С середины XVIII века Российская империя упорно расширяла свои границы на юг, к Кавказским горам. Еще при Иване Грозном на Северо-Восточном Кавказе появилось первое российское укрепление Терки, которое позже неоднократно сносили, восстанавливали и переносили из-за требований османских властей или из-за татарских набегов. Прежде Московское царство не имело сил и возможностей надежно закрепиться в регионе, где Османская и Персидская империи боролись друг с другом за влияние, в том числе руками лояльных кавказских обществ. Москва старалась выстроить свою систему торговых отношений в регионе, являвшемся оживленным торговым перекрестком. Основное внимание московских царей было направлено на Восточный Кавказ как естественное продолжение пути Волга – Каспий – страны Ближнего Востока и Южной Азии. Северо-Западный Кавказ оставался недостижим для России, поскольку находился в сфере влияния Османской империи и Крымского ханства – двух сильнейших союзников региона и ее исторических противников. Крымские ханы при поддержке османских сюзеренов контролировали обширные территории Северного Кавказа и Северного Причерноморья, где жили или кочевали подвластные им ногайские племена и черкесские (адыгские) князья[2]. Последние платили им дань, но часто восставали против ханской власти. Пиком повстанческого движения народов Северного Кавказа против политической власти Крымского ханства стала Канжальская битва 1709 года, окончившаяся поражением войск хана Каплан-Гирея и его региональных союзников, нанесенным восточными черкесами (кабардинцами) и их союзниками. На стороне Крымского ханства в битве участвовала часть лояльных ему западных черкесских обществ, а на кабардинской стороне – часть лояльных местным князьям тюркских обществ. К слову, тюркские соседи кабардинцев и черкесов – карачаево-балкарцы сегодня упорно отрицают сам факт этой битвы. В 1724 году власть крымских ханов была утрачена в горных районах Западной Черкесии после разгрома их отрядов шапсугскими обществами, впервые упомянутыми тогда в исторических источниках. С тех пор и в Черкесии, и в Кабарде власть крымских ханов и османского султана оставалась номинальной, базирующейся на торговом обмене и признании духовного лидерства султана над мусульманами из числа обращенных в ислам обществ, которых в горах до второй четверти XIX века было меньшинство. Не стоит забывать, что сама Москва вплоть до 1700 года выплачивала дань Крымскому ханству и периодически испытывала на себе силу и мощь этого полукочевого государства во время крымских набегов на московские земли.

Петровские реформы значительно изменили облик Российского государства. Немаловажную роль в этом процессе сыграла Российско-османская война[3] 1686–1700 годов, крайне неудачная для Петра I. Это поражение рассматривают в качестве одного из побудительных мотивов для переформатирования Московского царства в Российскую империю по образцу европейских колониальных держав. Адаптированная европейская логика колонизации повлекла за собой изменение глобальных целей нового Российского государства, все внимание которого сместилось на юг. Вместе с ней новый импульс получила идея о жизненной необходимости получения доступа к Черному морю, выход к которому с последующим «восстановлением Византии» стали idée fixe российских правителей XVIII–XIX веков. Ко времени Петра I дефицитные шкурки соболей, белок и песцов из Сибири, столетиями питавшие московскую казну, перестали приносить ощутимую прибыль. Основным ресурсом становились пшеница и экзотические товары южных стран, такие как шелк, хлопок и чай. Так началась экспансия Российского государства, а с 1721 года империи, на юг, к Кавказским горам, которая к концу XVIII века приняла форму военной колонизации.

Российско-османские и Российско-персидские[4] войны XVIII века приводили ко все большему расширению границы страны на юге и укрепляли авторитет Российской империи. Первую крупную попытку значительного расширения границ Российской империи на Кавказе предпринял в последние годы жизни Петр I. В 1723 году по результатам Персидского похода Петра I был заключен Петербургский мирный договор. Россия получила во владение обширные территории по западным и южным берегам Каспийского моря, к Российской империи отошли города Дербент, Баку и Решт, иранские провинции Ширван, Гилян, Мазендеран и Астрабад. Россия обязалась защищать Иран от Османской империи и афганских племен. Этот договор не был ратифицирован новым иранским шахом Тахмаспом II, и в том же году османы вторглись в иранские владения с запада. Через год статьи Петербургского договора включили в новый Константинопольский договор 1724 года, который признал за Российской империей захваченные по Каспию земли, а за Османской – весь Южный Кавказ и земли Северо-Западного Ирана. Персидский шах этот договор не признал, но сил и возможностей возражать у него в тот момент не было.

Спустя 10 лет, в 1735 году, началась новая Российско-османская война, вызванная спорами держав за наследство польского короля Августа II (носившего также титулы саксонского курфюрста и Великого князя литовского), а также желанием османского двора укрепить свою власть на Кавказе. Султан Ахмед III на фоне успешных войн в Европе и конфликта с новым шахом Ирана объявил себя покровителем всех мусульман Кавказа. К тому времени новый правитель Ирана Надир-хан значительно усилился и на фоне признаков будущей войны с султаном потребовал от России вернуть захваченные ранее земли. Участившиеся масштабные набеги крымского вассала Османской империи на Северном Кавказе вплоть до Дербента, а также в Северном Причерноморье свидетельствовали о нарушении Константинопольского договора 1724 года. У Санкт-Петербурга не было возможности вести войну на два фронта, и императорский двор пошел на уступки. В мае 1735 года захваченные Петром I прикаспийские земли Кавказа и Ирана отошли обратно к шаху. Новая граница Российской империи в Дагестане прошла по устью реки Терек, куда были перенесены военные гарнизоны, с постройкой новой административной столицы при крепости Кизляр. Многие жители Дагестана бежали в горы, откуда долгие годы вели войну против иранских властей, как делали их предки в течение столетий. В обмен на возвращенные земли российская сторона потребовала от иранского шаха союзнического договора и обязательств не передавать другим странам отданные по договору территории. В том же году подписанный сторонами Гянджинский мирный договор шах Надир-Хан нарушил подписанием сепаратного мира с султаном.

Основанием для новой большой войны в регионе стал политический переворот в Османской империи, в результате которого к власти пришел Махмуд I. Российская дипломатическая служба сообщала, что война неизбежна и временный политический хаос в Константинополе – это лучший повод ударить первыми. Российские власти потребовали от султана создания совместной комиссии для решения возникших спорных вопросов в духе Константинопольского договора. Игнорирование требований стало поводом для начала конфликта.

Российско-османская война длилась с 1735 по 1739 год. Главный театр военных действий находился в Восточной Европе и Крыму, тогда как на Северном Кавказе российские войска старались сдерживать османское наступление активными контратаками вглубь черкесских территорий при поддержке казаков и лояльных калмыцких ханов. Самым крупным послевоенным приобретением Российской империи в этом регионе был Азов – ключевой торговый центр на берегу Азовского моря, борьба за который с переменным успехом шла в течение полувека. Османские власти не решались ввязываться в масштабные военные действия на Кавказе, поскольку опасались внешнего удара с моря от союзника России в этой войне – Британской империи. Видя слабость Константинополя, к активным военным действиям перешел другой, сухопутный союзник России – Австрия, которая вынудила Османского султана Махмуда начать переговоры на условиях договоров петровских времен. Пока шли переговоры, Австрия решила воспользоваться моментом и отомстить османам за территориальные потери прошлых лет открытием нового фронта на Балканах. После этого переговоры сорвались, и военные действия приняли более масштабный характер. В 1737 году ситуация на Балканском фронте войны осложнилась, и императрица Анна Иоановна решилась открыть еще один фронт, чтобы отвлечь османские войска.

В марте того же года третьим по счету лидером Калмыцкого ханства был объявлен лояльный российским властям Дондук-Омбо.

В ту эпоху калмыки представляли собой грозную силу на Северном Кавказе и в приволжских степях, и эту силу империя активно использовала для борьбы с нелояльными элитами Дагестана, Чечни и Кабарды. В 1737 году кубанский сераскир[5] Селим-Гирей, управлявший кубанскими ногайцами, подданными крымского хана, которые кочевали в степях к северу от реки Кубань, совершил грабительский налет на поселения донских казаков, разорив их и уведя сотни пленников. Через короткое время он решил повторить набег, предполагая, что большая часть защитников либо погибли, либо находятся на войне. Императрица Анна Иоанновна предложила новому хану Дондук-Омбо с большим войском и в союзе с донскими казаками совершить ответный рейд на Кубань, во владения давнего калмыцкого противника Малой Ногайской Орды, находившейся в прямом подчинении Крымского ханства. В ноябре 1737 года совместный отряд осадил крупный османский форт Копыл (ныне на его месте находится Славянск-на-Кубани), где заседал кубанский сераскир. Форт был уничтожен вместе с защитниками. Калмыцко-казацкие отряды прошлись огнем и мечом по окрестностям вплоть до Азовского моря и попутно сожгли городок казаков-некрасовцев Хан-Тюбе на Каракубанском острове. Некрасовцы, потомки донских и хоперских казаков, в 1708 году ушли с Дона после подавления Булавинского восстания и жили среди татар и черкесских обществ к югу от реки Кубань во владениях Крымского ханства и формально ему подчинялись. Копыл остался в руинах, в 1747 году османские власти его восстановили на новом месте. Так появились названия Эски-Копыл (тур. Eski Kopil – Старый Копыл) и Йени-Копыл (тур. Yeni Kopil – Новый Копыл), которые часто путают.

Второй этап войны пришелся на 1739 год, когда 2-я отдельная российская армия должна была наступать через Крым и Кубань. К этому времени многие союзники Российской империи вышли из войны, а ее армия несла огромные потери из-за болезней и дезертирства. Поэтому в конце сентября сторонами был заключен Белградский мирный договор, согласно которому за Российской империей была оставлена только Азовская крепость с обязательством уничтожить ее укрепления. Стороны, включая союзников России, обязали российские власти отказаться от использования своего флота в Черном море и для торговли пользоваться турецкими судами. Но главное заключалось в создании, согласно договору, первого «буферного» государства на Северном Кавказе – Кабарды. В концепции развития Российской империи буферным считалось такое государство, которое служит «Богом данной, нейтральной территорией» между Россией и другими империями, необходимой для ограждения от внешних вторжений и подготовки к их отражению в разумный срок.

Разрозненные земли Большой и Малой Кабарды в XVIII веке простирались, помимо современной территории Кабардино-Балкарии, также на равнинные земли современных Северной Осетии, Ингушетии, Чечни и Ставропольского края. Все они были признаны «вольными землями Кабарды», а Османская и Российская империи обязывались не вмешиваться в дела Кабарды и придерживаться нейтралитета. Это не мешало российским властям проводить политику «мягкой силы», оказывая религиозное и культурное влияние на местное население. Например, в 1745 году была создана Осетинская духовная комиссия, целью которой было «восстановление» христианства на Кавказе на основании имевшихся обрывочных средневековых данных и исследований церковных руин. С переменным успехом она начала работу по обращению в православие осетин, ингушей и кабардинцев через мирные уговоры, подкуп деньгами и привилегиями, а также постройку школ.

Проблема установления мирных отношений на новых границах заключалась в том, что статус великого князя в Кабарде был весьма условным. Местная аристократия конкурировала за этот статус.

В XVIII веке в своей борьбе местная аристократия активно использовала поддержку извне, опираясь то на российские, то на крымско-османские власти. Княжеская и дворянская верхушка преследовала не только своих внутренних политических противников, но и «новых» христиан, крещенных Осетинской миссией. Извечная конкуренция кабардинской аристократии продолжилась и в свободной Кабарде, что к 1760-м годам привело к череде дипломатических скандалов, в которых российская императрица и османский султан обвиняли друг друга в нарушении принципов нейтралитета Кабарды.

В 1763 году кавказские военные власти по указанию Екатерины II построили в одном из ключевых регионов Кабарды, на путях сезонной миграции скота, укрепленный форт Моздок. Ныне это районный центр Республики Северная Осетия – Алания. Название «Моздок» происходит от имени находившегося здесь лесного массива Мэздэгъу, что переводится с черкесского языка как «темный (глухой) лес».

Одно из важнейших оснований для постройки форта заключалось в необходимости защиты новых христианских подданных Российской империи, в число которых входил князь Малой Кабарды Кургоко Канчокин, со своими подданными переехавший под защиту новой крепости.

Кабардинские крепостные крестьяне массово бежали от своих господ в крепость Моздок, где принимали крещение, часто за деньги и льготы. Кабардинские князья попытались этому воспротивиться, отправляли делегации к российским властям, угрожали уничтожением крепости, обращались к османскому султану и крымскому хану. Но это ни к чему не привело. Российские имперские власти игнорировали требования как местных князей, так и османского султана. Действовавший тогда принцип управления запрещал возвращать мусульманским владельцам крестьян, принявших православие. В региональной историографии принято считать, что именно из-за этих событий, с 17 (28) июля 1763 года – времени окончания постройки крепости в Моздоке – началась 101-летняя Кавказская война.

Меры в отношении кабардинских крепостных, принимаемые российскими властями в Моздоке, привели к тому, что многие представители кабардинских элит стали уходить в горы, подальше от российских границ, чтобы усложнить крестьянам возможность для побега. Они создавали различные коалиции, в том числе с черкесскими соотечественниками на Западном Кавказе, властями Османской империи и Крымского ханства. В ответ в Кабарде начались вооруженные крестьянские восстания, поддержанные российской армией.

К 1768 году создались внешние условия, во многом повторявшие ситуацию 1735 года, когда из-за кризиса в Речи Посполитой европейские империи начали очередную войну. В этот раз начавшаяся череда восстаний в Греции, Египте и Сирии значительно растянула силы османской армии. К тому же российская армия сильно продвинулась в техническом и управленческом смысле, особенно в морском деле. Поскольку нейтральный статус Кабарды более не сдерживал стороны от вмешательства в ее дела, российские войска подавляли восстания кабардинских князей и уорков (черкесских дворян) военными методами.

По результатам новой Российско-османской войны в 1774 году был подписан Кючук-Кайнарджийский мирный договор, который позволил российским правителям реализовать давнюю мечту о собственном флоте в южных морях. Границы Российской империи продвинулись на юг, к Керчи, Ейску и Азову. Окончательно потеряла независимость вотчина восточных черкесов – Кабарда, которую стороны признали владениями Российской империи. В свою очередь, Крымское ханство вместе с обширными кочевьями Малой Ногайской Орды между Кубанью и Доном постигла судьба Кабарды 1735 года – отныне оно тоже считалось «буферным» государством. Правителем Крымского ханства был избран лояльный российским властям хан Шахин-Гирей, предпочитавший большую часть времени проводить в Ейске, подальше от недовольных подданных.

Как мы уже говорили, власть Шахин-Гирея в Крымском ханстве была формальной, поскольку в обществе по-прежнему пользовался влиянием османский султан, за которым Санкт-Петербург оставил право считаться духовным лидером мусульман. Назначение ханом Шахин-Гирея в обход правил его соперник Батыр-Гирей воспринял как личную обиду. В 1777 году он собрал в Тамани черкесских старшин и некрасовских казаков, которые выбрали депутатов для отправки в Константинополь – договариваться о переселении в османские владения и о помощи в борьбе с Шахин-Гиреем. Отрядам Батыр-Гирея противостояли кубанские ногайцы Едисанской орды, которыми в то время управлял поставленный Шахин-Гиреем абазинский князь Лоов-Султан.

Абазины – этническая группа, близкая в культурном плане к абхазам. Их языки входят в общую изолированную группу адыго-абхазских языков. Черкесы с одной стороны и абазины с абхазами с другой состоят в дальнем генетическом и культурном родстве, подобно восточным и западным славянам. С социокультурной точки зрения практически составляют единое кавказское культурное поле с народами Северного и Центрального Кавказа, с общими мифологией, традициями, бытом, мировоззрением. До первых десятилетий XIX века абазины считались частью группы народов горной и прибрежной полосы Северо-Западного Кавказа, объединенных термином «Абаза», определенным эгалитарной структурой их обществ и, возможно, сохранившимися признаками бытования «народного христианства». Для обозначения абазинских обществ в то время использовались их локальные названия, связанные с именами сильнейших фамилий, – Баракай, Баг, Башильбай и т. д., объединенных общим именем Алтыкесек («Шестидольные», то есть разделенные на шесть основных обществ). В XIX веке абазинские общества закрепили за собой название Абаза в этническом смысле с прибавкой старого локального названия. Абазинский язык делится на две ветви – диалект тапанта на северных склонах гор в районах современных Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии и Ставропольского края и диалект ашхъаруа на южных склонах в районе современного Адлерского микрорайона города Сочи и западных районов Абхазии. До XIX века абазины находились в подчинении кабардинских князей, как и другие горные народы вокруг Кабарды, такие как карачаево-балкарцы, осетины, ингуши и, частично, чеченцы.

Обширные территории Республики Карачаево-Черкесия, Ставропольского и Краснодарского краев объединяет река Кубань. По ее берегам проходит северная граница Республики Адыгея и Краснодарского края. По одной из версий, название «Кубань» происходит от тюркского «къобан» – «поднимающаяся или разливающаяся река». Слово с похожим значением есть и в черкесском языке. По другой версии, название происходит от искаженного древнегреческого «гипанис» – «конская, бурная река». В черкесском языке Кубань принято называть Пшызэ и Псыжь, что, предположительно, переводится как «старая вода». Когда границы Российской империи достигли Кубани и усилилось российское влияние в Крыму, произошел отток недовольных пророссийской политикой крымских татар во владения Османской империи на Черноморском побережье Кавказа – в Тамань и крепости Анапа и Суджук-Кале, которая находилась на месте современного мемориала «Малая Земля» в Новороссийске. Часть крымских татар переселилась к югу от реки Кубань, главным образом те, кто имел родственные связи с черкесскими общинами. В свою очередь, в Северном Причерноморье обширные ногайские кочевья начали перемещаться на запад, в пределы Османской империи, опустошая причерноморские равнины. Огромная концентрация враждебных для Российской империи групп и потеря контроля над Крымским ханством толкнули османского султана к пересмотру отношения к жителям региона и проводимой здесь политике.

В 1778 году османские власти планировали высадить в Цемесской (Суджукской) бухте 40-тысячную армию с целью возвращения Крыма под водительством Батыр-Гирея. Они рассчитывали на поддержку черкесских общин. Однако поход сорвался после того, как 53 корабля с отрядами османских войск потерпели кораблекрушение у черкесских берегов. Вместо поддержки черкесских общин войска столкнулись с нападениями и грабежом выживших, а также захватом в плен османских солдат. Это повлияло на решимость главнокомандующего Ахмед-паши, который обратился к султану за советом о дальнейших действиях. Не помогли даже заранее отправленные черкесским старшинам 20 мешков с золотом. Не оправдался и расчет на родственные связи генерала Джаныклы Али-паши, женатого на сестре одного из авторитетных уорков по имени Пастоглы. Внутреннее несогласие относительно участия в войне на стороне Османской империи и завышенные требования старшин привели к разрыву союза.

В ответ на османскую активность в конце 1770-х годов Екатерина II решила действовать на упреждение. В 1778 году на кубанское пограничье все еще условно независимого Крымского ханства прибыл генерал Александр Васильевич Суворов, который руководил постройкой цепи укреплений вдоль реки Кубань от Таманского острова[6] до ставропольских степей. Этим укреплениям суждено было выдерживать многочисленные атаки с южного берега реки. По большей части вели за собой нападающих либо некрасовские казаки, либо простые абреки (разбойники) из черкесов, которым нужны были слава и деньги от продажи скота и пленников. Через несколько лет между Российской и Османской империями установились более дружественные отношения, и военные посты были заброшены.

И все же османский султан не отказывался от намерения вернуть Крымское ханство в орбиту своей политики. Он выделил свои владения в Северном Причерноморье в отдельную область (вилайет) с центром в Цемесской (Суджукской) бухте. Здесь построили укрепленную крепость Суджук-Кале, а следом начали переустройство крепости в Анапе. Эти работы в 1781–1782 годах возглавили приглашенные французские инженеры. Изначально османы хотели устроить крепость в Геленджике, где находился один из крупных рынков рабов на пути между двумя другими – в Анапе и Пшаде. Однако османские власти остановили выбор на Цемесской (Суджукской) бухте. С ее южной точки открывался отличный обзор морского берега в обе стороны, сюда легко было доставлять подкрепление с моря – единственно доступного для местных властей маршрута. Центром управления вилайетом оставалась Анапа – более крупная, надежная крепость, известная местным жителям как главный торговый центр. По предгорьям Кавказа из Анапы в Кабарду и далее в Дербент на Каспийском море шла единственная тогда на Северном Кавказе колесная дорога, построенная еще в Средние века генуэзскими колонистами.

Эти события оказали на причерноморские черкесские общества самое непосредственное влияние. Строительство укрепленных османских крепостей на Черноморском побережье Кавказа сопровождалось вовлечением местного населения в политическое и религиозное поле Константинополя. Для этого османские чиновники укрепили политические союзы с местными элитами. В частности, они пытались нанимать черкесских всадников в гарнизон крепости Суджук-Кале, но те отказались служить, укрываясь за стенами крепости, поскольку это противоречило этикету черкесских уорков – военной аристократии локальных общин, которые предпочитали открытые столкновения с врагом службе внутри крепостных стен.

Эффективным способом установления союзов с местным населением были смешанные браки османских чиновников с представителями черкесских элит и распространение ислама. В черкесские земли направлялись мусульманские проповедники, в ближайших к османским крепостям аулах строились мечети и молельные дома. С одной стороны, это привело к укреплению связей между черкесами и турками, но с другой – запустило череду конфликтов между различными обществами, которые сжигали новые мечети, предпочитая исламу традиционные верования и систему обычного права (адаты). В 1780–1790-е годы на этом фоне случилось сразу несколько конфликтов между натухайскими и шапсугскими старшинами, обвинявшими друг друга в чрезмерной лояльности османским властям.

Напряжение в регионе значительно выросло после 1783 года, когда Российская империя окончательно превратила Крымское ханство с кубанскими кочевьями ногайцев в своего рода «вассальные» земли. Екатерина II решила избавиться от нестабильного кочевого элемента на новых границах и отправила Суворова руководить добровольно-принудительной депортацией ногайцев в Оренбургскую область. Кубанским ногайцам эта идея пришлась не по нраву, и они восстали. Однако силы оказались неравны – артиллерия в ту эпоху решала исход большинства сражений. После первого проигранного столкновения кубанские ногайцы массово бежали на юг, к реке Кубань, пытаясь укрыться во владениях вольных черкесских обществ. На этом пути, в урочище Керменчик (недалеко от современного города Усть-Лабинска), в ночь на 1 октября 1783 года российские войска под командованием Суворова окружили ногайских кочевников и устроили резню, в которой погибла большая часть их элиты. Оставшиеся бежали в черкесские земли или были рассеяны, а позже расселены отдельными аулами в Ставропольской губернии и на севере Дагестана.

Степи между Кубанью и Доном опустели, и те из выживших ногайцев, которые ушли за Кубань к черкесам, встали под защиту османских крепостей, а Османская империя увеличила присутствие войск в регионе. В те годы немецкий путешественник, географ и востоковед Юлиус Клапрот отмечал в своих записях, что видел множество татаро-черкесских беженцев из Тамани в округе Анапы, где их называли «адале», то есть островитяне. На фоне этих событий вновь ухудшились отношения Российской и Османской империй. В 1785 году в Чечне первое религиозное сопротивление властям Российской империи оказал Шейх Мансур (Ушурма). Восстание, которое он возглавил, вовлекало все больше народов Северного Кавказа. Все это привело к новой Российско-османской войне 1787–1791 годов, в которой Османская империя потерпела значительное поражение. Одним из фронтов этой войны была Черкесия. В 1787 и 1790 годах османские войска дважды пытались прорваться из Анапы в Кабарду, но были разбиты. Речь идет о битвах османо-абазских отрядов с российскими войсками (1787) на реке Тохтамыш (Абазинке) и в среднем течении Кубани (1790), окончившихся поражением османских войск. Поход 1790 года возглавлял османский сераскир Батал-паша, именем которого была названа станица Баталпашинская, основанная недалеко от места битвы. С 1931 года станица получила статус города Баталпашинска, в 1939-м переименованного в Черкесск. Сегодня это столица Республики Карачаево-Черкесия.

К 1791 году движение сопротивления Ушурмы, не получившее поддержки со стороны кавказских элит, было подавлено. Шейх Мансур вынужден был бежать в Анапу, но крепость успешно штурмовал отряд Гудовича, Шейх Мансур был пленен и в 1794 году умер в Шлиссельбургской крепости. Суджук-Кале защитники взорвали сами, чтобы она не досталась врагам. Границы Российской империи окончательно закрепились по реке Кубань вместе с Таманским островом, чья 300-летняя османская история на этом завершилась. Результаты войны разительно изменили баланс сил на границе вольных черкесских земель Западного Кавказа. И первый шаг в этом направлении сделала Екатерина II.

К концу XVIII века, после побед Российской империи в войнах, изменились приоритеты развития южных окраин империи и ее отношение к проживающим здесь казакам Запорожской Сечи. С заключением Кючук-Кайнарджийского мирного договора (1774) Российская империя получила выход в Черное море, а также земли Крыма и междуречья Буга и Днепра. Казаки надеялись получить в свое владение часть этих земель взамен утраченных, которые российское правительство раздавало колонистам из Европы и помещикам из Центральной России. Делегация запорожских казаков прибыла в Санкт-Петербург с ходатайством о возвращении им земель, которое было отклонено, а члены делегации избежали ареста лишь потому, что были уже в пути из столицы в Запорожскую Сечь. Необходимость в охране казаками южных российских границ отпала. К тому же их традиционный образ жизни приводил к конфликтам с властями и колонистами, среди которых преобладали сербы. Сербские военнослужащие, а также молдаване, хорваты и болгары, будучи одними из первых приглашены российскими властями для колонизации Северного Причерноморья, основали в 1753 году автономную область Славяносербия с административным центром в крепости Бахмут. С 1751 года на территории современной Кировоградской области Украины существовала похожая автономия колонистов – Новая Сербия. После неоднократных погромов сербских поселенцев, а также в связи с поддержкой казаками Пугачевского восстания Екатерина II приняла решение уничтожить Запорожскую Сечь, что и было исполнено в июне 1775 года по приказу Г. А. Потемкина генералом П. А. Текели.

Петр Абрамович Текели-Попович (серб. Поповић Текелија, 1720–1793) родился в старинной сербской дворянской семье в городе Арад (современная Румыния). Он был большим другом и заступником Ивана Хорвата, основателя Новой Сербии. Некоторые исследователи полагают, что ликвидация Запорожской Сечи была своего рода местью генерала за нападения казаков на сербов-колонистов. П. А. Текели участвовал в двух Российско-османских войнах, 1768–1774 и 1787–1791 годов. Под конец жизни он ослеп, скончался в 1793 году и был похоронен в Николаевской церкви Новомиргорода (ныне Кировоградская область Украины).

Окружив казачьи войска ночью, П. А. Текели занял основные стратегические пункты войска Запорожского, вызвал к себе старшин и зачитал царский манифест о ликвидации Сечи. Несколько дней казаки бурно спорили, но дело завершилось без пролития крови благодаря выдержке казачьих старшин и самого Текели.

Около 5 тысяч казаков предпочли эмигрировать в Османскую империю, где осели в устье Дуная, создав Задунайскую Сечь под протекторатом османского султана. Около 12 тысяч казаков были интегрированы в российскую армию и осели в городах Новороссии. Власти наделили их землями, присвоили армейские чины и приняли на государственную службу. Спустя девять лет казаки обратились к Екатерине Великой с прошением разрешить им сформировать войско по примеру Донского из оставшихся в регионе казаков. Императрица дала разрешение, однако собрать казаков тогда же не получилось. И только в 1787 году, с началом новой Российско-османской войны, смогли воссоздать Войско верных казаков, получившим название Войско верных запорожцев, которое сражалось в рядах российских войск на суше и в десантных операциях на Черном море. В следующем году при непосредственном участии ряда известных казачьих представителей появилось Войско верных казаков, инициаторами создания которого стали Сидор Белый – всеми уважаемый голова, Захарий Чепега – грамотный исполнитель и Антон Головатый – опытный дипломат и главный казачий интеллигент. Все они заслуживают отдельного рассказа.

Сидор Игнатьевич Белый (Белой) (1716/1735–1788) был войсковым есаулом войска Запорожского низового, херсонским дворянином, полковником российской армии и первым атаманом Черноморского казачьего войска. С 1768 года он был войсковым есаулом Запорожской Сечи. Участвовал в Российско-османских войнах 1768–1774 и 1787–1791 годов. В конце 1774 года в составе делегации казаков ходатайствовал в Санкт-Петербурге о возвращении казакам земель и вольностей. После ликвидации Запорожской Сечи в 1775 году получил обширные земли в Новороссийской губернии на реке Ингулец. С 1783 года занимал должность предводителя дворян Херсонского уезда. В 1784 году получил разрешение Екатерины II на создание нового казачьего войска в Новороссийской губернии по примеру Донского. Во время Таврического вояжа императрицы в Крым в 1787 году состоял в ее эскорте и получил от Екатерины разрешение на создание Войска верных казаков. С началом Российско-османской войны был формально избран кошевым атаманом, поскольку фактически эта должность согласовывалась с российскими властями. После Лиманского морского сражения 7 июня 1787 года получил чин полковника, но через 10 дней в ходе сражения в Днепровско-Бугском лимане у крепости Очаков во время абордажа османских кораблей получил смертельное ранение. Был похоронен в Александровской церкви крепости Кинбурн на Кинбурнской косе в устье Днепра. Поскольку его могила была разрушена в ходе Крымской (Восточной) войны 1853–1856 годов, на ее месте был установлен символический памятник – кенотаф. По неподтвержденным данным, в 2022 или 2023 году эта плита была вывезена в Краснодар, что вызвало общественное возмущение.

Захарий (Харько, Харитон) Алексеевич Чепега (1725–1797) был вторым кошевым атаманом Черноморского казачего войска, российским генерал-майором, организатором переселения Черноморских казаков на Кубань. Чепега записался в казаки Запорожской Сечи, предположительно, в 1750 году, в Кисляковский курень. Он не был обучен грамоте, а потому всегда держал при себе писаря. Участвовал в Российско-османских войнах 1768–1774 и 1787–1791 годов. В 1777 году, после ликвидации Запорожской Сечи, был зачислен в конвой генерал-поручика князя А. А. Прозоровского в чине капитана. Чепега состоял в эскорте императрицы Екатерины II во время Таврического вояжа и был представлен ей графом Г. А. Потемкиным. После гибели атамана Белого в битве под Очаковом Чепега был назначен новым кошевым атаманом. Чепега участвовал во всех крупнейших морских осадах Российско-османской войны 1787–1791 годов. После переселения казаков на Кубань в 1794 году подавлял восстание в Польше и участвовал в штурме Варшавы. Скончался в 1797 году и был похоронен в Екатерининском соборе Екатеринодара. Чепега оставил обширное наследство в виде имений в Екатеринодаре, в Тамани, Херсонском уезде и на берегах Азовского моря.

Антон Андреевич Головатый (1732–1797) был войсковым судьей черноморских казаков, армейским бригадиром, третьим кошевым атаманом и поэтом, писавшим на украинской мове. Родился Головатый в семье казацкого старшины в селе Новые Санджары Полтавской губернии, учился в Киево-Могилянской академии. В 1757 году он записался в Кущевский курень запорожских казаков, где с 1762 года занимал должность куренного атамана. В том же году побывал на аудиенции у Екатерины II после коронации. С 1768 года занимал должность войскового писаря, соответствовавшую званию полкового старшины. Был участником Российско-османских войн 1768–1774 и 1787–1791 годов. Организовывал казачий флот и защищал интересы Запорожской Сечи в органах власти. После ликвидации Запорожской Сечи занимал различные должности в гражданской администрации Екатеринославского наместничества. В 1787 году получил чин секунд-майора. Через год, при создании Войска верных казаков, получил должность войскового судьи, по значимости вторую после атамана. Участвовал в сражении под Очаковом, руководил созданием Черноморской казачьей флотилии. Весной 1788 года временно командовал черноморскими казаками, пока Чепега лечился от тяжелого ранения. В 1789 году принимал участие в крупных сражениях в Северном Причерноморье, за что получил чин полковника. В том же году ушел с казаками на зимовку в селение Слободзея на берегу Днестра (ныне территория Приднестровья), черноморскую казачью столицу до переселения на Кубань. В январе 1792 года поселился с казаками в междуречье Буга и Днестра, на дарованных российскими властями землях. Управлял расселением Черноморского казачьего войска, получившего в том же году новое официальное название и нового начальника Платона Зубова – после смерти Потемкина. В составе делегации казаков ходатайствовал в Санкт-Петербурге о переселении казаков в Тамань и на берега реки Кубань. С 1793 по 1796 год занимался организацией жизни черноморских казаков на новом месте. В 1796 году в чине бригадира Головатый принял участие в Персидском походе В. А. Зубова. После смерти командующего сухопутными войсками и Каспийской флотилией Ф. М. Апраксина занял его должность, но со смертью Екатерины II и вступлением на престол императора Павла военная кампания прекратилась. Когда в Екатеринодаре умер кошевой атаман Чепега, казаки заочно избрали новым атаманом Головатого, который не успел вступить в должность, так как 28 января 1797 года умер на полуострове Камышеван около устья реки Куры, на территории современного Нефтечалинского района Азербайджана, к югу от Баку, где и был похоронен. Головатый стал автором первого опубликованного стихотворения, написанного на народном украинском языке.

За военные заслуги Екатерина II пожаловала черноморцам земли в Керчи и на Таманском острове, но к концу войны Г. А. Потемкин уговорил ее передать казакам земли между Бугом и Днестром в Северном Причерноморье, близкие к их родине, благодаря чему бывшие запорожские казаки получили новое название – Черноморское казачье войско.

Казаки помогли российским войскам захватить ряд ключевых турецких крепостей в Северном и Западном Причерноморье, за что получили многочисленные награды. Они расселились на дарованных землях и начали возведение Войскового собора в стиле украинского барокко. Однако в октябре 1791 года скончался их покровитель граф Г. А. Потемкин, и жизнь казаков между Бугом и Днестром значительно осложнилась из-за многочисленных колонистов, которым, согласно воле Екатерины II, раздавали окружающие земли. Тогда казаки обратились к Екатерине II с просьбой о переселении. Выделенной земли на полуострове Тамань было явно недостаточно, и пока под руководством Чепеги шел процесс переселения, Головатый во главе казачьей делегации отправился в Санкт-Петербург с ходатайством о предоставлении более обширных земель Черноморскому казачьему войску взамен ранее отобранных.

Переговоры шли долго. Прибыв в Петербург в марте 1792 года, делегация два месяца ждала высочайшего решения. Головатый просил выделить войску земли не только в Тамани и на Керченском полуострове, но и на правом берегу Кубани, пустовавшие после чумы, приведшей к гибели множества черкесов, а также изгнания Суворовым ногайцев. На аудиенции у Екатерины II Головатый говорил на латыни, играл на народных инструментах и всячески веселил государыню. В конце концов императрица пожаловала черноморским казакам земли на Тамани и Кубани «в вечное и потомственное владение». Официально дарственные грамоты и хлеб-соль на пожалованную землю были вручены делегации на специальном приеме в конце июня 1792 года.

В годы Гражданской войны грамота и другие символы власти кубанских (бывших черноморских) казаков были вывезены казачьими эмигрантами в США. В 2000-е годы они были возвращены в Музей имени Е. Д. Фелицына в Краснодаре после выполнения российскими властями части условий – восстановления Войскового собора и обелиска 300-летия Кубанского казачества. Вопрос о переименовании города в Екатеринодар остался неразрешенным, так как в результате официального опроса большинство жителей города высказались против возвращения ему дореволюционного названия.

Весной Чепега разместил в остатках Суворовского Архангельского фельдшанца – земляного полевого оборонительного укрепления, предназначенного для защиты пограничных зон, – первую резиденцию начальника всей Черноморской кордонной линии, а рядом, за речкой Карасуном, казаки заложили крепость и «войсковой град» Екатеринодар.

Черноморская кордонная линия представляла собой выстроенные в линию небольшие форты, построенные в 1792–1793 годах черноморскими казаками на месте старых укреплений, которые в 1778 году были возведены Суворовым вдоль правого берега Кубани. Линия начиналась на Таманском острове с крепости Фанагория и заканчивалась Варениковским фортом, находившимся на месте современной станицы Варениковской. С 1861 года Черноморская кордонная линия стала называться Нижекубанской.

Черноморское казачье войско должно было нести постоянную сторожевую службу, охраняя границу. Состав его постоянно пополнялся новыми переселенцами, в числе которых с самого начала были и донские казаки. Их временное пребывание на кубанской границе в 1791–1792 годах и разговоры о возможном переселении чуть было не закончились масштабным бунтом на Дону. В 1801 году в Черноморском казачьем войске насчитывалось почти 33 тысячи человек, но его основателей к этому времени уже не было в живых.

После смерти Чепеги и Головатого российские власти решили поставить собственного наказного атамана в обход традиции, согласно которой черноморские казаки сами его выбирали. Это привело к так называемому Персидскому бунту, жестоко подавленному российскими войсками. С тех пор Черноморское казачье войско лишилось права свободного выбора атамана. Поскольку казаки постоянно участвовали в военных походах и несли службу по охране границ, их столица Екатеринодар долгое время оставалась необустроенной, а поскольку она располагалась в болотистой местности, ее население массово страдало от малярийной лихорадки. В 1801 году центр Черноморского казачества планировали перенести в Тамань, но казаки не пожелали обустраиваться на новом месте. По той же причине в 1865 году проект переноса административного центра в устье реки Лаба, у ее впадения в Кубань, так и остался планом на бумаге.

С массовым расселением казаков на берегах Кубани этнический баланс на северных границах черкесских земель необратимо изменился. В ответ на появление новых поселенцев черкесские общества начали регулярные набеги на недавно основанные казачьи станицы. Российские власти запрещали казакам совершать ответные нападения и переходить на противоположный берег, который считался территорией Османской империи. Для разрешения спорных пограничных вопросов и наказания виновных они отправляли официальные письма к османскому наместнику (паше) в Анапу с требованием возмещения вреда, нанесенного его «подданными». Анапский паша возмещал убытки до 1799 года, пока в ответ на очередное письмо не отказался выплачивать возмещение за очередной черкесский набег и не признал, что черкесские общества, которые юридически считаются подданными Османского султана, не подчиняются его власти и приказы паши на них не действуют. Черкесские отряды к тому времени захватывали в плен османских солдат из ближайших фортов и освобождали их за выкуп. То есть османские чиновники официально признали отсутствие власти султана над свободными черкесскими обществами Северо-Западного Кавказа.

Новый император Александр I с 1801 года изменил политику отношений с черкесскими обществами к югу от реки Кубань. Теперь черноморским казакам разрешалось совершать ответные набеги на черкесские аулы с целью возмещения убытков. Такие акции назывались в документах «репрессалиями». Властям необходимо было поддержать черноморскую казачью элиту ответными набегами на черкесские селения, но постепенно местные военные начальники стали переступать границы дозволенного, и казаки стали предпринимать действия откровенно грабительского характера. И хотя властями Российской империи они осуждались, разбирательства в этом далеком от центра крае затягивались на годы. Результатом такой политики стало фактическое открытие нового фронта Кавказской войны на Западном Кавказе, которая в те годы находилась в своей неочевидной, как бы сегодня сказали, гибридной фазе, для которой характерно чередование отдельных военных столкновений и мирных периодов без четких границ между ними.

Для того чтобы не запутаться в дальнейшем повествовании этой книги, следует представить, как выглядел Северо-Западный Кавказ на рубеже XVIII и XIX веков.

Границы Российской и Османской империй с 1791 года были определены по реке Кубань от старого устья к западу от Анапы примерно до современного Невинномысска в Ставропольском крае. Вдоль всего течения рек, на месте старых военных укреплений, построенных Суворовым, власти расселили казаков. От Тамани и до поста Варениковского лежали земли Черноморского казачьего войска, большая часть которого состояла из бывших запорожских казаков с их украинскими культурой и языком. Восточнее, по среднему течению Кубани и далее к Каспийскому морю, расселили донских казаков, а также русских крестьян и солдат центральных губерний Российской империи, которых частично приняли в новое Кавказское линейное казачье войско, чье название было связано со службой на Кавказской военной линии, которая представляла собой группу фортов Азово-Моздокской кордонной линии и ее ответвлений, построенных в 1770–1790-е годы. Таким образом, Российская империя выстроила беспрерывную полосу фортов, населенных военными колонистами, которая шла параллельно Главному Кавказскому хребту – от Черного до Каспийского моря.

К югу от реки Кубань, в нижнем течении, проживали многочисленные разрозненные черкесские общества, находившиеся под формальной опекой османского паши с центром в крепости Анапа на берегу Черного моря, а также общества подвластных османским властям ногайских семей, кочевавших по равнинам между реками Кубань и Лаба. На рубеже XVIII и XIX веков ногайцы также кочевали по южному берегу Кубани, в тех местах, где сегодня находятся западные районы Республики Адыгея. Ногайцы были близки в языковом и культурном плане османским туркам и крымским татарам, а для черкесов такое родство пролегало лишь в религиозной и отчасти культурной сферах: в ту эпоху авторитет турецкой культуры на Кавказе был высок, а татарский язык исполнял роль lingua franca. Черкесский язык и ядро черкесской культуры относятся к автохтонным для Кавказа. Язык этот относится к изолированным группам, наряду с абхазским, абазинским и вымершим убыхским языками, он не имеет связей с другими языками народов мира. Точно такая же языковая ситуация сложилась на Восточном и Центральном Кавказе, где нахско-дагестанская (в которую входят ингушский, чеченский, бацбийский и многочисленные группы языков народов Дагестана и горных районов северного Азербайджана) и картвельская (грузинская) группы языков считаются такими же изолированными самостоятельными языковыми кластерами. Черкесские общества – автохтонные жители Северо-Западного Кавказа, как и их восточные близкие родственники кабардинцы – потомки западных черкесских групп, которые переселились в центральную часть Северного Кавказа после крушения Аланского царства после татаро-монгольских нашествий на Кавказ в XIII–XIV веках.

Общепринятая классификация черкесских «племен» насчитывает 12 обществ, вошедших в общий список, обозначенный на черкесском этническом флаге, который официально используется Республикой Адыгея как собственный. К ним относятся: шапсуги, натухайцы, абадзехи, бжедуги (делившиеся на черченей и хамышей), темиргоевцы (чемгуи), бесленеевцы, убыхи (бывшие автохтонные жители Сочи, занимавшие промежуточное звено между черкесами и близкородственными им абазинами и абхазами), кабардинцы (компактно проживающие ныне в Республике Адыгея в аулах Ходзь, Кошехабль и др. и являющиеся потомками кабардинских князей, дворян и крестьян, бежавших из Кабарды в вольные черкесские земли в 1810–1830-е годы; в документах их называли словом «хаджирет» в значении «переселенец») и более мелкие их ответвления, такие как мамхеги, махоши, егерухаевцы, хатукаевцы и жанеевцы (либо адамиевцы, еще одно небольшое общество, проживавшее по соседству с мамхегами и хатукаевцами; их потомки живут сегодня в ауле Адамий (Адэмый) в Республике Адыгея).

На рубеже XVIII и XIX веков в османских и российских документах принято было разделять общества «Закубанья» на «абаза» и «черкес» независимо от их языка и происхождения в традиции османского делопроизводства, основанного на устных показаниях черкесских князей и старшин. Считается, что деление это было связано с особенностями географии и социального устройства обществ. К «абаза» относили общества, проживавшие на Черноморском побережье Кавказа и в горах и имевшие эгалитарное устройство (до середины XX века они называли себя «агучипс», что приблизительно означает «железные души»), к «черкес» – иерархическое устройство общества; для пояснения принадлежности к тому или иному обществу добавлялась приставка: абаза-шапсуг, абаза-баракай или абаза-карачай. Существует предположение, что деление на «абаза» и «черкес» имело религиозное объяснение: «абаза» назывались последователи византийского православия в народной форме, а «черкес» – мусульмане, независимо от того, насколько эти общества соблюдали религиозные установления. Правда, эта гипотеза не подкреплена достаточным количеством доказательств.

Как видим, к «абаза» относили и горно-прибрежных черкес из общества шапсугов, и одно из обществ абазин северных склонов гор (баракаевцы) и тюркоговорящих карачаевцев, проживавших в горах у истоков Кубани. В начале XIX века, по мере углубления знаний об этническом устройстве обществ «Закубанья», такое деление исчезло из оборота, оставшись актуальным лишь в устной речи самих горных черкесов. Вместо этого российские и османские власти стали более детально идентифицировать общества по их собственным именам и этнической принадлежности, так что общее название «черкес» сохранилось за всеми горными и равнинными черкесскими обществами. Термин «абаза» или «абазины» сохранился только за абазинскими обществами (наиболее близкими к абхазам) на северных и южных склонах Кавказа.

Открытым всегда оставался вопрос принадлежности убыхов к той или иной этнической группе из-за их двойственной смешанной культурной и социальной природы. Убыхи проживали в районе Большого Сочи и считались одним из самых сильных и уважаемых обществ, о чем мы еще будем говорить в последней главе этой книги. У них были особый язык, пограничный между черкесами и абазинами, и культура. К концу XX века этот язык исчез из обращения, но его успели изучить известные специалисты по языкам Кавказа, которые оставили многочисленные труды и записи для последующего его изучения.

Эти группы различались делением на «аристократические» и «демократические» общества, между которыми шла непримиримая борьба. Черкесские общества, которые проживали на равнинах, – бжедуги, хатукаевцы, темиргоевцы, бесленеевцы, кабардинцы, а также небольшие родственные им мамхеги, махоши, егерухаевцы и жанеевцы повторяли типичную для своих кабардинских родственников систему управления с сословным делением на князей (пши), дворян (уорков разных степеней), вольных и крепостных крестьян (тфокотлей и огов), вольноотпущенников (щхьэщэхужей или азатов), домашних слуг (пшитлей) и рабов (унаутов или лагунаутов). Князья вели свои родословные от полулегендарного князя Инала, который пытался объединить разрозненные черкесские общества в единое государство примерно в XIII–XIV веках. Следуя типичной логике той эпохи, Иналиды выстроили мифологическую конструкцию родства Инала Светлого с арабскими потомками пророка Мухаммеда через его условное происхождение от черкесских египетских мамлюков, чтобы придать вес своей родословной.

Поскольку российские и европейские дворяне признавали потомков пророка Мухаммеда равными, это позволяло выстраивать союзы и династические браки в выгодном для князей ключе. По этой же причине равнинные черкесские общества быстро вошли в союзные отношения с Российской империей, и многие из них первыми перешли на российскую службу, получая за нее пособия и награды. Однако отношения эти почти всегда оставались нестабильными, поскольку черкесские князья и уорки пользовались «свободой вольных гор» для решения насущных вопросов, правом побега «на вольницу», чтобы скрыться от преследования властей за те или иные преступления на службе.

В горных и прибрежных местностях Северо-Западного Кавказа, где проживало подавляющее большинство черкесского населения, каждая община управлялась советом старейшин – хасэ, где весомый голос имели уважаемые представители общин и популярные храбрые наездники, участники самых успешных набегов. В XVII–XVIII веках в этих обществах начался бурный рост независимого сословия вольных крестьян (тфокотлей), которые сопротивлялись любым формам централизации власти и постепенно ограничили права привилегированных классов. Такого рода явление в социокультурной антропологии известно как «упорядоченная анархия»[7]. Для решения глобальных вопросов, касающихся войны и мира, общества делегировали представителей на общечеркесские собрания. Так внутренняя борьба черкесских общин с разным социальным устройством переросла в долгосрочное столкновение равнинных и горных обществ.

Картина расселения черкесских обществ к югу от реки Кубань и до побережья Черного моря выглядела следующим образом: от полуострова Тамань (от черкесского «темэн», «болотистая местность») до реки Адагум (от черкесского «атlэкlумэ» – «маковый цвет» либо «песчаный остров»; приблизительно до современного города Крымска) и до реки Пшада на Черноморском побережье Кавказа (приблизительно до современного поселка Криница в пределах агломерации Геленджика) проживали натухайцы. Далее на восток по суше между реками Адагум и Супс (от черкесского «шӀупс» – «добрая вода, река»; приблизительно до современной станицы Калужской) и по Черноморскому побережью между рекой Пшада (от черкесского «пшъэдэ» – «лещина, лесной орех»), протекающей к востоку от Геленджика, и Шахе (приблизительно до современного поселка Головинка в Лазаревском микрорайоне Сочи, на западном берегу реки Шахе) проживали родственные им шапсуги – самое крупное черкесское общество с середины XVIII по середину XIX века, разделенное на Большую Шапсугию на равнине и Малую Шапсугию на Черноморском побережье Кавказа. К востоку от шапсугов на Черноморском берегу жили убыхи между реками Шахе и Хоста (до современного поселка Хоста в одноименном микрорайоне Сочи), а между Хостой и Гагринским хребтом – упомянутые выше общества южных абазин, самые крупные из которых – джигеты (садзы) и медовеевцы. На северной покатости гор, к востоку от шапсугов, в горной местности до истоков впадающей в Кубань реки Лаба (некоторые ученые связывают ее название с персидским «алб» – «белый цвет») проживали абадзехи, самая «молодая, бедная и дерзкая» в ту эпоху община и самая непримиримая по отношению к знатным. Далее по верхним притокам Лабы жили уже упомянутые нами северные общества абазин. Севернее абадзехов и северо-восточнее шапсугов, на равнинах напротив современного Краснодара, проживали две большие общины бжедугов – черченеевская и хамышеевская. К востоку от них и к северу от абадзехов, в нижнем течении рек Белая и Лаба, обитали темиргоевцы, хатукаевцы, мамхеги, махошевцы и егерухаевцы (в современных одноименных аулах и поныне проживают их прямые потомки). Далее к востоку, между реками Лаба и Кубань, обширные степи занимали кочующие закубанские ногайцы. В истоках же Кубани проживали бесленеевцы, родственные по языку и культуре восточным черкесам – кабардинцам, и кавказские татары, известные также по самоназванию, как карачаевцы и балкарцы. Их ближайшие родственники – балкарцы, живут в горной местности Кабардино-Балкарии, а карачаевцы занимают всю южную часть Карачаево-Черкесии, где составляют сегодня большинство населения.

Возникает справедливый вопрос: где же жанеевцы, обозначенные на черкесском флаге отдельной звездой? Жанеевцы в XIV–XVII веках были самым сильным и многочисленным черкесским обществом, чьи владения простирались на все земли западной и центральной части Черкесии, которые условно накладываются на земли натухайцев, шапсугов и бжедугов начала XIX века. Их социальное устройство, в отличие от «демократического» (эгалитарного), было близким к «аристократическому» (иерархически устроенному)[8], со своими князьями и уорками. Это крупное черкесское общество пришло в упадок из-за длительного непримиримого сопротивления, которое они оказывали османской и крымской власти. Жестокие набеги на аулы привели к дезинтеграции власти в жанеевском обществе. Многим крестьянам пришлось укрываться в горах, где к XVII веку сформировались новые общины шапсугов и натухайцев. Принято считать, что бжедуги – выдавленные убыхами из родных земель выходцы из района Хосты, которые в ходе миграции на север разделились на группы. Одна из них оказалась в землях кабардинцев, где была ассимилирована, другая сменила язык на черкесский и осела на реке Псекупс. В XVIII веке бжедуги были постепенно выдавлены в болотистые низины левого берега Кубани абадзехами, в свою очередь сформировавшимися из сбежавших в горы крестьян[9]. К началу XIX века от жанеевцев остались две небольших группы: собственно жанеевцы, проживавшие на Каракубанском острове, который находился к югу от современного Славянска-на-Кубани, где до 1730-х годов стоял разоренный российскими войсками городок некрасовских казаков Хан-Тюбе (известно также искаженное черкесское название острова – Детлясвь), и хегайки – небольшое, но очень богатое черкесское общество, проживавшее до 1810-х годов вокруг Анапы. Оба общества сыграли важную роль в истории Кавказской войны и обладали большим авторитетом. Заметим, что большая часть хегайков вымерла в результате чумы во время Российско-османской войны 1806–1812 годов, а остатки жанеевцев вынуждены были переселиться в земли темиргоевцев далеко на восток, поскольку не могли сопротивляться набегам своих горных соседей, презиравших княжескую власть, которую жанеевцы сохраняли.

Такой, в общих чертах, представляется картина расселения и социального устройства Черкесии в начале XIX века. Для полноты отметим еще два факта. С 1810 года Абхазия вплоть до Гагринского хребта была подчинена Российской империи, которая начала через нее влиять на соседние горные общины.

