгу — в то время люди не были избалованы изобилием литературы, но зато читали очень вдумчиво и внимательно, не так, как сейчас. Сядет ЗД, склонится над столом, и скоро в тишине начинают раздаваться тихие убаюкивающие звуки, будто кошка мурлыкает перед очагом. Эти звуки вскоре сменяются продолжительно-протяжной гласной, затем сливаются воедино, и вот как-то радостно и светло, таинственно и неожиданно рождается целое слово. И тогда ЗД произносит:
«Люди…»
Так, буква по букве, словно осторожно поднимаясь на скалы, осмотрительно обходя обрывы и осыпи, мой великий, несравненный дед образовывал слово, потом еще одно и, наконец, целое предложение. Давалось ему это с большим трудом, поэтому так мило-дорого было каждое предложение, с которым он тяжело расставался, чтобы перейти к следующей фразе. Поняв ее смысл и прозрев мысль, наш ЗД был не менее горд и доволен собой, чем почитаемый господин Шлиман, который растолковал людям египетские иероглифы. Итак, заглянув в бездну мысли, ЗД изумленно восклицал:
— Вот это да-а!
И обводил нас умным взглядом, в котором было все, и прежде всего упрек: мол, люди писали, а мы даже не удосужились прочесть их творения, и приходится ему нас просвещать. Что мы представляли собой на фоне мировой культуры и всего человечества? Ничего не представляли.
А что представлял из себя он сам?
Роста — среднего.
Волосы — светло-каштановые, почти русые.
Глаза — голубые, взгляд — доверчивый, не внушающий доверия.
Особые приметы: шрам на переносице вследствие падания со сливового дерева в нетрезвом состоянии.
Был ли судим? Да, общественностью, преимущественно за незначительные проступки.
Осуждаемый всеми своими соседями, он соответственно вершил суд над ними.
Основные черты характера: по природе дед никогда не унывал и в душе был очень счастлив. Но для этого ему нужно было периодически менять место жительства. Поэтому он переезжал в другое село, где ему было очень хорошо. Проходило известное время, и он переезжал на новое место.
Так что по сути дед жил в трех селах.
Как уже говорилось, расправившись с одним княжеством за нанесенную обиду, наш ЗД (знаменитый дед) определился в лесные и полевые сторожа, но произошло это не так гладко и быстро, как может показаться.
До этого ЗД, как выяснилось, был сельским пастухом, что по тем временам означало крайнюю бедность и полное бесправие, не то что сейчас. Нынешний пастух — нечто сродни бармену или начальнику бензоколонки, нынешний пастух может позволить себе сыграть свадьбу на двадцать пять тысяч и швырнуть молодым по пять тысяч. Наш ЗД был пастухом тогда, когда никто не допускал и мысли, что такие, как он, могут заткнуть за пояс бармена или начальника бензоколонки. И это наводит на мысль о том, сколько раз мы находились на волосок от… великих дел, но волосок рвался, а мы изображали, что не замечаем этого.
Итак, вместо того, чтобы терпеливо делать свое дело, пасти скотину и ждать наступления светлого для пастухов будущего, наш ЗД занимался тем, что ходил бить людей.
Говоря «ходил бить людей», мы хотим сказать то, что сказали. По вечерам наш ЗД принимал заказы и за две-три чарочки ракии (виноградной водки) появлялся на поле, на мельнице — там, где требовалось, и говорил своей жертве:
— Йото, ты знаешь, что привело меня сюда.
— Кто тебя послал? — спрашивала жертва.
— Меня послал Васил Сыбчовский.
— Что ему, цыгану, нужно от меня, будь он проклят…
— Вот из-за этого-то он меня и послал. Ты обозвал его цыганом. И я должен тебя поколотить. Так что, брат, не обессудь.
— Да как же его не называть цыганом, когда он и есть цыган! Что, я не прав?
— Не знаю, друг, это ваше дело, вам и решать, а мне заплачено за работу, и я должен тебя побить. Так что не серчай.
Сказав это (а может, чуть раньше или немногим позже — какое это имеет значение), наш ЗД замахивался крепкой крестьянской рукой, не знающей ни мотыги, ни лопаты, ни им подобного инвентаря, и опускал ее на спину, меж лопаток, на плечо или грудь — куда придется — стоящей перед ним жертвы. Все зависело от заказа. Случалось, просили повалить жертву наземь и забить до смерти, но наш ЗД таких заказов не принимал, потому что был против смертной казни и имел доброе, жалостливое сердце: он бил людей не по убеждению, а как профессионал. Никто на него и не сердился, зная, что он не вкладывает в битье душу. Может быть, потому, приняв полагаемую порцию побоев, жертва, кряхтя, поднималась на ноги и предлагала ЗД выпить вместе чарочку-другую:
— А теперь я хочу, чтобы Васил Сыбчовский держал язык за зубами…
— Нельзя за зубами. На это есть суд.
— Тогда отделай его так, чтоб ни одна больница не приняла!
— Тоже нельзя. Могу треснуть его, чтоб прокатился кубарем метра три…
— Лучше метров пять!
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — говорил ЗД и опрокидывал еще одну чарочку, а у побитого глаза искрились радостью: есть правда на этом свете, есть кому отомстить за него и заставить обидчика лететь вверх тормашками.
А в это время скотина мирно щипала травку, резвилась на приволье или дремала под полуденным солнышком, и всюду в природе царила вечная гармония. Господи! И находилось же время для всего этого!
Выиграв дело у князя Фердинанда Саксен-Кобургготского, наш ЗД стал гонять скот на выпас, прихватив ружье, и требовать, чтобы при его появлении люди вытягивались во фрунт. Не все, конечно, лишь те, кого он раньше лупил, выполняя заказы, причем жертва должна была принимать уставную стойку и держать руки по швам. С ружьем на плече наш ЗД останавливался и осыпал жертву пощечинами и затрещинами. Плохо приходилось тому, кто не выполнял его уставные требования. Заметив, что жертва не стоит по стойке «смирно» или проявляет непокорство, ЗД обращался к ней со словами:
— Ну-ка, подержи ружье!
И, освободившись от лишнего груза, он обрушивал град ударов на голову бунтаря, дерзнувшего ослушаться приказа.
Следует отметить, что и в те времена наши люди опережали свою эпоху. А эпоха была таковой, что за всякую обиду люди вызывали друг друга на дуэль, подсыпали яд в торт или же затевали кулачный бой. Наши люди говорили:
— Да разве Нако Добрин виноват? Мы должны знать, кто стоит за его спиной. Нако Добрин — несчастный горемыка.
Опередившие эпоху люди ясно понимали: за Нако Добриным стоит, почитай, все село, и поэтому каждый судил каждого, ибо каждый был бит другим и посылал нашего ЗД бить обидчика.
Утвердившись в селе в качестве официального мордобойца, ЗД стал еще небрежнее относиться к вверенной ему скотине, но не хотел отказываться от своей исконной должности. И надо вам сказать, в этом отношении он опередил свое время не менее как на половину или три четверти века, однако не смог удержать фору и извлечь из нее пользы.
Все сказанное стало бы намного понятнее читателю, знай он, что наш ЗД был не только пастухом в родном селе Новачене, но и лесным и полевым сторожем в селе Гурково.
Но самое интересное, чти в селе Литаково он был учителем французского языка.
Медленно текло время в ту пору, очень медленно. Только этим можно объяснить, что Знаменитый человек поспевал выгнать скот на выпас в одном селе, отлупить кого следует в соседнем, а к полудню появиться в третьем и спросить у детей:
— Кес ке се?
— Се ля фнетр! — хором отвечали те, кто сейчас мирно посиживает на скамеечках, грея дряблое тело на солнышке, глотает раунатин или посасывает валидол.
— А это кес ке се?
— Се ле табле нуар! — отвечали будущие старики и старушки. Разумеется, их произношение отнюдь не привело бы в восторг Дидро или Вольтера. Однако не будем забывать, когда все это происходило: в далекое и поистине беспросветное время…
Четвертый рассказ о моем деде.
Пишу, читаю, переписываю, перечитываю, расставляю знаки препинания, снова читаю и не могу поверить написанному. Неужели возможно, чтобы в ту дикую, беспросветную пору существовала такая неудовлетворенность достигнутым? Что заставляло пастуха быть еще и сторожем, заниматься обучением сельской детворы, при этом самостоятельно в известной мере изучить великий язык, на котором говорили — каждый в свое время — Дени Дидро, Франсуа Рабле и Максимильен Робеспьер (последний, впрочем, не столь блестяще, как другие, но я упоминаю его здесь по политическим причинам и как «экзампль», то есть в качестве примера)?
Отрывки, кусочки, фрагменты его жизни я предлагаю вашему просвещенному вниманию. Отрывки — по причине отсутствия связи, а отсутствует она, потому что знаменитый дед (ЗД) обычно сваливается, как снег на голову, появляется как мысль, как воспоминание, как голос, исходящий из глубин межклеточного пространства генов. И за это я не вправе на него сердиться — человек давно мертв и уже не может ответить на вопросы, осмыслить сказанное и прийти тебе на помощь. Умершие — чрезвычайно бескорыстны: не поддаются на подкуп и увещевания. Эти качества делают их намного добрее и независимее нас, живых, плавающих по океану сделок с совестью, компромиссов.
Если он долго не появляется, я говорю себе: «Ну что ж. Может быть, то, чего нет рядом, таится внутри самого тебя? Ведь хоть наши деды и покоятся в земле, они присутствуют и в каждом из нас».
И тогда все потихонечку увязывается и становится понятным.
С реалистических позиций абсолютно исключается, чтобы наша родная бабушка Гена не преминула сказануть нечто вроде:
— Нако! Люди говорят, что ты днюешь и ночуешь в Гурково…
— В Гурково я не днюю и не ночую. В Гурково я охраняю поля, одним словом, являюсь официальным лицом.
— А скажи мне, соколик, нельзя ли сделать так, чтобы ты охранял поля в Новачене?
Дед молчит. Чем длиннее паузы в речи человека, тем яснее его слова. После очередной паузы следует ответ:
— Меня в Новачене небольно чтут и уважают. Теперь тебе понятно?
— А-а, не верил, когда я тебе говорила: ты для местных людей все равно, что пустое место, потому что ты — пьяница. Узнают об этом гурковцы, и они от тебя отвернутся!
Еще одна затяжная пауза, клубы дыма над глиняной трубкой с ореховым мундштуком и фраза:
— Мало ли, что обо мне думают в родном селе. Евреи распяли Иисуса Христа за то, что он был евреем. Жил бы он в другом месте, не распяли бы…
— Грех говорить такое о боге…
Снова пауза, облачко дыма над трубкой и:
— В одном селе человек может скот пасти, а в другом и французскому учить…
— Что ты путаешь французский с Иисусом Христом! Думаешь, болтовней сможешь прокормить нас с детьми? Тоже мне, учитель нашелся…
Снова затяжка, пауза и глубокомысленное:
— Пусть я хожу в дырявых носках и самолично ушитых галифе, но все же я мужик справный да к тому же учитель, пунктуальный в делах, а ты баба-дура, башка твоя безмозглая!
То, что он был мужиком справным да к тому же учителем, это так, но как человек недалекий он не мог отличить слова «пунктуальный» от слова «пунктовый», каковое и было применимо к его званию. Пунктовым учителем называли того, кто получал жалованье учителей из нескольких сел и разносил его им по домам, организовывал подписку на «Веселую дружину», «Оконце», «Природу» и другие издания, подобные нынешним глубоко научным журналам, на которые подписываются, но которые никто не читает. Почему он стал учителем — то ли оттого, что любил постоянно быть в дороге — а дед носился по селам, как сейчас носятся заразные болезни и слухи, то ли оттого, что умел убеждать и побеждать, пуская в ход кулаки, то ли по причине глубокой внутренней потребности, — мы здесь не станем уточнять. Будем придерживаться фактов, хотя нелишне помнить, что, когда человек пытается лгать, он сообщает вам множество фактов, и чем больше он лжет, тем больше фактов вы узнаете. Стоит вам засомневаться в верности жены и припереть ее к стенке, как она тут же за считанные минуты выложит массу подробностей. Поэтому не стоит удивляться, что наша достойная бабушка сказала:
— Мамочка родная! Вот ты и проговорился! Значит, верно люди молвят о литаковской учительше.
— Ну, ладно, хватит! — строго отрезал ЗД. — И без того я наговорил больше, чем надумал.
От Новачене до Гурково — три километра вдоль речки Боговины, но не о Боговине сейчас речь. От Гурково до Литаково через Мачово-Бырдо — тоже три километра, но и Мачово-Бырдо мы трогать пока не будем. От Литаково до Новачене через Писана-Било или Бабалскую мельницу — уже четыре километра. Но и о них как-нибудь в другой раз. Речь пойдет о моем деде.
Топая по этим дорогам, переходя вброд речки, вышагивая мимо цветущего боярышника, согнувшихся под тяжестью плодов кустов кизила, терновника, шиповника, мимо ветвистого береста и других деревьев, от которых сегодня остались одни лишь названия, наш Знаменитый Дед разыгрывал диалоги в лицах. Тайные свидетели его речей слышали следующее…
При встрече я поздороваюсь:
— Бог в помощь!
Он ответит:
— Дал бог добро.
Я скажу:
— Это ты, пес паршивый, пустил слух, будто в Гурково у вас нет подходящего человека, поэтому Нако Добринский из Новачене должен стать сторожем вашего села?
Он с удивлением:
— А что, по-твоему, я вру? Разве это не так?
На что я ему отвечу:
— Вот как тресну тебя разок… — Нет, я ему этого не скажу, потому что буду не прав, да и разговора после этого у нас не получится. Ведь я служу народу, луплю не для себя — для общества бью. Поэтому я и спрошу у него: «А известно ли тебе, паршивец, кто такой Нако Добринский?» Тут он меня обидит словами. «Ладно тебе, известно, кто мы такие и на что годны» А я ему на это: «Слыхал ли ты, что Нако Добринский учит литаковскую мелюзгу французскому языку?» Здесь он может меня обругать, но я прижму его вопросом: «А знаешь ли ты, чурбан неотесанный, что значит «порт плюм»? Чего таращишься? Не знаешь! А что значит «порт сон сак»? Тогда он проглотит язык, потому что, даже если захочет, не сможет выговорить «порт сон сак». Тогда я тресну его по башке и скажу. «Порт сон сак», дубина, значит «несет свой портфель» Но и это не все. «А вот, скажем, слыхал ли ты такое, «Пьер ва а’леколь. Пьер порт сон сак су ле бра»? По-французски это значит: «Петр идет в школу. Петр несет портфель под мышкой». Тебя как звать? — «Дило». — «Ну так вот, по-французски будет: «Дило ва а’леколь. Дило порт сон сак су ле бра». Этим я и положу его на лопатки…
Теперь вам понятно, что, поднимая пыль проселочных дорог, наш Замечательный Праотец накапливал в уме уйму готовых диалогов, театральных сцен, драматургических опусов и тому подобного. Потому-то в тот раз он бросил бабушке: «Поговорили и хватит». Просто разговор о литаковской учительше не был еще отрепетирован и как следует обмозгован, а потому время для него еще не пришло.
Недавно я побывал в этих краях.
О, вы даже представить себе не можете, как мало места занимает сеновал, когда он рухнет. Сеновал, где ты играл, гонял кур и голубей, прыгал с перекладины в копну сена, прежде казался огромным, больше дома. А сейчас от всего этого остался лишь маленький участок земли, отведенный под грядки с перцем и помидорами, которые смеются над твоими вздохами и задумчивостью, сопровождающими открытие, что ничто в этом мире не исчезает, а просто уменьшается в размере. Чем оно меньше, тем удобнее носить его в себе.
Как настоящий супруг и достойный гражданин, ЗД не зарывал свой талант в землю и демонстрировал его не только боярышнику, но и своей жене. Поэтому часто в изумрудно-звездные ночи, в пору ядовитого болиголова и огромных сорняков, домашних солений и сопревшей конопли он любил поучать ее:
— Встретится тебе староста села и скажет: «Добрый день». А ты не спеши отвечать ему — остановись, маленько задумайся и только тогда скажи: «Для кого добрый, а для кого не особенно». Тогда староста тебя спросит: «Что ты хочешь этим сказать, Наковица?» Тут ты ему: «Хочу, чтоб мы перестали лишь добро повсюду видеть, а то привыкли даже о плохом говорить хорошее». Тут он скажет: «Что же это за плохое, которое мы называем хорошим?» «А разве хорошо, что наших людей ценят в другом месте, а мы не даем за них даже понюшки табака, ни в грош их не ставим? Какой же тут «добрый день»?!
На этом наставления прерывались, потому что актриса, репетировавшая главную роль, засыпала под тяжелым домотканым одеялом из конопли и уже пребывала в беспробудном сне безумно уставшей за день женщины. Она спала тихо, как овечка, время от времени почмокивая губами и издавая едва слышный, словно освобождающий натруженное тело, полустон. Эх, ей бы не спать, стала бы тогда моя бабушка великой актрисой! Но она, бедняжка, никогда не знала, когда надо бодрствовать, а когда спать, и поэтому вместо мраморных плит она оставила мне только грядки с перцем и помидорами.
Заметив, что говорит сам с собой, дед сердито окликал бабушку:
— Жена!
Затем с сожалением:
— Чего требовать от мира, если он наполовину состоит из женщин?!
И засыпал, разгневанный этим обстоятельством.
В первый год службы ЗД, как и все остальные, прошел через так называемое «индивидуальное обучение», но прошел не гладко, а с шумом и треском.
Главный конфликт между существовавшими в стране государственными предписаниями и Знаменитым Дедом произошел при отрабатывании первых упражнений — «нале-во!» и «напра-во!»
Знали бы вы, что это за неприятное дело!
