Люди состоят из трех вещей: костей, мышц и воспоминаний.

Отнимите одну, и конец.

Отнимите одну, и ничего не останется.

Нашу героиню зовут Алисой.

Алиса…

Родители долго выбирали ей имя: мать хотела назвать Мартиной, но отец напомнил, что Мартиной зовут героиню комиксов, любимую педофилами, потому что из-под ее короткой юбчонки часто выглядывают беленькие трусики. А отцу нравилось имя Виолетта, но мать сказала, что в Виолетте слышится слово «viol», что значит «изнасилование», и, мол, «не надо нам такого насильного имени».

В общем, остановились на Алисе.

Алиса…

Собрание костей и мускулов по имени Алиса — довольно красивая женщина сорока пяти лет от роду, на которую мужчины, иногда даже моложе ее, еще регулярно оглядываются. Женщина она высокая, крепкая, вполне здоровая, если б вы знали ее в двадцать или тридцать лет и увидели снова в сорок пять, хотя бы в обувном магазине, где она работает всю жизнь, во всяком случае, со своих двадцати, непременно подумали бы: «О, да она совсем не изменилась!»

Мы еще вернемся к костям и мышцам Алисы, вернемся и к магазину, где она двадцать пять лет продает обувь: женскую, мужскую, детскую, мокасины, лодочки на шпильках и, главное, что она всегда предпочитала сама, кроссовки. Но прежде всего надо рассказать о воспоминаниях и среди всех ее воспоминаний об одном, в частности, воспоминании, о ее подруге Северине.

Северина…

Северина появилась в жизни Алисы, когда Алисе было восемь лет. Алиса в ту пору жила со своими родителями в двухкомнатной квартирке, восемьдесят квадратных метров, на улице Бойцов. Квартирка была расположена на втором этаже без лифта, над парикмахерской под названием «Планета причесок», где за 10–15 евро стригли и причесывали мужчин и женщин с улицы Бойцов. Мать Алисы ни где не работала. Раньше она лет десять была продавщицей в продуктовом магазинчике самообслуживания, но потом магазинчику пришлось закрыться из-за проблем с рентабельностью и налоговыми льготами, и работы она больше не нашла.

Никогда.

Мать Алисы сидела дома, в двухкомнатной квартирке, понемногу убиралась, ходила за продуктами к ужину, читала в женских журналах статьи о депрессии и выгорании, думала, не добрались ли депрессия и выгорание до нее, и приходила к выводу, что она, возможно, «слегка депрессивна».

В этой двухкомнатной квартирке, когда уборка была сделана, продукты куплены и статьи прочитаны, она ждала Алису из школы и, когда та возвращалась, неизменно задавала ей один и тот же вопрос: «Хорошо прошел день?» Алиса всегда отвечала: «Да, да, супер!» и уходила в свою комнату, где садилась на кровать под постером Ким Уайлд[1].

Под постером Ким Уайлд, потому что она обожала ее песню «Kids in America»[2].

Мать удивлялась, что дочка так любит эту песню: иной раз она слушала ее по три-четыре раза подряд. Алиса и сама толком не знала, почему она так полюбила Ким Уайлд, она узнает это со временем, годы спустя, когда отчаяние постучит тремя ударами, тремя тяжелыми, глухими и зловещими ударами в дверь ее сорока пяти лет.

Мать Алисы нигде не работала, но работал отец. Он работал учителем физкультуры в школе, у которой вместо названия был только номер: школа номер 7. Он уходил на работу в тренировочном костюме и возвращался с работы в тренировочном костюме. В том, что касается костей и мышц, он напоминал Алисе большого вороного коня. Его смуглая кожа действительно была покрыта ворсом темных волосков, а мышцы были лошадиные, то есть большие, бугристые и связанные между собой целой сетью жил, широких, как трубы газопровода. И он был высокий, метр восемьдесят девять в холке, и оттого, что он был такой высокий, плечистый и вороной, и потому, что от него всегда исходил особый запах геля для душа «Нивея мен энерджи», Алиса гордилась своим отцом.