Случилось это благодаря участию российских властей во внутреннем споре абхазских князей. В 1808 году при загадочных обстоятельствах был убит владетельный князь Абхазии Келеш-бей Шервашидзе (Чачба), место которого благодаря поддержке российских войск занял Сефер-бей Шервашидзе, принявший православие под именем Георгия II. Считается, что Келеш-бея отравила либо лояльная России мегрельская княжна Нина Дадиани, либо его сын Аслан-бей Шервашидзе, который в 1810 году поднял неудачное восстание против отца и российских войск, после чего бежал к джигетам на реку Мзымта и далее в Константинополь. В 1821 году, после смерти Сефер-бея, место владетельного князя занял его сын Дмитрий (он же Омер-бей), но через год он тоже умер. Последним Владетельным князем Абхазии стал младший сын Сефер-бея Михаил (Хамуд-бей). В это время против молодых князей как российских ставленников восстали горные общества Псху, Цебельды и Дала, лишь номинально подчиненные власти абхазских князей. Это привело к первому в истории столкновению российских войск с убыхами, которых возглавлял Хаджи Исмаил Догомуко Берзек; они поддерживали восставших соседей, сторонников Аслан-бея Шервашидзе. Убыхи и горные абазины захватили большую часть Абхазии и окружили Сухум-Кале, но были разбиты отрядами управляющего Имеретией ермоловского генерала Петра Дмитриевича Горчакова, применявшего тактику выжженной земли, уничтожавшего селения, поля, сады и запасы продовольствия вплоть до пограничной реки Бзыбь на западе. Повторное восстание в 1824 году привело к побегу из Абхазии владетельного князя Михаила Шервашидзе. Ответный поход Горчакова не привел к подавлению восстания, боевые действия в Абхазии продолжались вплоть до 1828 года. Аслан-бей Шервашидзе бежал в Константинополь, откуда в 1830 году вновь пытался безрезультатно поднять восстание, а затем в третий раз бежал в Османскую империю, уже навсегда. Управление Абхазией осталось в руках Михаила Шервашидзе при военной поддержке российской армии.

К 1830–1840-м годам управляемые Россией приставства – административно-территориальные единицы конца XVIII – начала XX века – появились в горной Абхазии и в землях абазин из общины джигетов (садзов) вдоль реки Мзымта в Адлерском районе Сочи, то есть у самых границ убыхских земель. Во время Российско-османской войны 1828–1829 годов общества абазин и карачаевцев у истоков Кубани перешли в подчинение Российской империи, что позволило российским военным властям блокировать контакты народов Западного и Восточного Кавказа. Восточно-черкесская Кабарда к тому времени была полностью покорена, большая часть ее населения сгинула во время нескольких эпидемий чумы, уничтожившей по разным оценкам до 90 % населения. Часть кабардинских князей и уорков перешли в земли вольных черкесских общин в верховьях Лабы, откуда продолжили борьбу. Блокада и контроль Российской империей коммуникаций в Кабарде сыграли ключевую роль в провале попыток имама Шамиля и его наибов в 1840–1850-е годы объединить Северный Кавказ в единый фронт борьбы.

С 1792 года бжедугский князь Батыр-Гирей Хаджимуко неоднократно обращался к российским властям с просьбой о переселении его самого и подвластных ему людей.

Вместе с Хаджимуко с прошениями в Екатеринодар ходили другие князья равнинных княжеских обществ – хатукаевцев и темиргоевцев. Российская империя отказывала, опасаясь ухудшить отношения с османской администрацией и возможных обвинений в переманивании ее подданных, каковыми османские власти считали черкесскую знать. Российская империя предпочитала раздавать местным князьям и уоркам обещания защиты, покровительства и тайную помощь, тем не менее при Александре I путь на российскую сторону для черкесских князей оказался открыт. Благодаря Батыр-Гирею на северный берег ушли отец будущего собирателя фольклора Султана Хан-Гирея и несколько семей черкесских уорков из обществ хатукаевцев, натухайцев и шапсугов, которые с первых лет существования Екатеринодара вместе с Батыр-Гиреем приезжали в город просить принятия в подданство Российской империи. Эти семьи образовали станицу (в разное время также аул) Гривенскую-Черкесскую в приазовских речных протоках низовий Кубани, недалеко от современной станицы Гривенской. Для миграции под власть и защиту российской администрации у них были серьезные причины, вызванные обширными внутренними процессами в черкесских обществах, о которых мы вкратце упомянули выше.

Обсудим их подробнее. До последней четверти XVIII века у большинства черкесских обществ бытовали социальные отношения властной вертикали. Вопросы экономики и политики находились в руках князей и уорков на равнинах или только уорков в горах. Так было примерно до середины XVIII века, пока в горных обществах не появилась крупная прослойка свободных крестьян – тфокотлей, происходивших часто из равнинных крепостных крестьян (огов), которые уходили от хозяев в более свободные горные общества. Появились заимствованные извне улучшения в ведении сельского хозяйства, распространилась кукуруза, которая давала намного лучший урожай на кислых горных почвах, чем привычное просо. Тем не менее просо долгое время оставалось продуктом, который использовали для приготовления культовых блюд. Значительно расширились торговые связи, и крестьяне получили доступ к огнестрельному оружию, которое разительно изменило баланс сил между знатными и простыми людьми. Все это привело к появлению многочисленных групп тфокотлей – свободных крестьян-общинников, у которых проявилось сословное самосознание.

На первых порах только у бедных абадзехов тфокотли были основной силой, так как само это общество возникло как своего рода вольница. Их старшины не признавали адаты – традиционные правила властной иерархии. Полковник и натуралист Николай Львович Каменев, создатель первого музея на Северном Кавказе в местечке Горячий Ключ, в 1867 году со слов черкесских старожилов записал, что в XVIII веке

Тфокотли, занимаясь скотоводством, торговлей и ремеслами, к концу XVIII века экономически усилились и потеснили уорков. Свободные крестьяне стремились укрепить свои позиции в политике и занять место в управлении обществом, в судебных и общественных делах. В дальнейшем старшины тфокотлей пытались объединить черкесские общества через своих лидеров в борьбе против экспансии обеих империй – с севера и юга. Однако против этих целей часто выступали уорки и отдельные князья, которые наладили союзные отношения с Российской и Османской империями и не желали разрывать эти связи. На первых порах столкновения происходили на народных собраниях, но в большинстве случаев они не получали поддержки большинства. Например, в конце XVIII века на народных собраниях натухайцев их уорки были лишены права владения морскими пристанями, приносившими большие доходы, что сказалось на благополучии семьи Сефер-бея Зана, к биографии которого мы вскоре обратимся. Были ограничены их родовые права, а также урезан ряд привилегий.

Наиболее широкий размах борьба со знатью приняла у шапсугов. Их уорки не желали отказываться от своих родовых прав и в ответ усиливали давление на крестьян, особенно под впечатлением от положения бжедугских и кабардинских князей, имевших обширные властные права и державших народ в полном подчинении. У натухайцев уорки, которые не сопротивлялись давлению многочисленной крестьянской группы, лишались своей власти на народных собраниях; у шапсугов такой переворот происходил гораздо более кроваво. В 1792 году шапсугские уорки во главе с Али Султаном Шеретлуко решили силой оружия подавить движение крестьян, что закончилось кровопролитной войной. Спусковым крючком к восстанию стали грубые нарушения устных законов этикета «хабзэ» со стороны представителей семьи Шеретлуко. Вот как описывали эти события современники:

Шеретлуко возмутились и попытались силой усмирить крестьян, однако перевес был на стороне последних. Уорки бежали на север и обратились к бжедугскому князю с просьбой о помощи. Князь Батчерий (он же Батыр-Гирей) Хаджимуко созвал в январе 1794 года съезд своих уорков в ауле Сальтук для обсуждения вопроса о помощи шапсугским уоркам. Большинство знатных поддержали Шеретлуко и выступили за начало войны, несмотря на трезвые голоса старших и опытных.

Воодушевленные появлением на правом берегу Кубани лояльных к ним черноморских казаков, бжедугские уорки развернули активные военные действия против шапсугских крестьян, которые сопровождались разорением селений и жертвами с обеих сторон. На стороне уорков выступали бжедуги и бежавшая шапсугская знать, а на стороне крестьян – абадзехи и натухайцы. Князь Хаджимуко обратился за военной помощью к Екатерине II. Весной 1796 года делегация бжедугского князя и шапсугских уорков во главе с Батыр-Гиреем Хаджимуко и Али Султаном Шеретлуко прибыла в Санкт-Петербург, где выразила свои «верноподданнические чувства» императрице и заявила, что их подвластные собираются «установить республику в Закубанье» – возбуждая у российских властей страхи, которые она испытывала по отношению к Французской революции. Императрица, «усмотрев в происходящих за Кубанью событиях проявление революционного духа французского якобинства», предписала казакам Черноморского войска оказать военную помощь «закубанским» князьям и уоркам. Тогда же Батчерий Хаджимуко выпросил для себя и подвластных ему крестьян разрешение поселиться на правом берегу Кубани. Только воспользоваться полученным правом он не успел.

В условиях возрастающей угрозы шапсугские крестьяне собрали ополчение в несколько тысяч человек. Планируя первыми напасть на противника и победить его численностью, они вступили в пределы бжедугских владений. В долине реки Бзиюк, в 19 километрах южнее современного Краснодара, рядом с поселком Оазис, в конце июня 1796 года стороны сошлись в Бзиюкской битве. На стороне знатных принял участие Черноморский казачий отряд в числе около 300 человек с одной медной пушкой, вызванный из недавно основанного Екатеринодара по приказу императрицы. Согласно подсчетам, составленным по донесениям казаков, крестьянское войско насчитывало более 10 тысяч человек.

Битва началась с наступления крестьян. Как писал впоследствии служивший в российской армии Султан Хан-Гирей,

Бзиюкская битва окончилась кровавой ничьей. Формально победили знатные, крестьяне потеряли не менее двух тысяч человек. Только случайная смерть военного предводителя уорков бжедугского князя Батчерия Хаджимуко остановила битву и уберегла крестьян от тотального погрома. В шапсугском фольклоре до сих пор сохранилась память о гибели каждого шестого мужчины общества. События тех лет описаны также в романе «Раскаты далекого грома» российского писателя черкесского происхождения Исхака Машбаша.

Поражение в Бзиюкской битве не остановило борьбы крестьян за свои права. Николай Каменев писал, что абадзехи «поддержали упавший дух шапсугов и помогли им учредить народное управление, основанное на выборном начале». Ожесточенная война истощила силы обеих сторон. Многие князья и уорки погибли. Будучи не в состоянии продолжать борьбу, бжедугская знать посоветовала роду Шеретлуко примириться с народом. В результате мирных переговоров шапсугские уорки вынуждены были согласиться на требования крестьян. Бежавшим знатным уоркам, кроме Али Султана Шеретлуко, старшины разрешили вернуться на родину с условием признать сословное равенство и новую систему управления. На народном собрании, состоявшемся после примирения, стороны выработали основные положения, которые должны были регулировать взаимоотношения между знатными и крестьянами, что означало сближение правовых норм. Бзиюкская победа оказалась пирровой, она не остановила ход событий, а только ускорила его. С того времени всякая надежда князей и уорков на успех была утрачена. Чуть позднее правовые нормы все же несколько изменились в пользу уорков, которые выплачивали меньшие штрафы и пени, несли смягченную форму ответственности. Али Шеретулко вынужден был бежать с семьей и окружением в Гривенской-Черкесский аул на российской стороне.

Бзиюкская битва стала очередным триггером для активизации набегов и открытия западного фронта Кавказской войны, так как черноморские казаки для всех горных черкесских обществ оказались приравнены к союзникам их главных знатных врагов. Шеретлуко, а также группа уорков, не пожелавших подчиняться новым правилам, продолжили нападения на крестьян уже с российской стороны. Такой же политики придерживались и горные черкесские общества, которые начали систематические набеги как на казачьи поселения, так и на аулы равнинных княжеских обществ темиргоевцев, хатукаевцев и бжедугов. Последние особенно страдали еще и потому, что находились в сложном положении переговорщиков, оказавшихся между враждебными сторонами. Порой российские войска и казачьи отряды не слишком разбирались в том, какие именно черкесы сделали набег, и наказывали ближайшие к ним аулы. Это только ускорило побег крестьянских семейств в горы, а позже вызвало отток черкесских уорков, настроенных против России, как только в горах появились сильные лидеры со своими последователями.

События конца 1790-х годов отразились в последующем крестьянском восстании бжедугов, чего так боялись лояльные Российской империи князья. В 1828 году крестьянам удалось свергнуть господство знати и на восемь месяцев установить народное правление. Князьям и уоркам во главе с князем Аходягоко (согласно русской транскрипции – Ахеджаковым)[10] удалось вооруженной силой подавить восстание, события которого описал в повести «Князь Пшьской Аходягоко» Султан Хан-Гирей. Позже, в 1856 году, борьба бжедугских крестьян за свои права развернулась с новой силой. Поддержку крестьянам оказал наиб Шамиля на Северо-Западном Кавказе Мухаммад-Амин, один из главных героев второй главы настоящей книги, руководивший вооруженными силами абадзехов в «Пши Уорк Зау» («войне против князей и дворян»), которая завершилась в том же году крупной победой. Бжедугские крестьяне организовали республику, а князья и уорки бежали под защиту российских военных укреплений либо перешли в подчинение Мухаммад-Амина. В 1856–1859 годах республика участвовала в борьбе черкесских обществ за независимость и была ликвидирована военными методами, с включением ее в состав Российской империи. Последний владетельный князь бжедугов Тархан Хаджимуко в 1859 году подчинился властям Российской империи со всеми немногочисленными верными ему подданными. Он принес присягу на верность, оставил в качестве заложника своего сына Темтеча, при крещении получившего имя Николай. Его отдали в офицерскую школу, и со временем он занял высокий пост в Кавказской армии. Потомки Хаджимуковых сохраняли верность присяге и, как многие черкесские уорки и князья, вместе с Добровольческой армией ушли в эмиграцию в годы Гражданской войны. Однако вернемся назад, в XIX век. Восстания конца XVIII века оказались лишь предтечей событий, выведших на сцену истории черкесских лидеров, биографиям которых посвящена эта книга.

В 1807 году, во время Российско-османской войны, царские войска в очередной раз взяли крепость Анапа. Тогда власти всерьез заговорили о необходимости ведения грамотной меновой торговли с черкесскими обществами, хотя бы на уровне обмена товарами при посредничестве турецких торговцев. Воспользовавшись новой политикой, в 1811 году на Черноморском побережье Кавказа появился итальянский купец Рафаэль Скасси.

Рафаэль Август де Скасси – выходец из генуэзской купеческой семьи, которая в 1810-х годах в числе других состоятельных семей эмигрировала в Крым. Центром итальянской иммиграции был город Керчь, где еще сохранялась память о генуэзской власти, ликвидированной Османской империей в начале XVI века. Из Керчи итальянцы расселялись в города вокруг Азовского моря, где вели активную торговлю. Рафаэль Скасси занимал должность начальника Попечительства Керченской и Бугазской торговли, регулировавшей торговлю и карантин постов Российской империи на Черном и Азовском морях. Он вел торговые дела в Черкесии, занимался благоустройстройством Керчи, вопросами городской архитектуры, постройкой местного порта. С 1830-х годов, после ликвидации Попечительства, семья Скасси проживала в Феодосии. И хотя Рафаэль Скасси имел репутацию авантюриста, интригана и мошенника, в историографии принято подчеркивать его заметный вклад в развитие торговли и городов Приазовья и Причерноморья.

Скасси взялся изучить местные торговые возможности. В Анапе он завел дружбу с комендантом Карлом Карловичем Бухгольцем, который помог ему подготовить план обустройства меновых дворов вокруг крепости.

Карл Карлович Бухгольц (1765–1831) происходил из немецких дворян Эстляндии. С 1779 года служил в артиллерии, был участником Российско-шведской войны [11] 1788–1790 годов. В 1800–1806 годах в чине полковника сражался в Наполеоновских войнах, был ранен под Аустерлицем. В 1806 году вышел в отставку из-за конфликта с близким к императору графом А. А. Аракчеевым. С 1809 года был восстановлен на службе в должности коменданта крепости Анапа на период Российско-османской войны 1806–1812 годов. Во время штурма Анапы российскими войсками в 1791 году была захвачена в плен высокородная черкешенка Екатерина Даурова (1773/1778–1854) (по другой версии ее фамилия звучала как Эдиге – происходящая из рода уорков Даур абадзехского общества), на которой К. К. Бухгольц женился. Судьба ее сложилась так, что умерла она тоже во время войны – в 1854 году, во время осады Севастополя.

С 1812 года К. К. Бухгольц был переведен в Санкт-Петербург, участвововал в Отечественной войне и Заграничном походе армии Российской империи. После войны занимал должность управляющего Новгородским арсеналом. В 1825 году вышел в отставку по болезни. В историографии нет единого мнения относительно даты его смерти. Согласно версии историка Василия Потто, К. К. Бухгольц умер в 1827 году в форте Ени-Кале рядом с Керчью, которым якобы управлял в последние годы жизни. По другой версии, Бухгольц умер в 1831 году в Санкт-Петербурге, во время эпидемии холеры.

В гости к Екатерине Бухгольц в крепость приезжали натухайские и шапсугские старшины. Таким образом, она выступала проводником в отношениях между комендантом и черкесскими общинами. По ее предложению Рафаэль Скасси обзавелся кунаками для поездки в аулы без опасности быть захваченным в плен.

Кунаками на Кавказе называли близких друзей, которые давали клятву кровью и, согласно черкесскому обычаю, должны были всячески оберегать друг друга ценою жизни, тем более если один находился у другого в гостях. Куначество было обязательным правилом для всех торговцев и путешественников, которые без доверенного лица рисковали быть взятыми в плен и обращенными в рабство с последующей продажей.

Одним из кунаков Скасси стал владелец бухты реки Пшада (ныне поселок Криница в составе Геленджика) Магомет Индар-Оглы. В черкесской среде традиционно испытывали уважение к европейцам, связанное с тем, что в фольклоре сохранился образ «франгов», как здесь обозначали католиков и протестантов. Это относилось к существовавшим на Черноморском берегу в XI–XIV веках генуэзским колониям, через которые шла не только масштабная торговля, но и католическая катехизация местного населения. Примечательно, что в большинстве случаев «франги» ассоциировались с врачами, за которых часто выдавали себя европейские путешественники, поскольку представления о медицине у черкесов были весьма смутными.

В том же году Рафаэль Скасси организовал экспедицию вдоль Черноморского побережья от Анапы до бухты Пшады для изучения перспектив торговли. Особенно его интересовал обмен драгоценной для черкесских крестьян соли на необходимый российскому флоту строевой лес.

Соль представляла собой «стратегический» продукт в аграрных обществах, поскольку она жизненно необходима для сохранения запасов еды и поддержания здоровья скота. На меновых дворах соль долгое время приравнивалась к валюте. Черноморским казакам достались Ачуевские солевые заводы у Азовского моря, использовавшиеся еще в античные времена, и они активно обменивали местную соль на дефицитную для северных берегов Кубани древесину. Российские власти часто использовали ограничения на торговлю солью для военного и политического шантажа черкесских обществ. В то же время строевой лес играл огромную роль, привлекая внимание к региону европейских держав. Ценные породы бука, ореха и самшита вывозили из региона Сочи как минимум с XVI века в Османскую империю, что позволило предкам убыхов разбогатеть и даже построить свой квартал в стамбульском районе Топхане. По мере включения Британии в черноморскую торговлю в XVIII–XIX веках в английском языке появился термин Circassian walnut («черкесский орех») для обозначения сорта древесины для мебели, которую изготавливали из грецкого ореха, привозимого с Черноморского побережья Кавказа.

В Пшаде Скасси побывал на местных народных съездах, где заручился поддержкой черкесских старшин. Они позволили только его кораблям с особой печатью заходить в бухту для торговли. Однако 1812 год принес Рафаэлю Скасси проблемы, поскольку российские войска возвратили Османской империи крепость Анапа, и торговля осложнилась. Российскому подданному активно вредили турецкие монополисты, не желавшие видеть конкурента на черкесских берегах. К тому времени Скасси успел зарекомендовать себя в глазах российского правительства, мирно разрешив конфликт с шапсугами на меновом дворе в Бугазе на Тамани.

Рафаэль Скасси обратился к российским властям с просьбой помочь с транспортом для перевозки соли на рейд Пшады из Крыма в обмен на строевой лес. Помощь ему оказал генерал-губернатор Новороссии Арман Эммануэль дю Плесси де Ришельё, который распорядился предоставить торговцу судно «Дунай». Это позволило Скасси предоставить черкесским обществам более выгодные условия, чем те, которые им предлагали турецкие конкуренты. Ришельё даже задумался о возможности мирного покорения Черкесии через установление торговых отношений. Скасси его идею одобрил и начал разработку проекта вовлечения черкесских старшин через торговлю в сферу российской культуры и достижений европейской цивилизации. В 1816 году он представил свой план в Санкт-Петербурге. Основные его положения сводились к необходимости организации непосредственной торговли между Российской империей и меновыми дворами на побережье Черкесии. Требовалось убрать из цепочки жадных коммерсантов и устранить бюрократические барьеры со стороны местного начальства. В этом, по мнению Рафаэля Скасси, крылась причина слабой интенсивности торговли и очень высоких цен по сравнению с конкурентами. Центром хранения товаров он предлагал сделать Керчь, более близкую и удобную для прохождения карантина. Скасси полагал, что завышенные цены подталкивают черкесские общества к набегам из-за невозможности иначе добыть соль, столь необходимую зимой для скота и хранения пищи.

Правительство одобрило план Рафаэля Скасси. Большую поддержку он получил от Карла Васильевича Нессельроде, министра иностранных дел Российской империи, – в пику кавказским генералам, считавшим бесполезной тратой времени мирные инициативы и ревностно относившимся к попыткам управления делами на Северном Кавказе со стороны гражданских структур и их представителей. В 1817 году Рафаэля Скасси назначили в Департамент иностранных дел, выдав ему разрешение на приведение плана в жизнь – под собственную ответственность. Для этой цели Скасси выдали сто тысяч пудов соли и железа из Крыма. В свою экспедицию Скасси увлек французского путешественника Тебу де Мариньи, описавшего свои приключения в книге «Путешествие по Черкесии в 1818 году».

Жак-Виктор-Эдуард Тебу де Мариньи (1793–1852) был дипломатом, путешественником, коллекционером и художником. Он родился в 1793 году во французской дворянской семье. По приглашению Рафаэля Скасси и одесского градоначальника Луи Ланжерона в 1813 году прибыл в османскую Анапу, где договорился со Скасси о плавании вдоль черкесских берегов Черного моря. С 1821 по 1830 год работал в должности вице-консула Нидерландов в Феодосии и Одессе. С 1830 года и до конца жизни Тебу де Мариньи исполнял должность консула Нидерландов в Одессе и состоял в Одесском обществе истории и древностей.

На лодке «Черкесия», которую Мариньи построил за свой счет, они вышли в экспедицию в конце апреля 1818 года. В Пшаде экспедицию приняли радушно, и дело пошло. В том же году первая партия леса отправилась в Крым вместе с детьми владельца Магомета Индара-Оглы, пожелавшего показать им Крым и Санкт-Петербург. В Пшаде торговцы построили склады для продукции, которые по договоренности остались во владении местных старшин. В бухтах и устьях рек Черноморского побережья небольшие суда выгружали соль и другие товары, оттуда везли лес, кожи, бурки (верхняя одежда из грубой овечьей шерсти), табак. Благодаря торговому успеху в распоряжении Рафаэля Скасси была уже целая торговая флотилия из 15 парусных судов.

С ведома Скасси действовали его помощники, флотские офицеры братья Огненовичи, комиссары Тауш, Мальфино и Люлье.

По всей вероятности, это Леонтий Яковлевич Люлье (1803–1863), состоявший на службе у генерала А. А. Вельяминова, либо родственник Леонтия Люлье. Леонтий Люлье был «этнографом-кавказоведом», оставившим подробные описания быта и верований западных черкесских обществ. В 1845 году он одним из первых предпринял попытку стандартизации западного черкесского языка на основе кириллицы в издании «Черкесский лексикон с краткою грамматикою». В 1818 году ему было всего 13 лет, но он вполне мог участвовать в проекте Скасси позднее. Косвенно об этом говорит глубокое знание торговых дел на Черноморском берегу среди черкесских обществ, которое он продемонстрировал в статье 1842 года «О торговле с горскими племенами на Кавказе на с.-в. берегу Черного моря».

Комиссары обязаны были придерживаться инструкции из восьми пунктов, составленной начальством, в числе которых значились поддержание «кроткого и миролюбивого» отношения к черкесам со стороны купцов и соблюдение местных обычаев. Они обязаны были заводить знакомства с местными старшинами и уточнять устройство местных обществ. У торговой компании сложились очень хорошие отношения с прибрежным населением, в отличие от горных обществ, настроенных к ней агрессивно[12].

Беда случилась в 1824 году. Один из приказчиков Рафаэля Скасси, некто Мудров, еще в первый год успешной торговли влюбился в местную черкесскую девушку из Пшады. Он похитил девушку, и влюбленные бежали в Крым, опасаясь мести родственников девушки. Побег ожесточил нелояльных к торговцу шапсугов, которым не по нраву были российское присутствие на берегах Черкесии и попытки команды Скасси выкупать из плена русских пленников, что они делали по просьбе российского правительства. Под влиянием пропаганды турецких конкурентов в бухте Пшады собрались большие толпы местных жителей, которые напали на торговый пост и сожгли соляные склады. Магомет Индар-Оглы сумел отбиться от нападавших и впоследствии на народных советах безрезультатно требовал возмещения ущерба. С тех пор его положение осложнилось. Путешественники в 1836 году писали, что старшина этот владеет долиной, помогает путешественникам, но его авторитет серьезно подорван связями с русскими торговцами, о чем он иногда сожалеет. Рафаэлю Скасси повезло, так как его склады не ограничивались одной Пшадой – еще одна крупная торговая точка оставалась у него в Геленджике.

Главноуправляющий гражданской частью и командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал А. П. Ермолов пытался регламентировать деятельность попечителя торговли с черкесскими обществами, у него с Рафаэлем Скасси случались конфликты, и последний даже жаловался на него российским властям. Тем не менее к берегам Черкесии отправлялись суда с полным грузом, экипажи которых с успехом производили торгово-меновые операции. Власти расширили возможность торговли не только со старшинами, но и с простым народом. До 1828 года черкесские покупатели все чаще предпочитали русские товары турецким. Меновые дворы на реке Кубань, подчиненные местным военным властям, угасали, погрязнув в коррупции и бюрократии, этому также способствовало проведение военных операций за Кубанью, останавливавших их работу.

Деятельность Рафаэля Скасси на Черноморском побережье Кавказа резко оборвалась во время Российско-османской войны 1828–1829 годов. Военные действия в низовьях Кубани сильно затормозили ход торговли. Отдельные представители российского командования из числа сторонников жестких мер во время подготовки военных операций против Анапы рассчитывали воздействовать на колебавшихся черкесских старшин прекращением продажи соли. Наиболее откровенно эту точку зрения высказал атаман Черноморского казачьего войска генерал-майор Алексей Данилович Бескровный.

Алексей Данилович Бескровный (Безкровный; 1785–1833) – сын казачьего обер-офицера из станицы Щербиновской, участник Наполеоновских войн. С 1823 по 1827 год служил в Польше. В 1827–1833 годах был наказным атаманом Черноморского войска, участвовал в многочисленных военных экспедициях в черкесские земли. По приказу И. Ф. Паскевича Бескровный построил первые военные форты в землях шапсугов и бжедугов – Алексеевский, названный в его честь, и Георгие-Афипский. Руководил военными операциями в землях шапсугов и натухайцев в 1829–1830 годах. В начале 1830 года он отразил атаку многотысячного отряда шапсугов во главе с народным героем Кызбечем Шеретлуко, известным по рассказам М. Ю. Лермонтова как черкесский герой Казбич. Бескровный пытался бороться с масштабной коррупцией в Черноморском казачьем войске, однако и сам получал мелкие подарки от просителей, за что, по настоянию И. Ф. Паскевича, попал под суд «за коррупцию», но не дожил до окончания процесса. Все свое имущество Бескровный завещал на постройку Екатеринодарской богадельни для казаков, которую после его смерти отстроил его друг, атаман Г. А. Рашпиль. Она находилась на самом старом кладбище Екатеринодара – Фоминском. Сегодня это Первая больница города Краснодара, на территории которой сохранилось старейшее здание города – корпус бывшей богадельни Бескровного.

Мнение Бескровного нашло поддержку, и торговлю на меновых дворах прервали совсем. По этому поводу у Скасси произошел жаркий спор с адмиралом князем Александром Сергеевичем Меншиковым, который руководил осадой Анапы, и Скасси чуть не отдали под суд. В 1829 году, после подписания Адрианопольского мирного договора Попечительство Керченской и Бугазской торговли ликвидировали, а Скасси уволили с российской службы. Это означало, что мирная торговая оппозиция военно-колониальным методам покорения Черкесии потерпела поражение, хотя в конце 1830-х годов император Николай I все же попытался претворить в жизнь эту идею. Чтобы осадить настойчивого торговца, власти обвинили его в махинациях и спекуляциях с пошлинами, которые якобы привели к убыткам в черноморской торговле. Скасси вынужден был отказаться от дальнейшей борьбы.

Прибрежную торговлю с черкесскими обществами позже пытались развивать отдельные генералы, меновые дворы то появлялись, то исчезали – в зависимости от того, в какую сторону качался политический маятник. Былого масштаба и идейного содержания меновая торговля уже не достигла. Политика Российской империи в отношении черкесского общества становилась все более милитаристской.

С петровских времен лидеры Российской империи стремились к выходу на берега Черного моря и созданию южного флота, пользуясь каждым удобным случаем для достижения этой цели. Российско-османская война 1828–1829 годов стала таким случаем: по результатам Адрианопольского мирного договора к Российской империи отошли территории Черноморского побережья Северо-Западного Кавказа, включая земли, на которых проживали вольные черкесские общества. Османские власти, которые еще 30 лет назад в официальных письмах утверждали, что не имеют над черкесами власти, единым росчерком пера подарили сопернику неподконтрольные им земли вместе с местным населением.

После Османо-крымско-черкесского конфликта (1747) черкесские общества к югу от реки Кубань более не платили крымскому хану дани, а с Османской империей поддерживали лишь торговые отношения, признавая духовное лидерство султана. Постройка османскими властями крепостей на Черноморском побережье Кавказа происходила только после покупки земель у местных старшин и установления сторонами устного договора о взаимодействии. Хороший пример тому – случай с покупкой земли для постройки крепости Анапа у отца Сефер-бея Зана, влиятельного натухайского князя. Попытки вторжений османской армии в черкесские земли горно-прибрежной зоны, как и попытки самостоятельно выстраивать коммуникации в этих землях, оканчивались провалом, ответными нападениями, набегами и захватом в плен османских солдат.

В 1830-е годы европейские путешественники отмечали, что упоминание об Адрианопольском договоре вызывало у местного населения либо возмущение, либо смех. Впрочем, османским властям договор тоже был не по душе, и потому они всячески использовали тайную дипломатию для поддержки борьбы черкесских обществ за независимость от Российской империи.

Пункты Адрианопольского договора о передаче территорий Российской империи не были признаны европейскими странами, в первую очередь Британией и Францией. Согласно заключенной в 1827 году Лондонской конвенции о коллективном посредничестве Российской империи, Великобритании и Франции в урегулировании конфликта между Османской империей и восставшими против турецкого господства греками, а также об образовании автономного греческого государства, Российской империи запрещалось требовать от османского султана новые территории и торговые привилегии. Именно поэтому в новом договоре была принята уклончивая формулировка, согласно которой Османская империя не возражала, если российские власти в будущем каким-либо образом займут черкесские земли. По той же причине Россия не потребовала передачи ей в управление Босфора, поскольку это не соответствовало положениям международного права.

Тем не менее российские власти считали, что Адрианопольский договор закрепил за Россией права на переданные ей земли, а следовательно, что все жители, их населяющие, стали подданными Российской империи. Несогласные с этой политикой объявлялись мятежниками. Уже в первые годы после заключения мира военные чины российской администрации в общении с черкесскими старшинами в отношении несогласных употребляли термин «повстанцы» и прибегали к угрозам, требуя, чтобы черкесы подчинялись законам Российской империи. Это фундаментальное различие в понимании прав на землю и свободу привело стороны к ожесточенной войне.

Серьезное усиление Российской империи в Черном море, участие российских дипломатов во внутренних делах Османской империи сильно обеспокоили европейские державы. Европейская политика XVIII–XIX веков по отношению к Черноморскому региону основывалась на принципах поддержки баланса сил в регионе ради сдерживания любой из сторон от доминирования. Огромное влияние, которое Россия приобрела в политической жизни Османской империи в 1830-х годах, подтолкнуло Великобританию к усилению антироссийской пропаганды на Кавказе и Ближнем Востоке.

После войны Российская империя получила обширное пространство береговой полосы, которое она никак не могла контролировать. Главными военно-политическими пунктами управления оставались Анапа, сильно разрушенная в ходе военных действий[13], и Сухум-Кале в Абхазии. Морской берег протяженностью почти 470 километров оставался свободным для внешнего морского сообщения и не контролировался российскими властями. Этой возможностью немедленно воспользовались черкесские общества, которые при поддержке османских и европейских агентов получали оружие, свинец и порох, а также иную поддержку для борьбы с российской властью в регионе.

Такое положение дел побудило императора Николая I установить с 1831 года запрет на бесконтрольную торговлю у Черноморского побережья Западного Кавказа для иностранных торговых судов. Отныне подлежали проверке все торговые суда и перевозимые ими товары. Если на борту находили оружие и боеприпасы либо судно отказывалось подчиняться приказам, такое судно считалось взятым в плен с последующей продажей товаров с аукциона. Если судно перевозило разрешенные товары, его могли пропустить для торговли только под контролем российского сопровождающего корабля. Впоследствии требования ужесточили, установив всего два обязательных порта для складирования грузов и прохождения карантина – Анапу и Сухум-Кале. Далее грузы сопровождались вдоль берега российским конвоем. Для более эффективного контроля экономической блокады черноморского берега использовались как военные суда Российской империи, так и мелкие быстроходные суда-«чайки» Азовского казачьего войска, состоявшего из бывших запорожских казаков и их потомков, которые в 1820–1840-е годы перешли из османских владений на службу Российской империи.

Несмотря на недостаток ресурсов для такой блокады, ограничение свободного перемещения на море привело к дефициту в черкесских обществах ряда жизненно важных товаров, в том числе соли и пшеницы, и падению доходов всех слоев населения, так как князья и уорки сбывали в Османскую империю рабов, вольные крестьяне поставляли продукты своих хозяйств, и это происходило на фоне перманентных военных действий. Тем не менее корабли прорывали блокаду и, помимо товаров, привозили порох, оружие и иностранных добровольцев, которые обучали черкесских бойцов современному военному делу и к тому же занимались описанием быта, традиций, общественного и политического положения черкесских обществ. Заодно они выясняли наличие ресурсов, которые могут быть полезны для английских компаний в случае вытеснения с береговой зоны Российской империи и ее замены представителями английского капитала.

Одним из первых представителей Британской империи в Черкесии был посол в Османской империи Дэвид Уркварт – младший, который сыграл огромную роль в осознании черкесскими группами своей национальной идентичности и необходимости борьбы за нее. Шотландец по происхождению, он родился 1 июля 1805 года в местечке Брэлангвелл (Braelangwell) недалеко от королевского города Кроматри на северо-восточном берегу Шотландии. Дэвид воспитывался матерью, урожденной Маргарет Хантер, поскольку его отец Дэвид-старший умер, когда тот был еще маленьким мальчиком. Мать дала ему хорошее образование во Франции, Швейцарии и Испании, при деятельной поддержке друга семьи, английского философа и правоведа Джереми (Иеремии) Бентама, родоначальника утилитаризма как направления философской мысли. Дэвид вернулся в Британию в 1821 году, после окончания основной учебы, и провел год[14], обучаясь фермерству и работая в Королевском арсенале в Вулвиче к юго-востоку от Лондона. Определившись с планами, Дэвид Уркварт поступил в 1822 году в колледж Сент-Джонс – одно из старейших учебных заведений в Оксфорде. Однако ему не удалось завершить учебу из-за проблем со здоровьем. Не завершив своего классического образования, Уркварт отправился путешествовать по Восточной Европе.

Именно тогда в Дэвиде проявился дух непоседливого авантюриста. В 1827 году он отправился в Грецию, чтобы помочь «молодой греческой нации» обрести независимость в войне с Османской империей. Там он получил серьезное ранение, после чего вместо активной деятельности ему пришлось заняться перепиской с британским правительством, у которого он искал поддержки в целях защиты «греческого дела». Благодаря этим письмам его приметил Стрэтфорд Каннинг (с 1852 года 1-й виконт де Рэдклифф), весьма влиятельный британский политик, в 1825–1827 (а затем в 1841–1858) годах исполнявший обязанности британского посла в Константинополе. Взгляды Каннинга на будущее греческой нации не соответствовали взглядам британского правительства, что привело к его отставке. В 1831 году Каннинг вернулся в Лондон. Заметив и оценив Дэвида Уркварта, взгляды которого совпадали с его собственными, Каннинг включил его в британскую политическую игру в Османской империи. В 1832 году, вернувшись в Константинополь, Каннинг совместно с Урквартом активно противодействовал заключению Российской и Османской империями союза. Это была поистине масштабная дипломатическая игра, противоборство британской и российской дипломатии и разведки. Тем не менее советы и интриги Стрэтфорда Каннинга его руководство игнорировало, и он вынужден был вернуться в Лондон. Министр иностранных дел Великобритании лорд Пальмерстон решил отправить Каннинга послом в Санкт-Петербург, однако Николай I отказался принять нового британского посла. В ответ лорд Пальмерстон заявил, что других послов назначать не будет и временно делегирует функции посла одному из советников. Скандал завершился понижением статуса британской миссии в Российской империи, и Стрэтфорд Каннинг отправился послом в Мадрид. Историки предполагают, что причиной такого решения Николая I было нежелание принимать в качестве посла влиятельного эксперта по русской политике, одновременно являвшегося опытным шпионом. История показала, что император не ошибся, поскольку Каннинг сыграл серьезную роль в кризисе, приведшем к началу Крымской войны.

После отбытия Каннинга на посольскую службу в Мадрид в Константинополе остался его протеже – Дэвид Уркварт, который включился в политические усилия по поддержке тайного советника султана Махмуда II – Ходжи Мустафы Решид-паши, автора реформ Танзимата, значительно обновивших османское государство. Влияние Уркварта на ближайшее окружение султана быстро возрастало, в чем проявился его талант политика, демонстрировавшего свое глубокое приятие турецкой культуры, за что он даже получил прозвище Даут-бей. Уркварт умело использовал страх османской элиты перед Российской империей, поддерживая у нее авторитет Британии как «единственного защитника» султана. Свои политические идеи Уркварт продвигал и в Британии, через антироссийские статьи в журнале Portfolio, одним из основателей которого являлся. В 1833 году между Урквартом и его бывшим покровителем Каннингом случился заочный конфликт на фоне разногласий относительно судьбы Египта. Правитель Египта Али-паша в 1831 году объявил независимость от Османской империи и провел успешные боевые действия, так что его войска подошли к Анатолии и даже угрожали Константинополю. На этом фоне османские власти лихорадочно искали союзников в борьбе с египетской угрозой. Уркварт публично настаивал на том, что Британия должна помочь султану и заключить с Османской империей союзнический договор, пока этого не сделала Россия. При полном согласии Уркварта и Каннинга в вопросе противодействия Российской империи в этом конкретном случае их мнения разошлись. Как, впрочем, и с мнением британского правительства. Тем временем османский султан выбрал себе в защитники русского царя.

В 1833 году, после заключения Российской и Османской империями Ункяр-Искелесийского договора о мире, дружбе и оборонительном союзе в борьбе с Египтом, Уркварт выпустил антироссийский памфлет «Англия, Франция, Россия и Турция», запустивший многолетнюю волну русофобии в британских кругах. Это привело его к конфликту с британским промышленником и политиком крайне радикальных либеральных взглядов Ричардом Кобденом, выступавшим за свободу торговли и мирные отношения со всеми странами. Кобден посвятил годы борьбе с идеями Уркварта и даже издал в 1836 году памфлет «Россия», в котором опровергал идеи своего оппонента. Еще в 1833 году, опасаясь негативного влияния Уркварта на британско-российские дипломатические отношения в условиях усиления влияния российских дипломатов на внутреннюю политику османского правительства, лорд Палмерстон отозвал его в Лондон. Уркварт оказался слишком радикальным противником Российской империи и слишком большим поклонником Османской, что могло повредить интересам Британии, не желавшей оказаться втянутой в ненужный ей конфликт, к тому же без союзников. Послом в Константинополе остался коллега Уркварта виконт Джон Понсонби, который, в свою очередь, писал министру об особой важности Черкесии для сохранения политического равновесия в Европе и о необходимости добиваться расторжения Ункяр-Искелесийского договора. Таким образом, общее содержание политики Британии в регионе соответствовало идеям Уркварта, но не в столь радикальной и эмоциональной форме, разрушительной для дипломатических отношений.

Почти два года Уркварт убеждал британское правительство в том, что может быть полезен на дипломатической службе в Константинополе. И в 1835 году получил второй шанс, будучи назначен на должность секретаря британского посольства. Едва появившись в Константинополе, Уркварт развернул бурную деятельность. В течение года он установил связи с представителями черкесского народа и различными европейскими агентами, в чьи задачи входило обеспечить сопротивление российским властям в Черкесии. Он познакомился со своими соотечественниками Джеймсом Беллом и Джоном Лонгвортом, которые участвовали в организации восстания черкесских обществ против Российской империи. Совместно с новыми единомышленниками Уркварт разработал план миссии Vixen – той самой провокации, которая в ноябре 1836 года поставила Британскую и Российскую империи на грань войны. При поддержке черкесских советников он разработал макет единого черкесского национального флага из трех желтых стрел и двенадцати звезд на зеленом фоне, которые отражали триединство княжеских родов Иналидов и двенадцать основных черкесских «племен». Спустя полтора века, в 1990 году, черкесское знамя авторства Дэвида Уркварта стало официальным флагом Республики Адыгея. С начала XXI века оно объединяет всех черкесов мира как общий этнонациональный символ.

Уркварт создал знамя при поддержке черкесского князя на османской службе Сефер-бея Зана, сформулировавшего идеи для объединения черкесских обществ и представившего им версию общего флага, которую они приняли на общем собрании в 1835 году. Ему и его младшему сыну Ибрагим-бею (Карабатыру) было суждено сыграть одну из решающих ролей в событиях Кавказской войны на Западном Кавказе.

Сефер-бей Зан, или Заноко[15], родился в 1789 году в семье богатого князя из черкесского общества хегайков, проживавших вокруг османской крепости Анапа. Принято считать, что фамилия Зан происходит от видоизмененного «Жан» или «Жане», обозначающего происхождение из среды жанеевцев, одного из сильнейших черкесских обществ Средневековья. В пользу этой версии говорят два факта. Во-первых, известно, что в 1787 году из-за Российско-османской войны жанеевцы вынуждены были уйти на левый берег Кубани, где жили в шести селениях и управлялись Мисост-Гиреем Заном. Во-вторых, жанеевцы в представлениях черкесского общества XVIII–XIX веков воспринимались как легендарные предки, боровшиеся за народную свободу от внешнего врага. Кроме того, многие потомки жанеевцев относились к богатым и уважаемым родам.

К 1810–1820-м годам большинство обществ хегайков и жанеевцев перестали существовать, а их потомки влились в общества натухайцев и шапсугов. Поэтому авторитет фамилии Зан среди них был наиболее высоким, даже несмотря на ограничения власти знатных семей, принятые в горных обществах в конце XVIII века.

Отцу Сефер-бея Магомет-Гирею Зану принадлежали земли вокруг Анапы, пристани и личный торговый флот, который он активно использовал для коммерческих отношений с Османской империей, Египетским султанатом и европейскими государствами. Помимо крепких связей с турецкими торговцами, османскими чиновниками и политиками, у Магомет-Гирея Зана сложились особо доверительные отношения с местной османской администрацией в Анапе. В 1781 году, когда османские власти решили закрепить свое присутствие в регионе постройкой современной крепости, Магомет-Гирей передал им права на пользование своими землями под будущей крепостью в обмен на лояльность и спокойствие со стороны местных черкесских обществ. Это решение дорого обошлось отцу Сефер-бея. Против передачи земель Османской империи выступил большой и знатный натухайский род Супако во главе с уорком Калабатоко Тетарсау. Основным мотивом оппонентов Магомет-Гирея было опасение, что в случае конфликта Османской и Российской империй военные действия распространятся на окрестные черкесские земли. Разногласия этих двух родов закончились кровавыми столкновениями, тем не менее османские власти не стали дожидаться разрешения спора и построили крепость. История доказала правоту оппонентов Зана – борьба за Анапу стала одним из ключевых эпизодов Кавказской войны на Западном Кавказе.

Семейство Зан проживало в своем главном родовом ауле Куматырь к северо-востоку от Анапы (ныне на этом месте находится хутор Куматырь). В 1807–1812 годах (с перерывами) Анапа находилась во власти Российской империи, и ее комендант Карл Бухгольц активно развивал отношения с черкесскими общинами через свою супругу Екатерину. В ту эпоху одной из форм выражения лояльности империи со стороны местных обществ, исполнения которой требовали российские военные чиновники, являлась выдача аманатов – знатных заложников из числа членов влиятельных семей. Так, по требованию Бухгольца натухайцы отдали в аманаты юного Сефер-бея Зана.

Российские власти отправили Сефер-бея на учебу в Одессу. Существует ошибочное мнение, впервые высказанное кубанским историком XIX века Евгением Дмитриевичем Фелицыным[16], что Сефер-бея Зана отправили учиться прямиком в знаменитый Ришельевский лицей, из стен которого в разные годы вышло множество выдающихся людей. Однако этот лицей был основан только в 1817 году, когда Сефер-бею было уже 28 лет. На самом деле его определили на учебу в одесский лицей, также известный как Дворянский или Благородный институт, на базе которого позже был образован Ришельевский лицей, также долгое время носивший название Ришельевского института.

Сефер-бей Зан учился в одном классе с крымским армяно-католиком Казаром Маркосовичем Арцатагорцяном, который поступил на учебу в 1807 году. Из этого мы можем сделать предположение, что Сефер-бей был взят в аманаты в год взятия Анапы русскими войсками. По всей видимости, учеба для аманатов – представителей местных народов была ограничена базовой программой, предполагавшей освоение русской грамматики, истории, географии и арифметики в течение 2–3 учебных лет. Полная программа предполагала 10-летний курс обучения.

Казар Арцатагорцян ушел из лицея в 1810 году волонтером в Черноморский флот Российской империи. По поступлении на военную службу он изменил имя и фамилию на русский лад, как это часто практиковалась в империях, где служба и карьера успешны только для «ассимилированных чужих». Так начал свою карьеру знаменитый российский адмирал, будущий член Адмиралтейств-совета и командующий военно-морскими силами Черноморской береговой линии Лазарь Маркович Серебряков (от арм. Արծաթագործ [ «арцат’агорц»] – серебряных дел мастер; фамилия Серебряков представляет собой прямой перевод фамилии Арцатагорцян). В своих мемуарах он упоминал, что «Сефер-бей был старше его, но из-за того, что начал учиться позже, да и вообще был непоседливым ребенком, не подавал больших успехов в учебе. Он успел только выучиться говорить, читать и писать по-русски». Серебряков отмечает, что Сефер-бей учился в лицее недолго. То есть можно предположить, что Сефер-бей покинул учебу раньше Серебрякова, примерно в 1809 году. Общее прошлое этих двух выдающихся деятелей своего времени не раз сводило их вместе. Лазарь Серебряков неоднократно принимал участие в переговорах с Сефер-беем и покровительствовал его семье.

После учебы в лицее Сефер-бея Зана отправили обратно в Анапу, где он поступил на службу в 22-й Егерский полк под командованием Александра Яковлевича Рудзевича – крымского татарина, чей отец Якуб-аги Рудзевич помогал графу Г. А. Потемкину в качестве политического советника и переводчика в годы присоединения Крымского ханства к Российской империи. Рудзевич был крещен в православную веру вместе с братьями и сестрами, а восприемницей (крестной матерью) его была сама императрица Екатерина II. В 1808 году Сефер-бей Зан не мог вернуться в Анапу, которая была в это время в руках османских войск, а А. Я. Рудзевич находился в отпуске по болезни. Только после возвращения контроля российской армии над Анапой и назначения Рудзевича командующим 22-м Егерским полком такая возможность стала реальной. В 1809 году, когда Сефер-бей поступил к нему на службу, Рудзевич уже был отмечен орденами за польскую кампанию 1792–1794 годов, и ему предстояло стать героем Отечественной войны 1812 года.

Е. Д. Фелицын упоминает в уже упомянутой выше книге о биографии Сефер-бея, что Рудзевич «принял Сефер-бея в своем семействе как родного и допустил его в круг офицеров, с которыми по вечерам делил время». Вполне вероятно, что к 1809 году Магомет-Гирея Зана уже не было в живых и Сефер-бей столкнулся с необходимостью принять наследство семьи. В ауле Куматырь проживали его мать и три брата.

Так бы и пошла по типичному для той эпохи пути военная карьера Сефер-бея Зана в российской армии, если бы не случай. Офицеры 22-го Егерского полка имели обыкновение играть в свайку, популярную как в простонародье, так и в дворянской среде. Правила игры заключаются в следующем: на землю бросают железное кольцо, и игроки по очереди кидают заостренный железный клин, стараясь на расстоянии попасть в центр кольца. В целом игра сводится к тому, чтобы как можно чаще попадать в самый центр. Тот, кто проигрывает, должен вытягивать железный штырь из земли. Задача эта непростая, поскольку в сырой глинистой земле он может уйти довольно глубоко, и для того, чтобы его достать, потребуется немало усилий. Однажды Рудзевич выиграл несколько раз подряд, и Зану довелось вытаскивать свайку. На следующий день выигрывал Сефер-бей, который стал настойчиво требовать, чтобы командир вытаскивал свайку из земли. В какой-то момент Рудзевич вспылил и напомнил Сефер-бею о субординации в отношениях старших и младших по званию. Сефер-бей пришел в ярость. Ему трудно было в игре заставить себя, сына влиятельного черкесского князя, подчиняться какому-то русскому командиру с татарскими корнями. На следующий день Сефер-бей Зан бежал в горы, прихватив с собой столовое серебро командира, а затем тайно перебрался в Константинополь.

В окружении османского султана хорошо помнили заслуги перед империей его отца, Магомет-Гирея Зана, и приняли Сефер-бея на военную службу в качестве строевого офицера. Правда, ограничения в продвижении по службе угнетали его, денег не хватало, в то время как на родине оставалось большое наследство. В 1812 году российские власти вернули Османской империи крепость Анапа по условиям Бухарестского мирного договора. Сефер-бей Зан воспользовался этой возможностью, чтобы получить назначение на службу в Анапе. Здесь он начал быстро продвигаться по карьерной лестнице благодаря дружбе с анапским пашой Гасан-беем, которому помогал в разрешении вопросов со своими черкесскими соотечественниками. Рост его авторитета на османской службе способствовал росту престижа в черкесских обществах, чем он весьма активно пользовался, разъезжая по аулам и выстраивая полезные связи. Отношения с российскими властями у Сефер-бея тоже сложились. В марте 1827 года он использовал свои связи, чтобы укрепить их еще сильнее. Один из российских кораблей с припасами и оружием потерпел крушение у берегов Анапы. Сефер-бей Зан приютил в своем ауле Куматырь выживших российских офицеров с семействами и распорядился помочь солдатам с разгрузкой сохранившегося товара, выпросив у анапского паши 100 человек в помощь. Сведения об этом происшествии он передал через своего знакомого, влиятельного бжедугского князя Пшикуя Аходягоко (Ахеджакова) в Екатеринодарский карантин на Кубани. Так началась политическая карьера Сефер-бея Зана на османской службе.

Связи Лазаря Серебрякова с черкесским однокурсником очень пригодились российским властям в 1828 году, когда Сефер-бей Зан, дослужившийся до чина полковника османской армии и заместителя анапского паши, столкнулся со своим лицейским другом, тогда уже капитан-лейтенантом при Главном морском штабе Российской империи. Это случилось во время переговоров о сдаче крепости Анапа во время Российско-османской войны. Впоследствии Серебряков весьма одобрил действия Сефер-бея, который уговорил османских солдат сложить оружие после капитуляции крепости, когда сопротивление было уже бесполезным. Вместе со всеми военнопленными Сефер-бея Зана отправили в Одессу и далее в Варну, к османской границе.