Сто́ит кому-нибудь выкрикнуть, притом без какой-либо серьезной на то причины: «Налево», — как все тут же поворачиваются в указанном направлении, только ты оказываешься против течения и лицезреешь ехидные улыбочки стоящих рядом салажат. Вроде бы, ничего особенного, а на самом деле полный конфуз. В цирке клоуны используют подобный трюк, чтобы рассмешить публику, и, надо сказать, делают это весьма успешно, хотя в этом нет ничего смешного.
Осрамившись однажды, в следующий раз вы стараетесь быть предельно внимательны и поворачиваетесь… в сторону, прямо противоположную нужной, как и в предыдущем случае. Более сложные и тщеславные натуры принимаются работать над собой, вкладывая в эти повороты столько старания, что, как правило, целый день вертятся в обратную приказу сторону. В исступлении они крутятся на пятках вокруг своей оси и даже шлепаются на землю, но так и не могут добиться ничего, кроме неудержимых взрывов смеха.
И вот ЗД заставили пришить к одному рукаву куртки пучок сена, а к другому — пучок соломы. Ему приказали выйти из строя и под самостоятельную команду «сено-солома» научиться различать левую и правую стороны.
Результаты упражнений приводили в еще бо́льшее отчаяние.
Напрягая все мозговые извилины, по команде «сено» он поворачивался в сторону соломы, а по команде «солома» — в сторону сена. Сто́ит ли продолжать объяснения или довольно? Мне кажется, вы уже поняли, как из-за такой мелочи — из-за соломы, можно возненавидеть плац, армию, командование и так далее. Нам предоставилась возможность объяснить, какое важное значение придавал дед такому понятию, как уважение к человеку, и сколь тяжко переносил отсутствие уважения. Поэтому и результаты были плачевными. Командуя «сено-солома», наш Знаменитый Дед прокачивал в уме следующую драматическую сцену:
«Постучусь я в комнату ротного и скажу: «Господин поручик, разрешите обратиться!» Он ответит: «Разрешаю. Вольно!» А я ему: «Не вольно, господин поручик». «Что не вольно, рядовой?» На что я ему отвечу: «Вольно ли, чтоб тебя били, господин поручик?» «Кто тебя бьет, солдат?» — спросит он. «Унтер-офицер Станкуш меня бьет, господин поручик». «За что он бьет тебя?» «За то, что я перепутал». «Что ты перепутал?» «Сено с соломой, и чем больше меня бьют, тем больше я путаю». «Чем же я могу тебе помочь?» «Разрешите, господин поручик, только один день мне им покомандовать, и тогда увидим, не перепутает ли унтер-офицер все стороны света!» Поручик засмеется и скажет: «Неужто сможешь?» «Так точно, смогу и еще как!» «Ой ли?» «Я уверен, ведь достаточно человека сбить с панталыку, чтобы он так запутался, что недалеко будет до дурдома. Подумать только: даже я, крестьянин, скосивший, перевезший и переворошивший горы сена и соломы, умеющий отличить отаву от первого и второго покосов, определить, откуда сено — с поля, с лесной поляны или из тенистого ущелья, — даже я перестал отличать сено от соломы!»
Но по вине злокозненности монархии как системы этот разговор не состоялся. Да даже если бы и состоялся, то двигался бы он по другим драматургическим колеям. Поручик пребывал в плохом расположении духа, и разговор — реальный, а не воображаемый — прервался в самом начале:
— Что, рядовой? Ты, что ли, не можешь отличить сено от соломы? Корова и та отличает!
— Так точно!
— А коли точно, вызубри, где правая, а где левая сторона, а то как оттяну хлыстом…
И поручик замахнулся. И с этим замахом хлыста монархизм и роялизм в нашем отечестве потеряли потенциального приверженца и обрели реального врага. Хлыст — отнюдь не мелкий аргумент, люди изменяли свои взгляды и по значительно более мелким поводам.
Но судьбе было угодно, чтобы наш голубоглазый красавец поручик спустя несколько месяцев был замечен высочайшей особой и назначен адъютантом сексуального маньяка Фердинанда Саксен-Кобургготского, окончательно подорвавшего престиж монархического идеала. Если бы все его непотребства, начиная с истории с Султаном Рачо Петровым, водрузить на одну чашу весов, то на другую можно было бы спокойно швырнуть эпизод с голубоглазым поручиком с нежным девичьим лицом, в бриджах и с хлыстом, и равновесие было бы достигнуто.
Когда об этом узнал весь лейб-гвардейский Его Величества первый конный полк, наш ЗД тут же обвинил во всем монарха. Впрочем, это произошло не сразу, а поэтапно.
На первом этапе ЗД решил написать письмо Е. В. князю Фердинанду, чтобы поведать тому всю правду о поручике. Но не нашлось солдата, который взялся бы записать дедовы тезисы, а сам он на данном этапе все еще был неграмотным лаптем. Впоследствии он выучился французскому, но по-болгарски читал с трудом — об этом мы уже имели честь докладывать. Пришлось ему на свои деньги отправлять во дворец телеграмму, в которой он обозвал кое-кого сводником.
Вот как иногда из-за мелких служащих системы человек может возненавидеть всю систему, при этом так в ней и не разобравшись, и протестовать против того, что «верхи» будто бы специально платят своим мелким чиновникам за то, чтобы те находили им маленьких, средних и крупных врагов. Существует много систем, в которых люди планомерно занимаются самоуничтожением, и монархия — одна из таковых.
А что означает слово «сводник», я не знаю и по сей день. Однажды я попросил деда объяснить мне его значение. «Как тебе сказать… Сводник, как ни крути, как ни верти, он и есть сводник». Мать, услышав, что я обратился с этим же вопросом к отцу, пришла в ужас: «Чему ты учишь ребенка?» Меня поколотили, и я возненавидел это непонятное слово, унтер-офицера, который бил деда, и Фердинанда. Делайте со мной, что хотите, но с тех пор слово «сводник» ассоциируется у меня с унтер-офицером с хлыстом в руках, сидящим на коленях царя Фердинанда.
Моя бабушка была красивой и умной женщиной, но у нее была большая слабость — мой дед. От него она заимела двенадцать детей, а дед был тринадцатым. Это мы поняли, когда она провожала его на войну. Ни в чем не могла отказать ему, хоть и был он человеком непутевым и пьяницей, а сама она — внучкой владыки.
Однажды дед предстал перед ней и промолвил:
— Гена, ты мне — сестра.
Бабушку ошарашила такая новость, на глазах выступили слезы.
— Честное слово! — сказал старик. — Ты для меня как сестра родная. Я тебя жалею, уважаю — чего же больше, разве этого мало?
Бабушка расплакалась, а дед продолжил:
— Знал я, что ты заплачешь от этих моих слов. Но слезами тут не поможешь. Скажи, что у тебя на душе, а я проверю, угадал ли твои мысли.
— И скажу: это все козни литаковской учительши!
— Браво! — воскликнул дед. — Приблизительно так я и предполагал. Но на это я должен тебе ответить, сестра: в жизни человека наступает момент, когда он начинает испытывать к жене братские чувства. Я, например, честно в этом признаюсь, а вот ты упираешься.
— Дурья твоя башка! Что ты хочешь этим сказать?
— Ага, и это я ожидал услышать. Точно так и предполагал. Ты еще не открыла рот, а я уже знаю, что скажешь!
— Как будто я не знаю, что у тебя на языке!
— Ошибаешься. Даже я не предполагаю, что через секунду выпалю, куда уж тебе знать! Неужели ты умнее меня и знаешь меня лучше, чем я сам?
Бабушка была вынуждена признать правоту его слов.
Далее разговор был направлен по заранее намеченному руслу. А русло было таково: моя бабушка, некогда горячо любимая и желанная женщина, по сути, была самой большой помехой в жизни деда. Вернее, не столько она, сколько двенадцать детей, ярмом висевших на шее Знаменитого Деда…
Как только разговор зашел о детях, бабушка из кроткой овечки превратилась в разъяренную тигрицу:
— Разве моя вина в том, что у нас столько детей?
— Ладно тебе, не будем выяснять, кто виноват.
— А все же, кто?
— И ты, и я в одинаковой мере. Однако, не будь тебя, этих детей у меня вообще не было бы. И тогда моя жизнь оказалась бы совсем другой — я стал бы миллионером!
— Еще ни одному пьянице не удалось нажить миллионы!
— Человек спивается оттого, что такая орава детей душит его, вяжет по рукам и ногам, не дает развернуться! Мне и в трех селах тесно, люди стоят передо мною навытяжку, смотрят в рот и ловят каждое слово…
— А то, что дома у нас хоть шаром покати, тебя не волнует? И уважать тебя могут только те, кто не знает, что ты за человек, понял?
— И это мне известно. Я знаю все, что ты скажешь в следующую минуту. Но послушай меня, сестра во Христе! Сейчас я замолчу и боле слова не вымолвлю, а когда исполнится мой план, тогда продолжим сцену.
Это были тяжелые, ядовитые слова. Их-то мой дед никак не мог проглотить, и это толкнуло его на решительный шаг.
Решительный шаг был сделан в преступном направлении.
В то время все было не так, как сейчас. Во всяком случае во многих отношениях. Например, достаточно было переступить черту города, где царили блеск и культура, как человек погружался в атмосферу вековой беспросветной простоты. Простоты и наивности.
Примерно так рассуждал господин Нисим, скупщик шкур диких животных.
Покинув столицу и очутившись в нашем селе в атмосфере святой простоты, он, рассчитывая на свои изящные манеры и суля окружающим кругленькие суммы, заявил в корчме, что дает за одну лисью шкурку десять-двадцать тысяч левов. Подлинная стоимость шкурки лучше всего ведома, пожалуй, лисице, затем закупщику, а уж потом охотникам. Люди же были полными профанами в этих делах, и предлагаемая сумма казалась им огромной. Можно сказать, что господину Нисиму удалось содрать шкуру со всего села за мизерную плату, если учесть, что порция паприкаша (тушеного мяса со сладким перцем и помидорами) стоила сто пятьдесят — двести левов или даже больше — в зависимости от способностей повара.
Заметную помощь господину Нисиму в этом деле оказал наш Знаменитый Дед, который хорошо знал, у кого из жителей трех сел какие шкурки есть, кто согласен продать их и за сколько.
Все это проворачивалось между делом вплоть до того момента, когда бабушка сказала, что его могут уважать лишь те, кто его не знает.
Чем толкнула его на преступление.
Как все было в точности, мы не знаем, известно только, что дед попросил у господина Нисима двести тысяч левов задатка, пообещав ему тридцать пять лисьих шкурок.
Закупщик тут же сообразил, что имеет дело с недалеким, неуравновешенным человеком, погрязшим в болоте жизни. Этот недалекий, неуравновешенный человек сказал, что деньги нужны ему на строительство нового дома, который он намерен оставить своей жене, когда, бросив на нее выразительный взгляд, он молча покинет семью. Законная жена, как выяснилось, совсем его не знает, и посему он более не желает иметь с ней ничего общего. Столько лет прожив рядом с ним, она так и не поняла, что Нако Добрин, то есть он, даже на смертном одре будет нуждаться в уважении. А если человек его не уважает — будь то собственная жена или друг-приятель, — такой человек перестает для него существовать, он его вычеркивает из своей жизни — и все тут. Один живет ради денег, другой — ради женщин, третий — ради власти. Нако Добрин живет ради уважения. Он хочет, чтобы его уважали. Если сейчас г-н Нисим уважит его и даст двести тысяч задатка, все образуется согласно драматургическому замыслу. На месте старого дома поднимется новый, ключ от которого он вручит простой, рано состарившейся, вроде и не плохой, но глупой и недостойной жене Гене, и все тут.
Он говорил с такой страстью и воодушевлением, что господин Нисим дал ему двести пятьдесят тысяч левов, округлив число шкурок до сорока.
Получив деньги наличными — двадцать пять банкнот по десять тысяч левов с образом Е. В. царя Бориса III, самодержца Болгарии, да хранит ее бог! — дед явился домой и первое, что сделал — вывел во двор жену и детей. Затем были эвакуированы рогожки, котлы, кадило, квашня, стол, цепь от очага. Наконец, под удивленными и беспомощными взглядами, под плач и причитания домочадцев дед предал огню свою нищенскую халупу, то есть поджег ее сверху, с боков — со всех сторон. Размахивая головней, он нараспев, почти театрально вещал:
— Говоришь, знаешь меня. Знаешь? Как бы не так! Не знаешь ты Нако Добринского! Но узнаешь!
Пришли общинные блюстители порядка, хотели отвести его куда следует, но он предъявил им аргументы — то есть деньги, и шепнул:
— Не вмешивайтесь! Не видите, что ли: я хочу припугнуть жену!
Через месяц на месте прежней хибарки из прутьев и навоза вырос, можно сказать, по тем временам настоящий дворец из камня и кирпича, с черепичной крышей: две просторные комнаты — хоть собак гоняй, между ними кухня с очагом, гостиная, большая терраса со стороны двора.
Когда дом был готов и, как это принято, на крышу водрузили флаг, а мастеров одарили цветами и сорочками, дед собрал нас во дворе и промолвил:
— А теперь целуйте мне руку, ибо нет у меня боле на вас времени. Не уважали вы меня, как требовалось, поэтому не желаю вас больше знать.
Мы по очереди приложились к его руке, а бабушка даже расплакалась.
Чтобы возросла торжественная неловкость момента, дед снял с плеча ружье и выпалил в воздух. А когда бабушка сквозь слезы спросила, зачем он поднимает шум, дед сказал:
— Чтобы все знали. Было что было, а теперь — с богом!
И пошел куда глаза глядят.
Думаю, он отправился на охоту за лисицами с которых загодя поторопился содрать кожу, чтобы построить этот дворец.
Как потом рассказывали люди, между дедом и господином Нисимом произошел конфликт. Закупщик пришел за шкурками, а дед сказал ему, что из своей кожи лезет вон, а сдвигов никаких — лисы стали очень осторожны и дрожат за свои шкуры. Господин Нисим стал угрожать судом и адвокатами, на что дед сказал:
— Кажется, ты недостаточно уважаешь меня!
Закупщик чистосердечно признался, что совсем его не уважает.
Это взбесило деда, вывело его из терпения, и он заявил, что умывает руки и уступает Нисиму всех лисиц в окрестности — в Колачевице, Косматице, Медвене. Пусть сам идет и ловит их.
Не известно, как окончилась эта история, знаю только, что до суда и позора дело не дошло. Думаю, дед тронул сердце господина Нисима прочувствованной речью:
— Эх, господин Нисим, господин Нисим! И чем вас так прогневали эти животные, что вы хотите их поголовно изничтожить? Разве хорошо то, что сейчас творят с вами, с евреями во всем мире — убивают, не спрашивая, хорошие вы или плохие? Вы для этих лисиц все равно что Гитлер, отдающий приказ о поголовном истреблении. А среди них, возможно, есть и добрые, невинные лисицы, которые едят только мышей и никому не причиняют зла. Не заставляйте меня думать о вас как о плохом еврее, господин Нисим.
Обстановка тогда была такова, что господин Нисим махнул рукой и сказал деду:
— Хитер ты, брат, но и на тебя найдется управа.
И действительно, с тех пор на голову деда посыпались беды.
Не давал ему покоя доростолочервенский владыка — родной дядя моей бабушки. Как и все сотворенные богом женщины, она была слаба и потому обратилась к владыке с мольбой вразумить ее неразумного мужа.
Деда обвинили в связях с евреями и в прелюбодеянии.
Преследуемый доростолочервенским владыкой, наш достойнейший дед сделал то, что на его месте сделал бы любой попавший в беду человек — сбежал подальше и попытался найти защиту под другим крылом, у другой веры. Когда убивают веру в человеке или же вера пытается его убить, приходится признать, что все другие веры хороши. Вот почему наш ЗД вступил в переговоры с муфтием Шумена и раввином софийской синагоги, раздумывая, какую веру лучше принять, ибо родная вера огорчает его до слез, проникая в тайные уголки его духовного подворья, более того — она пытается влезть в его духовную спальню.
Сколь невероятно прозвучало бы, но этот вопрос помог решить жребий. Приехав в Софию для окончательных переговоров с раввином, дед зашел в пивную «Орхание», перед которой продавец лотерейных билетов, привлекая клиентов, пел песенку:
Наш ветреный праотец решил довериться судьбе и купил не один, а три билета, по одному на каждую веру — христианскую, магометанскую и иудейскую. За них он заплатил недорого — сто пятьдесят левов (следует иметь в виду, что в продаже были билеты и по четвертаку, и наш ЗД не поскупился — швырнул по полтиннику). Правда, следует иметь в виду также, что порция паприкаша стоила двести пятьдесят левов — это к сведению нашей еще не оперившейся молодежи.
Засунул дед билеты за пояс, сел на своего конька-горбунка и направился через горы в родные края, и всю дорогу вел беседу в лицах с доростолочервенским владыкой — естественно, в отсутствии последнего, — и в этом диалоге были моменты и отдельные взлеты, которые можно было бы сравнить по силе с драмами Эсхила, Софокла, а также Фридриха Шиллера и ему подобных, писавших о гонениях на людей и скрывающихся от гонений борцов за свободу. Так, например, дед спросил:
— Ты, владыка, безгрешен?
И тут же отвечал за своего оппонента:
— Увы, грешен.
— Помнишь, что сказал Иисус Христос: «Пусть тот, кто безгрешен, бросит камень в нее, то есть в Марию Магдалину?»
— Помню, но она не имеет никакого отношения к твоей истории.
— Как это не имеет? В душе моей поздним цветом расцвела любовь к учительше, а твою племянницу я не люблю, она для меня все равно, что сестра!
— Грех такое говорить. Я осуждаю тебя.
— Ты осуждаешь, а кое-кто оправдывает. Почему магометанам разрешается иметь сразу четыре жены? Почему? Ведь мы не уступаем им по силе!
В ответ — молчание.