Она любила его. Бесконечно любила.

И он отвечал ей взаимностью. Его единственная дочь. Его солнышко. Его сокровище. Любовь между Алисой и ее папой была любовью прекрасной и неповторимой, любовью чистой и настоящей, любовью, которую менеджер по маркетингу назвал бы «любовь премиум», если бы надо было ее продать.

Разумеется, тогда, на восьмом году жизни Алисы, никто еще не подозревал, что четыре года спустя скоротечный рак легких унесет ее отца, ее большого вороного коня, ее любимого папочку, в печь крематория, повергнув семью Алисы, то есть Алису и ее маму, в состояние, которое можно единственно определить словами «полнейшее смятение».

Но пока Алисе было восемь лет, и она встретила Северину, тоже девочку восьми лет от роду, которая ходила в ту же школу, училась с ней в одном классе, сидела за одной партой и стала, по причинно-следственному закону, ее подругой. Дружба Алисы и Северины сводилась сначала к девчачьей болтовне на уроках французского, математики и истории. Северина рассказывала ей телесериал, в котором самая обыкновенная девочка оказывалась в действительности феей. А Алиса объясняла, до какой степени невероятно классно быть «американскими детьми». Песня Ким Уайлд была на этот счет весьма откровенна. Мать перевела ей слова: «Иди ко мне, милый, так лучше, я хочу пережить совсем новое приключение, мне хорошо, не останавливайся, обними меня крепче, мы дети Америки».

А потом однажды Северина пригласила Алису в гости.

Утром в понедельник она спросила: «Хочешь прийти ко мне домой в среду?»[3] И Алиса сказала «да». Всего лишь «да», отрывистое, быстрое, звонкое. Всего лишь «да», короткое, как песенка соловья, радующегося наступлению весны. Все счастье мира было в этом «да», потому что, когда тебе восемь лет и тебя пригласили в среду в гости к подруге, решительно ничего на свете не может быть прекраснее.

И вот настала среда, и мама Алисы за рулем старенького «пежо», у которого барахлило зажигание, отвезла дочку к Северине, потому что Северина жила «далековато», в другом квартале, на другой улице, называвшейся улицей Ллойда Джорджа и совсем непохожей на улицу Бойцов. Улица Бойцов была узкой, улица Ллойда Джорджа широкой. Дома на улице Бойцов были маленькие, ветхие, немного кособокие, как пеньки зубов во рту у старика. Дома на улице Ллойда Джорджа были большие, ровные и, в окружении деревьев и живых изгородей, походили на храмы майя. На улицу Бойцов, казалось, с трудом проникал свет, и на ней всегда, даже летом, даже в полдень, царил полуподвальный сумрак. Улица Ллойда Джорджа, наоборот, была так залита светом, словно ее освещали несколько солнц сразу.

Мама Алисы остановилась перед большими черными коваными воротами, за которыми вилась подъездная дорожка к дому Северины. Дом, впрочем, был не совсем домом, он больше походил на нагромождение белых кубиков, некоторые стороны которых были заменены огромными окнами со стеклами необычайной чистоты. Даже не имея никакого понятия об архитектуре, даже не зная, что архитектура — это искусство, Алиса догадалась, что у Северины «красивый дом».

Ворота открылись, Алиса пошла к «красивому дому» по дорожке, Северина, осиянная царственным светом, ждала ее на пороге. Она сказала: «Идем в мою комнату», это прозвучало как приказ, и Алиса пошла.

Внутри первое, что поразило Алису, был запах. В доме Северины пахло не так, как в доме Алисы. В Алисином доме пахло стряпней, отцовским «Нивея мен энерджи» и, хотя собаки у них не было, псиной. В доме Северины не пахло ничем. Абсолютно ничем. У воздуха не было запаха, у него было скорее качество. Это было качество свежего воздуха с гор, воздуха, встретившего по дороге девственные снега ледников, воздуха горных пастбищ и минеральных источников. Это был прохладный воздух, какой бывает в больших магазинах, им хотелось дышать, его хотелось пить, это было чудесно.