В Варне Зан вновь встретился с Серебряковым, и последний отметил его злость и неудовольствие, связанные с нуждой, ограниченными ресурсами и тем, что российские власти о нем попросту забыли. Серебряков обратился к генерал-губернатору Новороссии князю М. С. Воронцову, вероятно знакомому с Сефер-беем, во всяком случае заочно, с просьбой увеличить его содержание. Просьбу Серебрякова князь Воронцов удовлетворил.

В начале 1830 года Сефер-бей Зан приехал в родной аул Куматырь, чтобы решить оставшиеся вопросы по хозяйству, переговорить с семьей и знакомыми уорками. Через пару месяцев на общем черкесском собрании было решено отправить к султану депутацию с целью получить разъяснения относительно его отношения к Черкесии и решимости поддерживать черкесскую борьбу с российскими властями. Сефер-бей возглавил делегацию и до конца жизни считал себя «послом Черкесии при Османском дворе». Положительных результатов эта поездка не дала. Османские власти в очередной раз выразили приверженность мирным договоренностям с Россией и ограничились смутными обещаниями поддержки. Сефер-бей не вернулся. Российский посол в Константинополе докладывал, что, имея при себе грамоты, скрепленные печатями около 200 черкесских старейшин, Сефер-бей вел переговоры с английским послом виконтом Джоном Понсонби от имени двенадцати «кавказских областей», то есть черкесских обществ. Одновременно с этим главнокомандующий Кавказской армией Иван Федорович Паскевич-Эриванский обращался к Сефер-бею с письменной просьбой провести «разъяснительную работу» среди черкесских и абазинских старшин относительно пунктов Адрианопольского договора и тем самым уберечь их от «гибельной войны». Он угрожал князю, что в случае распространения «вредных России слухов среди горцев» последствия для него будут губительны. Дело это ничем не кончилось, поскольку И. Ф. Паскевича отправили в 1831 году подавлять Польское восстание, после чего назначили польским наместником.

В том же 1831 году Сефер-бей Зан вновь прибыл на Кавказ, чтобы принять участие в большом съезде шапсугов и натухайцев на реке Адагум. Здесь он вновь повторил, что поддержки от султана ждать не стоит и надо либо самим сражаться за независимость, либо переходить в подданство Российской империи. Его слова подтвердили шапсугские депутаты из Константинополя. Сефер-бей Зан предлагал рассмотреть российские условия, которые ему представлялись неплохими, а тем, кто не желал их принимать, предлагал до 1 марта 1831 года переселиться с семьями в Османскую империю, на что у него имелось негласное согласие султана. Черкесские старшины были разгневаны, и Сефер-бей Зан предпочел вернуться в Константинополь.

Вероятно, в следующие пару лет Сефер-бей Зан жил за счет собственных накоплений, поскольку сведений о его службе в османской администрации нет. Финансовые обстоятельства не позволили ему забрать жену, младшего сына и двух дочерей, оставшихся на родине на попечении родственников и кунаков. Младшего сына Ибрагим-бея он успел до отъезда отправить к убыхским кунакам на восток, в регион Хизе (области побережья между реками Шахе и Дагомыс в Сочи), до 1864 года один из самых процветающих районов убыхских обществ. Там мальчика воспитывали по правилам аталычества.

Как доносили царские разведчики, Сефер-бей, крайне недовольный российскими властями, вскоре начал воплощать свое недовольство в конкретные дела.

В 1830 году 41-летний бывший полковник османской армии Сефер-бей Зан со своим старшим сыном Мехмед-беем находился в Константинополе, где стремился зарекомендовать себя перед османским правительством в качестве влиятельного посредника в общении с черкесскими соотечественниками. Османский двор тайно поддерживал интенсивные отношения с черкесскими обществами, стараясь не утратить свой авторитет в критически важном для Османской империи регионе. После множества настойчивых обращений благодаря многочисленным полезным связям с высокими чиновниками османского правительства Сефер-бею удается заручиться поддержкой властей. Он устроил Мехмед-бея на военную службу. Османские чиновники через трабзонского пашу снабжали черкесские общества Черноморского берега оружием и припасами, пользуясь открытостью обширной береговой полосы. Вместе с продуктами ехали муллы, распространявшие слухи о скорой военной помощи султана. Так османские власти противодействовали попыткам российских властей, опираясь на положения Адрианопольского мирного договора, доказать бесполезность борьбы черкесских обществ и несбыточность их надежд на османского султана. Двоякая позиция Османской империи, постоянно посылавшей черкесским обществам противоречивые сигналы, была характерна для ее политики в ту эпоху.

Донесения дипломатов и разведчиков из османского города Трабзона все более убеждали российские власти в необходимости установления блокады Черноморского побережья, что и было исполнено в марте 1831 года. Это решение отчасти было связано с назначением британским послом в Константинополе лорда Стэтфорда Каннинга, вместе с Дэвидом Уркватом раздражавшего Санкт-Петербург. Они развили бурную деятельность в том числе по организации черкесского сопротивления. Именно в это время британские дипломаты обратили пристальное внимание на черкесских лидеров, в числе которых особенно выделялся Сефер-бей – своим авторитетом среди черкесских обществ, опытностью в политических делах и активностью при османском дворе.

В 1832 году лорд Каннинг покинул Османскую империю и отбыл в Мадрид. В Константинополе остался Уркварт, который к тому времени был хорошо знаком с Сефер-беем, тщетно пытавшимся получить поддержку османских властей. Нежелание султана открыто объявлять о черкесской поддержке было напрямую связано с Адрианопольским мирным договором и новым оборонительным союзом с Российской империей против египетского султана Мехмета Али, прямо угрожавшего его власти.

И все же Сефер-бей Зан не терял надежды. В 1833 году на собрании черкесских обществ на реке Пшада присланные из Константинополя делегаты зачитали его послание, в котором выражалась уверенность, что Анапа вновь отойдет к султану. Позднее появилось похожее письмо к «абазинским жителям, эфендиям, хаджиям и черному народу», в котором Сефер-бей вновь выражал уверенность в скором получении османской военной помощи.

К тому времени Уркварт – Даут-бей приобрел при османском дворе серьезное влияние. Его публичная антироссийская риторика раздражала британские власти, которые старались избегать прямого конфликта, поэтому в конце 1833-го глава британской дипломатии лорд Пальмерстон отозвал его в Лондон. В конце 1834-го Дэвид Уркварт вернулся в Константинополь с наказом умерить антироссийскую риторику. Но это лишь раздразнило его, и он принялся действовать с утроенной силой. После нового появления Уркварта в Константинополе туда прибыли представители черкесских обществ. Весь 1833 год старшины ждали от Сефер-бея Зана сообщения о том, что их поддерживает османский султан. Однако Константинополь открыто заявил, что будет придерживаться мирных договоренностей с Российской империей и помощи от него или египетского паши ждать не стоит. Разочарованные черкесы собрались было в обратный путь, но Сефер-бей перехватил их и познакомил со своим новым соратником – Даут-беем. Уркварт воспользовался случаем, чтобы объявить черкесским делегатам о поддержке их борьбы британским правительством, в том числе оружием и припасами. Е. Д. Фелицын в своем труде упоминает, что подобного рода заверения черкесы получили от целого ряда англичан, в числе которых был некто Гудсон-Векари, личность которого остается тайной.

Вероятно, именно на этой зимней встрече 1834/35 года Сефер-бей Зан подал Уркварту идею предстать перед черкесскими обществами лично для объявления о гарантированной поддержке со стороны Британской империи. Тогда же Сефер-бей и создал макет единого черкесского флага, вдохновляемый идеей о национальной борьбе против гнета империй, подхваченной Урквартом в 1827–1829 годах, когда тот принимал участие в войне Греции за независимость от Османской империи.

Особенность Греческой войны за независимость, также известной как Греческая революция 1821–1829 годов (Ελληνική Επανάσταση του 1821), заключалась в том, что это была одна из первых по-настоящему национальных войн. Молодая греческая интеллигенция, вдохновленная идеями «восстановления нации», весьма популярными в постнаполеоновской Европе, начала борьбу за собственное национальное государство. После получения независимости греческий национальный нарратив был фактически искусственно «сконструирован» из романтизированных идей европейских интеллектуалов об античной Греции. Греческое общество начала XIX века имело немного общего в культурном и языковом планах с античной Грецией, но, как говорил британский социолог Бенедикт Андерсон, для воображаемого сообщества нужны лишь удачно подобранные для этого нарративы. Греция была одним из первых успешных примеров «создания нации» из различных культурных и языковых осколков общества, которые после проведения реформ становились единым целым. Тем же самым, пусть и менее осознанно, занимались Сефер-бей Зан и Дэвид Уркварт в 1835 году, когда создавали единый черкесский флаг, призванный символически объединить черкесские общества в единую нацию.

Зимой 1834/35 года, несмотря на опасность зимней навигации, Дэвид Уркварт с капитаном Эдмундом Лайонсом, с 1829 года крейсировавшим в Черном море, и черкесскими делегатами отправился на судне Mischief из османского портового города Самсун к северным берегам Черного моря у Геленджика.

Не остановило Уркварта и усиление присутствия российских военных властей на Черноморском побережье Кавказа. К этому времени, помимо крепости в Анапе, российские власти устроили небольшой пост в Цемесской (Суджукской) бухте у развалин бывшего османского форта Суджук-Кале, а также построили форт на восточной стороне бухты Геленджика, на месте бывших османских военного поста и рынка.

Уркварту и его спутникам удалось обойти российские морские патрули и высадиться в землях родственных Сефер-бею Зану натухайцев. Уркварт встретился с двумя влиятельными натухайскими старшинами – Хаджи Магометом и Гауд Мамсыром, представив им обращение к черкесскому народу, написанное Сефер-беем, а также составленную самим Урквартом «Декларацию независимости Черкесии», в которой превозносилась помощь черкесам Англии и Франции.

Уркварт также представил старшинам три версии черкесского флага, одну из которых, «Санджак-Шариф», они и приняли. Собрав сведения о положении дел в крае, Даут-бей успешно вернулся в Константинополь, минуя российские сторожевые корабли. Согласно сообщениям, полученным российскими властями от осведомителей, Дэвид Уркварт уже тогда, в 1835 году, задумал провокацию с использованием корабля, нагруженного запрещенными припасами. Об английском судне с грузом соли и пороха, а также четырьмя пушками, задержание которого российскими властями послужит поводом к разрыву отношений Британии и России, он уже тогда сообщил натухайским старшинам. Уркварт рассчитывал поставить британские власти в такое положение, в котором они были бы вынуждены действовать так, как ему казалось правильным. С определенной долей уверенности можно говорить о том, что его поддерживала часть британской элиты, особенно те, кто работал на османском и российском направлении и считал, что Британии необходимо более жестко действовать в Черноморском регионе по отношению к Российской империи.

Не всех черкесских старшин убедили слова Даут-бея, поскольку к тому времени для многих из них Британская империя оставалась малоизвестной и малопонятной внешней силой, прежде не принимавшей участия в делах черкесских обществ. Старшины избрали доверенное лицо – Жебермеса Эджиба, в документах российской разведки отмеченного именем Андрей Гой, который должен был через Константинополь отправиться в Лондон для уточнения позиции британского правительства.

И все же на большую часть натухайских и шапсугских старшин письма Сефер-бея, переданные Урквартом, возымели действие. В феврале 1835 года они созвали всеобщее собрание для решения вопроса, продолжать ли войну с Российской империей или перейти к миру. Такого рода общие собрания – хасэ – представляли собой съезды старшин и влиятельных дворян различных черкесских обществ, своего рода военно-полевой парламент. Решения на таких собраниях принимались после длительных выступлений и дебатов и во многом зависели от ораторского мастерства и авторитета выступающих, основанного на сложной системе морально-этических правил, условно называемых «адыгэ хабзэ»[17]. Письма Сефер-бея Зана, в которых он обещал прибытие османского флота к черкесским берегам весной или летом того же года, а также мнение одного из делегатов, возвратившихся из Константинополя, побудили старшин продолжать борьбу. Чтобы заставить несогласных замолчать, собрание решило ввести крупные денежные штрафы турецкими монетами для тех, кто будет уличен в каких-либо отношениях с русскими. Там же был впервые представлен привезенный Даут-беем флаг, принятый всеми обществами как единый.

Для большей убедительности в июне 1835 года Уркварт повторно послал капитана Лайонса к черкесским берегам. Тот привез письма от Сефер-бея Зана, в которых повторялись пункты «Декларации независимости Черкесии». Вслед за Лайонсом к черкесским обществам прибыл британский вице-консул в Трабзоне Джеймс Брант, который собирал сведения о них для специального доклада британскому правительству.

Ободренные решением общего совета, шапсугские и натухайские всадники собрались большими группами и отправились на восток, к реке Шебш, пограничной с абадзехами, чтобы убедить последних присоединиться к ним. О больших черкесских собраниях и их решениях обычно быстро узнавали на российской границе. Среди черкесов не было единства мнений, а часть уорков в то или иное время тайно получали от российских властей денежные вознаграждения за сведения о действиях черкесских старшин. На этот раз о предполагаемой встрече на реке Шебш на Черноморской кордонной линии русские также узнали заранее и немедленно собрали военный отряд с целью предотвратить намеченную встречу.

Командир Черноморской кордонной линии генерал Сильвестр Сигизмундович Малиновский, старый опытный военный, выступил с крупным отрядом в южном направлении от поста Мостового-Алексеевского под Екатеринодаром на берегу Кубани.

В 1830–1831 годах российскими властями по приказу наказного атамана Черноморского казачьего войска Алексея Бескровного в этом районе были устроены два небольших форта – Георгие-Афипский и Шебшский (на их месте ныне находятся исторические центры современных станиц Афипская и Новодмитриевская), которые соединялись с Кубанью через Мостовой-Алексеевский пост. Целью постройки было перекрытие сообщений между крупными черкесскими обществами. Западнее, с такой же целью и в те же годы, были выстроены Абинское и Шапсугское укрепления, ограничивавшие сообщения натухайцев и шапсугов.

Шапсугские и натухайские всадники тысячами собрались недалеко от Георгие-Афипского укрепления, откуда послали делегатов на север, к лояльным Российской империи бжедугам. В нескольких километрах к востоку навстречу им выдвинулись абадзехские всадники. Стороны замерли в ожидании. Из-за большого количества артиллерии у Малиновского черкесские отряды не решались напасть на него и выжидали, когда у генерала кончится провиант и он вынужден будет вернуться. В такой ситуации Малиновский решил действовать на упреждение и сам напал на более слабую абадзехскую сторону. 10 марта 1835 года он ворвался в урочище Догай, где ночью уничтожил несколько десятков беззащитных абадзехских аулов, предварительно оставленных жителями. Шапсуги, натухайцы и абадзехи, взбешенные этими действиями, напали на отряд Малиновского, но артиллерия не позволила им подойти слишком близко. К утру российский военный отряд успел выйти из ущелья и отправился обратно к Кубани. Обе стороны понесли чувствительные потери, особенно абадзехи, которые в результате отказались вступать в общий черкесский союз и разошлись по домам. Военная задача Малиновского была достигнута.

Обозленные шапсуги и натухайцы напали на Абинский форт (ныне исторический центр современного Абинска), окруженный враждебным населением и обширными болотами. В воспоминаниях современников этот форт представлялся местом ссылки, худшим, чем арестантские роты. Вероятность смерти от цинги, малярии, чумы или голода была в те годы намного выше, чем смерть от пули врага. Изолированное положение форта не позволяло снабжать его припасами чаще, чем 1–2 раза в год. Абинский форт рассматривался как легкая добыча из-за ослабленного болезнями гарнизона, и лишь его мощные укрепления сдерживали нападавших. Начавшиеся боевые столкновения вокруг форта вынудили Сильвестра Малиновского перегруппироваться и вновь выйти за Кубань. Вплоть до конца марта его отряд вел боевые действия в окрестностях форта, пока собравшиеся черкесские всадники не разошлись по домам с потерями. После снабжения форта необходимыми запасами Малиновский забрал больных солдат гарнизона и вернулся в Екатеринодар 3 апреля 1835 года. За эту успешную «акцию» Малиновский в том же году получил императорский и царский орден Белого орла, бывший польский орден, в 1831 году адаптированный властями Российской империи для своих нужд.

Еще одним громким «эффектом» писем Сефер-бея Зана оказались нападения джигетов (саздзов) и убыхов на российский форт в Гаграх в июле 1835 года.

Спустя три месяца после отправки в Лондон Андрей Гой вернулся с сообщением для своей делегации в Константинополе о том, что он побывал на аудиенции «у личного секретаря английского короля и других важных особ», но ничего конкретного о судьбе черкесского народа там ему не сообщили. К тому же летом ожидавшийся у черкесских берегов османский флот, обещанный Сефер-беем Заном и Дэвидом Урквартом, так и не появился.

Обеспокоенные активностью Сефер-бея Зана, российские власти через своих дипломатов потребовали от султана выслать Сефер-бея Зана подальше от Константинополя в какой-нибудь из городов провинции Румелия. Для ссылки был определен небольшой городок Татар-Базарджик (современный Пазарджик в Болгарии) в 450 километрах к северо-западу от Константинополя. Османские власти сообщили российским дипломатам, что Сефер-бея выслали туда в ноябре 1836 года. Но уже в феврале следующего года российская разведка доложила, что Сефер-бей Зан «вместе с некими англичанами» встречался с черкесскими делегатами в Константинополе, где рассказал, что его вынужденная ссылка на самом деле чистая формальность. Он пообещал прибыть на родину с англичанами весной следующего года и попросил выбрать «из главнейших восьми поколений по одному старейшине, которые имели бы полное доверие народа, чтобы старейшины эти поселились в Цемесской долине для будущих переговоров, куда прибудет и Сефер-бей английской экспедицией».

Все это происходило на фоне грандиозного дипломатического скандала, вызванного арестом шхуны Vixen с англичанами на борту. Эта дерзкая акция должна была вынудить британское правительство на решительные действия. Поначалу так оно и было, учитывая понижение уровня дипломатического представительства после назначения послом лорда Каннинга. В британском парламенте прошли шумные дебаты, риторика властей стала жестче. Британские политики поставили на рассмотрение вопрос о правах Российской империи на черкесские земли Западного Кавказа. В качестве аргументов, которые приводили парламентарии, выступали правила свободной торговли, незаконно ограниченные российскими властями в Черном море.

Случай Vixen мог привести к войне двух империй, но ее удалось избежать. К лету 1837 года страсти улеглись, военнопленные с судна были выдворены за пределы Российской империи, а тайная дипломатия постаралась максимально мягко вывести страны из кризиса отношений. Британская империя не смогла найти союзников для большой войны: в 1830-е годы эта идея была максимально непопулярной. В результате дипломатические отношения восстановились, а Дэвида Уркварта за акцию с судном Vixen сняли с должности. В 1837 году он вернулся в Лондон, где занялся издательством политических журналов и написанием книг. Даут-бей не переставал вести себя в том же духе авантюриста и скандалиста. Так, например, в одной из статей он обвинил своего бывшего начальника лорда Генри Пальмерстона в том, что тот получал взятки от российских чиновников, чтобы российские власти могли свободно продвигать свои интересы в Черном море и в Османской империи. Этим же он объяснял свое увольнение с поста секретаря посольства в Константинополе. Памфлеты Уркварта нравились Карлу Марксу, о чем он писал своему другу Фридриху Энгельсу, называя Дэвида Уркварта «своего рода маньяком» за его чересчур бурные нападки на главу британской дипломатии. Лишь после окончания своей политической карьеры Уркварт решил обзавестись семьей и познакомил англичан с турецкими банями, которые первым в Британии построил в 1862 году. Этот турецкий хамам долгое время считался лучшим в Европе.

Однако начавшаяся Крымская (Восточная) война вновь пробудила в нем политика и авантюриста. Уркварт с удвоенной энергией принялся критиковать британскую дипломатию, доказывая, что Османская империя сама способна справиться с Россией и не требуется ее ограничивать в средствах. Для более действенного продвижения своих идей он обзавелся в 1860 году журналом Free Press («Свободная пресса»), переименованным в 1866 году в Diplomatic Review («Дипломатический обзор»). Впоследствии журнал станет пристанищем социалистов, в числе которых будет и Карл Маркс, поддерживавший борьбу Черкесии за независимость от Российской империи.

1837 год на Западном Кавказе стал переломным. Воодушевленные заявлениями Сефер-бея Зана, сделанными в Константинополе, черкесские старшины разных обществ организовали два новых всеобщих собрания на реке Адагум. Их участники избрали депутатов: Магомета Кааса от натухайских старшин и уорков и Хостанука Хасеша от вольных крестьян. Они должны были встретиться с Сефер-беем в Константинополе и передать ему согласие народа на продолжение борьбы. В ответ российские власти начали кампанию по дискредитации Сефер-бея с целью пресечь его попытки влиять на черкесские общества извне. Министр иностранных дел Российской империи граф Карл Васильевич Нессельроде прямо и жестко потребовал от османских властей удаления Сефер-бея Зана в Татар-Базарджик с полным контролем за исполнением ссылки. На этот раз требование было исполнено, и Сефер-бей оказался временно изолирован от своих прежних контактов. Лишенный поддержки со стороны британских единомышленников, он не мог более демонстративно игнорировать требования османских властей. Однако успел поучаствовать в подготовке судна с припасами для новой британской экспедиции к черкесским берегам, которую сопроводил рекомендательными письмами.

Захваченные в плен на шхуне Vixen англичане, возглавлял которых неутомимый авантюрист Джеймс Белл, были депортированы российскими властями через Одессу в Константинополь для дальнейшей отправки в Великобританию. Но большая их часть осталась в Османской империи. Джеймс Белл, крайне огорченный тем, что у него отобрали личную шхуну, горел желанием пробраться к черкесским обществам, чтобы вовлекать их в борьбу с российской властью. Сефер-бей Зан не мог упустить возможности оказать им поддержку. Летом 1837 года турецкое судно забрало из порта города Трабзон нескольких англичан, в числе которых были Джеймс Белл и сотрудник газеты Times Джон Лонгворт. Оба они провели в Черкесии довольно длительное время и оставили ценнейшие записки об устройстве жизни черкесских обществ начала XIX века.

В том же году власти Российской империи приняли решение раз и навсегда перекрыть возможность свободного сообщения турецких кораблей с неконтролируемым участком Черноморского побережья между Геленджиком и Сухум-Кале. Для этого был разработан план постройки цепи военно-морских фортов вдоль берега в основных точках при устьях рек, где находились крупные рынки обмена товаров и работорговли, которые также служили местами укрытия маломерных судов. Так как крупные военные корабли береговой эскадры не могли эффективно перехватывать маленькие торговые судна, способные укрываться в устьях мелких рек, для поддержания будущей блокады формировались две линии морского патрулирования. Первая и дальняя состояла из крупных фрегатов. Вторая и ближняя – из мелких лодок-«чаек» азовских казаков, похожих по структуре и характеристикам на черкесские пиратские суда.

Кроме блокады, российским властям требовался понятный план приведения черкесских обществ к покорности. Император Николай I решил обратиться к наработкам Рафаэля Скасси, которые предполагали по возможности мирное решение вопроса признания обществами российского подданства. Для этой цели был создан специальный Комитет, в задачи которого входила разработка программы политических, административных и военных мер для закрепления российской власти в регионе. Программа была простой и понятной: мирным – торговля и привилегии, враждебным – война. Пункты эти повторялись из раза в раз и позднее. Однако в этой программе все еще чувствовались наивные надежды имперских чиновников на простую и бескровную победу. В частности, согласно программе, планировалась прокладка дороги от устья Кубани до устья Риони – то есть на всем протяжении Черноморского побережья от Тамани до Западной Грузии. В другом пункте содержался призыв провести общее собрание представителей всех черкесских обществ, которым предполагалось торжественно объявить о создании Закубанской области. Область эта должна была делиться на округа с учетом «местных удобств», «единоплеменности» и «старинных дружеских связей». «Хищнические племена» полагалось всячески ослаблять. Во главе каждого округа должен был встать Совет, располагавшийся в административном центре. В его задачи входило регулирование «межплеменных» отношений и судебные функции, подобно народному суду в Кабарде. Посторонним за Кубань без спецпропусков ходить запрещалось, что напрямую намекало на турецкие и английские контакты черкесских старшин. Впрочем, в другую сторону черкесских старшин тоже бы не пускали без пропуска. Отдельными пунктами предусматривалась постройка торговых точек, амбулаторий для лечения и учебных заведений – всего того, что появится на Черноморской береговой линии вокруг укреплений спустя десятилетия в очень ограниченной форме. Участие в большой встрече на собрании черкесских старшин должны были принять все высшие силы военного командования Российской империи на Кавказе и даже сам император Николай I.

Надо ли говорить, что план этот развалился при первом столкновении с суровой действительностью. В том числе потому, что за разговорами о мирных отношениях с черкесскими обществами стояли годы карательных операций Кавказского командования Российской империи. Например, в 1829 году, в год подписания Адрианопольского мирного договора, военная экспедиция генерала Георгия Эммануэля, подчинившая Карачай, закончилась в том числе массовым уничтожением абазинских и черкесских селений между верховьями рек Кубань и Курджипс, а абадзехское общество было поставлено на грань массового голода. Пострадали шапсугские аулы северного склона гор, оказавшие сопротивление постройке генералом Эммануэлем двух фортов в их землях – Георгие-Афипского и Мостового-Алексеевского.

В июле 1830 года в восставшей под руководством Аслан-бея Шервашидзе Абхазии высадился большой отряд генерала Карла Федоровича Гессе, управляющего Западной Грузией. Он восстановил власть владетельного князя Михаила Шервашидзе в Абхазии и должен был исполнить план Комиссии по постройке дороги от Сухум-Кале к Анапе. Для укрепления российской власти в Абхазии им были устроены три военных форта – Бомборы (современная Гудаута), Пицунда и Гагры. Однако дальнейший путь ему преградили союзные отряды убыхов, шапсугов, натухайцев и абадзехов, которые спустя месяц, в августе 1830 года, массово атаковали новые российские форты по обе стороны гор. Глубоко выдающийся к морю хребет Жоэквара к западу от Гагр, игравший роль исторической границы между землями княжеской Абхазии и свободных обществ черкесов, убыхов и абазин, оказался непреодолимым препятствием для генерала Гессе. Главнокомандующий Кавказской армией И. Ф. Паскевич-Эриванский и французский путешественник Дюбуа де Монпере даже называли Жоэкварский хребет «Кавказскими Фермопилами».

Карательные акции не способствовали мирным переговорам и лишь подрывали доверие к российскому правительству. Единственное, что российским властям в те годы удалось, пусть в ограниченной мере, – это блокада, имевшая далеко идущие последствия.

До постройки военной линии на черкесском побережье у Российской империи имелась всего одна крепость – Анапа, которая была значительно разрушена во время осады. Первым комендантом, который начал какие-то преобразования на ее руинах, был генерал граф Николай Егорович Цукато, вошедший в должность в 1837 году. Во время его службы Анапу, а также укрепление в Геленджике посетил с инспекцией император Николай I, пожелавший лично осмотреть места будущей Черноморской береговой линии. Император освятил крепостную церковь, переделанную из бывшей османской мечети, и раскритиковал царившую в Анапе разруху, после чего отправился в Геленджик и далее в порт Редут-Кале на восточном берегу Черного моря.

Идею постройки линий военных фортов от реки Кубань к Черноморскому побережью для разделения черкесских обществ впервые озвучил в 1830 году главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский. Замысел состоял в том, чтобы возвести первую линию укреплений от Кубани до Геленджика и начать вытеснять черкесские общества к западу, к морю, принуждая к принятию российского подданства. Далее предполагалось построить такую же линию к востоку и снова вытеснять местное население в подчиненные властям земли на западе, и так до самой восточной границы Черкесии. По словам Ф. А. Щербины, горькая усмешка истории состоит в том, что «идею эту подали видные представители черкесов Сефер-бей Зан и Аббат Убых, которые, убедившись в том, что от Турции нельзя ожидать помощи черкесам, решили связать судьбы черкесской народности с Россией». Про Аббата Убыха известно, что он перешел на русскую сторону в 1830-е годы, когда его брат тайно провел разведчика Георгия Васильевича Новицкого по Черноморскому побережью, из-за чего семья Аббатов вынуждена была бежать на российскую сторону в Гривенской-Черкесский аул, опасаясь расправы.

В своих первых обращениях к черкесским обществам Сефер-бей говорил о необходимости примирения с Российской империей, поскольку никакой помощи от османского султана или европейских стран после заключения недавнего мирного договора ждать не приходилось. Ему даже пришлось спасать османского чиновника в 1831 году, которого чуть не разорвали черкесские старшины, когда тот озвучил им ответ султана, отказавшего им в поддержке.

Идею постройки серии военных линий многие считали абсурдной, но авторитет И. Ф. Паскевича был слишком высок, чтобы оспаривать его порой самодурские идеи. Поставленный на его место генерал А. А. Вельяминов возражал против этого плана, но, подчиняясь приказу, вынужден был строить эту линию и занимать войсками намеченные планом пункты.

Вельяминов считал, что для покорения Кавказа нужны не укрепления, а казачьи станицы, которые, постепенно разрастаясь, вытеснят черкесское население с равнинных земель. Проект Вельяминова требовал много времени, сил и средств, в то время как проект Паскевича обещал «легкое» завоевание Кавказа менее чем за полгода силами войск Кавказской линии. Николай I совершил ошибку, утвердив план Паскевича.

В июле 1831 года генерал-майор Е. А. Берхман основал на месте бывшего османского рынка одноименное укрепление Геленджик.

Берхман выбрал место в районе современного морского вокзала Геленджика. Территория старого рынка, хоть и располагалась на возвышенности, была окружена болотами, при этом там отсутствовала питьевая вода. Служба в укреплении была нелегкой, недаром сюда нередко посылали разжалованных декабристов. Солдаты местного гарнизона освобождались от податей на пять лет из-за постоянных набегов, отсутствия сухопутной связи, лихорадки, зимних ледяных бурь и редкого – два раза в год – прибытия кораблей с провиантом. Дорогу по суше сюда провели только через пять лет, когда началась военная кампания на Черноморском побережье Кавказа.

Летом 1833 года началась подготовка первого маршрута для будущей военной экспедиции и постройки первой линии военных фортов. Ее решили провести от Ольгинского редута, очень старого и надежного укрепления Черноморской кордонной линии. Черкесы совершали набеги на Геленджик, и Вельяминов просил направить сюда отряд из Абхазии, чтобы не распылять собственные силы. Поэтому постройка дороги к Геленджикскому форту стала первейшей целью.

Укрепления на месте Ольгинского редута впервые построил в далеком 1778 году А. В. Суворов, создававший линию укреплений вдоль реки Кубань на случай вторжения османских войск. Он приметил у ногайского стойбища Заны старинный брод через реку Кубань, напротив знаменитого кубанского Красного леса, где в те годы собирал свои отряды из татар и некрасовских казаков Батыр-Гирей, конкурент Шахин-Гирея в борьбе за ханский престол в Крыму. Возле этого леса солдаты делали заготовки сена и дров для своего поста в бывшем татарском городке Копыле, позже этим занимались казаки для снабжения своих станиц. В этом месте у брода Суворов построил фельдшанец Верхкаракубанский, позже переименованный в Римский. Позднее здесь образовалась Тальцинская переправа. При образовании Черноморской кордонной линии в 1792 году казаки построили на месте старой переправы Ольгинский редут. Место это было давно известным и стратегически важным, поэтому было вполне логичным начинать постройку военной линии отсюда.

Для перехода через реку Кубань Вельяминов построил на месте Ольгинского редута новый мост с прикрытием на левом берегу, называемый Ольгинским тет-де-поном (то есть предмостовым укреплением). Так началась первая военная экспедиция, открывшая военную кампанию по закреплению российской власти на Черноморском берегу Западного Кавказа.

К августу 1834 года российское командование сформировало отряды для постройки дорог, куда входили ссыльные декабристы, среди которых были писатели и поэты Бестужев-Марлинский, Одоевский, Толстой и Кривцов. К декабристам добавили Тенгинский и Навагинский полки с артиллерией из 20-го Кавказского батальона. В первом служил Михаил Лермонтов, которого в тот момент не было в полку. В отряд Вельяминова он спешил попасть до завершения строительства дороги к Геленджику, но задержался в Тамани и застал сослуживцев уже на пути на зимние квартиры. Лермонтов вернулся с ними в Ольгинский редут, где бурно отметил с друзьями-декабристами свое двадцатилетие. Праздник продолжился в Екатеринодаре, так что поэт на службу в отряд так и не попал. На Черноморской береговой линии он побывал позже, посетив Геленджик в 1837 году во время поездки на Кавказ Николая I.

Первой целью экспедиции к югу от реки Кубань стало обустройство Абинского укрепления с постройкой более качественной дороги от него к Ольгинскому редуту. И сразу же войска столкнулись со сложностями. Маршрут к югу от Ольгинского редута проходил через огромные густые болота – Аушецкие и Тляхофидские. Масштаб их был впечатляющим, но много позднее, в советское время, болота осушили. А тогда дорогу солдатам приходилось насыпать поверх болотной жижи. Всюду была сырость, и людей лихорадило.

К реке Абын отряды Вельяминова подошли только в октябре 1834 года, когда приступили к постройке нового укрепления Абинского форта. Местные жители поначалу спокойно отнеслись к их появлению, однако, когда лошади и овцы стали поедать запасы черкесского сена и луговую траву на пастбищах, начались конфликты. В одной из стычек был сожжен черкесский аул, и отношения гарнизона с местными обществами значительно ухудшились. Отряды закончили первую очередь Абинского укрепления к 10 октября и отправились дальше на юг. В непрерывных столкновениях российский отряд прорвался через Абинское ущелье и по Маркотхскому хребту спустился через земли черкесского общества Адерба (вдоль одноименной реки) к Геленджику. Этот маршрут был признан неудобным для дороги и крайне опасным. К началу ноября отряды Вельяминова вернулись на зимовку за реку Кубань и начали подготовку ко второму походу.

В 1835 году Вельяминов с отрядом свежих войск вновь вышел из Ольгинского редута и начал расширение ранее выстроенной дороги, попутно разоряя враждебные черкесские аулы. Летом построили второе укрепление Геленджикской кордонной линии – Николаевское, которое стояло на месте современной станицы Шапсугской, названной так по войсковому батальону, действовавшему в землях шапсугов.

Затем Вельяминов организовал разведывательный рейд к бухте Дооб через перевал Нако, отделяющий его от Геленджика, для основания форта. Сопротивление черкесских отрядов на этом направлении было существенным, солдаты Вельяминова вышли к бухте, где сожгли пристань, рынок и торговые галеры. В этом походе пулей в бок ранили генерала Александра Ивановича Барятинского, служившего в Кабардинском егерском полку. Через 30 лет ему, главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом и наместнику Кавказа, суждено будет взять в плен имама Шамиля и решить судьбу черкесских обществ.

В 1836 году Вельяминов выступил с войсками в третий поход, в котором его отряды вновь расширили старую дорогу от Ольгинского редута до Николаевского форта и проложили новую до бухты Дооб, где построили укрепление Александрийское. Чуть позже этот форт переименовали в Кабардинский, по имени строившего его полка, а также чтобы не путать с названием одноименного форта на месте будущего Сочи. Эта сторона Суджукской бухты считалась наиболее предпочтительной для постройки главного черноморского порта. Она меньше страдала от зимних ветров (так называемой боры), из-за которых обледеневшие деревянные суда тонули вместе с экипажем в считаные минуты. Однако судьба распорядилась иначе, и флот появился в Новороссийске. Гарнизон Кабардинского форта составлял 150 человек, из которых цингой или лихорадкой перманентно болел и умирал каждый четвертый. Таков был суровый климат жарких болот Черноморского побережья, прозванного декабристами «теплой Сибирью». Служба на линии была несладкой, и это понимали. Николай I приказал убавить чиновникам и служившим здесь солдатам год обязательной службы, а офицерам убавляли на год срок выслуги для получения ордена Святого Георгия (с 25 до 24 лет).

К концу 1836 года Геленджикская кордонная линия была готова к снабжению новых береговых укреплений, и Вельяминов сосредоточился на Черноморском побережье Кавказа. Он часто обращался к черкесским старейшинам с предложением мира, российского подданства и с просьбой о выдаче английских разведчиков. Сложное устройство черкесских обществ не позволяло им прийти к единому мнению, поэтому даже при положительном ответе его требования не исполнялись. Как-то генерал Сильвестр Сигизмундович Малиновский пытался убедить черкесских старшин, что им стоит покориться России, которая оставит за ними права и привилегии, так как все их земли вместе с населением переданы ей по мирному договору с Османской империей. На что получил ответ: «Видишь, генерал, птичку на дереве? Мы тебе ее дарим, иди лови».

В литературе эта фраза стала расхожей, и появилось несколько версий встречи черкесских старшин с российским генералом. Все они отличаются личностью генерала, с которым говорили старшины; например, что это был начальник Черноморской береговой линии Николай Раевский – младший или его предшественник Вельяминов. Однако вероятнее всего это была встреча в 1832 году с С. С. Малиновским, когда вопрос принадлежности черкесских земель по Адрианопольскому мирному договору наиболее бурно обсуждался черкесскими обществами и постоянно поднимался российскими властями на переговорах. Вельяминов и Раевский действовали позже, когда вопрос этот зашел в тупик и уже не обсуждался столь активно, хотя и они постоянно напоминали черкесским старшинам о договоре.

Через год ситуация на черкесском побережье Черного моря значительно усложнилась. Изначальный план Вельяминова, заключавшийся в поступательном строительстве дороги с защитой ее фортами по суше, оказался невыполнимым. Черноморское побережье Кавказа представляло собой пересеченную местность, полную скал, болот и лесов, с агрессивно настроенным к российским властям черкесским населением. Прокладка дороги по суше могла занять десятилетия и отнять тысячи солдатских жизней, поэтому, к огромному неудовольствию генерала, ему пришлось включить в свой план морские десантные операции.

Недолюбливавший флот Вельяминов решил все же испытать счастье в любимом сухопутном деле. В мае 1837 года он собрал в Геленджике три пехотных полка, артиллерию с казаками, и пошел прибрежной полосой на восток, намереваясь достичь устьев рек Пшада и Вулан для строительства укреплений. Однако едва отряд стал медленно взбираться на крутой и заросший лесом перевал Вардовие, как черкесы накрыли его плотным огнем, что ограничило возможность для продвижения. Генерал Вельяминов послал гонца к вице-адмиралу Михаилу Петровичу Лазареву, с 1834 года командовавшему Черноморским флотом, с просьбой о переброске морем артиллерии и обоза в устье Пшады. Просьбу исполнили – корабли обстреляли берег и дождались, пока отряды Вельяминова, свободные от тяжестей, пробьются через перевал. Российские войска достигли устья Пшады в день Святой Троицы (7 июня) и немедленно начали постройку укрепления Новотроицкое, получившее название по имени святого праздника.

Служба в Новотроицком укреплении была тяжелой – сообщение только морем, местность болотистая, черкесы нападали при первом удобном случае. При гарнизоне было всего 200 человек, и смертность в нем достигала 170 человек в год. Умирали в основном от цинги, оспы, малярии и даже чумы. Чтобы облегчить жизнь солдат, один из комендантов укрепления попробовал договориться о перемирии с ближайшими черкесскими общинами, основал у стен укрепления небольшое село, где жила часть солдатских семей гарнизона и выращивала дефицитные овощи, нехватка которых приводила к цинге. Как только об этом узнало высшее командование, село ликвидировали, а коменданта разжаловали. Так оборвалась робкая попытка мирного сосуществования российского гарнизона Новотроицкого форта с местными черкесскими жителями.

Через месяц после основания Новотроицого Вельяминов продолжил движение на восток к устью реки Вулан. Схема была та же: обоз и артиллерию он отправил морем, а пешие и конные отряды пробивались через перевал Суемчеуатль при ожесточенном сопротивлении черкесских стрелков. Прорвавшись, отряд спустился к устью реки Вулан, где разорил черкесский аул и построил на возвышенности укрепление Михайловское, имевшее более мелкий вал, чем другие форты, за счет своего высокого положения.

В целях ускорения постройки Черноморской береговой линии к делу подключился главнокомандующий российской армией на Кавказе барон Г. В. Розен.

Пока Вельяминов с боями прорывался в бухты рек Пшады и Вулана, в июне 1837 года из абхазского Сухум-Кале вышел на кораблях крупный десант во главе с Розеном и его заместителем генералом Андреем Михайловичем Симборским, который до этого служил у Вельяминова.

Десант высадился стремительно и неожиданно для местных жителей в устье реки Мзымта, на мысе Константиновском, также известном как Ардилер (или Адлер). Здесь проживала многочисленная богатая община абазинского общества джигетов (садзов) и находился большой османский рынок. При упорном сопротивлении абазин и их соседей убыхов, перекрывших проходы вглубь долины Лиешь завалами, десант построил у устья Мзымты одно из сильнейших укреплений Черноморской береговой линии – форт Святого Духа в форме пятиугольной звезды. В его постройке впервые применили ракушечник, подвозимый кораблями из Крыма и Одессы, так как местный камень для этого не годился. В Адлере погиб декабрист и поэт Александр Александрович Бестужев-Марлинский, автор бесценных художественных произведений и писем о Кавказе, свидетельствующих о его глубоком знании местных обычаев и языков. Сегодня памятник Александру Бестужеву-Марлинскому стоит в историческом центре Адлера на месте бывшей крепости.

Командовать фортом Святого Духа и дальнейшими действиями на сочинской части побережья Розен оставил Симборского, но новым десантом ему руководить уже не пришлось. После возвращения в Абхазию Розен отправился встречать Николая I в форт Редут-Кале, куда тот прибыл морем из Геленджика. Российский император был изрядно раздражен беспорядочным устройством черноморских укреплений. Будучи огульно обвиненным недоброжелателями в неумелом управлении краем, а также своеволии и неподчинении императорским указам, Розен испытал на себе гнев императора и подал в отставку. В ноябре 1837 года его сменил на посту начальника Отдельного Кавказского корпуса и командующего Кавказской областью Евгений Александрович Головин.

На месте разрушенного десантом аула в Адлере находилась крупнейшая торговая пристань, через которую шла активная торговля с Османской империей. Постройка крепости в этом месте очень осложнила жизнь убыхам и джигетам (садзам), которые, кроме торговли, получали от турок контрабандой оружие и соль. Форт Святого Духа успешно прошел проверку временем. После окончания работ Симборский отбыл в Сухум-Кале, где собрал новый десантный отряд. На основании данных разведки генерал решил полностью перекрыть побережье для общества убыхов. В апреле 1838 года его отряд высадился в устье реки Соча (так река Сочи часто именовалась в российских военных документах) в центре главного аула княжеской убыхско-джигетской фамилии Али-Ахмета Аублы (Облагу), который стоял на возвышенном месте в районе современной арт-галереи «Форт» в центре Сочи. На тот момент в нем проживало до 450 семейств абазин, убыхов и турок, которые в спешке бежали в горы. Симборскому пришлось применить отвлекающие маневры, так как убыхские и абазинские отряды заняли все высоты на берегу и устроили завалы со рвами. Перед началом десанта корабли несколько дней фланировали вдоль побережья до устья реки Шахе, сбивая с толку убыхов, которые ожидали его в устье реки Псахе.

Потери десанта составили около 200 человек. На третий день боев, 16 апреля, в российский лагерь прибыл посланник от князя Али-Ахмета Аублы с просьбой забрать мертвых и обменять пленных. Через день туда же приехал племянник убыхского вождя Хаджи Исмаила – Хаджи Догомуко Керендуко Берзек, с той же просьбой. Он сообщил Симборскому, что убыхи не покорятся, даже если бы этого захотели вожди, поскольку народ не намерен сдаваться. Симборский вручил Хаджи Догомуко Керендуко Берзеку письмо-воззвание, содержание которого сводилось к предложениям покорности на условиях широкой автономии и в котором приводились в пример мусульманские народности Закавказья. Вскоре Симборский получил ответ от старшего Хаджи Исмаила Догомуко Берзека, явно составленный при участии Белла, так как в нем содержались ссылки на бедственное положение казанских и крымских татар, а также турок, оказавшихся под властью Российской империи. В письме также говорилось о десятилетиях жестокой войны в черкесских землях, что не добавляло доверия к российским властям.

Через две недели на месте сожженного аула началась постройка форта Александрия. Гарнизон форта составлял не более четырех тысяч человек. С обеих сторон он оказался отрезан от соседей и существовал только благодаря выходу к морю. С начала мая 1838 года убыхи обстреливали его с горы Батарейка, и руководил этим лично Хаджи Исмаил Догомуко Берзек при поддержке Джеймса Белла. Серьезной угрозой для форта оказался шторм в Черном море в ночь с 30 на 31 мая 1838 года, который уничтожил десятки военных и гражданских кораблей Российской империи от Адлера до Туапсе. Большинство выброшенных на берег кораблей были разграблены убыхскими отрядами, которые пополнили свои арсеналы корабельной артиллерией. В конце июля 1838 года форт полностью оборудовали, а следующей весной переименовали в Навагинский в честь одноименного полка.

Всего через несколько месяцев после окончания строительства убыхи пошли на штурм, проникли внутрь форта и овладели частью вала. Начальник форта и один поручик погибли, остальные приняли бой. Через три часа, к рассвету, солдаты штыковой атакой прогнали нападавших за вал и освободили укрепление. Но на следующий день убыхи вновь окружили Навагинский форт и отступили только по прибытии морского подкрепления из форта Святого Духа.

В то время как Симборский с боями обустраивал в убыхских землях будущий Навагинский форт, умер генерал Вельяминов. Исполнять обязанности по достройке Черноморской береговой линии назначили генерала Николая Николаевича Раевского – младшего, опального сына героя войны с Наполеоном. До этого назначения Раевский успел сделать карьеру в Российско-османскую войну 1828–1829 годов, чем вызвал зависть и крайнюю неприязнь карьериста И. Ф. Паскевича-Эриванского, бывшего тогда главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом. В результате закулисных игр Н. Н. Раевский впал в немилость и был отчислен из войск, после чего прозябал в своем родовом имении Красненькое Воронежской губернии, где и скончался в 1843 году.

Для проведения военно-морских операций на Черноморском берегу Раевский привлек на помощь своего друга вице-адмирала Михаила Петровича Лазарева, который уже помогал Вельяминову с первыми десантами. Лазарев, командовавший тогда Черноморским флотом, а также портами Севастополь и Николаев, – фигура легендарная. Победитель множества морских баталий, бич божий Османской империи, человек, который убедил российские власти начать массовую модернизацию флота. При нем в российском военном флоте впервые появились металлические пароходные суда, суперсовременные для своего времени. К 1838 году он успел организовать три кругосветных путешествия и поход в Антарктиду Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена. Союз сухопутного и морского начальников позволил завершить постройку оставшихся фортов на Черноморском побережье Кавказа путем высадки десантов, чего так не любил покойный Вельяминов. Лазарев принял участие в 5 из 8 десантов, прикрывая их с моря массивным оружейным корабельным огнем по прибрежным завалам и аулам черкесских обществ.

В мае 1838 года Раевский и Лазарев организовали стремительный десант в составе около трех с половиной тысяч человек в устье реки Туапсе под прикрытием флота. Корабельные пушки облегчили высадку, поскольку черкесы знали о десанте и активно готовились, стянув на берег значительные силы. Произошло яростное сражение, после чего десант построил на береговой линии укрепление Вельяминовское, названное в честь предшественника Раевского. Ближайшие аулы и обширные османские рынки были сожжены, а прямой и единственный удобный путь с запада на восток, в сердце причерноморских черкесских земель, оказался под прицелом российских пушек. Высадку десанта в устье Туапсе с корабля «Силистрия» наблюдал большой друг адмирала Лазарева – художник-баталист Иван Константинович Айвазовский, который запечатлел ее на картине «Десант генерал-майора Н. Н. Раевского в Туапсе 12 мая 1838 г.», хранящейся в Эрмитаже.

Расстояние до ближайшего форта от устья Туапсе оказалось слишком значительным для эффективной морской блокады. Поэтому в июле 1838 года Раевский с Лазаревым организовали еще один десант к западу от Вельяминовского укрепления в устье реки Шапсухо, прародине шапсугского общества. Место это было не очень оживленным, поэтому десант не встретил особого сопротивления. Причина в том, что неподалеку находилась богатая и хорошо защищенная долина реки Джубга, где черкесские отряды ожидали десант и хорошо подготовились. Раевский знал об этом и решил устроить форт немного восточнее. Построенное Тенгинское укрепление получилось очень маленьким и выполняло роль точки снабжения для проплывавших российских кораблей.

После постройки Тенгинского укрепления Раевский отправил войска зимовать на Черноморскую кордонную линию (за реку Кубань). По пути, по приказу нового главнокомандующего Головина, он укрепил береговую линию важным фортом, который положил начало новой стоянке Черноморского флота. В сентябре 1838 года десант в размере почти шесть тысяч человек высадился на западной стороне Суджукской бухты в устье речки Цемес, где уже имелись небольшой форт и блокгауз для прикрытия дороги из Анапы, устроенный еще Вельяминовым. На этом месте отряд выстроил укрепление Константиновское, давшее начало городу Новороссийску.

В 1838 году Черноморскую береговую линию для удобства управления разделили на два отдела: первый – от Тамани до Навагинского форта, второй – от Навагинского форта до границ Мингрелии в Западной Грузии. За Раевским-младшим оставили управление первым отделением, которое охватывало все черкесское побережье Черного моря.

В мае 1839 года Раевский с Лазаревым вновь собрали десантные отряды. На этот раз они отправились к последнему свободному обширному участку побережья на границе шапсугских и убыхских земель. Десант нацелился на долину Субаши, у большой реки Шахе. В устье этой реки находилась священная роща шапсугских и убыхских родов, среди которых особенно выделялась фамилия Мугу. Здесь собрались значительные силы, поскольку долина всегда была густонаселенной. Под руководством имамов шапсуги и убыхи молились в священной роще на виду у российских кораблей. По оценкам участников событий, собравшихся было более трех тысяч человек.

Под прикрытием плотного огня корабельной эскадры начался десант российских войск, переросший в непродолжительное сражение, которое могло закончиться печально для десанта. Одним из сводных морских десантов руководил подполковник Константин Карлович Данзас, лицейский товарищ и секундант Пушкина. В итоге под массивным огнем корабельных орудий черкесы отступили с большими потерями. Десант потерял до 150 человек. В этом деле также участвовал Айвазовский, запечатлевший битву на картине «Высадка в Субаши».

После окончания боевых действий и обмена убитыми десант приступил к постройке Головинского форта, названного в честь главнокомандующего. Представители шапсугов и убыхов пообещали Раевскому мир, но и спустя годы продолжали осаждать Головинский форт.

Через два месяца после постройки Головинского форта Раевский с Лазаревым на обратном пути в Анапу совершили еще одну высадку в устье реки Псезуапсе при поддержке абхазской милиции во главе с князем Михаилом Шервашидзе. В этот раз они встретили умеренное сопротивление, хотя в долине проживало уважаемое старинное общество причерноморских черкесов из рода Гоайе. Здесь был заложен форт Лазарева, названный в честь адмирала. Выстроили его наспех для малого гарнизона, из деревянных конструкций. В его стенах от лихорадки погиб декабрист, поэт Александр Иванович Одоевский, памятник которому стоит в историческом центре современного селения Лазаревское. После этого десанта Раевский получил звание генерал-лейтенанта и должность командующего новой Черноморской береговой линией.

На этом постройка российских военных укреплений на черкесском Черноморском побережье Кавказа была окончена. Отряд на кораблях отплыл в Константиновский форт, откуда вышел сухопутной дорогой к реке Мескаге. Здесь было построено последнее укрепление Черноморской береговой линии – Раевское. Оно находилось на дороге из Анапы в Новороссийск для охраны внутренних маршрутов российских войск между главными западными фортами линии. Впоследствии Черноморскую береговую линию разделили на три отдела с включением в нее сухопутных фортов: первый – от устья Кубани до Геленджика, второй – от Геленджика до форта Навагинского, третий – от форта Навагинского до границ Мингрелии в Западной Грузии, а с 1843 года – до границ Османской империи в Аджарии.

Так российские власти выстроили систему укреплений, призванную блокировать сообщения черкесских обществ с внешним миром. И первыми, кто проверил ее на прочность, были британские авантюристы, главным из которых был уже упомянутый нами владелец шхуны Vixen – Джеймс Станислав Белл.