Далее от Горни-Богрова до села Яна диспут протекал в сентиментально-слащавом тоне, а меж Потопом и Чуреком он вознесся к вершинам, которые и поныне не ведомы драматургии. Спросите, почему? Отвечу: мы еще не знаем, какие открытия сделали наши отечественные ученые и мыслители и никогда этого не узнаем, если они не будут заверены в Европе или на других континентах и затем возвращены на родину в виде документов. Что уж тут говорить о драматургических завоеваниях какого-то сторожа и учителя-самозванца, а точнее пастуха, о его открытиях в области монодрамы! Пустое дело. Ему бы сесть на коня и доскакать до Лондона или Парижа, сыграть на ихних подмостках волнующую роль пожилого мужчины, влюбленного в нежное создание, в шутку называющее его «любимый». И этот «любимый» собирает грибы и ягоды, приносит их нежному созданию в узелке или в корзинке, целует землю, по которой ступала Она, и радостно предвкушает тот миг, когда он, в совершенстве владеющий французским языком, предводитель отряда всадников, обладатель миллиона и т. д. и т. п., явится к ней в первой картине четвертого действия, после того, как в восьмой картине третьего действия наш герой скажет своей жене с глазу на глаз:
— Вот тебе дом, Гена, живи в нем и дай мне немного свободы, потому как человек рождается свободным.
Гена плачет.
Он:
— Эх, жена, жена! Даже старые мусульманки имеют право ходить без паранджи. После сбора урожая в виноградники и сады пускают нищих, домашних животных и птиц — воспользоваться остатками даров природы. Разве я не обобран своими двенадцатью детьми? Так позволь же и мне, маленькой пташке, поклевать на свободе зернышки, вольно попеть на закате жизни…
Гена (сквозь слезы, с желчью в голосе):
— Знаю я эту птичку, всему виной литаковская учительша! Но я этого так не оставлю, мой дядька владыка покажет тебе, где раки зимуют!
Девятую картину мы уже видели — она началась с покупки билетов и окончилась тем, что на иудейский билет нежданно-негаданно выпал невероятный выигрыш — миллион левов.
Деда как громом шарахнуло, он буквально онемел. Три дня он был не в себе, на всех таращился, не отвечал на вопросы, бубнил что-то невнятное и махал рукой, будто мух от лица отгонял…
На четвертый день он пришел в себя и принялся радоваться своей доле.
На шестой день так нализался, что мозги прояснились и уже можно было понять, о чем он говорит. Из его взволнованных речей следовало, что ему не очень-то хотелось приобщаться к еврейской религии, но раз на то воля божья — придется приобщиться, деваться некуда.
Седьмой и восьмой были днями прояснения мозгов и подготовки к действиям, а девятый… совпал с Девятым сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года.
Верно толкуют люди: нельзя стоять в стороне от политики, нужно не только копаться в своей душе, но и следить за событиями в стране, да мало кто внемлет мудрому совету. Вот и выигрываешь миллион накануне падения власти, которая должна этот миллион выплатить. Вот так и плакали его денежки!
Вдоль дороги — как и положено — медленно тянулись беззаботные и счастливые цыгане. Они тянули на поводке медведя. Все они, как один, за исключением медведя, были одеты с иголочки. Десятилетия спустя такую одежду — из натуральной конопли и пеньки — можно будет купить только в дорогих магазинах. Эти цыгане тащили с собой массу краденых вещей: цепи, хомуты и даже старинные венские часы, наигрывавшие «Кукушкин вальс».
Цыгане никуда не спешили, ибо еще не была открыта теория относительности и они не подчинялись ей. Так они и тащились, медленно, не торопясь, чтобы в нужный момент влиться в наш рассказ.
И это был как раз тот момент, когда наш дед Никлс, или Миклош, или Накоу, решил обратиться к одной из двух властей — неважно, к какой именно — и заставить ее выплатить ему миллион, выигранный в лотерею. По дороге он разработал два драматургических варианта. Согласно первому, он должен был спросить старую власть, какая помощь ей нужна, чтобы продержаться, пока она выплатит ему свою задолженность. В соответствии с другим вариантом, он мог примкнуть к новой власти, помочь ей разгромить старую и затем предъявить последней счет. Счет за то, что на протяжении многих лет она укачивала бедняка в тряпичной люльке, морила его голодом и травила всякими ядами, а перед тем, как отдать концы, посулила несчастному миллион. Услышав подобное обещание, душа бедняка озарилась ярким светом слепящей надежды, но в конце концов оказалась жестоко обманутой, ведь одной надеждой сыт не будешь. Оба плана были хороши, плохо было лишь то, что в глубине души дед не верил в возможность их осуществления. Он прикидывал другие планы, но все они, по его мнению, никуда не годились.
Именно в этот момент он встретил цыган.
— Здравствуй, бай Нако! Куда это ты так торопишься, уж не сгорели ли твои миллионы?
— Мать вашу! — процедила известная личность. — Откуда вы о них знаете?
— Цыгане ведают обо всем, что происходит в мире. Ты слышал о Дуде?
Это был табор Дуды. В то время как Дуда гадала на бобах и по всякой всячине, цыгане приценивались, что можно умыкнуть. Когда же они покидали село, все убеждались в том, что цыгане знают толк в гадании и что Дуда — незаурядная личность.
Как показали карты и бобы, миллиона моему деду было не видать, как своих ушей. Дуда знала и о многих других дедовых историях: о литаковской учительше, о гурковской девушке Кристине, которую он чуть было не пристрелил из своего ружья, будь оно трижды проклято!
Это старая, почти забытая история, но мне хочется поведать ее вам, чтобы удовлетворить ваше любопытство, хотя сейчас нам не до гурковских дев — решается судьба миллиона. Но так уж и быть. Однажды дед пошел охотиться на зайцев да вместо куцего чуть не подстрелил девушку, что укрывалась за кустом. От испуга Кристина потеряла дар речи — шутка ли, услышать свист над головой! Случись такое на поле боя — еще куда ни шло, а вот представьте, что вы спокойно сидите себе в кустах…
Так началась гурковская любовная баллада деда. Каждый день приходил он к девушке, приносил ей то одно, то другое. По селу поползли слухи, а дед переживал, что девушка по-прежнему молчит и плачет в его отсутствие. Так продолжалось день, два, три года, девять лет. Дед носил ей тыквы, фрукты, цветы, дичь, а бедная Кристинка все молчала и смотрела на него с немым укором. Я думаю, что при первой встрече дед не нарушил норм приличия и морали и не посягнул на свою жертву, поваленную наземь столь непочтенным образом. А если и посягнул, то сделал это назло чешущему язык гурковскому обществу. Когда общество начнет злословить и называть тебя таким-сяким, то, будь ты хоть ангел, в один прекрасный момент не выдержишь и станешь не только таким-сяким, но и разэтаким.
— Кристинка заговорит, попомни мое слово, а вот миллиона тебе не видать! — сказала деду Дуда.
Я опустил одну деталь. Цыгане, ведшие тощего медведя и беззаботную жизнь, подобрали где-то некоего господина. Он наблюдал за счастливой цыганской жизнью и хотел воплотить свои впечатления в оперу, оперетту или другое солидное произведение о счастье. Господин этот ютился под самым ободранным брезентом самой что ни на есть разбитой кибитки с не имеющими себе равных по худобе клячей и собакой и изо всех сил старался полностью слиться с цыганами, чтобы правдиво отобразить их в своем творении. С этой целью он тайно вел заметки, а цыгане относились к нему паршиво и часто поколачивали. Господина этого звали Чилингирджиев. До того, как заняться описанием счастливой цыганской доли, он служил экономом у доростолочервенского владыки Господина Господинова Господинова, или для краткости Г. Г. Господинова. Так звали владыку, который доводился дядей моей бабушке и преследовал деда за его предосудительный образ жизнь.
Так вот, когда цыгане стали наперебой убеждать деда: «Да плюнь ты на этот миллион! Для бедняка ли такие деньги?! Черта с два! В таком случае все мы давно бы стали миллионщиками и миллионерами…», — в разговор вмешался Чилингирджиев:
— Не забывайте, что вас к тому же преследует церковь. Вы еретик и никогда не получите миллион, и Дуда так говорит. Вот.
Ошарашенный таким обилием совпадений, попаданий и неблагоприятных обстоятельств, дед отдал билет, на который выпал миллионный выигрыш, Дуде, чтобы посмотреть, есть ли на этом свете провидение и невидимые силы или нет.
Каждый, кто хоть немного разбирается в истории и следит за событиями, знает, что в то время всем было не до миллиона.
Даже сам директор городского банка не знал, что делать с хранящимися там миллионами, как повернуть дело так, чтобы из холуя капитала превратиться в слугу народа.
Так что цыганам оставалось лишь слегка толкнуть приоткрытую дверь банка.
А они навалились всем табором, даже медведя с собой прихватили. Подняли шум, крик, требуя выплатить им миллион, хватит, мол, водить их за нос и дурачить, наконец и на их улице наступил праздник — пришла свобода. А кто не захочет выдать миллион, да будет трижды проклят, пусть того лихоманка трясет, а его дети вовек счастья не увидят!
В те годы положение цыган было не таким, как сейчас. Адольф Гитлер ненавидел их лютой ненавистью, и пол-Освенцима и Дахау были забиты представителями этого народа. Цыгане прокляли Гитлера, и их проклятие сбылось — не увидал он счастья.
Когда цыгане покинули банк, в его сейфах осталось на миллион левов меньше.
Цыгане могут брать деньги из банка, но вносят их не иначе как в кабаки или другие заведения подобного рода.
И потекла рекой ракия, без счета стали закупаться фетровые шляпы, набивные ткани, велосипеды «Диамант», фонарики «Даймонд» на батарейках, мотовелосипеды «Цюндап» и прочее барахло. В цыганском квартале Герена началась такая пьянка, какая Чилингирджиеву и не снилась.
— Больше мне ничего не надо! — только и повторял он. — Только бы охватить все это своими глазами и воплотить на сцене посредством музыки и танца. Счастливая жизнь и апофеоз. Полный успех, бедняки радуются, богачи трясутся. Только бы отобразить…
С позиций реализма особо отображать здесь было нечего.
Цыгане не пользовались мылом. Они даже не совались в баню, ходили вшивыми. Их музыканты, наяривая одну и ту же мелодию, заглушаемую барабанным боем, играли фальшиво. Уродливые цыганки были тощи и насквозь пропитаны табачным дымом. Слепить из всего этого прекрасное произведение изящного искусства — оперу — было ой как непросто, усилий на это требовалось не меньше, чем на то, чтобы превратить веселых цыган в трудолюбивых почтенных кооператоров. Легких путей в жизни почти не бывает. А если такие и есть, то настолько скрыты, что на их розыски уходит, почитай, вся жизнь.
Спустив миллион, цыгане принялись продавать велосипеды и шляпы, а пропив вырученное за них, убедились, что большие деньги не принесли счастья ни моему деду, ни им, ни их детям. Подтвердилось предсказание Дуды. Ведь она молвила: не видать моему деду счастья под этим небом. Вот он его и не увидел. Как и было обещано, пришла старость, дети разбрелись по свету, не унеся в своих сердцах и не оставив в селе ни капли уважения к родному отцу, пусть и разэдакому, но все же выведшему их на сей прекрасный светский прием, имя которому жизнь. Гурковская деваха Кристина забудет о нем так же, как забудет и литаковская учительша, потому что судьба предопределила деду быть чужаком среди близких, которые превращались в самых дальних, ибо ему было хорошо лишь среди чужих людей.
Сейчас дед чувствовал себя, как на таможенном досмотре, когда облаченный властью государственный муж запускает руку в ваш духовный багаж, постепенно подбираясь к уголку, где вы спрятали самое что ни на есть запретное. Неопытный в таких делах, дед пал на колени и, воздев руки к небу, воскликнул:
— Господи! Угадала! Все, как есть, угадала! Ты меня поняла, а домашние не поняли. Никого у меня теперь нет, никто и мне не нужен.
— Как же не угадать — ведь ты наш, цыганская в тебе душа! И украсть ты мастак, и человек добрый — всё готов отдать первому встречному.
Дед принял эти слова близко к сердцу. Когда берешь коня, принимаешь его целиком, от холки до копыт, с хвостом, слепнями и навозом. Так и цыганское предсказание нельзя принять частями, к нему прилагается весь цыганский табор.
Взглянув на свою жизнь — на три села, трех женщин, кучу детей — иными глазами, дед, не долго думая, решил на старости лет стать цыганом.
Он оформил это решение по закону — в виде официального акта: продал цыганам свой дом с условием, что они будут уважать прежнего хозяина и заботиться о нем — так черным по-белому было записано в документе, — не перечить ему и при встрече целовать руку.
В дедовском доме уже давно никто не жил. Выпорхнули из отчего гнезда сыновья-соколы и дочери-голубки, тихо и незаметно, отработав свое, ушла в мир иной моя бабушка Гена, и вот поселился здесь цыганский барон Наско, в черной фетровой шляпе, полосатых брюках, при большом зонте с костяной ручкой. Со временем ручка отвалилась, зонт порвался, брюки выгорели. Дуда, как могла, зашила зонт, но с дырявыми носками деда справиться не могла, и пришлось ему вскоре сверкать голыми пятками. Известное время цыгане выказывали деду уважение, но затем табор отправился своим путем — кочевая жизнь, ничего не поделаешь! — и здесь обосновались другие цыгане, которые почему-то уважали его меньше. Дед обиделся и ушел из дому, но старость давала знать о себе, ноги отказывали, ему пришлось вернуться восвояси и поселиться под лестницей. Перед сельчанами он все еще хорохорился: мол, только цыгане понимают и уважают меня, — но люди молча качали головами, глядя на соломинки в его волосах, в усах и на одежде — знать, не от большого уважения они липли к нему.
Как-то раз дед отправился в город. Остановил проезжающий мимо грузовик, шофер сказал: «Полезай, дед, в кузов!» Схватился дед за задний борт, перебросил одну ногу, а перебросить вторую не хватило сил. Меж тем машина тронулась, и дед повис: одна нога в кузове, другая снаружи — — подобно тому, как он проскакал всю свою жизнь — все на одной ноге. Да, но жизнь жизнью, а тут грузовик. Дед стал кричать, а шофер не слышит. Если вы попадали в подобное положение, вам ясно, что именно испытывает человек в такой ситуации.
Говорят, в такие моменты в сознании человека проносится все, что ему довелось увидеть на жизненном пути. Понял старик: близится конец самому плохому человеку в мире, принесшему немало горя окружающим, эдакому ничтожному червяку, который выполз из земли и изрешетил все на своем пути — шапки, одежду, души, мозоли, надежды, планы, превратив их в отрывочные воспоминания вроде кадров фильма, промелькнувших в последние мгновения жизни.
Затем, в соответствии с законами физики и беллетристики, дед грохнулся на шоссе и предстал пред судом господним.
Каково же было удивление деда, когда он узрел, что на суде господнем его дело будет рассматривать не кто иной, как доростолочервенский владыка Господин Господинов Господинов, рядом с которым примостился Чилингирджиев! Надо же, всю жизнь скрываться от человека и в самый неподходящий момент столкнуться с ним нос к носу!
— Вот он, Ваше преосвященство! Своим ходом явился! — сказал Чилингирджиев.
— Нако Добрин! — строго произнес Г. Г. Господинов. — Пришел твой черед отвечать за содеянное.
— Только не перед вами, господин! — сдержанно ответил цыганский барон. — Вы — заинтересованное лицо и не имеете права судить меня. Кроме того, я исповедую другую веру, и не в вашей власти вершить суд надо мной.
— Нам известно, что ты мастак языком молоть, но на сей раз ты увяз по уши и тебе не выкарабкаться. Отвечай: жил ты в грехе с тремя женщинами, в трех селах или не жил?
— Не дорос ты, святой владыка, до того, чтоб меня судить, ох, не дорос.
— Не тебе выбирать судей!
— Из-за таких, как ты, я пожертвовал двумя верами ради третьей и, как видишь, стал цыганом. Меня могут судить еврейские, цыганские, но только не доростолочервенские боги, ибо я в них не верю. А раз человек не верит в бога, то, само собой разумеется, и бог перестает существовать!
Владыка призадумался. Спор коснулся высоких материй.
— Так кто же ты есть, Нако Добрин? — спросил владыка.
— Я пастырь, господин! — ответил дед. — Я нанялся к людям скот пасти. Спросишь, почему? А потому, что скотина счастлива, когда ее пасет человек. Но одно дело — скотина, другое — человек. Ты, господин, нанялся пасти людей! С какой стати ты, остолоп, будешь моим пастырем, где это видано, чтобы кобыла пасла волов?! Хотя ты сам прекрасно знаешь, что никакая ты не лошадь, не кобыла, короче говоря — ни рыба, ни мясо. И на этом поставим точку.
Тогда деда вышвырнули из суда, и он очнулся в общинной больнице, где его около месяца лечили от двустороннего воспаления легких. Следует сказать, что тут сказалось не падение с грузовика — воспаление легких старик подхватил, когда прозябал в сырости и холоде под лестницей; падения он даже не почувствовал — привык шлепаться за всю жизнь.
В больнице дед вернул все, что потерял, ему даже дали все необходимое, чтобы он записал свою историю.
У меня хранятся его мемуары, но я владею французским не так блестяще, да и не знаком мне тот диалект, на котором писал дед. Он не умел писать на болгарском, поэтому изъяснялся на бумаге лишь по-французски.
Насколько я понял, в первом опусе рассказывалось о его великой и безмолвной любви к барышне Кларе — учительнице французского языка в Литаково.
Повествование начиналось так:
Не гарантирую, что перевод точен, но, как мне кажется, это — из очень популярной в начале века песенки: счастье любви длится мгновение, а любовная мука тянется всю жизнь.
На таком же сомнительном французском он повествовал о том, как однажды принес ей лесные орешки и гвоздики, как она его поцеловала в щеку и прощебетала: «Мой любимый, единственный! Только ты способен раздобыть цветы в этих диких селах».