Мама Северины вышла поцеловать Алису. Она была высокая и тонкая, как тростинка, красивая и загадочная, как сфинкс, и пахло от нее ландышами. Она спросила Алису, не хочет ли та «поесть или попить». Алиса ответила «нет, нет». Мама Северины сообщила, что к четырем часам Нидия приготовит блинчики. Алиса не знала, кто такая Нидия. Потом Северина объяснила, что Нидия «все делает в доме» и что она ей все равно как «вторая мама». Две мамы в красивом доме — это показалось Алисе просто замечательным.

Поднимаясь в комнату Северины, девочки прошли через гостиную. Папа Северины лежал на диване, сделанном из чего-то на вид необычайно мягкого. Он не был ни большим, ни вороным, как папа Алисы, и вообще ничем не походил на коня. Как и его жена, он был тонким и изящным, в брюках цвета спелой малины и бледно-желтой футболке от Ральфа Лорена. Если бы кто-нибудь его сфотографировал, то фотография отлично подошла бы для рекламы, иллюстрирующей пользу талассотерапии. Он читал газету, увидев Алису, поднялся и с улыбкой протянул ей руку: «А, ты, наверно, Алиса, я очень рад с тобой познакомиться, Северина нам много о тебе рассказывала». Он был любезен, так изысканно и обволакивающе вежлив мог быть король из сказки. Рука, которую Алиса пожала, была теплой и мягкой, как новорожденный кролик.

День прошел изумительно. В комнате Северины крылась тысяча чудесных сокровищ: тут была целая семья фиолетовых единорогов в домике, освещенном настоящими лампочками, розовый с блестками микрофон, в который можно было петь караоке, волшебное дерево, на котором сидели феи, только оказалось, что это не феи, а русалки.

Алисе было немыслимо хорошо в этом большом доме, в обществе этих людей, таких спокойных и безмятежных, для которых жизнь, казалось, была чем-то вроде приятного хобби.

Настал час блинчиков. Нидия накрыла им в кухне, на рабочей поверхности из лавы, перед окном в сад, размером скорее с парк, в глубине которого стоял, о радость, о счастье, о сбывшаяся мечта, маленький бежевый пони по имени Корица, и девочкам после полдника разрешили погладить его и причесать.

В этот день состоялся первый контакт Алисы с «богатством». Она впервые столкнулась с чудесной беспечностью, с мягкой и пушистой расслабленностью, которую материальный достаток дает тем, у кого «есть деньги». Алиса пока не вполне осознала это, но хорошо запомнила. Она поняла, просто и наивно, как только позволяли ее восемь лет, что, когда деньги есть, это куда лучше, чем когда их нет.

Вечером, вернувшись домой, она снова оказалась в квартирке на улице Бойцов, на восьмидесяти квадратных метрах, с запахом стряпни, запахом «Нивея мен энерджи» и запахом псины. Она заметила, по сравнению с томностью родителей Северины, беспокойство своих родителей, легкий налет нервозности и лихорадочного возбуждения, результат смеси усталости, замотанности и тревоги, свойственной тем, кто знает, что все может покатиться под откос, внезапно и быстро, не успеешь и глазом моргнуть, что бедность и нужда близко, в двух шагах, что, когда нет «подкожного жира», надо оставаться бдительным и быть начеку, но даже бдительности недостаточно, ведь всегда есть угроза удара судьбы, всегда найдется притаившийся за деревом волк, готовый наброситься и утащить вас с собой в бездну.

И волк действительно нашелся и набросился четыре года спустя. Этот волк по имени Рак сожрал за четыре месяца большое мускулистое тело Алисиного отца. Было, конечно, горе, была печаль, были скорбь и боль, но это все абстракции, а конкретно очень быстро возникла проблема нехватки денег: с крошечной страховкой Алисиного отца и маминой безработицей выходило в обрез.

В обрез.

И эти слова «в обрез» прочно вошли в жизнь Алисы.