Блокада российским флотом Черноморского побережья Кавказа привлекла внимание представителей европейских государств, среди которых были как частные лица, так и прямые сотрудники посольств и разведывательных миссий. Долгое время считалось, что первым британцем, открывшим путь к черкесским берегам, был путешественник Эдмунд Спенсер, полный тезка своего знаменитого соотечественника эпохи Шекспира.

Биография Эдмунда Спенсера до самого недавнего времени не была изучена. Известно, что жизнь этого обеспеченного человека была полна приключений. Есть версия, что он был в хороших отношениях с британским разведчиком Стюартом, племянником Дэвида Уркварта. Первый свой путевой очерк Спенсер издал в 1836 году под названием «Скетчи о Германии и немцах, со взглядом на Польшу, Венгрию и Швейцарию в 1834, 1835 и 1836 от резидента Англии в Германии». В эти годы Эдмунд Спенсер жил в Пруссии, где познакомился с неутомимым путешественником и изобретателем графом Германом фон Пюклер-Мускау, автором новелл о жизни в Германии, приключений, эротических записок из Англии.

В 1836 году Эдмунд Спенсер решил отправиться в путешествие по Черному морю. Для этого он обратился к новороссийскому и бессарабскому генерал-губернатору Михаилу Семеновичу Воронцову за помощью в обеспечении ему проезда вдоль северного побережья. Но Воронцов не имел возможности обеспечить ему знакомство с черкесскими обществами ввиду их враждебного отношения к российской власти. В Крыму Спенсер записал свои наблюдения о жизни и быте крымских татар и работе российской администрации и отправился на пароходе «Ифигения» с Воронцовым вдоль Черноморского побережья от Керчи до форта Редут-Кале. Пароход заходил в порт Геленджика, российские форты в Пицунде и Бомборах в Абхазии, где Спенсер делал заметки о коротких встречах с местным населением и о состоянии российских военных укреплений. Сразу по завершении путешествия он задумал попасть в Черкесию иным путем, в обход российских властей. Описание этого путешествия вышло двумя томами в Лондоне в 1838 году под названием «Путешествия в Черкесию и Крым-Татарию, включая пароходную прогулку по Дунаю, от Вены до Константинополя, и вокруг Черного моря, в 1836 году». Примечательно, что русскоязычная версия вышла раньше, в 1837 году – как часть книги российского писателя и историка, сенатора и тайного советника Степана Васильевича Сафонова «Поездка к берегам Черного моря, на корвете „Ифигения“, в 1836 году», изданной в городской типографии Одессы при поддержке Воронцова.

Согласно сюжету книги, сразу по прибытии в Константинополь в том же 1836 году Спенсер нашел контрабандистов, согласившихся провезти его в Черкесию из Трабзона. Для безопасной поездки по совету торговцев он выбрал кунаком Магомеда Индара-оглы, владельца бухты реки Пшада, который с 1818 по 1829 год сотрудничал с торговой компанией генуэзца Рафаэля Скасси. Торговцы сообщили Спенсеру, что в Черкесии еще не сталкивались с англичанами, и посоветовали ему представиться генуэзским врачом, что он и сделал. Однако не учел того, что для черкесского общества врач – фигура важная, и ему приходилось отдуваться, занимаясь народной медициной. Тем не менее это позволило ему без особых препятствий путешествовать по черкесским землям.

В Пшаде Спенсер составил подробные описания торговой деятельности Рафаэля Скасси и ее последствий для Магомеда Индар-оглы, вынужденного отбиваться от обвинений в сотрудничестве с российскими шпионами, а также устройства черкесских лодок, с помощью которых местные жители устраивали пиратские рейды. Взгляды Спенсера на черкесское общество и религию могут показаться несколько наивными, однако стоит сделать поправку на то, что он был одним из первых англичан в этих краях, а потому его сравнение черкесских мужчин со спартанцами вполне соотносится с представлениями той эпохи. Интересны заметки Спенсера о крымских татарах, которых черкесские общества приняли у себя после ликвидации Крымского ханства, о русских (и казачьих) пленниках, живших во владениях прибрежных черкесских старшин: далеко не все они мечтали вернуться на родину, а некоторые обзавелись здесь семьей и заслужили уважение черкесов, особенно знающие толк в кузнечном или столярном деле.

В книге Спенсера приводятся версии происхождения черкесского народа, появления единого черкесского флага, рассказано об обычаях, традициях, природе, флоре и фауне, геологии, различии племен и языка, о традиционной пище и напитках, об устройстве общества, о судах и военных походах, о жилищах и ремеслах. Благодаря Спенсеру удалось сохранить тексты и нотные грамоты некоторых черкесских песен, хоть и с искаженным переводом. Он оставил описания князей и вождей, народных собраний, рассказал об отношении черкесских старшин к генералу Вельяминову, об отношении в черкесских обществах к военнопленным, о боевых стычках в Цемесской (Суджукской) бухте и влиянии мощной черкесской общины в Джубге на дела в регионе. Спенсер единственный из англичан совершил поездку к темиргоевцам и абадзехам на реке Белая (Шхагуащэ), где приметил суровое отличие абадзехов и убыхов от соседей, а также подробности устройства военных фортов Российской империи, среди которых выделяются описания Анапы, Геленджика и Абинского форта.

Путь Эдмунда Спенсера во вторую поездку пролегал через черкесские земли в Абхазию. Попутно он зафиксировал некоторые древности, многие из которых до наших дней не сохранились. Завершающий этап его пути пролегал через Адлер в горные регионы Грузии и Северного Кавказа, где он описал быт карачаевцев и сванов. Закончилось путешествие Спенсера в османском Трабзоне, откуда он отбыл в Лондон. Собранные в пути записи вместе с первым травелогом 1838 года вышли в виде двухтомника под названием «Путешествия по Западному Кавказу, включая тур через Имеретию, Мингрелию, Турцию, Молдавию, Галицию, Силезию и Моравию, в 1836 году». В 1854 году, в разгар Крымской (Восточной) войны, Эдмунд Спенсер вновь вернулся на Кавказ по приглашению старого знакомого графа и светлейшего князя генерал-адъютанта М. С. Воронцова, за год до этого ушедшего на пенсию с поста главнокомандующего войсками и наместника на Кавказе. Посещение Спенсером черкесских земель и Западной Грузии на этот раз также завершилось изданием в 1855 году травелога «Турция, Россия, Черное море и Черкесия» с цветными иллюстрациями, зарисовками и красочной картой Кавказа.

В 2024 году в журнале Caucasus Survey (№ 1–34 от 16.04.2024) вышла статья историка Азамата Кумыкова, посвященная биографии Эдмунда Спенсера, основанной на многочисленных британских, французских и османских источниках[18]. В ней он убедительно доказал, что Эдмунд Спенсер никогда не бывал в Черкесии, как и во многих других местах, описанных в его книге.

В начале статьи автор приводит мнения различных специалистов по истории Кавказа и Балканского полуострова, одни из которых перепечатывали старые тезисы о Спенсере, а другие критиковали его за множество ошибок, откровенных фантазий и copy-paste из более ранних источников. Поскольку Эдмунд Спенсер за свою жизнь написал несколько десятков книг, включая многое о Балканах, то историки этого региона хорошо знакомы с его трудами. Один из таких известных специалистов, Веселин Костич, как-то в своей статье метко прозвал Эдмунда Спенсера «бароном Мюнхгаузеном британских писателей-путешественников», что недалеко от истины. Это прозвище и легло в основу статьи Азамата Кумыкова.

Дальнейшая и большая часть статьи посвящена разбору реальной биографии Эдмунда Спенсера, из которой мы узнаем, что он был неким «Дэном Брауном 19-го века», тревел-блогером, который любил фантазировать. Спенсер писал книги о своих путешествиях, чаще всего, не выходя из своего кабинета в Лондоне, а рисунки к его книгам создавал сын Альмарик, включая знаменитое самое раннее изображение так называемого «Черкесского флага». Ловко используя европейскую моду на русофобию и ориентализм той эпохи, Спенсер создавал труды из компиляций других, реальных книг путешественников, разбавляя их собственными фантазиями. Издатель Колбурн был не против, потому что любил «горячие темы». На этом оба зарабатывали огромные капиталы, которые Спенсер, впрочем, стремительно терял, вкладываясь в различные сомнительные финансовые пирамиды.

Черкесской темой Эдмунд Спенсер занялся в 1830-е годы, когда все же выбрался ненадолго на Северный Кавказ. Эта поездка описана в его первой книге. Эдмунд Спенсер посетил Крым, где встретился с российскими дворянами, в числе которых была чета Нарышкиных и генерал-губернатор Новороссии Михаил Воронцов. Последний и предложил Спенсеру увлекательную прогулку вдоль Черноморского побережья непокоренной Россией Черкесии, чтобы позволить иностранцу взглянуть на конфликтовавшую с Британией Россию положительным взглядом. Поездка вдоль моря, конечно же, не позволила писателю узнать хоть что-то полезное об объекте его интереса – Черкесии, недоступной российским чиновникам. Проживая в гостях у Воронцова, Спенсер хорошо изучил его богатейшую личную библиотеку книг и документов, в которой были все известные тогда произведения о Кавказе. Они и стали основой для фантазий писателя, который не гнушался плагиата. Например, у Дюбуа де Монпере он украл без изменений целые страницы при описании своих «приключений» в Черкесии в 1834 году. Никто из реальных британских путешественников в Черкесии не знал Эдмунда Спенсера, ни в 1830-е, ни позже, а многие открыто обвиняли его в «мошенничестве». Особенно жестко высказывался о нем Джон Лонгворт. Но Спенсер ловко выкручивался в спорах, называя оппонентов, как бы сейчас сказали в социальных сетях, «подкупленными троллями». Не знали его и в престижных журналах, где печатались все известные британские «черкесофилы» той эпохи, от Дэвида Уркварта до Карла Маркса.

В 1840 году Эдмунд Спенсер издал книгу «Пророк Кавказа» о Шейхе Мансуре, пространную и полуфантастическую. Но она нравилась европейской публике, и потому в Европе даже появилось цирковое представление по ее мотивам. До 1860-х годов Эдмунд Спенсер активно писал книги, переписывал старые труды о Кавказе, дополняя новыми фантазиями и плагиатом, писал о Крымской войне. Постепенно он терял капиталы, в том числе из-за бурных семейных и наследственных ссор. В итоге, к старости, он отказался от писательства из-за проблем со здоровьем, но так и не смог найти нормальную замену своему прежнему заработку. В 1872 году он тихо умер в одном из домов престарелых Лондона. Могила его не сохранилась, так как кладбище подверглось немецкой бомбежке в годы Второй мировой войны. Такова история великого британского «афериста и мистификатора», разобранная в деталях благодаря кропотливому труду Азамата Кумыкова. Эта статья перевернула страницу в истории изучения Северного Кавказа, так как на основании трудов Эдмунда Спенсера было написано множество научных статей и книг, созданы музыкальные произведения, которые потребуют ревизии в ближайшее время.

В ноябре 1836 года, после инцидента со шхуной Vixen, ее бывший владелец Джеймс Станислав Белл, купец и помощник агента английского посольства Дэвида Уркварта, готовился к новому путешествию к черкесским берегам. На этот раз его сопровождал молодой журналист газеты Morning Chronicle Джон Август Лонгворт, которого иногда путают с его полным тезкой, канадским юристом из городка Шарлоттаун на востоке Канады. В 1835 году Джон Лонгворт стал корреспондентом Morning Chronicle в Константинополе, где познакомился с уже известной нам группой единомышленников – Дэвидом Урквартом, Джеймсом Беллом, а через них – с лордом Стрэтфордом Каннингом и князем Сефер-беем Заном. Всех их объединяла большая любовь к турецкой культуре и общее мнение о том, что позиция Британии по отношению к Российской империи в Черноморском регионе должна быть намного более жесткой. Трезво оценив Лонгворта как журналиста, они решили, что отправка его к черкесским обществам будет отличным медийным ходом. Уркварт обманом обеспечил поддержку со стороны британского посольства в Османской империи, которое не было в курсе его реальных планов вплоть до отставки в 1837 году, уже после отплытия экспедиции. Джону Лонгворту обеспечили новую легенду, будто он представляет престижную газету Times, чтобы не подвергать опасности работавшее в Константинополе отделение Morning Chronicle в случае, если судно перехватят российские крейсеры. Тем более что Times давно привлекала внимание российских властей громкими заявлениями о «пиратской природе» введенной ими блокады Черноморского побережья Кавказа.

Разведчики сообщили Розену о предстоящей высадке Джеймса Белла и Джона Лонгворта на Черноморском берегу еще в начале года. И все же 24 апреля 1837 года, несмотря на усиленные меры безопасности, после 10-дневного тяжелого плавания на контрабандном турецком судне с новым черкесским флагом на флагштоке, Джеймс Белл успешно высадился на черкесском берегу далеко к востоку от российских фортов, в пограничном между шапсугами и убыхами обществе Субаши, с «паспортом от английского правительства», грузом пороха, ружьями и артиллерией. После короткой встречи с доверенными лицами в убыхских обществах Вардане и Сочи он явился к причерноморским старшинам реки Пшада, где когда-то находились торговые склады Скасси. Местный уорк Магомед Индар-оглы выступил в роли кунака новых английских гостей. Черкесские старшины были смущены военной активностью генерала Вельяминова и искали повода наладить контакты с европейскими государствами, чтобы заручиться их поддержкой. Отсюда вместе с шапсугскими и натухайскими старшинами Джеймс Белл отправился на север через горный хребет в долину реки Адагум для участия в большом черкесском съезде.

23 мая 1837 года в районе устья реки Пшады, со своими сопровождающими, высадился Джон Лонгворт, который присоединился к Джеймсу Беллу на большом черкесском собрании, созванном через несколько дней. Белл настаивал на том, чтобы черкесские общества не входили с российским правительством ни в какие переговоры до получения распоряжений из Лондона. На самом деле британское правительство ничего не знало об этой его личной инициативе. Письма, которые Джеймс Белл отправлял Дэвиду Уркварту в период жизни среди черкесских обществ, оставались без ответа, поскольку спустя месяц после начала экспедиции Уркварта и Понсонби сняли с должностей секретарей британского посольства в Константинополе и отправили в Лондон, обвинив в опасной для дипломатических отношений самодеятельности.

Несколько ранее прибывший тем же судном представитель Сефер-бея Зана Наго Измаил передал старшинам в Пшаде послание черкесского князя. Он призывал их собрать делегацию и отправить ее к Вельяминову с требованием признать независимость черкесских обществ, как «признали мировые державы», и вывести российские войска с их территории в обмен на мирные и торговые отношения. Сефер-бей рекомендовал им апеллировать к тому, что, если русские не прекратят войну, из Константинополя прибудет флот европейских держав, Турции и Египта, всего до 300 судов, с десантом и боевыми припасами. Вельяминов был генералом старой закалки – герой Отечественной войны 1812 года, Российско-османской и Российско-персидских войн. В 1820-е годы он был второй рукой грозного кавказского генерала Ермолова и по его приказанию подавлял восстания в Кабарде и Черкесии. Он прекрасно разбирался в социально-политических делах черкесских обществ и имел суровый, твердый характер. Делегаты застали Вельяминова в Геленджике, где он только что завершил свой первый военный переход от реки Кубань на Черноморское побережье Кавказа. Вместо ответа генерал объявил приличную награду за каждого англичанина – по 500 червонцев за живых (примерно 2 млн рублей в современных деньгах) и по договоренности за головы мертвых.

Эта история положила начало большой кампании российских властей против британских делегатов. К концу года награда за Белла и Лонгворта увеличилась до 3 тысяч червонцев.

В конце августа – начале сентября 1837 года Джеймс Белл и Джон Лонгворт посетили семью Сефер-бея Зана по приглашению его родственника Камбура Джефа, у которого проживала семья Зана и младшие дети. Место это находилось в горах к северу от Анапы, так что англичане по пути осмотрели руины бывшего аула семьи Зан. В это время на Черноморское побережье Кавказа с инспекцией прибыл Николай I с сыном и посетил Геленджик и Анапу. Сведения о свободном перемещении по близлежащей территории «английских шпионов» и бессилие российских войск что-либо с ними сделать серьезно его раздражали. В феврале 1838 года Николай I, взбешенный отсутствием какой-либо реакции на щедрую награду со стороны черкесских обществ, открыто объявил, что англичане в случае их поимки будут повешены.

Джон Лонгворт подчеркивал в своих мемуарах, что значение Сефер-бея Зана во всех черкесских землях было велико, поскольку все понимали, сколь сложную задачу по привлечению внешней помощи он решал, не имея возможности вернуться на родину. И потому его гости могли чувствовать себя в безопасности. В свою очередь, англичане помогали черкесским отрядам осваивать артиллерию, современную тактику войны и осады фортов, максимально подробно описывали политическое и социальное устройство черкесских обществ, наличие в регионе ресурсов, которые могли бы привлечь британские компании.

Джеймсу Беллу удалось за это время настроить постоянную связь с османским городом Самсун, и шесть торговых судов снабжали его всем необходимым. Осенью 1837 года к Беллу и Лонгворту прибыло подкрепление в лице капитана Маррина и лейтенанта Иддо с военными припасами. Они отправились к убыхам, в местечко Вардане, где расположились у старшины Хасан-бея, владевшего собственным торговым флотом. Маррин и Иддо собрали образцы полезных ископаемых для британских промышленников и отправились обратно. Вместо них прибыли британские инженеры, которые осматривали регион на предмет строительства заводов по добыче полезных ископаемых. Британский бизнес воспользовался этими записями, поскольку в разное время англичане добывали в Черкесии мергель, различные металлы и строительный лес, в том числе грецкий (валахский) орех, ценная древесина которого получила в английском языке наименование Circassian walnut.

Пути Белла и Лонгворта разошлись в конце февраля 1838 года, когда Джеймс Белл отправился на юг, в Сочи, и решил не возвращаться обратно из-за серьезного конфликта с некоторыми из своих натухайских покровителей, намеревавшимися объявить его русским шпионом, если он не перейдет в их полное подчинение.

Будучи невольными свидетелями военных действий на Черноморской береговой линии, которая, стремительно расширяясь, все более ограничивала возможность сообщения с османской стороной, англичане реагировали на них по-разному. Поскольку в это время ни Дэвида Уркварта, ни Сефер-бея Зана в Константинополе уже не было, их обещания черкесским старшинам спустя месяц после начала экспедиции и попытки получить поддержку оружием и припасами от британской стороны оказались несостоятельными, что ставило обоих в сложное и опасное положение. Джон Лонгворт предпочел не рисковать и в середине июня 1838 года вернулся с первой возможностью в Константинополь и далее в Лондон, где в 1840 году изложил свои впечатления в двухтомнике «Год среди черкесов».

Джеймс Белл два года прожил среди убыхов, во многом из-за невозможности найти безопасное судно для обратной поездки. В Сочи он появился в 1839 году с предложением напасть на только что построенный Навагинский форт. Белл распустил слух, что в Грузию вторглось огромное войско египетского паши и заняло многие крепости. В это время у убыхских старшин было много корабельных орудий, подобранных с выброшенных на берег к западу от Сочи российских фрегатов после большого шторма в конце мая 1838 года. Убыхи решили использовать их для обстрела Навагинского форта, а Джеймс Белл выступил инструктором по артиллеристской стрельбе.

Наконец Беллу удалось найти турецкое судно, согласившееся вывезти его в Османскую империю. К тому времени черкесские старшины не доверяли англичанам, о чем открыто говорил его кунак Хасан-бей и сочинский владетель Али-Ахмет Аубла. 30 июня 1839 года Джеймс Белл прибыл в Константинополь. В том же году вышла его книга «Дневник пребывания в Черкесии в течение 1837, 1838 и 1839 годов». Книги Джеймса Белла и Джона Лонгворта считаются ныне важными историческими и этнографическими источниками в кавказоведении.

В последний год пребывания Джеймса Белла в черкесских землях у Черноморской береговой линии сменилось начальство.

С февраля 1840 года начались массовые скоординированные атаки объединенных многотысячных черкесских отрядов на форты Черноморской береговой линии. Возглавляли их наиболее авторитетные старшины и уорки, в числе которых были Мансур-бей и Хаджи Гуз-бек, он же народный герой Тугужуко Кызбеч.

Часть отрядов возглавил Хаджи Исмаил Догомуко Берзек, представитель знатного рода и лидер убыхских обществ, чей племянник Хаджи Догомуко Керендуко Берзек сыграл решающую роль в событиях последних лет Кавказской войны. Обострение войны в 1840 году не было следствием заранее спланированных действий, как это порой пытаются подать историки. Тогда сложился в единое целое ряд непредсказуемых факторов, которые воплотились в жизнь из-за тяжелых социальных условий, подтолкнувших черкесских лидеров к исполнению давно обещанной угрозы снести построенные форты в случае отказа заключить мир на черкесских условиях. Современники утверждали, что эффективность блокады Черноморской береговой линии была минимальной и гарнизоны укреплений сами находились в блокаде большей, чем местные жители. Тем не менее эффект от нее был. Зимой 1839/40 года летняя засуха и падеж скота привели к голоду в черкесских селениях. Положение черкесских крестьян усугубляли отсутствие запасов соли и блокада внешнего снабжения российскими кораблями. Наиболее активные и социально организованные убыхские вожди из рода Берзеков подняли знамя сопротивления на собрании убыхов, шапсугов, абадзехов, натухайцев и джигетов (садзов) в местечке Гечь к востоку от Адлера и при поддержке польских перебежчиков и русских пленных, в соответствии с инструкциями, оставленными Джеймсом Беллом, повели собранные отряды в числе 35–40 тысяч всадников на прорыв Черноморской береговой линии.

19 февраля 1840 года под удар попал небольшой форт Лазарева, расположенный в болотистой низине реки Псезуапсе, гарнизон которого поголовно болел малярией. Стены форта не уберегли его от внезапной атаки многочисленных отрядов. Спустя три часа Лазаревский форт был уничтожен и весь его гарнизон из 78 человек погиб. Стремительная атака удалась благодаря шапсугскому кунаку начальника форта, который накануне нападения приехал в гости и узнал о печальном положении гарнизона. В мае 1841 года российские войска отбили руины форта, где обнаружили «разбросанных в ужасном беспорядке мертвецов», которых тут же похоронили, а на месте бывшего форта выстроили полноценное укрепление с гарнизоном до 700 человек. Захват форта Лазарева стал первым в череде нападений 1840 года и воодушевил черкесских военачальников на дальнейшие действия.

Через 10 дней, 29 февраля 1840 года, столь же стремительной атаке подвергся Вельяминовский форт, который постигла та же участь. Его гарнизон в 300 человек частью взяли в плен, а частью перебили. Через три месяца, когда обстановка в регионе немного успокоилась, российские власти обменяли пленных на соль, по пять пудов соли за пленного. Форт Вельяминовский в 1841 году перестроили, усилив гарнизон до 900 человек. 10 марта черкесские отряды вновь появились на Черноморском побережье к востоку от разоренных укреплений и попытались взять штурмом Головинский форт в устье реки Шахе. Однако гарнизон форта был готов к атаке и вовремя получил морем в подкрепление 7-ю мушкетерскую роту Тенгинского полка, которая десантировалась на берег накануне штурма.

Эта неудачная атака не охладила пыл нападавших. Они решили сместить направление атак, перенеся их ближе к натухайским землям. 23 марта 1840 года масштабной атаке подвергся Михайловский форт с гарнизоном в 350 человек, из которых треть не могли держать в руках оружие, так как была больна малярией. Эта атака вошла в историю Кавказской войны. В момент, когда черкесский отряд окружил форт и стремительно прорывался через его стены, комендант форта Николай Константинович Лико, понимая, что осады гарнизон не выдержит, выбрал самого надежного и безрассудного солдата в Тенгинском полку Архипа Осипова. Он дал ему стакан водки и велел в самый критический момент осады, когда станет понятно, что сопротивление бесполезно, поджечь пороховой погреб. Архип выполнил приказ. Михайловский форт взлетел на воздух вместе с его защитниками и нападавшими. Лико вскоре скончался от ран, а выжившие 80 солдат гарнизона надолго попали в черкесский плен.

Михайловский форт восстанавливать не стали. Спустя годы его превратили в священный мемориал Кавказской войны, а связанные с ним предметы стали одной из основ Кавказского военно-исторического музея в Тифлисе, известного также как «Храм Славы».

На память об этом событии художник Александр Алексеевич Козлов нарисовал картину «Подвиг рядового 77-го пехотного Тенгинского полка Архипа Осипова 22 марта 1840 года». Имя солдата в Российской империи называли при каждой перекличке в Тенгинском полку вплоть до его расформирования, а имя Архипа Осипова стало нарицательным образом военной пропаганды «жертвы русского солдата во имя Родины», как прежде образ Ивана Сусанина, отдавшего жизнь «за царя».

30 марта 1840 года столь же печальная судьба постигла небольшой Николаевский форт с гарнизоном в 250 человек, который был построен на пути от Абинского форта к Черноморскому побережью для удержания в безопасности развилки в ущелье, где дорога расходилась по направлению к Цемесской (Суджукской) бухте на запад и к Геленджику на восток. В живых остались 50 солдат, которые попали в плен и позже были выкуплены. Форт также более не восстанавливали.

После некоторого затишья черкесские лидеры решили прервать сухопутное сообщение российских войск с Черноморским побережьем Кавказа атакой на самый старый и укрепленный форт в этой части Черкесии – Абинский. 24 (или 26) мая большой черкесский отряд, возглавляемый Гаудом Мамсыром, натухайским уорком, в 1835 году встречавшим Уркварта на черкесских берегах, стремительно его атаковал. Мощные стены звездчатой формы позволяли вести перекрестный огонь по нападавшим, пока они пробирались сквозь глубокие рвы и частокол. Наступавшие потеряли значительное число людей, а также главное знамя шапсугского общества, и вынуждены были отступить. Защитники форта тоже понесли тяжелые потери. Форт удержался буквально чудом, а шапсугское знамя оказалось в руках российских военных властей. Некоторое время оно хранилось в числе полковых трофеев, а в конце XIX века его передали в уже упомянутый Кавказский военно-исторический музей в Тифлисе. В 1926 году знамя возвратили шапсугам. Его привезли в шапсугские аулы незадолго до этого созданной Черкесской (Адыгейской) автономной области – Хаштук, Псейтук, Панахес и Афипсип, где по этому поводу случились массовые праздники и гуляния. Затем знамя передали в недавно созданный Адыгейский исторический музей в Краснодаре. 1936 году Адыгейской АО был передан город Майкоп с прилегающим районом, куда были перенесены все административные органы автономии, включая центральный музей со всеми экспонатами, где шапсугское знамя и хранится по сей день.

Но вернемся к событиям XIX века. В ночь с 27 на 28 июля 1840 года убыхско-абазинский отряд с двумя пушками, во главе с князем Эшсау Маршани из горной Цебельды, попытался прорваться в форт Навагинский. Им удалось его захватить, перебив гарнизон, но удержаться они не смогли. Подошедший с моря российский десант накрыл нападавших огнем из корабельных орудий. Захватив немало пленных, отряд отступил.

Осадой Навагинского форта основная волна атак завершилась, поскольку черкесские военные отряды с началом сельскохозяйственных работ разбредались по своим аулам. Военный министр граф Александр Иванович Чернышев раскритиковал действия Раевского и приказал дать жесткий отпор нападавшим, но все, что удалось сделать российским войскам в том году, – отбить несколько разрушенных фортов и уничтожить несколько окрестных аулов рядом с ними. Следующие нападения случились к концу года, но они уже не представляли серьезной угрозы для российских фортов. Голод отступил, и черкесским лидерам сложно было собирать многочисленные группы для новых нападений. 28 сентября 1840 года черкесские отряды во главе с убыхским лидером Хаджи Исмаилом Догомуко Берзеком вновь обстреляли Навагинский форт в устье реки Сочи из двух корабельных орудий, которые затащили на гору Батарейка. Пушки успели дать 150 залпов, повредив казармы, и с тех пор гора Батарейка стала постоянной болью этого форта: с ее вершины постоянно производились пушечные обстрелы, а перехватить пушки не удавалось, так как убыхи быстро отступали или прятались в лесу, пока солдаты добирались до вершины. Тем не менее совершить прямую атаку черкесские лидеры более не решились, поскольку Навагинский форт хорошо подготовился к обороне. Осенью Хаджи Берзек попытался собрать отряды для нападения на находившиеся под российской властью общества горной Абхазии, что привело к вооруженной борьбе в Цебельде. Раевский паниковал, ожидая распространения восстания вплоть до Сванетии и Имеретии, и просил графа Чернышева об усилении черноморских гарнизонов. Однако восстание быстро подавили. Зимой майор Н. Н. Муравьев-Амурский, возглавлявший второе отделение Черноморской береговой линии, огнем и мечом пронесся по горам Цебельды и Дала с выселением оттуда на равнины всех жителей. Убыхи не могли оказать им помощь, блокированные Тенгинским полком, поэтому совершили рейд на ближайшую к ним Бзыбскую Абхазию, где уничтожили село Отхара вместе с родовым домом владетельного князя Абхазии Михаила Шервашидзе, а также безуспешно осадили Гагринский форт.

Затухающий импульс военных действий 1840 года последней волной накрыл маленький Тенгинский форт, атака на который в апреле 1841 года оказалась самой неудачной. Крупный черкесский отряд в течение шести дней держал небольшой гарнизон из 150 человек в осаде до прибытия подкреплений со стороны моря. В это время волнения начались на северном склоне гор среди абадзехов и бесленеевцев, когда генерал Г. Х. фон Засс продвинулся с отрядами к реке Лаба, где выстроил систему фортов, между которыми появились крупные казачьи станицы. Таким образом, междуречье Лабы и Кубани оказалось отрезано от черкесских земель, и началась его активная колонизация. В ответ на эти действия абадзехи и бесленеевцы, в союзе с убыхами и шапсугами, собрали большой отряд и 20 марта напали на отряды Засса на реке Фарс, где после многочасового боя были разгромлены. Эти поражения надломили боевой дух черкесской и убыхской знати и способствовали началу переговоров о мире.

С осени 1841 года в западной части Черноморского побережья наступило полное затишье в боевых действиях, что позволило российским властям отстроить и переоборудовать большую часть пострадавших фортов. К северу от Анапы были построены еще два форта – Гостагаевский и Варениковский, предназначенные для охраны поселенных вокруг Анапы колонистов. Поначалу это были выходцы из казачьих станиц и вольные переселенцы из центральных губерний, но позже окрестности Анапы превратились в новое Дикое поле, куда сбегали преступники и крепостные крестьяне, что вскоре превратилось в проблему для местной администрации. До нападений 1840 года на всей Черноморской береговой линии вместо 26 тысяч положенных в теории человек единовременно на службе находились в среднем не более 2800, что значительно повлияло на негативное развитие ситуации. Поэтому в 1841 году гарнизоны всех фортов Черноморской береговой линии были увеличены в числе, а стены укреплены ракушечником, завезенным кораблями из Крыма. Опыт применения этого строительного материала в фортах Святого Духа и Навагинском, устоявших в 1840 году, был масштабирован. Была разработана схема быстрой постройки деревянных зданий внутри укреплений. Для этого в Таганроге были созданы фабрики, на которых изготавливались модули зданий, готорые затем можно было собрать, подобно мебели фирмы IKEA. Эти модули отправляли морем к черноморским фортам, где их быстро собирали по пронумерованным инструкциям.

В том же году, отбиваясь от обвинений в старых связях с декабристами и провале защиты Черноморской береговой линии, Раевский-младший подал в отставку и уехал в крымское поместье, где занялся садоводством. Восстановить репутацию ему не помогли даже рекомендации авторитетных друзей – генерала Григория Ивановича Филипсона и графа Михаила Семеновича Воронцова, через год ставшего наместником Кавказа. В июле 1843 года Раевский умер от рожистого воспаления по пути в подмосковное имение.

К заслугам Раевского можно отнести значительные работы по освоению болотистых малярийных берегов Черноморского побережья. Он первым начал посадку влаголюбивых деревьев и кустарников вокруг фортов, привозимых из его крымских владений и значительно осушивших впоследствии прибрежную зону вокруг укреплений. Главным бичом армейских гарнизонов черноморских фортов были эпидемии малярии и цинги. При непривычном русскому солдату влажном и жарком климате, а также скученности людей, не имевших возможности долго находиться вне крепости, малярия выкашивала целые гарнизоны. Заболевание цингой было связано со скудостью рациона: держать полноценное хозяйство при постоянной угрозе нападения и отсутствии регулярного транспортного сообщения было невозможно. Например, в форте Святого Духа гарнизон, состоявший почти из тысячи человек, вымер в течение пяти лет, и его пришлось полностью заменить. В 1845 году на всей Черноморской береговой линии было убито в военных столкновениях 18 человек, а от болезней умерли 2427.

Раевский относился к редким по характеру и мировоззрению кавказским управленцам, которые видели в местном населении не толпу дикарей и грабителей, понимающих только силу оружия, а живое и особенное общество, со своими понятиями о мире, которые стоит изучать и с которыми нужно взаимодействовать. Он работал над выработкой удобных и выгодных обеим сторонам мирных отношений. Сопротивление, которое он оказывал приказам, поступавшим сверху, привело к его отстранению от должности. Вместо Раевского начальником Черноморской береговой линии был назначен генерал-майор Иосиф Романович Анреп-Эльмпт.

Больше всего российские власти беспокоило положение фортов в землях убыхов, между реками Шахе и Хоста. В отличие от разрозненных шапсугских и натухайских лидеров, в среде которых не было единого мнения, убыхи оказались более единодушными, главным образом из-за высокого авторитета рода Берзеков, игравшего роль политических и духовных лидеров общества. Убыхи считали свою землю неприступной, а военная структура их отрядов считалась наиболее продвинутой и системной, в отличие от хаотичной толпы черкесов. В 1840–1841 годах убыхские лидеры открыто угрожали не только российским фортам, но и своим абазинским соседям из обществ джигетов (садзов) долины реки Мзымта, которые к тому времени признали власть Российской империи и ввели у себя внешнее управление с назначенными приставами. Местные жители были хорошо знакомы с практикой зимних военных походов убыхов через горные перевалы в Абхазию и Мегрелию, которые могли возобновиться в любое время.

В мае 1841 года назначенный исправляющим должность начальника Черноморской береговой линии генерал И. Р. Анреп-Эльмпт отправил через Михаила Шервашидзе приглашение к мирным переговорам для Хаджи Исмаила Догомуко Берзека. Встреча Анрепа с Берзеком, а также абазинским князем Али-Ахметом Аублой и абхазским дворянином Кацем Мааном состоялась 9 мая 1841 года. Такой состав делегации был не случайным – убыхских, абазинских и абхазских князей и дворян связывали родственные узы.

Переговоры не привели к успеху. Али-Ахмет Аубла призывал к немедленному принесению присяги Российской империи, против чего выступили вожди самых богатых убыхских общин Вардане и Шахе, а также сам Хаджи Исмаил Догомуко Берзек. Через Михаила Шервашидзе Берзеки пытались договориться о более мягком варианте принятия российского подданства при условии, «если народ сам примет покорность». В итоге стороны лишь обменялись мнениями. Али-Ахмет Аубла принял подданство безоговорочно, что вызвало возмущение убыхской делегации, покинувшей переговоры. Джигетские общества согласились на условия генерала Анреп-Элмпта и на их землях образовали Джигетское приставство в пределах территории от Гагр до Хосты, которое возглавил джигетский уорк Соломон Теймуразович Званба.

20 мая убыхи схватили князей Али-Ахмета Аублу и Зураба Хамыша и заставили отречься от присяги Российской империи. Хаджи Берзек заявил о подготовке к лету атак на покорившиеся российским властям джигетские общества. В середине 1841 года ситуация крайне накалилась из-за стычек в Убыхии и негативных настроений подчиненных российским властям обществ. Генерал Анреп-Эльмпт начал сбор большого экспедиционного отряда в Убыхию под руководством Муравьева-Амурского. Хаджи Берзек надеялся на помощь соседей, но абадзехи и шапсуги были связаны военными действиями в своих землях, и помощи ждать было неоткуда. 4 июня 1841 года убыхские вожди подписали с Муравьевым соглашение, согласно которому обязались за три месяца рассмотреть вопрос о принятии присяги Российской империи, не нападать на джигетов и вернуть им пленных. Однако уже в июле начались стычки убыхов с российскими отрядами. Хаджи Исмаил Догомуко Берзек организовал блокаду Навагинского форта, которая позволила ему несколько повредить его и потрепать пушками прибывший из Абхазии флот, но уже 30 июля убыхские отряды были отброшены подразделениями друга Пушкина К. К. Данзаса. Хаджи Берзек поклялся, что наденет женское платье и сбреет бороду, если пропустит российские войска вглубь убыхских земель.

В начале октября 1841 года Анреп-Эльмпт собрал отряд из разрозненных батальонов и полков, служивших на Северо-Западном Кавказе, который подкрепил многотысячным отрядом ополченцев из абазинской, абхазской, мегрельской, гурийской и сванской милиции. С этими силами, под началом Муравьева-Амурского, российские войска выдвинулись от форта Святого Духа в устье реки Мзымта к форту Навагинскому в сопровождении эскадры кораблей. Для отвлечения внимания Анреп-Эльмпт приказал абхазскому владетельному князю Михаилу Шервашидзе (Чачба) совершить обманный маневр. Шервашидзе с отрядом абхазской милиции высадился у форта Головинского на западной границе убыхских земель и углубился в долину реки Шахе. Однако встретил лишь пустые аулы, которые сжег. Большинство черкесских мужчин встречали войска в Сочи, отправив семьи для безопасности подальше в горы.

Участников похода Анрепа было от 13,5 до 15 тысяч человек с 16 артиллерийскими орудиями, что для Черноморской береговой линии было весьма внушительным числом, учитывая крайнюю скудость гарнизонов, где служили в общей сложности около 5 тысяч солдат. Черкесским сопротивлением руководил Хаджи Исмаил Догомуко Берзек, который годом ранее направлял свои отряды на захват береговых фортов. Самые ожесточенные сражения произошли в долинах рек Хоста и Агура, где обе стороны понесли значительные потери. Более всего пострадали солдаты Тенгинского полка и абхазской милиции Михаила Шервашидзе. В тылу российские войска ждали отряды джигетских общин междуречья Хосты и Сочи, которые готовы были поддержать убыхов. В сражении был ранен сам Хаджи Берзек и погибли много его родственников, включая любимого внука. Отряды Анрепа-Эльмпта пробились по побережью к форту Навагинскому и вернулись обратно морем. В официальном отчете генерал указал потери до 800 человек личного состава, но, как и в большинстве отчетов российских военных в годы Кавказской войны, в нем серьезно преуменьшены свои потери и сильно преувеличены потери врага. Генерал Филипсон, участник Кавказской войны и наказной атаман Черноморского казачьего войска во второй половине 1850-х годов, писал об этой экспедиции как о провальной. Согласно его мнению, численность российского отряда оказалась большим минусом из-за неудобной для прохода местности. Идти пришлось по узким, заваленным деревьями долинам Черноморского побережья, где вынужденно растянутые цепи солдат становились легкой добычей черкесских стрелков. Мемуаристы Тенгинского полка, солдаты которого участвовали в экспедиции Анрепа-Эльмпта, отмечали, что потери полка составили около 2/3 личного состава, включая офицеров. Как бы то ни было, генералу удалось скрыть катастрофичность потерь за бравурными отчетами о покорении дерзких убыхских лидеров, что, в сущности, было правдой.

Неудачи заставили Хаджи Исмаила Догомуко Берзека публично отказаться от сопротивления, однако уже через месяц, в ноябре 1841 года, он с племянником Керантухом вступил в жестокое сражение с российскими отрядами во главе с Лазарем Марковичем Серебряковым в районе Сочи, которое закончилось значительными потерями с обеих сторон. И все же старый Хаджи Берзек отошел от дел. В бою с отрядами Анрепа в октябре 1841 года он потерял последних четырех сыновей, из-за чего его род прервался. У него самого было восемь старых ран, одну из них, сквозную, он получил во время зимних набегов в Грузию. А 27 февраля 1842 года некоторые убыхские вожди долины реки Шахе, ранее выступавшие за войну, присягнули со всеми крестьянами на подданство Российской империи. Это были представители рода Берзеков – Шеулехуко, Амищуке, Хапишуко Эльбузе, Шеулехуко Эдике и Шуейуко Мату.

Крупные столкновения в регионе прекратились, хотя отдельные нападения черкесские лидеры совершали и позже, например 16 июля 1844 года – на форт Головинский, который они успели захватить со значительными потерями среди защитников, но были выбиты оттуда морским десантом. В 1846 году на Черноморской береговой линии было зафиксировано 88 небольших нападений черкесских отрядов. В ноябре 1847 года Головинский форт был вновь атакован примерно в одно время с фортом Навагинским, когда разрушительная непогода размыла их береговые укрепления, оказавшиеся уязвимыми для атак, но обе атаки оказались безуспешными.

Такими кровавыми событиями ознаменовались 1840-е годы в землях причерноморских черкесских обществ. Казалось, хаотичность этой борьбы не способна повлиять на планы Российской империи в подчинении Западного Кавказа. Но политика менялась, и со второй половины 1840-х годов дипломатические усилия различных влиятельных сил вывели на арену политических лидеров, которые попытались объединить разрозненные черкесские общества воедино.

Большая часть событий 1840–1841 годов прошла без участия Сефер-бея Зана, что подтверждается различными источниками. В это время он был серьезно ограничен во влиянии на соотечественников, будучи выслан в городок Татар-Базарджик. Только в июле 1842 года дипломатический советник Российской империи в османском Адрианополе, крупном городе рядом с местом ссылки Сефер-бея, сообщил командующему Отдельным Кавказским корпусом Головину о просьбе Сефер-бея Зана позволить его семье переселиться к нему в Турцию. В письме он ссылался на преклонные годы и желание наконец воссоединиться с семьей. После долгих совещаний, в ходе которых Головина на посту командующего корпусом сменил генерал Александр Иванович Нейдгардт, к концу года российские власти решили ответить Сефер-бею положительно.

Земли семьи Зан были разорены и заняты частью колонистами, частью – другими черкесскими крестьянами. Его собственные крестьяне, примерно 100 семейств, разбрелись кто куда. Старший сын служил в османских войсках, младший воспитывался у убыхов округа Хизе. Дальние родственники не имели особого влияния в обществе, но сам Сефер-бей Зан все еще был в почете, и этим российские власти намеревались воспользоваться, чтобы с его помощью уговорить черкесские общества прекратить сопротивление. Генерал Анреп счел возможным поселить Сефер-бея в Керчи, подальше от прямого влияния на соотечественников. В случае отказа Сефер-бея российские власти ничего не имели против воссоединения его с семьей в Турции. Решение одобрил император, указав на возможность поселения Сефер-бея с семьей в «одном из городов Новороссийского края до получения нами убеждения в искренности его раскаяния».

Сефер-бей Зан проигнорировал это предложение. Как показали дальнейшие события, это была хитрая игра с целью изучения мнений об авторитете и влиянии Сефер-бея как в черкесских обществах, так и в военно-политических кругах Российской империи. В 1842 году новым британским министром иностранных дел был назначен лорд Абердин – старый друг и наставник Стрэтфорда Каннинга, благодаря которому он получил посольскую работу в Греции и Османской империи в начале 1830-х годов. Напомню, что именно Каннинг был инициатором политических действий, цепочка которых протянулась к Дэвиду Уркварту и Сефер-бею Зану. И вот он вновь оказался в Константинополе в роли посла Британской империи, что, конечно, повлияло на положение Сефер-бея, хоть и не в той мере, в какой он на это рассчитывал.

К концу 1844 года среди шапсугов и натухайцев неожиданно появился делегат из Константинополя – Хустан Хожес (или Хостанук), который привез послание от Сефер-бея Зана. В нем натухайский князь сетовал на то, что все его попытки повлиять на османское правительство остаются тщетными, поскольку султан не желает вступать в конфликт с российским царем из-за черкесов. Сефер-бей считал, что не имеет морального права вернуться домой с таким результатом, поскольку считал его провалом возложенной на него народом миссии и позором, к тому же возможности для его возвращения были сильно ограничены. Поэтому он сообщал, что останется жить в Татар-Базарджике до тех времен, пока что-либо не изменится в политике двух государств в лучшую для черкесского дела сторону. Зан призвал черкесских старшин не поддаваться посулам российских властей, объединяться и сохранять силы до наступления подходящего момента, стараясь максимально избегать стычек с войсками. Сефер-бей Зан просил распространить содержание письма среди народа. Большая часть шапсугского и натухайского обществ согласились поддержать просьбу своего лидера и заключить мнимые мирные соглашения с Российской империей. Противниками этого решения выступили религиозные деятели во главе с эфенди шапсугского общества долины реки Хабль Шеретом. Они озвучили свои возражения на большом общем собрании в ауле шапсугского старшины Амирза Ротока, сообщив, что согласятся на мирные отношения с русскими лишь в случае, если командующий войсками Черноморской кордонной линии генерал Н. С. Завадовский исполнит якобы данное им Амирзе Ротоку два года назад обещание уничтожить Абинский форт.

Письмо религиозных деятелей было направлено Завадовскому. 23 декабря 1844 года они получили ответ-прокламацию временно исправлявшего должность наказного атамана Черноморского казачьего войска и командующего Черноморской кордонной линией генерал-майора Г. А. Рашпиля.

Рашпиль в своем обращении описал выгоды от примирения с Российской империей, указав на ложность слухов об Абинском форте. Зачитанная на очередном общем собрании прокламация вновь утвердила черкесских старшин в мнении о необходимости действовать сообща, а потому на какое-то время в натухайских и шапсугских обществах наступил мир.

Эфенди Шерета этот ответ разозлил. Шерет убедил жителей Хабльской долины в необходимости напасть на Черноморскую кордонную линию. Он отослал Рашпилю его прокламацию с ответом арабским письмом на обратной стороне, где сообщил, что черкесские общества были и будут подданными османского султана. На этом Рашпиль предпочел прекратить переписку.

Тем временем копия письма Сефер-бея Зана к черкесским обществам попала в руки его давнего друга вице-адмирала Лазаря Марковича Серебрякова, который не замедлил включиться в решение судьбы однокурсника. После совещаний с новым начальником Черноморской береговой линии генерал-адъютантом А. И. Будбергом он представил ему план переговоров с Сефер-беем, в сущности, повторявший те же условия, какие были предложены несколькими годами ранее генералом Анрепом-Эльмптом. То есть обсуждалась возможность поселения Зана с семьей в Керчи под наблюдением российских властей для работы с ним ради примирения с черкесскими обществами. Поскольку ранее Сефер-бей это предложение проигнорировал, Серебрякову пришлось постараться, чтобы убедить царя в необходимости обратиться с таким предложением повторно. Он даже попытался оправдать Сефер-бея за отказ от первого предложения, в котором, по его мнению, не было ясно выражено, какую поддержку способно оказать ему и его семье российское правительство, что было важным фактором для человека его возраста (на тот момент Зану было 54–55 лет). Переговоры затянулись до 1844 года, когда новым кавказским наместником был назначен граф М. С. Воронцов, человек весьма прогрессивных взглядов. Более того, масштабное сопротивление на Восточном Кавказе под руководством имама Шамиля застало российские власти врасплох. Поэтому Николай I сменил на Кавказе начальство, чтобы исправить критическую ситуацию с потерей контроля над обширными территориями Дагестана и Чечни. А. И. Будберг в обращении к князю Воронцову высказал предположение, что Шамиль попытается прорваться к черкесам через Кабарду, и нахождение Сефер-бея Зана на российской стороне поможет властям удержать черкесские общества от объединения с Шамилем.

В итоговом письме, высланном Сефер-бею Зану, содержались те же условия, что и в первом предложении, но с добавлением, что за жизнь в Керчи под наблюдением российских властей и помощь в переговорах с черкесскими обществами правительство готово выплачивать ему пенсию в тысячу рублей серебром + другие награды. Но, как и в первый раз, письмо осталось без ответа. Российский консул в Константинополе сообщал, что Сефер-бей Зан игнорирует встречи с ним, а сам активно общается с британским консулом, от которого получал денежное содержание. Переговоры вновь зашли в тупик, Сефер-бей не вернулся на родину, где в это время появились лидеры, которые представляли совсем иные силы и идеи. Со временем им суждено было превратиться в конкурентов Сефер-бея Зана на пути объединения черкесских обществ в борьбе с Российской империей, но в начале этого пути они видели друг в друге союзников.

К 1826 году Российской империи окончательно покорились восточные черкесы – кабардинцы. Бывшая буферная Кабарда стала частью империи, а непримиримые противники из кабардинских уорков через горные перевалы переселились на Северо-Западный Кавказ к вольным абадзехам. Основная часть переселения происходила в 1822 году, через неподконтрольный Российской империи Карачай. Поскольку терять им было нечего и своего имущества они не имели, эти кабардинцы, или, как их называли, хаджреты, стали организаторами нападений на российские форты на реках Кубань и Лаба. Иногда компанию им составляли убыхи, которые умело использовали перевалы для устройства нападений как на Кубань, так и на Грузию. Для Черноморской береговой линии они превратились в главную угрозу. Однако отношения черкесской и убыхской знати с российской администрацией не были безоблачными. Большая ее часть заботилась о максимальной выгоде для себя и своей общины, а не о народе в целом. Поэтому в документах мы видим постоянные метания князей и уорков от союзнических к вражеским отношениям. Это связано с тем, что имперская бюрократия хорошо оплачивала лояльность князей и уорков и закрывала глаза на их «шалости» на российской стороне. Такая ситуация была выгодна отдельным общинам, но могла вызвать агрессивную реакцию со стороны соотечественников, настроенных на непримиримую борьбу с империей. Давление с обеих сторон часто приводило к двуличной позиции, когда уорки и князья продолжали организовывать нападения на российские линии, участвовать в общечеркесских собраниях для решения хода войны и в то же время передавали российским властям информацию о планах черкесских вождей, получая медали, чины и жалованье.

По мере расширения мастабов военных действий, роста влияния Шамиля на Кавказе и вовлечения в местные дела европейской дипломатии ситуация менялась. В то время как Сефер-бей Зан большую часть времени руководил черкесскими обществами из Османской империи, его главный конкурент, появившийся в землях абадзехов в 1848 году, делал это напрямую при поддержке имама Шамиля. Лидер кавказского сопротивления считал критически важной задачей организацию единого фронта на всем Северном Кавказе, а не только в Дагестане и Чечне. Для этой цели в созданной им структуре управления существовала сеть локальных наместников – наибов.

Почва для распространения мюридизма среди черкесских обществ безусловно имелась. С XVI века многие черкесские князья и уорки принимали ислам, поскольку это была религия их покровителей и союзников среди крымских татар и чиновников Османской империи. Так же дело обстояло в Черноморской прибрежной зоне, от Геленджика до Анапы на севере и от реки Шахе до Батуми на юге. В 1826 году, по приказу анапского паши, для распространения ислама и подчинения черкесских обществ политической воле султана в горные местности Черкесии были отправлены 24 турецких эфенди. К 1840-м годам 8–10 человек из их числа жили среди черкесов, например среди абадзехов или в долине реки Хабль у шапсугов, проповедуя мусульманскую веру. Именно благодаря им часть черкесских обществ видела в Шамиле своего спасителя.

Первым наибом Шамиля в Западной Черкесии был чеченец Хаджи-Мухаммад (или Ахмед), который появился в обществе абадзехов в мае 1842 года. Он объехал земли абадзехов, темиргоевцев и хатукаевцев, называя себя пророком и входя в доверие черкесских князей, уорков и старшин. Попытки российских военных властей силой подчинить ближайшие черкесские общества были сорваны Хаджи-Мухаммадом, переманившим на свою сторону большую часть покорившихся бжедугов и уведшим их в абадзехские горы. Следом за ними ушли многие старшины и крестьяне соседних обществ, бывших лояльными к России. В ответ власти Черноморской кордонной линии снарядили большую военную экспедицию в земли абадзехов по реке Супс. Наибу не удалось организовать существенного сопротивления, чтобы спасти от уничтожения аулы своих главных почитателей в среде абадзехов, обреченных на голодную зиму. Авторитет его резко упал, а бжедугская элита переметнулась на сторону Российской империи. Тогда Хаджи-Мухаммад резко сменил риторику. Он больше не призывал черкесских всадников бездумно атаковать российские войска, убеждая их избегать прямых столкновений и искать способы к объединению сил. Для этой последней цели Хаджи-Мухаммад решил провести коренные реформы черкесских обычаев, чтобы привести их к единому формату, подобно тому как это было в имамате Шамиля. Скрепить реформы должна была общая клятва, согласно которой черкесские князья и старшины обязывались свято хранить законы пророка Мухаммада и соблюдать введенные Хаджи-Мухаммадом правила. Помочь наибу должны были 400 отборных всадников – личных мюридов из различных черкесских обществ.