Это и было то счастливое мгновение, после которого дед возненавидел свою жену, обозвал ее сестрой, поджег дом, натворил много всякой всячины. А Клары и след простыл — она уехала, и эти переживания были тем, что мы называем счастьем и кратким мигом любви, на смену которым приходят му́ки и страдания.
Я не особенно верю этим письменам, уж больно они елейны, чтобы принадлежать перу такого бродяги, как мой дед. Может быть, больничная обстановка — чистота, тепло, уют — предрасполагала к столь высокопарным излияниям, кто знает? Сто́ит пригреть солнышку, запеть птичкам, как мы сразу же ударяемся в лирику. Подавай нам тогда Версаль или Сан-Суси, и прорвется поток трепетных дум и душевных переживаний.
В конце месяца дед снова умер, на этот раз его отвезли в сельскую церковь. Но когда он явился на Страшный суд, неизвестно почему, ему сказали:
— Здесь тебе не место. Твоя душа настолько грешна и грязна, что мы возвращаем тебя на землю, продлевая наказание.
Если он еще жив, то, наверное, уже совсем дряхлый, бедный, голодный и больной, и если ум его все так же ясен, то я не знаю страдальца, вращающегося в более безнадежном круге ада!
Но бог милостив, он дает нам забвение, принятое на вооружение природой и называемое в народе склерозом. Как по мановению волшебной палочки, он превращает унижение в гордость, боль — в сладкие воспоминания и видения молодости, тех дней, когда, шагая вдоль зарослей ежевики и вдыхая пьянящий аромат цветов, мы провожали страстным взглядом каждую женщину, следили за полетом всякой птички и букашки, одним словом, выражаясь по-французски, предавались иллюзиям.
Думы, думы, думы…
Чем больше я думаю, тем все больше утверждаюсь в мысли, что этот земляной червь будет вечно ползать по земле, движимый умом и подталкиваемый страстью, обреченный денно и нощно прочерчивать запретные пути.
Но ведь верные, прямые пути виднее на фоне кривых да окольных кривых?
Дед жив и пусть продолжает жить.
Непонятый своими близкими, но вечный…
На высоте одиннадцати тысяч метров по маршруту Вена — Афины — Бомбей летит «Дуглас ДС-9». На борту — полное спокойствие. Волнуется только Вол, который путешествует в нижнем отсеке самолета. Документы у него в полном порядке, однако волнение Вола нетрудно понять, если хоть на миг войти в его положение и представить, что значит для него, всю жизнь надрывавшегося в поле, такое путешествие. Пережевывая жвачку и любуясь закатом, Вол, возможно, размышляет над тем, что легче вспахать земли, которые проплывают под крылом самолета, нежели пролететь над ними. На синем комбинезоне небосвода сопла самолета вычерчивали след, напоминавший замок-молнию. Вол повторял про себя: «Хочу быть последовательным!» Это была великая истина. Но как министр здравоохранения не лечит больных, а профессор не делает перевязок, так и эта истина всего не объясняет. Если искать логику в поведении Вола, то правильнее было бы сказать, что Вол отправился в путешествие, потому что у него осталось кое-что после кастрации — не известно, что именно, но осталось. Малое прозрение, но, как известно, малое порой оказывается гораздо значительнее, чем большое. Ведь каждый знает: перочинным ножиком удобнее открывать бутылки и консервные банки, чем большим кинжалом.
Дело в том, что после кастрации у Вола осталось некое смутное желание. Темными ночами, когда ему становилось особенно грустно, он начинал мычать, тихо и нежно. Ему казалось, что он поет, как соловей. И пока другие жевали жвачку и думали о том, как паршиво они живут и что лучше все равно не будет, наш Вол тихо и нежно мычал. «Раз нужно, — думал он, — я буду работать еще, стану перевыполнять норму, заработаю много денег и отправлюсь путешествовать, посмотрю белый свет. Во что бы то ни стало я должен сделать это». Он был уверен, что есть на белом свете места, где уважают скотину. В Индии, например, коровы считаются священными животными. А коли коровы священны, то волы — и подавно. Ведь существа женского пола даже в мире животных ближе к мирским заботам по сравнению с мужскими особями.
Трудно точно сказать, каким был ход мыслей Вола, когда он тихонько мычал и ему хотелось лететь по белу свету, подобно соловьиной песне. Он не мог смириться с тем, что жизнь — это лишь каторжный труд. Так думали полностью кастрированные. А у нашего Вола кое-что осталось. И это «кое-что» заставляло его петь и порождало в душе смутное волнение и тревогу. И он волновался. Волновался, но не отлынивал от работы, трудился даже больше других. Порой наступали минуты, когда ему хотелось растаять на борозде, как тает кусок масла, превратиться в прах, стирающийся о черную доску земной поверхности, чтобы то, что от него останется, понеслось бы над миром, потому что даже то, что остается после кастрации — если что-то и остается, — дает крылья и зовет в полет.
В небе над Албанией разыгралась буря. Самолет кидало вверх-вниз. На световом табло появилась надпись: «Пристегните ремни!» Звонкий голос стюардессы объявил: «Полет протекает нормально, летим над Дойранским озером». Пассажиры испугались, расхватали гигиенические пакеты. Спокойным оставался только Вол. Это объяснялось устройством его желудка. В сущности, у Вола два желудка: один — переваривает пищу, другой готовит ту массу, что он отрыгивает и постоянно жует. Так что даже во время самых страшных бурь и катаклизмов Вол продолжает жевать. И наш Вол был занят именно этим — жевал, уставившись неподвижным взглядом в закопченное жерло турбинного двигателя. Своим неповоротливым умом Вол пытался понять, что же осталось у него от желания. Нужно сказать, Вол предпринял путешествие не для того, чтобы произвести на кого-то впечатление или заняться бизнесом. В этом отношении у скотины все проще простого. Вол не ведал никаких излишеств, ему нужно было только то, что жизненно необходимо. И хотя в сытой части планеты собакам шьют манто, смокинги и сапоги, устанавливают пышные памятники, наш Вол не принадлежал к тем глупцам, что мечтают об этом. Но его мучительно томило желание. Только вот чего ему хотелось, он и сам не знал. Желание материализировалось в нечто нежное и бесконечно близкое, к чему можно было прикоснуться. Казалось, вытяни шею — и дотронешься. Но для этого, как думал Вол, нужно было обогнуть Землю…
Самолет приземлился в Афинском аэропорту. Остановка длилась около часа, и почти все пассажиры покинули салон. Вол остался на своем месте. Он боялся любопытных взглядов, хотя совершенно напрасно. В мире, где необычное встречается на каждом шагу, никто и ничему уже не удивляется. Тем более никто не удивился бы его появлению, поскольку он заплатил за билет. А раз ты заплатил, можешь делать все, что хочешь, никто не скажет слова. Что же касается окружающих, то их вообще не интересует, есть у тебя билет или нет.
Как подброшенный в поднебесье уголек, самолет резко взмыл в синеву неба над морем, потом успокоился и задумчиво продолжил свой полет на разумном удалении от земли и звезд. Пилоты в белых рубашках и шлемах доверили управление автоматам, а сами отдыхали, откинув спинки кожаных кресел. Пассажиры принялись доказывать, что они — цари природы: одни стали лопать бананы и апельсины, другие — глотать книги, расширяя границы своих духовных империй, а третьи растворялись в алкоголе — человек, как известно, может раствориться в чем угодно. Но приятнее всего — в алкоголе, к тому же в таком состоянии может оказаться полезным для окружающих. Никто в самолете не решался флиртовать, потому что в наш век каждый знает: женщина может воспринять даже невинный флирт всерьез, и тогда мужчина попадет в неловкое положение. Наш герой отрыгивал и пережевывал вику, которую проглотил перед дорогой, глядел в даль, туда, где лучи восходящего солнца, как золотые колосья, колыхались на фоне темной небесной нивы. Мысли Вола текли медленно, он думал о своем желании и о том, что осталось у него после кастрации. Чем ближе самолет подлетал к Бомбею, тем больше Вола беспокоил вопрос: действительно ли он хочет стать священной скотиной в Индии или нечто другое заставило его лететь туда, и если так оно и есть, то что же это такое — черт побрал?
Задумавшись, он не заметил, как стал напевать. Появились стюардессы, они подумали, что ему что-то надо. Но, сообразив, в чем дело, извинились перед странным пассажиром и ушли. Смущенный Вол продолжал думать о своем.
Стюардессы ушли восвояси и, хотя это было и не принято, стали судачить, допустимо ли перевозить скотину на борту сверхзвукового лайнера. Длинная и тощая голландка сказала: «Интересно, почему так мило вол смотрится на поле и так отвратительно — в кресле самолета, сверхзвукового к тому же?»
Весить тысячу пятьсот фунтов (семьсот килограммов) и страдать от чувства собственной неполноценности глупо, но наш Вол испытывал именно такое чувство. Во время полета он старался не смотреть на пассажиров и радовался, когда они не смотрели на него. Чувство неполноценности он испытал впервые, когда ступил в аэропорту на бетонную дорожку. Оно не покидало его ни в автобусе, ни на трапе, поданном к самолету, и усилилось еще больше в сверкающей лаковыми панелями утробе самолета, залитой сиянием голубовато-белых плафонов.
«Апис, летящий бык. Этот образ что-то означал у древних, но мне трудно… трудно понять, что именно. Если бы я был Аписом, если бы я был летающим быком, я летал бы, летал… Действительно, а куда бы я полетел, будь я летающим быком, если бы не зависел от расписания самолетов?»
Самолет пристроился в хвост за несколькими американскими лайнерами и стал кружить над священным для коров городом Бомбеем. Сесть в этот предвечерний час было непросто из-за большого скопления самолетов.
Наш Вол стал думать о том, что ему сделать в первую очередь после приземления.
Во-первых, он не знает языка, значит, нужно будет найти переводчика, который отведет его в поле и впряжет в плуг. Там он найдет с местным населением общий язык, который у волов один — борозда. Потом он обязательно познакомится с какой-нибудь смуглой индийской коровой, кроткой и нежной, священной, как все коровы здесь, они станут вместе дожидаться наводнения — явления, довольно частого для Индии. Пока сойдет вода, пока просохнет земля, они с коровой будут отдыхать, растить своих телят. Потом они вспашут землю, которая родит зерно для людей и солому для волов.
Пока все это происходило в небе, далеко-далеко, в родном хлеву, сиротливо пустыми оставались одни ясли. Соседи Вола тянулись к крупе и вике нашего героя и думали: если соседа зарезали, то очень жаль, но если он отправился в полет, то люди будут совершенно правы, зарезав его. Соседи считали, что Вол — фантазер, который не знает, чего хочет. Раз он действительно вложил все свои сбережения в путешествие, нужно съесть его сено, а его самого зарезать. Но, думали они, может, он и не улетел. Тогда они переставали жевать, им становилось жаль воображалу, явно принадлежавшего к породе неудачников.
Огромная махина, принадлежащая австрийской авиакомпании, кружила над священным коровьим городом, внизу сияли купола башен и дворцов, блестели ленты каналов. При всех своих полутора тысячах фунтов Вол чувствовал себя очень неуютно. В поле так неуютно ему никогда не было. Он не осознавал, что это — ностальгия. Все вокруг было чужим. Плафоны, улыбки, стюардессы, пепельницы, личный багаж пассажиров, женские ноги — все, все было на своих местах и словно недоумевало: «Мы здесь потому, что здесь наше место. А вот что тебе тут надо?»
Он закрыл глаза и стал воображать, как сойдет с самолета, как потянется к человеку, чтобы тот надел на его шею ярмо, как он принесет счастье этому человеку, за что тот приведет ему корову, нежную смуглянку. Вол представлял, как вместе со смуглянкой будет пахать землю. Самую тяжелую работу он возьмет на себя, будет всячески заботиться о ней. Но принесет ли это счастье корове? Хватит ли для их общего благополучия того, что осталось у него после кастрации? И не выйдет ли так, что он останется на борозде один, всем чужой, каким он чувствует себя здесь, в сверкающем лаковыми поверхностями салоне самолета?
Обратный рейс проходил значительно спокойнее, не было ни циклонов, ни тайфунов. Стюардессам почти нечего было делать, и они комментировали случившееся. Одна из них высказала оригинальную мысль: «Мы любим животных для того, чтобы заставить кого-то ревновать нас к ним, но, как только нас полюбят, мы забываем о животных и оставляем их в чистом поле». Другие стюардессы с ней не согласились, они сказали, что разум зреет точно так, как зреют плоды — одни раньше, другие позже. Но человеческий разум, похоже, уже перезрел. Сейчас, может быть, где-то зреет собачий, дельфиний, воловий. В поведении нашего Вола необъяснимым было многое: он не сошел с самолета в священном для коров городе Бомбее.
И никто не мог вытурить его из самолета — оказалось, билет у него в оба конца.
Если вы попали в лабиринт и заблудились, постарайтесь вести себя так, как надо вести себя при пожаре, — сохраняйте спокойствие. Самое главное — не терять голову. Запомните это!
Во время очередного тура по странам четвертого или пятого мира мы попали в лабиринты Басамакии. Это места, где добывались знаменитые сиенитовые блоки, из которых сооружена пирамида Хеопса и некоторые другие пирамиды. А как известно, если в одном месте что-то строится, в другом это «что-то» исчезает. Таков закон природы. Наша компания, несмотря на национальную однородность, была довольно пестрой. Потому нам не удалось сохранить должное спокойствие. Мы разделились на несколько групп. Одни принялись браниться, другие предложили вернуться как можно скорее туда, откуда мы пришли, третьи вообще не желали слушать своих попутчиков, считая, что все они простаки и мещане. От этого лабиринт стал еще уже и еще темнее: отполированные стены, потолок и гладкие каменные плиты, по которым прошли миллионы таких же чокнутых, как мы, тонули в беспросветном мраке, какой возможен только в лабиринте.
Одним словом, мы крепко влипли.
Никогда в жизни я не питал такой любви к экскурсоводу, как во время той памятной экскурсии по тайным тропам Басамакского заповедника. Но как сообразить в такой темени, кто вел группу и где его искать? Что экскурсовод был, я знал точно. Ведь обычно экскурсоводов больше, чем требуется. Когда же их помощь и в самом деле понадобилась, они растаяли без следа. Дикий ужас охватил нас в липком мраке этих немыслимых катакомб. Величественный миг! В такие мгновения человек любит свою родину так, что не под силу описать ни одному поэту.
Вдруг я почувствовал, что нахожусь не в гордом одиночестве, — рядом кто-то дышит. Или вздыхает.
— Кто здесь? — спросил я и в ответ услышал:
— Сохраняйте спокойствие. В подобных случаях это самый лучший выход.
— Но как? Как сохранить спокойствие в таком положении, дорогой товарищ?
Последовал вздох и философский ответ:
— Мы вечно торопимся. Слишком торопимся, а куда — сами не знаем. Это к хорошему не приводит.
— Извините, а кто вы такой, если не секрет?
— Ваш экскурсовод.
— Значит, если не ошибаюсь, мы вам обязаны этим аттракционом.
— Положим, я скажу, что я не просто экскурсовод, а руководитель группы экскурсоводов, станет вам от этого легче?
— Нет, легче не станет. Между прочим, вы, кажется, говорите по-болгарски?
— А как мне еще говорить? Я ведь болгарин.
— Час от часу не легче. Тут, за пазухой у Африки, вы руководите экскурсоводами и после того, как завели нас в ад кромешный, хотите, чтобы мы сохраняли спокойствие.
— А что вам еще остается?
Нам действительно ничего больше не оставалось, и потому мы закурили. Бог знает почему, курить здесь запрещалось. Мы нарушили этот запрет. Чувство солидарности сблизило нас, и мы как будто даже успокоились. Ничто не придает человеку столько уверенности, как возможность нарушить хотя бы один запрет. Поэтому я люблю летать самолетом — там запрещается высовываться из иллюминатора.
А экскурсовод уже рассказывал свою грустную историю. В Басамакии он преподавал геологию и занимал должность вроде нашей профессорской. Приходилось подрабатывать экскурсоводом, потому что каждый вечер он должен был разговаривать с женой по телефону. А один разговор с далеким и милым отечеством, разговор продолжительностью всего в три минуты, стоит столько, сколько комплект шин 165/14. Я удивился:
— Зачем каждый вечер разговаривать с родиной?
— Я не сказал, что говорю с родиной, я говорю с женой.
— Что за нужда так часто разговаривать с женой?
В ответ мой собеседник рассмеялся. Вернее, не рассмеялся, а захихикал, а может, шумно улыбнулся. В темноте не было видно, но хорошо слышно.
— Ревность! Все дело в ревности, дорогой! У вас была когда-нибудь ревнивая жена?
Я почувствовал, что меня уже не волнует, как мы выберемся из лабиринта. Больше всего меня интересовала жена этого типа. Ведь безвыходных положений сколько угодно, а настоящая любовь — большая редкость.
— Мне только не понятно, почему за телефонные разговоры должны платить вы, если ревнует она. Раз ревнует, пусть платит.
— А муж? Что скажет ее муж?..
— Разве у нее есть другой муж?
— Конечно. Почему это вас удивляет?
— А она ревнует вас?
— Как слониха.
— А вы? У вас тоже есть другая жена или…
— Зачем мне другая? Я ее люблю.
— Ничего не понимаю.
— Потому что торопитесь. И она такая же торопыга. Всегда спешит, спешит и в конце концов запутывается… Возьмем, к примеру, ее последний брак. Она вышла за капитана дальнего плавания только потому, что хотела мне доказать…
— Что доказать?
— Если бы я мог ответить! Женская логика… У нее вообще такой характер… Если летит на самолете, обязательно будет рваться в кабину к пилотам, чтобы посоветовать, как управлять машиной. И с этим капитаном такое натворила! В одном порту судно должно было загрузиться пумексом…
— Что это такое?