Они возвращались, как зловещая мантра: когда делали покупки к школе, было в обрез, когда приходилось платить дантисту, было в обрез, когда приходили счета за воду и электричество, было в обрез, когда хотелось приодеться, было в обрез. До девятнадцати лет, когда она начала работать, Алиса ни в чем не нуждалась, не голодала и не мерзла, она не знала нищеты, не была даже бедной, но все всегда было в обрез.

И вот Алисе девятнадцать лет, почти двадцать. Из того, как вели себя с ней мальчики вот уже несколько лет, было ясно, что она красива или, по крайней мере, сексапильна, и она поняла, что красота или сексапильность — козырь в этой жизни. В школе она успешно сдавала экзамены, на которых проваливались другие, так уж устроено подсознание учителей мужского пола, на вечеринках ее угощали напитками. Красивая и сексапильная — это, конечно, было не сравнить с богатством, но уже что-то. Жить в обрез не так тяжело, когда ты красива.

Если ты живешь в обрез, но хоть красива, иногда забываешь, что живешь в обрез.

А потом, после жаркого лета, проведенного в четырех стенах квартирки-душегубки на улице Бойцов, Алиса явилась в бутик Бокаччи на большой торговой улице неподалеку. Накануне она проходила мимо и обратила внимание на объявление, приклеенное к двери скотчем: «ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЩИЦА». Она спросила мать, как та на это смотрит. Мать ответила, что «рано или поздно все равно придется начинать работать».

Бутик Бокаччи был обувным бутиком на протяжении двух поколений. У Бокаччи обувь продавали солидно, продавали ее со всей серьезностью, продавали с убеждением, что нога — это капитал, обувь — гарантия, а ее продажа — большая ответственность. Здесь продавали обувь мужскую, женскую и детскую, а также аксессуары вроде стелек и средств для ухода. Управляла бутиком мадам Моретти, пятидесятилетняя сицилийка, нервная, как лилипут в стране великанов. Руки и ноги у нее были короткие, точно полешки, лицо более или менее этрусское. Это был бутик ее отца, чей черно-белый портрет висел за кассой, над рядами стелек и средств для ухода.

Мадам Моретти понравилось, как Алиса выглядит и как разговаривает. Для порядка она спросила:

— Вы трудолюбивы?

И Алиса без колебаний ответила «да».

Ее взяли на испытательный срок на неделю, а когда неделя прошла без сучка без задоринки, мадам Моретти заключила с ней контракт. На полный рабочий день, сорок часов в неделю со вторника по субботу, двадцать дней отпуска в год, тысяча триста евро чистыми в месяц. Алиса не задумывалась, понравится ей работа или нет, вопрос был не в этом. Вопрос был в том, что подписан контракт, а контракт означал зарплату и работу, а работать и получать зарплату — именно так она представляла себе жизнь.

Так, и не иначе.

И жизнь прошла, как проходит жизнь, когда у тебя контракт на полный рабочий день. Алиса покинула квартиру на улице Бойцов, где ее мать осталась одна. Она съехала, потому что чувствовала, что ей «нужно личное пространство». Алиса нашла себе квартиру на другой улице: улица Пехоты в точности походила на улицу Бойцов. Она обставила ее мало-помалу, в основном мебелью из «Икеи», симпатичной и не очень дорогой. Как бы то ни было, зарплата, которую она получала за свою работу, ничего другого не позволяла. Бывали в квартире мужчины: был Николя, с которым это затянулось на два года, был Антуан, с которым это продолжалось семь месяцев, был Марк, всего на одну ночь, был Джино, задержавшийся на целое лето, которое закончилось ливнем слез, и, наконец, был Натан, продержавшийся шестьдесят четыре дня.

Натан был покупателем бутика Бокаччи. Он зашел в дни распродажи. Алиса отметила его кеды «Конверс», протертые до дыр, но также длинноватые темные волосы и бледное лицо, делавшее его похожим на Патрика Суэйзи в «Привидении». От его улыбки у нее защемило сердце. Натан купил пару черных найковских кроссовок «Эр форс уан» 43-го размера, с тридцатипроцентной скидкой они стоили девяносто евро, которые он заплатил наличными. Алисе на тот момент было уже тридцать восемь лет, ее мать умерла два года назад от рака груди, оставив ей в наследство лишь воспоминание о долгой агонии в подвальном помещении больницы, банковский счет с отрицательным балансом и несколько кубометров никуда не годной одежды и ничего не стоящей мебели.

