Перевела со словенского Жанна Перковская по изданию:

Miha Kovač. Berem, da se poberem: 10 razlogov za branje knjig v digitalnih časih. – Mladinska knjiga, 2020.

Фото: Shutterstock, кроме страниц: 8, 24, 62 (Matej Perko, Knjižnica pod krošnjami); 76 (Gaja Naja Rojec, Knjižnica pod krošnjami); 19, 20, 25 (в центре), 68, 95 (вверху), 66, 100, 134 (личный архив Михи Ковача); 30, 110 (архив издательства Mladinska knjiga); 36, 140 (Marko Alpner); 89 (Adriaan van der Weel); 94 (Urška Kaloper); 95 (внизу; Petra Jerič Škrbec); 81 (Alenka Krek).

BEREM, DA SE POBEREM

Copyright © Mladinska knjiga Založba, d. d., Ljubljana, 2020

© Перевод, издание на русском языке. ООО «Попурри», 2024

Всю жизнь меня окружают книги. Мои родители – неутомимые читатели, а мама к тому же книги пишет и переводит. Моя спутница жизни тоже читательница, автор и редактор. Книги читали и писали все женщины, которых я когда-либо любил. И что еще немаловажно: моя дочь тоже читает и пишет. Книги не только предопределили мою профессию, они являются неотъемлемой частью моей жизни: они оставались со мной, невзирая на карьерные перипетии, разводы и переезды. Признаюсь: я к ним пристрастен, я их просто люблю. Но, как и всякую любовь, мою преданность книгам можно было бы назвать слепой: подобно многим другим читателям, я не задавался вопросом, почему люблю читать и как это сказывается на мне и моих близких.

И вдруг, в один весенний день, я наконец был вынужден окончательно признать: наши практики – то, как мы читаем, слушаем, смотрим, общаемся и вообще имеем дело с медиа, – полностью изменились.

Тогда, гуляя по старинному центру Любляны, мы с дочкой зашли выпить кофе, и она, беседуя со мной, то и дело отправляла кому-то сообщения. При этом, не прерывая беседы со мной и держа телефон чуть ниже столешницы, набирала текст, почти не глядя на экран. Пожалуй, это у нас семейная черта – порой мы склонны отвлечься от разговора; это случается и со старшими членами семьи, причем даже в отсутствие технических средств. Новым явлением тут была способность моей дочери вводить текст, не глядя на экран. Ее пальцы выплясывали на клавиатуре, будто зная наверняка, где расположена какая буква; телефон словно стал частью ее организма, своего рода коммуникационным протезом, с помощью которого письменное общение давалось ей с той же легкостью, с какой я, чихнув, утираю нос.

Хотя я и сам регулярно прибегаю к электронной коммуникации, мне такой ловкости достичь не удалось – скорее всего, еще и потому, что моя медийная социализация была иной. В далеком 1984 году, заканчивая учебу на философском факультете, я отпечатал свой диплом на пишущей машинке, что в сравнении с набором текста на компьютере было тяжелым физическим трудом. Затем отправился на армейскую службу в Воеводину и оттуда поддерживал связь с домом так же, как и десятки поколений моих предшественников: простой ручкой писал своим близким письма, а по средам, во второй половине дня (отправляясь в увольнительную), отстаивал очередь на почте в городке Панчево, чтобы со старого доброго проводного телефона позвонить домой. Скверное послевкусие от псевдонародной музыки, лившейся из десятков магнитофонов и казарменных рупоров, я заглушал, слушая на своем портативном кассетнике группы Pankrti[1] и «Дэд Кэннэдиз» и сбегая иной раз в местную киношку, где порой показывали потрясающие фильмы. Я регулярно читал сербские газеты и журналы, потому и ныне кириллица[2] мне не чужда. Конечно же, читал я и книги, ведь без интернета, смартфонов и Netflix это была самая доступная форма проведения досуга. Мне их регулярно присылали из дома, временами я заходил в местный книжный магазин или в субботний денек ускользал в самоволку в Белград.

Классический телефон – один из многочисленных предшественников смартфона.

С продукцией сербских и хорватских издателей я ознакомился задолго до того, как попал в Югославскую Народную Армию – еще школьниками мы с друзьями предпринимали театральные (книжные, концертные, тусовочные) эскапады в Белград и Загреб. Там можно было купить книги, которых не было в Любляне – книжные магазины были обширнее и богаче, чем у нас. Деньги на поездки в Лондон, Париж и Берлин в ту пору наскребались с трудом – даже самые скромные вылазки на европейский запад были для югославов сущим разорением. Но всякий раз, вырываясь туда, я возвращался с рюкзаком, набитым книгами.

Той Югославии, воеводинские равнины которой я пропахал по-пластунски, давно уже нет. Почта, пишущая машинка, кассетник, фотоаппарат, телевизор, кино, книжные лавки, библиотеки, книги, газеты, навигаторы и доступ ко всем книжным и прочим магазинам мира – все это совместилось в одном устройстве, надежно покоящемся в моем кармане; его универсальность и почти колдовской функционал не дают ни малейшего повода удивляться тому, что более юные поколения, фигурально выражаясь, срослись со смартфонами физически.

Смартфон вместил в себя почти все средства связи ХХ века.

Жизнь моя протекала весьма счастливо – время от времени можно было посетить книжные магазины в Оксфорде, Лондоне, Амстердаме, Франкфурте и Вашингтоне, тем более что билеты на самолет разительно подешевели. Что же касается Загреба и Белграда, то они – о чем я порой сожалею – отошли на второй, дальний план. То, что все больше людей получает возможность перемещаться по всему миру, а источники информации, учреждения культуры, магазины, СМИ и телекоммуникации уместились в одном гаджете размером менее записной книжки, является, на мой взгляд, одним из самых революционных изменений в истории. Технический переворот и революция в области мобильности настолько изменили наш быт, что тот самый Миха, служивший в югославской армии в 1985 году, испытал бы глубокую растерянность, перенесясь на машине времени в Словению двадцатых годов нового тысячелетия. Именно благодаря своей универсальности смартфоны связаны с нами теснее, чем любое из известных нам средств коммуникации. Вот почему ни на одно из них мы никогда не тратили так много времени и не производили с ними такого множества манипуляций – а это, как мы увидим в следующих главах, оказывает влияние на наши чувства и мысли.

Есть у этакого прогресса и темные стороны. Потоков фейковых новостей и новоявленных суеверий, а также того, что некоторыми из крупнейших мировых держав будут править хамоватые чудаки, которые с помощью публичных СМИ расправятся со старой, приличной политической элитой, Миха, живший в 1985 году, не мог и вообразить. На Дональда Трампа или Бориса Джонсона он взирал бы с тем же недоверием, что и на смартфон. Неуютно ему было бы и в университете, где он некогда учился. Если в незапамятные времена учебники бытовали преимущественно в виде книг, которые, как ожидалось, студенты изучат от корки до корки, то теперь учебная литература состоит из статей и разделов, а задание прочесть книгу целиком воспринимается как некая экзотика. В прошлом веке преподаватели сплошь и рядом давали задание проштудировать тысячи страниц учебных пособий; ныне это требование, скорее всего, вызвало бы студенческий бунт: чтение в таких объемах намного превосходит число часов, которые позволительно уделить любому предмету программы. Обет выработки читательской усидчивости, данный тогда нами, студентами философского факультета, ныне канул в Лету. Точно так же, как, ввиду широкой доступности фильмов и сериалов на смартфонах, для какой-то части народа книги перестали быть – или так никогда и не были – одной из главных форм времяпрепровождения.

С учетом всего этого стоит ли удивляться росту числа тех, кто задается вопросом: а стоит ли вообще читать книги? И это не только у нас в стране – с такого рода сомнениями я сталкиваюсь, читая лекции студентам за рубежом, а уж о коллегах, работающих в наших и зарубежных вузах, и вовсе умолчу.

В этой книге я дам десять ответов на эти вопросы. Сразу оговорюсь: я не технофоб; напротив, я люблю экранные источники не меньше, чем книги. На последующих страницах я буду утверждать лишь то, что чтение книг в эпоху мониторов обрело новые функции и преимущества, которые не были присущи этому занятию полсотни лет назад, – и эти преимущества таковы, что было бы жаль их утратить.

Конечно, это не означает, что вопрос о смысле чтения книг не должен стоять. Должен, а почему это так – мы узнаем из следующей главы.

Полсотни лет назад такой вопрос показался бы смешным, ведь, наряду с радио, телевидением и кинематографом, печатная книга была одним из основных средств повествования и, следовательно, источников развлечения, а также первейшим средством хранения и передачи знаний.

Однако экраны начали вторгаться в нашу жизнь еще до изобретения смартфонов. Вспоминая детство, могу сказать, что у нас была возможность смотреть две-три телепрограммы по черно-белому телевидению (австрийскую – лишь в пасмурную погоду, когда лучи отражались от облаков над горной цепью Караванке). Передачи в большинстве своем были довольно скучными, и их просмотр не оправдывал себя, в отличие от чтения книг. Именно потому я не любил сериалы, ведь каждая серия завершалась в самый напряженный момент; к следующей неделе я забывал половину того, что там происходило, а кроме того, иногда по тем или иным причинам пропускал очередную серию. В этом смысле книги были добрее – их можно было читать когда угодно и где угодно, в то время, которым я располагал.

Экранный контент вытесняет книги.

Ныне, в эпоху экранных цифровых медиа, я могу смотреть сериалы, когда захочу и пока мне это не надоест. Любой эпизод доступен по первому запросу, и, как при чтении книги, просмотр можно прервать или продолжить хоть до рассвета. Кроме того, приложение Netflix и библиотека HBO дают мне доступ к сотням сериалов, которые можно смотреть не только на экране телевизора или компьютера, но и на смартфоне, а держать его в руке гораздо удобнее, чем книгу. Вот почему даже в домашних условиях – особенно если выдался нелегкий денек – сериалы составляют конкуренцию книге. Более того: поскольку в телебиблиотеках доступно все больше и больше документальных фильмов, их просмотр порой заменяет чтение научно-популярной, публицистической и культурологической литературы. Тем более что к ним, как и к телесериалам, доступ в электронном формате теперь проще, чем когда-либо прежде. И, к моему вящему удовольствию, я могу комментировать контент и делиться своими мыслями с другими читателями или зрителями, а в профессиональной сфере – зачастую непосредственно с авторами.

Иначе говоря:

При этом значительная часть экранного контента создается под эгидой той или иной глобальной медиакорпорации, при этом все переведено, снабжено субтитрами или даже озвучено на словенском языке, поскольку словенский язык считается одним из официальных языков Евросоюза. С этой привилегированной позиции он радостно салютует транснациональным медиакорпорациям, которые выводят на единый европейский рынок свои продукты и услуги; оттуда он попадает и в переводческие приложения, которые на заре своего существования опирались прежде всего на широкий спектр документации на официальных языках ЕС. Вот почему словенский язык до сей поры никогда не чувствовал себя так вольготно, как сейчас: он и в самом деле был одним из государственных языков Югославии, но применялся в гораздо более узкой сфере, а потому был менее интегрирован в широкое международное пространство.

Короче говоря, может показаться, что выдвигавшиеся «будителями» национального сознания причины, по которым наши предки отдавали предпочтение печатным книгам на словенском языке, исчерпаны. Словенский язык, по крайней мере теперь, воспринимается Европой как нечто редкое, исчезающее, сродни бурому медведю Кочевья[3], а печатные книги давно перестали быть единственным, а тем более – основным текстовым инструментом науки, культуры, образования и развлечений. Теперь это уединенный островок в океане экранного контента.

В этой книге вы найдете десять ответов на эти вопросы, а также десять доводов в пользу того, что читать книги необходимо даже в экранную эпоху, вне зависимости от того, к какой нации мы себя относим. В числе этих десяти доводов я выделю еще два, почему это так важно – сохранить словенский язык, объединяющий образованных людей небольшого словенского сообщества, и еще один довод в пользу чтения на двух или многих других языках. Будут тут и две врезки об истории чтения и медиатехнологиях, которые прольют свет на дилемму «читать или не читать книги».

Те, кто склонен просматривать книги по диагонали, могут ознакомиться с резюме под рубрикой «Узелок на память», венчающей каждую из глав.

Чтение – это удовольствие, особенно если создать для него приятную обстановку.

Под крышей моего дома – помимо человеческих душ – живет еще и кошка по имени Резика. За время, проведенное бок о бок с нами, она обрела немало талантов. Например, умеет вовремя приластиться и подать голос, чтобы покормили. То, что ей это прекрасно удается, весьма очевидно: внешне она походит на скромных размеров бочонок. Она откликается на предложение переночевать в тепле, когда в студеные зимние вечера мы зовем ее домой, может сама поскрестись в стекло, если ей надоест гулять снаружи. Да, она понимает всего лишь три человеческих слова («Резика», «кушать» и «нельзя!»), а мяукает на все лады и тона, которые, вероятно, и составляют своеобразный кошачий язык. Но производимые ею звуки далеки от глубин и широт языка людей, а уж об умении читать или писать мы и не говорим. Поэтому кошки не способны отбирать, накапливать и передавать последующим поколениям свои знания о том, как приручить людей, с которыми они сосуществуют. Каждой кошке приходится разрабатывать приемы приручения и адаптации самостоятельно, с нуля, поэтому в кошачьем мире нет истории, а прогресс происходит невероятно медленно.

Человек как раз наоборот – начинает не с нуля, ведь благодаря множеству средств массовой информации и образовательных учреждений мы получаем доступ ко всем знаниям этого мира буквально с рождения. Эти знания нам доступны, потому что наши предки научились писать тысячелетия назад, а затем со временем разработали сложные способы накопления, сохранения и передачи знаний. Средний словенец умнее среднего древнего римлянина или грека не потому, что его мозг больше, а потому, что он живет в обществе, основанном на знаниях, которые накапливались и передавались на протяжении еще двух тысяч лет.

Поэтому чтение и письмо, с помощью которых мы передаем друг другу знания и информацию, лежат в основе фундамента человеческой цивилизации. Они настолько сильно пропитывают нашу жизнь, что для подавляющего большинства людей являются чем-то обыденным, все равно что сварить кофе или прокатиться на велосипеде. Однако труднее всего бывает объяснить самые обыденные вещи: большинство из нас умеет варить кофе или ездить на велосипеде, но если вдруг мы возьмемся объяснять биологические, социокультурные, экономические, химические и физические процессы, приводящие к тому, что автор этих строк каждое утро из черного порошка, воды и сахара создает для себя чашечку того самого напитка, которому словенское литературоведение со времен Цанкара[4] приписывает травмирующее воздействие, то столкнемся с большими трудностями.

Так же и с велосипедом: когда-то наставники психологических отделений американских вузов развлекались, предлагая студентам картинку, изображавшую раму велосипеда, руль с вилкой, сиденье и два колеса, и просили дорисовать недостающее, чтобы на велосипеде можно было ездить. Мало кто из студентов справился с этой задачкой. Не верите – попробуйте решить ее сами; я тоже спасовал. Результаты были, разумеется, еще хуже, когда студентов спрашивали про физические закономерности велосипедной езды.

Короче говоря, о действиях, которые являются нашей повседневной рутиной, мы знаем мало; то же самое можно сказать и о чтении. Все мы понимаем, что первое условие чтения – это знание алфавита, и на первый взгляд в этом нет ничего страшного – в нашей азбуке всего 25 букв. Но, к сожалению, этого недостаточно:

а это уже посложнее. Разговаривая, мы обычно выдаем два-три слова на одном дыхании, да к тому же порой произносим их по-разному, на разных диалектах. Учась читать, мы, таким образом, учимся слышать и различать не только слова, но и звуки речи, и прежде всего соотносить звуки в словах – хотя в разных диалектах и языках они звучат по-разному – с соответствующими буквами. Буква «о» в слове «Ковач» произносится по-разному в Штирии, Приморском регионе и Прекмурье, но в Словении она всюду пишется одинаково, как предписывает литературный словенский язык. И поскольку почти все жители Словении прошли в начальной школе муштру по обучению грамоте, то практически нет человека, который не умел бы правильно написать это слово.

В том, что на самом деле научиться этому было непросто, мы убеждаемся, наблюдая, как первоклассники или малограмотные взрослые с трудом воспроизводят то или иное слово по буквам, в то время как люди грамотные заново испытывают такие ощущения, изучая иностранный язык. Словенец или словенка, если они не владеют английским, скорее всего, в названии штата Idaho или слове mother («мать») букву «о» не угадает, потому что в этом языке она соотносится с другими звуками иначе, чем в словенском.

Регулярное чтение развивает способность понимать и мыслить.

Это важно, потому что

Почему это так? Здесь нам придется совершить небольшой и несколько упрощенный экскурс в психологию.

Мыслительный процесс состоит из сенсорной, краткосрочной и долгосрочной памяти (термин «память» для этого не самый удачный, но мы пользуемся им в том виде, в каком он устоялся в психологической терминологии). Каждому из видов памяти в обработке информации – и, конечно же, в чтении – отводится своя роль. Сенсорная память позволяет нам воспринимать реальность с помощью органов чувств (глаз, носа, рта, ушей и кожи) для поглощения той или иной информации, которую мы затем обрабатываем в оперативной и сохраняем в долгосрочной памяти, откуда ее можно извлечь, когда она понадобится.