— Какой-то минерал… используется для получения извести или чего-то еще, точно не знаю. Пумекс — торговое наименование. Переспав с капитаном три ночи, моя жена вообразила, что может вертеть им, как захочет. «Пумекс не будешь брать на борт, — говорит. — В этот порт не ходи». Капитан, человек решительный, влепил ей две-три оплеухи и бросил ее там, где должен был взять пумекс. А пумекс так и остался в порту, потому что они крепко разругались и капитан сказал: «Если не будет по-моему, то и по-твоему не бывать!» Умопомрачительная женщина!
— Вы сказали «умопомрачительная». Я не ослышался?
— Что сказать тебе — такой тип женщин еще не описан в литературе. Сказочная красота. Если бы не один недостаток…
— Какой?
— Переспав с мужчиной, она начинает воображать, что разбирается в его делах. Нельзя сказать, что она глупа. Скорее наоборот. К тому же ей во что бы то ни стало хочется быть умной. Может, вам такое покажется смешным, но она старается во все вникнуть, и это ей удается. Причем это оборачивается ей сплошными неприятностями.
Экскурсовод замолчал.
Мы выкурили еще по одной сигарете и решили, что впредь будем дымить по очереди.
— А потом?
— Что потом?
— Рассказывайте… Что стало с ней после той истории в порту? И вообще, о чем вы говорите с ней по телефону?..
— Что вам сказать — плутает она по лабиринту, делает ошибку за ошибкой, запутывается все больше, накручивает километры, несчастная женщина…
— Почему несчастная? Живет, как птичка божья, а вы оплачиваете телефонные разговоры.
— Храбрая женщина. Ничего не понимает в лабиринтах, но считает, что все проще простого. Мы с ней идеальная пара, мне только не хватает ее смелости…
— По-моему, здесь более уместно слово «глупость»…
— И вы, сдается мне, из тех, кому все ясно.
— А что тут не ясно?
— Очень многое, друг мой. Вас не смущает, что нам все ясно, поразительно ясно, изумительно ясно? Мне кажется, в этом наша самая большая беда. Поэтому мы хватаемся то за одно, то за другое, то за всё разом. Мы потеряли уважение к чужому мнению. Вот в чем корень зла. Я обвиняю в этом телевидение и массовую культуру.
Словно в подтверждение его слов откуда-то донеслась музыка, пение. Если бы мы не находились в Африке, я поспорил бы, что слышу: «О танем баум, о танем баум, витрозе дайне» и т. д. — еловый лес, еловый лес, загадочна твоя прелесть.
— По-моему, где-то поют.
— Точно. В соседнем коридоре. Наверное, немцы или чехи. Когда заблудятся, они обычно поют такие песенки.
— Чего же мы ждем?
— Я хотел рассказать вам кое-что еще о моей жене.
— Отстань ты от меня со своей женой…
Не помню, кажется, я ляпнул еще что-то очень грубое.
— Опять торопитесь. Между нами и теми, что поют, стена трехметровой толщины, и нам еще некуда спешить. Нужно подождать, нас найдут, будьте уверены. Вы, кажется, здесь впервые, а лабиринт стар, как мир. И раньше здесь терялись люди, но, слава богу, их находили…
Следует признать, что этот странный человек оказался прав, до обидного прав. Через семь часов нас обнаружили трое спасателей в светящихся куртках, с шахтерскими лампами на касках, и еще через полчаса мы уже были на воле. Не только мы, но и все экскурсанты. Немцы продолжали петь, почти все они были вдрызг пьяны. Англичане стряхивали с себя пыль. И все же самой живописной была наша группа. У многих из носа текла кровь, другие не могли досчитаться зубов. Как выяснилось, заблудившись в лабиринте Басамакии, наши начали выяснять отношения и устроили дикое побоище.
Когда правая рука не ведает, что творит левая…
Все было как в библейском тексте.
Город сам запретил свадьбы. Город попросил молодых повременить с браками.
И жители не могли понять, почему город решил так. Люди считали, что это очередная прихоть кого-то из управы.
Истина же оставалась тайной. Горсовет хотя и запретил свадьбы, но не ведал, кому это понадобилось.
Правой рукой горсовет подписал постановление, а левой чесал башку, не понимая, что к чему.
Разговоров было много. Чего только не говорили! Молодые полагали, что все это выдумка стариков: они-то уже имеют семьи, и до нас им дела нет. Они ничего не потеряют и страдать не будут, если мы останемся холостыми и незамужними. Другие утверждали, что, несомненно, есть толк в запрете современных скоропалительных браков, которые исчерпали себя и уже совсем никакие не браки. Были мнения, что все это продиктовано заботой о будущем. Как накапливают ягнятину к Первому мая, так и в этом деле имеет смысл подсобрать все необходимое: квартиру, мебель, а то гляди и машину. Тогда и семья будет, как семья. Совсем как в Восточной Германии. Ведь товарищ председатель уже побывал там. Может, вдохновленный увиденным, он и подумал: а чем мы хуже? Надо только принять решение. Вот и приняли…
Однако все было не так.
Сам председатель в тесном и не очень тесном кругу не раз ругал это решение. Он был против. Но как же так? Неужели, когда он голосовал за него, его правая рука не ведала, что творит левая?
Эммануил Майнолов, заведующий загсом, определил решение горсовета как не поддающееся определению. Желавшим услышать его мнение он говорил:
— Нет слов. У меня нет слов! Это немыслимо! Я зарабатываю на жизнь тем, что женю людей. Делаю их счастливыми. Чем больше свадеб, тем больше счастья. Это ужасно…
— Ну, так уж и ужасно…
— Да нет! Ужасно другое! Ужасно, что, может быть, вот эта моя рука проголосовала за такое решение. Да, я поднял руку, но когда, убейте меня, не могу припомнить.
Это и вправду было ужасно. Но ведь столько вопросов решается каждый день — порой неразрешимых, а порой давно решенных, но требующих повторного решения, — даже при огромном желании всего не упомнишь.
Почему это решение так задело Эммануила Майнолова? Черт его знает. Просто теряюсь в догадках. Конечно, не потому, что он боялся остаться без работы. Господи, это же чушь! Кто останется без работы? Могут пройти месяцы и годы, пока заметят, что заведующий загсом сидит без дела. А если даже и заметят, то едва ли найдут ему работу. И если, не дай боже, такая работа отыщется, а нашему заведующему она не придется по вкусу, то снова пройдут месяцы и годы, пока будет достигнуто согласие. Нет, подобную версию следует моментально отбросить как несерьезную. Ближе к истине другой вариант. Ведь именно к Майнолову теперь каждый день приходили молодые, жаждавшие вкусить мед супружеского счастья и атаковавшие его вопросом: когда же можно будет зарегистрироваться? А ответить ему было нечего. И тогда для будущих новобрачных начиналось самое унизительное — они упрашивали Майнолова сделать исключение. Или найти какую-нибудь лазейку.
— Единственный выход — открыть частное брачное бюро, так, по крайней мере, мне кажется. Именно частное. Я могу поженить вас частным образом, а уж потом узаконить ваш брак, когда будет разрешено…
Одни смеялись, другим было не до смеха, так как подобное предложение не решало проблемы. Увы, так оно и было.
— Так что ж нам делать в такой ситуации?
— Ждать! — убийственным тоном отвечал заведующий загсом. — Ждите, и вы дождетесь того дня, когда каждому дадут квартиру и легковую машину.
— Какую?
— Какую вы выберете.
— И до каких пор ждать?
— Я то же самое спросил. И знаете, что мне ответили?
— Что?
— То же самое. Говорят: до каких пор ждать, товарищ Майнолов?
Так город понял, что правая рука не ведает, что творит левая. И как горная река, встретив на пути скалу, обходит ее, так и жизнь продолжала течь. Как невидимо растет трава, так и она продолжала двигаться, незаметно, но бесповоротно.
Товарищ председатель побывал в Восточной Германии. Ну и что? Наши горожане тоже не лыком шиты! И они побывали где следует. Мы не ошибемся, если назовем с десяток столиц, сотню городов, куда ездили грузовики с цветами, — вот куда дотягивались руки нашего городка! Один начальник отдела кадров ведомства, которое выполняет благородную задачу украшать цветами нахмуренные лица двух-трех континентов, был родом из нашего города. Остальное, думаю, объяснять не надо.
Когда грузовики возвращались назад, они были полны впечатлениями и пусты в отношении любви к ближнему. Но люди уже знали все. Обо всех и обо всем. И никого нельзя было ни в чем переубедить. Да и тот, кого переубеждали, сам не мог убедить никого.
Эммануил Майнолов презирал весь этот люд в джинсах и в кожаных турецких куртках, с шикарными зажигалками и заасфальтированными душами. Души стали походить на города: с объездными путями, улицами с односторонним движением, с тупиками и какими-то немыслимыми лабиринтами. Едешь, объезжаешь, выезжаешь, и в конце концов оказывается, что негде было даже поесть. И вот назавтра или через неделю снова начинаешь кружить по такому же, в сущности, пустому городу, опутанному сетью окружных дорог.
И когда Майнолов заводил с кем-нибудь разговор — словно назло своему собеседнику, лишь бы довести того до белого каления, — он натягивал на свое лицо, на свою душу и на язык что-то вроде противогаза и начинал вот так:
— Понимаешь, и мы тут трудимся, кумекаем, что бы такое сделать на благо общества. Экспериментируем… Эксперимент такой поставили, чтобы предоставить молодой семье все необходимое да утереть нос всяким там на Западе — вот дадим каждому семейству по двадцать соток в частное пользование, рощицу на пять соток, с десяток ульев и по две унции шелковичных червяков — пусть богатеют. Поглядим, захотят ли они потом разводиться.
Говоря кожаным курткам такие слова, он достигал желанной цели: его принимались костить как автора идеи. Разумеется, сама брань была не особо приятна Майнолову, но душа его ликовала: ему удалось утереть им нос, доказать кое-что. Что именно? Да то, что они не всемогущи, что от нас тоже кое-какие вещи зависят. Можем обойтись без ваших колонок и магнитофонов, всяких там стиральных машин с программным устройством.
И в то же время лучше всех на свете он знал, что его слова — полная туфта.
Пока что в новом Городе счастья было сдано лишь десять квартир, в них жили строители, один приехавший в командировку писатель, две семьи вселились самовольно… Если строительство продолжит нестись теми же темпами, то к концу года будет построено еще двадцать пять квартир — значит, до плановой цифры «сто один» придется ждать три года при положении, что те, которые там живут сейчас, уберутся, а в новые квартиры никто не вселится. Пустое дело. Если учесть, как легко рождаются идеи и как трудно строятся квартиры, совсем не исключено, что вот-вот прорвется новая идея, и тогда молодым останутся лишь воспоминания о годах ожидания и воздержания.
Понаблюдав за ним, таким мрачным и неразговорчивым, а порой язвительным и многозначительным, на его плечи возложили миссию: разъяснять молодоженам серьезность положения, убеждать их не жениться, погодить до того дня, когда поднимется этот самый Город счастья.
— Ну хорошо, меня вы считаете дураком. А люди, что, они тоже болваны? — возмущался заведующий загсом Эммануил Майнолов. — Хотите, чтоб я по домам ходил…
— И пойдешь. Тебе зарплата капает, будешь ходить.
— Пойду и скажу людям: «Товарищи, поглядите, или вы идиоты, или я идиот — так что будем говорить, как идиоты?»
— Ты, Майнолов, много себе позволяешь! Видишь ли, этот народ нас кормит, и мы не имеем права выражаться так, как ты выражаешься…
— Никуда я не пойду!
— Не пойдешь? Тогда мы тебе покажем кузькину мать!
— Против своих убеждений я не пойду!
— О-хо-хо! Об убеждениях заговорил! Ну и ну! Наконец-то твое нутро наружу вылезло.
— А если я в чем-то не убежден?
— Все равно будешь исполнять, а уж потом, когда начнут разбираться, тогда и скажешь, что был против.
— Нет, ты погоди. Так в казарме было. А здесь? Это что тебе, казарма?
— Беру на заметку. За пять минут сколько вражеских слов наговорил: признался, что убеждения имеешь, и казармой нашу систему обозвал. Знаешь, куда бы тебя отправили в другие времена?
— Чего ты от меня хочешь?
— Чтобы ты включился в осуществление инициативы. Ты же должностное лицо. Ты должен не спускать глаз с молодых, удерживать их от женитьбы, пока мы не в состоянии обеспечить их жильем, и вообще… выполнить всю программу.
Рой мыслей гудел в голове должностного лица Майнолова, и от этого голова шла кругом, словно в весенний день, когда все цветет и пахнет до тошноты, приспосабливаясь к новому времени года, и река шумит вдалеке, а ты, в сущности, никому не нужен, тебя используют только как сторожа, а что до того, что ты думаешь, так лучше думай себе дома… Мы здесь шьем одежку, штаны шьем, платья и пальто и не спрашиваем тех, кто их будет носить, нравятся они им или нет. Я спрашиваю тебя, ты спрашиваешь меня, потом вместе спрашиваем тех, кто наверху… такие вот дела.
— Брайко, будь человеком, скажи откровенно — за кого ты меня принимаешь? — спросил Майнолов.
— Это совсем другой вопрос.
— Брайко, ты своим умом живешь или чужим?
Уйти от такого вопроса в лоб не было никакой возможности. Потому ответ был:
— Ты что… Уж не хочешь ли ты сказать, что за все должен отдуваться я?
И вот прижатый к стене, упомянутый Брайко объяснил: он и сам не очень-то верит в успех, но не может допустить, чтобы завтра сказали, дескать, идея провалилась, потому что именно он, Брайко, был против. По-дружески он посоветовал и Майнолову не ерепениться, так как отдуваться не такое уж приятное занятие.
— И до чего же мы докатимся, Брайко, таким образом?
Хотя Брайко и не колесил по другим континентам, у него тоже были свои накатанные дорожки, и он скоро выбрался из тупика вырванного признания, сказав, что единственный путь, который он знает, это объездная дорога, и никуда тут не деться. По городским улицам далеко не уедешь — только намаешься.
На душе у Майнолова стало тоскливо. В этой тоске было что-то бедуинское, потому что, находясь на нашем густонаселенном континенте, он ощущал себя словно в пустыне, и все, что вчера казалось надежным, составленным из каменных блоков и принципов, сегодня предстало миражом. Чуть-чуть приблизился, и вот уже нет ничего, словно и не было. Это зампред Брайко подкидывает ему задачу, в которую сам не верит, советует поверить в нее, а если и не веришь, все равно разбиться в лепешку — его, видите ли, не интересует, во что это может обойтись, ку-ку, до свиданья, меня нет дома!
А он, Майнолов, кому перекинет эту задачу?
Он почувствовал, как ему снова захотелось плевать в кувшин. Случалось ему заниматься этим много лет назад, когда он был еще мальчишкой. Один нахальный корчмарь заставил его тащиться в жару на край села за водой. Идти пришлось, куда денешься, но по дороге он плевал в кувшин.
Вот и сейчас уж очень захотелось… Даже слюна набежала.
А городок был хороший. К нему так подходило изящное сравнение «как весна в апреле». Звучит так ласково, так мило и оптимистично.
Впечатление портили только частые осадки, переходящие в затяжные ливни.
Итальянцы с Корсики или откуда-то там еще имели кровавый обычай: за пролитую кровь взимать кровью и так до бесконечности.
В нашем городке таких традиций не было, однако, что касается обиды, старой, затаенной, то тут было что-то похожее.
У бензоколонки, например, вас могут заставить простоять так долго, что вы вскипите от злости, устроите скандал, а потом выяснится, что вы сами во всем виноваты. Дело в том, что вы не удосужились отвернуть пробку бензобака. А ведь это ваша обязанность. Если, конечно, вы не любитель биться головой о стенку. Между бензином и свининой разница огромная, но если вы хотите отведать отбивную, то вот вам нож, вот вам туша, отрежьте кусок без костей, поджарьте и смакуйте себе на здоровье. Не хотите — жуйте шпинат, он без костей. Чего тут мудрствовать лукаво, ведь даже ребенку ясно: захотели покрасить машину — должны сперва снять заржавевшие бамперы, номера, боковые зеркала…
Но… забудьте на миг сказанное, позвольте рассказать все по порядку.
С 681 года, с того самого, когда было образовано Болгарское государство, болгары, этот храбрый и выносливый народ, каких только врагов не повидали, сколько пережили войн, взлетов и падений, побед и разгромов. Всякое бывало, не случалось лишь одного: на этой земле никогда не вводились титулы, не было графов и герцогов, баронов и баронесс. Повсюду и всегда чувствовалась какая-то врожденная нетерпимость к чужому превосходству.
Обладая таким природным чувством, ты можешь быть маляром, но никогда не станешь снимать бамперы и зеркала, ты можешь даже бензином торговать, но никогда не унизишься до того, чтобы отвинчивать пробку бензобака — такому не бывать!
— Я их заставлю по струнке ходить! — часто давал волю гневу доктор Симеонов из недавно построенного стоматологического небоскреба. — Придет такой — дашь ему зеркало, йод, щипцы и говоришь: «Иди, пристройся вон там, вырвешь себе зуб, а потом я погляжу, не остался ли корень».
Звучит впечатляюще, но никто от этого не умирал, потому как на самом деле до такого не доходило.
Мы просто решили чуток постращать читателя.
А ведь упомянутые факты могут существовать самостоятельно, без всяких там пояснений о национальной нетерпимости, рабстве и подобной всячине. Мы живем во времена, когда значительно легче проглатываются тонны сырых фактов, нежели десять граммов пояснений. Пояснений не терпит никто, потому забираем их назад.
Итак, дивным майским утром вышеупомянутый доктор Симеонов на своем форде «Капри», купленном где-то в безбрежных песках Ливии и оплаченном цистернами пота, остановился заправиться у единственной в городе бензоколонки. Между стоматологом и заправщиком Пырваном Волуевским разыгралась сцена, закончившаяся мордобитием. «Открути пробку, тебе говорят!» — «И не подумаю!» — «Если не открутишь, я тебе откручу что следует!» — «Накоси-выкуси!»