Натан еще раз зашел к Бокаччи, якобы купить средство для ухода, он снова улыбнулся Алисе, она улыбнулась в ответ, и, встретив эту ответную улыбку, Натан набрался мужества и пригласил ее в ресторан.

Она согласилась, они пошли в пиццерию, скромную, но очень милую, с миткалевыми скатертями на столах, фотографиями Везувия на стенах и гипсовыми Афродитами в пыльных нишах. Алиса заказала пиццу «Четыре сезона», Натан спросил, что такое «кальцоне», и официант ответил:

— Кальцоне — это как кальсоны с чем-то тепленьким внутри.

Оба рассмеялись.

Он рассказал ей свою жизнь: совсем молодым он порвал с семьей. Пытался учиться рисованию. Система образования его «не поняла». Он записался на трехмесячные курсы фотошопа, но бросил в конце первого месяца.

— Атмосфера была тягостная. Препод не на высоте, — сказал он.

Сейчас он немного фотографировал, в основном свадьбы, ждал толчка, чтобы избавиться от безработицы раз и навсегда.

Алиса больше смотрела на него, чем слушала. Она находила в нем что-то очаровательное и довольно сексуальное, должно быть, его длинноватые волосы и бледное лицо. Они заказали второй кувшин розового вина. Оно слегка ударило в голову, и вечер стал волшебным. Когда принесли счет, Натан хотел было расплатиться. Алиса предложила заплатить поровну. Он отказывался. Она настаивала. Он уступил. Они заплатили поровну. Ни у него, ни у нее не было машины, но пиццерия находилась недалеко и от нее, и от него. Он предложил проводить ее до дома. По дороге он говорил о фотографии и знаменитых фотографах: о Диане Арбус, Ричарде Аведоне, Раймоне Депардоне, Синди Шерман. Он ей ужасно нравился, голос его был мягким, вечер теплым, а шорох его новеньких найковских кроссовок «Эр форс уан» по тротуару звучал как ласка. Атмосфера этой почти летней ночи наполнилась легко узнаваемой напряженностью желания. У дверей дома на улице Пехоты Алиса не колебалась: она поцеловала его, он ответил на поцелуй, они вошли, поднялись в темноте на два пролета лестницы, оказавшись в квартире, торопливо разделись. Она подталкивала его к кровати, он целовал ее, ласкал, и она тоже целовала и ласкала его. Им было хорошо. Они занялись любовью. В какой-то момент что-то шевельнулось в глубине сознания Алисы, напомнив ей, что Натан не надел презерватива, она очень приблизительно подсчитала, когда у нее опасные дни, и решила, что «обойдется», потом подумала о СПИДе, но вспомнила недавно прочитанную статью в журнале «Эль» о достигнутых успехах в лечении и забыла обо всем. Он кончил, она нет. Он уснул, она нет. Больше часа Алиса пролежала без сна. Она смотрела на него, ей нравилось его лицо, нравился запах пота, смешанный с запахом «кальцоне», он лежал голый на простынях, и она рассматривала его тело: у него было красивое тело, очень стройное, с такой бледной кожей, что она почти светилась; он вздрогнул, она накрыла его перинкой из «Икеи» 240x220 «Рёдвед» (24,99 евро), и он тихонько застонал, как ребенок. Она тоже наконец уснула.

Потом они часто виделись. В течение дня посылали друг другу эсэмэски:

Алиса: «Как дела?»

Натан: «Хорошо… Заканчиваю свадебные фотографии с прошлого воскресенья. А ты?»

Алиса: «У меня тихо… Прибираюсь немного. Придешь вечером?»

Натан: «Да!» (смайлик-сердечко).

Алиса: (два смайлика-сердечка).

Натан: (смайлик-звездочка).