Однако в Западной Черкесии, в отличие от Дагестана и Чечни, позиции османского султана как духовного лидера мусульман были непоколебимы. Ни один наиб, каким бы набожным он ни был, не мог опираться исключительно на авторитет Шамиля. Наибам приходилось утверждать свою связь с османским султаном обещаниями, часто ничем не подкрепленными. Хаджи-Мухаммад столкнулся с недоверием и, как ни старался, не мог никого убедить в своих связях в Константинополе. Стремительная потеря влияния привела к тому, что наиба перестали снабжать провиантом, и его отряд быстро распался. Последний шанс Хаджи-Мухаммаду подарили убыхи, которые в феврале 1843 года прислали к нему делегацию с просьбой прибыть в их земли. Наиб ухватился за эту возможность, но отправиться к убыхам сразу ему не удалось. И только после того, как он вернул имущество, выданное в залог абадзехами ему и его окружению, он смог двинуться в путь.

Поначалу все шло хорошо. Хаджи-Мухаммад подкупил знатного убыха, привезшего некое черкесское знамя из Турции, сделанное на заказ. Убыхский уорк отдал ему знамя, а с ним и поддельную грамоту от египетского паши, в которой говорилось о поддержке черкесских обществ. С этими трофеями наиб сумел воодушевить массы и вернуть влияние, ему даже предоставили исключительное право разбирать судебные споры и взимать штрафы, чем он пользовался для создания группы зависимых от него людей. Но дальше начались странности. Хаджи-Мухаммад становился все более непредсказуем. Он заявлял, что русские прогневали османского султана и не рискнут больше ходить с войсками в черкесские земли, поэтому черкесам тоже стоит перестать с ними воевать. А спустя короткое время призывал начать массовые нападения на российские посты. В конце концов, черкесским старшинам надоели противоречивые заявления этого «делила» («сумасшедшего», «глупца»), который раздражал их, но они не могли ничего поделать с его популярностью у простого народа, основанной на глубинной ненависти к Российской империи.

Зимой 1843/44 года в ходе разбирательства одного спора возникли разногласия: народ требовал большего наказания для знатного абадзеха Измаила Хаткова. В результате потасовки был убит брат Измаила – Айдамир. Это запустило маховик кровной мести и привело к тому, что был назначен народный суд уже над самим наибом. Хаджи-Мухаммад всячески оттягивал его начало. В марте 1844 года он с 200 всадниками отправился к абазинам-баракаевцам для обложения их налогами и переговоров с соседними бесленеевцами. Внутри бесленеевского общества произошел раскол: часть поддалась призыву российских властей переселяться на равнины под контроль империи, часть намеревалась продолжать сопротивление и призывала наиба на помощь, но в 1843 году он предпочел переговоры с шапсугами, а к бесленеевцам отправил своих порученцев, «муртазеков», чтобы также обложить их налогами. Лояльные Российской империи старшины бесленеевцев вновь обратились за помощью. Сам наиб со своими муртазеками направился в земли лояльных к российской власти бесленеевцев. Навстречу ему с крупным отрядом выдвинулся начальник правого фланга Кавказской линии полковник Рихтер.

Полковник Рихтер во всех документах, относящихся к этим событиям, указан без инициалов. Поиск его среди начальников правого фланга Кавказской линии не дал результатов. Предположительно, речь идет об одном из старших братьев Оттона Борисовича Рихтера, кавказского генерала, которому в 1844 году было всего 14 лет. Их имена: Константин, Борис и Владимир. Четвертый брат, Александр, посвятил свою жизнь дипломатической службе.

16 марта Рихтер встретился с лояльными России бесленеевскими старшинами в Зассовском укреплении, где обсудил с ними план переселения на равнины. На следующее утро российские войска перешли реку Лаба и вышли в верховья реки Ходзь, где была запланирована встреча с самым влиятельным бесленеевским князем Айтеком Коноковым и другими старшинами, однако встреча не состоялась. Бесленеевцы присоединились к Хаджи-Мухаммаду. Помимо них, в отряд Хаджи-Мухаммада влились окрестные общества абазин – баракаевцев, тамовцев и башильбаевцев. Полковник Рихтер два дня ожидал встречи, пока не убедился, что его обманули. Тогда он отступил к Зассовскому укреплению и привел форты Лабинской линии в состояние повышенной боевой готовности. Хаджи-Мухаммад не заставил себя ждать.

20–22 марта он кружил вокруг российских фортов с крупными отрядами, заставляя Рихтера переходить от одного из них к другому, прощупывая слабое место и распуская противоречивые слухи о своих планах. 23 марта Рихтер решил нанести удар первым, поскольку понимал, что защитить растянутую линию укреплений от мобильных черкесских отрядов не сможет и лучше пресечь нападение в корне. Лазутчики сообщили ему, что Хаджи-Мухаммад с союзниками собрались на совещание в ауле Тлабугай махошевского общества. Сюда и пришелся главный удар российских войск. Рано утром 24 марта они разгромили черкесские отряды. Обе стороны понесли болезненные потери, но для Хаджи-Мухаммада они стали катастрофическими. В бою были ранены уважаемые черкесские уорки братья Каплан-Гирей и Хан-Гирей, а также махошевский князь Богарсуков.

Примечательно, что эту фамилию носили знаменитые черкесогаи (черкесские армяне) из селения Армавир (Эрмэлы-Хабль, Армянский аул), которые оставили богатое промышленное и финансовое наследие в Кубанской области в конце XIX – начале XX века. В особняке Никиты (Меджлыша) Богарсукова сегодня располагается Краснодарский государственный историко-археологический музей-заповедник имени Е. Д. Фелицына. По одной из версий, армянские Богарсуковы были крестьянами махошевских князей и приняли их фамилию с получением свободного статуса. Селение Армавир к началу XX века превратилось в один из главных промышленно-фабричных кластеров юга Российской империи, за что получило в народе громкое имя «Кубанский Манчестер». Армянская корпоративная элита, оказавшаяся в меньшинстве по мере развития селения, до 1914 года сопротивлялась переводу селения в статус города, несмотря на его фактически городские масштабы. По этой причине Армавир в 1914 году числился самым большим селом в Российской империи.

Разгром черкесского отряда и побег с поля боя Хаджи-Мухаммада совершенно разрушили его репутацию. Не пережив позора, он вскоре заболел и умер.

Хаджи-Мухаммад наметил образ будущих реформ, которые не успел воплотить в жизнь, но которые продолжили его последователи. Первому черкесскому наибу Шамиля удалось объединить часть выходцев из абадзехского и кабардинского (кубанского) обществ в единые боеспособные отряды, которые получили название «муртазеков», – своего рода народное ополчение или милицию. Помогали ему в этом местные духовные лица, чье сословие при наибах получило большой авторитет и силу, в отличие от других черкесских обществ, относившихся к исламу скептически.

Второй наиб, Сулейман-эфенди, прибыл в Западную Черкесию в конце марта 1845 года. Он озвучил призыв Шамиля к черкесским обществам вооружиться во имя священной борьбы с «гяурами» и выставить по одному всаднику от семьи; бедные должны были собрать одного воина на три семьи для похода на Восточный Кавказ в помощь имамату. Наиб запретил какие-либо контакты с российской стороной под страхом наказания, физического и духовного. Сулейману-эфенди удалось на время нивелировать последствия неудачного похода предшественника, черкесские старейшины собирались под его знамена, но были и противники. Возглавлял их шапсугский уорк Гамир Ротоко, который упорно отказывался подчиняться новому наибу и убедил своих людей не присоединяться к нему. Новый наиб традиционно отправился жить к абадзехам, на этот раз на реку Белая, чтобы пытаться оттуда воздействовать на бесленеевцев, переселение которых надеялся остановить. Со времен Хаджи-Мухаммада это станет общим у всех наибов. Понимая, что прямые столкновения с российской армией, в отсутствие артиллерии, самоубийственны, наибы принимали меры по пресечению переселений лояльных России обществ из гор на равнины.

2 апреля на реке Убин состоялось большое собрание шапсугов и натухайцев, которые решили, что собирать всадников от семьи обременительно и что выставлять их следует от «псухо», то есть обществ речных долин – групп родовых семей. Каждая такая долина могла выставить до 15 всадников со своим особых значком (флагом). Сулейман-эфенди согласился с таким предложением, рассчитывая подчинить своей власти равнинных бжедугов, лояльных российским властям. Однако процесс быстро остановился. Черкесские общества не желали отправлять своих людей за пределы родины, тем более что гарантий обеспечения их провиантом наиб дать не мог. Сулейман-эфенди отправился в Чечню, совещаться со своим наставником.

В апреле 1846 года он вернулся уже в новой роли. Теперь он называл себя Хаджи-Сулейман и убеждал черкесских старшин, что Шамиль побеждает и надо собраться с силами, чтобы дать русским решающий бой. В конце месяца шапсуги и натухайцы собрали большой совет на реке Адагум, на котором решили дать наибу по 10 всадников от селения с содержанием, а несогласных принудить к исполнению этого решения. К концу мая натухайцы прислали на сборное место на реке Псекупс небольшой отряд. Хаджи-Сулейман призывал их ускорить сборы, а для убедительности зачитал некий документ, в котором говорилось, что Шамиль якобы захватил Военно-Грузинскую дорогу с 50 тысячами войск и уже направляется к абадзехам. В апреле 1846 года Шамиль действительно прорвался в Кабарду, чтобы объединиться с местными старшинами и перерезать Военно-Грузинскую дорогу, а также войти в контакт с обществами Западной Черкесии. Однако он не получил поддержки большинства кабардинских князей и уорков и в начале мая вынужден был с боем прорываться обратно в Чечню. С ним вместе ушли подчиненные кабардинского князя Мухаммад-Мирзы Анзорова (который стал наибом Малой Чечни), а также еще 37 более мелких княжеских и уоркских семей. Часть их потомков и ныне проживают в Чечне.

Тогда же Хаджи Сулейман отправил воззвание к бжедугам, требуя, чтобы они присоединились, и грозя за непослушание различными наказаниями. Но процесс не шел. В мае у наиба было под рукой не более 300 всадников, и было ясно, что больше их не станет. Тогда Хаджи Сулейман объявил, что османский султан прислал к ним в помощь 200 пистолетов и что он готов раздать их тем, кто присоединится к его отряду. Все это обставлялось как союзные действия Шамиля и султана. Пистолеты раздали, но уже через месяц воодушевление сошло на нет, и всадники стали дезертировать из отряда наиба. Особое влияние на черкесских старшин произвело появление российского отряда у Георгие-Афипского укрепления, который, по слухам, должен был разорить шапсугские аулы, если шапсуги покинут родные места. Новая попытка собрать из черкесских обществ отряды в помощь Шамилю провалилась.

К августу Хаджи Сулейман располагал лишь небольшой группой верных ему кабардинских хаджретов на реке Белая, у абадзехов. В том же месяце, сообщив, что отправляется к Шамилю за советом, он исчез. Никто точно не знает, какой была его дальнейшая судьба, но отдельные современники отмечали, что он, скорее всего, перешел на российскую сторону, где долгое время работал под руководством графа М. С. Воронцова над составлением воззваний к соотечественникам с призывом сдаться Российской империи и обличением имама Шамиля. Считается, что в первую очередь его провал как наиба был связан с попыткой слишком быстро и настойчиво ввести правила имамата, включавшие создание духовного суда, введение налогов и ограничений личной свободы, провозглашение равенства. Все это резко противоречило привычным традициям индивидуальной свободы и социальной иерархии черкесского общества. Отталкивал от идей Сулеймана-эфенди и его характер, спесивый и высокомерный. Идея введения законов и правил имамата как будто разбилась о скалу черкесского индивидуализма, однако история в очередной раз показала, какую важную роль играет харизма отдельных личностей.

Сразу после исчезновения Хаджи-Сулеймана, в сентябре 1847 года, абадзехи вновь отправили к имаму Шамилю своих депутатов с просьбой назначить им умного и надежного лидера. Новым наибом стал Мухаммад-Амин (Магомед-Амин), сумевший создать в горном обществе абадзехов простую государственную конструкцию на основе выработанных им законов и правил, согласованных с понятиями ислама и шариата.

Мухаммад-Амин Ассияло (настоящее полное имя Мухаммад Ассияло) родился в 1818 году в Дагестане, в аварском ауле Гонода и происходил из ветви знатной семьи казикумухских ханов, которые в XVII веке вынуждены были переселиться в Гоноду из-за внутренней вражды семей. Мухаммад – в честь восприемника-отца, Ассияло («сын Ассии») – в честь матери Ассии. Приставка Амин (Эмин) в арабском языке означает «верный». Ее Мухаммад добавлял к своему имени в конце писем при переписке с имамом Шамилем. Российские власти время от времени перехватывали письма и из них переняли его имя в искаженном варианте, из-за которого он стал известен как Мухаммад-Амин. Имам Шамиль в 1860 году, будучи в плену в Калуге, признавался, что только здесь, после войны, узнал от русских, что Мухаммад-Амин – это его наиб Мухаммад Ассияло. В 11-летнем возрасте Мухаммад-Амин потерял отца, погибшего во время набега на грузинские земли в 1829 году. Первоначальное образование Мухаммад получил у своего дяди кадия Даит-бека, далее продолжил его у знаменитого ученого Абдурахмана Согратлинского.

К концу обучения Мухаммад получил право называться хафизом, то есть человеком, знающим Коран наизусть. В 1834 году ему присвоили статус мюрида – так называли учеников в исламском суфизме, религиозном учении, распространенном на Восточном Кавказе. Учителем его стал имам Шамиль.

Вначале Шамиль назначил Мухаммада своим наибом в Малую Чечню (современную Ингушетию), но обращения абадзехских старшин с просьбами о помощи в борьбе с Российской империей вынудили Шамиля глубоко задуматься, к тому же они заявили, что, если он не даст им подходящего человека, они будут цепляться за полы его черкески, не давая отправиться в рай. Шамиль всерьез обеспокоился и предложил назначить наибом своего секретаря Мирзу Амир-Хана, но тот отказался, и тогда Мухаммад Ассияло предложил свою кандидатуру. Шамиль не считал его способным наибом, но после спора с Амирханом Чиркеевским утвердил Мухаммада наибом Черкесии при поддержке шейха Джамалуддина Кази-Кумухского.

С назначения Мухаммада Ассияло наибом началась история одного из самых ярких лидеров Западной Черкесии середины XIX века. Большую часть времени он действовал самостоятельно, исходя из собственного видения военно-политической борьбы, но признавая духовное лидерство своего наставника и его советы.

Считается, что Мухаммад-Амин прибыл в Черкесию в конце 1848 года в торговой телеге, в которой он с большим риском пересек российские владения в Кабарде и появился в верховьях реки Белая. Существует и другое мнение, согласно которому Мухаммад-Амин прибыл к абадзехам на год раньше и долгое время себя не выдавал. Это, похоже, очень близко к истине, поскольку Мухаммад не был готов к своей миссии, она не планировалась Шамилем, а значит, ему нужно было время, чтобы внимательно изучить социальную структуру, обычаи, привычки, законы, правила и язык вверенного ему общества, которым он не владел. В 1847 году отдельные черкесские старшины попытались провести самостоятельные реформы, основанные на опыте предыдущих наибов Шамиля. Разница была в том, что они намеренно устраняли из этой реформы религиозные начала, столь раздражавшие большую часть старшин с их формальным отношением к религии, либо исповедовавшие народные формы христианства, как это было в горах у побережья Черного моря. Старшины предложили передать всю полноту власти народным собраниям, которые должны были превратиться из совещательного органа в исполнительный. Решения таких собраний должны были неукоснительно исполняться под страхом наказания, а для их исполнения набиралось специальное ополчение. Общество разделялось на управляемые общины во главе со старшинами, избранными народом и верными народному собранию. Новые правила не требовали ведения священной войны, предлагали свободу совести и не затрагивали прав свободных крестьян на владение рабами. Таким образом, реформаторы пытались достигнуть единства, не затрагивая прямо религиозных чувств и интересов тех, кто желал зарабатывать на торговле с Российской империей. Однако последние два пункта показались многим сомнительными, и жители прибрежных «христианских» общин, а также окрестностей российских фортов наотрез отказались подчиняться новым правилам, за ними последовали и знатные сословия, не желавшие подчиняться народу.

Мухаммад-Амин внимательно наблюдал, собирал вокруг себя сторонников из числа реформаторов, разочарованных провалом своих идей. К концу 1848 года Мухаммад-Амин сформировал личную гвардию, «муртазеков», с которыми повел агитацию о вооруженном сопротивлении Российской империи, полном прекращении всех форм отношений с гарнизонами военных крепостей и меновыми дворами. То есть пошел по пути предшественников. Для объединения черкесов с их с трудом совмещаемыми интересами он ввел шариат. На состоявшемся в конце января 1849 года народном собрании абадзехов в верховьях реки Пшеха «шейх Магомед-Эмин» зачитал собравшимся письмо от имама Шамиля, в котором черкесам предписывалось подчиниться новому наибу. Приняли его неоднозначно.

Внедряемый Мухаммадом мюридизм предполагал создание системы управления, похожей на систему имамата Шамиля, с его строгим следованием духовному лидеру и низовой демократией, но с учетом черкесских традиций, которые мудрый наиб постарался не ломать сходу, как его предшественники. Но самые болезненные вопросы, с которыми столкнулись прежние наибы, Мухаммад-Амину так и не удалось разрешить. В течение года он непреклонно шел к достижению своей цели, но в ответ получил жесткое сопротивление со стороны черкесской знати, не желавшей терять крестьян и рабов, которым в этой новой системе были обещаны свобода и равенство.

Раздражение эта система вызывала и в соседних иерархических обществах, зато простых крестьян и старшин такой оборот дел радовал. Запрет Мухаммад-Амина на всякое общение с российскими гарнизонами блокировал торговлю, которая приносила прибыль знати и крупным старшинам. У абадзехов ни тех ни других в достатке не было, потому и власть нового ставленника у них распространилась легко. Под запрет попала и работорговля, которая была для многих уорков главным источником благополучия. За получение жалованья и наград от российского правительства теперь можно было в лучшем случае попасть в тюрьму, а в худшем лишиться жизни, и это стало последней каплей для черкесской знати. Любое сопротивление новый наиб давил в корне. Например, на одном из народных собраний махошевский князь Магомед-Гирей Богарсуков, тот самый, что получил ранение в провальной битве Хаджи-Мухаммада несколькими годами ранее, был обвинен Мухаммад-Амином в связях с российскими властями и немедленно расстрелян прямо на народном собрании, что по черкесским меркам было вопиющим случаем.

Весной 1849 года Мухаммад-Амин впервые применил новую тактику войны. Пользуясь разливом рек, он небольшими отрядами начал вторгаться в земли лояльных Российской империи черкесских обществ и подчинять их. Его власть признали махошевцы, егерухаевцы и темиргоевцы, которые не могли ни получить помощь извне, ни сбежать на российскую сторону. Только в верховьях реки Уруп, где он пытался переманить на свою сторону кабардинцев и бесленеевцев, эта тактика оказалась неэффективной. Генерал-майор Н. И. Евдокимов, в будущем – гроза Кавказа, успешно перекрывал ему все пути.

Зимой 1849/50 года российские войска принудили кабардинцев и абазин-башилбаевцев этого района выселиться на реку Зеленчук в наказание за связь с наибом. Осенью 1850 года Мухаммад-Амин пытался увести их в горы и напасть на казачьи станицы, но его планам не суждено было сбыться. Одной из главных целей Мухаммад-Амина была попытка сломать устоявшуюся в Российской империи концепцию деления кавказских обществ на «мирные» и «немирные», то есть лояльные и нелояльные. Фактически наиб создавал ситуацию, где грань между первыми и вторыми размывалась. Особенно сильно страдали «мирные» общества, которые первыми попадали под удары российских войск, отдуваясь за всех.

В первые годы Мухаммад-Амин провел в подвластных обществах Черкесии ряд реформ. Всю территорию подчиненного ему абадзехского общества он разделил на двенадцать участков, а все черкесские земли – на 4 округа, в каждом из которых появились «мехкеме» – органы управления, в ведении которых находились религиозные и общественные дела. Четыре таких мехкеме появились в землях абадзехов – на реках Белая, Пшеха, Пчас и Псекупс. Чуть позже они появились среди шапсугских и натухайских общин на реках Антхыр, Кудако и Псебепс – в обществах, непосредственно относившихся к традиционной сфере влияния Сефер-бея Зана. Мехкеме состояли из пяти выборных лиц под председательством муфтия, выбранного народом эфенди и совета из трех кадиев. В каждом мехкеме были мечеть, суд, религиозная школа, яма для заключения преступников или противников нового порядка, конюшня, провиантский магазин и помещения для управляющих. Для вооружения мехкеме, помимо оборонительных сооружений, черкесские старшины, по требованию Мухаммад-Амина, собирали старые артиллерийские орудия, захваченные в прошлом в российских фортах или на разбившихся кораблях. Приведением их в порядок и обучением занимались собранные из российских пленных и польских дезертиров артиллеристы.

Каждый участок обязался выставить по 100 всадников, по одному с каждого двора. Они не имели права отлучаться из своих аулов без разрешения и составили ядро постоянного войска наиба. Часто разъезжая по Черкесии со своими сторонниками и мобильным артиллерийским орудием (для убедительности), Мухаммад-Амин призывал на борьбу с Российской империей и сурово карал изменников. Истории его судебных расправ спустя века превратились в легенду о том, что он якобы предлагал приговоренным прыгнуть через Хаджохскую теснину на реке Белая в Адыгее. Выживших полагалось миловать, но таких случаев не было.

Реформы Мухаммад-Амина привели к распространению мюридизма в горной Черкесии, остававшейся под влиянием традиционной религии и народного христианства, но восприятие новой веры черкесами имело свои особенности. Религия не приживалась в чистом виде, а принимала лишь те нормы, что были похожи на понятия старинного этикета и обычаев. Идеи джихада и газавата не находили отклика в черкесском обществе, как это было в Чечне и Дагестане.

Главной целью Мухаммад-Амина стали те черкесские общества, которые оказались лояльны либо нейтральны по отношению к российской власти. Он стремился настроить их враждебно по отношению к русским. В течение зимы 1849/50 года наиб подчинил своему влиянию черкесские общества махошевцев и егерухаевцев. Весной он переманил на свою сторону большую часть бжедугов, пользуясь разливами рек. Бжедугов пытался защитить казачий генерал-лейтенант Г. А. Рашпиль, но опоздал. Осознав, что большая часть населения поддерживает наиба, он вынужден был отступить по пояс в воде с немногочисленными лояльными бжедугскими князьями и уорками. В апреле того же года наибу удалось уничтожить две линейные сотни казаков, неудачно перешедших реку Лаба. В июне 1850 года огромное количество крестьян и некоторые простые уорки из общества темиргоевцев ушли в горы, привлеченные новой, более гибкой политикой наиба. Ценой огромных усилий и военных стычек ему удалось привести к присяге шапсугов и натухайцев на северных склонах гор, которые продолжительно сопротивлялись нововведениям. На южную сторону гор, к Черноморскому побережью Мухаммад-Амин пока не решался переходить, хотя его призывали к себе убыхи. В том же году ему чуть было не удалось захватить в плен великого князя Александра Николаевича, будущего императора Российской империи, во время его поездки по Черноморской кордонной линии вдоль реки Кубань. Благодаря полученным сведениям об угрозе нападения царский конвой изменил маршрут. Спустя 11 лет Александр II решит судьбу и Мухаммад-Амина, и всего черкесского народа на открытых переговорах в самом центре абадзехских земель.

В конце 1850 года, желая хотя бы на время успокоить черкесскую знать, Мухаммад-Амин женился на дочери влиятельного темиргоевского князя Шеретлука Болотоко, что вызвало удивление и возмущение знатных уорков, в понятии которых наиб был простолюдином. После свадьбы Мухаммад-Амин объявил всех мусульман равными и освободил крестьян и рабов, принявших мусульманство. Его решение вызвало приток крепостных крестьян под его защиту и открытые конфликты с черкесской знатью из-за них. Эта ключевая проблема в идеологии Мухаммад-Амина помогала последователям Сефер-бея Зана, к которому стягивались представители обиженной наибом черкесской знати. Русские и польские рабы из солдат, казаков, профессиональные артиллеристы, получив свободу с принятием ислама, вошли в состав личной гвардии наиба и его артиллерийских отрядов.

На Мухаммад-Амина ополчились не только князья и уорки равнинных черкесов. Убыхские общинники и вожди, уорки прибрежных причерноморских обществ, после признания равными всех мусульман причислили Мухаммад-Амина к врагам. Масла в огонь добавила попытка зимой 1850/51 года навязать мюридизм прибрежным черкесским обществам. Военное командование Российской империи воспользовалось ситуацией и начало подкуп недовольных, чтобы столкнуть лбами стороны. Той же зимой старый друг семейства Зан Л. М. Серебряков с отрядом российских войск разорил «мехкеме» Мухаммад-Амина в ауле Худако и прошелся по натухайским землям в долине реки Адагум, что заставило местных жителей отринуть власть наиба. Вслед за этим часть шапсугских старшин обратилась к российским властям с просьбой о помощи в уничтожении власти наиба в своих землях, однако Мухаммад-Амин был все еще силен.

В апреле 1851 года вице-адмирал Л. М. Серебряков, бывший после отставки Раевского начальником первого отделения линии и укрепления в Новороссийске, получил должность начальника Черноморской береговой линии. В это время Мухаммад-Амин утвердил свою власть у убыхов, которые, правда, отказались вводить у себя судопроизводство на основе шариата, и отправился вдоль Черноморского берега на запад, до Джубы (Джубги). Через своих представителей он велел уничтожать христианские символы в священных рощах, принуждать местных жителей к отказу от выполнения традиционных обрядов, к постройке «мехкеме» и мечетей.

Сильное сопротивление наибу оказало старинное, большое шапсугское общество Гуайе, проживавшее в долине реки Псезуапсе, где сегодня находится центр Лазаревского микрорайона города Сочи. Гуайе представляли собой своего рода переходную форму от союза родов к самостоятельному обществу, субэтнической группе, как шапсуги или натухайцы. Возможно, они до последнего сохраняли остатки народной христианской веры, которая позволяла им прежде занимать высокое социальное положение среди обществ побережья. Активное сопротивление привело к их исчезновению к концу Кавказской войны. И все же автору приходилось общаться с потомками этого большого союза фамилий в ауле Наджиго, на западной окраине Большого Сочи. Многие из них, скрывая свое происхождение, приняли фамилии других шапсугских семей, таких как Ачмиз или Шхалахо. По одной из версий, часть членов кабардинской фамилии Хандоховы и Хамдоховы имеют отношение к Гуайе.

Повторились столкновения между прибрежными черкесскими обществами, похожие на те, что вызвала попытка османской администрации внедрить ислам в конце XVIII века. До конца апреля Мухаммад-Амин успел закончить дела на Черноморском берегу и перебрался на северные склоны, где помог кабардинцам и абазинам-башильбаевцам бежать в горы.

В чем причина успеха Мухаммад-Амина по сравнению с его предшественниками? Казалось бы, ничего нового он не придумал, все его действия во многом повторяли политику прошлых наибов. Ответ на вопрос кроется в личности Мухаммада Ассияло. Это был человек талантливый и расчетливый, способный грамотно планировать свои действия и их последствия. Но главное его качество заключалось в феноменальной памяти и способности красиво, убедительно выступать на публике. В черкесском обществе ораторское искусство было в большом почете. Самые влиятельные старшины приобретали свой высокий статус во многом за счет возможности красиво и убедительно выступать с речами на народных собраниях. Преимущество Мухаммад-Амина было решающим: в глазах черкесских общин он выглядел как опытный лидер и полководец. А яркие выступления на народных собраниях спасали его в безвыходных ситуациях, из которых любой другой не вышел бы живым.

Однако стремительное подчинение практически всей Западной Черкесии не привело к закреплению власти наиба. Дали о себе знать накопившиеся противоречия. Первыми поколебались темиргоевцы, давно бывшие к России лояльными и подчиненные Мухаммад-Амином лишь благодаря удачному разливу весенних рек. Препятствуя влиянию на них наиба, российские войска построили в начале 1851 года Белореченское укрепление на границе абадзехских и темиргоевских границ. Влияние этого военного акта на черкесские умы было столь сильным, что даже сами абадзехи не решились препятствовать российским отрядам, которые в конце того же года вошли на разведку в Майкопское ущелье на их землях. В мае 1851 года российские войска переселили бесленеевцев из верховьев реки Уруп к ее впадению в реку Кубань на равнине, недалеко от военных фортов. Мухаммад-Амин не мог противостоять военным отрядам на реке Белая, но попытался перехватить бесленеевские общины, чтобы увести их в горы. Закончилась эта акция весьма печально. Наиб успел перехватить жителей трех аулов со всем имуществом. 14 мая его отряды были застигнуты врасплох на реке Уруп генералом Н. И. Евдокимовым. Бросив имущество, всадники Мухаммад-Амина с жителями начали отступать к ближайшим высотам, где их встретил кавалерийский отряд начальника центра Кавказской линии Г. Р. Эристова и окончательно разбил.

Мухаммад-Амин с дюжиной всадников вынужден был спасаться бегством, а для бесленеевцев эта акция окончилась катастрофой с множеством погибших и полной потерей имущества. Весть об этом поражении разлетелась по всем обществам, которые, словно фишки домино, начали выпадать из цепочки влияния, выстроенной новым наибом Шамиля.

Первыми подняли мятеж шапсуги. В июне они сожгли здания «мехкеме» и ряд мечетей в своих землях, после чего вновь вернули в священные рощи свои старые кресты. Одним из главных зачинщиков разрушения центрального «мехкеме» на реке Антхырь был лояльный Сефер-бею Зану шапсугский старшина Хоротоко Хамырза Кобле. Российской администрации, через лояльных князей и уорков, удалось убедить крестьян из обществ темиргоевцев и бжедугов вернуться с гор. К октябрю от наиба ушли абазинские общества Лабы, остатки бесленеевцев и кабардинцы. К концу года российским властям принесли присягу все бжедуги, а большая часть лояльных Мухаммад-Амину абадзехов прислали в крепость Прочный Окоп на реке Кубань депутацию из 200 старшин для мирных переговоров. Наиб вынужден был прятаться в последней лояльной ему абадзехской общине на реке Псекупс.

В начале 1852 года положение Мухаммад-Амина можно было описать одним словом – катастрофа. Казалось, он повторил судьбу своих предшественников, которые каждый раз после военных поражений теряли влияние в черкесских обществах. Но тут проявил себя особый характер и ораторский талант нового наиба. Весной на народном собрании абадзехов Мухаммад-Амин произнес яркую речь, которая произвела сильное впечатление на присутствующих. Он страстно говорил об осложнении отношений между Российской и Османской империями, о будущей неизбежной войне между ними и о том, что турки полны решимости защищать независимость кавказских мусульман, ради чего пора сплотиться под его знаменами на основе шариата. Наиб сделал одну важную оговорку в надежде, что о ней забудут. Он пообещал, что, если его слова не оправдаются через полгода, он откажется от притязаний на власть и уедет из Черкесии либо займет должность простого муллы. Резонанс этой искусной речи был столь впечатляющим, что обреченный было на поражение Мухаммад-Амин получил второй шанс.

Летом 1852 года, сразу после его знаменательного выступления, к Мухаммад-Амину вернулись абадзехи и убыхи, а после продолжительных совещаний и споров на народных собраниях – причерноморские черкесские общества. Летом наиб прибыл к убыхам, у которых восстановил свои мехкеме. Отсюда в сентябре 1852 года он начал серию нападений на лояльные российским властям общины джигетов (садзов) долины реки Мзымта, чтобы перекрыть путь из Абхазии. В первый раз ему не удалось это сделать: путь Мухаммад-Амину перерезал Л. М. Серебряков с десантным отрядом. В октябре наиб решился на второй поход, и на этот раз погода сыграла ему на руку: десантный отряд Серебрякова не сумел высадиться на берегу из-за бури. Джигеты покорились наибу, и лишь немногие их князья успели бежать в Гагринское укрепление. К зиме Мухаммад-Амин вернулся в земли абадзехов, откуда безуспешно пытался повлиять на небольшие черкесские общины в междуречье Кубани и Лабы, контролируемые российскими властями.

Весной 1853 года Мухаммад-Амин перешел к более решительным действиям. Столкновений с крупными военными отрядами наиб избегал, так как трезво оценивал силы. Им была разработана тактика нападений небольшими отрядами в ближайших от лояльных ему обществ окрестностях. Черкесские старшины и уорки в пределах Черноморской береговой линии начали череду непрерывных нападений на форты. В ответ российское военное командование усилило посты и провело серию контратак. Наиб не успел надлежащим образом реорганизовать свои отряды и улучшить технику борьбы, чтобы успешно выдерживать сражения с крупными военными отрядами. Это заставило его взять паузу и задуматься над переобучением черкесских отрядов и завершением создания собственной артиллерии руками муртазеков из русских и польских солдат, принявших ислам.

Той же весной к наибу начали возвращаться крестьяне и уорки из наиболее близких к российским военным линиям обществ: бжедугов, кабардинцев, темиргоевцев, махошевцев, егерухаевцев, а также часть абазинцев. В апреле по приглашению шапсугских и натухайских обществ Мухаммад-Амин вновь прошел по восточной части Черного моря, низвергая кресты и восстанавливая деятельность мехкеме. Он перешел через горы в долину реки Адагум, где первым делом расстрелял шапсугского старшину Хоротоко Хамирзу Кобле как главного организатора оказанного ему два года назад сопротивления. Путь наибу пытался преградить Л. М. Серебряков, но Мухаммад-Амин уклонялся от боя и умело обходил российские войска, используя мобильность своих отрядов. Чтобы указать российским властям на их беспомощность в попытках удержать натухайцев, наиб отправил сильный отряд к Новороссийску. Черкесские всадники перекрыли каменными завалами дорогу на горном хребте к северу от города, которую только через месяц разблокировал отряд генерала А. О. Дебу.

К маю 1853 года влияние Мухаммад-Амина во всей Черкесии не только было восстановлено, но усилилось более прежнего. Он попытался прорваться в Карачай и далее – на соединение с имамом Шамилем, но потерпел неудачу. Все тот же старый враг наиба – генерал Н. И. Евдокимов преградил ему путь. Отсутствие провианта и особой поддержки среди карачаевцев вынудили Мухаммад-Амина отступить. Попытка атаковать станицу Вознесенскую и вновь увести в горы бесленеевцев также провалилась. Однако это не повлияло на репутацию наиба. В конце весны и летом 1853 года черкесские отряды беспрерывно атаковали российские укрепления как на северной покатости гор, так и на Черноморской береговой линии, включая ненавистное Мухаммад-Амину Белореченское укрепление, стеснявшее его действия в самом центре лояльных ему абадзехских земель, правда, серьезного урона эти нападения российским фортам не нанесли.

Находившийся в это время в Адрианополе Сефер-бей Зан активно сотрудничал с Мухаммад-Амином, считая его своим союзником в общем деле. Возможности Сефер-бея были ограничены в силу заметного влияния российской дипломатии на османский двор. В 1851 году, когда Мухаммад-Амин потерпел первый провал и от него отошли убыхи, шапсуги и натухайцы, в землях последних появился младший сын Сефер-бея – Измаил, в народе более известный под именем Карабатыр, что в переводе с татарского означает «черный богатырь». С наступлением совершеннолетия он вернулся из убыхских земель на родину с желанием восстановить разоренное имение отца. В декабре 1851 года его случайно повстречал по дороге к Новороссийску старый друг семейства Зан – адмирал Л. М. Серебряков, начальник Черноморской береговой линии. Как покровитель семейства, он предложил молодому человеку помощь и пригласил его к себе в гости в керченское имение. Между ними установились дружеские отношения, и Карабатыр Зан обратился к вице-адмиралу с просьбой принять его в подданство Российской империи и помочь восстановить хозяйство в окрестностях Анапы. Он написал своему отцу Сефер-бею, прося его одобрения для такого решительного шага либо разрешения приехать к нему в Турцию, чтобы служить рядом с ним. К этому письму Лазарь Серебряков добавил пару строк о том, как важно на деле объединить черкесские общества, некогда уважавшие семейство Зан. Карабатыр не стал дожидаться ответа отца и начал восстанавливать родовое имение в Куматыре, лежавшее в руинах почти 20 лет.

В ответном письме Сефер-бей Зан выразил мнение, что подобные действия Карабатыра приведут к признанию его изменником и предателем в черкесских обществах, что сделает его бесполезным для российских властей. Удаление же его из края вызовет восстания, которые приведут к еще большим жертвам. При этом возвращение Карабатыра в Османскую империю Сефер-бей считал несвоевременным. Тем не менее он признал, что окончательное решение должно остаться за сыном, и в очередной раз заверил в готовности вернуться со старшим сыном Магомед-Гиреем на родину с принятием российского подданства, о чем отдельно просил Серебрякова. Однако российские власти больше не доверяли ему, памятуя два прошлых отказа от переговоров.

Тем временем Карабатыр вошел в число доверенных лиц Серебрякова. Отец оказался прав: старшины шапсугских и натухайских обществ пытались уговорить его прекратить эти отношения. В 1852 году, во время второго победоносного похода Мухаммад-Амина по черкесским обществам, наиб также обратился с похожими требованиями к Карабатыру, но тщетно. Посыпались угрозы, которые Карабатыр поначалу игнорировал, поскольку его поддерживала часть старшин, предпочитавших союзнические отношения с Россией. Между тем Карабатыра Зана подстерегали на дорогах и всячески преследовали. 29 августа 1852 года неизвестные сожгли его недавно отстроенное имение в ауле Куматырь. Карабатыр был честен и открыто показывал свою переписку с отцом и Мухаммад-Амином своему покровителю. Серебряков, в свою очередь, предпочитал выждать время, чтобы убедиться в верности Карабатыра Российской империи, прежде чем обращаться к царю с просьбой принять его в подданство. Он все еще надеялся повлиять через сына на отца.

К тому времени Сефер-бей Зан окончательно перебрался в Адрианополь, где получал достаточное для жизни жалованье от османских властей и вел переговоры с различными черкесскими посланцами. Российские дипломаты распускали слухи о его пьянстве и мотовстве, стараясь выставить его беспомощным и слабым старцем в глазах соотечественников. В конце 1852 года Серебряков, после совещаний с князем Воронцовым, вновь предпринял попытку уговорить старого друга на прежние условия возвращения. В своем письме он попытался сыграть на отцовских чувствах, подробно описывая, как живет и преуспевает его сын Карабатыр в восстановленном имении в Куматыре с подвластными ему семействами. Он яркими красками описал идиллию в натухайском обществе, примирившемся с российской властью, построившей дороги, по которым можно безопасно путешествовать через горы. Серебряков предложил Сефер-бею Зану вернуться к нему в Керчь, а имение под Анапой оставить за младшим сыном. В качестве компенсации вновь предлагалась сумма в 1000 рублей серебром в год. В марте 1853 года Сефер-бей Зан ответил старому другу в своем обычном стиле. Он был рад за сына и мирные отношения соотечественников с российской администрацией и сообщал, что никогда не держал зла на империю. Однако отказывался от щедрого предложения, поскольку оно могло подорвать его авторитет в черкесских обществах, что сделало бы его таким же бесполезным, как его сын. Особенно если речь шла о возвращении в Керчь, а не прямо на родину. Таким образом, он заключал, что не имеет намерений вредить России и готов даже попытаться объединить черкесские общества под единой властью, чтобы принести мир на их землю, но предложенный способ его не устраивал, разве только если он получит полное прощение царя, оставаясь в Османской империи, и отсюда будет работать на общее благо.

Серебряков был разочарован ответом. 8 мая 1853 года он послал Сефер-бею еще одно письмо с изложением имперского видения черкесского вопроса, в котором упор делался на пункты Адрианопольского договора. Придание Сефер-бею Зану статуса «посла черкесского народа» Серебряков считал невозможным, поскольку черкесский народ с момента заключения договора считался частью Российской империи и не имел права посылать каких-либо депутатов самостоятельно, тем более из числа подданных Османской империи. Взаимная переписка об условиях возвращения Сефер-бею Зана продолжалась до середины 1853 года, пока российскому консулу в Адрианополе не стало известно, что тот ведет двойную игру. Российские шпионы перехватили ряд посланий Сефер-бея к черкесским старшинам, которые он передавал через агентов из грузинских армян. К тому моменту администрация Российской империи потеряла всякое влияние на черкесские общества, перешедшие под контроль Мухаммад-Амина.

Параллельно с этими событиями на черкесском побережье появились новые «игроки». В 1850-е годы лорд Стрэтфорд Каннинг, будучи британским послом в Константинополе, начал вербовать европейских наемников, среди которых большую роль играли польские эмигранты. Подавление польских национальных восстаний вызывало отток множества поляков в страны Европы, где они искали возможности включиться в борьбу с Российской империей на любом фронте. Таким фронтом стал Кавказ, где на российской стороне служили или просто проживали сосланные на Кавказ соотечественники. Среди поляков было много дезертиров, которые бежали из ненавистных им российских войск к черкесам. В Европе же стали собираться отряды из авантюристов разных наций, но особенно из поляков и венгров. Поддержанные деньгами Британии и Австрии, они отправлялись через Константинополь воевать на Кавказ. Сами эти державы предпочитали оставаться в тени во избежание ненужных им дипломатических конфликтов. Только Османская империя более-менее открыто пыталась поддерживать наемников, но ее ресурсов не хватало, и на нее давили российские дипломаты. Лорд Каннинг помогал отдельным наемникам организовывать экспедиции к черкесским берегам для провоза вооружения к черкесским обществам и помощи в обучении современным методам ведения войны. Он уже знал, что события в скором времени приведут к военному конфликту, чему и сам активно способствовал.

В 1851 году отдельные атаки с черкесской стороны на береговую линию возглавляли поляк Младецкий и итальянец Пичикини. В 1852 году Каннинг после небольшой отлучки в Британию, где получил звание виконта Стрэтфорда де Рэдклиффа в графстве Сомерсет, вернулся в Константинополь и с утроенной силой начал проводить антироссийскую политику. В 1853 году в Османскую империю прибыл князь А. С. Меншиков с миссией по заключению компромиссного соглашения с османским султаном относительно защиты христианских святых мест. Из-за этого вопроса император Николай I вступил в спор с французским императором Наполеоном III. Лорд Каннинг уговорил османское правительство отказаться от соглашения с Россией, убеждая его в том, что следующим шагом станет политическое подчинение Османской Порты российскому царю. Эти события стали одним из поводов для начала Крымской (Восточной) войны.

Ощущение скорой войны витало в обществе. Благодаря Сефер-бею Зану и его британским коллегам Мухаммад-Амин знал, что дипломатический кризис в Константинополе неминуемо закончится войной. Он активно готовился к ней, летом 1853 года оставшись у убыхов, собирая провиант и бойцов, а также подкрепляя свою власть на народных собраниях заявлениями о скорой войне. Когда в апреле 1853 года Мухаммад-Амин с многочисленными последователями вошел в натухайские земли, на его сторону начали переходить все окрестные общества. Карабатыр Зан вынужден был бежать под защиту Николаевской станицы рядом с Анапой, с почти 250 семьями подвластных ему крестьян. Мухаммад-Амин безрезультатно обращался к Карабатыру с предложением уйти в горы, но, получив отказ, уничтожил аул семьи Зан. Такая решимость сына Сефер-бея убедила Серебрякова в его надежности, и в июне 1853 года он обратился к императору Николаю I с ходатайством о назначении Карабатыра Зана поручиком кавалерии с окладом в 300 серебряных рублей в год.

События стремительно выходили из-под контроля российских властей. 26 июля многотысячный черкесский отряд Мухаммад-Амина трижды осаждал Гостагаевский форт, гарнизон которого спасся благодаря тому, что под ружье встали женщины и дети. Серебряков понимал, что Карабатыр Зан долго не продержится на их стороне. С одобрения князя Воронцова он предложил Карабатыру отбыть в Турцию к отцу либо уйти с подвластными ему семьями в горы, но при условии предупредить об этом решении заранее. 8 января 1854 года Карабатыр Зан объявился в Новороссийске, где передал начальнику первого отделения Черноморской береговой линии генерал-майору А. И. Дебу прошение принять его в Собственный Его Величества конвой – высшую категорию службы кавказцев в Российской империи. Карабатыр заверял, что сообщения о том, что его отец Сефер-бей Зан якобы назначен бимбаши, командиром батальона, в османских войсках для нападения на Гурию в грузинских владениях Российской империи, являются ложью, распространяемой Мухаммад-Амином, чтобы повредить репутации семьи Зан. На самом деле эти сведения оказались искаженной правдой.

Спустя 10 дней, в ночь с 18 на 19 января 1854 года, Карабатыр Зан поджег свое имение и ушел со всеми подданными в горы. Остатки его владения были распроданы, чтобы покрыть долги семьи Зан. Вскоре генерал Дебу получил от него письмо, в котором Зан сообщал, что решил перейти на сторону соотечественников.

Шел третий месяц роковой для Российской империи Крымской (Восточной) войны, значительно изменившей судьбу народов Северного Кавказа. И пока Мухаммад-Амин и Сефер-бей Зан проверяли на прочность свои связи в Османской империи и авторитет в черкесских обществах на Черноморском побережье Кавказа, все громче звучал голос новых лидеров движения. На сцену выступили убыхские вожди из влиятельного рода Берзеков.

Военачальник убыхов, черкесский Вашингтон, убыхский Шамиль, лидер черкесского мира, непримиримый борец за свободу, опытный дипломат, отец девяти сыновей и уважаемый мусульманин – вот как соотечественники оценивали Хаджи Исмаила Догомуко Берзека.

Род Берзеков был одним из самых влиятельных в эпоху Кавказской войны. С 20-х годов XIX века Берзекам принадлежала власть в Убыхии, построенная на авторитете семьи в условиях относительно эгалитарного общества. В социальном отношении убыхи несколько отличались от своих черкесских и абхазских соседей. Их вожди не обладали всей полнотой власти над народом, у них не было крепостных крестьян, которых заменяли рабы, а общество жило относительно свободно. Крестьяне и рабы, принадлежавшие к знатным фамилиям, не были лишены прав, владели оружием и выступали в походы по первому призыву вождей или защищали землю как ополченцы. Многие из них были обеспеченными, что привело к распространению работорговли в Убыхии, поскольку каждый стремился обзавестись рабской прислугой. Крупнейшие решения в убыхском обществе принимались на общественных собраниях и подтверждались волей вождей. Знатные представители родов не имели права нарушить волю народа и подчинялись общим решениям.

В роду Берзеков, по обычаю аталычества, воспитывались владетельные князья и уорки Абхазии и Черкесии, такие как последний абхазский влиятельный князь Михаил Шервашидзе или Аслан-Бек, сын темиргоевского князя Джамбулата Болотоко, одного из лидеров темигроевского общества. К 1830 году род Берзеков состоял из 400 семейств, каждое из которых имело до 20 рабов и было способно выставить для похода до 3 тысяч воинов. Родовые аулы Берзеков располагались в долинах рек Сочи, Дагомыс и Шахе. Вдоль последней они образовали единый клан с шапсугским родом Шупако (Супако). В те годы убыхи стремительно расселялись на Черноморском побережье Кавказа, из-за чего враждовали с абазинским обществом князей Аублаа, владельцев прибрежных земель в долине реки Сочи. Берзеки вели интенсивную торговлю с Османской империей и жили богаче, чем их соседи. Вероятно, такой статус уходит корнями в давние времена. Из описаний османского путешественника и чиновника Эвлия Челеби (1611–1682), относящихся к 1640-м годам, известно, что прибрежные общества региона Сочи, которых ученые идентифицируют как абазинские и убыхские, жили очень богато за счет торговли и службы в Османской империи. Выходцы из этих мест образовали в Константинополе XVII века отдельный квартал в районе современного Топхане, где выстроили многочисленные дома. Своих детей они предпочитали отправлять на воспитание на родину, с одной стороны, сохраняя свои традиции, а с другой – укрепляя влияние семей, в том числе через распространение ислама. Росли каменные особняки и в верховьях рек Шахе и Сочи, что было несвойственно черкесской элите. Были среди убыхов, в том числе среди вождей, те, кто получал жалованье и награды на российской службе. В обмен на зерно, строевой лес, мед, кожи и дорогих рабов убыхи приобретали соль, ткани, посуду, оружие, металл, свинец и оружие у турок через порты в Адлере и на Мамайке.

Хаджи Исмаил Догомуко Берзек родился в 1763 году в родовом ауле Мытыхуаса в 12 километрах от морского побережья в долине реки Сочи. В 1823 году умер старший убыхский вождь Саад-Гирей Догомуко Берзек. При нем род Берзеков стал доминирующим. Тогда же убыхи впервые столкнулись с Российской империей, которая в 1810 году подчинила своей власти Абхазию и соседние общества джигетов (садзов). На общественном совете старшим вождем и военачальником убыхи избрали Хаджи Исмаила Догомуко Берзека. Впервые в русских источниках его имя упоминается в 1826 году, когда через посредничество шапсугских уорков Шупако (Супако) он пытался вести переговоры с российскими военачальниками. С 1827 года он с переменным успехом пытался организовать военный союз черкесских и абазинских обществ Черноморского побережья от Анапы до Гагр.

В 1835 году Хаджи Берзек возглавил штурм черкесскими отрядами Гагринского укрепления, в котором получил тяжелые ранения. Ему было 72 года, и лишь чудом он поправился, чтобы в следующем году повести убыхские отряды на очередной штурм. После высадки в убыхских владениях российского десанта и постройки Навагинского укрепления Хаджи Берзек вел от лица убыхских родов безрезультатные переговоры с полковником А. А. Розеном. В эти годы среди убыхов жил упомянутый в первой главе британский авантюрист Джеймс Станислав Белл, запечатлевший образ Хаджи Исмаила Догомуко Берзека в своих «Дневниках пребывания в Черкесии»: «Это был высокий человек с красивыми живыми серыми глазами. Его влияние определялось не только принадлежностью к сильнейшей среди убыхов фамилии и не только званием Хаджи, но также его кипучей энергией, храбростью и умом». Белл описывал его как ревностного мусульманина, воздержанного в еде, трезвенника, вспыльчивого и неустрашимого человека.

При поддержке черкесских и убыхских старшин Хаджи Исмаил Догомуко Берзек организовал в 1840 году ряд атак на Черноморские береговые укрепления, о которых мы упоминали ранее. В 1841 году его племянник Хаджи Догомуко Керендуко Берзек возглавил поход по побережью против абазинских обществ, отказавшихся от участия в борьбе с Российской империей. Тогда же Хаджи Исмаил Догомуко Берзек созвал собрание представителей причерноморских обществ, чтобы договориться о продолжении совместной борьбы, однако не все откликнулись на призыв: некоторые черкесские старшины предпочли остаться в стороне.

Хаджи Берзек вступил в мирные переговоры с новым начальником Черноморской береговой линии генералом И. Р. Анрепом-Эльмптом. В делегацию входил абазинский князь Али-Ахмет Аубла, тот самый, что несколькими годами ранее потерял свой родовой аул при высадке десанта в Сочи. Ходили слухи, что делегаты заключили мирный договор с Российской империей и решили покориться. По возвращении в родной аул убыхские общинники из народа арестовали Хаджи Берзека. Его отпустили только после получения клятвы верности в борьбе против российских властей. Аублаа Али удалось договориться с российским командованием о мире, но убыхи поймали и избили князя. Пришлось и ему дать клятву биться с русскими до последней капли крови. Хаджи Берзек возглавил убыхов и абазин для атаки на отряды карательной экспедиции генерала Анрепа. Как мы уже разобрали в первой главе, закончилось это кровавой битвой, которая не остановила переход российских войск по побережью Черного моря между фортами Святого Духа и Навагинским. В конце 1845 года убыхские вожди участвовали в переговорах с Российской империей в форте Навагинском, но безрезультатно: с обеих сторон возобладала идея войны.

В 1846 году Хаджи Исмаил, которому уже было 83 года, отправился во второе паломничество в Мекку со своим племянником Хаджи Догомуко Керендуко (Керантухом). Дорога оказалась слишком сложной, старец с трудом выдержал тяжелый переход и умер вскоре по возвращении домой. Убыхи собрали народный совет, чтобы выбрать преемника. У Хаджи Исмаила было девять сыновей, но все они погибли в ходе военных действий против Российской империи. После долгих совещаний совет избрал новым лидером его племянника 44-летнего Хаджи Догомуко Керендуко Берзека, который стал последним предводителем убыхского народа.