В конце концов толстопузый грубиян с бензоколонки саданул по голове заведующего стоматологическим отделением металлическим наконечником шланга да еще поддал ему ногой под зад, сказав, что бензина для него нет и не будет. Врач сел в машину, повернул ключ зажигания, мотор почихал, почихал и замолк, так как в бензобаке не было ни капли, а тем временем у колонки образовалась огромная очередь. Люди разделились на две партии. Одни орали: «Пусть он нальет ему бензина! Побил, так хоть бензина должен дать!» Другие же — ведь так уж повелось: раз есть одни, обязательно появляются и другие — в свою очередь волновались: «Доктор-то сам нарывается на неприятности. Ведь было же ему сказано, что бензина он не получит, — чего ж он тут торчит? Только раздражает человека! Вот и нам теперь придется торчать здесь неведомо сколько».
В конце концов мужчины оттащили в сторону шикарную машину зубного врача, при этом они явно не ведали, что творят. Потом, когда многие из них, мучаясь зубной болью, неслись к стоматологической клинике, перед ними захлопывали дверь. Изнывая от сверлящей боли, они даже не давали себе отчета в том, что все началось с пробки от бензобака. Вот какими холодными и беспросветными могут быть весенние дожди. Возможно, кровной мести — «вендетты» — уже нет, может, и вправду, положен конец этой мрачной средневековой практике, но… Сейчас все это называется мафией, и дела обстоят куда сложнее.
Наступит ли день, когда люди перестанут быть ранимыми и их раны не будут источать — как сосны смолу — новую злобу, зависть и желчь? Человек давно разучился проглатывать обиду. Рано или поздно он выплевывает ее, да еще в лицо ни в чем не повинному, просто подвернувшемуся под руку. Вырастет ли когда-нибудь город, где люди смогут без злобы глядеть в глаза друг другу?
Почему бы нашему городку не превратиться в такой? Со своей новой сто одной квартирой, со счастливыми молодыми семьями в них…
Стоматолог Симеонов зафиксировал побои в отделе судебно-медицинской экспертизы. Оформил себе бюллетень с диагнозом: тяжелое увечье (чего и в помине не было), нанял адвоката (хотя это было не так просто — в городе не хватало представителей этой профессии) и принялся смирять свою ярость видениями судебного процесса, решеток, тюремных камер и подобных ужасов. Он был уверен, что засадит Пырвана Волуевского по меньшей мере лет на пять, а то и на десять. Порой зубной врач даже спрашивал себя: может, все-таки не стоит из-за такой мелочи калечить жизнь человеку, а заодно, возможно, и его семье? Симеонов явно недооценил некоторые детали, и ему было суждено убедиться в собственной наивности. Короче говоря, Симеонов недооценил значение двигателей внутреннего сгорания и горючего к ним. Или позабыл, что адвокаты, следователи и даже председатель суда могут иметь машины, а эти машины надо заправлять.
Делу не был дан ход, из народного суда оно было переброшено в товарищеский.
В товарищеском же суде произошли события, достойные пера великих психоаналитиков и социопсихологов. Как жаль, что я не принадлежу ни к одной из этих категорий! Бедный Симеонов вышел на бой с богатым Волуевским, подобно тому как Давид выходил на бой с Голиафом, с той лишь разницей, что победу одержать не удалось. Бедный Симеонов, или Давид, провел бессонную ночь, вместе с женой рассуждая о начинке вкусного пирога, от которого все мы стремимся урвать (кто руками, а кто зубами) и который зовется «жизнью». Симеонова уже предупредили, что, коли он хочет заправляться бензином, пусть поставит крест на своей затее. Иначе он пожалеет. Волуевский не мелкая сошка, этот мошенник заставил трястись от страха весь город. Он за день грабастает не меньше сотни, для него тысяча левов — да что там тысяча, десять тысяч! — не деньги. А деньги становятся силой, когда они захватывают умы, то есть когда их распределяют соответствующим образом. Волуевский владел обеими искусствами: умел заколачивать деньги и распределять их. В городе бытовало мнение, что каждый человек каким-то образом связан с Волуевским: или заправляется у него, или же получает теплое местечко у кого-то, кто заправляется деньгами и бензином у Волуевского. Так ли это на самом деле — не нам судить, важно, что горожане в это верили. Как и в то, что бороться с Волуевским бессмысленно.
Так уж бессмысленно?
Вы говорите, может, должен приехать кто следует из окружного центра и обезглавить Волуевского? Из окружного центра, говорите? В окружном центре что, своих мошенников не хватает? Может быть, чтобы справиться с ними, вы предложите вызывать людей из столицы? А в столице?..
Такие дела.
Введение талонов на бензин не помешало мошенникам, хотя и создало лишние трудности обычным людям.
Вот такие и еще более тягостные, неприятные, тоскливые и мрачные мысли кружились ночью в голове стоматолога Симеонова. Он шел на дуэль, заведомо зная, что будет застрелен. Единственная надежда была на председателя товарищеского суда полковника Миладинова, честного товарища, офицера в отставке.
Миладинов уже давно вышел на след мошенника и в одиночку вел не совсем любительскую борьбу со злоумышленником. Начало этой борьбы — глубоко в прошлом. Полковник тщательно разработал тактику сражения, умело занял позицию, свидетели должны были привести серьезные доводы, планировались и высказывания с места, после чего дело неминуемо было бы передано в следующую инстанцию. Все было подготовлено, но в последний момент, на заседании, Симеонов заявил, что забирает жалобу, что конфликт надуман и раздут, что все это были дружеские споры и можно спокойно поставить точку.
Полковник Миладинов ни черта не понял, кроме того, что попал в дурацкое положение. Получалось, вроде не Симеонову, а ему самому, Миладинову, дали пинка под зад, он поднял свои полки и дивизии против грубияна, присваивающего чужие подземные богатства.
— Видеть тебя не хочу! — полковник не находил себе места от обиды. — Ты меня предал, выстрелил мне в спину! Как можно быть таким двуличным?!
Стоматолог был существом деликатным и интеллигентным. Даже утонченным. У него был красивый перстень на руке и красивый голос, и лицо его было благородным. И, весь такой изящный, он промолвил:
— Что я выиграю, если обезврежу одного мошенника? На его место явится новый — их же тысячи…
— По-твоему, выходит, нужно сидеть сложа руки?..
— Как бы то ни было, борьба не по мне. Я — зубной врач, а не борец.
— Ты не зубной врач, а хлюпик и ничтожество! Сам ты ни на что не способен, хочешь, чтоб за тебя все делали…
— В цивилизованном обществе так и должно быть. Если я начну бороться, то вам придется самим рвать себе зубы.
Полковник недоумевал. Как такое возможно? Чем объяснить такое духовное вырождение, отсутствие навыка борьбы и воли к победе?
— Знаешь, почему мы пятьсот лет гнили в турецком рабстве? — произнес в конце концов полковник.
— Не морочь мне голову! Хватит меня учить, — отмахнулся стоматолог.
— Столько лет мы были рабами, потому что не могли найти общий язык и выступить вместе, назначить час восстания.
— Глупости!
— Послушай военного человека! Пятьсот лет мы разрабатывали тактику. У каждого было свое мнение, каждый вносил предложения, назначал свой час. Когда поднялся Ботев — а он выступил через год после Апрельского восстания — и подошел к Враце, во врачанской церкви его ждал отряд из двухсот человек, но этот отряд не присоединился к нему. И тогда мы проворонили свой час, и Ботев был убит. Так что ты теперь сам кумекай насчет мошенников и жди своего часа… А когда он настанет, меня ты не дозовешься!
— Успокойся!
— Эх, грустно на тебя смотреть!
Полковник Миладинов встал из-за стола, прошел через зал туда, где сидел его соученик по школе Эммануил Майнолов, присел к нему, велел официанту принести недопитый коньяк и выплакал свою боль должностному лицу — заведующему загсом.
Эммануил Майнолов видел в полковнике Миладинове себя. Он представлял себя в звании полковника, ведь они же были однокашниками, сидели на одной парте. В школе Эммануил был даже сильнее Филиппа по истории и географии. Потому сейчас он чувствовал себя равным полковнику.
Зубной врач Симеонов пришел в стоматологический небоскреб — самую большую стоматологическую поликлинику в округе, хладнокровно открутил в своем кабинете наконечник бормашины, сунул в карман несколько ампул, щипцы и вышел. Проходя мимо окна своего кабинета, поднял с земли камень и швырнул его в стекло. Затем зашел в отдел кадров и подал заявление об отпуске. На определенное время город был лишен стоматологической помощи. Если все уляжется, в будущем он, Симеонов, займется профилактической деятельностью. Будет ходить по домам, проверять, все ли чистят зубы. А если зубы болят, то бог вам в помощь, это нас не касается.
И на пчелку маленькую наступишь, она норовит извернуться да ужалить. А что сказать о человеке, да еще зубном враче? В этот момент зубной врач со всей его утонченностью и изяществом горько сравнивал себя с тем несчастным, забитым солдатиком из известного анекдота о роте, в которой все над ним издевались, а он только молчал и глотал обиды. А потом командир выстроил роту и заорал: «Как вам не стыдно? Он такой тихий и кроткий, а вы так жестоко с ним обходитесь. Запрещаю! Ясно вам?» — «Ясно». — «А ты, парнишка, что скажешь?» — «Ну… если они меня больше не будут бить, обещаю больше не мочиться в котел с чаем». Вы меня побили — отлично, сейчас у вас глаза полезут на лоб от зубной боли, и вы сообразите, кого можно бить, а кого нельзя.
На первый взгляд может показаться странным, что после принятия временного запрета на бракосочетания горожане начали активно разводиться. Выходит, правы те, кто утверждают, что для молодости характерна жажда деятельности, молодые хотят что-то делать, а что — не так уж важно. Получается, что любовь влечет людей друг к другу, пока они соединятся. Если этого не происходит, та же любовь начинает их отталкивать с той же силой, с какой раньше сближала…
А может быть, правы были экономисты.
Экономисты предположили: молодые разводятся, чтобы исхитриться оторвать лишнюю жилплощадь. Впрочем, так поступали не только молодые, разводились и зрелые и даже перезрелые супружеские пары.
Например, молодая семья — Донка и Климент Ботушаровы — жила в добротном, капитальном двухэтажном доме, построенном в смутные военные времена, когда никто не ведал, что творится в мире и в какое мгновение бомбы превратят городок в пепел и прах. Тогда Донкин дед Вырбан принялся искать и, что самое важное, нашел утеху в строительстве этого дома. Донкин отец получил от деда дом по наследству, взял в жены домовитую хозяйку по имени Пресвитера — имя, конечно, дурацкое, но женщина была башковитая, знала, что почем, — и та родила ему дочку, вышеупомянутую Донку, которая потом вышла замуж за Климента. Отец Климента был почтальоном, семья ютилась в двух комнатках и кухне, которые принадлежали раньше одному оппозиционеру, осужденному народным судом и сбежавшему затем в Америку. У Григора Ботушарова и его жены Каменки был еще один сын — Данаил. Он был холост, а по профессии — слесарь.
Все упомянутые выше семьи выдумали вот какой трюк: решили развестись, а потом пережениться между собой таким манером, чтобы не только сохранить, но еще и увеличить свою жилплощадь. Так Донка должна была выйти замуж за брата своего мужа, за Данаила, ее отец должен был жениться на ее свекрови, ее свекору следовало жениться на ее матери, хотя он ворчал: «Дайте развестись, а там поглядим». Так один брак, заключенный в прошлом, должен был сейчас породить шесть или семь новых.
Жилые дома были необыкновенно привлекательны. Кокетливые, с огромными окнами, с солнечными квартирами. Сразу видно, что жизнь в таких домах будет прекрасной. Зная, что городская управа будет стоять насмерть и не изменит своего решения, люди повздыхали, повздыхали и стали разводиться, чтобы потом снова пожениться, — эти лучезарные дома по двадцать пять квартир в каждом, не считая квартир привратников, стоили того.
А считать следовало бы…
Как часто мы в своем невежестве путаем этажи, потому как не отличаем чердак от мезонина, а партер от бельэтажа! Вот так и наш горсовет перепутал слово «партер» со словом «портье», что выразилось в «легком» перераспределении квартир.
Оставалось только вымыть окна и втащить цветочные горшки, нарисовать плакат «Добро пожаловать!» и распахнуть двери. Только это оставалось. Тогда должны были появиться киношники и телевизионщики, люди с радио и из соседних районов. Следовало набрать сто одну пару молодоженов, с подобающей торжественностью обвенчать их, сыграть, так сказать, свадьбу на всю Европу.
И вот тут горсовет что-то напутал.
Аллея Счастья наполнилась новоселами, на балконах лучезарных домов расцвели бельем веревки, появились бочонки со всякими вареньями и соленьями.
Дома счастья наполнились привратниками. Домов было пять, на них полагалось пять семей привратников. Никто до сих пор не может объяснить, каким образом число семей привратников достигло сто одного, дома счастья чуть не лопались от обитателей.
— Сейчас совсем другое дело! — говорил Майнолов своему другу полковнику Миладинову. — Сейчас я верю, что дома счастья существовали в природе. Раньше они казались мне выдумкой. Я их представлял как пустое пространство…
— Сейчас такой момент, что мне не хочется погибнуть за родину. Честное слово! Ни жить для нее не хочется, ни помирать. Хочется только водку пить!
— Не верилось мне: как это мы можем что-то решить да еще и выполнить это?! Быть того не может! Коли мы напичканы недоверием ко всему нашему — как уважать собственное решение? А вот сейчас, видишь, я успокоился. Совсем спокоен. Жаль только, что я сам не нанялся в привратники. Все живое в городе рвется в привратники.
— А меня зло берет по другому поводу! — наливался краской доблестный офицер запаса. — Дикое зло меня берет, когда подумаю, что история не узнает, что мы творили и как из кожи лезли вон. Как мы разводились, унижались, дураков из себя разыгрывали…
Они были добрыми друзьями, и потому их беседа так долго текла мирно и гармонично. Наконец Майнолов дал новое направление разговору:
— А ты задавался вопросом, почему люди разыгрывали из себя дураков?
— Нет. И не имею ни малейшего желания. С меня хватит! Привратники! Ты что, решил оправдывать своих? Общинное руководство?
Майнолов полагал, что следует изменить базу и все встанет на свои места. Миладинов же придерживался мнения, что, когда все образуется до такой степени, что с базой не будет никаких проблем, нечему будет и образовываться. А может, им нравится жить таким макаром — как хорошо устроившиеся привратники, которые могут себе позволить развестись ради одной экскурсии или права на дачный участок.
Мнение Майнолова было таким:
— Но кто ж нас заставляет превращать экскурсии или дачные участки в важную проблему?
— Может, ты и прав. Даже несомненно прав, — произнес после небольшой паузы Миладинов. — Знал бы как — отдал бы жизнь за родину. Был бы какой-нибудь фронт по этим вопросам, поперся бы туда и сказал: стреляйте! Потому как, брат, любая подлость и мерзость меня задевают…
— Нервы.
— Возможно. У двоюродного брата моей жены был костный туберкулез, одна нога у него короче другой. Ты себе представить не можешь, как этот парень ненавидит хромых. Может, и вправду, дело тут в нервах, но больше всего меня раздражают эти привратники… Ты слышишь? Разве это не одно и то же?
— Что?
— А то, что между Пырваном Волуевским и этими привратниками есть некая связь?
— Ну, ты загнул… Становишься мнительным…
— А вот и нет! Каждый думает: мол, я притворюсь дурачком, но коли вы мне на дороге попадетесь, а вы обязательно попадетесь, деваться вам некуда, тут-то уж держитесь. И лупит шлангом по башке…
— Опять ты за свое! Все не можем решить, что появилось раньше: яйцо или курица. Злоба рождает злобу, и тут никуда не денешься. Ты лучше скажи, как изменить положение. А что сейчас плохо, так это все мы знаем.
На террасе нового кафе гулял весенний прохладный ветерок, все вокруг было красиво и молодо. Офицер запаса как-то сразу сник, погрустнел. Ему стало обидно: он обещал посвятить свою жизнь родине, а родина ее не пожелала. Но он все равно может отдать свою жизнь и принесет тем самым какую-то пользу. Мы — молодая нация, у нас мало образцов для подражания. Один Гюро Михайлов погиб, чтобы показать будущим поколениям, как следует стоять на посту. А вот если он, полковник Миладинов, сядет в боевой самолет, направит машину прямо на эти привратницкие дома счастья, разве родина не получит горький урок, разве этот урок не пойдет ей на пользу, как приносят пользу профилактические прививки, например?
Появилось что-то новое в тоне беседы да и в обстановке вокруг. Казалось, городок зажил новой жизнью. Майнолов внимал экстремальным суждениям своего друга и больше по инерции, нежели вкладывая какой-то смысл в свои слова, вставлял:
— Так-то так, но ведь мы не в Бразилии или, скажем, в Колумбии…
И он продолжал осматриваться, пытаясь понять, в чем перемена вокруг и откуда взялось это ощущение.
За двумя соседними столиками сидели незнакомые люди. «Судя по тому, что они привезли с собой кинокамеры и другую аппаратуру для съемок, это киношники, — решил заведующий загсом, — скажем из хроники». Такие в городке были редкими гостями, и потому, видно, скатерти были чистые, на столах стояли уксус, соль и перец, хотя в кафе обычно такого не полагалось.
Разошедшийся офицер излагал детали своей новой затеи — начать индивидуальный террор против жителей домов счастья или, как он их обозвал, района привратницкой радости. Он им отключит ток, взорвет электрические счетчики, подведет высокое напряжение к телефонам или подаст его на розетки, чтобы сгорели все электроприборы, а когда они обзаведутся новыми, он снова врубит высокое напряжение…
— Ты ощущаешь связь? — спросил заведующий загсом.