Чтобы понять, как много значит навык беглого чтения, достаточно вспомнить, что оперативная память имеет ограниченный объем, не позволяя нам выполнять несколько действий одновременно. Если не верите, попробуйте продекламировать стихи, хотя бы «Здравицу»[6], продолжая читать эти строки, да так, чтобы при этом понимать их смысл. Если у вас это получится, то вы или сверхчеловек, или же каждый день совмещаете чтение с декламацией «Здравицы». А если сдадитесь – значит, побывали в роли того, кто, не научившись толком читать, воспроизводит слова по буквам и одновременно пытается понять их смысл.

Став продвинутым читателем, я уже не мучаюсь над сопоставлением букв и звуков, распознаю написанные слова автоматически, чаще всего по их очертаниям, не дочитывая до конца. Так, понять, что речь идет о милой моему сердцу Словении (Slovenija) и не перепутать ее с менее милой сердцу, но все же вполне симпатичной Словакией (Slovaška), мне помогут три первые буквы и свесившийся под строчку хвостик «j». Вот почему я мгновенно узнаю слово «Словения», даже не читая его. И чем больше слов я узнаю, тем более бегло и непринужденно читаю. Точно так же, если бы я достаточно практиковался (годами), я мог бы одновременно читать газету и декламировать «Здравицу» (разумеется, из-за дефицита времени я не собираюсь этим заниматься).

Вернемся к сравнению начинающего читателя с электрической сетью: если у нас в доме то и дело выбивает предохранители, мы вскрываем стены и меняем проводку; того же эффекта мы добиваемся и для оперативной памяти, автоматизируя навык чтения – посредством частой практики, то есть часто читая. Все это требует немало усилий и самодисциплины, и никуда от этого не деться. Но, как после модернизации электропроводки у нас снимаются проблемы перегрузки сети, точно так же радикально сокращаются усилия, направленные на чтение, по освоении этого навыка.

На начальном этапе чтение книг требует усилий, и в этом, вероятно, заключается одна из причин того, что многие чтение не берут в привычку. Но в то же время это и первейшее соображение в пользу чтения: регулярно читая, мы как бы переводим свою оперативную память в автоматический режим, и чем большего автоматизма достигаем, тем легче нам читать и тем больше потенциала памяти используется для понимания того, что читаем.

Но почему для этого нужны именно книги? Разве не достаточно нам для такого обучения смартфонов, социальных сетей и сообщений, которые мы пишем друг другу? Ответ на этот вопрос звучит емко и кратко: нет, недостаточно. Чтобы бегло читать, нужна не только автоматизированная оперативная память, но и широкий, углубленный словарный запас, а его легче всего наработать при чтении книг. Подробнее об этом в следующей главе.

Автоматизация чтения связана также с извлечением слов и их значений из долгосрочной памяти. Научившись в свое время находить соответствие между буквой и звуком, мы переносим этот опыт на изучение иностранного языка. При этом мы стараемся не только распознать буквы в произносимых словах, но и значения слов: не так много иностранных слов хранится в нашей долгосрочной памяти, и, прилагая больше усилий к тому, чтобы угадать их значение, или заглядывая в словарь, мы оставляем в оперативной памяти меньше места для понимания того, что мы читаем или слышим. И наоборот, чем больше слов мы знаем и чем больше автоматизируем чтение и грамотное письмо, тем больше места в нашей оперативной памяти остается для обработки прочитанного.

Конечно, это не так, разве что речь идет о тексте на иностранном языке, которым мы еще не очень хорошо владеем. Или, когда малообразованный словенец, лексикон которого весьма небогат, а читательские навыки оставляют желать лучшего, читает текст на родном языке. Здесь важен не только набор слов, которые нам известны, но и способность понять, что одни и те же слова могут иметь разные значения в различных контекстах: профессионалы называют это широтой (= набор слов, которыми мы владеем) и глубиной словарного запаса (= понимание того, что одно и то же слово может иметь разные значения в различных контекстах). Чтобы понимать прочитанное, необходимо знать также формальные и логические правила, связывающие слова в предложения, а предложения в текст. Приведу несколько строк в качестве яркой иллюстрации:

Если первая строка наводит вас на мысль, будто бы стишок написан неучем, то лишь потому, что вы хорошо владеете литературным языком: слову «чё», конечно же, тут не место (и да, Word мне его тут же подчеркнул, а значит, это нарушение правил грамотного письма). Но если вы осознали это, то вы включились в игру слов, которая диктует вам подход к восприятию последующих строк. Опять же, вы сможете осознать это, только если вам известно, что розовый цвет – не только результат смешения белого и красного. Для понимания стихотворения стоило бы знать, что как белый, так и красный цвет являются символами, а именно – партизанского сопротивления времен Второй мировой войны и движения «домобранцев», пособников оккупантов. А это в дальнейшем контексте придает слову «примиряю» забавный «розоватый» смысл. А во второй строфе побледнение красных и покраснение белых, в результате чего все они становятся розовыми, вносит дополнительный нюанс, ведь автор стишка – Андрей Розман, а его псевдоним – Роза.

Короче говоря, эти строчки представляются прямо-таки бессмысленными, если мы не сознаем, что у слов может быть несколько разных значений, не усвоили канонов литературного творчества настолько, чтобы автоматически обнаруживать отклонения от них, и не набрали достаточного опыта чтения, чтобы не только ощущать в стихах рифму и ритм, но и чувствовать игру слов. В то же время, мы должны быть осведомлены о символах отечественной истории и знать имя автора.

При этом интерпретация значений открыта для каждого отдельного читателя: читатель моей закалки, например, может, обладая склонностью к игре, истолковать посыл стихотворения как идею того, что к политической идентичности не следует относиться чересчур серьезно, если ты стремишься к спокойной жизни. Стишок можно воспринять как апологетику центристской политики или почти как политическую программу (каждая из сторон должна пойти на некоторые уступки, и она это сделает). Или как обвинение «домобранцев» в том, что, в отличие от партизан, они не способны признать свои грехи. Бледность красных может означать, что им неловко за послевоенные расправы, а белые не краснеют, потому что они еще не покаялись в своих грехах периода войны – таких как сотрудничество с оккупантами и т. п. И, не в последнюю очередь: это стихотворение можно рассматривать просто как языковую «лудистскую» игру, без каких-либо политических подоплек, в том числе и в аспектах, выходящих за пределы понимания автора этих строк, либо столь личных, что я предпочел бы о них умолчать, по крайней мере сейчас.

Так, кстати, случается со всеми доброкачественными литературными произведениями: они создают вокруг себя все новые и новые мысленные контексты.

И да, мы еще и генерируем новые мысли, а старые слова облекаются новыми значениями. Каждый из нас делает это по-своему, в зависимости от того, является ли он по своим политическим убеждениям скорее красным, чем белым, насколько ориентируется в орфографии и продвинут ли более-менее в восприятии стихов и каламбуров.

Такое чтение называется углубленным, это не только восприятие художественного текста: оно также открывает двери к пониманию природы.

Примером того, как мы создаем новый мир из старых слов, приобретающих новые значения, является формула Эйнштейна: E = mc². Гениально лаконичная и элегантная, она в то же время представляет собой результат сложных вычислительных операций; кроме того, за ней стоит обоснование, противоречащее интуитивному восприятию мира. Если попытаться хотя бы грубо передать эту формулу бытовым языком, то такие слова, как «пространство» и «время», должны приобрести новое, необычное значение, слившись в новое слово «пространство-время» и тем самым создав вокруг себя новый ментальный контекст – точно так же, как новые значения и ментальные контексты проявляются в игре Розы с канонами.

Зачастую проще всего совершить такого рода ментальный поворот или прорыв, смешав то, что в принципе несочетаемо, например естественные и гуманитарные науки. Такой подход к вершинам профессии практиковали выдающиеся современные физики и авторы мировых бестселлеров Влатко Ведрал и Карло Ровелли, обосновывая дилеммы, которые квантовая механика привносит в понимание мира, с помощью метафор и литературных сюжетов, классической философии и религии. Собственно говоря, они преуспели в этом потому, что – один в Белграде, другой в Вероне – посещали гимназии, где, помимо естественных наук, получали еще и классическое гуманитарное образование. Очевидно, это превосходный тренинг мышления даже для естественников. Поэтому мы сегодня оказываем себе медвежью услугу, изгоняя гуманитарные дисциплины из системы образования, убежден Ровелли, ведь без классической гуманитарной культуры не было бы современной физики и, как следствие, естествознания и технического прогресса.

По его словам, наиболее яркой иллюстрацией является древнее понимание природы, на которое повлияло изобретение алфавитного письма. Демокрит, впервые заявивший о том, что мир состоит из малых частиц, называемых атомами, смог сформулировать свой тезис, ибо мог объяснить его с помощью весьма кстати народившегося в то время алфавитного письма: атомы составляют мир точно так же, как буквы создают слова, слова складываются в предложения, а предложения – в трагедии и комедии. Поэтому без изобретения алфавита, добавляет Ровелли, в древности было бы невозможно охарактеризовать явления природы в том виде, который стал основой современной физики, и, не читая древних авторов, нельзя понять интеллектуального фундамента, на коем строилась современная наука.

Демокрит выдвинул теорию атомного устройства мира потому, что древние греки пользовались алфавитным письмом.

Итак, мы столкнулись с новым интеллектуальным вызовом: Ровелли устами Демокрита учит нас тому, что развитие человеческого социума и инструментов коммуникации позволяет создавать метафоры, с помощью которых мы способны совершать мыслительные прорывы в естествознании.

Путь к полезным знаниям и многим практическим изобретениям, являющимся результатом развития естествознания, очевидно, ведет многими окольными тропами и изобилует резкими противоречиями. К сожалению, чем дальше, тем меньше люди склонны это понимать. Тем не менее, вывод однозначен.

Однако это не единственно возможный и даже не единственно правильный способ чтения. Люди читают по-разному, и у каждого способа есть свои недостатки и преимущества. Подробнее об этом – в кратком экскурсе в историю.

На заре западной цивилизации, в стародавние времена, когда грамотных было раз-два и обчелся, все то, что мы теперь называем литературными произведениями, исполнялось вслух рассказчиками или чтецами. Примерно так же в средневековых монастырях во время трапезы вслух читали Священное Писание. Еще сотню лет назад у нас и в других странах Европы люди собирались по вечерам в том или ином доме, чтобы послушать чтеца, – им, как правило, был единственный грамотей-односельчанин, умевший бегло читать.

Книги стали общедоступным благом только в ХХ веке.

В отличие от чтения про себя, при групповом чтении вслух нельзя, не причиняя неудобств другим, отрегулировать скорость прослушивания, остановиться, чтобы поразмыслить, или вернуться к исходной точке, если что-то забылось или недопонято. К тому же чтец обычно сам решал, что именно читать. А поскольку в Античности и Средневековье текстов было мало, одни и те же произведения читались по нескольку раз.

Этот способ чтения начал вымирать уже во время промышленной революции. В то время был изобретен паровой печатный станок, позволявший печатать книги быстрее и в гораздо больших количествах. Параллельно этому развитие торговли и промышленности требовало, чтобы как можно больше людей умело читать и писать, и многие европейские страны стали вводить обязательное начальное образование. Новоиспеченным читателям, грамотным, но относительно необразованным, хватало денег и свободного времени, чтобы читать на досуге, что порождало новые литературные жанры для массового, зачастую легкого, но тем не менее индивидуального чтения. Люди стали читать самостоятельно, с удобной для себя скоростью и без постороннего контроля в выборе книг. В то же время развитие полиграфических возможностей и издательского дела год от года увеличивали предложение книжной продукции для потенциальных читателей. В результате к людям попадало больше книг, чем они могли прочесть. Романы, стихи, сказки, пьесы, политические и философские произведения, иногда даже порнография – все эти книги, у которых было все больше и больше авторов и издателей, стали листаться и прочитываться бесконтрольно, а интерпретироваться так, как заблагорассудится читателю. Таким образом, чтение стало либо средством развлечения, либо инструментом социальной мобильности, либо питательной средой для бунтарских мыслей. Без печати и распространения грамотности не было бы ни французской, ни русской революции. Поэтому технологии печати и развитие грамотности в значительной степени способствовали зарождению как индивидуализма, так и коллективных социальных движений.

Печатные газеты достигли своего расцвета на рубеже XIX–XX веков.

Доминирование печатных СМИ достигло своего пика в начале XX века, когда с газетами, журналами и книгами стали конкурировать радио, кино и телевидение. Однако вся эта конкуренция со стороны аудио и видео не причинила книгам особого вреда. XX век – время возрастающей интеграции людей в образовательные системы, которые до конца века зиждились на печатных источниках. В результате система образования обращала в читателей самый широкий круг людей. Это доказывают проведенные уже довольно давно исследования читательских привычек: интерес к чтению книг чаще всего пропорционален продолжительности учебы и/или мотивации к дополнительному образованию. При этом на протяжении всего ХХ века медленно, но неуклонно, в различной степени для различных слоев общества, но в конечном итоге для всех росли уровень жизни, длительность досуга и суммы доходов, которыми человек мог свободно распоряжаться.

Другими словами, хотя с середины ХХ века люди стали более склонны проводить все больше времени перед телевизором, тем не менее ввиду значительной вовлеченности в учебу и повышения уровня жизни объемы книготорговли не снизились с появлением телевидения, а продолжали возрастать. Как мы указывали во введении, настоящий переворот в том, что касается чтения книг, произошел только с появлением персональных компьютеров и ноутбуков, а затем планшетов и в особенности смартфонов. Это универсальные гаджеты, сочетающие в себе сразу несколько устройств телекоммуникации, волшебным образом уменьшенных до карманного формата. Благодаря этому новому информационному девайсу, поглотившему все остальные, возникло и множество новых ресурсов массовой информации. Поскольку в сутках всего 24 часа, то газеты, книги, радио и классические телеканалы – и все это благодаря Facebook, YouTube, блогам, видеоблогам и т. д. – утратили значительную часть внимания, которое ранее им уделяла медийная аудитория.

Все это означает, что мы читаем даже больше, чем раньше, ведь значительная часть новых медиа также основана на письменном слове. Но поскольку теперь нам доступно несравнимо больше контента, чтение стало еще более экстенсивным, чем во времена преобладания печатных СМИ – настолько экстенсивным, что мы зачастую знакомимся с контентом лишь поверхностно, на лету.

Экранный текст мы чаще всего просматриваем бегло.

Обычно при просмотре информации в интернете мы реагируем на нее рефлекторно, ставя лайк, оставляя гневный комментарий или делясь ею, не задумываясь, не проверяя источники и не задаваясь вопросом, каковы мотивы тех, кто ее распространяет. Словарный запас таких сообщений, как правило, узок. Кроме того, само устройство значительной доли соцсетей способствует тому, что мы впадаем от них в зависимость, ведь они пробуждают в нас потребность во все новых и новых информационных раздражителях. Эти триггеры гораздо эффективнее еще и потому, что их можно персонализировать, ибо алгоритмы, управляющие такого рода источниками массовой информации, порой осведомлены о наших желаниях, надеждах и страхах больше, чем мы сами.

Конечно, правда и в том, что печатные СМИ тоже подвержены манипуляциям и лжи, да и в быстром чтении нет ничего дурного. Наоборот: скимминг – отличный метод быстрого поиска и отбора информации. И чем лучше мы им владеем, тем легче нам ориентироваться в современном мире.

Если такое происходит, Сеть перестает быть инструментом, помогающим нам лучше общаться и понимать мир, и начинает усугублять нашу ограниченность.

Конечно, далеко не всегда чтение книг отличается глубиной. Любовные романы Джулии Гарвуд менее сложны, чем романы Маргарет Этвуд, эпос Бориса А. Новака[7] требует большего погружения, чем детективы Ю Несбё и Тадея Голоба[8], понимание исторических трудов Ноя Юваля Харари требует больше долгосрочной памяти, чем трактаты о любви Бруно Шимлеша[9]. Иными словами, будучи продвинутыми читателями, мы способны настолько увлечься мастерски написанным произведением искусства, что, точно так же, как при просмотре фильма или прохождении компьютерной игры, готовы забыть о внешнем мире. Но совсем не обязательно такое чтение дает нам некое сверхзнание. Разумеется, я не хочу сказать, что с Джулией Гарвуд, Бруно Шимлеша, Ю Несбё или Тадеем Голобом что-то не так: я хочу подчеркнуть лишь то, что приучить себя предаваться глубокому чтению можно лишь, имея за плечами опыт знакомства с самыми разными и порой непростыми для восприятия книгами.

Все эти разные формы чтения, созданные в разные периоды, сосуществуют и сегодня – и в этом заключается одна из прелестей нашей эпохи.

Вечернее чтение в деревнях вымерло, но именно поэтому очень многие родители в развитых странах читают детям книжки перед сном; как мы увидим в одной из следующих глав, это оказывает существенное влияние на интеллектуальное и эмоциональное развитие детей. Даже сегодня, как и двести лет назад, мы по-прежнему предаемся глубокому чтению – об этом мы уже упоминали во второй главе.

Сосуществование разных способов чтения лучше всего иллюстрирует диаграмма, похожая на луковицу: она показывает не только их долю в медиаландшафте, но и развитие с течением времени. То, как мы читаем, обусловлено также носителем, с которого мы считываем информацию, ведь бумажные тексты нами, как правило, читаются иначе, чем тексты, представленные на экране.

До изобретения книгопечатания (в XV веке) этот способ преобладал, поскольку читать в то время умели лишь избранные, а рукописных книг были единицы. В европейской цивилизации Античности и Средневековья те, кто умел читать, читали публично и вслух тем, кто не умел. В Европе на селе этот обычай сохранялся до конца XIX века – люди читали друг другу вслух, собираясь в том или ином крестьянском доме. Чтение вслух живо и поныне – родители читают детям книжки.