Очень скоро они стали парой. Натан заходил за Алисой в бутик Бокаччи к закрытию. Мадам Моретти сказала ей, что он на вид «хороший парень». Его квартира была маленькая, грязная и заставленная фотографическим оборудованием, поэтому чаще они шли к ней. Они вместе делали покупки, старались поразить друг друга экзотическими кулинарными рецептами: жареные креветки с кориандром, цыпленок чоризо, тунец по-каталански.

За покупки обычно платила она.

Он обычно приносил вино.

Через два месяца после их первой встречи Алисе пришлось признать, что она ошиблась в подсчете дней. Она забеременела. Сначала она не знала, что делать и что сказать, поэтому не делала и не говорила ничего. Потом, после ночи беспокойных сновидений, она проснулась с убеждением, что хочет сохранить этого ребенка. Это решение наполнило ее радостью, но и ужасом. Ей показалось, что она падает в неизвестность; несмотря на весну, ей стало холодно, и она надела свитер. Весь день, примеряя клиентам лодочки, мокасины и балетки, она прокручивала в голове фразы, которые должна сказать Натану:

— У меня для тебя хорошая новость.

Нет, слишком банально.

— Ты готов услышать хорошую новость?

Нет, слишком пугающе.

— Милый, с нами произошло нечто чудесное!

Нет, слишком глупо! И потом, она никогда не называла его милым. Между ними даже никогда не заходило разговора о любви! Да и любили ли они друг друга? Она поискала в себе хоть что-то, какое-нибудь чувство, волнение, трепет, означающие, что «да, она его любит», но не нашла. Нашла только умиление, теплоту, нежность, из чего заключила, что на самом деле «она к нему привязана». Может быть, когда-нибудь она полюбит его, может быть, это рано или поздно придет, но, в конце концов, какая разница, любит она его или нет, «привязана» — уже что-то. А он — любит ли он ее? Она задумалась. И не смогла ответить. Даме, которая примеряла бежевые мокасины от Гесса, она сказала: «Они вам впритык», но дама все-таки купила их, потому что это была последняя пара. День прошел, а Алиса так и не знала, что скажет Натану.

Вечером Натан пришел к ней. Он поцеловал ее, обняв за талию. Поставил на кухонный стол бутылку «Корбьер» из «Ашана». В чугунной кастрюльке кипел томатный соус.

— Хорошо пахнет, — сказал он.

— Я беременна, — ответила Алиса. Слова сказались сами собой.

Натан сглотнул слюну и переспросил:

— Что?

Он был бледнее обычного.

— Я беременна, — повторила она.

— Ты уверена?

— Да.

— Что будешь делать?

— Ничего, буду беременной. Прохожу несколько месяцев, а потом рожу, и у меня будет ребенок.

Натан больше ничего не сказал. Вообще ничего. Молча сел. Молча поел. Алиса решила, что он думает. Он и вправду, казалось, погрузился в свои мысли, одна другой мучительнее. Он выпил всю бутылку вина, а когда она опустела, спросил:

— Ребенок мой?

— Да, да.

— Чем ты мне это докажешь?

Алиса задумалась, как бы попроще объяснить ему, что он был единственным мужчиной, с которым она спала за последние несколько месяцев, но это не было доказательством в строгом смысле слова, ибо требовало, чтобы он ей доверял. Поэтому она сказала просто:

— Ничем.

Он еще помолчал. Алиса начала уставать. Позади был долгий рабочий день, и такой же долгий день предстоял завтра. Натан сидел, скрестив руки на груди, и кусал изнутри щеку. Потом он встал и пошел пописать. Вернулся и сказал:

— Это твое дело. Я не готов.

Он взял куртку и ушел.

Алиса убрала со стола измазанные томатным соусом тарелки и пустые бокалы. Вымыла посуду, а когда закончила, ей вдруг стало так пусто и так грустно, что очень захотелось позвонить Натану и сказать ему, «что она любит его больше всего на свете, пусть только не уходит, ей очень жаль, она не оставит ребенка». Она взяла телефон и набрала его номер, в трубке загудело, три гудка, показавшиеся ей очень долгими и заунывными, потом включился автоответчик. Она ничего не сказала после сигнала, отключилась, пожалела, что подумала так о ребенке, пожалела, что пыталась дозвониться «этому типу», и стерла его номер из памяти телефона.