Хаджи Догомуко Керендуко родился в 1804 году в семье Хатажука Берзека. Вероятно, в юные годы он воспитывался в чужой семье, по традиции аталычества. В художественных источниках его обычно описывают как человека малоспособного к управлению народом, праздного и непорядочного. Бытует мнение, что он договорился с российскими генералами и получил чин и звание офицера, в то время как его дядя вел с Российской империей непримиримую войну. Так оно было или нет – последующие годы опровергли это утверждение. В 1839 году Хаджи Догомуко Керендуко Берзек впервые отправился в паломничество в Мекку, после чего получил титул Хаджи, как его и его знаменитый дядя. На обратном пути он встретился с Садык-пашой – агентом польской эмиграции в Константинополе, более известным как Михаил Станиславович Чайковский (1804–1886), с которым поддерживал доверительные отношения.

После смерти дяди и избрания вождем народа Хаджи Догомуко Керендуко Берзек продолжил переговоры с прибрежными черкесскими обществами о совместном союзе. Этим он показал народу, что продолжает политику своего предшественника. Однако на ранние годы его правления выпал пик могущества Мухаммад-Амина. Ему пришлось смириться с действиями наиба среди убыхов. К 1852 году Мухаммад-Амин полностью восстановил свою власть в черкесских обществах, включая убыхов, на некоторое время отодвинув убыхских вождей на второй план.

Летом 1853 года стало понятно, что международная обстановка вот-вот взорвется войной на Черном море. Облеченный огромным авторитетом, Мухаммад-Амин объединял вольные общества на основе шариата и выработанных им правил. В Османской империи готовился взять на себя управление черкесскими обществами Сефер-бей Зан. В землях убыхов ждал своего часа Хаджи Догомуко Керендуко Берзек, который еще не проявил своих амбиций. Такой была обстановка в Черкесии накануне больших перемен. Болезненная для Российской империи война, казалось, давала серьезный шанс в борьбе за независимость. Все понимали, что для этого нужно объединиться, но история в очередной раз показала, как интересы отдельных личностей порой идут вразрез с интересами народа.

В 1853 году Османская империя переживала внутренний раздрай, в государственной системе управления наблюдался упадок. На этом фоне серьезно обострились освободительные движения арабов, курдов и славянских народов, которые грозили империи развалом. Возникшая ситуация привела Николая I к идее восстановления Византийской империи под российским протекторатом. Эта идея владела умами российских властителей многие века после падения Константинополя, и каждый раз она приводила к войнам на юге. Николай I задумал отторгнуть от Османской империи славянские народы Балканского полуострова и христиан Анатолии, но это очень не нравилось Британии и Австрии, которые боялись усиления Российской империи в регионе. И если в прошлые годы Британия не находила себе союзников для борьбы с Россией, то в этот раз к ней готовы были присоединиться Австрия и Франция.

Casus belli вскоре представился. В октябре 1853 года между Российской империей и Францией разгорелся дипломатический конфликт из-за спора о правах владения церковью Рождества Христова в Вифлееме. Поскольку Палестина в то время находилась в руках османских властей, Николай I решил надавить на султана захватом Молдавии и Валахии, которые по условиям Адрианопольского мирного договора считались самостоятельными княжествами под российским протекторатом. Османские власти потребовали от Российской империи вывести войска из спорных княжеств, но получили отказ. 16 октября 1853 года Константинополь объявил Санкт-Петербургу войну, а через полгода, 27 марта 1854 года, к османам присоединились Британия, Франция и Сардинское королевство, находившееся с Францией в союзнических отношениях. Согласно планам Британии, Крым и Грузия должны были отойти к Османской империи, а Черкесия стать либо независимой страной, либо сюзереном султана, как это было в прошлом с Крымским ханством. В эти же планы входило привлечение Пруссии и Швеции на сторону союзников, чего в итоге не случилось.

Сразу после объявления о вступлении в войну союзные державы ввели в Черное море огромный флот в составе 100 кораблей и 3 тысяч орудий. Немногочисленная Черноморская эскадра Российской империи, даже с учетом ее усиления в конце 1853 года, была не в состоянии противостоять такой армаде. С первых дней войны со всей очевидностью проявилось техническое отставание российских вооруженных сил от европейских, особенно выразившееся в наличии у последних пароходов. В связи с этим российское военное командование приняло решение увести флот в бухту Севастополя и затопить часть судов, чтобы перекрыть в нее проход. Открытые для нападения с моря мелкие укрепления Черноморской береговой линии, за исключением Анапы и Новороссийска, имевших более-менее крупные береговые артиллерийские батареи, были оставлены войсками. Весь Черноморский берег, от Новороссийска на северо-западе до границ Абхазии и Мингрелии на юго-востоке, опустел, военные укрепления были уничтожены, а солдаты вместе с немногочисленными жителями вывезены вглубь территорий. Эвакуация проходила в марте 1854 года силами отряда кораблей под флагом вице-адмирала Л. М. Серебрякова, а также группами частных лиц на небольших торговых судах. Гарнизоны в количестве 5 тысяч человек со своими семьями, вольные промышленники, большая часть казенного имущества и вооружения были доставлены в Новороссийск и Геленджик, а из Абхазии – в мингрельские и имеретинские форты в Грузии. Тяжелое вооружение и артиллерию испортили и бросили на местах. Руководить обороной черноморских прибрежных владений российское командование назначило наказного атамана войска Донского генерал-адъютанта Михаила Григорьевича Хомутова – опытного командира, которому на тот момент было 58 лет. Для удобства управления фронтом ему подчинили Черноморское казачье войско и остатки войск Черноморской береговой линии – то есть весь Кубанский и Закубанский фронт.

Начало войны и значительное сокращение российского присутствия на Черноморском побережье Кавказа оказали на черкесские общества неожиданный эффект: они отказались от борьбы. К тому времени Западная Черкесия уже четверть века находилась в перманентной вялотекущей войне с Российской империей. Как только люди увидели, что давний враг сам оставил в руинах свои форты, возникла всеобщая эйфория. Люди поверили, что война заставила Российскую империю отказаться от амбиций овладения их землями и что эта свобода если не навсегда, то как минимум на долгие годы. Начавшаяся было интеграция черкесских обществ в единую конфедерацию, которая развивалась под давлением извне, остановилась. Вернулись старые порядки, где авторитет знати и старшин имел больший вес, чем авторитет религиозных лидеров.

После ухода российских войск из Абхазии весной 1854 года Сефер-бей Зан в звании паши прибыл в Сухум-Кале с османскими войсками, возглавляемыми главнокомандующим Мустафой Зариф-пашой и его британским советником Куршид-пашой, с отрядом солдат и артиллерией.

Султан дал Сефер-бею Зану поручение набрать из черкесских обществ ополчение и присоединить его к Батумскому корпусу в Кобулети, а также склонить на свою сторону владетеля Абхазии Михаила Шервашидзе. В течение года Зан рассылал черкесским старшинам воззвания, в которых приглашал собраться под знамена османского султана, а также предлагая радушно принимать европейских посланцев, но не доверять им. Черкесские старшины приходили к нему с многочисленными отрядами, в том числе убыхские лидеры во главе с Хаджи Догомуко Керендуко Берзеком, однако они отказывались вставать под османские знамена из опасения оставить свои земли беззащитными и потерять свободу в рядах регулярной армии. Для черкесского военного ополчения было свойственно собираться в крупные отряды для решения сиюминутных задач, но не для долгосрочной службы в регулярных войсках, тем более вдали от дома. Более того, для черкесской военной культуры важным фактором оставалась честь погибшего воина, которая предполагала, что тело (или хотя бы голова) героически погибшего в борьбе с врагами должно быть непременно доставлено в родные места даже ценой жизни его соратников. Нахождение вдали от родных земель ограничивало эту традицию, что было для многих неприемлемо. Сефер-бей Зан как выразитель традиционных идей и иерархической власти не был популярным лидером в самой многочисленной, но не слишком эффективной в военном плане прослойке черкесских вольных крестьян – тфокотлей. Они опасались, что Сефер-бей при поддержке султана попытается восстановить в их землях власть князей и уорков, которой они лишились более полувека назад. Почти год Сефер-бей избегал поездок в родные земли к натухайцам и шапсугам из-за нежелания появляться там без серьезной османской поддержки, но такая позиция подрывала его авторитет, вызывая подозрения в нелояльности народу.

Мухаммад-Амин, сумевший накануне войны объединить под своей властью большую часть черкесских обществ, искренне рассчитывал получить военную помощь султана и военный чин. Разногласия между черкесскими лидерами привели к еще большему расколу внутри обществ и отсутствию желания выступать на стороне османских войск.

В своих неудачах Сефер-бей Зан обвинил Мухаммад-Амина, который вынужден был приехать в Сухум-Кале, чтобы дать объяснения, оправдываясь тем, что многое сделал, чтобы ограничить российское влияние. Он утверждал, что черкесские старшины выставят ополчение, когда османские войска появятся в их землях, и вместе готовы будут напасть на российские военные линии. Эти доводы не убедили Сефер-бея Зана, и летом 1854 года Мухаммад-Амин отправился в Константинополь, чтобы разъяснить османскому султану детали политической обстановки в Черкесии и оправдать свои действия. В столице Османской империи его приняли хорошо и даже пообещали звание паши, но он не получил никаких реальных властных полномочий. Поэтому, вернувшись в Черкесию, он на какое-то время прекратил всякую активность. Это был первый конфликт Мухаммад-Амина и Сефер-бея за влияние. Впоследствии напряжение между ними все более усиливалось по причине явных противоречий в подходах к объединению черкесских обществ. В отличие от Мухаммад-Амина, Сефер-бей вел себя как типичный черкесский пши (князь), но его образ жизни и манеры были типично турецкими, как и у большей части черкесской элиты той эпохи. Вместо черкесской одежды он носил униформу обновленной османской армии, а его свита состояла из турок и татар. Впрочем, надежды черкесской знати на помощь Сефер-бея Зана тоже не оправдались; он стермился опираться на более многочисленный и сильный класс вольных крестьян, которым старался доказать свою лояльность.

Тогда же, в июле 1854 года, имам Шамиль в надежде на помощь османских войск совершил рейд в Грузию с многочисленными отрядами, в то время как столица Кавказского наместничества Российской империи, город Тифлис, охранялся всего-навсего двухтысячным отрядом российских войск. Войска Шамиля остановились в 60 километрах к востоку от столицы Грузии, когда стало понятно, что османские войска застряли на границах Абхазии, Менгрелии и Аджарии и не способны пробиться с запада к Шамилю для окружения российских войск. Шамиль решил отступить, и на обратном пути его сын Гази-Мухаммад разграбил владения потомков Александра Чавчавадзе в Цинандали, взяв в плен его вдову и сестру (внучек последнего грузинского царя) с детьми и прислугой.

Позже вдова Чавчавадзе и сестра с детьми и прислугой были выкуплены семьей за огромную сумму, с условием возвращения на Кавказ сына Шамиля Джемалуддина, жившего аманатом в Санкт-Петербурге и выросшего в среде российских офицеров, чуждой обществу его отца. Сумма выкупа в 40 тысяч серебрянных рублей оказалась разорительной для семейства Чавчавадзе, которое вынуждено было продать свое летнее имение в Цинандали царской семье Романовых, чтобы хоть как-то поправить финансовое положение семьи. Эта акция повредила репутации Шамиля среди европейских союзников, которые сочли такие действия варварскими.

Османская политика по отношению к кавказским лидерам была поразительно недальновидной, что замечали многие современники. Раздача одинаковых прав и обещаний поддержки обеим сторонам приводила к усилению конфликтов между ними, что парализовало любые формы возможной поддержки османских войск, как и процессы объединения. В действиях высших османских властей было заметно нежелание всерьез вести эту войну, о чем в своих мемуарах писали некоторые крупные военачальники. Помимо ситуации с черкесскими лидерами, показательным в этом отношении является случай с польскими наемниками, которые служили в отдельном османском батальоне. Во время их высадки в Абхазии османские власти сделали все возможное, чтобы исключить их сообщение с французским консулом, стремившимся заручиться их поддержкой в планировании общих военных акций на южном фронте. Подобным же образом османские власти действовали и по отношению к британским посланцам, саботируя их возможности напрямую влиять на черкесские общества. Сефер-бей Зан помогал своему начальству в этом деле.

Нежелание действовать Мухаммад-Амин объяснил на народном собрании абадзехов тем, что султан решил назначить им нового лидера – Сефер-бея Зана. Но такой ответ не устроил старшин абадзехов, которые не доверяли натухайскому князю. Сомнения усилились, когда к абадзехам приехал Карабатыр Зан в обществе османского и английского офицеров с предложением принять подданство султана. Карабатыр составлял список, и когда народ потребовал озвучить этот список, оказалось, что в него вошли лишь знатные люди. Выслушав упреки и обвинения, Карабатыр Зан вынужден был ретироваться, дав клятву, что не имел умысла восстанавливать права дворян при поддержке османской армии.

Авторитет Мухаммад-Амина укреплялся, чему способствовала бездеятельность Сефер-бея. С февраля 1855 года, когда боевые действия уже полгода шли в Крыму, европейский флот начал активные действия. Впервые серьезной бомбардировке подвергся Новороссийск, который, правда, сумел отбиться от атак союзного флота. В следующие два месяца европейская эскадра методично уничтожала оставшиеся на Черноморском побережье Кавказа российские укрепления, кроме Анапы и Новороссийска. Мухаммад-Амин отправил письмо английской королеве Виктории, в котором просил ее о помощи Северному Кавказу в борьбе с Российской империей. С Мухаммад-Амином связались представитель французского маршала Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно и адмирал английского флота барон Эдмунд Лайонс, заинтересованные в союзниках в российском тылу. Они предложили наибу обеспечить им безопасный маршрут для наступления через Грузию в Крым либо поддержать их боевыми действиями в Анапе и Новороссийске. Мухаммад-Амин продолжал настаивать на десанте в черкесские земли англо-французских войск в составе 2–3 тысяч человек и обещал выставить 6 тысяч всадников. Договориться им не удалось, что значительно ударило по авторитету Мухаммад-Амина в европейских военных кругах и надолго ухудшило отношение наиба к европейским представителям.

В середине мая 1855 года Сефер-бей Зан начал действовать. Вместе с османским главнокомандующим Мустафой Зариф-пашой он впервые за многие годы появился в родных натухайских землях и приступил к подготовке черкесских обществ к дерзкой вылазке для нападения на Екатеринодар – региональный центр Черноморского казачьего войска. В конце того же месяца европейские союзники захватили Керчь. Российское командование приняло решение оставить уцелевшие форты и отступать вглубь суши. К тому моменту это были уже развитые города, и эвакуация потребовала усилий. После войны шли долгие разбирательства для оценки имущества пострадавших горожан Анапы, Новороссийска, Геленджика и Сухум-Кале с выплатой им компенсации. Тогда, в конце мая, жители Анапы и Новороссийска уходили на север – в Ейск, Екатеринодар, прифронтовой Темрюк. Городские службы и архивы перевозили в спешке сначала в Екатеринодар, но по тесноте этого города в том же году вынесли их в станицу Уманскую, переименованную в советское время в Ленинградскую.

После оставления российскими властями прибрежных городов они были заняты Мустафой Зариф-пашой и Сефер-беем при поддержке османских войск и черкесских отрядов. Это значительно повысило авторитет Сефер-бея в глазах черкесских обществ, но его призывы к абадзехам подчиниться их не убедили, поэтому абадзехские старшины приняли решение объявить своим лидером Мухаммад-Амина.

С лета 1855 года в Анапу один за другим приезжали британские и французские делегаты, которые старались заручиться поддержкой Сефер-бея Зана для организации совместных военных действий в Западной Черкесии. В этот период стал особенно заметен внутренний хаос и раскол в черкесских обществах из-за усилившегося столкновения двух непримиримых идеологий их лидеров. Черкесские уорки, которые составляли малую, но самую боеспособную часть черкесского общества, оказались вне интересов обоих лидеров. Мухаммад-Амин считал важным укреплять правила шариата и равенства мусульман среди подвластных ему обществ, что ему во многом удавалось сделать, так как он опирался на общество абадзехов, изначально лишенное этого сословия и враждебное к нему. Надежды черкесских уорков на послабления в отношении проведения реформ, связанные с женитьбой Мухаммад-Амина на дочери темиргоевского князя Болотоко, не оправдались. Наиб ускорил реформы и ужесточил контроль за их исполнением. Обратившись к Сефер-бею Зану как выразителю интересов властной иерархии, уорки убедились, что он также не заинтересован в опоре на них, поскольку боялся потерять авторитет у самой значительной массы народа из вольных крестьян – тфокотлей, решавшей все дела в натухайском и шапсугском обществах. Последние присягнули ему на верность лишь потому, что он был их давним лидером, и ради противодействия чуждым для них реформам Мухаммад-Амина, но никак не из жалости к уоркам, которых здесь не любили. У черкесских дворян не оставалось иного выбора, кроме как следовать за желанием народа под управлением Сефер-бея Зана либо уходить на российскую сторону. Такое положение дел не способствовало объединению сил. Сефер-бей к тому времени уже действовал как османский паша. Отказ абадзехов, вызванный лояльностью Мухаммад-Амину, привел его в ярость, и он назвал последнего самозванцем, однако старшины уговорили своих лидеров передать спор о главенстве над черкесскими обществами на суд османского султана. Мухаммад-Амин начал действовать без оглядки на Сефер-бея, которого больше не считал легитимным представителем Османской империи.

Тем временем войска союзников десантировались на Таманский полуостров, где захватили российский форт в Тамани и подошли к Темрюку. Начались обстрелы фортов вокруг полуострова, перехват судов в Азовском море и бомбардировки Ейска на севере Азовского моря. Британские и французские делегаты обратились к Сефер-бею Зану с предложением о совместных наступательных действиях. Предполагалось, что Карабатыр Зан с подчиненными ему османскими войсками и черкесскими отрядами атакует Варениковский форт к северу от Анапы в тылу Темрюкской группы российских войск. В составе британской делегации был уже известный нам бывший корреспондент газеты Times Джон Лонгворт, лично знакомый с Сефер-беем. Лонгворт попытался также связаться с Мухаммад-Амином, чтобы через него выйти на контакт с Шамилем, но получил отказ. После чего в европейской прессе появились размышления Лонгворта о феодальной и фанатичной власти Шамиля и его наместника в Черкесии и о бесполезности конкуренции с турками за умы черкесских старшин. Только европейская христианская армия, считал Лонгворт, имеет моральное право действовать против христианских земель на Кавказе. Использовать для этого мусульман и делать на них ставку опасно, это приведет лишь к еще большему ожесточению.

Французский консул Шарль Шампуазо пытался наладить контакты с черкесскими и абазинскими старшинами в Сухум-Кале, но тоже безрезультатно. В конце сентября Карабатыр Зан со своими отрядами напал на Варениковский форт и Джигинскую батарейку, прикрывавшие входы в реку Кубань со стороны Черного моря, однако российские войска смогли отбить как черкесские атаки на юге, так и англо-французские на западе от Темрюка. Наступление провалилось.

В июле 1855 года Мухаммад-Амин, воспользовавшись ситуацией, решил повторить попытку прорваться в Карачай. Ему удалось собрать многотысячный черкесский отряд, которому в конце августа удалось прорваться в Карачай и принудить местное население к подчинению. Отсюда Мухаммад-Амин отправился на север, где в районе Кисловодска уничтожил один из военных транспортов. Дальше путь его войску преградил старый противник генерал Н. И. Евдокимов, тогда еще начальник правого фланга Кавказской линии, который выслал ему наперерез отряд генерал-лейтенанта Викентия Михайловича Козловского, командовавшего войсками на Кавказской линии и в Черноморье. 25 августа в урочище Кадыко в Карачае отряд Козловского разгромил Мухаммад-Амина, который был вынужден бежать в Черкесию сложными обходными путями. Эта победа дорого обошлась российской армии, вынужденной оттянуть на Центральный Кавказ ценные силы в самые критичные для Севастополя дни. Тем не менее путь на восток был закрыт, и генерал Козловский поспешил закрепить дело ускоренной постройкой колесной дороги в Карачай.

В октябре 1855 года для переговоров с различными черкесскими лидерами с фронта в Крыму к Черноморскому побережью Кавказа отправился британский герцог Генри Пелэм-Клинтон, 5-й герцог Ньюкасл-андер-Лайн, который до февраля 1855 года замещал должность министра по военным делам Великобритании. В начале месяца, сразу после посещения Анапы и переговоров с Сефер-беем Заном, герцог отправился на север, к фронту, где на большом собрании у реки Кубань, в виду так и не захваченного союзниками Варениковского форта, обратился к черкесским старшинам, убеждая их в необходимости объединения сил. Далее он отправился морем до Сухум-Кале и обратно, по пути часто останавливаясь и посещая различные черкесские общества. Сопровождал герцога грузинский переводчик Лука, тот же, который двумя десятилетиями ранее сопровождал Джеймса Белла и Джона Лонгворта. В составе делегации находился известный британский художник-баталист шотландского происхождения Уильям Симпсон. Будучи военным корреспондентом и очень талантливым художником, Симпсон получил в конце 1854 года заказ на создание серии картин о войне, написанных глазами очевидца. С осени 1854 по осень 1855 года он рисовал в окопах Севастополя, тут же отправляя свои работы в Лондон для печати, поскольку это было востребовано британской пропагандой тех лет. Серия крымских картин вышла в двух альбомах, копию которых Симпсон посвятил королеве Виктории, под чьим покровительством находился потом всю жизнь, будучи частым гостем в Виндзорском замке. Спустя несколько лет после поездки к черкесским берегам в Лондоне вышли уникальные картины Симпсона с изображением жизни и быта черкесских обществ. Это были карандашные скетчи, спустя много лет разрисованные по памяти. Они и теперь по праву считаются самыми ценными и подробными свидетельствами истории и этнографии причерноморской Черкесии того времени. Впоследствии Уильям Симпсон много ездил по Южному Кавказу, Индии и Абиссинии, Греции и Турции, запечатлевая на бумаге повседневную жизнь этих стран. Продолжал он писать и батальные сцены, будучи военным корреспондентом и художником во время Франко-прусской войны, Парижской коммуны 1871 года и Второй англо-афганской войны. Его работы экспонируются в престижных галереях и музеях Великобритании.

Переговоры герцога Ньюкасла оказались безрезультатными, в том числе из-за противодействия османских властей, не желавших, чтобы европейцы имели какое-либо влияние среди черкесских обществ. К концу года в Сухум-Кале с войсками высадился новый османский военачальник Омер-паша.

Османские войска начали новый поход, который закончился столкновениями с российскими отрядами на реке Ингури. Абхазские князья, включая Михаила Шервашидзе, пытались делать вид, что они остаются охранять свои владения и шпионить за турками, на деле ведя переговоры с ними на случай закрепления османской власти в Абхазии. После войны многим из них, включая владетеля Абхазии, придется пройти за это через допросы и административную ссылку, хотя и недолгую, поскольку российские власти так до конца и не определятся, считать ли такое поведение предательством или учитывать его лишь как временное проявление нелояльности, свойственное местным князьям в сложных военных обстоятельствах.

Омер-паша вызвал Сефер-бея Зана и Мухаммад-Амина к себе. Вместо Сефер-бея приехал Карабатыр. Мухаммад-Амину было присвоено звание османского паши с выдачей особых эполетов, такое же звание вновь было утверждено за Сефер-беем Заном, которому через сына были переданы такие же эполеты. Омер-паша вновь потребовал от обоих собрать черкесское ополчение для ведения совместных военных действий с османской армией на Южном Кавказе. Получение обоими лидерами таких подарков от Омера-паши вызвало противоречивые чувства. Окружавшие Сефер-бея уорки проявили ревность к привилегиям лидера, полученным от османских властей, но это не повлияло на его авторитет. В обществах подвластных Мухаммад-Амину такой подарок встретили с негодованием, подозревая его в попытке подчинить черкесских старшин османским войскам для окончательного захвата власти, как это было год назад с Карабатыром.

Желая отвести от себя подозрения, Мухаммад-Амин, после встречи с Омером Лютфи-пашой, зимой 1855/56 года решил завершить «демократическую революцию» в подвластных ему черкесских обществах уничтожением знатной верхушки. Незадолго до этого на одном из народных собраний он потребовал от уорков отказаться от своих прав и привилегий и стать равными простому народу. У абадзехов это требование приняли без особого сопротивления, так как знатной верхушки там практически не было. Однако среди бжедугов эти требования вызвали восстание крестьян, которое поддержал Мухаммад-Амин. Эти события сохранились в черкесском фольклоре как цикл песен о «Пши-Уорк Зау» («войне с князьями и дворянами»). Отголоски их чувствовались в черкесском обществе еще полвека после событий в презрительном отношении сословий друг к другу.

Пши-Уорк Зау началась, когда часть бжедугских крестьян выступила против князя Пшимафа Кунчуко, лояльного Российской империи. Во главе крестьян стояли богатые тфокотли Кимчерий Ханахоко и Хусен Депчен, которые захватили крупный аул Понежукай и в ожесточенной схватке перебили множество знатных уорков. Уцелевших спасла от смерти клятва навсегда отказаться от притязаний на власть. Часть уорков бежала в соседний Екатеринодар под защиту российских пушек. Народ избрал совет народных представителей («хасэ») по примеру горных соседей, но народной власти среди бжедугов не суждено было удержаться. У изгнанных уорков и князей имелась договоренность о поддержке с российскими властями, которой они воспользовались в борьбе за свои права. Экспедицию возглавил начальник Екатеринодарского округа Черноморского казачьего войска полковник Павел Николаевич Борзиков. К ней присоединился генерал Павел Денисьевич Бабыч, отец последнего наказного атамана Кубанской области Михаила Бабыча. Плохо вооруженные народные ополченцы, несмотря на ожесточенное сопротивление, не смогли выдержать натиск объединившихся с беглыми уорками российских войск. В течение 1856–1857 годов Борзиков совершил несколько экспедиций, в ходе которых российские войска разорили родные селения лидеров сопротивления – Энем и Гатлукай. В составе отдельного отряда действовал бывший наказной атаман Черноморского казачьего войска генерал-майор Яков Кухаренко, который 24 августа 1855 года уничтожил крупный бжедугский аул Большой Шенджий. Народное ополчение бжедугов признало власть своих князей, которая теперь держалась за счет российских войск.

С теми же требованиями, что и к бжедугам, Мухаммад-Амин пытался обратиться к шапсугам и натухайцам, но они отказались ему подчиняться. Попытки наиба предложить этим обществам объединиться, чтобы напасть на станицу Старокорсунскую под Екатеринодаром, также не увенчались успехом. Шапсугские и натухайские старшины сослались на то, что абадзехи и бжедуги не помогли им во время осенней атаки в Тамани. На самом деле ровно в то же время их отряды под водительством Сефер-бея Зана предприняли атаку на Екатеринодар – столицу Черноморской кордонной линии и одноименного казачества. Зима 1855/56 года была суровой, и река Кубань замерзла, что позволило отдельным черкесским отрядам перейти ее по льду и вторгнуться в предместья Екатеринодарского укрепления и первые кварталы города. Только благодаря стремительной атаке начальника Бжедугского округа генерал-майора Пшекуя Довлетчериевича Могукорова атака была отбита с потерями в крепостной артиллерии.

В январе 1856 года Мухаммад-Амин отправил Омер-паше письмо, в котором сообщал, что готов явиться с 10 тысячами всадников в Грузию для помощи османской армии, но для этого ему нужно повесить 150 черкесов, препятствующих его распоряжениям. В этот список попали все авторитетные старшины, оставшиеся уорки и даже доверенные лица, которые это письмо должны были передать. Посланец не застал Омер-пашу в Редут-Кале, где тот должен был находиться, и вскрыл письмо. Тут же вернувшись домой, он ознакомил с содержанием письма старшин абадзехов и бжедугов. У дома наиба собралась толпа, но его там уже не было. Наиб укрылся с припасами в доме одного преданного ему человека в верховьях реки Пчас. Абадзехи не посмели нарушить священного в черкесском обществе обычая гостеприимства, но и Мухаммад-Амин уже не мог покинуть дома своего кунака. Толпа разорила его дом и пленила его семейство.

Когда Сефер-бей Зан узнал о проблемах Мухаммад-Амина, он созвал ближайшие черкесские общества на реке Бугундырь, где проживал после неудачных осенних вылазок в Тамани, и убедил их немедленно напасть на лояльных наибу абадзехов и бжедухов для приведения их к присяге Османской империи, а заодно и арестовать конкурента. С собой он взял османских солдат и несколько пушек. Поддерживали его абадзехские и бжедугские уорки, пострадавшие от действий Мухаммад-Амина. Бывшие сторонники наиба восприняли это как прямую угрозу их порядкам и свободе от власти знатных. Страх настолько перевесил гнев на Мухаммад-Амина, что ему дали еще один шанс: он должен был защитить свободные черкесские общества от власти Сефер-бея Зана и османской администрации. Так началась большая черкесская распря.

Стороны встретились в мае 1856 года у реки Супс, на условной границе земель шапсугов и абадзехов. Несколько дней шли переговоры, которые ни к чему не привели. Напряжение настолько возросло, что между последователями Сефер-бея Зана и Мухаммад-Амина началась вооруженная стычка. Восемь часов длилась перестрелка, в результате которой несколько человек были убиты и ранены, после чего стороны разошлись.

Сефер-бей Зан перешел к шапсугам на реку Иль, недалеко от места встречи, а Мухаммад-Амин – на реку Пшиш, в одно из своих мехкеме. Переговоры – или перестрелка – могли в любой момент возобновиться, но в это время в Анапу из Константинополя вернулся Карабатыр Зан, который вел там переговоры о принятии в османское подданство 260 знатных черкесских уорков. Вместе с ним в Анапу прибыл некий Али-паша. Османские власти соглашались оказывать покровительство черкесским обществам только в случае, «если они примут присягу на подданство султану и станут повиноваться установленному над ними начальнику». Османский султан признавал власть Российской империи над черкесскими землями, негласно обещая поддержку османского и европейского флота. Карабатыр сообщил черкесским старшинам, что султан даже выдал Сефер-бею Зану как своему представителю фирман, охранную грамоту. Документ этот на деле не существовал, но новость оказала воздействие на старшин, которые поверили в его существование.

24 мая прибывшие с Карабатыром Заном османские корабли забрали из Анапы все ценное вооружение и гарнизон и отплыли в Константинополь. В марте 1856 года Крымская (Восточная) война закончилась подписанием Парижского мирного договора, и началась эвакуация союзных войск, продлившаяся до середины лета. По условиям договора территории Западного Кавказа оставались за Российской империей, которую лишь ограничили в содержании военного флота в Черном море. Британские дипломаты пытались включить в договор пункт о признании независимости черкесских обществ, но не нашли поддержки в этом вопросе у других участников. В Британии более всех негодовал Дэвид Уркварт, который в публикуемых в его журнале Free Press статьях называл мирный договор «парижской капитуляцией», а Российскую империю «узурпатором». Особенно досталось его давнему врагу лорду Генри Пальмерстону, которого он считал ответственным за «беззубую политику Британии в Черном море», а также лично причастным к прекращению его карьеры в Константинополе. В ответ российские газеты повторяли вечную, как мир, мантру о том, что действия Российской империи на Кавказе ничем не отличались от колониальных действий европейских империй в других регионах мира, с той, однако, разницей, что Россия несет дикарям свет христианства, в отличие от бездуховного Запада.

Несколькими месяцами ранее, 18 февраля 1856 года, умер Николай I. Новый император Александр II придерживался более либеральных взглядов, однако в отношении Кавказа его взгляды мало чем отличались от взглядов его отца. Сразу после подписания мирного договора он потребовал от своего военного командования вернуть контроль над городами и фортами Черноморской береговой линии. Генерал Н. Н. Муравьев-Карский, назначенный наместником кавказским и командиром Отдельного Кавказского корпуса, возражал против поспешного занятия крепостей, восстановление которых требовало времени, однако его репутация была испорчена конфликтами со старыми генералами и опалой, из-за которой он много лет провел вне службы. Поэтому, повинуясь настоятельным требованиям нового императора, в июне 1856 года он отдал приказ войскам занять Анапу.

Николай Николаевич Муравьев-Карский (1794–1866) участвовал в Наполеоновских войнах, дошел до Парижа. С 1816 года служил на Кавказе в Отдельном Грузинском корпусе генерала А. П. Ермолова. Был участником миссии в Центральную Азию, в Хиву. В качестве командира различных полков и бригад принимал участие в Российско-персидской войне 1826–1828 годов и Российско-османской войне 1828–1829 годов. Из-за конфликта с наместником Кавказа И. Ф. Паскевичем покинул службу на Кавказе и был прикомандирован к генералу Ивану Дибичу для подавления Польского восстания в 1831 году. Состоял при российской дипломатической миссии в Египте в 1832–1833 годах, за что получил чин генерал-адъютанта. Командовал различными воинскими корпусами до 1837 года, пока не ушел в отставку из-за сложных отношений с императором Николаем I. Вернулся на службу в 1848 году в качестве члена Военного совета и командира различных воинских частей, с которыми участвовал в подавлении Венгерской революции. С 1853 года генерал от инфантерии. Через год был восстановлен в звании генерал-адъютанта с назначением наместником кавказским и командиром Отдельного Кавказского корпуса. Руководил российской армией на Кавказе и в Анатолии во время Крымской (Восточной) войны 1853–1856 годов. За успешную осаду Карса получил почетную приставку к фамилии Карский. В 1856 году был уволен со службы с переходом на должность члена Государственного совета. В 1859 году уволился со службы по болезни. Остаток жизни провел, занимаясь хозяйством в родовом имении Скорняково Воронежской губернии (ныне Липецкая область).

В Анапе под начальством Сефер-бея Зана было три орудия, 200 человек османского гарнизона и 74 черкесских семьи, поселившихся в саклях на руинах крепости. Ослабление анапского гарнизона не ослабило духа натухайского князя, который провозгласил себя главнокомандующим всеми горскими народами и начальником османских войск в Анапе. Сефер-бей направил генерал-майору Г. И. Филипсону, недавно назначенному наказным атаманом Черноморского казачьего войска, требование «считать нас [черкесов] отдельным народом». Командовавший правым флангом Кавказской линии Филипсон в ответ вышел из Варениковского укрепления с целью отбить Анапу у дерзкого князя. Перепугавшийся Сефер-бей Зан 7 июня взорвал остатки форта и бежал в горы на реку Шебш, а затем вернулся на руины старой османской крепости Суджук-Кале в Цемесской (Суджукской) бухте. 10 июня российские войска вошли в Анапу, где обнаружили лишь руины и несколько домов, сохранившихся у Русских ворот. Отряду пришлось встать на постой в нескольких километрах к востоку от Анапского форта, в бывшей станице Александровской.

Сефер-бей Зан предпринял попытку создать черкесское государство. Опираясь на уорков, он, как Мухаммад-Амин, ввел новый общественный порядок: подчиненные ему общества разделил на округа, управляемые мехкеме во главе с кадиями, избираемыми народом. Они ведали судопроизводством и сбором налогов. На Черноморском побережье Кавказа вводилась таможенная пошлина и создавался специальный орган, контролировавший доходы и расходы. Эта протогосударственная система оказалась весьма зыбкой. Сразу после объявления новых правил шапсуги отказались выплачивать повинности на военные нужды. В результате последовавшей стычки Карабатыр, собиравший дань, едва уцелел. В отместку его муртазеки разгромили несколько шапсугских аулов, что вынудило восставших старшин искать поддержки у Мухаммад-Амина.

В деловой переписке с российскими властями Сефер-бей Зан называл себя «начальником черкесских племен от Анапы и Геленджика до Карачая». 17 июля он направил Филипсону меморандум на имя Александра II с требованием признать политическую независимость Черкесии. В письме утверждалось, что Османская империя (как и европейские державы) по результатам нового мирного соглашения признала черкесские земли владениями Константинополя, а черкесов подданными султана. Сефер-бей Зан вопрошал Филипсона, на каком основании тот ходит с войсками по чужим землям, и обещал жаловаться представителями союзных держав на это нарушение мирных договоренностей. Он не мог не знать итоговых положений Парижского мирного договора и открыто блефовал. Г. И. Филипсон в ответ обозвал его самозванцем, который будет наказан оружием, но все еще имеет шанс перейти в российское подданство с получением привилегий, если будет действовать на пользу властям.

3 ноября 1856 года, рано утром, отряд Филипсона вышел к бывшему форту Раевского, откуда был скрытно направлен к Цемесской (Суджукской) бухте полковник М. А. Цакни.

Михаил Аргирьевич Цакни (1818–1886) родился в крымском селении Кады-Кёй в греческой семье. Долгое время служил в Геленджике, откуда руководил военными экспедициями против окрестных черкесских обществ. В 1840 году был назначен начальником Вельяминовского форта. 29 февраля 1840 года после взятия черкесскими отрядами форта был взят в плен, из которого был выкуплен спустя несколько месяцев. В последующие годы продолжал служить на Черноморской береговой линии в составе экспедиционных отрядов. После Крымской войны занимался восстановлением береговых укреплений. С 1857 года участвовал в военных походах российской армии в землях шапсугов и убыхов. С 1861 года генерал-майор. В 1865 году назначен на должность помощника начальника Кубанской области, а через четыре года сам стал начальником и наказным атаманом Кубанского войска. В 1873 году, в чине генерал-лейтенанта, тщетно пытался подавить беспорядки в казачьей станице Полтавской, за что был отстранен от должности с сохранением службы при армии. В 1882 году вышел в отставку.

Неожиданное появление российских войск в Цемесской (Суджукской) бухте вынудило Сефер-бея Зана вновь бежать в горы, в ближайшее Неберджайское ущелье. Остатки городских структур были сожжены, а османские и греческие торговые суда, стоявшие на рейде в бухте и не сумевшие ее покинуть из-за южного ветра, были арестованы российскими войсками.

Разворачивался последний большой этап борьбы конкурирующих лидеров черкесских обществ.

В конце 1856 года в российских дипломатических кругах появилась информация о том, что в Константинополе тайно готовится для отправки к черкесским берегам большая экспедиция европейских наемников. Руководить экспедицией должны были Исмаил-паша (Дёрдь Кмети), начальник османской артиллерии, мушнир Ахмет Фетхи-паша и морской министр Дамат Мехмед Али-паша. Предполагалось, что легион будет состоять из английских и польских офицеров и солдат, участников только что завершившейся Крымской войны, сражавшихся в рядах османских войск под турецкими именами и титулами. Активную помощь в организации поставок оружия и припасов для будущего легиона оказывал лорд Стрэтфорд Каннинг де Рэдклифф, британский посол в Константинополе. Военные поставки с британской стороны обеспечивал бывший журналист Times Джон Лонгворт, который с 1840-х годов начал политическую карьеру, а годом ранее потерпел неудачу в попытках собрать совместный британско-черкесский отряд в союзе с Сефер-беем Заном или Мухаммад-Амином.

Возглавить легионеров должен был польский граф Владислав Замойский – один из крупнейших политических и военных лидеров польской эмиграции. В годы Крымской войны он помог Садык-паше (Михаилу Чайковскому) организовать в составе османской армии 2-й полк султанских казаков, получил чин генерала дивизии в османской армии и генерала в британской. Роль лидера тайной военной кампании в Черкесии прочили именно ему, однако начальником отряда назначили османского военного немецких корней, знакомого с Кавказом – Ферхат-пашу (барона Максимилиана фон Штейна). Отряд состоял из 200 человек, представителей 2-го полка султанских казаков, артиллеристов и инженеров. В число офицеров входили английские офицеры граф Тур, майор Винклер и Осман-ага (Келлер), а также офицеры польского и венгерского происхождения под османскими именами – Махмуд-бей, майор Эмин-ага, Решид-бей, Абдурман-ага, Искандер-ага и Теффик-бей. Последний сыграл ключевую роль в истории «черкесского» легиона.

Теффик-бей, он же Теофил Лапинский, – молодой польский офицер из рода Любичей, которому на момент экспедиции было 30 лет. Его отец заседал депутатом в Галицком становом сейме, главном органе управления Галиции в составе Австрийской империи. Когда в 1848 году в Венгрии началась революция, юный Лапинский вступил в ряды Польской национальной гвардии во Львове, а после ее подавления перешел в венгерские ряды, где революция еще продолжалась. Здесь он служил в 1-м корпусе генерала Йожефа Надьшандора, сражаясь с австрийскими войсками. Революция закончилась поражением, в котором немалую роль сыграли российские войска под водительством фельдмаршала И. Ф. Паскевича-Эриванского. Будучи радикальным революционером из числа «красных республиканцев», или «ультра-мадьяр», Теофил Лапинский оказался в составе гарнизона крепости Комара, до последнего сопротивлявшейся врагу. 27 сентября 1849 года генерал Дьёрдь Клапка капитулировал, и австро-российские власти разрешили гарнизону Комара выехать за границу. Уже через месяц Теофил Лапинский, движимый жаждой мести, состоял в рядах польского отряда графа Владислава Замойского в Османской империи.

В Константинополе Лапинский надолго не задержался и в 1850 году отправился в Гамбург, где написал мемуары о Венгерском восстании. Отсюда он перебрался в Париж, где активно включился в политическую жизнь польской эмиграции в рядах консервативной польской партии князя Адама Чарторыйского. Уже тогда Лапинский предлагал привлекать горцев Северного Кавказа, особенно Шамиля, для совместной борьбы с Россией.

Крымская (Восточная) война всколыхнула польскую эмиграцию, увидевшую в ней исторический шанс дать реванш Российской империи. Идея воссоздания польского государства как буфера между Россией и остальной Европой витала в дипломатических кругах Европы накануне Крымской войны, особенно при французском дворе. Однако была отринута британскими властями, опасавшимися восстановления Священного союза и распространения революционных идей в землях Германии и Италии.

Сразу после вступления в войну европейских держав Теофил Лапинский по приказу графа Замойского присоединился ко 2-му корпусу армии Омер-паши, который отправил Мустафу Зариф-пашу с Сефер-беем Заном в Абхазию. Здесь их пути впервые пересеклись. Впрочем, Лапинского больше интересовал Мухаммад-Амин, непосредственный ставленник Шамиля, как наиболее интересная политическая фигура. В 1854–1855 годах Теофил Лапинский воевал против российских войск на Дунае и в Крыму, после чего в чине майора поступил во 2-й полк султанских казаков. Этот полк составляли примерно 500 бойцов, набранных как из польской эмиграции, так и из поляков, дезертировавших из российской армии. Полк участвовал в военных действиях османской армии в Абхазии и Крыму с осени 1855 по весну 1856 года.

Окончание войны без результатов для Польши раздражало Теофила Лапинского. Не дожидаясь реакции со стороны польской эмиграции, он решил действовать на свой страх и риск. Лапинский начал открыто формировать на территории Османской империи польский экспедиционный корпус, численность которого, по его предположениям, должна была составлять от 6 до 15 тысяч человек с артиллерией, которой особенно не хватало горцам. Об этих приготовлениях стало известно российскому консулу, и после дипломатического протеста Александра II султан Абдул-Меджид I его расформировал. В это время в Османской империи тайно формировался «черкесский» легион, и Теофил Лапинский, смирив собственную гордость, записался в его ряды офицером.

Когда Мухаммад-Амин в 1857 году отправился в Константинополь за поддержкой со стороны султана, на Черноморском побережье Кавказа лояльными ему оставались только убыхи, которые еще не стали самостоятельной силой, а Сефер-бей Зан для них был своего рода «классовым» врагом. Сефер-бей оставался фаворитом султана, что отражалось на пренебрежительном отношении к просьбам и визитам Мухаммад-Амина, тем не менее Константинополь искусно играл на противоречиях горских лидеров, разжигая чувство соперничества между ними. Султан передал фирман на управление черкесскими обществами и обновленный титул паши и Сефер-бею, и Мухаммад-Амину, что позволило последнему вновь привлечь на свою сторону часть шапсугов. Сопровождали его британские офицеры, которые провели разведку в землях, подчиненных Мухаммад-Амину. Османские власти поступили хитро. В документе, выданном Мухаммад-Амину и зачитанному перед народом, говорилось, что османские власти не могут открыто помогать черкесам и что за них это сделают Британия и Франция, чьих представителей-«генералов» следовало уважать и ожидать от них поставок оружия.

Несмотря на данные Мухаммад-Амину привилегии, отказ Османской империи от прямой помощи черкесским обществам возмутил часть старшин, чем попытался воспользовался Сефер-бей Зан. Он собрал несколько тысяч старшин из разных черкесских обществ, которые обсуждали вопрос, стоит ли им избавиться от Мухаммад-Амина и его «франков», как черкесы называли всех европейцев. Совещание не привело к каким-либо результатам, но с тех пор риторика самого Сефер-бея по отношению к российским властям стала более умеренной. В последующей переписке с Г. И. Филипсоном он уже не настаивал на том, что европейские державы якобы объявили Черкесию независимой, но напоминал российскому начальнику, что черкесские общества выбрали его управлять ими как «природного горского князя», со всеми правами, и через своего сына Карабатыра передавал просьбы об организации переговоров.

Противостояние Мухаммад-Амина и Сефер-бея Зана привело к расколу черкесских обществ. Последний открыто требовал от османского правительства объяснений, на каком основании его конкуренту предоставлены одинаковые с ним права и почести. В архивных документах российской военной администрации на Кавказе говорится:

Сефер-бей Зан готовился к конфликту с соперником. Сразу после возвращения Мухаммад-Амина из Константинополя он по примеру врага начал постройку укрепленных мехкеме в подчиненных ему землях, готовил запасы продовольствия, собирал по одному всаднику от каждого двора у шапсугов и натухайцев и запрещал нападать на российские укрепления и казачьи станицы. Сефер-бей установил временное перемирие с российскими властями, чтобы разобраться с конкурентом.

В свою очередь Мухаммад-Амин распространял слухи о том, что российские войска якобы покинут Анапу весной 1857 года, а следом и все черкесские земли к югу от реки Кубань. Подкрепленный уверенностью в поддержке европейских держав и своими новыми привилегиями, он открыто требовал от Сефер-бея Зана явиться к нему для личных объяснений своих действий. В случае отказа он угрожал напасть на лояльных ему шапсугов.

В конце января 1857 года Сефер-бей Зан с Карабатыром предприняли рейд в бухту реки Туапсе, где разорили порт и рынок, снабжавшие товарами подвластные Мухаммад-Амину общества. Выше по ущелью этой реки обе стороны впервые сошлись в прямом военном столкновении. Мухаммад-Амин, чьи войска были менее организованными и единодушными, проиграл и вынужден был бежать. С обеих сторон были десятки убитых и раненых. Не теряя времени, Сефер-бей отправился на реку Псекупс, в пограничные земли Мухаммад-Амина, где агитировал лояльных ему абадзехов к совместным действиям против русских, одновременно пытаясь склонить их убить конкурента, называя его обманщиком. Для подкрепления своих слов Сефер-бей зачитал народу два фальшивых письма, якобы выданных ему османским правительством. В одном из них утверждалось, что султан требует избавиться от Мухаммад-Амина и объединяться в борьбе против России, а во втором Сефер-бей заявлял, что скоро для помощи черкесам в Суджукскую бухту прибудут 4 тысячи легионеров под командой Исмаил-паши. Успеха в пропаганде Сефер-бей Зан тогда не добился, но заставил Мухаммад-Амина на время приостановить вылазки за пределы земель абадзехов. О письмах Сефер-бея узнало российское правительство, которое усилило меры по контролю за Черноморским побережьем Кавказа и дипломатическое давление на османского султана с требованием пресечь высадку легионеров.

Черкесские старшины, пожелавшие прекратить ненужную вражду, усилили давление на своих лидеров. Сефер-бей Зан и Мухаммад-Амин вынуждены были дать присягу народу в том, что отправятся к султану и потребуют от него разрешить их спор относительно полномочий. В апреле 1857 года Мухаммад-Амин вновь прибыл в Константинополь. Сефер-бей Зан не явился на эту встречу, но, возможно, знал, чем она закончится. По требованию царского правительства османские власти арестовали Мухаммад-Амина и выслали в почетную ссылку в далекий Дамаск. Мухаммад-Амин мог оставаться там достаточно долго – ему платили неплохое жалованье. Однако он принял решение нарушить данную османскому султану клятву и сбежал из Дамаска со своими приверженцами. После двухмесячных скитаний по горам и пустыням Ближнего Востока, неоднократно подвергаясь опасности быть ограбленным и убитым арабскими и курдскими кочующими племенами, наиб добрался до Черноморского побережья в городок Гиресун. Едва не попавшись османским властям, Мухаммад-Амин чудом отплыл отсюда на турецком торговом судне в Черкесию и в конце 1857 года появился у абадзехов.

Перед отъездом в Константинополь Мухаммад-Амин дал абадзехским старшинам указание активно нападать на российские пограничные линии. Они собрали три крупных отряда, которые должны были действовать в Майкопском ущелье, у Ханской переправы на реке Белая и в долине реки Курджипс. После ряда кровавых столкновений с российской армией все они собрались на реке Курджипс, куда от убыхов к ним привозили порох. Здесь они избрали своим временным лидером племянника Мухаммад-Амина – Пирбудага. С ним старшины атаковали большую колонну российских войск у станицы Тенгинской, которой нанесли значительный урон, после чего отступили. Тем не менее серьезного влияния на планы российских властей построить новую крепость в Майкопском ущелье эти действия не оказали. Осознавая беспомощность собственных действий, абадзехские старшины послали в Константинополь за наибом кабардинца Ахмета Абукова, но он Мухаммад-Амина уже не застал. Слухи об аресте наиба активизировали его противников. Представители знатных фамилий, ранее подчинившиеся Мухаммад-Амину, но не нашедшие у него поддержки, сформировали партию тех, кто желал примирения с Российской империей. Среди них особенно выделялись Нагой Берзек и Хаджи Ислам Хаджимуко. Помощь им оказывал российский шпион Султан Адиль-Гирей, который с 1855 года вел успешную пророссийскую пропаганду в черкесских обществах.

Слухи о европейском легионе все больше распространялись в регионе, чему способствовали выдумки, рассказанные российским военным чиновникам Исхаком Схабо – молочным братом Карабатыра Зана, который долгое время шпионил среди натухайцев. Российские власти неоднократно отправляли морские отряды вдоль берега от Анапы до Геленджика, чтобы убедиться в полученных от Схабо сведениях, но все они оказались неверными. Так же как и значительно завышенные цифры о количестве участников отряда легионеров, который наконец появился на черкесских берегах. В феврале 1857 года, после атаки Сефер-бея Зана на лояльных Мухаммад-Амину торговцев в устье реки Туапсе, туда прибыли из Константинополя английский пароход «Кенгуру» и торговое судно «Аслан». На борту находился отряд поляков и венгров из 75 солдат и 10 офицеров под началом полковника Яноша Бандьи и артиллерийский дивизион, в состав которого входили и русские дезертиры, под командованием Теофила Лапинского. Всего в отрядах было 190 человек с обширным военным снаряжением. Российский дипломат в Константинополе А. П. Бутенёв пытался предотвратить отправку этих судов, пользуясь информацией ранее упомянутого Ферхат-паши, одного из организаторов экспедиции (!).

Бутенёв узнал о подготовке экспедиции от морского министра Дамата Мехмед Али-паши и потребовал арестовать корабли, но османские власти саботировали его требования, внешне выражая озабоченность и негодование. Дамат Мехмед Али-паша поделился с российским дипломатом историей о том, как великий визирь Мустафа Решид-паша покрывает поляков и что он сам разрешал им временно проживать в своих владениях в Эпире для сбора отрядов на границу с Грецией, но не в Черкесию. Упоминал он и два загадочных общества в Лондоне, одно из которых помогало Италии в борьбе за независимость, а второе предполагало начать оказывать подобную помощь черкесским обществам.

Османская администрация всячески открещивалась от легионеров, утверждая, что это бывшие наемники, не имевшие званий в османской армии, а лишь носившие временные титулы в годы Крымской войны. Корабли, стоявшие долгое время у всех на виду перед домом главноуправляющего почтами и главного организатора экспедиции Исмаил-паши, беспрепятственно покинули гавань 6 и 18 февраля. Перед отправкой рядовому составу выдали по 5 фунтов стерлингов, а офицеров наградили. Провожал их граф Владислав Замойский, передавший отряду польское знамя 1831 года как символ борьбы за свободу Польши. Через пару дней Апполинарий Бутенёв вручил Решид-паше ноту с требованием остановить корабли. Отданный султаном приказ остановить судна не был исполнен. При встрече Решид-паша лишь пожимал плечами и со спокойной улыбкой отвечал Бутенёву, что османское правительство не имеет отношения к этому предприятию, будучи одним из главных учредителей экспедиции. В своем докладе в Санкт-Петербург Бутенёв отметил, что «общность действий в этом случае против нас турок и англичан не подлежала никакому сомнению». В начале 1858 года на одном из эмигрантских советов Януш Бадья, венгерский легионер и один из организаторов дела, признал, что план экспедиции был составлен Ферхат-пашой, который водил за нос российского посла, а также британскими офицерами Тюрером и Махмуд-беем (не путать с Махмет-беем!) при материальной поддержке Исмаил-бея. Примечательно, что в том же месяце, когда произошла высадка легионеров в Туапсе, в бельгийской газете Independence Belge (№ 58 от 26 февраля 1857 года) сообщалось, что из Константинополя для помощи Кавказским горцам на английских кораблях отправился польский отряд из 400 бойцов во главе с венгерским офицером «Магомет-беем» (на самом деле Махмет-бей – турецкое имя Януша Бадьи).