Самое продолжительное чтение вслух, зафиксированное в Книге рекордов Гиннесса, заняло 113 часов 15 минут. Непалец Дипак Шарма Баджагаи установил рекорд, прочитав с 19 по 24 сентября 2008 года 17 книг 13 авторов.

В Новое время все больше людей владели навыком чтения и все больше текстов становилось доступно. Люди начали читать молча, про себя. Возросло и число читательниц. Это стало одним из первых шагов на долгом пути к гендерному равенству.

Во второй половине XVIII века расцвела и детская литература. По современным меркам эти книги были весьма слезливыми и морализаторскими, но они предназначались именно детям и при этом, как правило, снабжались картинками.

XIX ВЕК:

1. «Гордость и предубеждение» (Дж. Остин)

2. «Джейн Эйр» (Ш. Бронте)

3. «Портрет Дориана Грея» (О. Уайльд)

4. «Грозовой перевал» (Э. Бронте)

5. «Преступление и наказание» (Ф. М. Достоевский)

XVIII ВЕК:

1. «Кандид, или Оптимизм» (Вольтер)

2. «Путешествия Гулливера» (Дж. Свифт)

3. «Робинзон Крузо» (Д. Дефо)

4. «Страдания юного Вертера» (И. В. фон Гете)

5. «Опасные связи» (П. Ш. де Лакло)

Читая про себя, мы погружаемся в текст, забывая об окружающем мире. Иногда именно так мы усваиваем новые слова, новые значения уже известных слов, новые фразы и, следовательно, новые мысленные связи. Вот тогда наше чтение можно назвать глубоким.

Сегодня, благодаря экранным медиа, нам доступно значительно больше текстов, чем прежде. Многие из них мы просто просматриваем и/или наскоро прочитываем.

Мы способны просматривать 700 слов за минуту и даже больше. Мировой рекорд скорости чтения – 25 000 слов в минуту, его установил Говард Берг в 1990 году.

Где-то в конце прошлого десятилетия, примерно через год после того, как американский книготорговый гигант Amazon запустил свою читалку Kindle, я оказался в Шотландии на небольшой конференции по чтению и издательскому делу. Многие из коллег с жаром рассуждали о том, что новые поколения будут читать книжные тексты только с экрана, а печатные книги будут уделом лишь антикваров и тех редких технических бездарей, которые не пожелают приспособиться к новой среде. Потом кто-то спросил, многие ли из присутствующих пользуются Kindle, и мы все гордо подняли руки, кроме самой юной участницы. Она стыдливо призналась в том, что ей нравится читать бумажные книги – так она отдыхает от мониторов, окружающих ее на протяжении почти всего рабочего времени, да и на досуге тоже, чуть ли не сызмальства. По окончании конференции мы продолжили дискуссию онлайн, и, ко всеобщему удивлению, подтвердилась истинность современных данных, опубликованных статистическими службами: цифровыми читательскими сервисами предпочитают пользоваться, скорее, возрастные клиенты, нежели молодые. Одна из американских участниц остроумно заметила: мол, мы, пожилые, одержимо хватаемся за все технические инновации, желая смотреться моложе, а наши дети нет-нет да и отдают предпочтение традиционным подходам, чтобы отличаться от нас.

Однако выбор электронных или печатных книг определяется не только тем, как ты при этом выглядишь. Таблица на стр. 52, которую мы с нидерландским коллегой Адрианом ван дер Вилом составили на основании статистики крупнейших глобальных медиа и книжных рынков, показывает, что в зависимости от сложности материала меняется и выбор источника: чем длиннее и сложнее содержание, тем предпочтительнее его прочтение в бумажном виде, невзирая на возраст читателя. То, что такой выбор не является случайным, неожиданно подтвердили исследования, посвященные чтению.

Более того, объемные тексты при прочтении с экрана хуже воспринимаются как раз людьми молодыми – родившимися, так сказать, со смартфоном в руках, – нежели рожденными в эпоху печатной цивилизации. Хотя мы (пока) не знаем, почему это так, одна из возможных гипотез заключается в том, что экраны создают медиасреду, в которой трудно сосредоточиться на чем-либо, что не движется и не звучит, поэтому мы просто просматриваем контент. А значит, тот, кто с младых ногтей привык держать в руке смартфон, проникается восприятием окружающей среды через экран сильнее, чем тот, кто на протяжении длительного времени был подвержен воздействию печатного слова. Поэтому для миллениалов использование печатных источников при чтении обширных текстов представляется гораздо более практичным решением.

Весной 2019 года мы – сотни две исследователей процесса чтения из Европы, США и Израиля – завершили пятилетнее сотрудничество в сети ERead и почти единодушно заключили, что чтение с использованием бумажных источников предпочтительнее. С той разницей, что кое-кто оптимистично полагал, будто вскоре и без каких-либо проблем у нас разовьется способность читать с экрана столь же углубленно, как и с бумаги. В то же время иные, более пессимистично настроенные, выражали обеспокоенность тем, что быстрое чтение подавит глубокое и погруженное чтение и станет способом чтения по умолчанию, и лишь немногие гениальные личности будут владеть навыком глубокого и погруженного чтения, подобно тому как это в той или иной степени происходило на протяжении всей истории человечества.

Признаюсь, эта мысль не внушает особого оптимизма: не абсурдно ли было бы, пережив сталинизм, фашизм и нацизм, после предпринимавшихся попыток похоронить аналитическое, критичное мышление посредством запрета книг, прийти к их отмиранию, поскольку содержание трудно для восприятия и читать их уже почти некому. И дело не в том, что более взыскательным читателям угрожали бы концентрационные лагеря, а в том, что экранные технологии социализируют людей таким образом, что у них больше не будет ни терпения на то, чтобы читать сложные тексты, ни интеллектуальных возможностей для применения аналитических способностей.

Это подводит нас к обсуждению еще одного навыка, который мы развиваем, читая книги: способности к длительному сосредоточению, что существенно дополняет способы мышления, которые мы развиваем при использовании экранных технологий. Как будет видно из следующей главы, эта способность больше не воспринимается как нечто само собой разумеющееся в современной медиа-среде.

Использование печатных и цифровых носителей – это мост к эффективности.

Попав в Китай, я испытал культурный шок. Впервые в жизни я оказался в среде, где ничего не понимал. Странствуя по Европе и Америке, я всюду, где бы ни оказался, понимал кое-какие слова и был знаком с местным алфавитом; но китайским языком я не владею, иероглифы мне недоступны, а в довершение всего китайцев и китаянок, способных говорить по-английски, днем с огнем было не сыскать. И, что еще хуже, китайцы почти все оплачивают с помощью мобильного приложения, которым иностранцы пользоваться не могут, а многие магазины и сервисы уже не принимают наличные средства или банковские карты.

Однако цифровые технологии теперь способны творить чудеса: кое-как, используя электронный переводчик в телефоне, я начал общаться, а с помощью любезных людей, обладавших деловой хваткой и знанием английского языка, еще и обходить платежные ограничения (= ты со своего телефона оплатишь мне такси, а я тебе возмещу это наличными плюс юань-другой сверху). Я стал пользоваться и местными навигаторами в алфавитном формате и вскоре уже носился по Пекину с легкостью газели.

Одним словом, с помощью смартфона я мог обрабатывать столько информации о среде, совершенно чуждой мне с точки зрения языка и культуры, что мне удавалось удовлетворять свои нехитрые потребности и оперативно отвечать на вызовы среды (= куда идти – налево или прямо? как заказать такси? где купить бананы? как объяснить администратору отеля, что у меня в номере протекает унитаз?). Без техники я бы просто погиб – мой человеческий мозг не осилил бы такого объема задач по обработке данных.

Однако, освоив с помощью технологий основные приемы выживания в Китае, я не стал лучше понимать китайское сердце и душу. Что общего между Великой китайской стеной, которую начали строить в VII веке до нашей эры для защиты от варваров, и Великим файрволом, из-за которого Google, Facebook, Amazon, а заодно и все американо-европейские (варварские?) онлайн-платформы не допускаются в китайский интернет? Как могла страна, возглавляемая коммунистической партией, стать крупнейшей экономикой в мире, и при этом столь инновационной? Откуда эта способность сочетать технические новинки и конкурентоспособность с авторитарной жестокостью партийных бонз? Чего я не понимал, с радостью помогая крушению социализма в конце восьмидесятых, будучи убежденным в том, что партийная бюрократия, технический прогресс и социальные новшества несовместимы? И как жители Китая относятся к тотальному технадзору, когда Большой Брат молча наблюдает за ними буквально каждую секунду, наказывает за политически неправильное поведение и подвергает цензуре публичную информацию? Возможно ли, что богатство людям милее свободы? Было ли в восьмидесятые годы у нас то же самое, и только я, дурак, этого не понимал?

Людям, не обладающим навыком глубокого чтения, трудно понять другие культуры.

Короче говоря, с помощью техники в Китае я отлично справлялся с решением повседневных задач, требующих непродолжительной, но интенсивной сосредоточенности и быстрых действий. Но, стоило мне предаться более глубоким размышлениям о моей новой среде, я пасовал, поскольку объем знаний о Китае в моей долгосрочной памяти был постыдно мал.

В этом смысле я, можно сказать, уподобился золотой рыбке из прогремевшего исследования Microsoft о способности к сосредоточению в цифровой среде, в ходе которого было выявлено, что люди, пялясь в монитор, уделяют восприятию одной единицы информации восемь секунд – всего на секунду меньше, чем золотая рыбка. Комментарии, связанные с этим открытием, конечно же, разнились: от апокалиптических – мол, человеческая цивилизация вот-вот падет под грузом нарастающей глупости – до эйфорических: дескать, формируется новый тип деятельности человеческого мозга и обработки информации, который может привести нас к неожиданным новым открытиям.

Какова наша сосредоточенность в экранной среде?

Но вскоре стало очевидно: хотя упомянутое исследование выложено в свободный доступ в интернете, весьма немногие комментаторы внимательно с ним ознакомились. Авторы исследования, собственно говоря, выдвинули три тезиса. Во-первых, когда мы бесцельно бродим по Сети, наше внимание переключается через восемь секунд, если контент, с которым мы сталкиваемся, недостаточно интересен (важный посыл для интернет-рекламодателей). Если же мы решили задержаться на этой теме, то, конечно же, ничто не помешает нам это сделать. Во-вторых, больше проблем с чтением, требующим длительной сосредоточенности, возникает у тех, кто зависает в социальных сетях, а не в интернете как таковом. И в-третьих, результаты исследования показали, что при использовании онлайн-источников у нас периодически возникают кратковременные всплески повышенной сосредоточенности и внимания, в результате чего мы можем обрабатывать огромный объем информации за короткое время и, как следствие, быстро и эффективно ориентироваться в среде, к которой относится данная информация. Похоже, именно это и случилось со мной в Китае. Собственно, потому результаты исследования Microsoft показывают, что, используя онлайн-медиа, мы эффективнее и быстрее справляемся с большим объемом данных.

Итак, если бы мне удалось поймать золотую рыбку, я бы пожелал для себя, своих близких и всего словенского общества умения быстро и эффективно обрабатывать информацию с экрана и в то же время – способности к длительному, сосредоточенному размышлению, требующему широкого и глубокого словарного запаса, который мы приобретаем, читая книги.

Но нужна ли нам вообще эта двойная способность? Ответ ясен: да, и еще раз да. Во-первых, потому, что с помощью экранных медиа мы можем лучше ориентироваться в совершенно чуждой среде и обрабатывать больше информации, чем когда-либо прежде. А во-вторых, потому что

Только читая книжные тексты, мы можем развить ту гибкость ума, благодаря которой возможно, в частности, понять китайскую душу и сердце. И только с этого момента мы можем начать поиск новых, дополнительных знаний, которые и в самом деле откроют нам дверь в этот странный чужой мир. Нет такого приложения или твита, которые могли бы рассказать мне, почему случилось так, что коммунистические партии привели Восточную Европу к экономическому развалу, а китайская партия обеспечила своей стране экономическое и технологическое процветание. Конечно, еще труднее ответить на вопрос, является ли такое развитие в Китае устойчивым или однажды он взорвется, как Югославия, которая точно так же экспериментировала с рынком и социализмом. Если бы я пожелал ответить себе на эти вопросы, мне, конечно же, пришлось бы прочитать немало книг о Китае, чтобы запастись достаточными познаниями в области социологии, культуры и истории, уделив немало времени и проявив недюжинную настойчивость, часами копаясь в этом вопросе.

Мир слишком сложен, чтобы выжить без умения сосредоточиваться и аналитически мыслить.

На данный момент, нам, конечно же, не нужно заморачиваться думами о китайцах, по крайней мере, до тех пор, пока они не постучатся к нам в дверь с чем-либо еще, кроме своей продукции. Но есть много вещей, столь же неизведанных, как и современный Китай: не в последнюю очередь это мы сами, зачастую не понимающие себя, не говоря уж о тайнах природы и общества. Если мы не хотим отзываться на раздражители окружающей среды лишь рефлекторно и тем самым становиться потенциальными жертвами тех или иных манипуляций, мы должны уметь глубоко и надолго сосредоточиваться и в то же время устанавливать дистанцию между нами и нашими собственными эмоциями, реакциями. Такого рода ментальную оболочку в совокупности с широким и глубоким словарным запасом, с помощью которого мы можем формулировать мысли и отрешаться от окружающих нас точек напряжения, можно создать только чтением книг.

Ментальная оболочка и способность к мышлению – это еще не все. В жизни важны и чувства.

Но разве не то же самое предлагают нам фильмы, в которых мы можем идентифицировать себя с киногероями (а тем более со звездами, которые их играют), или компьютерные игры, где мы можем брать на себя ту или иную роль? Иными словами, чем погружение в разные судьбы и миры в процессе чтения художественной литературы отличается от погружения в кино и компьютерные игры? И почему эта способность вообще важна?

Один из вызовов современности – овладеть и «экранным», и «книжным» мышлением.

Мы с дочерью работаем в Любляне, совсем неподалеку друг от друга, и иногда я вижусь с ней, выходя на обед. Довольно часто она сидит одна за столиком в каком-нибудь фастфуде и читает. По ее словам, книги – прекрасная замена общению, а кроме того, полуденный перерыв с чтением снимает напряжение и морально готовит ее к рабочим дискуссиям и противостояниям во второй половине дня.

Эта ее привычка, с точки зрения статистики, более разумна, чем кажется на первый взгляд. Опрос на тему профессиональных навыков, проведенный LinkedIn в 2018 году (для тех, кто не знаком с упомянутым приложением, скажу: это что-то вроде Facebook, но для деловых контактов), показал, что менеджеры, использующие приложение, ценят в своих коллегах прежде всего креативность, способность убеждать, готовность к сотрудничеству и умение прислушаться к собеседнику. Это само по себе неудивительно, поскольку из-за технических новшеств, изменений в окружающей среде и политических потрясений мир все чаще переворачивается с ног на голову. Если не верите, вспомните, что полтора десятка лет назад не было ни смартфонов, ни планшетов, Китай был малозначительной страной, расположенной где-то очень далеко, зимы были белыми, а Европа даже не подозревала, что ее захлестнут волны мигрантов из Африки и с Ближнего Востока, спасающихся от экологических и социальных катастроф. Более того, в те времена только весьма посредственный писатель-фантаст мог явить миру историю о том, как крошечный вирус за несколько месяцев заразил всю планету и поставил под вопрос само устройство нашей жизни.

Книги бывают разные. Одни вдохновляют, другие умиротворяют, а третьи пробуждают бунтарский дух.

В столь быстроменяющейся среде организациям следует проявлять немалую креативность, если они не хотят, чтобы новые бизнес-модели, изобретения и социальные обстоятельства оттеснили их на задворки истории. Именно поэтому ими могут успешно руководить люди, прежде всего умеющие стратегически мыслить, достаточно прозорливые, способные найти нестандартное решение и повести за собой сотрудников. Сопутствующим выводом исследования было то, что в большинстве своем бизнес-школы не очень преуспевают в развитии такого рода навыков, поэтому возобладало мнение о том, что речь идет о личностных качествах, которые можно прокачать или – в поте лица – развить с нуля. Но как?

Чтобы ответить на этот вопрос, стоит вспомнить о том, что умение убеждать и навыки взаимодействия имеют как минимум два общих знаменателя – это эмпатия и самоограничение. Так, для того, чтобы убедить коллег, направить их деятельность в нужную сторону и конструктивно взаимодействовать с ними, необходимо умение прислушаться к ним, вжиться в их мышление и разобраться, почему они реагируют именно так, а не иначе. Но в то же время я должен хотя бы в общих чертах осознавать и собственные мотивы, предубеждения и чувства, с которыми вступаю в отношения с окружающими. То же правило действует, и когда мы воспитываем детей, спорим с соседями, переживаем семейный кризис или разговариваем с родственниками, друзьями и знакомыми, политические взгляды которых противоположны нашим. Разумеется, эмпатия улетучивается, как только одна из сторон превращается в нарциссоидного фанатика, верящего лишь в совершенство и величие собственного эго. Эмпатия работает, если ее испытывают в максимально возможной степени все и если она является краеугольным камнем нашей потребности в сотрудничестве или достижении внутреннего равновесия. Без эмпатии, без способности обуздать собственное эго, отрешиться от него, успех сосуществования или взаимодействия в частной, общественной и деловой жизни возможен лишь при счастливом стечении обстоятельств.