Назавтра она сообщила мадам Моретти, что ждет ребенка. Мадам Моретти поцеловала ее, сказала, что у них на Сицилии «дети — короли» и что нет «ничего, правда, ничего на свете» важнее детей. Надо будет просто оформить отпуск по беременности (шесть недель до родов и девять недель после).

Натан больше не давал о себе знать, сначала Алиса злилась, потом злость прошла, и она о нем больше не думала.

Близких подруг у нее не было, и она регулярно читала журнал «Родители», где нашла массу советов о растяжках, запорах, диабете у беременных, болях внизу живота и варикозе тазовых вен. Много времени она также провела, читая объявления, потому что нужны были среди прочего распашонки, чепчики, рубашечки, ползунки, переноска, коляска, колыбелька, кроватка, бутылочки с сосками без химии. Она нашла гинеколога, к которому удобно было ездить на автобусе, он был добрый, но холодноватый, под его руками она чувствовала себя кобылой. Он прописал ей витамины. На УЗИ двенадцатой недели он спросил: «Вы хотите знать пол?» Она ответила «да», это был мальчик. Хотелось ли ей девочку? Она не знала. Мальчик, ну и отлично. Алиса сказала себе, что «в мире, в котором мы живем, за мальчика не так тревожно». По дороге домой она купила книгу об именах: Габриель, Рафаэль, Жюль, Лео, Люка, Адам, Луи, Лиам, Этан, Юго, Артур, Поль, Маэль, Натан (нет, только не Натан, подумала она), Нолан, Саша, Габен, Тимео… Ничего ей не нравилось. А потом ей вдруг пришло в голову имя Ахилл, потому что Ахилл был героем и (если не считать пятки) неуязвимым. Шагая к улице Пехоты, она достала из сумки снимок УЗИ и всмотрелась в профиль ребенка, который рос в ней. Она мало что видела, картинка была расплывчатая, словно фото призрака, но это был не кто-нибудь, а ее сын. «Мой сын», — тихо сказала Алиса, было так странно это говорить, ей показалось, что она преобразилась, как будто превратилась во что-то новое. Она еще раз повторила: «Мой сын». Да, это и правда преображало ее, превращая во что-то большее! Потом она сказала: «Ахилл». Звучало неплохо. Ей нравилось это имя. «Мой сын, Ахилл», — повторила она, убирая снимок в пластиковый конверт, который дал ей гинеколог.

В ее квартире на улице Пехоты была только одна спальня, она отвела ее под детскую. На тридцать шестой неделе беременности она купила в «Икее» раскладной диван модели «Нихамн», антрацитового цвета, 299 евро. Она заказала доставку, пришлось заплатить 79 евро, но без машины выбора у нее не было. За 60 евро его могли также полностью собрать специалисты из «Икеи», но Алиса решила сэкономить эту сумму и потратила целый день, собирая диван сама; от усилий начались первые схватки.

Она родила неделю спустя. Воды отошли ночью. Алиса вызвала такси; когда машина подъехала, шофер согласился посадить ее при условии, что она подстелет мусорный мешок, чтобы не испортить сиденье. Она поднялась за мешком в кухню. Шофер спросил:

— А вашего мужа дома нет?

— У меня нет мужа, — отрезала она.

— Мальчик или девочка? — спросил тогда шофер.

— Мальчик. Ахилл. Мой сын Ахилл!

— А… — сказал шофер, тормозя перед клиникой.

Ахилл был красивым младенцем. Чудесным младенцем. В первую ночь в палате родильного отделения, многоместной палате (чтобы не переплачивать за анестезию и гинеколога), где были кроме нее и другие мамочки, Алиса почти не спала. Она смотрела на Ахилла в кроватке из прозрачного пластика, он был невероятно красив, его маленькая грудка поднималась и опускалась в ритме частого дыхания, крошечные пальчики иногда шевелились, точно лепестки маргаритки, раскрываясь и закрываясь то резко, то медленно.