Согласно изначальному плану, Ферхат-паша (барон Максимилиан фон Штейн) и Махмет-бей (Януш Бадья) должны были встать во главе управления делами в Черкесии. Для этого следовало назначить Сефер-бея Зана главным князем в глазах черкесских обществ, чтобы он привел их к повиновению единой власти. Следом черкесским обществам должны были быть зачитаны письма, в которых говорилось об отказе османского султана от их поддержки и передаче этого дела европейским державам. Этот план Сефер-бей успешно реализовал сразу после победы над Мухаммад-Амином, зачитав на реке Псекупс народу два заранее заготовленных письма. Следом должны были произойти поражения черкесских отрядов, к которым легионеры должны были их подвести. Пользуясь деморализацией черкесских обществ, легионеры планировали убедить их признать номинальную власть Российской империи, как это было в прошлом с Османской империей – без обязательств платить налоги и нести повинности. Сефер-бей Зан становился кем-то вроде наместника вольных черкесских обществ, по примеру князей равнинных общин, подчиненных власти Российской империи. Предполагалось, что российские власти будут в курсе этой затеи и в случае чрезмерного сопротивления отдельных старшин точечными атаками подавят его. В землях покоренной Черкесии организаторы хотели ввести свободную торговлю, строить международные фабрики и заводы, расселять отставных русских солдат для контроля над черкесскими общинами. Они искренне считали, что мир и торговля за 12–15 лет помогут подчинить и преобразовать Черкесию, хоть и в составе Российской империи, но лояльную и подверженную влиянию Британии.

Правда, организаторы экспедиции не вполне доверяли российским властям и, чтобы усилить легионеров на случай военных столкновений, хотели отправить в Черкесию дополнительную группу верных польских солдат и офицеров бывшего отряда Владислава Замойского, недавно расформированного османскими властями. Возглавить его должен был Теофил Лапинский, однако затея не удалась. После долгих споров Лапинского с Исмаил-пашой насчет количества участников и их обеспечения оказалось, что последний не настроен на обширные траты, и дело ограничилось весьма небольшим количеством людей и их снабжением всего на три месяца. Это стало причиной конфликта между организаторами экспедиции накануне ее отправки. Более того, черкесские делегаты в Константинополе прознали о недобрых намерениях Ферхат-паши в отношении черкесских обществ, и ему пришлось остаться в Константинополе.

Сефер-бей Зан встретил легионеров в Туапсе, и они вручили ему письма поддержки. Пока он зачитывал письма против Мухаммад-Амина, легионеры отправили наибу предложение встретиться, но Мухаммад-Амин ограничился тем, что направил своих людей, через которых передал, что не заинтересован в сотрудничестве. Для усиления эффекта от писем Януш Бадья объявил себя османским пашой и главнокомандующим европейскими войсками. Прибывшим из разных мест черкесским старшинам он предложил собрать в течение месяца в ущелье реки Адерби к северу от Геленджика всех русских беглых и пленных солдат, особенно из числа артиллеристов. Через неделю после высадки легионеры отправились в долину реки Джубга, где отряд Теофила Лапинского получил полное обмундирование и пополнился первыми русскими пленными и беглыми, присланными по призыву. Здесь легионеры оставались до марта 1857 года, занимаясь организационными делами, пока до них не дошли плохие вести из Константинополя.

Российские дипломаты сумели добиться от османских властей расследования, в результате которого выяснилась прямая причастность к организации незаконной экспедиции великого визиря Решид-паши, Исмаил-паши, британского посла Стрэтфорда Каннинга и австрийского интернунция (временного представителя) Прекош-Остена. Выяснилось, что за организацию экспедиции британские власти пожаловали Владиславу Замойскому пожизненную пенсию в 14 тысяч фунтов стерлингов. В конце лета османские чиновники в наказание были на несколько месяцев высланы вглубь Анатолии, а иностранные послы вскоре выдворены из страны. Длительная политическая карьера лорда Стрэтфорда Каннинга де Рэдклиффа в Османской империи на этом завершилась. В 1858 году он официально покинул должность посла и вышел на пенсию.

В апреле – мае 1857 года, даже будучи во временной опале, Исмаил-паша продолжал отправлять к черкесским берегам корабли с людьми и военным снаряжением из Трабзона. Оба эти корабля ушли прямо из-под носа российского консула, который лишь бессильно констатировал случившееся в переписке с Санкт-Петербургом.

Когда организаторы экспедиции и ее спонсоры были временно нейтрализованы османскими властями, скудное снабжение легионеров прекратилось. Весьма ограниченные ресурсы заставили Януша Бадью подчиниться Сефер-бею Зану в надежде получить от него поддержку. Натухайский князь отправил легионеров в подвластные ему аулы в долине реки Адерби, куда они планировали попасть несколько позже и где их встретил Карабатыр Зан с черкесскими старшинами. В Джубге, по просьбе местных старшин, легионеры оставили два артиллерийских орудия, которые помогли черкесам продержаться чуть дольше соседей в последние годы войны. Карабатыр собрал всех русских пленных и беглецов, которых Теофил Лапинский разделил на команды, особенно выделив артиллеристов. Обеспечение отряда продовольствием брали на себя шапсугские аулы долин рек Шебш и Убин. Российские власти в ответ на появление легионеров недалеко от своих военных укреплений ускорили возведение дополнительной линии фортов по реке Адагум.

Теофил Лапинский, сразу по прибытии в долину Адерби, занялся устройством военного лагеря и внешними связями. Пока Януш Бадья встречался с Сефер-беем Заном, он разослал сотни печатных воззваний к польским соотечественникам с призывом собираться под знамена их отряда для борьбы с Российской империей за права польского народа. Листовки были отправлены черкесским обществам и далее – через лазутчиков – российским войскам. Эффект от них был небольшим и привлек на сторону легионеров в основном польских дезертиров, живших в черкесских обществах. Реакция на них со стороны российского военного командования была быстрой и жесткой. Наместник Кавказа князь А. И. Барятинский объявил награду в 500 рублей за офицеров из числа легионеров, а за Теофила Лапинского – до 3 тысяч рублей. При этом Г. И. Филипсон предлагал назначить награду и за мертвых, но Барятинскому нужны были живые подтверждения прямого участия европейских государств в черкесских делах. Всех остальных участников экспедиции, из «флибустьеров», как называли их в российских официальных документах, предполагали вешать как шпионов и разбойников на основании решения военного суда.

Легионеры устроили еще один военный лагерь севернее, в урочище Шапсугур, между Абинским и бывшим Николаевским фортами. Из нового лагеря планировали начать серию наступлений на ближайшие российские военные линии. Снабжение извне легионеров проходило через бухту в Геленджике. 25 мая генерал Филипсон организовал морской десант в Геленджикскую бухту, перехватив и уничтожив все бывшие там турецкие торговые суда. На обратном пути он подверг той же участи торговые суда в Цемесской (Суджукской) бухте, где уничтожил два крупных товарных склада. Это была одна из последних военных операций, которую Г. И. Филипсон проводил в этом регионе. С конца 1857 года он делегировал полномочия по ведению военных действий в натухайских землях полковнику Павлу Денисьевичу Бабычу, годом ранее принимавшему участие в подавлении крестьянских восстаний у бжедугов. Все последующие военные действия в землях натухайцев и шапсугов проходили теперь под непосредственным руководством Бабыча.

Теофил Лапинский попытался внедрить в черкесскую тактику ведения войны ряд нововведений. Он создал несколько артиллерийских команд из числа бывших русских пленных и польских солдат, которые должны были обучать артиллерийскому делу черкесские отряды. Он потребовал от Сефер-бея Зана организации поставок зерна и мяса для содержания его отряда. Сефер-бей распорядился выполнить требования легионеров и в то же время потребовал собирать и отправлять в Туапсе муку. Некоторые черкесские старшины и уорки заподозрили его в продаже припасов турецким торговцам ради получения личных выгод. К лету отряды Лапинского, совместно с черкесскими всадниками, начали серию небольших интенсивных атак на российские форты вдоль реки Адагум. Легионеры не хотели слишком приближаться к укреплениям, опасаясь, что их артиллерийские орудия могут быть захвачены российскими войсками. Издалека же большая часть ядер либо не долетала, либо теряла силу удара и не приносила серьезных разрушений. Но более всего легионеров тревожила неуправляемость черкесских отрядов. Они не подчинялись военным приказам и порядку, и, хотя они давали клятву бороться с Российской империей, большинство из них понимало ее по-своему. Даже относительного единства и слаженности действий достичь не удавалось.

Отсутствие военного порядка в черкесских рядах привело к конфликту, который закончился расколом между натухайцами и шапсугами. В конце мая 1857 года, раздраженные требованиями офицеров легиона, призывавшими их к порядку и подчинению, часть натухайских и шапсугских старшин прогнали инструкторов и захватили артиллерию. Но поскольку опыта в использовании такого оружия у них не имелось, в один из дней шапсуги, заряжая пушку, нарушили все требования безопасности. В ствол до половины засыпали порох и туго забили его ядром, полагая, что тогда выстрел будет сильнее. Пушку разорвало, и стоявшие рядом знатные натухайские старшины погибли. Как раз в это время случился вышеупомянутый рейд генерала Филипсона в бухты Геленджика и Новороссийска, приведший к серьезному ограничению поставок из Константинополя. По этому поводу был срочно собран народный совет, на котором, после споров, уходить ли дальше в горы или продолжить борьбу, старшины решили избрать второй вариант. Они организовали облавы на всех, кто был хоть как-то заподозрен в связях с российской стороной. Это еще более усугубило ситуацию. В итоге натухайцы обвинили в роковом взрыве пушки шапсугов, а последние попросту разошлись по домам, как это часто бывало в прошлые годы. Для собственной защиты натухайцы потребовали у Теофила Лапинского вернуть им артиллерийские орудия, на что тот вынужден был согласиться.

После устроенного генералом Филипсоном разгрома, чтобы убедить турецких торговцев возобновить торговлю и навигацию, критически необходимую легионерам для снабжения, Теофил Лапинский в начале июня 1857 года отправился в бухту Геленджика. В брошенном несколько лет назад российском форте легионеры устроили ряд береговых укреплений, вырыли траншеи и расставили по периметру пушки. Лапинский остался в форте с отрядом верных офицеров для наблюдения за торговлей и организацией переговоров. Турецкие купцы поверили ему и возобновили поставки. В это время Януш Бадья решил показать свою полную самостоятельность и отправился с отрядом легионеров и частью черкесских старшин в большую поездку по аулам, убеждая черкесские общества объединиться. Он действовал в рамках первоначальной идеи, которая предполагала объединение черкесских обществ с одним вождем во главе, с последующей сдачей Российской империи на своих условиях. И поскольку Сефер-бей Зан уже не казался ему надежной пешкой для этой игры, Бадья решил предложить возглавить черкесские общества Мухаммад-Амину. В течение нескольких дней отряд Януша Бадьи прошел через земли шапсугов северного склона гор. Он обращался к старшинам, убеждая, что скоро у них будет достаточно сил и солдат для того, чтобы изгнать Российскую империю из черкесских земель. Для большей убедительности Бадья отправился в крайние пограничные земли шапсугов, на руины разрушенного бжедугского аула Энем, где в окружении старшин внимательно рассматривал в подзорную трубу Екатеринодар – столицу Черноморского казачества, пообещав взять этот город при помощи иностранных войск. Затем Бадья отправился на юг, в военный лагерь сторонников Мухаммад-Амина, но встретил там прохладный прием. Племянник наиба и абадзехские старшины, зная позицию своего наиба, находившегося в это время в почетной ссылке, не позволили Бадье обращаться к абадзехам с какими-либо предложениями, более того, они пригрозили уничтожить его отряд, если он немедленно не уберется обратно за пограничную реку Псекупс. Януш Бадья вынужден был вернуться ни с чем. Ни Сефер-бей Зан, ни Теофил Лапинский не знали о его планах, и Бадье пришлось поплатиться за свою самонадеянность.

Пока Мухаммад-Амин находился в ссылке, а Сефер-бей Зан, опираясь на легионеров, пытался выстроить единую систему управления черкесскими обществами, убыхский вождь Хаджи Догомуко Керендуко Берзек и близкий ему уорк Измаил Баракай Дзиаш попытались усилить собственные лидерские позиции. Они собрали отряды для набега на владения абхазских князей Инал-Ипа, лояльных Российской империи. В мае 1857 года убыхи атаковали десантный отряд российских войск, который занял покинутое во время Крымской войны Гагринское укрепление, но особого успеха этот поход не имел. Начальник гарнизона предложил убыхским вождям переговоры, на которые они согласились. Однако народ узнал о тайной поездке Хаджи Берзека в Сухум-Кале для заключения союза с российскими генералами. Разгневанные убыхские крестьяне разграбили имущество вождя, сочтя, что он получил дорогие подарки от русских. Роду Берзеков понадобилось время, чтобы восстановить репутацию.

После возвращения из неудачной поездки Януш Бадья продолжил играть по старым правилам. Вместе с Сефер-беем и Карабатыром он решил, что пора начать переговоры с Российской империей на обговоренных в Константинополе условиях. Через своего доверенного человека Мустафу Анцоко они передали российским властям в Анапу письмо с предложением заключить мир на условиях превращения Черкесии в относительно самостоятельную область империи во главе с князем Сефер-беем Заном. Письмо получил майор Ф. С. Левашов, непосредственный исполнитель военных операций Г. И. Филипсона, который отказался вести переговоры без разрешения сверху. Отсутствие ответа озадачило участников, и через месяц, в начале июля, Януш Бадья вновь отправил с Мустафой Анцоко письмо, осведомляясь, понял ли Левашов содержание предыдущего послания. На этот раз предложение о создании самостоятельной Черкесии ограничивалось натухайскими общинами. Причиной тому было обострение отношений Сефер-бея с шапсугами, случившееся, когда Карабатыр получил от них грубый отказ в выдаче обещанной доли провианта и скота для легионеров. В результате в долине реки Абин случилась стычка, в которой Карабатыр чуть не погиб. Лошадь под ним была убита, часть его свиты тоже. Но сам он сумел выбраться и ушел к натухайцам.

В это время генерал Г. И. Филипсон постоянно получал известия о «приходе турецких судов и английских пароходов на восточный берег Черного моря, а особенно в Суджукскую и Геленджикскую бухты, устье Пшады и Туапсе, а также к Вардане». 20 июня 1857 года он решил вновь повторить десант в Геленджик.

Зная о новых укреплениях легионеров на берегу бухты, он взял с собой на пароход две роты Крымского пехотного полка, 30 пеших всадников Анапского горского полуэскадрона. На рассвете российский пароход при поддержке азовских казачьих баркасов стремительно подошел к берегу недалеко от руин Геленджика, занятого торговыми лавками. Российские войска в кровавом бою заняли укрепления легионеров и разорили все вокруг. Теофил Лапинский с частью офицеров бежал в ущелье Адерби. Правда, десант продержался недолго и под натиском черкесских отрядов возвратился на корабли.

Сразу после этого в ущелье Адерби собрались Януш Бадья, Теофил Лапинский и Сефер-бей Зан. Между ними возник первый крупный конфликт, когда Бадья открыто обвинил Лапинского в некомпетентности и трусости. Теофила Лапинского арестовали и посадили в яму, но через несколько дней его освободили польские офицеры и солдаты. Сефер-бей и Януш Бадья не решились сместить конкурента без одобрения со стороны организаторов экспедиции в Константинополе. Теофил Лапинский остался в ущелье Адерби с легионерами. Это позволило ему подготовиться и отомстить своим обидчикам, а также попытаться реализовать собственные цели, связанные со стремлением ослабить Российскую империю и восстановить независимость Польского государства. Через неделю Теофил Лапинский вновь отправился в Геленджик – восстанавливать укрепления и встречать очередные корабли с легионерами и снабжением, тайно направленными на Кавказ из Османской империи.

Воспользовавшись суматохой, российские войска провели в июле 1857 года ряд экспедиций в землях натухайцев, окончившихся временным перемирием. Сефер-бей Зан с Карабатыром решили силой вынудить шапсугские общества к повиновению, но после череды кровавых стычек поняли, что это вряд ли удастся. На сторону Сефер-бея перешли всего несколько старшин. Остальные отказывались возвращаться к союзным отношениям и напоминали, что в 1830-е годы, когда генерал Вельяминов проходил через их земли, натухайцы отказались объединиться с шапсугами для совместной борьбы. Поскольку Мухаммад-Амин находился в ссылке и не мог влиять на умы черкесского общества, часть шапсугов предпочла временно перейти к лояльным ему абадзехам. Ситуация выходила из-под контроля Сефер-бея Зана.

В конце августа Г. И. Филипсон вновь прибыл в Анапу. Поскольку ответа организаторы экспедиции от него не получили, Януш Бадья решил воспользоваться случаем и отправил к генералу своего гонца Мустафу Анцоко с третьим письмом. На этот раз Бадья сообщал, что переговоры о будущем Черкесии якобы велись в Константинополе с участием российского консула еще до начала экспедиции и что проект получил предварительное одобрение сторон. Бадья намекал, что еще не поздно решить черкесский вопрос миром, не проливая лишней крови. И вновь ответом было молчание. Филипсон ограничился распиской в получении письма и вслед отправил сообщения к натухайским и шапсугским старшинам с предложением до 20 сентября прислать к российским фортам на реке Адагум депутатов для обсуждения будущего их обществ, но без рассмотрения предложений посторонних лиц.

Отправив письма, Филипсон начал действовать. На пароходах «Бомборы» и «Анапа» он отправился с тремя ротами Крымского полка и сотней всадников Анапского горского полуэскадрона к гавани Туапсе, бывшей со времени весеннего конфликта Сефер-бея с Мухаммад-Амином в руках первого. Ранним утром 1 сентября 1857 года военные отряды Филипсона повторили Геленджикскую десантную операцию. Рынок и укрепления черкесских обществ и легионеров на руинах бывшего Вельяминовского форта были разорены, товары уничтожены. В момент отступления на одном из кораблей взорвался запас пороха, в результате чего погибли 39 человек, включая командира Анапского горского полуэскадрона майора Докшукина и командира азовских баркасов и Крымского полка Назарова.

В сентябре 1857 года, после вылазки генерала Филипсона, наступило некоторое затишье. Его предложение о сборе депутатов черкесские старшины проигнорировали, и к началу октября Филипсон отправился в Екатеринодар. Перед самым отъездом он успел получить несколько писем-меморандумов, подписанных Сефер-беем Заном, но изложенных на французском языке Янушем Бадьей. В первом письме Сефер-бей утверждал, что черкесские общества признают лишь подданство османского султана и клянутся быть ему верными. Он просил российскую администрацию оставить их в покое и сообщал, что они, в свою очередь, обязуются жить по законам Османской империи, подчиняться ее властям и прекратить совершать набеги на соседей. Сефер-бей подчеркивал, что черкесы вольны сами создавать свои органы управления и принимать послов, а в случае отказа угрожал обратиться «к австрийскому, английскому и французскому дворам». Во втором письме он развивал мысль о черкесской независимости, утверждая, что по результатам Крымской войны стороны якобы признали Черкесию независимой и потребовали снести остатки российских военных фортов на Черноморском берегу, что и сделали его отряды. Российские же власти, нарушив соглашение, вторглись с войсками в черкесские земли. Сефер-бей Зан утверждал, что все черкесские общества дали клятву сражаться с Российской империей, как в конце 1820-х годов сделали греки, восставшие против османского султана и добившиеся своей независимости. Сефер-бей Зан выражал намерение убедить Британию и Францию признать черкесское государство по примеру греческого, с теми же правами. Теперь им установлен в Черкесии порядок, его власть признают, общества платят налоги и сборы, а споры решаются по шариату. Если же российский император признает ее независимость, черкесские общества тут же вышлют послов и установят с Россией взаимовыгодные торговые отношения. В противном случае они будут биться до полного истребления народа.

Генерал Филипсон проигнорировал и эти письма, приказав продолжить военные действия. Сразу после его отбытия из Анапы крепость окружили натухайцы и шапсуги, восстановившие между собой относительное согласие, однако споры между влиятельными предводителями их отрядов парализовали планируемую атаку. Сефер-бей Зан убедил их разойтись и готовиться к сборам, когда российские войска попытаются вновь вторгнуться вглубь их земель. Но между легионерами случился конфликт, разрушивший их первоначальные планы. Письма Януша Бадьи к российским властям оказались в руках Теофила Лапинского, и он не преминул воспользоваться ими, чтобы возглавить экспедицию ради своих польских целей.

Януш Бадья и Теофил Лапинский после июньского разгрома в бухте Геленджика враждовали и искали повод избавиться друг от друга. Сторонники Бадьи подозревали, что неудачи семейства Зан в военных действиях против Российской империи и непокорных шапсугов, а также массовое дезертирство венгерских легионеров связаны с происками Лапинского. Бадья так и не смог доказать его прямого участия в этих делах и не дождался ответа из Константинополя на то, как следует реагировать на поступки конкурента. Когда в руках у Теофила Лапинского оказались письма Бадьи к российским властям, в которых предлагалось сдать черкесские общества в ответ на относительную самостоятельность Черкесии во главе с верховным князем-наместником, у того не было шансов защититься. В начале ноября 1857 года, на народном собрании в долине реки Адерби, Лапинский открыто обвинил Бадью в измене и посадил в яму, где тот просидел два месяца. 3 января 1858 года состоялся военный совет польских легионеров, на котором «Иоанн Баньдья де-Иллосфальна», принявший в 1853 году мусульманскую веру и новое имя Махмет-бей, был признан виновным в связях с российскими властями. Поскольку окончательное решение оставалось за организаторами экспедиции (а они были в курсе планов Бадьи), Теофил Лапинский не стал повторять ошибок конкурента и попросту отправил Бадью в Константинополь с первым же турецким торговым кораблем. Так закончилась кавказская часть биографии этого венгерского политического и военного деятеля, который более никогда не возвращался в Черкесию. В своих воспоминаниях Бадья открыто обвинял в собственном поражении польскую партию эмигрантов Адама Чарторыйского, которая, по его мнению, с помощью Теофила Лапинского превратила европейских легионеров в «боевую ячейку польской армии в изгнании», которую не особенно волновали интересы жителей Кавказа.

Тот же военный совет постановил утвердить Теофила Лапинского в должности главнокомандующего «европейскими войсками», после чего тот собрал всю имевшуюся у легионеров артиллерию в ущелье Адерби. Однако не все шло гладко. Тяжелые поражения, пренебрежение черкесов дисциплиной, скудное снабжение и суровые условия жизни, отсутствие своевременных денежных выплат – все это повлекло за собой дезертирство. С декабря 1857 по январь 1858 года, пока Теофил Лапинский разбирался с Янушем Бадьей, отряд покинули 16 человек, оставались всего 86. Некоторые ушли с турецкими торговцами на кораблях, иные бежали к Мухаммад-Амину после его возвращения из ссылки. Черкесские старшины, недовольные действиями легионеров и скандалом с Бадьей, устроили охоту на дезертиров, одних застрелили, а других, с выбритыми волосами, бородами, усами и бровями, оставили на произвол судьбы, что означало верную смерть в черкесских землях. Выбривание растительности на голове в черкесском обществе считалось признаком предателя, пораженного в правах. Найти убежище, пищу, избежать убийства или пленения первым встречным для таких людей становилось практически невозможной задачей. И все же Лапинский умело повел дело в нужное русло и в скором времени перенес всю артиллерию на реку Шипс, поближе к российским военным линиям.

Для Сефер-бея Зана это был серьезный удар. Теофил Лапинский не решился рвать с ним связи из-за его авторитета в черкесских обществах, но отношения между ними установились прохладные. В своих мемуарах Лапинский пренебрежительно отзывался о натухайском князе, называя его слабохарактерным пьяницей. Он утверждал, что шапсугские и натухайские старшины хотели убить Сефер-бея, когда узнали о его сговоре с Янушем Бадьей, но ему, Лапинскому, удалось их отговорить. В свою очередь, Сефер-бей перестал принимать участие в военных кампаниях Теофила Лапинского, отговариваясь занятостью делами по обеспечению связи с Константинополем. Его место занял Карабатыр Зан, но он не обладал авторитетаом отца, тем более после конфликта с шапсугами. Весь январь 1858 года черкесские старшины и легионеры провели в бесконечных спорах о дальнейших действиях, проходивших в народных собраниях на реках Иль, Бугундыр и Антхыр. В конце концов, 5 февраля 1858 года Карабатыр возглавил несколько черкесских отрядов и группу легионеров-артиллеристов. Оба его помощника из числа командиров – Сеин Ротоко и Селим Бжассо – оказались шпионами, передававшими информацию российской администрации, поэтому той стороне были известны все его планы. Отряды Карабатыра попытались пройти к военным фортам в обход основных дорог, по болотистым и непроходимым местам. Ночью погода испортилась, начался дождь, потом снег и метель. К утру часть людей, а также лошади погибли, орудия застряли в топях, многие получили серьезные обморожения. Планы Карабатыра провалились, и выжившие разошлись по домам.

К апрелю 1858 года Сефер-бей Зан и Мухаммад-Амин наконец осознали пагубность вражды на фоне усиленного военного давления Российской империи и решили встретиться во владениях абадзехов, чтобы обсудить возможный союз. Инициатива исходила от Мухаммад-Амина, который сослался на необходимость передать Сефер-бею некий османский документ, который касался судьбы всего черкесского общества. Натухайский князь выехал к наибу с лояльными старшинами и несколькими артиллерийскими пушками на пограничную реку Псекупс. В ожидании встречи черкесские старшины с обеих сторон спорили друг с другом относительно способов дальнейшей борьбы, но в общем сходились в том, что необходимо требовать от лидеров убедительных доказательств того, что они действуют по поручению османского султана. Они подозревали Сефер-бея Зана и Мухаммад-Амина в связях с российскими властями. Поддержки от османского правительства ждать не приходилось в том числе потому, что в 1858 году экспедиция лишилась большей части своих покровителей. В том году умерли великий визирь Решид-паша, высокопоставленный покровитель черкесских лидеров, а также Ахет Фетхи-паша, Дамат Мехмед Али-паша и Ферхат-паша. Вынужден был покинуть пост британского посла и вернуться на родину Стрэтфорд Каннинг. Чтобы выйти из сложной ситуации, Сефер-бей Зан оправдывался тем, что давно не получал от османских властей документов, при этом выражая уверенность, что в начале лета 1858 года войска султана прибудут на помощь. Мухаммад-Амин ссылался на некий османский фирман, содержание которого мог раскрыть только своему конкуренту. Это стало камнем преткновения. Сефер-бей требовал от Мухаммад-Амина раскрыть содержание документа всему народу, от которого ему нечего скрывать. На расстоянии, из своих лагерей, стороны в течение восьми дней вели переговоры, но так и не достигли результатов. От конфликта их удержало лишь то, что абадзехи не были уверены в существовании османского фирмана у Мухаммад-Амина и думали, что их лидер попросту блефует. 20 апреля 1858 года противники разошлись, так и не договорившись. Сефер-бей Зан вернулся на реку Шипс, где находился основной военный лагерь Карабатыра и Теофила Лапинского. Здесь он некоторое время руководил лояльными ему черкесскими обществами, пока Карабатыр организовывал экспедиции, одна из которых в начале мая была направлена на Анапу в попытке вернуть родовые земли семьи Зан.

Летом 1858 года Сефер-бей Зан перебрался в натухайские аулы долины реки Сукко недалеко от Анапы, где проживал с тех пор постоянно. Здесь его чуть было не выдал российским властям верный помощник Мустафа Анцоко, который тайно предлагал генералу Филипсону голову князя за денежное вознаграждение, на что получил грубый отказ. Семейство Зан так об этом и не узнало.

Осенью 1858 года на Черноморском берегу объявился некий Омер-бей – близкий Исмаил-паше чиновник, который под предлогом разрешения семейных дел на родине собирал для своего начальника информацию о положении в черкесских обществах. Он распространил среди убыхов и абадзехов слухи о признании европейскими государствами их независимости, после чего встретился с Мухаммад-Амином для передачи ему письма от Исмаил-паши, в котором тот убеждал наиба не идти на уступки Российской империи и обещал помощь.

Внутренние раздоры и слабость черкесских отрядов способствовали продвижению и закреплению российских войск на землях лояльных равнинных обществ. Для этого при Главном штабе Кавказской армии было создано особое Учреждение по управлению горскими народами, находившееся вне подчинения общему гражданскому управлению. Это была своего рода военно-колониальная администрация с широкими полномочиями для оперативного решения вопросов на местах. Пользуясь открывшимися возможностями, генерал П. Д. Бабыч начал масштабные военные действия в землях натухайцев, которые к декабрю 1858 года завершились уничтожением 30 крупнейших аулов, а также запасов питания. Неспособные более сопротивляться, натухайские старшины прибыли в Анапу и Константиновское укрепление в Цемесской (Суджукской) бухте с просьбой о мире и принятии российского подданства. Это привело Карабатыра Зана в ярость. В январе 1859 года он собрал отряд в составе около 800 человек, с которым отправился в рейд по натухайским аулам, принуждая старшин отказаться от данной императору клятвы. Тех, кого подозревали в связях с Россией, убивали, а их имущество грабили, шпионов расстреливали на месте. В их числе чуть было не оказался Мустафа Анцоко, который успел в ночь на 19 января бежать в Анапу, отморозив ноги. В тот же день отряд Карабатыра разграбил аулы долины реки Маскага, а 20-го явился в Сукко, где намеревался расправиться с изменниками. Однако внезапно высадившиеся на Черноморском побережье Кавказа российские войска грозили ему блокадой со стороны входа в долину Сукко и тем самым заставили изменить планы. Карабатыру с его всадниками пришлось уходить горами в долину реки Озерейка. Тем временем российские отряды заняли важную дорогу на пути от реки Адагум к Цемесской (Суджукской) бухте до реки Баканка, чем фактически перерезали свободное сообщение натухайцев и шапсугов.

В начале 1859 года черкесским старшинам стало понятно, что внешней поддержки не будет. Наиболее ярко это ощущение безысходности выразил Мухаммад-Амин в письме Исмаил-паше, которое написал в марте 1859 года. Он выразил благодарность за поддержку, а также отметил, что они готовы сражаться до конца. Но это были дежурные дипломатические фразы опытного политика. Главное содержалось в конце письма: «…все мы решили не сдаваться еще некоторое время и продолжать войну». Как правильно чувствовал Мухаммад-Амин, время было на исходе. Российская империя давила со всех сторон, военными линиями пресекая сообщения черкесских обществ.

Наблюдая стремительное разрушение влияния семьи Зан на черкесские общества, Теофил Лапинский стремился обрести нового союзника в лице их конкурента. В феврале 1859 года он отправился к Мухаммад-Амину, несмотря на предостережения черкесских старшин, нелояльных к наибу. За двухнедельное пребывание он разведал обстановку у абадзехов, узнал о ходе дел на Восточном Кавказе и получил искреннюю поддержку Мухаммад-Амина, который готов был выступить с ним в союзе, если получит от европейцев поддержку оружием и солдатами. Теофил Лапинский предложил Мухаммад-Амину обсудить вопрос о совместных действиях, но их встреча состоялась слишком поздно. К тому моменту все, что мог позволить себе наиб, – это «упреки турецкому правительству за политику, ведущую Абазию к гибели, благодаря интригам, которые как в Константинополе, так и в стране, пущены в ход против него».

Весной 1859 года имам Шамиль писал наибу, что практически потерял поддержку сторонников и военное поражение – дело скорого времени. Наставник помышлял о побеге в Черкесию к лояльным Мухаммад-Амину абадзехам, но верный наиб отговорил его. Он считал, что черкесские общества были не такими уж верными мусульманами, несмотря на все его старания, и имам Шамиль мог быстро утратить на них влияние, а следом и жизнь. В июле 1859 года из Дагестана пришли тревожные вести об окружении сторонников Шамиля российскими войсками, и Теофил Лапинский задумал поднять народы Северного Кавказа на восстание, чтобы помочь кавказскому лидеру. Они с Мухаммад-Амином запланировали народное совещание на реке Лаба, которое должно было состояться 20 августа 1859 года. После его проведения депутаты собрания должны были разъехаться, чтобы объединить отряды разных кавказских народов в единую армию. Брат Мухаммад-Амина Абу Бакр отправился с влиятельными старшинами в Абхазию и земли джигетов. Абадзехский старшина Хаджи-Мустафа поехал с армянскими проводниками к осетинам, а Теофил Лапинский попытал счастья у карачаевцев и сванов. Но общему сбору не суждено было состояться. 14 августа, накануне собрания, Мухаммад-Амин получил от Шамиля письмо, где говорилось о его окружении российскими войсками и планах сдачи. 25 августа 1859 года, после многонедельного штурма аула Гуниб в Дагестане, имам Шамиль был вынужден сдаться. Имамат Шамиля перестал существовать, и завершение войны на Северо-Восточном Кавказе развязывало руки царскому правительству, которое могло теперь перебросить все военные силы на окружение Западной Черкесии. Известие о пленении Шамиля шокировало преданного наиба.

Письмо это не удалось утаить, и новость моментально разлетелась по обществам. 20 августа на собрание почти никто не явился. Шапсуги, натухайцы, убыхи, а также абадзехи долины реки Псекупса заявили, что никогда не пойдут на мирные переговоры с Российской империей, несмотря на общую деморализацию черкесских обществ в свете новостей от Шамиля. Депутаты вернулись из Осетии, Абхазии и Сванетии, где особого успеха не снискали. С собой они привели несколько сот всадников. Окруженные российскими войсками с севера и востока, абадзехи отказались от дальнейшего сопротивления. Без них план Теофила Лапинского рухнул. Следом началась череда плохих предзнаменований, которые сильно поколебали моральный дух черкесов: летом была большая засуха, а осенью начались эпидемии среди людей и скота. Все это время Мухаммад-Амин избегал встреч с Теофилом Лапинским, которому в конце ноября удалось встретиться только с его братом Абу Бакром.

Дезертирство и неудачи в боях настроили многих черкесских старшин против легионеров. В начале декабря 1859 года Лапинскому с остатками наемников пришлось на турецких торговых судах вернуться в Константинополь. Позже он, известный на турецкой службе как Теффик-бей, издал мемуары на немецком языке под громким названием «Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских». Несмотря на ценность биографического труда Теофила Лапинского как этнографического источника, он изобилует маргинальными идеями в области этногенеза, направленными на создание уничижительного образа всех, кто ему не нравился: русских, черкесских князей и дворян, Сефер-бея Зана. Так, черкесское общество он делил на «природных кавказцев» из числа вольных крестьян и «татар, прикидывающихся кавказцами», в число которых, по его мнению, входило большинство черкесских князей и уорков. Русские же у Лапинского не относились к славянским народам, а являлись потомками татаро-монголов и финно-угров. Зато в предсказаниях итогов Кавказской войны Теофил Лапинский оказался точен как никто.

В это время наиб вел тайные переговоры с российской администрацией, следуя советам Шамиля. 20 ноября 1859 года, вскоре после переговоров с генералом Филипсоном, Мухаммад-Амин явился в его лагерь в урочище Хамкеты с двумя тысячами всадников и 24 абадзехскими старшинами и объявил о прекращении борьбы. Наиб и его соратники приняли присягу российскому императору на условиях широкой автономии Абадзехии, которая, в числе прочего, предполагала запрет на поселение в их землях казаков, а также сохранение зависимости крестьян, с обязательством России возвращать беглых владельцам. На этот пункт Мухаммад-Амину пришлось согласиться под давлением абадзехских уорков и генерала Филипсона. В свою очередь, абадзехи обязались возвратить русских дезертиров и отказаться от союза с враждебными российским властям черкесскими обществами. Как показали последующие события, этот пункт оказался невыполнимым. Согласие российской военной администрации на широкую автономию Абадзехии было продиктовано желанием установить временное перемирие, пока все боеспособные армейские подразделения не будут переброшены на Северо-Западный Кавказ. Мухаммад-Амин, в отличие от своего наставника, не находился в статусе военнопленного, но выступал как самостоятельный лидер, вынужденный пойти на мирные переговоры. Больше всего от этой сделки выиграл кавказский наместник А. И. Барятинский, который в конце 1859 года был удостоен звания генерал-фельдмаршала. Его имя носил Кабардинский полк, в котором Барятинский служил. Александр II подчеркивал, что награду эту Барятинский получил не за сдачу Мухаммад-Амина, а за пленение Шамиля.

О пленении Шамиля, а затем и наиба Мухаммад-Амина много писала пресса, в том числе зарубежная. Дэвид Уркварт открыто обвинял британское правительство и королеву Викторию в предательстве союзника, который «единственный сдерживал Россию от вторжения в Азию».

В марте 1860 года Мухаммад-Амин с младшим братом Абу Бакром и тринадцатью черкесскими старшинами отправился в Санкт-Петербург. По пути он сделал остановку в Ставрополе, где встретился с А. И. Барятинским. Главнокомандующий Кавказской армией достойно встретил своего бывшего соперника и отправил с ним в Санкт-Петербург письмо, в котором просил российского императора назначить Мухаммад-Амину ежегодную пенсию в 3 тысячи рублей, а также единовременное пособие в 8 тысяч рублей. Черкесские старшины должны были получить по 2 тысячи рублей единоразово. Все это было исполнено ради одной цели – удержать абадзехов от объединения с соседями. И несмотря на то, что план этот не удался, пенсию Мухаммад-Амину выплачивали исправно. В Санкт-Петербурге Мухаммад-Амин провел весь апрель 1860 года. Здесь он встретился в Царском Селе с Александром II, а также дважды с А. К. Казим-беком, ученым-востоковедом.

В первую встречу Казим-бек попросил Мухаммад-Амина написать свою краткую биографию на арабском языке, на что тот согласился в обмен на создание для него «астрологической карты». Казим-бек не хотел создавать астрологическую карту, так как считал это шарлатанством и предрассудками, однако, понимая, насколько важной была эта мистическая процедура для выходца «из азиатских обществ», согласился. Вторая их встреча прошла с участием Абу Бакра. На ней Мухаммад-Амин передал Казим-беку свою краткую биографию. Они тут же договорились о встрече с Шамилем и 28 апреля отправились к нему в Калугу. Как описывал Казим-бек в своих мемуарах, впервые за долгие годы встретились лично наставник и его наиб. Они обнялись, долго стояли молча, а потом завели долгий оживленный и веселый разговор обо всем, начиная от политики и заканчивая смешными особенностями западно-черкесского языка. Пробыв у наставника три дня, Мухаммад-Амин отправился в Одессу, а оттуда к абадзехам, куда вернулся в качестве назначенного Российской империей пристава.

Бывший наиб планировал убедить лояльные ему общества в необходимости примирения с российской властью, чтобы уберечь их от выселения в Османскую империю. Но там росла волна недовольства. Мухаммад-Амин оказался между двух огней: часть старшин убеждала его в том, что он не сможет остановить планы генерала Н. И. Евдокимова по мирному переселению, другие открыто обвиняли бывшего наиба в неспособности объединить черкесские общества для решительного отпора российским войскам. В марте 1861 года, сознавая опасность возникшей ситуации и свою неспособность более влиять на умы, Мухаммад-Амин отправился в святое паломничество в Мекку в надежде получить ответы на мучившие его вопросы. В пути он собирался встретиться с османскими чиновниками и представителями польской эмиграции, чтобы выяснить, насколько серьезны их намерения в отношении будущего Черкесии. А. И. Барятинский и военный министр генерал от артиллерии Н. О. Сухозанет лично ходатайствовали перед императором, чтобы Мухаммад-Амину был выдан заграничный паспорт сроком на три года и пенсия за четыре месяца вперед.

В отличие от Шамиля, которому в подобных просьбах отказывали, Мухаммад-Амин получил все, что просил. Он послал надежных людей в Дагестан за больной женой и некоторыми родственниками, которые были перевезены в Екатеринодар, а сам отправился с делегацией старшин на новые переговоры к наместнику Кавказа Барятинскому. В Ставрополе их надолго задержали под предлогом карантина. Как только бывший наиб узнал в конце апреля, что его родственники прибыли в Керчь, где его и ожидают, он поручил возглавить делегацию абадзехскому старшине, а сам отправился им навстречу. Абадзехские старшины долины Псекупс, враждебные Российской империи, прознали об этом и пытались перехватить Мухаммад-Амина в пути, но безуспешно. Его сопровождали до Керчи бжедугские всадники под руководством офицера Пшекуя Могукорова. Оттуда он вместе с семьей отправился в Константинополь, затем в Мекку. На обратном пути они задержались в окрестностях города Бурса, южнее Константинополя. Место им понравилось, и, как только Мухаммад-Амин получил разрешение османских властей, они там обосновались.

В Константинополе Мухаммад-Амин продолжил общение с представителями польской эмиграции и договорился с Адамом Чарторыйским о поддержке деятельности польских легионеров в Черкесии. Каждому из них при успешном исходе дел наиб предлагал участок земли в 5 гектаров в черкесских землях в обмен на помощь в обеспечении поддержки европейских держав. Планы эти остались нереализованными. Легионерам постоянно не хватало средств, хотя они и продолжили свои действия в землях шапсугов и убыхов.

За этими событиями прошла незамеченной смерть 70-летнего князя Сефер-бея Зана, который в конце декабря 1859 года отправился по личным делам из аула Сукко в долину реки Абин, куда так и не доехал: по пути ему стало плохо, и он скончался. Спутники похоронили князя в долине Вордобгач, чуть севернее руин старого Николаевского форта. Могила его в скором времени оказалась утрачена. Скорее всего, Сефер-бея Зана похоронили на старом кладбище аула Бгане-Хабль. На этом месте сегодня стоит большой белый крест на въезде в станицу Шапсугскую с северной стороны.

После капитуляции Мухаммад-Амина и смерти Сефер-бея Зана черкесские общества, и в первую очередь лояльные наибу абадзехи, выразили готовность подчиниться Российской империи. Такой поворот событий не устраивал часть военной и казачьей элит на Кавказской линии, которые стремились получить земельные владения на землях черкесов. Они лоббировали в российском правительстве предложения по переселению черкесских обществ на равнину под контроль казачьих станиц или в Османскую империю, как бывших подданных султана. Вызванное этим ужесточение политики сразу отразилось на ближайших к границе обществах. От бжедугов, присылавших делегации для изъявления покорности, потребовали в конце года выдать заложников и поселиться в указанных властями местах. И хотя требование о переселении отложили, на месте бывшего Бжедугского княжества после аннулирования самостоятельной власти возникло подконтрольное Российской империи Бжедуховское приставство. Российская администрация пошла навстречу в вопросе поселения в нем изгнанных ранее князей и уорков до полного примирения с ними крестьян. Начали возвращаться жители аулов, которые уходили в горы к Мухаммад-Амину. Бжедуги и абадзехи приняли российское подданство.

К 1860-м годам в умах российских военачальников возникло несколько планов покорения Черкесского края, которые можно свести к двум известным в прошлом вариантам, адаптированным к новым реалиям. Первый предложил еще в 1854 году генерал от инфантерии Н. И. Евдокимов, который в тот период командовал правым (то есть западным) флангом Кавказской линии. План этот предполагал быстро вытеснить шапсугов, абадзехов и убыхов из верховьев реки Белая к Черноморскому побережью и поставить перед выбором: переселяться в Ставропольскую губернию (либо на Дон) или в Османскую империю. Сделать это предлагалось тем же способом, что и в Чечне – постепенным выдавливанием населения при одновременном строительстве дорог, новых фортов и казачьих станиц. И так вдоль каждой реки далее на запад. Вот что говорил на этот счет Н. И. Евдокимов, с 1860 года командовавший войсками на Западном Кавказе: «Первая филантропия – своим; горцам же я считаю вправе предоставить лишь то, что останется на их долю после удовлетворения последнего из русских интересов». Предложенный им план не удалось осуществить в 1855 году в разгар Крымской войны, поскольку Евдокимов был переведен на левый кубанский фланг, в Чечню и Дагестан. На самом деле план этот в более жесткой форме повторял разработки Комитета 1830 года, дополненного предложениями кабардинского князя генерала Федора Александровича Бековича-Черкесского и генерала Густава Христиановича Гасфорда. Бекович-Черкесский считал, что «буйный характер» его соплеменников не позволит обойтись мирными средствами, и потому по просьбе главнокомандующего Кавказской армией И. Ф. Паскевича разработал план покорения Черкесии, с дополнениями от последнего. Документом этим вдохновлялись позднее Султан Хан-Гирей и Н. И. Евдокимов.

Начальник Главного штаба Кавказской армии генерал-адъютант Д. А. Милютин выдвинул похожую идею о выселении горцев Северо-Западного Кавказа и заселении освободившихся земель казаками и выходцами из внутренних районов России.

В 1861 году наместник Кавказа Барятинский писал Милютину, уже военному министру Российской империи:

Второй вариант покорения Черкесии предложил черноморский наказной атаман Г. И. Филипсон. Он рассчитывал на постепенное вовлечение черкесских обществ в хозяйственную жизнь края при условии строительства небольшого числа опорных пунктов. Похожий план в 1830-е годы предлагался в разных вариациях черкесским офицером на российской службе, собирателем фольклора Султаном Хан-Гиреем, а также начальником Черноморской береговой линии Н. Н. Раевским – младшим, который заканчивал строительство этой линии.

После покорения Восточного Кавказа военно-политическое руководство Российской империи избрало для Западного Кавказа первый вариант плана его покорения авторства графа Н. И. Евдокимова. Наместник Кавказа князь А. И. Барятинский поддержал Евдокимова и перевел войска на правый фланг Кавказской линии, назначив его начальником штаба армии. Проводить в жизнь жестокие планы Евдокимову пришлось без поддержки Барятинского, который вынужден был покинуть Кавказ по болезни. Перед отъездом он успел утвердить жесткий вариант покорения Черкесии у Александра II.

Черкесские общества, осознавшие свое незавидное положение, вновь начали искать возможности для объединения в общей борьбе. После исчезновения из политического поля Черкесии двух уважаемых лидеров на Черноморском побережье Кавказа флаг сопротивления перехватили убыхский род Берзеков во главе с Хаджи Догомуко Керендуко Берзеком и сын натухайского князя Карабатыр Зан. Начинался заключительный и самый драматический этап черкесского сопротивления.

В 1860 году командование российскими войсками на Кавказе намеревалось перебросить основные силы на запад, так как после пленения Шамиля по Чечне и Дагестану вновь прокатилась волна восстаний. Так, против Черкесии планировалось направить 80-тысячное войско. По подсчетам генерала М. Я. Ольшевского, на каждые 6 жителей непокоренных черкесских обществ (около полумиллиона человек) приходилось по 1 солдату. Большинство черкесских обществ предпочли взять паузу в попытке договориться о мире и позволении остаться жить в своих домах. Натухайцы приняли условия мира и жили к тому времени в Натухайском административном округе, образованном из их земель вокруг Анапы. Только шапсуги северных склонов гор и предгорий от Адагума до Шебша с переменным успехом продолжали ожесточенную борьбу. В те годы они были основной целью атак российских войск. Горели аулы. Гибли в боях российские командиры и солдаты.

После смерти Сефер-бея Зана его сыну Карабатыру пришлось тяжело. Он не пользовался таким уважением, как его отец. Чтобы закрепить за собой статус преемника и образ лидера, Карабатыр Зан отправил в Константинополь верного друга и молочного брата Мустафу Анцока. Тот обратился к султану с просьбой назначить Карабатыра Зана начальником шапсугов. Сам факт такого решения уже закреплял за ним легитимные права лидера народа, которыми он немедленно воспользовался.

Тем временем российские чиновники размышляли над тем, где взять необходимое количество колонистов для заселения захваченных черкесских земель. Проект колонизации должен был исполнить начальник Кубанской области Н. И. Евдокимов. К концу 1860 года он представил подробный план действий на совещании высших лиц Российской империи во Владикавказе. Согласно первоначальному варианту, черкесские общества надлежало выселить на левые берега Кубани и Большой Лабы из горных и предгорных мест, а на их место заселить черноморских и линейных казаков.

Между Лабой и восточным берегом Черного моря Н. И. Евдокимов планировал обустроить 50–60 станиц с населением 200–300 семей в каждой. По его мнению, процесс колонизации мог продлиться пять лет с заселением в среднем до 12 станиц в год. Он подсчитал, что населения существующих казачьих станиц Линейного войска вполне достаточно для исполнения плана. Однако возлагать всю тяжесть колонизации на линейных казаков Евдокимов не хотел и предложил Барятинскому взять на переселение от Линейного войска 40 тысяч и от Черноморского 45 тысяч человек, а в Натухайский округ переселить Азовское казачье войско в составе 5 тысяч казаков. Чтобы уложиться в рамки предложенного пятилетнего срока, Евдокимов считал необходимым с 1862 года в течение четырех лет переселять с Дона по тысяче семей в год, иначе процесс затянется на десятилетия. Впрочем, появление казачьих станиц вдоль реки Лаба началось ранее. С уходом в отставку Барятинского российское правительство наделило Евдокимова огромной властью – нарезать земельные наделы поселенцам и определять места для переселения черкесских аулов.

Черкесским обществам, которые согласятся подчиниться властям, предлагалось поселиться на равнине вблизи Кубани. Одновременно их полагалось разоружить, притом что жить им предлагалось в окружении вооруженного казачьего населения, враждебно к ним настроенного. Через князей и старшин кавказская администрация передала требование до конца 1861 года выселиться с гор. В землях абадзехов, год назад принявших с Мухаммад-Амином присягу на условиях статуса кво, рубка просек и заселение казачьих станиц начались без промедления, что сказалось на их отношении к российским властям.

Несмотря на то что у Евдокимова тогда не было мысли о выдворении несогласных в Османскую империю, такая идея уже циркулировала среди военных и дипломатов. Османские власти были в курсе и со своей стороны начали активную подготовку, включая весьма яростную агитацию, чего российские власти не ожидали. Наиболее дальнозоркие из черкесской знати с конца 1859 года переселялись в пределы Османской империи на пока еще «теплые» места и должности. Уходили и отдельные семьи равнинных черкесских старшин, подвергшиеся давлению царской администрации. Всего в тот год эмигрировало около 5 тысяч человек, а потому с 1860 года Константинополь решил упорядочить этот процесс с помощью специально созданной Верховной комиссии по переселению во главе с губернатором Хафизом Мехмед-пашой, убыхом по происхождению. Комиссия была в ведении Министерства торговли; с июля 1861 года она получила независимый статус, штат служащих и бюджет. Комиссия отвечала за расселение кавказских горцев и оказание им материальной помощи. Наплыв переселенцев в первый же год ее работы вызвал беспокойство османских властей, и члены комиссии обратились к российскому правительству с просьбой об ограничении переселения, на что получили согласие. Одной из причин были ограничения на выселение с Северного Кавказа сухопутным путем, из-за чего всем переселенцам приходилось направляться к Черноморскому побережью. Многие черкесские князья, уорки и старшины всерьез опасались, что отмена крепостного права в России напрямую коснется их, если они примут российское подданство. Поэтому заранее фрахтовали турецкие транспортные корабли для перевозки своих крестьян и рабов.

В 1861 году Барятинский отдал приказ по Кавказской армии о постройке за Кубанью новых станиц и переселении туда, фактически поголовно, жителей старых черноморских станиц Кубанской области. В связи с необходимостью заселения предгорий большим числом казачьих семей, по обоим склонам Кавказа, от Лабы до Анапы, главнокомандующий распорядился вовлекать округа по очереди. Для усмирения казачьего недовольства Барятинский создал новое казачье войско, без прежних лидеров, способное безропотно выполнять любые приказы военного командования. По его предложению Черноморское казачье войско переименовали в Кубанское, в его состав включили первые шесть бригад Кавказского линейного войска, а остальные бригады составили особое войско, получившее название Терского.

Но черноморские казаки молчать не стали. Они возмутились лишением земель, дарованных Екатериной II их дедам, и переселением целых станиц в горы, в окружение враждебного населения. Начавшиеся волнения в 1-м Хоперском полку сорвали планы, намеченные на тот год. Поступившие в Санкт-Петербург жалобы кавказских начальников вынудили Александра II отправиться на Кавказ с инспекцией. Вместе с казаками подняли бунт бжедуги, чьи старшины отказались собирать отряды народной милиции для военных действий против своих соотечественников. С ними российские власти не церемонились. В какой-то момент даже обсуждался вопрос выселения непокорных бжедугов в Ставропольскую губернию. При этом черкесских офицеров, беспрекословно исполнявших приказы российского командования, не трогали, в отличие от старшин и крестьян. В конце концов российским властям удалось силой набрать отряды бжедугской милиции, первой задачей которых стало сопровождение Мухаммад-Амина и его родственников в Керченский порт в 1861 году.