Чтение художественной литературы – одна из наиболее эффективных форм тренировки эмпатии. Читая роман, я вживаюсь, а то и погружаюсь в него, чаще всего отождествляя себя с его героями. Они могут быть любого пола и возраста, иметь иные политические взгляды, принадлежать к другим этносам или национальностям, «родиться» в исторических обстоятельствах, отличных от тех, куда в культурно-политическом смысле ухожу своими корнями я – белый европеец, мужчина не самых изысканных манер. Ставя себя на место других людей, порой радикально отличных от меня, я в процессе чтения дистанцируюсь от собственных склонностей, чувств и ценностей, выверяю их, подвергаю сомнению и затем меняю или упрочиваю.

Нечто похожее я испытываю, когда смотрю фильм или играю в сложную компьютерную игру, особенно если она диктует мне роль того или иного героя. Но разница между чтением, просмотром фильма и игрой в компьютерные игры очевидна. Среднему читателю требуется около двадцати часов, чтобы прочитать «Анну Каренину» (если читать по часу в сутки, то три недели), а британская киноверсия романа 2012 года – это два часа с небольшим. То же самое касается практически всех художественных произведений, по которым были сняты фильмы: уже сам процесс вживания при чтении более длителен, поэтому, читая, мы интенсивнее тренируем не только эмпатию, но и способность к длительному сосредоточению внимания.

Одалживая и даря книги, мы делимся и опытом чтения.

Но это еще не все. Когда я смотрю фильм или играю в компьютерную игру, персонажи предстают передо мной во плоти – каждый со своей фигурой и голосом, присутствует и то, что их окружает – здания и города, в которых происходит действие. Когда же я читаю, все то, что мне подают на блюдечке в фильмах и играх, приходится создавать в уме: саму среду, где действуют герои, их внешность, интонацию их голосов.

Отметим, что компьютерные игры имеют преимущество перед фильмами: они могут стать отличной тренировкой для быстрого принятия стратегических решений, особенно если в них играет несколько игроков. Но, как правило, при обозначении действующих лиц и обстановки, в которой развивается сюжет, используется весьма узкий и даже примитивный словарный запас, поэтому по совокупному эффекту игры никак не могут заменить чтения.

Как мы выяснили еще во второй главе, чтение можно прервать, чтобы задуматься о прочитанном, отлистать назад, перечитать ту или иную страницу не спеша, давая себе больше времени для анализа. При просмотре фильмов всего этого, как правило, нет. С этой точки зрения, кстати, аудиокниги отличаются от печатных и фактически больше похожи на фильмы. Здесь так же, как и при чтении, приходится самостоятельно визуализировать сюжет, однако тренинг техники сопоставления звуков и букв отсутствует, равно как нет и сопутствующих автоматических механизмов рабочей памяти.

С точки зрения просмотра, динамики поглощения сюжета и возврата к тексту аудиокниги характеризуются такими же ограничениями, что и фильмы. Так, по мнению американской писательницы Барбары Кингсолвер, чтение художественной литературы буквально засасывает индивида в души других людей, причем делает это более интенсивно, чем другие медиа.

Такое положительное влияние чтения на навыки, которых, согласно вышеупомянутому опросу LinkedIn, так не хватает топ-менеджерам, подтверждают и сведения об образовании людей, сделавших успешную деловую карьеру. По крайней мере, на данный момент все еще актуальна ситуация, когда человек поднимается на вершину видной корпорации или компании в первую очередь потому, что его сильными сторонами являются стратегическое и/или нестандартное мышление, а также способность убедить и повести за собой коллег. Поэтому его образование – хороший индикатор того, где и каким образом можно обрести эти навыки. Во всяком случае, если говорить о выпускниках лучших американских университетов, занимающих руководящие должности в наиболее успешных компаниях, то ученых-гуманитариев и специалистов по общественным наукам среди них вдвое больше, чем экономистов (12 процентов имеет степень в области гуманитарных наук и 9 процентов – в сфере общественных наук против 10 процентов экономистов). Высшее образование в области литературы, философии, истории искусств, классической филологии или истории получили действующие (или, быть может, на момент, когда вы читаете эти строки, уже бывшие) руководители мегакорпораций, таких как YouTube, Walt Disney, Hewlett-Packard и Alibaba, а также руководители или учредители других высокоэффективных компаний – Whole Foods, Paperless Post и Chipotle. И что не менее интересно: регулярным читателем книг, а время от времени даже букблогером является основатель Microsoft, один из богатейших людей планеты Билл Гейтс.

Успешные люди зачастую регулярно читают книги.

Разумеется, к понятиям «учеба» и «чтение» в данном контексте следует относиться со всей серьезностью: недостаточно учиться спустя рукава, идти путем наименьшего сопротивления, прочесть за всю свою жизнь всего лишь несколько книг или читать книги только одного жанра – например, любовные романы или детективы. Мало что даст и прочтение книг по диагонали. Иными словами: чтобы тренировать эмпатию, умение вживаться, развивать критическое мышление и креативность, нужно быть интенсивными читателями, прорабатывающими более десяти книг в год, или же иметь за плечами годы интенсивного чтения, например при изучении литературы, ведь это означает детальное ознакомление с большей частью классических произведений мировой литературы и значительной частью современной книжной продукции.

Конечно, не факт, что каждому, кто учится на гуманитарном факультете, в университете общественных наук и/или много читает, автоматически предначертана успешная деловая карьера. Для настоящего испытания творческого потенциала, способности к эмпатии и убеждению других необходимо выйти на арену жизни, как писал самый известный словенский кофеман[10]: туда, где люди мыслят шире привычного кругозора, в мир, где рабочие процессы меняются день ото дня и где падение неизбежно, если не найти новых, нетрадиционных путей вперед. Только на этой точке или, по крайней мере, при осознании того, что эта точка существует, чтение может усилить способность к сопереживанию и творчеству, став инструментом, который при умелом использовании поможет быстрее подняться после падения именно читателю, а не тому, кто к книге равнодушен.

Стать читателем и научиться думать никогда не поздно. Но проще всего развить эту способность, читая с самого раннего детства или слушая, как нам читают родители. Из шестой главы мы узнаем, что лишь немногие словенские семьи практикуют такой обычай.

Мы, люди, – разные: молодые и не очень, мужчины и женщины, местные и иностранцы, худые и толстые, малорослые и высокие, здоровые и больные, счастливые и озабоченные… У каждого из нас своя жизненная история, свой опыт, чувства и мысли, поэтому мы по-разному реагируем на других людей и на всевозможные вызовы окружающей нас среды. Чтобы понимать других, говорить с ними и убеждать их в своей правоте, нужно обладать умением вникать в их мысли и эмоции, понимать, почему они реагируют так или иначе. И только таким образом мы можем познать себя.

Эмпатия – это сопереживание другому человеку, или способность воспринимать и понимать, что думает и чувствует другой человек. Это также основа эмоционального интеллекта; эмпатия оказывает влияние на наши общественные связи, на разрешение конфликтов и отношения с окружающими.

Эмпатия не развивается автоматически, хотя с самого момента рождения мы на нее настроены. Для ее развития нужен опыт, практика. В июне 2016 года газета Wall Street Journal сообщила, что эмпатия – одно из важнейших качеств хорошего бизнесмена и руководителя, посему как минимум пятая часть американских компаний предлагает обучение этой «дисциплине». Почему это так? Считается, что команды, возглавляемые чуткими начальниками, более лояльны, сильнее вовлечены, а их члены лучше взаимодействуют друг с другом, намного креативнее и, что не менее важно, счастливее.

Чтение художественной литературы учит нас смотреть на мир, окружающих и самих себя глазами людей, отличных от нас. Люди читающие, как правило, счастливее и удачливее во взаимоотношениях, нежели те, кто не читает.

Моя спутница жизни Ирена родилась в простой семье: отец служил дворником, мать работала поваром в большой начальной школе. Как это часто бывало в эпоху социализма, они ютились в сторожке при школе. Дома читать было не принято. Родители стремились подготовить детей к тому, чтобы они как можно раньше пошли зарабатывать на кусок хлеба, и не были готовы тратить время и деньги на (слишком) долгое обучение. Плата за детский сад была для семьи неподъемной, и до шести лет Ирена обычно до обеда пребывала «под присмотром» в школьной библиотеке – библиотекарша любезно взяла ее под свою опеку и медленно, но верно посвящала в мир книг.

В библиотеку, прилегавшую к ее комнатушке в каморке, Ирена наведывалась на протяжении всех лет учебы в начальных классах и, вопреки ожиданиям семьи, стала не только читательницей, получившей базовое образование, но и специалистом по литературоведению. Сегодня у нее за плечами двадцатилетняя карьера редактора и авторство четырех книг. Ее история – исключение из правила, которое я рассматриваю в этой главе, а именно: семейная среда существенно влияет на приобщение детей к чтению, что впоследствии позволяет им стать грамотными взрослыми, лучше владеющими навыками чтения и счета. Конечно, семейная среда важна, но не только она обращает ребенка в читателя: если этого не делает семья, то значительный вклад в развитие навыков чтения могут внести и социальные институты, такие как школы и библиотеки. Вопрос только в том, пригодны ли они к этому в нынешнюю неолиберальную эпоху, позволяет ли им это сделать схема финансирования и вообще, насколько они готовы этим заниматься. Это, как нам предстоит увидеть, станет одним из ключевых вопросов нашего будущего, с учетом того, что в словенских семьях чтение не особо жалуют.

С 2000 года страны – члены ОЭСР[11] проводят исследования, измеряющие математические способности и навыки чтения детей и взрослых (под международными аббревиатурами PISA и PIAAC). Их цель – выявить, способны ли дети и взрослые понимать тексты той или иной сложности. Словения, по результатам анкетирования PIAAC, значительно отстает от развитых стран, поскольку на основании этого теста можно предположить, что примерно четверть взрослого населения испытывает трудности, связанные с пониманием простых текстов. Лучше обстоят дела с читательской продвинутостью детей: наши показатели превосходят средние показатели по ЕС, однако число детей с наивысшим уровнем читательской грамотности, при котором они были бы способны «критическим образом выдвигать и оценивать гипотезы на основе конкретных знаний», а также «основательно, в деталях понимать непривычный или незнакомый по содержанию или форме текст, содержащий понятия, противоположные ожидаемым», гораздо ниже среднего уровня. Таких детей у нас в стране всего девять процентов.

Все это означает, что по сравнению со средними показателями развитых стран лишь немногие жители Словении способны распознавать фейковые новости, улавливать в хаосе социальных событий те или иные закономерности, а в сфере естественных и общественных наук мыслить категориями, которые порой выходят за рамки нашего интуитивного восприятия мира. Для всего этого нам нужны абстрактные знания, умение логически мыслить, широкий и глубокий словарный запас – и все эти навыки приобретаются (в том числе) в ходе интенсивного, глубокого прочтения книг.

В рамках исследований PISA и PIAAC происходит также системный сбор информации о численности домашних библиотек, что сравнивается с уровнем читательской и счетной грамотности участвующих в исследовании детей и взрослых. Результаты, по крайней мере в некоторой их части, шокируют.

Если ребенок читает, то, став взрослым, он будет успешнее.

Здесь абсолютный размер домашней библиотеки не прямо пропорционален математической и читательской грамотности ее владельцев и их потомков: наибольшая разница обнаружена между теми, кто вырос в семье, где библиотека была небольшой, и теми, кто вырос в семье с домашней библиотекой среднего размера. То есть скачок с нуля до нескольких десятков книг принесет больше пользы для читательской грамотности, чем если бы домашняя библиотека, насчитывающая сотни книг, увеличилась еще на десяток. Конечно, книги, которые есть у нас дома, следует брать в руки, читать их детям, подавать им пример чтения и посещать книжные магазины и библиотеки, где представлены тысячи хороших, интересных изданий. Если книги будут просто стоять на полке в качестве украшения, они не принесут никакой пользы, точно так же, как никто не обретет спортивной формы, если походные ботинки будут простаивать в шкафу.

Читая детям книжки, мы помогаем им расширить и углубить словарный запас, научиться сосредоточивать внимание; так мы вместе с ними посещаем иные миры, вникаем в иные судьбы, тем самым давая детям возможность взглянуть на мир другими глазами, понять его.

Словении в этом смысле похвастаться особенно нечем: в Норвегии, например, родители регулярно читают детям книжки более чем в двух третях семей, а в Словении – только в одной трети. Стоит также отметить, что в Норвегии число семей, в которых детям регулярно читают книжки, выросло на три процента в период с 2014 по 2018 год, а в Словении оно сократилось на три процента. Эти различия в семейном чтении также отражаются и на привычках взрослых: если средний словенец (словенка) читает пять книг в год, то средний норвежец (норвеженка) – пятнадцать, при том что словенец в среднем покупает две книги в год, а норвежец – десять. Более того: если в Норвегии книги читает более 80 процентов населения, то у нас – чуть меньше половины. Следствием этого является и разница в размере домашней библиотеки: если средняя словенская семья обладает 50–100 книгами, то у средней норвежской семьи их более 200. Таким образом, Норвегия по уровню читательской грамотности превосходит средний уровень развитых стран, а Словения отстает от него.

Привычка к чтению вырабатывается в детстве.

Конечно, кто-то скажет: ну да, скандинавские ночи долгие, что людям остается делать, кроме как читать! Да вот только в Норвегии с 1979 по 2019 год число людей, не читающих книги, сократилось на одну пятую, тогда как у нас оно осталось неизменным – а ночи в Скандинавии за это время ничуть не стали длиннее. Быть может, слегка потеплели.

Наверное, кому-то захочется возразить против такого сравнения: ну почему я сравниваю Словению с Норвегией, одной из самых развитых стран Европы? К тому же норвежцы сидят на бочках с нефтью, это бессовестно богатое общество… Ответ прост. Желая стать лучшей страной и лучшим социумом, мы должны сравнивать себя с теми, кто добился большего. Кроме того, богатство – не единственный фактор, влияющий на привычку к чтению, ведь в арабских странах нефти тоже залейся, но там привычка к чтению менее выражена, чем в Норвегии или у нас. Более развита, чем у нас, и культура чтения в некоторых странах, которые по уровню жизни беднее или сопоставимы с нами, например в Эстонии или Чехии.

Если все это истинно, то данные об ухудшении показателей, связанных с чтением, можно рассматривать как некий индикатор состояния словенского духа, это звоночек: мы переживаем, скажу так, период духовного и социального отката. Вообще-то, термин «интеллектуальный регресс» слишком узок, ведь кое-какие способности, приобретаемые нами благодаря чтению, например склонность к эмпатии, можно назвать, скорее, эмоциональными или социальными способностями и связать их с общим уровнем доверия внутри общества.

Если я прав, то

И что еще хуже – мы не в силах преодолеть это заклятие, ведь соотношение людей читающих и нечитающих остается неизменным уже почти полвека. Наблюдаемые семейные обычаи, связанные с чтением, показывают, что и спустя десятилетия ситуация не выправится.

Все это тормозит наше стремление к инновациям и снижает степень удовлетворенности жизнью. Словения, можно сказать, является страной с весьма посредственной успешностью и относительно невысоким уровнем счастья, в том числе и потому, что люди пренебрегают чтением. Подробнее об этом – в седьмой главе.

В последние годы проводилось довольно много опросов, посредством которых исследователи пытались измерить уровень удовлетворенности и креативности жителей различных стран и регионов. Два из них считаются наиболее достоверными. Всемирная организация интеллектуальной собственности (ВОИС) рассчитывает глобальный инновационный индекс, а институт Гэллапа, США, измеряет, насколько жители тех или иных стран довольны жизнью. Эти две методики разнятся, как небо и земля.

Инновационный индекс рассчитывается на основе более 80 показателей: от числа патентов, размера выплат по авторским правам, объема инвестиций в научные исследования и разработки до ориентированности университетов и научно-исследовательских институтов на экономику. Институт Гэллапа задает респондентам (отобранным по репрезентативному принципу в каждой из стран) три простых вопроса: анкетируемых просят оценить по десятибалльной шкале, насколько они довольны жизнью, сколько раз вчера смеялись, ощущали себя довольными и счастливыми, либо грустили, сердились или тревожились. Затем, для того, чтобы лучше истолковать ответы на эти вопросы, респондентов спрашивали, есть ли у них друзья и знакомые, к которым они могут обратиться со своими проблемами, чувствуют ли они, что могут влиять на свою жизнь, делали ли они в прошлом месяце пожертвования на благотворительные цели и насколько высок, по их мнению, уровень коррупции в стране, где они живут.

Вопросы формулировались исходя из того, что связи между людьми, ощущение возможности контроля над своей жизнью, благотворительность и отсутствие коррупции оказывают важное влияние на ощущение удовлетворенности жизнью. К этому исследователи добавили также вопрос об ожидаемой продолжительности жизни, опять же исходя из того, что люди более довольны жизнью там, где ее продолжительность выше, а живут они дольше там, где большинству из них доступна качественная медицина, где нет войн или массовой преступности и где гарантировано базовое социальное обеспечение.

Подводя итоги: ни партия, ни государство не сделают человека счастливым – творцом своего счастья может стать лишь сам человек, как писал когда-то Эдвард Кардель[12]. Однако тут его можно осадить, добавив, что в Норвегии легче обрести счастье, чем в Венесуэле, Северной Корее или Афганистане. Коррумпированная и неудачливая страна – не та среда, где народ в своем большинстве вообще может быть доволен жизнью. Конечно, счастье и любовь не купишь за деньги, однако горсть лишних евро всегда пригодится – ведь мало кто чувствует себя счастливым без гроша в кармане.

С этого момента я то и дело буду донимать вас цифрами. Если вам, как и мне, кажется, что статистика была изобретена для того, чтобы убить в человеке душу, перелистните следующие страницы и поверьте мне на слово.