— Какую связь?
— Между тем, что ты говоришь, и действиями Пырвана Волуевского. Какая между вами разница? Он хоть бьет из-за пробки бензобака, а ты хочешь взрывать телевизоры даже без предупреждения…
— Ты мне не нравишься сегодня.
— И ты мне тоже.
Друзья принялись ругаться и разругались не на шутку.
Не очень-то прилично, попав в чужой дом, подсчитывать доходы хозяина. Но, поддавшись искушению, позволим себе сообщить, что к тому времени наш городок собрал чуть ли не сотни тысяч левов за счет платы за разводы, разбогател и зажил довольно странной и необычной жизнью. По городу поползли слухи, будто такой-то пристрелил жену и ее любовника; другой, застав свою благоверную на горяченьком, завернул голубков в одеяло и вышвырнул из окна пятого этажа; чья-то обманутая жена кастрировала мужа и облила его подружку серной кислотой и много всякой всячины в том же роде. Если учесть, что не только в городе, но и во всей округе серную кислоту днем с огнем не сыскать даже для лечебных целей, то станет понятно: все эти россказни были чистой брехней, однако люди чесали языки, один дьявол знает почему.
А вообще-то народ и раньше не был таким уж смирным и безукоризненным в соблюдении обета супружеской верности. Но сейчас, опасаясь, как бы город не превратился в Содом, мужья не спускали глаз со своих жен, а там, где мужья не проявляли особой бдительности, жены следили в оба за мужьями. Но, как это ни печально, оказалось, что все эти сказки были чистой выдумкой и мы совсем не такой уж сексуальный народ — во всяком случае, городок не оправдал такой славы (что не делает ему чести): свобода, проникшая сквозь хитрые дверцы одной идеи, а точнее — одного решения, оказалась довольно хилой свободой, связанной по рукам и ногам. Зубной врач Симеонов, человек с деньгами, к тому же владелец такой шикарной машины, как форд «Капри», снял с нее в эти смутные дни сиденья, чтобы поменять обивку. «Они еще новенькие! — удивлялись друзья. — Спокойно мог бы баб заваливать». На это замечание доктор лишь вздыхал: «Это раньше я катал медсестер и продавщиц, а теперь все бегут от меня, как от чумного».
Мы можем усомниться в словах или делах Симеонова, но обойщику Брайко Панову нельзя не поверить. Именно в эти тревожные дни он получил искусственную кожу кремового цвета, и у его мастерской выстроилась вереница всевозможных автомобилей. Это было свидетельством того, что на любовном фронте или театре любовных действий — это уж как вам милее — наступило затишье.
Как раз в то время в городе высадилась группа шведских специалистов, а также отряд журналистов и киношников. Как ни странно, но эти два события были связаны между собой. Шведы прибыли монтировать оборудование поточной линии в первом в своем роде стоматологическом комплексе — это должно было быть нечто невиданное доселе, опережающее полет самой смелой фантазии, и, вероятно, именно поэтому шведы решили проверить свои наметки сперва на чужой шее, вернее, на чужих зубах, а уж затем, если все пройдет успешно, перенести опыт на свою почву. Шведы, люди пунктуальные, молчаливо недоумевали по поводу того, куда же подевался местный зубной врач и почему он не торопится принять огромный комплекс и пустить его в дело. Читатель понимает, что доктору Симеонову было не до того — он менял обивку сидений, к тому же читатель помнит, что Симеонов был в свое время бит грубияном Волуевским. Поэтому поликлиника не открывалась, шведы пили водку и жмурились на солнце, а Симеонов или шатался по городу, проводя профилактический осмотр зубов малолетних обитателей, или торчал в городском отделе культуры, корпя над сценарием открытия Дворца бракосочетания, в котором должен был жениться весь город, дабы задумка горсовета обрела плоть и кровь. Чтобы отразить осуществление именно этой задумки и открытие стоматологического комплекса, в городок были командированы представители кинематографии, печати и телевидения.
Это круто изменило жизнь горожан.
С утра до вечера припекало солнце, и по площади важно расхаживали голуби. Площадь оделась в мрамор, в такой красивый мрамор с белыми прожилками, какой всякий миллионер мечтал бы иметь в своей ванной. Посреди площади поднялся поющий фонтан, правда, пока он молчал, так как никак не могли решить, что ему петь, — настолько были заняты товарищи из горсовета. Люди дефилировали по площади, необычно элегантные и словно просветленные, укоренился беспрецедентный для здешних мест обычай целовать женщинам руку. Но это еще не все: поскольку люди подозревали, что за каждым их шагом могут следить камеры и микрофоны, они стали разговаривать складно, ругани не слышно было вовсе. Груйо Денкин, который в свободное время торговал гаражами, то бишь списанными управлением путей сообщения вагонами, под воздействием изменившихся обстоятельств вещал:
— Гараж… Гараж — это как человеческая память, что хранит в своих недрах мысль. Чтоб ее не украли, не испоганили. И все же следует отдавать предпочтение машине, а не гаражу. Потому что человек с хорошей памятью — все равно что гараж без машины.
— Но без гаража никак нельзя…
— Нельзя. Зайдите на следующей недельке, попробуем вам как-нибудь помочь…
В окружении цветов и голубей, опьяненные наступающей весной люди жаждали музыки и пенящегося шампанского, но тут-то начинались затруднения. По-прежнему питейные заведения официально закрывались в пол-одиннадцатого, и уже в полдевятого официанты отказывались обслуживать под предлогом, что «все кончилось», а в полдесятого они принимались вытряхивать скатерти на сидящие за столами компании.
— Как так, кончилось?
— А вот так! Как кончилось, так и кончилось! Вы только себя считаете людьми, по-вашему, нам отдых вечером не положен!
С трудом сдерживаемое густое и переполняющее официантов человеконенавистничество выплескивалось наружу по любому поводу и даже без повода. В сущности, они были по-своему правы. Люди денежные, имея тысячи в карманах, на которые, как ни печально, они не могли купить больше того, что имели, то есть какого-нибудь «жигуленка», шмоток, квартиры и меблишки. Потому они часто задавались вопросом: зачем обслуживать кого-то, если денег и так вдоволь, да на них все равно ни черта не купишь? А так в городе все шло прекрасно, птицы пели — как известно, они поют бесплатно, цветы благоухали — и за это тоже не надо платить. Вот о сфере обслуживания такого не скажешь. Но на то она и сфера обслуживания, не можем же мы требовать переворота в представлениях, тем более что у нас богатый обслуживает бедного. Так что не будем придирчивы, все не так просто.
И вот еще что!
В эти смутные и странные дни и месяцы один богач решил посягнуть на радости бедных. Он загляделся на красивый мрамор, голубей и искрящиеся фонтаны и пожелал, чтобы все это стало его собственностью. А вы хотите, чтобы он вас обслуживал? Пустое! Он без зазрения совести оттяпает у вас и городскую площадь…
Она была в разводе. Стройная, красивая. Никто не мог точно сказать, где она работает или работала, никто ее раньше не замечал — появляются порой такие золушки, такие непонятные существа. Они, как правило, нравятся в первую очередь самим себе, и их мало интересует, нравятся ли они другим, потому-то их никто и не замечает.
Эту фантастическую женщину стали замечать под вечер или даже после захода солнца, когда она прогуливалась по площади, по цветущим аллеям и вокруг поющего фонтана, песню для которого все никак не могли выбрать. Это, и вправду, было необъяснимо, как она могла оставаться незамеченной для стольких мужских глаз, а ведь набралась смелости выйти на улицу вечером, да что на улицу — она не боялась даже иной раз зайти в кондитерскую, где торговали бузой[3].
Любопытство было пробуждено, но не утолено. Нечем было его утолить.
Возможно, при свете дня, думали люди, мы просто ее не замечали. Может, она работает на птицеферме. Ощипывает кур или упаковывает их. А может, она — аптекарша. Но к вечеру, приведя себя в порядок, подкрасившись, она превращается в такую кралю, что у тебя отвисает челюсть. Вот такие они — разведенные женщины. Вообще-то, что значит разведенная женщина? Разведенная, но недоведенная — вот что такое разведенная женщина. Прекрасно. Но разве лучше, если бы ее довели до конца? Ведь хорошо известно, до какого конца доводит брак.
Казалось: она попала в наш городок из других миров. Ее лицо, обрамленное ореолом волос, излучало неподдающееся описанию обаяние, которое заставляло душу тревожно ныть, а взгляд наполняло тоской.
Уже было выяснено все: и дом, в котором она жила, и подъезд, из которого выходила, однако оставалось неведомым главное: кто же она такая? Может быть, самым необычным во всей истории было то, что она появлялась одна. С чего бы это? Что, у нее нет мужика? И не боится она ходить одна? Что она ищет?
А ей нечего было бояться, и ничего она не искала. Просто в эти дни, когда весь город развелся, она могла себе позволить… Она могла наконец спокойно пройтись одна по улице, зайти в кондитерскую, где торгуют бузой, — и никто ее не трогал. Такова была атмосфера тех дней. Эта женщина столько часов выстояла в одиночестве у окна, столько времени промечтала о том, что сможет спокойно пройтись вечером — и даже ночью — по городским улицам и не придется разделять компанию с каким-нибудь экземпляром, чье превосходство исчерпывается его половой принадлежностью!
И произошло чудо!
Эта женщина, которая днем была ничем не приметной служащей или работницей, — так не выясненным и осталось: инженер она или маляр, — к вечеру становилась просто неотразимой, очаровательной и желанной. Было бы чудесно, если бы это могло продолжаться подольше, но так бывает только в сказках. Появился, как мы выразились, претендент на городскую мраморную площадь, коим стал жестянщик Колю Коларов. Нежная душа этого стотридцатикилограммового колосса жаждала тишины и нежной музыки, а на площади пели птицы, ворковали голуби. Однажды жестянщик, переборов природную застенчивость, спросил горсовет, чем его попотчевать, чтобы он наконец запустил поющий фонтан. И вот фонтан был запущен. Для пробы он исполнял «Кайзер-вальс» Иоганна Штрауса. Неизвестно почему, эта музыка пришлась не по вкусу жестянщику, и он снова обратился в горсовет с просьбой разрешить ему самому подобрать подходящую. Минуло немало времени, и произошло величайшее чудо на свете (долго пришлось ждать, но все же свершилось): городская пекарня стала раздавать хлеб бесплатно, и в тот же день фонтан пропел мелодию из югославского фильма «Цыганка».
Как раз в то время шла установка стоматологической техники, горсовет был по уши в заботах, и никто не обратил внимания на эту песенку, и лишь потом эстеты и снобствующие учителя возмутились, заявив, что на площади может звучать только наша песня. Правда, дальше жалоб дело не пошло, так как снобам ответили:
— А бесплатный хлеб вы лопаете?
— Это не меняет положения! Нельзя, чтобы одно доброе дело покрывало другие, недобрые…
— Сказано вам, и точка! Нечего выпендриваться! Тот, кто дает бесплатный хлеб, хочет, чтобы звучала эта песня.
Молниеносно разнеслась весть, что жестянщик Колю Коларов платит за хлеб, что он кормит народ исключительно ради того, чтобы ему пел фонтан. У горожан кусок хлеба застрял в горле, на следующий день половина выпечки осталась нерозданной. На третий и четвертый дни некоторые стали платить за хлеб, другие же брали его без денег, и тогда произошло нечто странное — площадь закрыли. Движение транспорта по двум ведущим к ней улицам было отклонено, остальные подходы — через садик и по аллеям мимо домов — были перекопаны, площадь опустела. Шли какие-то работы, в фонтане перекрыли воду, что-то сваривали или не сваривали, но в результате вышло одно — доступ на площадь был закрыт. В общем, творилось черт знает что. Во мраке весенней ночи, присев на мраморный цоколь фонтана, с бутылкой водки в руке и в сдвинутой на затылок кепке жестянщик Колю Коларов наблюдал, как, переливаясь, журчали сказочно подсвеченные струи, ленивые и веселые. Сейчас они били в такт другой мелодии из того же фильма:
Музыка звучала негромко, чтобы не раздражать народ, который и так не мог пробраться на площадь. Разнеженный вконец и порядком под градусом жестянщик выкрикивал:
«Пой мне, красотка! Эх, мать моя!.. Поведал бы мне кто, как это сделать, — я бы ему денежками устелил дорогу отсюда до его дома!»
Дело, которое интересовало жестянщика, и впрямь было непростое — он хотел купить городскую площадь с фонтаном для утехи да перетащить ее к себе домой. А это было просто немыслимо. Хочешь пользоваться — пожалуйста, а вот перенести — никак не получится. Цыгане из водопроводной службы и техники из радио были не в силах осуществить это желание.
Вот так была закрыта площадь, так перестала вечерами появляться на ней очаровательная и загадочная женщина, она не любовалась больше голубями и нежной зеленью, не наслаждалась легким прикосновением свежего ветра.
Но ее присутствие все еще ощущалось. Как воду в пустыне, так и присутствие женской стихии замечают в первую очередь жаждущие.
— Ты знаешь Фердо Морского? — спросил как-то раз наш Эммануил полковника, когда они скучали в сквере на скамейке. — Это моряк, который…
— Который все про англичан талдычил? — сурово спросил полковник.
— Ну вот и ты туда же! Не об англичанах, а о море говорил человек.
Старик и вправду любил повторять: « Что это за море, где нет ни одного англичанина, так его разэтак!» Таким макаром он объяснял, почему в Черном море нету рыбы и почему он бросил свою морскую профессию.
— Хорошо. Только что ты хочешь сказать?
Беседа приятелям давалась нелегко, но думали они об одном. И потому преуспели.
— Я ничего не хочу, это он говорил… Встретил он одного из этих, киношников, и задал ему в лоб вопрос: «Ты кем работаешь?» Тот промямлил что-то, назвал одну из ихних профессий. А старик ему в ответ: «Что это за профессия, которую не объяснишь простому человеку, так тебя разэтак!»
— Какое это имеет ко мне отношение? — с высокомерным безразличием спросил полковник.
— К тебе, может, и не имеет, а вот ко мне… Задумался я над своей профессией. Кто я такой? Что я такое? Как объяснить простому человеку, что я не мэр, не поп, а просто стою перед людьми и читаю им какой-то дежурный текст, а потом пожимаю руки и желаю счастья…
— А ты что предлагаешь?
— Ничего. Думаю. Думаю и, когда думаю, думаю, что счастья-то им не желаю. Не уверен, что желаю…
— Ну, счастье — это относительное понятие, классовое…
— Я им не желаю ни относительного, ни классового счастья. Я озлобился. Вчера в горсовете рассказали: один жестянщик хочет купить площадь. Смеются. Смейтесь, говорю. И этот на бензоколонке лупит людей по башке. А вы все смеетесь. А если, говорю, он вам предложит валюту — продадите тогда площадь?
— От тебя первого слышу, что уже площади скупают… Это что-то новенькое!
— Счастье! — продолжал развивать свою мысль заведующий загсом. — Буду я желать счастья этому привратнику, а он в любой момент может превратиться в заправщика и начнет скупать площади. Да его надо послать куда подальше, чтобы он со сверхзвуковой скоростью…
— Чтобы трижды преодолел звуковой барьер! — уточнил офицер.
— Да, трижды… если заселяет все дома и хочет купить площадь… Это же мешок с золотом… А жмется, хнычет из-за корочки хлеба… а нажрется — хватается за шланг… Нет! Не желаю никому счастья! Не люблю я свою профессию, ухожу в отставку.
В душе государственного служащего Майнолова зарождалось какое-то новое чувство. Не будем выдавать чужие тайны, только заметим: красавица, которая прогуливалась по площади, играла во всем этом немаловажную роль. Хотя в словаре «красота», «добро» и «любовь» находятся далеко друг от друга, в жизни они рядом и устремляются друг к другу, как бабочки к огню. Довольно странная ситуация для конца нашего столетия, но и вправду, Эммануилу Майнолову было стыдно за то, что творилось в городе, он во что бы то ни стало хотел что-то сделать. Площадь, стоматологическая клиника, бензоколонка, заведения общественного презрения, то бишь питания, именуемые ресторанами, — все в этом городе сотен и тысяч потенциальных привратников в кожаных куртках, в городе с цветами для других континентов, все было паршиво, не годилось никуда. Сам себе Майнолов казался не то героем, не то спасителем, и потому его до боли тревожило, что не может объяснить простому люду, чем занимается на службе.
— Все это формально! — вставил свое любимое выражение полковник. — Все — сверху донизу — формально.
Слышал ли где полковник эту фразу или сам сочинил, но, употребляя ее, всегда ссылался на классиков, а точнее на Фридриха Энгельса. В третьем томе собрания его сочинений написано: «Жизнь есть форма существования белка». Значит, рыба, дерево, трава, конь, повозка, балерина, городской народный Совет и прочее — это белок. Одно от другого отличается лишь формой. Вывод: все формально.
И впрямь, в городе многое делалось формально. Формально люди работали, и казалось, что учреждения вот-вот лопнут от напряжения. А на самом деле человеку негде было зубы лечить, улицы были перекопаны, и даже птицеферма не функционировала — неправильно смонтировали конвейер. Как-то не так подсоединили вентиляционную установку — и из ее трубы вылетела смесь из куриного пуха, крылышек, ножек и потрохов. Была допущена какая-то ошибка при сборке сепаратора, аспиратора и агрегата по ощипыванию птицы, но истина была погребена под горами пуха и объяснительных записок.
Помимо всего прочего рядовые работники фермы терпеть не могли инженерно-технический персонал, а представители ИТР считали, что имеют дело с лентяями и потребителями. Короче, все друг друга ненавидели, хотя эта ненависть могла показаться детским лепетом в сравнении с отношениями, установившимися между городом и фермой, между городом и горсоветом, между горсоветом и всеми остальными.