Бжедугские владения превратили в военный округ, всех жителей которого поселили в крупные аулы вдоль берега Кубани, а земли ближе к горам заселили казачьими станицами. В округе ввели гражданское управление, несогласных признали врагами и поступили с ними по законам военного времени. Аналогичная ситуация произошла с соседями – темиргоевцами, во владениях которых возникли Нижнелабинское и Верхнелабинское приставства. Старинные родовые ветви бжедугских князей Хаджимуковых и темиргоевских князей Болотоковых окончательно признали подданство Российской империи. Последние князья Тархан Хаджимуков и Шеретлук Болотоков ушли на российскую службу, их дети стали российскими офицерами и некоторые приняли православие.

В начале 1861 года в землях убыхов появилась делегация из представителей Британии, Франции и Османской империи, которую встретил Карабатыр Зан. Прибывшие заверили черкесских старшин в том, что иностранные державы поддерживают их борьбу, и предложили объединиться в государственный союз, независимость которого будет признана в Европе. Оказать помощь в этом вопросе предложили польские эмигранты, которые подготовили текст конституции, объединившей в федерацию семь черкесских обществ на основе швейцарского варианта. Конституция была написана османским алфавитом на турецком языке. Иностранцы наткнулись на сопротивление части черкесской элиты, которая сочла такой союз посягательством на их права. Традиционный внутренний конфликт элит в черкесском обществе продолжался долгие годы, что говорило о непонимании многими лидерами нависшей над ними угрозы.

Первый общий союз убыхского, шапсугского и абадзехского народов старшины заключили 13 июня 1861 года на реке Пшиш, решив учредить центральное управление над «великим черкесским народом». Через месяц на реке Псахе недалеко от Сочи убыхи, шапсуги и абадзехи создали единый независимый парламент. «Великое свободное собрание», или Сочинский меджлис, состояло из 15 делегатов во главе с убыхским вождем Хаджи Догомуко Керендуко Берзеком. В совет вошли самые влиятельные черкесские лидеры, среди которых особенно выделялись Карабатыр Зан и убыхский старшина дипломат Измаил Баракай Дзиаш, чьи владения находились в Вардане. Парламент располагался в трех деревянных капитальных зданиях в долине реки Псахе. Согласно новым административным правилам, земли убыхов, приморских шапсугов, абадзехов и джигетов делились на 12 округов с муфтием, кадием и старшиной. Каждый из них должен был снабжать единую армию 5 всадниками от 100 дымов (дворов).

Меджлис выработал порядок проведения административных и судебных реформ, единые правила управления и дипломатии, которые, правда, оставались противоречивыми. С одной стороны, представители меджлиса призывали к борьбе за независимость черкесские общества, обращались за помощью к мировому сообществу. С другой – пытались договориться с Российской империей на основе мирных соглашений, соблюдения условий и ограничений. В обмен на соблюдение жестких мер в отношении запрета набегов, работорговли и нарушения союзных договоренностей черкесский парламент требовал от Российской империи вывода войск и признания суверенитета Черкесии. Делегаты от Сочинского меджлиса сразу после его организации явились к полковнику М. Д. Лихутину, начальнику Мало-Лабинской линии, который в то время строил дороги и готовил для расселения колонистов места по реке Ходзь. Они потребовали от него вывести войска, прекратить постройку дорог, вернуть недавно переселенных бесленеевцев с равнин обратно в горы и не применять к бжедугам жестких мер для расселения их в укрупненные аулы вдоль Кубани.

Лихутин проигнорировал требования меджлиса, и тогда его представители явились к генералу Н. И. Евдокимову в Ставрополь. Поначалу они повторяли свои требования в ультимативной форме, но затем сменили риторику и уже соглашались принять подданство Российской империи с условием прекращения постройки дорог, движения военных отрядов по их земле и расселения колонистов. Евдокимов в ответ заявил, что они нарушили присягу российскому императору, когда вошли в союз с непокорными шапсугами и убыхами, а потому он считает их врагами, но предлагает им одуматься и принять требования властей. Абадзехские старшины решили потянуть время и попросили отправить делегацию в Санкт-Петербург, чтобы удостовериться в окончательности решения российского императора в отношении черкесских обществ. После долгих споров генерал Евдокимов согласился с просьбой абадзехских старшин, но ограничил их требования отправкой делегатов в Тифлис к графу А. И. Барятинскому. Генералу Евдокимову важно было как можно дольше сохранять мирные отношения с абадзехами для завершения колонизации и закрепления в их землях, чему способствовала длительность миссии делегатов меджлиса.

Абадзехи отправили в Тифлис трех человек – Хаджи Догомуко Керендуко Берзека от убыхов, Гассана Бидхева от абадзехов и Ислама Тхауша от шапсугов, в сопровождении офицера Магомет-Гирея Лоова, выступавшего также переводчиком. Барятинского на месте не оказалось, их встретил его заместитель генерал-адъютант князь Г. Д. Орбелиани, занимавший тогда пост тифлисского генерал-губернатора и заместителя Барятинского.

Посланцы передали Орбелиани письмо на арабском языке от союза абадзехов, шапсугов и убыхов, в котором повторялись требования, озвученные ранее Евдокимову. Г. Д. Орбелиани дал такой же ответ, как и его коллега, обвинив в сложившейся ситуации самих абадзехов. Те с ним согласились, сообщив, что отныне заключили общий союз и готовы держать свое общество в порядке и законности, наказывать нарушителей, которые дерзнут делать набеги на российские границы.

Орбелиани не поверил депутатам, подозревая, что они ставят перед собой цель оттянуть время для объединения обществ. Однако, желая удержать их от вражды, он объявил, что свой вопрос они смогут задать лично императору Александру II, который как раз собирается на Кавказ. 16 августа 1861 года он вручил им официальное письмо, в котором подробно изложил условия принятия подданства черкесскими обществами. В нем подтверждались их права на сохранение собственной веры, земельных участков, освобождение от службы в армии и назначение выборных старшин и судей. Взамен российские власти уведомляли, что построят дороги и форты в черкесских землях для охраны и защиты колонистов.

Черкесские старшины не доверяли российским властям и потому одновременно с отправкой депутатов в Тифлис отправили послание британскому консулу Чарльзу Диксону, находившемуся в то время в Сухум-Кале.

В послании сообщалось о проведенных Сочинским меджлисом реформах управления черкесскими обществами. Старшины уведомили британского консула, что послали в Тифлис депутатов, но не надеются на успех и потому планируют обратиться за помощью к Великобритании, о чем просят его «доложить куда следует». Однако по вине зятя Хаджи Догомуко Керендуко Берзека письмо было перехвачено и доставлено кутаисскому генерал-губернатору Н. П. Колюбякину, который ценил попытки убыхских вождей решить вопрос дипломатическим путем.

Возвращение из Тифлиса с известием о возможной встрече с Александром II несколько спутало планы сочинского меджлиса: народ решил ждать русского царя, чтобы из уст императора услышать о его решении.

Александр II посетил Северный Кавказ в сентябре 1861 года. Первая его встреча с черкесскими делегатами состоялась 11 сентября в Тамани, куда прибыли 500 старшин от всех черкесских обществ. На встрече они сняли шапки, сложили оружие и молча поклонились императору. Глава делегации обратился к царю с просьбой принять их в подданство с согласием строить дороги и содержать войска, выступать на защиту в случае войны. В ответ они попросили оставить их жить на своих землях, и Александр II обещал сделать все возможное. Следом он отправился в Екатеринодар, чтобы лично проинспектировать, как обстоят дела с вопросом казачьего переселения. Поскольку волнение казачества не приняло форму открытого бунта, Александр согласился с частью требований и отложил переселение. Однако прежде чем предложить иное решение, необходимо было понять обстановку в черкесских землях.

12 сентября Александр II разрешал казачий вопрос в Екатеринодаре, а на следующий день кавказская администрация запланировала новую, более обстоятельную встречу. Для этого выбрали большое плато в урочище Мамрюк-Огой к югу от современной станицы Новосвободной в Республике Адыгея, в глубине абадзехских земель. Пару лет назад присутствие здесь высшего лица Российской империи представлялось немыслимым. Встреча должна была показать, что вопрос черкесского сопротивления уже решен в высших кругах и армия способна сломить любое сопротивление. В лагерь Верхне-Абадзехского отряда, в котором находился Александр II, 13 сентября прибыла черкесская делегация из 500 человек, возглавляемая Хаджи Догомуко Керендуко Берзеком. Царская ставка ограничила число участников встречи, и между ними произошел жаркий спор о том, кто на эту встречу пойдет. В итоге избрали 60 самых почетных и влиятельных старейшин. Хаджи Берзек от лица делегации изложил просьбу принять всех горцев Западного Кавказа в русское подданство, но с сохранением неприкосновенности их земель. Участники встречи решили усилить его слова письменной петицией, которую подписали как «меморандум союза черкесских обществ», намекая на оформившееся государственное устройство и контакты с иностранными державами. Александр II настаивал на подчинении русской власти, прекращении набегов и выдаче пленных и рабов. В черкесском обществе единого мнения на счет рабов не было, и возобладала более жесткая позиция. Сам Хаджи Берзек не мог принимать решения без обсуждения на народном собрании, а большая часть народа была давно непримиримо настроена на борьбу. Требование Александра II было встречено глубоким молчанием, которое переросло сначала в глухой ропот, а потом – в открытое возмущение, что даже испугало императора. Тогда Хаджи Берзек поднял руку и остановил разговоры. Он сказал, что император – гость и они должны уважать его статус. Александр II уточнил свой ответ ультиматумом: в ближайший месяц черкесские общества должны подготовиться к переселению на Кубанскую равнину, где могут получить земли в вечное владение и сохранить свои традиции и веру. Альтернатива – выселиться в Османскую империю. Контролировать исполнение ультиматума он поручил генералу Евдокимову, который предложил завершить план через пять лет, однако император потребовал ускорить развязку. Александр торопился, так как предполагал, что европейские державы захотят вмешаться в его план. 18 сентября он отправился в Санкт-Петербург. Первая и последняя встреча черкесских делегатов с царем закончилась безрезультатно. Последнюю попытку договориться с российскими властями представители черкесских обществ предприняли 14 октября на встрече с генералом Евдокимовым в Майкопском форте. Тот повторил им ответ императора, на что они ответили, что не могут ручаться за мнение всего народа, но постараются его уговорить. Сразу после этой встречи начались боевые столкновения, и война приняла необратимый характер.

Надежды черкесских старшин на помощь извне не были эфемерными. В сентябре 1861 года Мухаммад-Амин с польскими и британскими чиновниками готовили экспедицию к черкесским берегам во главе с неким О. Приеном, которая должна была тайно доставить в одну из черкесских гаваней оружие и боеприпасы. Однако российские крейсеры перехватили корабли.

В 1861 году полным ходом шла колонизация черкесских земель. Распоряжение о размещении в Кубанской области в 1861 году семнадцати новых станиц российские власти отменили. Решено было основать всего восемь станиц: на Кубани, Большой и Малой Лабе, Ходзе и Фарсе. Позже к ним добавили еще три. Казаков теперь набирали в переселенцы по жребию, который чаще всего выпадал самым бедным либо таким, от которых рады были избавиться станичные жители. Весной следующего года Адагумский военный отряд закончил строительство еще двенадцати станиц в Натухайском приставстве, куда переселили почти 2 тысячи семей из Кубанского и Азовского казачьих войск и семьи солдат регулярных армейских частей. К лету поселенцы перешли в 13 станиц в Лабинских приставствах и заняли земли восточнее реки Белая.

Официальное выселение черкесов началось после 10 мая 1862 года, когда в Санкт-Петербурге утвердили постановление Кавказского комитета «О переселении горцев». Регулировала этот процесс специальная Комиссия по делам горцев. Чтобы ускорить процесс, царское командование на Кавказе усилило наступление регулярных войск, которые уничтожали аулы и посевы, вытесненяя непокорных жителей к побережью Черного моря для дальнейшей отправки в Османскую империю. Зимой 1861/62 года войска вытеснили население между реками Лаба и Белая и по линии от реки Адагум к Черноморскому побережью. После появления станиц в Лабинском округе за одну осень свыше 15 тысяч темиргоевцев эмигрировали в Османскую империю. Следом за ними потянулись натухайцы из Натухайского округа. Бжедуги приняли ультиматум российских властей и начали переселение в указанные им места в укрупненные аулы. Из них около 150–200 влиятельных семей и мусульманских проповедников предпочли эмиграцию в Османскую империю, но абадзехи преградили им путь и попытались переманить в горы для участия в сопротивлении. Прибытие российских военных подкреплений из Екатеринодара пресекло их побег.

Выселение не было добровольным, как это порой хотят представить. Василий Александрович Потто, царский военный историк, автор официального, милитаристского, имперского образа той войны, в своих многотомных трудах о Кавказской войне приводит такое описание со слов безымянного офицера:

Советский и российский историк Туган Хабасович Кумыков так описывает события того года на основании архивных документов:

В начале 1862 года к Мухаммад-Амину в Константинополь прибыли делегаты от шапсугов, натухайцев и абадзехов, которые просили его вернуться и возглавить борьбу. Он отказал им под тем предлогом, что их борьба обречена, и предложил сдаться российским властям, чтобы не проливать больше крови и не потерять родину. Мухаммад-Амин считал, что лучше для вида принять подданство России и выжидать лучшего времени для восстания. На данном этапе он считал необходимым подготовиться к максимальному сопротивлению планам выселения черкесов в Османскую империю. Через год он повторил это в письмах, разосланных старшинам черкесских обществ. Действия Мухаммад-Амина были продиктованы реальным пониманием патовой ситуации, когда в отсутствие какой-либо внешней поддержки сопротивление черкесских обществ вело лишь к ухудшению ситуации. Об этом он открыто заявлял польским эмигрантам, говоря о том, что при наличии хотя бы пятисот всадников с внешним содержанием сопротивление было бы возможным, но сейчас оно обречено.

Тем не менее Сочинский меджлис не сдавался. Весной того же года члены собрания опубликовали призыв к черкесским обществам о сборе военных отрядов для помощи абадзехам. Большинство старшин призыв проигнорировали. Собралось всего 4–5 тысяч всадников, которые 14 июня 1862 года большей частью погибли в первом же масштабном сражении при Хамкетинском форте и 26 июня – во втором небольшом бою в верховьях реки Лаба. Убыхские вожди пытались воздействовать силой на абазинского князя Решида Геча, чтобы обратить на свою сторону джигетские общества. Действия эти не остались незамеченными и вызвали серьезное раздражение в Санкт-Петербурге. 19 июня 1862 года военный генерал-губернатор Кутаисской губернии Колюбакин организовал морской десант в устье реки Псахо и сжег деревянные здания Сочинского меджлиса. Это вынудило его членов действовать в обстановке секретности и перенести меджлис в старый «кавказский» район Константинополя – Топхане, где они действовали нелегально. Новый центр координировал все действия и снабжение боеприпасами при поддержке польских эмигрантов. Оперативные заседания члены меджлиса проводили в ауле рода Берзеков Мытыхуаса на реке Сочи.

Все это привело ко все более резким противоречиям в заявлениях меджлиса. Например, Измаил Дзепш, уполномоченный от меджлиса в Константинополе, первое время предлагал старшинам договориться о принятии подданства Российской империи на правах автономии, что рассматривалось в меджлисе как вариант решения проблемы. Одновременно Сочинский меджлис направил в Европу делегацию для лоббирования своих интересов. Посольство во главе с убыхским старшиной Измаилом Дзепшем, в июле 1862 года прибыло в Константинополь, где представило великому визирю Мехмеду Фуад-паше петицию с просьбой о покровительстве и оказании военной помощи.

Делегация шапсугских старшин Хаджи Хасана Хушта и Измаило Ростанука отправилась в Лондон, где передала королеве Виктории петицию с просьбой о помощи. Здесь делегаты и их помощники особенно постарались. С помощью польских лоббистов они организовали в Лондоне и Манчестере многолюдные митинги, на которых получили широкую поддержку революционно настроенного рабочего класса. Работники британских фабрик, в пику своему правительству, выступили за солидарность с черкесским народом, «желающим вступить в число цивилизованных стран с собственной конституцией». Немаловажную роль в этом сыграли заявления сочувствовавшего черкесскому делу Карла Маркса и информационная поддержка Дэвида Уркварта с коллегой Джоном Лонгвортом. Благодаря двум последним митинги поддержала социалистическая британская пресса, но эффект от них оказался минимальным. Британские власти выразили сочувствие, но не решились вступать в конфликт с Российской империей из-за черкесских обществ, которые сами по себе их мало интересовали. В Виндзорском дворце решено было принять политику нейтралитета.

Безуспешные попытки договориться с Российской империей, массовое наступление российских войск, изгонявших население и сжигавших имущество, деморализовали черкесское общество и его лидеров. К 1863 году около 300 тысяч черкесских беженцев оказались на Черноморском берегу, а также в небольшом треугольнике между реками Псекупс и Пшиш на северном склоне Кавказа. В черкесском обществе возобладали панические настроения, ассоциировавшиеся с концом света.

Зимой 1862/63 года руководство меджлиса в лице Хаджи Догомуко Керендуко Берзека, Карабатыра Зана и Измаила Дзепша создали Высший национальный совет черкесов, который находился в прямом контакте со специальным Черкесским комитетом в Константинополе. Все это время Измаил Дзепш пытался через посольства различных держав найти в Константинополе возможность выйти на переговоры с властями Российской империи относительно предоставления Черкесии автономного статуса. В начале 1863 года Черкесию покинул Карабатыр Зан, который отправился в Константинополь в попытке помочь Измаилу Дзепшу. Следом за ним туда направилась делегация старшин шапсугов, убыхов и абадзехов, но поддержки она так и не получила. Последние надежды черкесских лидеров рушились под грузом непреодолимых обстоятельств.

В феврале 1863-го новым наместником Кавказа был назначен великий князь Михаил Николаевич Романов.

Война продолжилась. Небольшие группы черкесских жителей, которые согласились переселиться в низины реки Кубань, сгруппировали смешанно в Нижнелабинском и Верхнелабинском приставствах, где организовали отдельный Абадзехский округ для управления покоренными народностями и контроля за ходом выселения не пожелавших оставаться под властью Российской империи обществ. В течение всего года российские военные отряды действовали на северных склонах Кавказского хребта. К лету были полностью захвачены черкесские земли по всему северному склону Кавказского хребта, кроме участка между реками Псекупс и Пшиш, а также верховьев рек на землях абадзехов. Со стороны моря российские власти подчинили регион от Анапы до Геленджика, в который входили все натухайские земли. На этом обширном пространстве с 1862 года развернулась масштабная колонизация с основанием казачьих станиц из выходцев из Шапсугского берегового батальона и крестьян из центральных областей империи.

И все же сопротивление, возглавляемое членами Сочинского меджлиса, продолжалось. 15 августа 1863 года Карабатыр Зан тайно вернулся из Османской империи, высадившись с турецкого парохода в устье реки Джубга, где находилось богатое и сильное шапсугское общество, и вместе с черкесскими старшинам организовал народное собрание, на котором вновь звучали призывы к сопротивлению российской армии. Пока Карабатыр направлял в разные общества своих гонцов с призывом объединяться, его верный помощник Ростануко Измаил, старый опытный дипломат, который не раз организовывал черкесские делегации в Османскую и Британскую империи, отправился к натухайцам. Он уговаривал старшин примирившегося с империей общества саботировать требования властей о переселении с гор и максимально затягивать срок сбора последнего урожая, обещая, что новые казачьи станицы будут уничтожены уже ближайшей зимой. Это привело к восстанию натухайцев, которое закончилось крайне печально.

В попытке противодействия наступлению российской армии на берегу Черного моря убыхский вождь Измаил Баракай Дзепш пригласил в свой округ Вардане отряд европейских наемников, с которыми привез нарезные орудия и военное снаряжение. Наемники обещали помощь Британии при поддержке Мухаммад-Амина, но менее чем через год разбежались и поодиночке вернулись в Константинополь, так и не отметившись ни в одном бою. Осенью 1863 года началось наступление российской армии на последний независимый участок Черноморского побережья, сопротивление которому в верховьях реки Туапсе оказывал шапсугский уорк Казаноко Исмаил-бей. Наступление было приостановлено на короткий зимний период из-за суровой погоды и ненастий. Многодневные ливни размыли дороги, а реки вышли из берегов. Следом пошел снег, в том году особенно обильный. Непогода парализовала военные действия и привела к увеличению смертности среди черкесских беженцев, неспособных содержать себя и не имевших возможности покинуть черкесские берега из-за отсутствия морской навигации. Среди них вспыхивали эпидемии. Поверенный в делах Российской империи при дворе османского султана Е. П. Новиков, писал начальнику Главного штаба Кавказской армии генерал-лейтенанту А. П. Карцову о том, что османские власти выдвинули требование начать переселение горцев не ранее мая 1864 года, отправлять людей небольшими партиями и переселять ежегодно не более 5 тысяч семей.

Неожиданные для властей Османской и Российской империй масштабы переселения, связанные со смутными представлениями о реальной численности кавказского населения, а также условия этого переселения сорвали намерения обоих правительств провести его цивилизованно. Черкесский исход принял колоссальные масштабы.

Черкесов, отказавшихся переселяться на берега Кубани, вели под конвоем на берег Черного моря в подконтрольные российским властям пункты отправки, где они получали продовольственный паек и ткани. Отсутствие необходимого количества морского транспорта, даже при максимальном использовании флотов двух держав и привлечении частных владельцев, растягивало ожидание на долгие месяцы. Движимое имущество разрешено было продавать торговцам на берегу по регулируемым государством ценам. Скот, основное имущество переселенцев, массово погибал от эпидемий либо находился в жалком состоянии. Люди тоже умирали от голода, холода и различных болезней на фоне нехватки поставляемого властями провианта. Эпидемии привели к тому, что местные судовладельцы стали уклоняться от перевозки больных, а из турецких шкиперов на это шли самые циничные, набивавшие людьми корабли сверх меры, что вело к высокой смертности. Порой такие корабли не выдерживали шторма и тонули.

При морской перевозке действовало правило избавления от трупов. Умиравших выбрасывали в море. Бывали случаи, когда выбрасывали за борт тяжелобольных, чтобы зараза не распространилась на остальных. С тех пор табу на поедание рыбы связано в черкесском обществе с памятью о погибших в море соотечественниках.

Больше всего пострадали натухайцы и убыхи, среди которых перед отправкой было много больных оспой и чумой. В ноябре 1865 года часть шапсугских и натухайских переселенцев, не успевших попасть на корабли в порту Новороссийска из-за разливов рек, вынуждены были остаться на берегу. Около 500 человек попытались сесть на два турецких судна, которые из-за шторма были выброшены на берег. Погибли более 400 человек. Оставшихся на берегу черкесских жителей российские власти спустя месяц расселили в окружающие станицы и селения с обеспечением, до открытия сезона морской навигации. При официальном расследовании, проведенном чиновниками на месте, где переселенцы ожидали кораблей, было обнаружено около полутора тысяч сделаных наспех захоронений. После этого было принято решение о дополнительной засыпке этой братской могилы землей во избежание распространения эпидемии.

Очевидец переселения французский наемник Александр Фонвиль сам вынужден был бежать от российских властей на кораблях с переселенцами. Вот как он писал об этом в своих мемуарах:

С османской стороны беженцев ждали карантинные лагеря, часто не обеспеченные элементарными условиями для жизни. На фоне распространения эпидемий османский султан Абдул-Азиз издал особый фирман, запрещающий горцам, которые таким образом пытались спасти близких от смерти, продавать своих детей и жен.

К началу 1864 года северная сторона Кавказского горного хребта была полностью очищена от коренного населения. 8 февраля российские войска, возглавляемые князем М. Н. Романовым, несколькими группами вышли на отдельные захваченные ранее участки морского берега, а начиная с 5 марта отправились на восток вдоль Черноморского побережья, сжимая кольцо вокруг последнего свободного оплота черкесских обществ – убыхских владений. Это движение войск вызвало новую массовую волну переселения среди абазин и черкесов южного склона гор в османские города. После покорения большинства черкесских обществ убыхские лидеры понимали, что их сопротивление приведет народ к полному разорению. Однако заявить публично о своей покорности никто не решался. Убыхская молодежь, воспитанная в духе превосходства над соседями, оказалась настроена особенно воинственно. Молодые убыхи составляли опору части вождей, собиравших силы для отпора российским войскам, но они не могли действовать без разрешения лидера Хаджи Догомуко Керендуко Берзека, который старался удерживать их от бессмысленной бойни. Однако избежать ее не удалось.

6 марта 1864 года крупнейшие лидеры убыхов, Эльбуз Хапакх и Хаджи Бабуков, с 15 менее знатными старшинами отказались от сопротивления и явились к В. А. Гейману на руины бывшего Лазаревского форта на реке Псезуапсе. Они просили командира Даховского отряда о выселении в Османскую империю в трехмесячный срок, но получили лишь высокомерный и надменный отказ. Это означало, что никаких поблажек не будет и вывозить людей необходимо незамедлительно.

Не зная, как дальше действовать, Хаджи Берзек отправился на несколько недель за советом в Абхазию, к владетельному князю Абхазии Михаилу Шервашидзе, имевшему связи в окружении Александра II. В отсутствие лидера отряд воодушевленной убыхской молодежи в количестве до трех тысяч всадников отправился навстречу войскам генерала Геймана без ведома опытных предводителей. 18 марта 1864 года на реке Годлик, в последней крупной битве Кавказской войны, они потерпели сокрушительное поражение. На следующий день, к вечеру, Хаджи Догомуко Керендуко Берзек возвратился из Абхазии. Известие о произошедшем вывело его из себя. Он приказал выжившим в сражении немедленно собраться и призвал пополнить ряды подчиненных ему отрядов, но его усилия оказались бесполезными. Страх, вызванный поражением в битве, распространился по обществам. Людьми овладела паника. Войска Геймана шли к Сочи, сжигая аулы, пашни, сады и запасы продовольствия, не встречая на пути сопротивления. Владения Измаила Дзепша также были уничтожены, и его людям пришлось вместе со всеми в панике бежать к реке Сочи, в последние свободные владения убыхов.

Вечером 24 марта 1864 года Хаджи Догомуко Керендуко Берзек выслал к В. А. Гейману в его Дагомысский лагерь несколько видных старшин и попросил через них разрешения прибыть лично, после чего приехал сам. От имени убыхского народа он объявил полную покорность Российской империи, передал генералу свою шашку в знак окончания войны и приготовился исполнить распоряжения российской военной администрации. С 25 мая по 9 июня 1864 года убыхи во главе со своими лидерами и старшинами покинули родное побережье, где их предки жили тысячелетиями, и переселились в Османскую империю. По средним оценкам, их количество составляло около 75 тысяч человек. Тотальное переселение было вызвано ультиматумом российских властей, который был предъявлен только центральным убыхским обществам, подвластным напрямую Хаджи Берзеку. Сам он в речи перед генералом Гейманом прямо указал, что они предпочитают выселиться в «Турцию, как страну более знакомую им, чем Кубанские и Азовские земли». В самом деле, климат и география южных турецких берегов Черного моря очень напоминают северный берег в районе Большого Сочи.

Небольшие семьи спаслись бегством в горы. В 1864–1868 годах несколько тысяч черкесских, убыхских и абазинских семей прятались в истоках реки Псезуапсе, в землях шапсугского общества Хакуч. Оттуда они вели отчаянную партизанскую войну. В первые годы после войны российская администрация построила несколько фортов в верховьях рек Аше, Псезуапсе и Кудепста, в которых на постоянной основе располагались штаб 1-го Кавказского линейного батальона и нескольких его рот. В их задачи входил поиск отрядов и семей хакучей ради захвата их в плен и высылки в Османскую империю. С 1864 года российский император ввел запрет на возвращение кавказских переселенцев, который в 1865 году дополнился временным запретом уже на переселение в Османскую империю из-за катастрофического опустения земель Западного Кавказа (был снят в 1869 году для индивидуальных переселений). Поэтому с 1865 года пленных хакучей селили рядом с фортами Кавказского батальона либо в станицах Шапсугского пешего батальона на Черноморском побережье Кавказа. К востоку от Вельяминовской станицы (Туапсе), при постах, тогда проживали только семьи отставных кавказских солдат. Постепенно большая часть хакучей оказалась расселена при таких фортах. К ним возвращались семьи, ушедшие в конце Кавказской войны в долины Прикубанья. В 1871 году, после введения в Черноморском округе Кубанской области общегражданского управления, выходцам из Хакуч было разрешено расселиться в более удобных местах. Так появились аулы современных причерноморских шапсугов, насчитывающие сегодня не более 10 тысяч человек.

В будущем убыхам пришлось поменять фамилии на абхазские и черкесские, чтобы скрыться у соседей. Причиной тому был ультиматум к убыхам с требованием о выселении в Османскую империю. Российские власти в лице великого князя М. Н. Романова считали убыхов главными организаторами сопротивления на Западном Кавказе. Особое раздражение вызывал тот факт, что убыхи склонили в последние годы войны своих северных соседей абадзехов к отчаянному сопротивлению, тогда как после пленения Мухаммад-Амина те признали российскую власть и покорились. Для абадзехов и убыхов это окончилось катастрофой и эмиграцией. Лишь несколько тысяч человек согласились переселиться на кубанские равнины в Абадзехский округ. Их потомки и сегодня компактно проживают в центральной части Республики Адыгея. Выселение убыхов было сопряжено с эпидемией тифа, из-за которой не все перевозчики готовы были брать их на борт. Непокорных убыхов, попавших в плен после выселения на кубанские берега, надолго там не оставили. Их участью стали далекие вологодские и костромские земли, в которых они в конце концов сгинули. В аулах Прикубанья в начале XX века насчитывалось около 80 человек, имевших убыхские корни, в аулах Кошехабль, Бгуашехабль и, по некоторым сведениям, Старобжегокай. Среди причерноморских черкесов в те же годы убыхскими считались некоторые семьи, состоявшие из фамилий Сизо, Сажо, Гербо, Нибо и Схабо. Сегодня убыхскими по происхождению считаются только фамилии Черен и Ушхо в ауле Хаджико, а также распространенные по всему региону от Тамани до Кабардино-Балкарии фамилии Берзек (Берзегов, Берзеков).

15 мая 1864 года, перед отплытием первой партии изгнанников-убыхов, черкесские старшины провели с народом последнее драматическое собрание в священной роще на южной окраине большого аула Апохуа. Убыхи прощались с родиной.

Советский писатель абхазского происхождения Баграт Шинкуба в 1979 году написал роман «Последний из ушедших» о драматической судьбе убыхов, ставший в 2010-е годы культовым. На его основе создана пьеса Абхазского молодежного театра. Многие воспринимают рассказанную в романе историю как реальную. Отсюда родилась легенда о священной золотой сове убыхов на горе Бытха, которая существовала в двух видах. Согласно сюжету, вторую сову убыхи увезли в Османскую империю, а первую поломали и закопали. Несколько лет назад на горе Бытха по частной инициативе была установлена статуя с изображением птицы, связанная с сюжетом книги.

Большая часть натухайцев и шапсугов на западе получали такие же требования российских властей, как и убыхи. Они вынуждены были переселиться в Османскую империю в 1864–1865 годах, понеся значительные потери из-за болезней, голода и холода. Карабатыр Зан уходил вместе со своим народом. Лишь небольшая часть шапсугов северного склона Кавказских гор переселилась в специально созданном Шапсугском приставстве, спустя год ликвидированном. От этой группы сегодня осталось 4 небольших аула в самом западном районе Республики Адыгея.

По подсчетам историка XIX века Р. А. Фадеева, большого друга А. И. Барятинского и начальника части переселенческих постов на берегу Черного моря, созданных Комиссией по делам горцев в 1863 году для контроля выселения горцев, с 1862 по 1865 год Кавказ покинули около 505 тысяч горцев и около 103 тысяч были расселены в специально созданных приставствах по южному берегу Кубани, в среднем течении реки. Историки сходятся во мнении, что реальная цифра переселившихся в Османскую империю составляла от 750 до 900 тысяч человек, учитывая неподконтрольность российским властям большой части Черноморского побережья Черкесии до конца 1863 года, а также отсутствие тотального контроля за выселением в частном порядке в мелких бухтах и местах, расположенных вне российских постов. Всего на организацию переселения власти Российской империи потратили более 150 тысяч рублей серебром. Кавказское население в местах расселения вдоль реки Кубань к 1917 году сократилось до 65–70 тысяч человек, поскольку все это время мусульманские семьи продолжали под разными предлогами выселяться в Османскую империю, в том числе под давлением кубанских властей, публично призывавших к «очищению края от горцев».

Окончательным покорением общества джигетов в долине реки Мзымта, а также оставшихся убыхских и абазинских обществ в верховьях этой реки в апреле – мае 1864 года руководил 32-летний великий князь М. Н. Романов. В поход вышли четыре колонны российских войск общей численностью примерно в 25 тысяч человек. Крупных военных стычек уже не было. Только отряд генерала Святополк-Мирского встретил сопротивление горной общины Аибга большого общества Псху в долине реки Псоу, где местные жители, полагаясь на труднодоступные склоны, организовали завалы на дорогах. Их сопротивление было сломлено в течение нескольких дней.

Князь Дмитрий Иванович Святополк-Мирский (1825–1899) родился в семье польского шляхтича, члена акционерного общества «Христианская компания по колонизации и цивилизации Африки» Ивана Семеновича Святополк-Мирского. В детстве был крещен в православную веру. До 15 лет жил с отцом в разных странах Африки. Сражался в экспедициях против отрядов Шамиля в Дагестане и Чечне. С 1852 года состоял адъютантом у главнокомандующего Отдельным Кавказским корпусом князя М. С. Воронцова, затем А. И. Барятинского. Участвовал в Крымской войне. В 1855 году из-за конфликта с новым командующим на Кавказе Муравьевым-Карским, выступая в защиту порядков Воронцова, покинул службу на Кавказе и перешел в Азовский пехотный полк на Крымский фронт. В 1857 году вернулся на Кавказ командующим Кабардинским полком. Участвовал в осаде аула Гуниб и пленении Шамиля. В 1861 году был переведен на Северо-Западный Кавказ помощником командующего войсками Кубанской области, затем начальником Терской области. В 1863–1867 годах был кутаисским генерал-губернатором. Участвовал в ряде экспедиций в черкесские и убыхские земли. Подавлял Абхазское восстание 1866 года, после которого была ликвидирована власть абхазских князей и введено общее гражданское управление. С 1869 года действительный и почетный член Русского географического общества, с 1875 года – помощник кавказского наместника М. Н. Романова. Участник Российско-османской войны 1877–1878 годов в должности помощника при главнокомандующем российской армией. В начале 1880-х годов занял пост члена Государственного совета и временного харьковского генерал-губернатора. С 1884 года в отставке по состоянию здоровья, лечился во Франции. Умер в Ницце.

19 мая у бывшего абазинского аула Кбаадэ общины медозюев (медовеевцев) на месте современного поселка Красная Поляна встретились три войска: Малолабинский отряд генерал-майора, наказного атамана войска Донского Павла Христофоровича Граббе, Псхувский отряд генерал-майора Павла Николаевича Шатилова и Даховский отряд генерал-майора Василия Александровича Геймана.

Граф Павел Христофорович Граббе (1789–1875) родился в селении Кексгольм на Ладожском озере (ныне город Приозерск Ленинградской области) в семье титулярного советника Павла Христофоровича Граббе. В юности потерял отца и отчима, следом от депрессии умерла мать. Поскольку отчим был знаком с императрицей Марией Федоровной, она помогала сиротам семьи Граббе. Был участником Наполеоновских войн, во время которых служил адъютантом А. П. Ермолова и князя М. Б. Барклая де Толли. Тогда же познакомился с немецким философом Фридрихом Шеллингом. Шпионил в Европе. Дошел до Парижа. Симпатизировал декабристам, но был противником насильственного переворота. После подавления восстания отделался 4 месяцами тюрьмы. Во время Российско-османской войны 1828–1829 годов командовал отрядом кавалерии и занимал пост начальника штаба. В 1831 году участвовал в подавлении Польского восстания. С 1838 года командовал войсками на Кавказской линии и в Черномории. В 1840-е годы во главе Чеченского отряда сражался в Дагестане и Чечне с отрядами Шамиля. Был одним из авторов военных планов по ликвидации имамата. В 1842 году после поражений, нанесенных его войскам отрядами Шамиля, был отозван с Кавказа. До 1847 года жил в отставке в своем имении Тимчиха в Полтавской губернии, после чего был определен начальником специального отряда для подавления Венгерской революции. В начале Крымской войны состоял членом Комитета инвалидов. В 1854–1858 годах командовал войсками в Кронштадте и Эстляндии. В 1858–1862 годах снова в отставке. В 1862–1866 годах наказной атаман войска Донского. В 1866 году возведен в титул графа с назначением членом Государственного совета. Оставил после себя дневники и записки, имеющие большую историческую ценность.

Павел Николаевич Шатилов (1822–1887) родился в семье дворян Тамбовской губернии. С 1843 года служил на Кавказе в Эриванском полку. Принимал участие в военных операциях в Дагестане, Чечне и Закатальском округе. Во время Крымской войны служил командиром Кавказского сводного учебного батальона. В 1859–1861 годах был комендантом Эриванской крепости. В 1861 году получил должность командующего войсками в Абхазии и инспектора линейных батальонов Кутаисского генерал-губернаторства. После Кавказской войны был назначен командующим 40-й пехотной дивизии. В Российско-османскую войну 1877–1878 годов сражался в Анатолии. С 1879 года командовал 15-м армейским корпусом. Умер в Казани после продолжительной болезни, развившейся из-за травмы головы, полученной после падения с лошади.

На следующий день к этим войскам присоединился Ахчипсхувский отряд под командованием генерал-лейтенанта, Кутаисского генерал-губернатора Д. И. Святополк-Мирского. 2 июня (21 мая по старому стилю) 1864 года, у старой священной пихты, где проходили моления выселенных отсюда навсегда абазинских жителей, посреди урочища состоялся парад войск Кавказской армии по случаю окончания Кавказской войны. По воспоминаниям очевидцев, погода в тот день была пасмурной, шел дождь, горы были скрыты тучами, и только к концу торжеств показалось яркое солнце.

Парад принимал главнокомандующий великий князь М. Н. Романов. Торжества по случаю победы открыли в 11 часов утра православным молебном с окроплением знамен святой водой. Затем парадный строй войск объехал великий князь и поблагодарил солдат за совершенное «трудное и великое дело». В завершении торжеств начался церемониальный марш войск с развернутыми знаменами. В урочище Кбаадэ наместник Кавказа издал последний приказ Кавказской войны, обращенный к солдатам и офицерам: «С чувством искренней радости и уважения к доблести вашей поздравляю вас, войска Кавказской армии, с покорением Западного Кавказа и с окончанием Кавказской войны». Так сбылось предсказание генерала Н. Н. Раевского – младшего о трагедии русской истории, равной кровавому покорению жителей Америки конкистадорами. 21 мая с 1992 года был объявлен выходным траурным днем в Республике Кабардино-Балкария. В этот день на Кавказе чтят память погибших в годы Кавказской войны и вспоминают мухаджиров – термин, которым в мусульманском мире принято называть вынужденных переселенцев-мусульман, покинувших чужую им по религии страну под угрозой потери веры.

Осенью 1864 года граф Н. И. Евдокимов был удостоен личной аудиенции у российского императора. Генералу предложили должность командующего военным округом, но он отказался, понимая, что его кавказский опыт слишком специфичен. Тогда Евдокимова назначили состоять при главнокомандующем Кавказской армией и уволили с других должностей. По выходе в отставку он, к ранее подаренному императором имению, получил 7800 десятин земли под Железноводском в Кавказских Минеральных Водах. Здесь покоритель Кавказа основал хутор Новое Ведено, в котором и прожил до самой смерти.

К концу XIX века большая часть земель Черноморского побережья Кавказа была роздана военным чиновникам в награду за участие в Кавказской войне и затем перепродана спекулянтам. Агрономы отмечали, что отсутствие дорог и какой-либо человеческой активности за долгие годы привело к значительной деградации земель, одичанию края. Богатые черкесские сады и пашни практически исчезли. В середине XX века последние, наполовину одичавшие, оригинальные сорта черкесских фруктов и орехов исследовал Краснодарский агроном Нух Тхагушев в поисках гибридных сортов, выживающих в местном климате. Согласно переписи населения Сочинского округа за 1897 год, здесь жили не более 10 500 человек вместо почти 125 тысяч выселенных из края прежних жителей.

Османские власти расселяли черкесских мухаджиров в разные регионы. Большая часть западных черкесских обществ осела в окрестностях Константинополя и по берегам Мраморного моря, частично – в городах южного берега Черного моря, а также в ближневосточных областях Османской империи. В центральной части Анатолии, вокруг города Кайсери, были расселены кабардинцы (восточные черкесы). Часть равнинных абадзехских, натухайских и шапсугских обществ, выселявшихся через порты Новороссийска, Анапы и Тамани в 1863–1865 годах, по требованию османских властей, напуганных слишком большим наплывом иммигрантов, переправили в болгарский город Варна. Оттуда их расселяли вдоль границ Османской империи по Дунаю и в Сербии. После Российско-османской войны 1877–1878 годов, когда большая часть балканских государств получила независимость от Константинополя, черкесские переселенцы вынуждены были вновь бежать в пределы новых границ Османской империи вместе с турецкими и татарскими поселенцами, как это происходило в Тамани и Крыму веком ранее. На Балканах осталась лишь небольшая группа черкесских семей, проживавших в Албании, сегодня более известная как косовские черкесы. Во время Косовской войны 1998–1999 годов часть косовских черкесов при поддержке властей Республики Адыгея были перевезены в Россию. Они поселились во вновь основанном ауле Мафэхабль («Счастливый аул») к востоку от Майкопа. Спустя годы часть из них вернулись обратно в Косово, остальные остались жить в России. В 2015–2018 годах в Нальчик, Майкоп и аулы Адыгеи переселились сирийские беженцы черкесского происхождения. Наибольшей ассимиляции подверглись семьи в сельской местности.

Черкесские семьи Балкан были переселены османской администрацией на Ближний Восток, в земли Палестины и Сирии. Выходцы из этих групп переселенцев после развала Османской империи оказались гражданами новых государств региона – Турции, Иордании, Сирии, Израиля и непризнанных регионов Палестины. Десятилетия Кавказской войны сказались на милитаристской специфике общества черкесских мухаджиров, где каждый мужчина с детства умел воевать. Жестокие условия переселения и вызванная ими крайняя бедность вынуждали многих из них на долгие годы уходить на военную службу. Черкесские военизированные отряды в Османской империи играли ту же роль, что казаки в Российской: подавляли попытки революционных восстаний и сепаратистские движения на окраинах, в частности, арабские, курдские и балкано-славянские. После развала Османской империи выходцы из черкесских обществ воевали в английских и французских войсках, в составе Арабского легиона. После появления независимых государств выходцы из черкесских и чеченских обществ в значительной мере составляют ядро военных и полицейских структур Турции, Иордании, Сирии и Израиля, активно защищают независимость этих государств. В Иордании представители черкесской и чеченской диаспор связаны кровными узами с высшим руководством страны, из их числа формируется личная гвардия короля. Черкесы и чеченцы сыграли большую роль в защите Хашимитской ветви королей Иордании в годы основания государства. На месте столицы Иордании, города Амман, прежде находился черкесский аул. В Израиле черкесские аулы Кфар-Кама и Рехания считаются самыми показательными, как с точки зрения управления и ухоженности, так и с точки зрения высокого уровня владения родным языком местных жителей. Первоначально черкесские беженцы поселились на Голанских высотах, откуда вынуждены были бежать в Сирию и Израиль. Драма черкесского общества этого региона состоит в том, что они оказались по разные стороны в арабо-израильских войнах, в которых принимали участие. В Израиле с момента создания государства действует программа культурной и языковой поддержки черкесской общины, которая делает ее уникальной. Сегодня израильские черкесы – единственные из всей обширной диаспоры в мире, у которых владение родным языком сохраняется на самом высоком уровне. В Турции черкесская диаспора самая большая, хотя точную численность ее из-за отстуствия переписей населения по этническому признаку установить невозможно. Соответственно, черкесская диаспора Турции имеет разветвленную большую сеть культурно-политических организаций. Выходцы из нее занимают важные посты в государстве.

Большевистский государственный переворот 1917 года и последовавшая за ним Гражданская война в России (1918–1922) привели к очередному наплыву черкесских беженцев из военной и гражданской элиты Российской империи. Вместе с другими эмигрантами Добровольческой армии они отправлялись в разные страны мира, чаще всего не связанные с волной черкесских мухаджиров, которые были их идейными противниками. Черкесская диаспора оказалась рассеяна в 50 странах мира. Из новой волны отдельные черкесские (и, шире, кавказские) диаспоры со своими культурными организациями возникли в США, Австралии, Германии, Великобритании и Бельгии. В результате возникла уникальная ситуация, когда в черкесской диаспоре проживает в 5–6 раз больше представителей народа, чем на родине. Но такой уж оказалась цена неуклонного выполнения планов по завершению Кавказской войны.

После окончания Кавказской войны Мухаммад-Амин поселился со всей семьей (включая племянника Пирбудага и брата Абу Бакра) в селении Армуткёй, расположенном к северу от турецкого города Бурса и населенном выходцами из Черкесии и Дагестана. Несмотря на его попытки организовать помощь черкесским обществам отправкой польских легионеров, российское правительство регулярно выдавало ему пенсию в 3 тысячи рублей, которую Мухаммад-Амину каждый год привозил сотрудник российского консульства в Константинополе. Однако этой суммы было недостаточно, чтобы содержать всю большую семью Мухаммад-Амина. Так, в 1866 году один из его сыновей, имя которого осталось неизвестным, обратился к российскому консулу с просьбой позволить ему вернуться в Кабарду и поступить на службу к родственникам, поскольку по бедности отца он не мог получить хорошее образование в Константинополе. Российские власти не разрешили ему вернуться, так как опасались все еще значительного влияния имени его отца на родине. В 1899 году Мухаммад-Амин отправился в очередное паломничество в Мекку. На обратном пути, на корабле, он почувствовал себя плохо и скоропостижно скончался. Несмотря на требования капитана выбросить тело в море, семья настояла на том, чтобы умершего доставили к месту назначения. Мухаммад-Амин был похоронен на кладбище Армуткёя рядом с другими членами семьи.

Судьба таинственным образом связала смерть Мухаммад-Амина с Карабатыром Заном. В 1864 году сын натухайского князя Сефер-бея переселился со своим народом в Османскую империю и с тех пор оставался на службе султана. Примерно в те же годы, что и Мухаммад-Амин, он отправился в паломничество в Мекку и также умер на обратном пути в городе Смирна (ныне Измир), где и был похоронен. На этом прямая ветвь рода Сефер-бея Зана прервалась.

Хаджи Догомуко Керендуко Берзек после переселения с убыхским народом в Османскую империю был принят султаном Абдул-Азизом, который предложил ему должность и место для проживания в Константинополе. Убыхский лидер вежливо отказался, сообщив, что предпочел бы завершить жизнь со своим народом. Он поселился с убыхскими семьями в селении Еникёй округа Маньяс, к западу от Бурсы, в окружении других убыхских сел. Последнюю попытку дать реванш Российской империи он сделал во время Российско-османской войны 1877–1878 годов, в возрасте 73 лет приняв командование большим убыхским конным отрядом под начальством сына Шамиля Гази-Мухаммада. В 1881 году Хаджи Догомуко Керендуко Берзек умер и был похоронен в селении Еникёй. У него было четыре сына, двое из которых погибли в годы Кавказской войны. Оставшиеся двое, Ислам-бей и Тевфик-бей, продолжили славный род Берзеков.

Проследив все перипетии судеб лидеров Западного Кавказа в годы Кавказской войны, мы невольно задаемся вопросом: можно ли считать их самостоятельными фигурами? Или они были всего лишь пешками в игре сильных держав, как пишут официозные историографы Кавказской войны?

Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит уточнить два важных обстоятельства.

Во-первых, когда мы говорим об истории противостояния малого народа или небольшого государства и большой империи или нескольких империй в Новое время, мы должны принимать в расчет, что силы были априори неравны. Лидеры таких обществ и государств не могли на равных противостоять превосходящим их по мощи, технологиям и слаженности управления силам. Поэтому они использовали все имевшиеся возможности для борьбы – привлекали внешние силы, мимикрировали, обманывали, вели партизанские войны и устраивали саботаж. То есть занимались всем тем, что в постколониальной теории называется «оружием угнетенных».

Во-вторых, биографии лидеров Западного Кавказа, рассказанные в этой книге, дают ясное представление о том, сколь опытными и хитрыми они были политиками, используя любую возможность для продолжения борьбы. У каждого из них были свои дипломатические представители в Российской, Османской и Британской империях, через которых они посылали свои предложения для обсуждения. Неспроста так долго и упорно российские власти пытались переманить их на свою службу.

Кто-то из них был более подвержен внешнему влиянию, как Сефер-бей Зан, в силу длительного проживания в Османской империи; кто-то – менее, как Мухаммад-Амин, проводивший преимущественно самостоятельную политику Шамиля на Западном Кавказе. Мой любимый пример на эту тему – печати каждого из кавказских лидеров, имевшие две разных стороны, которыми они скрепляли договоры с Российской и Иранской (Персидской) или Османской империями. Как правило, такие договоры содержали взаимоисключающие пункты, что свидетельствовало об отсутствии стремления реально соблюдать их требования кавказскими лидерами. Конечно, нельзя исключать из истории геополитические интересы государств. Вся история Кавказской войны – это история многоходовых партий, которые вели друг против друга стороны. Но в этой схеме местные лидеры вовсе не были статистами.

Для примера приведу несколько цитат. Вот как завершал свою биографию Сефер-бея Зана выдающийся кубанский историк XIX века Е. Д. Фелицын: «…полагаю, что и собранные мною [сведения] достаточно характеризуют личность этого замечательного черкеса, мечтавшего воссоздать независимое Черкесское княжество под своим управлением». Имперского склада чиновник, изучивший тысячи архивных документов и не питавший симпатий к врагам Российской империи, высоко оценивал заслуги Сефер-бея Зана и считал его самостоятельным лидером, достойным врагом империи.

А вот такими характеристиками наделил Мухаммад-Амина майор Осман-бей, адъютант Мустафа-паши, командующего османской армией во время Крымской войны:

Другую характеристику Мухаммад-Амину дал британский посол в Константинополе Стрэтфорд Каннинг, который 23 сентября 1854 года в письме генералу Уильямсу отмечал, что «Шамиль фанатик и варвар, с которым трудно будет установить какие-либо достойные уважения отношения. Его наиб в Черкесии – такой же». Слова эти были поддержаны статьями Джона Лонгворта в британской прессе тех лет. Эти цитаты красноречиво характеризуют талантливого политика с трагической и исключительной судьбой, которого сложно заподозрить в зависимости от внешних сил. Даже после пленения Шамиль не сразу согласился на переход в российское подданство, трезво взвесив все последствия своего поступка, и постарался дистанцироваться от прямого участия в дальнейших военных действиях на стороне своего давнего врага.

И совсем уж странным было бы говорить, что убыхский род Берзеков действовал по указке внешних сил, учитывая активные дипломатические усилия Сочинского меджлиса заручиться внешней поддержкой в последние годы Кавказской войны.

Западный Кавказ в годы Кавказской войны, как исторически сложившийся важный узел торговых и цивилизационных путей, оказался в центре столкновения интересов старых и новых империй. Лидеры его, руководившие судьбой народов Северо-Западного Кавказа, пытались найти свое место в центре этого исторического шторма, стараясь сохранить обусловленную социокультурными особенностями индивидуальность своих обществ, требующую независимого от внешних сил существования. Политические условия той эпохи оказались не на их стороне, и каждая их попытка сопротивляться историческим процессам лишь усугубляла ситуацию. В этом заключается центральная драма Кавказской войны для народов Северо-Западного Кавказа.

Надеюсь, эта книга позволила приоткрыть завесу, долгое время скрывавшую другую сторону истории Кавказской войны на западном фронте, в которой есть место не только легендам, но и увлекательным биографиям лидеров, связавших воедино имамат Шамиля, историю Османской империи, впечатления европейских авантюристов-путешественников и судьбы лидеров революционных и реформаторских движений Европы середины XIX века.