Страны, в которых валовой социальный доход ниже 5000 евро, вряд ли инвестируют средства в развитие, потому что им негде их взять; бедность – это проклятие, в том числе и потому, что победить ее непросто. Поэтому культура издания и чтения книг в таких странах мизерна. С другой стороны, считается, что, как только валовой социальный доход достигает 17 000 долларов, он уже не оказывает существенного влияния на уровень удовлетворенности населения или на объем вложений в развитие и культуру. Это начинает зависеть от культурных ценностей, преобладающих в том или ином обществе. Так, домашние библиотеки в Эстонии насчитывают на треть больше книг, чем в Финляндии, хотя Финляндия почти в два раза богаче Эстонии, а индекс счастья в Коста-Рике выше, чем в США, хотя США в три раза богаче в пересчете на душу населения.

Из этого логично вытекает то, что среди стран, где люди обладают относительно большими домашними библиотеками, нет ни одной, которая занимала бы позицию ниже 80-го места по индексу счастья и 50-го места по индексу инновативности. Оба эти индекса были рассчитаны для ста тридцати стран с небольшим, а значит, 30-е, к примеру, место по индексу инновативности – это в глобальном масштабе относительно хороший рейтинг. Портит эту статистику в основном Российская Федерация, которая, при ее географических масштабах и демографическом расслоении, имеет социальный валовой доход на душу населения ниже 17 000 долларов. Более того: из десяти стран, где имеются самые многочисленные домашние библиотеки, восемь входят в число двадцати шести стран мира, лидирующих с точки зрения удовлетворенности населения и инновативности. Четыре из них входят в первую десятку.

Десять развитых стран, в которых домашние библиотеки содержат наибольшее число экземпляров:

В нидерландском Лейдене, который считается одним из европейских центров научно-технического развития, на некоторых фасадах можно увидеть панно со стихами.

Наиболее склонные к инновативности, самые читающие и довольные жизнью люди живут на северо-западе Европы, в странах с протестантской традицией, в которых после Второй мировой войны возобладали социал-демократы. То, что в этой группе присутствуют и Нидерланды, и Израиль, развеивает миф о том, что инновационно счастливыми могут быть исключительно «нордические» страны. В то время как Эстония и Российская Федерация, сильно выбиваясь из среднего уровня, обращают внимание на то, что развитая культура чтения совсем не обязательно делает людей довольными жизнью. Индекс инновативности в России также показывает, что культура чтения не обязательно связана с социальным творчеством. Негативные тенденции так или иначе, как я уже упоминал, являются результатом демографического расслоения и относительно низкого ВВП в России, которая, единственная из стран, представленных в таблице, не достигает уровня в 17 000 долларов. Вместе с тем относительно высокий рейтинг Чехии и Эстонии указывает на то, что коммунистическое наследие – далеко не главная причина социальной стагнации, поскольку в этих странах возник почти образцовый симбиоз инновативности и приверженности чтению.

Иная картина наблюдается в странах, где домашние библиотеки совсем невелики. Шесть из десяти стран, представленных в нашей таблице, по любому из показателей не поднимаются выше двадцать шестого места, три страны не достигают этого уровня хотя бы по одному из показателей. По двум показателям этот барьер преодолела лишь одна страна.

Десять развитых стран, в которых домашние библиотеки содержат наименьшее число экземпляров:

Здесь также с точки зрения географии и культуры прослеживается закономерность: развитые страны с наименьшими библиотеками и низким индексом инновативности и удовлетворенности расположены в основном на юге Европы (в том числе и Словения; если не верите, возьмите карту Европы и попытайтесь найти на ней географический центр Европы – он находится в Литве, в 1500 километрах к северу от нас). Среди европейских стран, за исключением Турции, преобладают страны с католической традицией (которую поддерживает и Чили, перенявшая культурные традиции от южноевропейской Испании). Характерно также то, что три азиатские страны в рейтинге имеют высокий индекс инновативности и низкий индекс удовлетворенности, это можно понимать как дополнительное свидетельство того, что инновативности и денег для счастья недостаточно. Бельгия – единственная страна, которая по индексу счастья и удовлетворенности относится к первой группе, но по размеру домашних библиотек занимает столь же невысокое место, что и Словения.

Все это приводит нас к выводу, что инновативность, приверженность чтению и удовлетворенность жизнью взаимосвязаны.

Там, где культура чтения ослабевает, снижается также уровень счастья и инновативности.

Так что же первично, а что вторично? Неужели основная масса читателей – люди любознательные, поддерживающие инновации, которые потому и более довольны жизнью, чем заспанные лентяи? Или же люди, читающие книги, тяготеют к инновациям и, как следствие, становятся более довольными жизнью, а в результате страны, в которых такие люди преобладают, тоже демонстрируют более высокий уровень удовлетворенности? В нашем распоряжении слишком мало данных, чтобы ответить на этот вопрос однозначно, поэтому я считаю, что это станет одним из центральных вопросов социологических изысканий в будущем. А если принять во внимание все то, о чем мы до сих пор говорили, то можно справедливо предположить, что эта связь наглядна.

Может ли этот аргумент убедить тех, кто не читает, стать читателями? Или же чтение для все большего числа людей представляется трудом, в котором по определению не может быть ничего приятного, и поэтому его следует избегать? Есть ли в чтении вообще хоть что-нибудь приятное?

Исчерпывающих ответов на этот вопрос нет. Поэтому, если не возражаете, то в восьмой главе я поговорю на личные темы.

Скульптура в Праге напоминает о том, как важно читать книги.

Книги можно расположить по-разному. Допустим, они следуют друг за другом по алфавиту в зависимости от фамилии того или иного автора, по цвету корешков, по жанрам, по временам, о которых повествует книга… Такая организация хороша тем, что книгу легче найти, однако при покупке новой книги кое-что придется переставить. Можно складывать книги в том порядке, в каком они приобретены. Тогда на полках возникнет некоторый хаос, но в то же время можно будет проследить историю нашего чтения. Вот домашние библиотеки автора, редактора и дизайнера этой книги.

«Для того чтобы организовать детскую библиотеку, мы разобрали мамин книжный шкаф. Идея заключалась в том, чтобы книги росли вместе с детьми: на нижних полках должны размещаться книжки для самых маленьких, на верхних – для более старшего возраста. Но, к сожалению, не все книжки для самых маленьких имеют малый формат, и не все книги для тех, кто уже подрос, отличаются большим размером. Так что мы расположили полки скорее по наитию, чем по плану – и вскоре поняли: правила (в том числе и наши собственные) задаются для того, чтобы их нарушать. На данный момент наш совет таков: отведи книге такое место, чтобы потом ее можно было найти. И это работает!»

«Моя библиотека распределена по всему дому и большей частью объединяется с библиотекой Ирены, с которой мы делим и невзгоды, и радости. В гостиной книги расставлены по жанрам или категориям, например детективы, путевые заметки, путеводители, поэзия, романы, эссе, учебные пособия… Есть у нас и полка с книгами, написанными членами нашей семьи. В кухне на нескольких полках теснятся сборники кулинарных рецептов. В коридоре представлена обширная коллекция детской и юношеской литературы, которую, честно говоря, труднее всего содержать в порядке. В подвале, где я провожу большую часть времени, обитает специальная литература, нужная в работе».

«У нас в библиотеке чего только нет! А все потому, что я работаю в издательстве. Тут и учебники, и книжки-картинки, и романы, и поэтические сборники… Собственно говоря, книги заполонили весь дом, и у нас есть немало книжных уголков и потаенных мест для уединенного чтения».

Современные социумы одержимы жаждой удовольствий и страшатся усилий. Торговые центры, турагентства и всевозможные досуговые центры сулят нам неповторимые приятные впечатления. Спортсмены перед стартом уверяют нас в том, что главное для них – насладиться соревнованием, а школяры и их родители втайне мечтают о том, чтобы знания давались при наименьших трудозатратах. Мы почти стигматизировали слово «усилие», а удовольствие возвели на пьедестал, и теперь разве что могильщики да врачи – по крайней мере пока что – продвигая свои услуги, не обещают сказочного наслаждения. И все-таки в жизни, как правило, не бывает удовольствия без усилий.

В спорте это очевиднее всего: нельзя скатиться с гигантского трамплина и предаться полету без многолетней подготовки, а ведь это физический труд, падения, боль и каждый раз – преодоление страха. Роналду и Месси, наверное, и в самом деле охотно забивали голы Яну Облаку, но гораздо меньше удовольствия получали, вставая в пять утра, часами кряхтя и потея в спортзалах в то время, когда обыватель пьет свой утренний кофе. Не будет у них особых удовольствий и в старости: организм выставит счет за все травмы, полученные за (слишком) долгую спортивную карьеру. Миллионы, конечно же, не помешают, однако новое тело на них не купишь, опять-таки пока. Должен признаться, и я по утрам пробегаю около восьми километров. Сейчас это для меня радость, своего рода утренняя медитация, ведь я провожу около часа наедине с собой, со своими мыслями, телом и ощущениями, что в наше время мало кто из занятых людей может себе позволить. Но в начале этой практики целый год, а то и больше, возвращаясь домой после пробежки и пыхтя при этом, как паровоз-доходяга, я боялся, что вот-вот умру. Результат: сегодня в свои шестьдесят я пребываю в гораздо лучшей форме, чем в сорок, и ныне во время забегов мне приходится туго, лишь если я удваиваю дистанцию или наращиваю скорость. Я отношусь к подвиду бегунов, которые не стараются остановить время, не стремятся превзойти самих себя и ни с кем не соревнуются: только так я могу расслабиться и получить удовольствие от бега. Примерно так же и с чтением.

Чтение – это сперва труд, и лишь потом, при некоторой тренировке и удаче, – удовольствие. В нынешние времена это первое усилие даже более выражено, чем полвека назад: если, как мы показали в начале этой книжки, людям, овладевающим навыком чтения, когда-то приходилось биться только с фонетикой, грамматикой и расширением словарного запаса, то теперь они должны бороться за неослабность внимания, подрываемого гаджетами, которые то и дело меряют нашу социальную эффективность и популярность посредством лайков, репостов и тому подобных изобретений.

Чтение книг, таким образом, означает действо, не поддающееся измерению, это не часть какого-либо состязания, к которому нас даже в частной жизни все чаще принуждает неолиберальная парадигма мышления. Для людей со слегка анархистскими, бунтарскими наклонностями уже в этом есть крупица удовольствия. Оно, по крайней мере для меня, воплотилось в том числе и в неких малых ритуалах, связанных с чтением. К счастью, у меня в квартире устроен уютный уголок для чтения: кресло у окна, столик, куда можно поставить чашку кофе или какао, торшер, который в ночи или в ненастный день создаст вокруг нефритовый оазис, а днем из окна можно наблюдать безуспешные охотничьи потуги нашей (слишком) упитанной кошки и смену времен года. Порой, если жизнь не заладилась и нет времени читать, я утешаюсь, бросив взор на этот уголок.

Чтение – это как бег: труд, а если немного повезет, то и удовольствие.

Уютный уголок для чтения – без него не обойтись.

Этот умиротворяющий эффект ритуала чтения, которого мы достигаем тренировками, часто противоречит тому, что мы читаем. Художественную литературу я читаю, конечно же, чтобы насладиться сюжетом; я получаю удовольствие, переносясь в другие миры и воссоздавая в уме образы, события и перипетии, придуманные где-то и когда-то кем-то, кого я не знал лично. Но этот человек, благодаря своему писательскому мастерству, позволил мне ощутить, насколько близки мне и он, и его вымышленные персонажи, – они ближе, чем большинство тех, кого я встречаю каждый день. Довольно часто такое чтение позволяет расслабиться, снять напряжение. Но для того, чтобы попасть в иные миры, проникнуть в чужой мир, порой требуется огромное усилие, и это связано не только с необходимостью сосредоточивать внимание. Когда художественный текст совершенен, он беззвучно, а иногда и в полный голос требует от меня усомниться в своих взглядах и ценностях, беспощадно напоминая об эпизодах, в которых я повел себя неправильно, и теперь хотел бы от всего этого сбежать. Вот тогда попытка собрать себя заново превращается в настоящий подвиг.

Подобным образом воздействует на меня чтение научных трудов и эссе. В последние годы мои представления о мире рушились и выстраивались вновь под влиянием книг по физике, нейротехнологиям и биологии. Точно так же в стародавние времена, когда я рос в распадающемся мире социализма, разрушителем моего мирка был Славой Жижек – его работы о языке и словенцах помогли мне постичь доселе невидимые силы, которые управляли страхами, чувствами и надеждами – моими и моих сограждан.

В такого рода читательских деструкциях – назовем их креативными – и кроется, во всяком случае для меня, смысл жизни: в том, чтобы разглядеть новые решения старых проблем и новые измерения отношений, которые еще вчера казались мертвыми. Чтобы хоть иногда отрешиться от повседневной рутины и ощутить: вот он я, стою в самом средоточии земли, пронзенный солнечным лучом, как писал один поэт, и с наслаждением жду, когда же наступит вечер, испытывая при этом легкую тревогу.

Уютный уголок для чтения – без него не обойтись. Но почему все это действо должно происходить на словенском языке, если книг на английском, немецком и французском языках значительно больше? Зачем по-прежнему держаться за этот малый, порой слегка надрывный, захолустный, но все же милый сердцу европейский язык? Ответ, который я дам в девятой главе, надеюсь, будет в духе лучших интеллектуальных традиций малых народов.

Сирены, полуженщины-полурыбы из древнегреческих мифов, своим пением одурманивали моряков, и те, прыгая с корабля в море, тонули. Одиссею, герою гомеровской «Илиады», хотелось услышать их пение, но при этом выжить. Поэтому он приказал своим морякам закупорить уши воском, когда его корабль будет проплывать мимо, а себя велел привязать к мачте. С открытыми ушами. В результате спина его оказалась изрядно ободранной, но он остался единственным персонажем греческой мифологии, пережившим пение сирен.

В современных экранных медиа сирен просто избыток: они то и дело сулят нам новый и новейший контент в бескрайнем море информации. Посему печатная книга подобна мачте Одиссея, особенно если в нашей мини-читальне нет места смартфону: она привязывает нас к своему содержанию, предлагая погрузиться, занырнуть только в то, что мы читаем, а не перепрыгивать с одного информационного блока на другой. Что же касается чтения в цифровой среде, то оно стало одним из наиболее эффективных методов выработки способности к сосредоточению и осознанности.

Цифровая цивилизация одержима стремлением к оценке эффективности. Число пройденных шагов, число движений при выполнении той или иной физической работы, число документов, обработанных определенным офисом, число пациентов, обследованных за час медицинским центром, индекс цитируемости в науке, число публикаций в СМИ, лайков в сети Facebook, число завершенных марафонов с постоянным улучшением рекорда, число покоренных вершин, преодоленных километров, число, число, число… Похоже, весь мир заточен на то, чтобы мы непрерывно измеряли эффективность и стремились быть лучше других и самих себя. Такой гнет состязательности вызывает тревогу и дискомфорт, поэтому важно время от времени от этого уходить. Книги в этом деле – прекрасный инструмент, но только в том случае, если мы их читаем, ни с кем не соревнуясь. Не заморачивайтесь целями, количеством страниц, числом прочитанных книг… Просто наслаждайтесь чтением. Пусть оно будет той частью мира, где нам хорошо, ведь там нет никого, кто бы от нас чего-нибудь хотел.

Попробуем на минутку представить, что было бы, если бы Примож Трубар[13], Юрий Далматин[14], Адам Бохорич[15], Антон Мартин Сломшек[16], Франце Прешерн, Матия Чоп[17] и многие другие не были ярыми сторонниками словенского языка, а решили, что на какое-то время словенский народ, обитающий на склонах Альп, должен поскорее принять немецкий язык как родной. В этом случае Библия никогда не была бы переведена на словенский язык, Прешерн был бы малоизвестным поэтом в одной из южноавстрийских провинций, а словенский язык был бы интересным лишь с точки зрения этнографии диалектом, на котором говорили бы в нескольких деревнях австрийских федеральных земель Кернтен[18], Крайна[19] и Унтер Штайермарк[20], подобно тому, как на древнехорватском диалекте ныне говорят в нескольких деревнях местности Градишче[21]. При некоторой удаче Лайбах[22] и Марбург-ам-Драу[23] стали бы столицами двух федеральных земель, но если бы слегка не повезло, то федеральная земля Унтер Штайермарк вообще перестала бы существовать, и Грац[24] поглотил бы Марбург-ам-Драу, бывший административным, интеллектуальным и экономическим центром всего Штирийского региона. В таком мире Лайбах, вероятно, был бы сравним по размерам с австрийскими Грацем или Инсбруком, а Марбург-ам-Драу был бы похож на Клагенфурт[25] (я указываю эти топонимы по-немецки, потому что словенские уже точно не существовали бы, ведь во Фриульской провинции[26] их почти нет – кто еще знает, что Удине[27] по-словенски называется Видем?). В этом случае, вероятно, не было бы и нас: мы бы говорили по-немецки и – если бы вообще наши родители встретились в таком мире – у нас были бы иные жизненные и профессиональные судьбы, чем сейчас.