Одной прелестной осенней ночью мне случилось пролетать на очень большой высоте над Европой в очень быстром авиалайнере.
Приблизительно с одиннадцати с половиной тысяч метров было видно, как хорошо освещена ночью наша земля. Она сияла большими и маленькими гроздьями света, это был единый город — Европа. Душа радовалась и пела, думалось, насколько всесилен и мудр человек, который засунул в турбину солнце и заставил его работать на себя, насколько высоко поднялся человек надо всем миром. На такой высоте все радостно, думалось: неправда, что мир печален, чуточку печальным может быть лишь возраст, в котором человек начинает понимать, что такое мир. Мир радостен, это — единый город, гроздья света.
Все прекрасно, но, когда самолет снижается, огоньки разбегаются, и вот попадаешь на темную улицу, где прохожий летит в яму — никто не подумал установить светящийся предупредительный знак.
Люди перестали любить друг друга. Засушенная любовь тысяч гуманистов, книжная любовь, напоминающая гербарий, не способна согреть наши озябшие души.
Майнолов не подозревал, что влюбился в загадочную незнакомку, но это было так.
— Ты еще захочешь счастья! — словно сквозь сон услышал он полковника. — Хлюпики мы, ничтожества. Но ты еще захочешь счастья, без счастья нас хоть на помойку выкидывай. Беда, правда, что мы не ведаем, какое оно — счастье, а тут еще выискиваются вроде тебя, совсем нас запутывают. Желай людям счастья, слышишь меня?!
Майнолов отпустил остренькую мефистофельскую бородку, и ему было приятно представлять себя мыслителем. Он и не скрывал, что он — мыслитель. В отличие от других товарищей из горсовета, которые всячески пытались замаскировать свое ничегонеделанье, он искренне признавался, что не работает, а думает. Остальным же не хотелось подставляться под бич критики, и они старались делать так, чтобы со стороны казалось, будто они тащат воз. Ведь мы же люди, служащие, всем нам ясно: если в воз запрячь одну лошадь, никуда она не денется, будет тянуть. Но ежели впрягли три, или шесть, или девяносто девять лошадей, им трудно делать вид, будто они надрываются.
— Уж очень глубоко нырнула твоя мысль. Надо туда, где помельче…
— Что помельче?
— Не знаем мы принуждения, настоящего принуждения. Мы разучились подчиняться, нет в нас уважения, страха, исполнительности — вот в чем корень зла. Отсюда все беды. И ты такой. И я. И все мы.
Майнолов не смел возражать, почувствовал, что офицер имеет право так говорить. Накануне он, Майнолов, заявился к мэру и сказал, что уходит со службы, что чувствует себя лишним, что ему стыдно перед людьми. Мэр, ясное дело, и слушать не захотел:
— Я только что решил! Мы должны немедленно переженить всех молодых…
— А привратники? Что будем делать с квартирами?
— У нас есть другой вариант.
— Ясно! — покачал головой Милю Майнолов. — Должно быть, вариант без квартир?
— Что поделаешь! Нас прижимают к стенке. И знаешь, кто? Никогда не догадаешься — киношники! Вчера мне доложили, что они начали снимать сатирический фильм о нашем городе. Снимают этого жестянщика, перекопанные улицы, поликлинику… Я потому тебя и позвал: соберем по-быстренькому сто пар, переженим, иначе сядем в лужу.
— Ну… что вам сказать, товарищ Велчев… Шуруйте.
— Что значит «шуруйте»?
— Проворачивайте свой вариант. А можете и другой… Я увольняюсь.
— Это исключено. Даже и не думай…
— Ищите себе другого!
— Об этом не может быть и речи! Времени нет!
— Вы сперва отучитесь решать за других! Лучше спросите…
— Кого мне спрашивать?
— Меня. Как-никак я поженил в этом городе тысячи людей.
Майнолов разругался с мэром. В другое время ссора была бы непродолжительной, дерзкий служащий был бы моментально уволен, но он именно этого хотел, и выяснение отношений продолжалось.
— Так я вам и брошусь собирать народ! — Майнолов метался по кабинету, как тигр в клетке. — Сперва вы посылаете меня убеждать всех не жениться, а теперь наоборот. Мол, женитесь, голубки мои! Нет уж, с меня достаточно. Плясать под вашу дудку я больше не намерен.
— Не надо их уговаривать! Не будешь ты их ни в чем убеждать! Все решено! Мы пообещали им легковые машины без очереди!
— Еще чего!
— Не «еще чего», а важно быть гибкими. Важно кумекать! Мне подкинут сейчас десяток «жигулей», выставлю их на площади, через день наберется двести пар молодоженов! И хватит спорить, у меня давление поднялось. Мотай отсюда!
Подвезли десять «жигулей». Расписаться изъявили желания десять пар, не более. В людях что-то переменилось, они хотели действовать наверняка, помнили, как обернулось с квартирами и привратницким жильем. Следующей романтичной приманкой была экскурсия в Венецию и на Пальма-де-Мальорку, но и эта попытка обернулась полным провалом, так как за поездку надо было платить. Определенно, в людях что-то еще изменилось: раньше так и рвались путешествовать, — мы не говорим о шоферах и их детях, у которых к экскурсиям чисто коммерческий подход.
Заведующий загсом Эммануил Майнолов переживал в эти дни душевный подъем, он был охвачен бурной, запоздалой и безответной любовью.
Как-то темной ветреной ночью он постучал в дверь своего друга Филиппа Миладинова, и, когда тот, зевая, едва натянув пижамные штаны, провел его в гостиную, Майнолов молча сел и сидел так неведомо сколько, пока, наконец, не заговорил:
— Кому еще мне поведать о том, что меня мучит? Кому, как не тебе?
— Ладно, говори скорей, а то я засыпаю! — Офицер зевнул.
— Мучит меня вопрос: почему все в России путешествовали, путешествовали?..
— Кто путешествовал?
— Бродяги, передвижники всякие. Я в принципе спрашиваю обо всей нации. Почему мы так быстро — ты меня понимаешь? — прекращаем движение, останавливаемся у бензоколонки или в харчевне…
— Ты за этим меня разбудил?
— А тебе этого мало? Тебя не пугает, что мы ничего не хотим знать, все нам ясно, все желания обрываются на том, как получше продать розовое масло.
— А ты не мог бы рассказать мне все это утром?
— И ты меня не понимаешь!..
Заведующий загсом влюбился, ему хотелось, чтобы все вокруг было прекрасно. Таинственная и загадочная женщина, неотразимая, неописуемая, так окрыляла его, что служащий начал понимать средневековых рыцарей, Дон Кихота, всех, кто с мечом и копьем отправлялся по миру, чтобы покорить его, превратить в цветок и положить этот цветок к ногам возлюбленной. Прошло достаточно времени, и мефистофельская бородка разрослась, что придало мыслителю настолько обаятельный и в то же время солидный вид, что даже не знакомый с классической философией не сомневался в правоте его слов.
А тем временем город захлестнула работа на главном направлении — за каждым чиновником были закреплены пары для агитации, были отмечены и первые нарушения закона. Так, неведомо по чьей инициативе Отдел здравоохранения начал кампанию по сбору донорской крови — женихам и невестам обещали освобождение, если они немедленно заключат брак или предоставят письменное обещание, что сделают это в ближайшее время. В качестве санкции за уклонение от донорства было предусмотрено лишение права записываться на водительские курсы. Выбросили и некоторые дефицитные товары: начали регулярно подвозить сырокопченую колбасу, фасоль и репчатый лук… Правда, дефицит попадал к людям, не имевшим никакого отношения к женитьбе, даже забывшим, что это такое. И все же главную роль сыграли строительные материалы: когда пообещали и даже на самом деле привезли цемент триста пятидесятой марки, стали раздавать его молодоженам, контрольная цифра была набрана за два дня и даже остался резерв желающих.
При такой ситуации Эммануил Майнолов мог проводить профилактическую работу, которая выражалась во встречах с молодыми, в откровенных беседах о браке, о целях и идеалах молодой семьи. Отличное занятие, оно придавало известное очарование грядущему таинству, хотя не так-то просто, а честно говоря, практически невозможно одному человеку вести задушевные разговоры с сотней людей, выстроившихся в очередь перед его кабинетом.
— Садись, садись… Как тебя?.. Борислав?
— Нет, я — Румен…
— Еще лучше, значит, Румен… Ну что, Румен? Решился, значит…
— Ну…
— Так-так. Любовь, значит. А что такое любовь? Задавался ли ты вопросом, что такое любовь? А?
— Задавался… — обычно вздыхал жених.
— Задавался — это хорошо… А ответа нет. Вроде бы проще простого. Женщина, жена… Но проплывет мимо тебя некое нежное облако и все твои чувства сконцентрирует на себе. Удастся ли соблюдать ту дистанцию, благодаря которой женщина сохраняет свое неотразимое влияние, красоту и очарование? Или же мы спешим все разрушить?..
В ответ слышалось, что мы спешим все разрушить. И не только молодожены, но и весь городок спешил разрушить это неотразимое влияние, так как поползли слухи, будто заведующий загсом рехнулся и талдычит молодоженам всякие глупости — нечто, не имеющее ничего общего с целями и задачами брака. Понятно, Майнолов говорил о СВОЕЙ любви, хотя вроде бы речь шла об ИХ любви. Однако выходило, что должностное лицо то ли грозит молодоженам, то ли о чем-то просит их. Молодые могли понять, почему от них немедленно требуют крови, призывают к добровольному труду или же суют копченую колбасу и цемент, но так и не могли догадаться, чего же хочет Майнолов. На душе у них становилось тревожно. Город никак не мог найти общий язык со своим главным доброжелателем, привратником брачного рая, хранителем ключей семейного счастья Эммануилом Майноловым.
— Ты решил провалить все дело? — патетически спрашивал мэр. — Зачем сбиваешь людей с толку?
— Мы все дремлем, а не живем — пусть хоть они очнутся…
— Эммануил, — упрашивал его мэр. — Не можешь рассказывать сказки — пиши стихи! Стихи пиши или точи лясы с Миладиновым. Зачем ты морочишь голову этим детям своей философией? Ты, брат, меня без ножа режешь, как ты этого не понимаешь? Куда это годится: соблюдать дистанцию, оберегать женщину от прикосновений… Как ты себе это представляешь, черт возьми?! Нынешняя баба такого отношения не признает… Вот пройдет кампания, и, вправду, надо будет с тобой разобраться, сделать кое-какие выводы…
— Делайте, что угодно! — вздыхал влюбленный. — Хлеб у нас бесплатный… Вы этого не учли…
Мэр только рукой махнул.
Позорное обстоятельство, что один жестянщик решил кормить город, словно это не люди, а куры какие или голуби, и все для того, чтобы получить площадь, Майнолов толковал по-своему. Влюбленный говорил: вот оно, свершение всех желаний. Хлеб есть. И соль. Вода, трава. Все остальное — свет, движение воздуха, ветерок. Какой-то невиданный душевный подъем охватил этого зрелого мужчину и заставлял его вести себя так необычно. Этим и объяснялся тревожный ночной разговор с Филиппом Миладиновым, который, собственно, недолго оставался в долгу. Не далее как на следующую ночь полковник запаса явился перед рассветом в квартирку Майнолова и спросил его в лоб:
— Ты знаешь, в чем разница между охотой и войной?
Майнолов не обиделся, напротив, он вдохновенно заговорил о любви, о тревожных вопросах, задаваясь которыми мы становимся людьми, чувствуем, что мы живем, в то время как покой… Так что Филиппу не довелось поведать ответ на заданный им самим же вопрос. А ведь он разбудил друга не только ради того, чтобы вернуть долг, но и ради ответа на вопрос.
— Мне даже кажется, что я знаю эту женщину… — ввернул через некоторое время полковник, но Майнолов не позволил ему муссировать этот вопрос, продолжал развивать рвущиеся наружу витиеватые мысли. Полковник не отступал:
— Почему ты до сих пор с ней не познакомился?
— Из-за очарования! Как ты не можешь понять? Есть определенное расстояние… Я ее обожаю, ты веришь мне? А если приближусь… очарование может растаять. Боюсь я.
— Ты чокнутый, вот в чем дело.
— Хорошо, а если она замужем?
— Вряд ли…
За окном было уже светло, начинался день. Внизу перед домом остановилась машина горсовета, из нее вылез председатель. Шофер нажал звонок у парадного. Звонок не работал, мэр решил сам подняться, чтобы воочию убедиться, не случилось ли чего.
— От тебя всего можно ожидать, выкинешь какой-нибудь номер, а сам смоешься. Ты же чокнутый…
— Какой номер? — должностное лицо лежало голышом в кровати (так сейчас модно спать), лишь борода торчала над одеялом.
— Какой номер, спрашиваешь? А ты не знаешь, какой! Сегодня же воскресенье, мы проводим мероприятие! Быстро вставай!
Тот и вправду забыл, и все из-за любви. Коли влюблен, летишь над землей, не помнишь ни о каких датах и обязательствах, лишь рассматриваешь сверху эту сияющую огнями, видно, тоже влюбленную землю.
Пока Майнолов одевался, Филипп Миладинов все же успел высказать наболевшую мысль:
— Ты вот спрашиваешь, почему люди ненавидят войну. Потому что на войне стреляешь, не задумываясь, а охота, то бишь мир, это когда хорошенько подумаешь, а потом палишь, так-то.
Никто не мог оценить его мысль — не было охотников. Не было ни одного охотника, кроме него самого, равно как не было других военных, лишь Филипп Миладинов. Но все равно мысль ему нравилась.
А мэр потел от напряжения и ждал, когда же кончится этот кретинизм. Влюбленный философ одевался медленно, радостно и сладостно, как сеятель, которому предстоит засеять поле, чтобы накормить людей и птиц. Он любил людей, воспринимал их как своих чад. С подходящего расстояния женщина может превратить вас в Отца мира. Если же расстояние изменится, вы можете стать отцом двух-трех детей или же остаться без потомства. Все зависит от расстояния…
Майнолов натягивал бледно-голубую рубашку, надевал темно-синий костюм, повязывал кроваво-красный галстук и представлял себе, как эта женщина, это нежное и простое, как заря, существо, будет стоять в толпе, — и ему хотелось, чтобы все было так же красиво, как город, как бесплатный хлеб, музыка и площадь, — он был готов положить к ее ногам все: от галстука до верхушек тополей. Он должен был что-то сделать для мира, для города, для нее, ведь она была сама жизнь. Он знал, что если выведет ее из толпы и тихо спросит: «Кто ты?» — она ему ответит: «Ты меня знаешь!» — и тогда он скажет: «Хочешь, пойдем вместе по белу свету?» — и она скажет: «Как ты пожелаешь!» — все будет просто, как прост рассвет, и потому он хотел сделать что-то для нее, для любви, для людей, после чего все стало бы еще прекраснее.
А город жил простой жизнью и не улавливал подобных нюансов.
Город был любим, но, пожалуй, не любил.
Это проявилось, когда Майнолов, его друг Миладинов и мэр вышли из машины и проследовали к мраморной лестнице Дворца бракосочетаний.
Их сопровождали глухой ропот, выкрики и непристойное хихиканье.
— Ну-ну, поживее…
— Уж больно вы важные…
— Не трогайте человека, может, он влюблен.
Майнолов остановился на самой верхней ступеньке и обвел взглядом черно-белую толпу, от которой тяжело пахло немыслимой смесью духов.
Толпа почувствовала что-то недоброе и притихла.
В тишине, такой густой и насыщенной, что можно было ощущать, как улетают секунды, внезапно прозвучало отчетливо и ясно:
— Мать вашу так, надулись, как индюки!
Эти слова были произнесены Волуевским с бензоколонки. И словно, чтобы не оставалось никакого сомнения, грубый и бессовестный барыга добавил:
— Что зенки вылупил? Валяй, начинай! Нечего на меня пялиться, не баба…
Тон городского богача не вызывал сомнений: окажись поблизости шланг с металлическим наконечником, заведующий загсом Эммануил Майнолов непременно был бы бит им по голове.
Знать, люди не любят, когда любовь перехлестывает через край. Ветреное это чувство, вот она есть и вдруг — хоп! — и нету, ты на нее рассчитываешь, а она уже помахала тебе хвостиком… Влюбленный муж и философ изрек:
— Я шел сюда с радостным чувством. Хотел пожелать вам многих лет счастья. К сожалению, вы не умеете его ценить, а потому прощайте. Я вас не задерживаю.
Город онемел.
— Чего ждете? — перешел в наступление Майнолов. — Быстро очистить площадь! Цемент вы получили, колбасу — тоже, хватит с вас.
Было девять часов.
Когда пробило полдень, город понял, что любовь разбита. Человек, который так любил город еще на рассвете, перестал питать к нему это чувство. Он не желал дарить ему свою радость. Сколько город ни уговаривал его через посредничество горсовета вернуть ему свою благосклонность, должностное лицо было непоколебимо. Отставка и только отставка. Ведь хлеб-то бесплатный. А размножение тех, кто производит лишь хлеб, бессмысленно. Люди должны жить счастливо. Пока они не научатся этому, свадеб не будет. В противном случае все превратятся в грубиянов с бензоколонки.
Не стоит вмешиваться в любовный конфликт, никогда не определить, кто прав, кто виноват. Заведующий загсом Эммануил Майнолов отправил жителей города по домам и велел им с недельку поразмыслить о счастье.
Не будем выяснять, о чем именно мыслил город в течение недели, важно, что он мыслил целых семь дней, — просто удивительно, как один человек смог навязать свою волю стольким людям, почему столько людей послушалось его, почему мы так жестоко обходимся со своей любовью.
И вот через неделю удалось напоить заправщика Волуевского, чтоб он не вылезал из дому, а Эммануил Майнолов переженил весь город, и все окончилось так счастливо, как только можно.
Вакарел — село близ Софии.
Шоп — житель Софийского края.
Буза — напиток из проса.