Конечно, возможен и другой сценарий: Прешерн, Чоп и Сломшек стали бы активными сторонниками иллирийского движения[28] и решительно выступили бы за слияние словенского и хорватского языков в один язык, как предлагал ныне забытый Станко Враз[29]. Если бы за ними последовали Цанкар, Косовел[30] и все те, кто пришел после них, и если бы такая же страсть к объединению языков возобладала в Хорватии, то Югославия, скорее всего, никогда бы не образовалась, а на ее территории после Первой мировой войны, вероятно, возникли бы Иллирийская Республика, Королевство Сербия и Княжество Черногория. Столицей Иллирии рано или поздно стал бы Загреб, а Любляна и Марибор стали бы административными центрами округов Крайна и Штирия, сравнимыми по размеру и значению с нынешними Риекой, Сплитом и Осиеком[31]. Если бы еще чуть повезло, то Иллирия превратилась бы в одну из наиболее успешных славянских стран с сильным экономическим, интеллектуальным и спортивным потенциалом. По крайней мере, время от времени ей светило бы чемпионство Европы и мира по футболу, волейболу, баскетболу, гандболу, водному поло, горным лыжам и прыжкам с трамплина. Порядка в Иллирии, наверное, было бы меньше, чем в Австрии, но там, несомненно, было бы веселее.

Что было бы, если бы словенского языка не стало?

Однако история обернулась иначе, и сегодня мы не являемся ни иллирийской провинцией, ни австрийским графством, ни федеральной землей. Мы – независимая страна со своим языком и всем тем, чего нет у графств и федеральных земель: мы проводим собственную внешнюю политику, у нас есть своя армия, а также правительство, вершащее свою культурную, экономическую и образовательную политику в Любляне. Именно поэтому наш президент, увы, не может выложить в Instagram свои фото – вот он катается на роликах по Кернтнерштрассе[32] или по площади Бана Елачича[33]: все политические, экономические и академические неучи – наши собственные, отечественные. На мой взгляд, это и неплохо: мы не можем ни на кого показывать пальцем, виня за наши провалы и неурядицы, достаточно взглянуть на себя в зеркало. Хорошо и то, что Словения является членом Европейского союза, поскольку ее компании и рабочая сила имеют свободный доступ к одному из самых богатых и крупнейших мировых рынков, а значит, малый масштаб Словении, по крайней мере на данный момент, не являет собой помеху для ее экономики и безопасности, как это было на протяжении всего ХХ века.

В наших умопостроениях самым важным является то, что словенский язык в наши дни функционирует лучше, чем прежде. Он, как уже упоминалось во вступительной части, является одним из официальных языков Европейского союза и, как следствие, используется транснациональными корпорациями, компьютерными программами и все более распространенными инструментами автоматического перевода.

В Любляне рядом с мемориальным парком Навье установлено скульптурное изображение читающей девочки: на круглых гранитных дисках, на которых она сидит, высечены цитаты о важности чтения.

К сожалению, у такого развития есть и обратная сторона. Поскольку преимущественная часть мировой научной, культурной и поп-культурной продукции представлена на английском языке, и весь этот контент при помощи пары щелчков компьютерной мышки доступен в Словении бесплатно или за минимальную плату, вполне возможно, что завтра некоторым пользователям словенский язык покажется языком грубоватым, чересчур неуклюжим для продвинутых дискуссий о науке, сложных экономических процессах и культуре.

Возобладает ли такое отношение к языку? Это будет зависеть от системы ценностей большинства словенцев. Отторжение словенского языка становится оправданным, если исходить из того, что экономическая рациональность является основным, если не единственным инструментом измерения качества социальной и частной жизни. Дело в том, что «большие» языки, ввиду огромного числа пользователей, поддерживать дешевле, поэтому на них легче обеспечить условия для развития науки и культуры. В этом плане хорватский удобнее словенского, не говоря уже о немецком, а английский просто оптимален.

Мы сможем дать ответ на этот вопрос только в том случае, если не будем измерять все на свете мерками экономической рациональности. Никакой прямой экономической выгоды от словенского языка и в самом деле нет, а многое в сфере культуры, образования и науки по его вине обходится нам дороже – точно так же, как, кстати, нам не пришлось бы содержать дорогущие посольства, целую когорту дипломатов, депутатов, министров, госсекретарей и прочих чиновников, если бы у нас не было собственного государства. Гипотетический адвокат дьявола, разумеется, мог бы заметить, что теперь, когда у нас есть государственность, язык фактически не нужен: мы суверенны, видимы и узнаваемы и без него. Отказавшись от словенского языка, мы все равно остались бы словенцами, со словенской историей, частью которой было бы также и то, что в соответствии с принципами экономической рациональности мы в какой-то момент трансформировали и рационализировали себя лингвистически.

Такому адвокату дьявола следует возразить как минимум по двум соображениям.

Во-первых: мы, словенцы, до сих пор уверены в том, что мы сложились как нация именно благодаря своему языку. Это отличает нас от австрийцев, у которых общий язык с соседями, и от швейцарцев, у которых общая национальная идентичность, но четыре официальных языка.

Стоит лишь поменять столь важную часть личностной и коллективной идентичности – и вот уже нет особого смысла в существовании государства, на ней основанного: округ или штат могут представлять собой с финансово-экономической точки зрения более рациональное, вполне привлекательное устройство.

Во-вторых:

Когда, проникшись родным языком, мы овладеваем одним-двумя или даже тремя иностранными языками, такие когнитивные усилия окупаются, открывая нам окно в неведомые вербальные и ментальные миры. Изучив иностранный язык хотя бы поверхностно, мы легче ориентируемся в чужой среде. Словенцы, будучи немногочисленным народом, прекрасно знают, что в зарубежных поездках без базового знания хорватского, немецкого, итальянского или, конечно же, английского языка не обойтись. Если же овладеть иностранным языком настолько хорошо, чтобы на нем читать книги или даже думать, то это широко открытое окно в другие культуры, разные способы мышления и чувствования – оно помогает нам разглядеть и наши собственные мысли и чувства, по-новому выражая их на родном языке.

Читая на иностранном языке, мы открываем окно в другую культуру, образ мышления и чувствования.

То, что мы являемся маленькой нацией, побуждает нас к двуязычию сильнее, чем если бы нашим родным языком был, скажем, немецкий. Малочисленность и впрямь во многих отношениях представляет собой недостаток, но это и когнитивное преимущество: давайте не будем забывать, что из десяти наиболее инновативных стран шесть или являются многоязычными, или их население насчитывает менее десяти миллионов человек (Швейцария, Швеция, Финляндия, Дания, Сингапур и Израиль).

То есть, если ты родился там, где у твоего языка, например, словенского, не так много носителей, и если в твоих глазах горит огонек любопытства, имеет смысл быть билингвом или даже полиглотом, ведь каждый выученный язык – это окно в новый образ мышления и чувствования, и, наконец, на языках с меньшим числом носителей представлено меньше литературы, чем на его «старших братьях». Но иметь собственную, в нашем случае словенскую, лингвистическую гавань все же имеет смысл – без нее окна в чужие миры подобны воздушным шарам, которые ветер мотает вместе с нами туда-сюда. Имея такую гавань и лингвистические окна в другие миры, можно увидеть больше, чем будучи заточенными в пределах лишь одного языка.

Таким образом, выживание нашего национального и языкового сообщества в будущем будет зависеть от того, каким образом мы создадим лингвистический якорь в многоязычной среде, и это, опять же, будет тесно связано с тем, как мы усваиваем изменения, вызванные развитием информационных технологий, и какая роль при этом будет отводиться классическому линеарному чтению.

Не скрою: развитие, уводящее нас от словенского языка как языка культуры, мне представляется непродуктивным и печальным, если не трагичным. Но это не значит, что этого не случится. Более того: в следующей врезке я допущу вероятность того, что такое развитие событий покажется нашим потомкам логичным, комфортным и естественным.

Владение иностранными языками переносит нас в новые, неизведанные миры, которые невозможно себе представить, если знаешь только родной язык.

Между нами, людьми, и машинами отношения странные. Большинство из нас уверено, что инструменты, устройства, производственные процессы и продукты, созданные с их помощью, делают то, что мы им приказываем, или же мы используем их так, как нам заблагорассудится. Однако все не так просто: машины, производственные процессы и продукты влияют не только на наш словарный запас, но и на то, как мы говорим, чувствуем и думаем. Иными словами, меняя что-либо в своей речи, мы меняемся сами.

Скажем так: Гомер ни в «Илиаде», ни в «Одиссее» не использовал слов для обозначения синего/голубого цвета. Он воспевал зеленый мед, волов и море винного цвета, фиолетовыми у него были овцы, волосы и железо – а ведь ничто из всего этого за истекшие три тысячелетия не меняло цвета. В Ветхом Завете, написанном на древнееврейском языке, и в индийских ведах также мало терминов для обозначения цветов. Гай Дойчер в книге о развитии языков пишет, что большое разнообразие слов для обозначения разных цветов появилось лишь после того, как люди научились получать краски. Раньше же одним словом характеризовали несколько разных цветов: например, зеленый подразумевал еще и желтый, а фиолетовый охватывал все оттенки синего.

Вывод, во всяком случае на первый взгляд, странный: люди вербализировали оттенки потому, что научились их создавать, а не потому, что их можно наблюдать в природе. Поскольку психология цветов, будучи специальной наукой, учит нас, что цвета символизируют в том числе и эмоциональные состояния (красный и желтый – радость, черный – печаль, белый – тишина и покой, синий – мудрость и стабильность и т. д.), то можно сделать вывод о том, что эмоции возможно передать более тонко с помощью «цветных» метафор потому, что это позволяет нам развитие техники; интимный мир человека без развития технологий не развивался бы. Нечто подобное произошло и в сфере естественных наук: как я уже упоминал, изобретение алфавитного письма позволило Демокриту в 400 году до нашей эры использовать буквы как метафору мельчайших, неделимых частиц, из которых состоит мир, и назвать их атомами.

Такое же влияние на человеческий дух, как и изобретение алфавитного письма, оказало развитие полиграфических технологий и рыночной экономики. Когда во второй половине XV века в Европе начало распространяться книгопечатание, книги издавались сперва на латыни, которая была общим языком для всех образованных европейцев того времени, а вскоре и на различных местных языках, еще не называвшихся национальными, потому что существовали лишь, скажем так, вариации на одну и ту же тему в виде множества диалектов.

Термины для обозначения цветов возникли лишь после того, как люди научились изготавливать краски.

Такой переворот в области книгопечатания и книжного рынка был обусловлен двумя причинами: с одной стороны, книжный рынок на латыни насытился, и типографиям стало не хватать текстов, которые могли бы продаваться, а с другой стороны, письменная коммуникация все чаще стала выходить за пределы церкви и осуществляться в светской среде между людьми, умевшими читать, но не знавшими латыни. Иными словами, грамотность исподволь стала массовой и связывалась уже не с владением латынью, а с местными разговорными, так сказать, народными языками. При растущей массе читателей начали открываться новые книжные рынки, где писатели – а вместе с ними и издатели – быстро поняли, что прибыльность от книгоиздательства зависит от числа людей, понимающих язык, на котором напечатан текст. Таким образом, заслуга отца протестантизма, Мартина Лютера, заключалась не только в том, что он совершил церковный переворот, но также – или даже прежде всего – в том, что ему удалось перевести Библию на немецкий язык, который в какой-то мере объединял все немецкие диалекты. В XVI веке они так сильно различались, что немцы, жившие в Цюрихе, Любляне и Калининграде (тогдашнем Кенигсберге), с трудом понимали друг друга. Но все они без особого труда понимали немецкий язык Лютера. Юрий Далматин, переведя Библию, совершил нечто подобное для словенского языка; если бы вместо этого ему и его тезке и переводчику Библии на хорватский язык Антону Далматину удалось выявить минимальную общую платформу для тогдашних словенского и хорватского диалектов и перевести Библию на общий словенско-хорватский язык, то языковая и культурно-политическая история нашего региона Европы повернулась бы иначе. Примерно так, как мною описано в девятой главе – но словенскому и хорватскому никогда не суждено было стать диалектами одного и того же языка.

На создание национальных языков повлиял перевод Библии.

Перевод Библии, по крайней мере в Западной и Центральной Европе, был ключом к созданию национальных языков, поскольку значительная часть интеллектуальной жизни тогда вращалась вокруг библейских текстов, а вдобавок ко всему церковного ритуала, принятого преимущественной частью населения. С этого момента все пошло своим чередом под действием рыночных механизмов: писатели и издатели все чаще обращались к читателям на местных языках, количество печатной продукции возрастало, а читатели начинали ощущать себя членами языкового сообщества, объединяемого общим языком печати, а вместе с тем и общей историей, и письменной культурой.

Печать, таким образом, ложилась в фундамент, на котором в Европе начало формироваться национальное самосознание. Ее место в нем было настолько прочно, что появившиеся в первой половине ХХ века новые медиа – кино, радио и телевидение – не потеснили ее ни в малых, ни в больших странах. Более того, национальный язык и основанные на нем национальные сообщества настолько проникли в нашу идентичность и внутренний мир, что многие из наших предков были готовы защищать их ценой своей жизни, как если бы согласие на насильственную утрату собственного языка было равнозначно потере личной идентичности и, следовательно, жизни. «Кто умер за родину, тот прожил достаточно долго», – сказал напоследок поэт Иван Роб и вскоре, 12 февраля 1943 года, был расстрелян итальянскими фашистами. Не знаю, способны ли мы в эпоху цифровых технологий до конца проникнуться пониманием того, что есть героизм.

Помимо прочего, на протяжении длительного времени считалось, что с экономической точки зрения себя оправдывают книги объемом от 200 до 500 страниц, при этом необходимо было продать как минимум несколько сотен экземпляров, чтобы покрыть затраты и кое-что заработать. Поэтому издатели отказывались печатать как слишком большие тексты, так и те, которые, по их мнению, не будут продаваться в той мере, чтобы окупились средства, вложенные в их печать, распространение и продажу. Авторы и издатели, не придерживавшиеся этих основных правил, разорялись и исчезали с книжного рынка, пав жертвами, так сказать, рыночной цензуры.

Изобретение книгопечатания стало одной из предпосылок расцвета европейской цивилизации, отмечавшегося с XV века.

Кроме того, сам формат печатной книги – бумажные листы в переплете – диктовал специфику ее организации. Страницы нумеровались, а тексты чаще всего делились на главы, что позволяло читателям с помощью оглавления, а если имел место научный труд, то и с помощью именных указателей – быстро находить нужное место в книге. Такая информационная архитектура книги, сложившись в первом столетии истории книгопечатания, и по сей день под давлением рынка и требований полиграфической индустрии влияет на объем и организацию текста в художественных, философских и научных произведениях, тем самым влияя на их содержание.

Мы такие, какими стали, благодаря машинам, которые используем.

Но и это еще не все. Подобно тому, как это происходило с изобретением алфавита или наименованием того или иного цвета, изобретение печати, а затем радио, телефона, телевидения и компьютера породило множество новых слов и метафор, помогающих нам воплотить в слове новые знания об окружающем мире. Например, такие понятия, как «книга» или «библиотека», превратились в метафору при описании способов передачи генетической информации от поколения к поколению, а «телеграф» или «телефонная связь» – в иллюстрацию того, как работает нервная система; в последнее же время в области нейробиологии и когнитивных исследований метафорой, характеризующей механизмы восприятия человеком окружающего мира, стал телефонный экран.

Эта петля обратной связи имеет далеко идущие последствия в смысле понимания того, что значит быть человеком и что такое человеческое сознание, но здесь мы не будем вдаваться в подробности. Главное тут – возможность перейти от трех предыдущих выводов к четвертому:

Нам же, людям настоящего, разумеется, не доведется оказать существенного влияния на то, как будут чувствовать и думать наши потомки лет через 30–40. Мы можем лишь предложить кое-какие инструменты для того, чтобы наш язык и национальная культура перебрались в новую медиасреду, создав тем самым условия для сохранения словенского языка. Пригодится ли это нашим внукам и правнукам – зависит от того, как будет формироваться личностная и коллективная идентичность во второй половине XXI века. Вполне возможно, что послезавтра национальные идентичности растворятся и перетекут в новый тип идентичности, а гавани родной языковой среды сменятся на новые, представить себе которые нам пока не дано.

Но что это за новая медиасреда? С современной точки зрения, все большее значение мы приписываем тому, насколько хорошо по-словенски заговорят машины – мы имеем в виду искусственный интеллект. Машинный интеллект, как известно, расширяет свой мыслительный горизонт на основании множества научно-популярных, художественных, развлекательных и прочих текстовых, графических и звуковых сообщений, ежедневно производимых человечеством. Поскольку текстов такого типа на английском языке несравнимо больше, чем на словенском, можно резонно предположить, что искусственный интеллект ярче заиграет на английском (китайском, русском, немецком и т. п.), чем на словенском языке. Более того: хотя мы привыкли болтать в сетях и сплетничать в быту, судачить о политике и рассуждать о культуре по-словенски, но все же многие словенские интеллектуалы сознательно «пересадили» значительную часть отечественной продукции, относящейся к сфере естествознания и общественно-политических наук, на английский язык.

Решающее значение для дальнейшего развития словенского языка будет иметь то, насколько хорошо на нем будут говорить машины.

Все это может означать, что когда-нибудь, в не столь отдаленном будущем, с искусственным интеллектом можно будет не без удовольствия поболтать на словенском языке, но лишь дойдет до более серьезных тем – он смолкнет, переключившись на английский или китайский. И наши потомки окажутся в том же положении, в коем некогда оказались наши пронемецкие земляки: хочешь рассуждать о сложном – вон из словенского языка, и никаких гвоздей.

И тем не менее. Даже если такое произойдет – и пусть это будет последний штрих к причудливой истории, рассказываемой нами в этой книжке, – чтение книжных текстов все равно будет иметь смысл.

Медиа воздействовали на наше мышление с незапамятных времен. В Средние века, когда текст переписывали от руки и мало кто умел читать, почти все тексты были на латыни – их было немного, и большинство образованных людей знали их наизусть.

Святой Иероним славился тем, что знал наизусть всю Библию.

Когда Гутенберг изобрел печатный станок и книжные тексты стали значительно доступнее, необходимость заучивать их целиком наизусть отпала. Число грамотных людей возрастало, а сами тексты создавались на живых, разговорных языках. Развились национальные языки. В Европе книгопечатание считается одной из основ становления национального сознания.

Экземпляр Библии Гутенберга в середине XV века стоил не дешевле половины дома в Майнце. Однако Гутенбергу это не принесло никакой выгоды, поскольку он проиграл судебный процесс с деловым партнером. На сегодня сохранилось 49 экземпляров этой книги, а их цена превышает 10 миллионов евро.

СМАРТФОН

Мы живем во времена новой медиареволюции: в одном-единственном смартфоне совмещены практически все средства коммуникации, изобретенные человечеством в ХХ веке.

Первый мобильный телефон был представлен в 1973 году Мартином Купером, который на тот момент являлся директором Motorola. Считается, что смартфон был изобретен разработчиками IBM в 1992 году: это был первый телефон, в котором имелись функции как мобильного телефона, так и персонального компьютера (для отправки электронной почты).

По данным Статистического бюро Республики Словения, в 2018 году по меньшей мере в 96 процентах словенских домохозяйств имелся хотя бы один мобильный телефонный аппарат (это на 74 процента больше, чем в 2000 году) – а словенской мобильной сетью пользовались почти 2,5 миллиона частных лиц и фирм (это на полмиллиона больше, чем десять лет назад). И с какой же целью мы прибегаем к мобильным гаджетам? Вот данные о частоте использования той или иной функции:

– СМС-коммуникация (96 %)

– камера (91 %)

– часы (83 %)

– будильник (82 %)

– интернет (77 %)

– фонарик (72 %)

– календарь (71 %)

– электронная почта (69 %)

– карта (60 %)

– социальные сети (55 %)

– музыка (52 %)

– интернет-звонки (43 %)

– игры (27 %).

Данные приводятся на основании опроса жителей Словении в возрасте от 16 до 74 лет, проведенного в 2018 году.

Искусственный интеллект, вероятно, никогда не будет думать, шутить и чувствовать так же, как люди, потому что в конечном итоге это всего лишь инструмент, подобный печатному станку или компьютеру. С его помощью люди смогут мыслить больше, лучше и быстрее, чем сейчас, точно так же, как это в свое время происходило с помощью грамоты, книг и компьютеров. Алфавитное письмо, книги, компьютеры, Всемирная паутина и, наконец, искусственный интеллект – все это мыслительные протезы, усиливающие возможности нашего мозга, ведь они позволяют нам получать и анализировать значительно бо́льшие объемы информации, чем если бы единственным инструментом, имеющимся в нашем распоряжении, была только голова.

Однако эти протезы всего лишь эффективно заменяют нас при выполнении рутинных задач и не могут, по крайней мере на данный момент, стать заменой аналитического и творческого мышления. Или, огрубляя: современные землекопы роют траншеи быстрее, чем их прадеды, не потому, что проводят все свободное время в спортзале и, следовательно, быстрее ворочают лопатами и кирками, а потому, что копают с помощью экскаваторов. Аналогично, врач будущего сможет быстрее и точнее диагностировать опухоль почки, чем его коллега в середине ХХ века, не потому, что завтрашний врач будет умнее своего предшественника, а потому, что при постановке диагноза ему будут помогать алгоритмы, анализирующие состояние пациента на основании нескольких десятков тысяч похожих рентгеновских снимков, которых всего несколько десятилетий назад у врачей не было. А если бы даже они всем этим располагали, то анализ занял бы многие месяцы. И все-таки завтрашнему врачу придется не только тщательно изучать результаты исследований, проводимых машинами, поскольку один и тот же симптом может вызываться различными причинами, чего машины (пока) не понимают, – он лучше, чем машина, сможет оценить, каким образом на состоянии пациента сказались семейный анамнез и условия работы, и на этом основании посоветовать изменить те или иные привычки, чтобы лечение было более эффективным. Точно так же, как экскаваторы не понимают смысла и цели рытья траншей, алгоритмы не понимают социального или личного контекста результатов анализа данных, будь то человеческий организм или общество. В стиле современных технологических метафор можно сказать, что люди – это своего рода биоалгоритмы, которые понимают сложность других биоалгоритмов лучше, чем искусственные алгоритмы.

Эта мудрость сама по себе в голову не придет. Как мы показали в четвертой главе, даже о самых обыденных чувствах и проблемах повседневной жизни нам легче размышлять, обладая кое-какими познаниями в области психологии, а также, если, читая художественные произведения, мы натренировали свою способность к эмпатии и умеем взглянуть на мир глазами других людей. То же самое относится к сфере общественно-политических и естественных наук. Пусть это звучит банально, но педагоги считают, что студенты способны критически рассуждать, например, о Французской революции только в том случае, если хорошенько усвоят те или иные факты. Лишь зная, где и когда она произошла и каковы ее важнейшие последствия, можно рассуждать о том, была ли Французская революция в социальном плане более продуктивной, чем, скажем, русская революция сто тридцать лет спустя или английская, случившаяся столетием раньше. И только ознакомившись с главными теоретическими исследованиями предмета, с помощью ранее упомянутых мыслительных протезов можно продолжать поиск и анализ соответствующей литературы, которая поможет нам и самим сформулировать пару-тройку мыслей на эту тему. Ведь вряд ли кто будет касаться квантовой механики, не понимая смысла гипотетического опыта Шрёдингера с кошкой или значения прославленной формулы Эйнштейна, отражающей взаимосвязь между массой, скоростью света в вакууме и энергией.

Разум в голову приходит не сам по себе.

Чтение – это убежище, откуда мы возвращаемся в мир, став сильнее.

Как бы то ни было, без необходимого объема знаний в голове и связанных с ними аналитических навыков любые знания, хранящиеся в Сети, совершенно бесполезны. Невежда останется невеждой, даже имея доступ ко всем знаниям мира.

Конечно, кто-то может тут же возразить мне, мол, история человечества показывает и то, что многие неплохо выживают, не читая художественной литературы и не перегружаясь знаниями. Кому какое дело до французской, английской и русской революций, кому нужна кошка какого-то невнятного, давно умершего австрийского физика? И к чему весь этот мозговой тренинг тем, кто не горит желанием влиться в академические ряды?

Ответ проще, чем кажется, и тесно связан с ожиданиями, которые мы питаем в этой жизни. Например:

• Лишь освоив базовые навыки политического, исторического и социологического мышления, можно уразуметь, что за странные силы двигали малообеспеченной частью британского населения, когда они поддерживали выход из ЕС. Или почему сторонниками Трампа были люди, материальное положение которых с его избранием не улучшилось, и почему в дальнейшем из-за всего этого мир перестанет благоволить малым странам, что не сегодня-завтра может создать проблемы и для Словении. Только на такой основе мы сможем рационально оценивать свои политические предпочтения, стараясь отделить тривиальную людскую злобу и, чего греха таить, пресловутую словенскую зависть от объективных лишений и проблем.

• Если твой начальник неутомимо вбивает все рабочие процессы в таблицы Excel, данные которых являются для него мерилом всего и вся, а ты не можешь определить, он ли одержим манией контроля или ты не желаешь узнать, насколько ты (не)продуктивен в своей работе, тебе ничего не остается, кроме как включить эмпатию, аналитическое мышление и кое-какие психологические познания, чтобы сделать выбор: скорректировать свои действия или переметнуться на другую работу. Только опытный читатель узрит разницу между непредсказуемой кошкой Шрёдингера и гораздо более просчитываемой кошкой автора этих строк.

• Лишь тот супруг, который поймет, что его личная история влияет на его отношения с близкими, увидит, например, что неудовольствие жены, вызванное его отъездом в командировку, является следствием ее иррациональных страхов, поскольку, когда она была ребенком, ее часто оставляли одну, а не ее страстью к склокам. Что его же, наоборот, раздражают ее реакции, потому что его мать стремилась контролировать каждый его шаг, и с тех пор его путешествия по миру дают ему ощущение свободы и облегчения. Только при таком взаимопонимании спор может превратиться в сочувственную беседу. Умение критически подойти к самому себе, сопереживание другим и достаточно широкий и глубокий словарный запас, с помощью которого можно все это выразить, являются ключевыми факторами, первым условием способности сформулировать собственные страхи и понять мотивы родных нам людей. Это первый шаг на пути к выходу из семейных неурядиц.

С учетом тех или иных личных и общественных сюжетов моя способность мыслить будет подвергаться болезненным испытаниям реальностью, назовем это так. Если я буду давать волю неуправляемым вспышкам гнева каждый раз, когда мне покажется, будто что-то пошло не так, мой брак развалится. Если я на рабочем месте буду воспринимать любой призыв работать более эффективно как травлю, то окажусь на бирже труда в качестве человека, которому трудно устроиться на работу. Но если я не сбегу с места, где меня и в самом деле гоняют в хвост и в гриву, то рано или поздно меня постигнет выгорание. И, наконец, не уяснив себе, что я живу в небольшой стране, существование которой обусловлено отнюдь не Божьей волей, и потому ее жителям приходится неусыпно следить, куда дует ветер истории, я могу однажды, проснувшись, с удивлением обнаружить вокруг тот же кошмар, какой предстал очам наших предков 6 апреля 1941 года[34].

Конечно, возможно и то, что даже мы, читающая публика, можем попасться в похожие ловушки и распластаться во всю свою длину, споткнувшись на тестах реальности.

В результате моя жизнь в Сети станет лишь отражением того, что у меня в голове. Если я буду обладать аналитическим мышлением и способностью к эмпатии, Сеть сможет существенным образом помочь мне в поиске самых разных решений.

Только опытному читателю понятна разница между непредсказуемой кошкой Шрёдингера и более просчитываемой кошкой автора этих строк.

Итак, вышеназванные побочные эффекты открывают нам глаза на основное достоинство чтения как развития мышления и эмпатии – см. главу о способности к сосредоточению, и совершенно не похоже, по крайней мере на данный момент, что мы приближаемся к изобретению медиасредства, которое могло бы развивать эмпатию, умение сосредоточиваться, мышление и словарный запас лучше, чем чтение книг.

Без обиняков: смысл чтения заключается не (только) в том, чтобы усвоить достаточное количество информации и/или сюжетов, но (прежде всего) в его побочных эффектах или положительных экстрарезультатах: читая, мы развиваем и тренируем способности, оберегающие нас от провалов испытаний реальностью и не позволяющие Сети стать усилителем нашей глупости. То есть, как говорили раньше, в умении думать своей головой.

Наше время не слишком благоприятно для таких выводов: над ним довлеют экранные медиа, а вместе с ними и «аниматоры», формулирующие свой посыл таким образом, чтобы хватило нескольких секунд внимания, идет ли речь о моде, политических взглядах или знании как таковом. С такой точки зрения чтение книг – это заплыв против течения СМИ и усилие, добавляющее к рефлексам и эмоциям способность к сопереживанию и аналитическому мышлению. Таким образом, привычка к чтению книг является одним из индикаторов интеллектуального и эмоционального состояния того или иного общества. Рискну, наконец, выдвинуть тезис о том, что сокращение числа читателей будет, во всяком случае пока, оставаться одним из маркеров намечающейся социально-культурной нестабильности.

Тем не менее я оптимист: этот мир слишком сложен, чтобы им могли управлять руководствующиеся лишь импульсами и рефлексами, не способные к размышлению машины и люди. У истины есть одно весьма дурное свойство: она всегда поджидает нас за углом с ломом в руках. Поэтому либо наш мир постреальности рухнет, либо вернется время тех, кто умеет не только твитить, лайкать и троллить, но и порой думать.

Давайте устоим.

Как нередко бывает с книгами, эта написана еще и потому, что вокруг ее автора сгустились обстоятельства, потребовавшие ее создания.

На протяжении последних пяти лет мне посчастливилось сотрудничать со 180 учеными из Европы, США и Израиля в рамках сети Eread Cost, специализирующейся на исследовании динамики привычек чтения и понимания прочитанного, вызванных экранными технологиями. Сеть возглавляли и стали ее вдохновителями два выдающихся ученых, Анна Манген и Адриан ван дер Вил, которые по доброте душевной предложили мне взять на себя задачу по доведению совместных результатов до сведения общественности. В результате я получил возможность на протяжении пяти лет наблюдать, насколько неумело ученые мужи пытаются представить свои открытия на языке, понятном неспециалистам, и с каким трудом соглашаются с выводами, не укладывающимися в их предвзятую картину мира, общественные и политические деятели, от которых зависит принятие решений по тем или иным вопросам. Сети повезло в том, что нас серьезно восприняла престижная газета Frankfurter Allgemeine Zeitung. Спасибо ее редакторам Анне и Адриану за первые попытки перевести наработки, тлевшие внутри Сети, на более популярный язык.

С момента появления первой «Белой книги о школьном образовании» мы с Мойцей Шебарт обсуждали роль чтения и обучения в образовательной системе и вместе с двумя коллегами с философского факультета, Ясной Мажгон и Тадеем Видмаром, преобразовали эти вопросы в исследование привычек чтения будущих учителей и учительниц, а также библиотекарей. Если раньше мне казалось, что здесь имеется проблема, то, благодаря сотрудничеству с вышеупомянутыми коллегами, теперь я точно знаю: что касается приобщения детей к чтению в школе на собственном примере, то будущие учителя что сапожники без сапог, по крайней мере на одну ногу.

Когда первая версия текста была завершена, ее критическим взором окинула Аленка Кепиц Мохар, директор образовательных программ молодежного издательства Mladinska knjiga. Беседы о том, как сбалансировать печатные и цифровые учебные материалы, которые сосуществуют вот уже почти десяток лет, внесли значительный вклад в содержание этой книги. На разных этапах ее написания текст читали Рената Замида, Андрей Ильц, Анна Вогринчич Чепич и Андрей Блатник, а Алеша Харламов взирал на текст недреманным оком и, обладая тонким чутьем, исправлял именно то, что нуждалось в исправлении. Напоследок с текстом ознакомился коллега с педагогического факультета Игор Саксида. Благодаря этим шести помощникам в тексте осталось меньше нестыковок и ляпсусов.

Свой окончательный вид книга приняла под въедливым редакторским взглядом Уршки Калопер: благодаря ей текст стал более читаемым и энергичным, чем в первой версии, и в то же время в ее голове стали роиться идеи, как визуализировать текст в удобном для читателя виде. Дизайнер Петра Йерич Шкрбек подхватила ее идеи и произвела продукт, который вы сейчас держите в руках. Замечательно, что в Словении до сих пор работают настоящие профессионалы издательского дела! Спасибо также Тине Попович, Гае Нае Роец и Нине Кожар за предоставленные фото «библиотек под кронами» и книжных развалов, а также Городской библиотеке Любляны за помощь и вдохновение в подборе заглавия книги.

И последнее, но немаловажное: я имел счастье обитать в семейном окружении, которое своими замечаниями, порой весьма критическими, помогло значительно улучшить текст и формат книги. Не все мои помощники согласились быть упомянутыми. Моя спутница жизни Ирена, автор книг, продающихся гораздо лучше, чем мои, вот уже десятилетие, а то и больше поддразнивает меня, требуя, чтобы я попытался передать все то, чем занимаюсь, на разговорном словенском языке, ведь речь идет о неотъемлемых элементах нашего быта. Читательская грамотность – слишком серьезный вопрос, чтобы его могли обсуждать лишь эксперты. Такую критику принять порой было трудно, но как быть, если Ирена почти всегда права?

А вообще, как это обычно бывает с книгами, за все ошибки отвечает автор. Если книга вам понравится, дорогие читатели, он будет рад, если вы дружески потреплете его по плечу при встрече. Если же вам книга не понравится, скажите ему об этом, не держите камня за пазухой. Это вредно для здоровья. Что бы ни случилось, читайте книги и впредь!

Эта книга не является научным текстом. Ее основная цель – объяснить доступным языком, почему важно читать книги, что нам это дает и что мы теряем, отказываясь от чтения. Текст создан не (только) на базе собственного опыта, все основные тезисы и акценты продиктованы результатами научных исследований: с небольшим преувеличением можно сказать, что автор поставил себя в нелучшую позицию переводчика исследований о чтении и издательском деле на простой человеческий язык, поэтому упрощения в книге были неизбежны. Для тех, кто более подробно интересуется этой темой и любит читать научные статьи, приводим ссылки на интересные исследования в области чтения, способов чтения, статистики книгоиздания и истории чтения.

Baron, N. (2015) Words on Screen: The Fate of Reading in a Digital World. Oxford: Oxford University Press.

Baron, N. S., Calixte, R. M., & Havewala, M. (2017) The persistence of print among university students: An exploratory study. Telematics and Informatics, 34(5), 590–604.

Bennett, S., Maton, K., & Kervin, L. (2008) The ‘digital natives’ debate: A critical review of the evidence. British Journal of Educational Technology, 39(5), 775–786. doi:10.1111/j.1467–8535.2007.00793.x

Barzillai, M., Thomson, J. and Mangen, A. (2018) «The impact of e-books on language and literacy». In A. Holliman & K. Sheehy (Eds.), Education and New Technologies: Perils and Promises for Learners. London: Routledge/Taylor and Francis.

Bus, A. G., Takacs, Z. K. and Kegel, C. A. (2015) «Affordances and limitations of electronic storybooks for young children‘s emergent literacy,» Developmental Review, volume 35, 79–97.

Carr, N. (2010) The Shallows: What the Internet is Doing to Our Brains. New York: WW Norton & Co.

Clinton, V. (2019) Reading from paper compared to screens: A systematic review and meta-analysis. Journal of Research in Reading, ISSN 0141–0423.

Delgado, P., Vargas, C., Ackerman, R., & Salmerón, L. (2018) Don’t throw away your printed books: A meta-analysis on the effects of reading media on comprehension. Educational Research Review.

Feldstein, A. P., and Maruri, M. M. (2013) ‘Understanding Slow Growth in the Adoption of E-Textbooks’. International Research on Education 1(1).

Genlott, A. A., & Grönlund, Å. (2013) Improving literacy skills through learning reading by writing: The iWTR method presented and tested. Computers & Education, 67, 98-104.

Helsper, E. J., & Eynon, R. (2010) Digital natives: where is the evidence? British Educational Research Journal, 36(3), 503–520.

James, K. H., & Gauthier, I. (2006) Letter processing automatically recruits a sensory-motor brain network. Neuropsychologia, 44, 2937–2949.

Kurata, K., Ishita, E., Miyata, Y., & Minami, Y. (2017) Print or digital? Reading behavior and preferences in Japan. Journal of the Association for Information Science and Technology, 68(4), 884–894. doi: 10.1002/asi.23712

Liu, Z. (2005) Reading behavior in the digital environment: changes in reading behavior over the past 10 years. Journal of Documentation, 61(6), 700–712.

Mangen, A. (2013) «… scripta manent»? The disappearing trace and the abstraction of inscription in digital writing. В K. E. Pytash & R. E. Ferdig (Eds.), Exploring technology for writing and writing instruction (100–114) Hershey, PA: IGI Global.

Mangen, A. (2016) What hands may tell us about reading and writing. Educational Theory, 66(4), 457–477. doi:10.1111/edth.12183

Mangen, A., & Balsvik, L. (2016) Pen or keyboard in beginning writing instruction? Some perspectives from embodied cognition. Trends in Neuroscience and Education, 5(3), 99-106. doi: http://dx.doi.org/10.1016/j.tine.2016.06.003

Mangen, A. & Schilhab, T. (2012) «An embodied view of reading: Theoretical considerations, empirical findings, and educational implications,» Skriv, 285–300.

McNeish, J., Foster, M., Francescucci, A., and West, B., (2012) ‘Why students won’t give up paper textbooks’. Journal for Advancement of Marketing Education, 20(3), 37–48.

Mangen et al. (2013) ‘Reading Linear Texts on Paper Versus Computer Screen: Effects on reading comprehension’, International Journal on Education Research, 58, 61–68.

Merchant, Z., Goetz, E. T., Cifuentes, L., Keeney-Kennicutt, W., and Davis, T. J. (2014) ‘Effectiveness of virtual reality-based instruction on students’ learning. Outcomes in K-12 and higher education: A meta-analysis’. Computers & Education 70: 29–40.

Mizrachi, D. (2015) ‘Undergraduates‘ academic reading format preferences and behaviors‘. The Journal of Academic Librarianship, 41(3), 301–311. doi: 10.1016/j.acalib.2015.03.009

OECD (2014) ‘Do students today read for pleasure?‘, https://www.oecd.org/ pisa/pisaproducts/pisainfocus/48624701.pdf

OECD (2015) Students, Computers and Learning: Making the Connection, PISA OECD Publishing. Doi.org/10.1797/9789264239555-en

Pfost, M., Dörfler, T., & Artelt, C. (2013) Students’ extracurricular reading behaviour and the development of vocabulary and reading comprehension. Learning and Individual Differences, 26, 89-102. doi:10.1016/j.lindif.2013.04.008

Prensky, M. R. (2010) Teaching digital natives: Partnering for real learning: Corwin Press.

Radesky, J. S., Schumacher, J., & Zuckerman, B. (2015) Mobile and interactive media use by young children: the good, the bad, and the unknown. Pediatrics, 135(1), 1–3.

Singer, L. M. and Alexander, P. A. (2017) ‘Reading on paper and Digitally: What the Past Decades of Empirical Research Reveal’. Review of Educational Research. Doi: 10.3102/0034654317722961. Accessed on November 1st at http://ver.aera.net

Sorrentino, P., Salgaro, Lauer, M., Sylvester, G., Lüdtke, T., Jacobs, J., A. in press. «Reading Literature on Paper: is it just Stuff for old Farts? Questioning the Dichotomy Digital Natives vs. Digital Immigrants».

Tenopir, C., King, D. W., Christian, L., and Volentine R., (2015) ‘Scholarly article seeking, reading, and use: A continuing evolution from print to electronic in the sciences and social sciences’. Learned Publishing, 28(2): 93–105.

Twenge, J. M., Martin, G. N., & Spitzberg, B. H. (2018, August 16) Trends in U. S. Adolescents’Media Use, 1976–2016: The Rise of Digital Media, the Decline of TV, and the (Near) Demise of Print. Psychology of Popular Media Culture. Advance online publication. http://dx.doi.org/10.1037/ppm0000203

Van der Weel, A. (2011) Changing Our Textual Minds. Manchester: Manchester University Press.

Van der Weel, A. (2015) ‘Reading the Scholarly Monograph’, TXT, pp. 75–81.

Frequency of Reading Books: Global GFK Survey https://www.gfk.com/fileadmin/user_upload/country_one_pager/NL/documents/Global-GfK-survey_Frequency-reading-books_2017.pdf

Gallup polls http://news.gallup.com/poll/16582/about-half-americans-reading-book.aspx). Retrieved on April 21s 2018.

Leserundersøkelsen 2018: Lesing, kjøp og handelskanaler. Ссылка по адресу https://forleggerforeningen.no/wp-content/uploads/2018/04/Leserunders%C3%B8kelsen-2018-komplett-rapport.pdf

Southerton D., Olsen W., Warde, A., and Cheng, S. (2012) ‘Practices and Trajectories: A comparative analysis of reading in France, Norway, The Netherland, the UK and the USA’. Journal of Consumer Culture, 12 (3), pp. 237–262.

Stichting Lezen (2016) Leesmonitor. https://www.leesmonitor.nu/nl/leestijd

Wennekers, A., Huysmans, F., de Haan, J. (2018) Lees: Tijd: Lezen in Nederland, The Hague: SCP.

Alvesson, M. (2014) The Triumph of Emptiness. Oxford: Oxford University Press.

Alvesson, M. and Spicer, A. (2016) The Stupidity Paradox: The Power and Pitfalls of Functional Stupidity at Work. London: Profile Books.

Kovač, M. and van der Weel, A. (2018) Reading in a post-textual era. First Monday, ISSN 1396–0466, 1. oct. 2018, vol. 23, n. 10. http://firstmonday.org/ojs/index.php/fm/article/view/9416/7592, doi: doi.org/10.5210/fm.v23i10.9416

Littau, K. (2006) Theories of Reading. London: Polity Press.

Peti-Stantić, A. (2019) Čitanjem do (spo)razumijevanja. Zagreb: Naklada Ljevak.

Sadoski, M., Goetz, E. T., Olivarez, A. Jr, Lee, S. and Roberts, N. M. (1990) «Imagination in story reading: The role of imagery, verbal recall, story analysis, and processing levels,» Journal of Reading Behavior, volume 22, number 1, 55–70.

Willingham, D. T. (2017) The Reading Mind: A Cognitive Approach to Understanding How the Mind Reads. New York: John Wiley and Sons.

Wolf, M. & Barzillai, M. (2009) The importance of deep reading. Scherer, M. (ed.) Challenging the Whole Child: Reflections on Best Practices in Learning, Teaching, and Leadership. ASCD: Virginia, USA. 130–140.

Wolf, M. (2007) Proust and the squid: The story and science of the reading brain. New York: Harper Collins.

Wolf, M. (2018) Reader come home. The Reading Brain in a Digital World. New York: Harper 2018.

Manguel, A. (1996) A history of reading. London: HarperCollins.

Chartier, R. (1994) The Order of Books. Readers, Authors and Libraries in Europe Between Fourteenth and Eighteenth Centuries. Palo Alto: Stanford University Press.

Escarpit, R. (1966) The Book Revolution (Paris and London: Harrap and UNESCO).

Fischer, S. R. (2004) A History of Reading. London: Reaktion Books.

A History of Reading (2004) Edited by Guglielmo Cavalho and Roger Chartier. London: Polity Press.

The History of Reading (2011) Edited by Shafquat Towheed, Rosalind Crone and Katie Halsey. London and New York: Routledge.

Baker, L., Mackler, K., Sonnenschein, S. and Serpell, R. (2001) «Parents‘ interactions with their first-grade children during storybook reading and relations with subsequent home reading activity and reading achievement,» Journal of School Psychology, volume 39, 415–438.

Cunningham, A. E. & Stanovich, K. E. (1997) Early reading acquisition and its relation to reading experience and ability 10 years later. Developmental psychology 33(6), 934–945.

Evans, M. D. R., Kelley, J., Sikora, J., & Treiman, D. J. (2010) Family scholarly culture and educational success: Books and schooling in 27 nations. Research in Social Stratification and Mobility, 28, 171–197.

Hood, M., Conlon, E. and Andrews, G. (2008) «Preschool home literacy practices and children‘s literacy development: A longitudinal analysis,» Journal of Educational Psychology, volume 100, 252–271.

Krcmar, M. and Cingel, D. P. (2014) «Parent—child joint reading in traditional and electronic formats,» Media Psychology, volume 17, 262–281.

Lonigan, C. J. and Whitehurst, G. J. (1998) «Relative efficacy of parent and teacher involvement in a shared-reading intervention for preschool children from low-income backgrounds,» Early Childhood Research Quarterly, volume 13, 263–290.

Mol, S. E. and Bus, A. G. (2011) «To read or not to read: A meta-analysis of print exposure from infancy to early adulthood,» Psychological Bulletin, volume 137, 267–296.

Sikora, J., Evans, M. D. R., Kelley, J. (2019) Scholarly culture: How books in adolescence enhance adult literacy, numeracy and technology skills in 31 societies. https://studylib.net/doc/25252052/scholarly-culture-how-books-in-adolescence-enhance-adult…

Greco, A., Rodriguez, C. E., and Wharton, R. M. (2007) The Culture and Commerce of Publishing in the Twenty-first Century. Stanford, CA: Stanford University Press.

Hacket, A. P. and Burke, J. H. (1977) 80 Years of Bestsellers. New York: R. R. Bowker Company.

Kovač, M. (2015) ‘Bookes Be Not Set by, There Times is Past, I Gesse’. Logos 26(4), 7-21.

Kovač, M. and Wischenbart, R. (2018) ‘Globalization of Book Markets’, in The Oxford Handbook of Publishing, ed. A. Phillips and M. Bhaskar (Oxford: Oxford University Press).

https://contently.net/2014/10/15/voices/humor/infographic-long-take-read-famous-works-literature/

https://resume.io/college-degree-of-top-ceos

https://theconversation.com/the-few-humanities-majors-who-dominate-in-the-business-world-100999

https://www.humanitiesindicators.org/content/indicatordoc.aspx?i=63#en_-1_7

https://www.bbc.com/news/health-38896790

https://hbr.org/2011/02/take-back-your-attention.html

https://www.globalinnovationindex.org/gii-2019-report

https://worldhappiness.report/

https://www.prc.za.com/2016/11/18/attention-spans-report-microsoft-2015/

Bhaskar, M. (2015) Naprava za vsebino. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Blatnik, A. (2018) Izdati inu obstati. Ljubljana: LUD Literatura.

Blatnik, A., Kovač, M., Rupar, P., Rugelj, S. (2019) Knjiga in bralci 6. Bralna kultura in nakupovanje knjig v Sloveniji. Ljubljana: UmCo.

Carr, N. (2011) Kako internet spreminja naš način razmišljanja, branja in pomnenja. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Darnton, R. (2011) Zadeva: knjiga. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Epstein, J. (2008) Založniške zgodbe. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Furedi, F. (2017) Moč branja. Ljubljana: Umco.

Kovač, M. (2009) Od katedrale do palačinke: tisk, branje in znanje v digitalni družbi. Ljubljana: Študentska založba, 2009. 156 str. ISBN 978-961242-214-1.

Kovač, M., Gregorin, R. (2016) Ime česa je konec knjige: skrivnostne sile knjižnega trga, (Zbirka Bralna znamenja) 1. izd. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Manguel, A. (2011) Knjižnica ponoči. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Rugelj, S. (2019) Krčenje. Diktatura trga, erozija duha in slovensko knjižno založništvo 2008–2020. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Rugelj, S. (2010) Za vsako besedo cekin. Slovensko knjižno založništvo med državo in trgom. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Schiffrin, A. (2007) Posel s knjigami. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Rugelj, S. (2014) Izgubljeni bralec. Litera: Maribor.

Squires., C. (2010) Trženje literature. Ljubljana: Cankarjeva založba.

Pankrti, или «Ублюдки» – одна из первых югославских и – шире – возникших в социалистическом пространстве панк-рок-групп с выраженной провокационно-политической направленностью, выступающая и в наши дни. Создана в Любляне в 1977 году, была весьма популярна в конце 1970–1980-х гг.

В сербскохорватском языке использовались две системы письма: сербская латиница и сербская кириллица.

Кочевье – местность в Словении между реками Крка и Колпа, ареал обитания бурых медведей, этот вид фауны находится под защитой словенского государства.

В рассказе выдающегося словенского писателя Ивана Цанкара (1876–1918) «Чашечка кофе» мать начинающего литератора, ненадолго приехавшего домой, узнает о его желании выпить кофе, но это слишком дорогой продукт, и в доме его нет. Чуть позже мать, сияя от радости, приносит в комнату сына чашку кофе (раздобытого, по-видимому, с большим трудом), но он с раздражением отвергает этот дар самоотверженности, ведь ему помешали писать рассказ (пошлый и слащавый). Увидев, как огорчена мать, юноша пытается загладить свою бестактность, но лицо матери, на котором ликование сменилось выражением подавленности и обиды, автор не может изгнать из своей памяти. Этот эпизод становится для него вечным источником стыда и раскаяния.

Спеллинг – произнесение слов по буквам.

«Здравица» – наиболее известное стихотворение выдающегося словенского поэта Франце Прешерна (1800–1849), в настоящее время ставшее текстом гимна Республики Словении.

Борис А. Новак (1953) – словенский поэт, драматург, преподаватель литературы. Автор трехтомного эпоса о трагедиях ХХ века «Врата невозврата» (Vrata nepovrata) объемом в 40 000 строк.

Тадей Голоб (1967) – словенский писатель, работающий преимущественно в жанре детектива.

Бруно Шимлеша (1979) – хорватский писатель, колумнист, лектор, телеведущий, социолог.

По всей вероятности, имеется в виду словенский писатель Иван Цанкар.

Организация экономического сотрудничества и развития, в которую входит 38 стран. Беларусь и Россия в ОЭСР не входят.

Эдвард Кардель (1910–1979) – югославский политический деятель словенского происхождения, видный идеолог правившей партии «Союз коммунистов Югославии».

Примож Трубар (1508–1586) – словенский протестантский проповедник, первопечатник и лингвист.

Юрий Далматин (1547–1589) – словенский священник-протестант, богослов, переводчик.

Адам Бохорич (1520–1598) – словенский филолог, деятель Реформации.

Блаженный Антон Мартин Сломшек (1800–1862) – словенский римско-католический прелат, занимавший пост епископа Лаванта с 1846 года до своей смерти. Выступал как автор и поэт, а также убежденный защитник национальной культуры.

Матия Чоп (1797–1835) – словенский языковед, историк литературы и критик.

Кернтен (Каринтия) – историческая область и одна из провинций Австрии, где и в настоящее время массово проживают словенцы.

Крайна – историческая область, ныне занимающая бо́льшую часть территории Республики Словения.

Унтер Штайермарк, или Нижняя Штирия, ныне словенская Штайерска, расположена между нижним течением реки Мура и верхним течением реки Сава.

Градишче – небольшое поселение в центральной части Словении.

Лайбах – немецкое наименование словенской столицы Любляны (до 1918 года).

Марбург-ам-Драу – немецкое наименование города Марибор – второго по величине в Словении.

Грац – австрийский город, словенское название – Градец.

Клагенфурт – австрийский город, словенское название – Целовец.

Фриули – область на северо-востоке Италии, где в том числе проживает много словенцев.

Удине – город в итальянском регионе Фриули-Венеция-Джулия, административный центр одноименной провинции (словенское название – Видем). Расположен на северо-востоке Италии, менее чем в 40 км от границы со Словенией.

Движение первой половины – середины XIX века. Идеологи иллиризма говорили о литературно-языковом объединении южных славян, считая это основой для будущего их политического единства.

Станко Враз (1810–1851) – хорватский и словенский поэт-романтик, просветитель и общественный деятель. Один из деятелей словенского и хорватского национального возрождения, автор проектов общеславянской грамматики.

Сречко Косовел (1904–1926) – самый известный словенский поэт в период после Первой мировой войны.

Риека, Сплит, Осиек – современные хорватские города.

Кернтнерштрассе – пешеходная улица в центре Вены.

Площадь Бана Елачича – центральная площадь Загреба, названная в честь графа Йосипа Елачича-Бужимского – австрийского полководца хорватского происхождения, бывшего баном Хорватии в 1848–1859 годах.

6 апреля 1941 года начались бомбежки Белграда германскими войсками.