— Какой красавчик! — восхищалась мать.

Ахилл заплакал. Она дала ему грудь, как показывала ей медсестра. Когда он стал сосать, Алису захлестнула волна такой нежности, что закружилась голова: она думала, что «все для него сделает», что хочет, чтобы его жизнь была «чудесной, насколько это возможно», хочет, чтобы он «был счастлив». Ей вспомнилась песня Ким Уайлд «Kids in America», и она решила, что такого же хочет для своего сына: детства, которое было бы как праздник, детства, защищенного от всех испытаний, которые готовит ему мир, от смерти отца, от нехватки денег, от недель, месяцев и лет жизни в обрез, от страхов перед ударами судьбы и притаившимися за деревьями волками. Вспомнила она и Северину, эту картинку, никогда не покидавшую ее память: подруга детства ждет ее в дверях. Она вспомнила хрустальный запах «красивого дома» Северины, сад Северины, похожий на парк, комнату Северины, похожую на шоурум, пони Северины по имени Корица, семью Северины, живущую в радости, беззаботно и беспечно. Ахилл наелся и икал, она приложила его к плечу, икота прошла, она осторожно положила его обратно в прозрачную кроватку и прошептала: «Ну вот, все хорошо… все будет хорошо… я люблю тебя… мама тебя любит». И она уснула.

Ей очень повезло: она нашла место в яслях. Это были не частные ясли за бешеные деньги, а государственные, цена которых рассчитывалась, исходя из ее зарплаты матери-одиночки: семь евро за полный день. Это составляло порядка ста сорока евро в месяц (но могло слегка меняться). С ее зарплатой, которая составляла теперь (с индексацией) тысячу пятьсот евро в месяц, ясли были важной статьей в ее бюджете, тем более что в бюджете приходилось учитывать также квартплату (пятьсот пятьдесят евро в месяц), коммунальные услуги (пятьдесят евро), воду, газ и электричество (восемьдесят евро), телефон и Интернет (двадцать пять евро), а также ежегодные траты (страховка от пожара, дополнительная медицинская страховка, на которую она подписалась перед родами). Одно, другое, третье, и оставалось у нее чуть меньше шестисот евро, чтобы кормиться и одеваться и чтобы кормить и одевать Ахилла. Это было в обрез, но благодаря eBay и акциям в гипермаркетах она справлялась.

Впервые отнести Ахилла в ясли было мукой мученической. Три месяца Алиса прожила, не расставаясь с сыном, три месяца в пушистом коконе, в абсолютной нежности, это было счастье, это была гармония, это было восхитительно. Ахилл был младенцем тихим и ласковым, и каждый день Алиса восторгалась новым достижением сына: вот он посмотрел на нее внимательнее, вот улыбнулся шире, вот едва заметно изменился издаваемый им звук, вот он схватил игрушку, взял ее в рот, потянул к ней ручку…

А потом настал день, когда ей надо было выходить на работу, и гармонии наступил конец. Алисе пришлось разбудить Ахилла в половине седьмого утра, она положила его в сумку-кенгуру «Беби борн» (удачно купленную на eBay, тридцать пять евро) и первым автобусом поехала в ясли. В переполненном автобусе Ахилл, как будто о чем-то догадываясь, таращил глазки. Какая-то женщина задела его, Алиса ее возненавидела. Другая женщина кашляла, не прикрыв рот рукой, Алисе хотелось ее ударить. Она гладила сына по головке и шептала: «Вот увидишь, там хорошо, тебе будет весело». Она поняла, что впервые в жизни солгала. Разозлилась на себя за это. И замолчала.

Ясли назывались «Маленькие пони», они были залиты больничным неоновым светом и пропитаны запахом вареных овощей. Одинокий младенец, сидя на полу, отчаянно плакал, прижимая к себе плюшевого слона. Другой, бледный, с лысой головкой и широким лицом, ломал ударами кулачков пластмассовый грузовик. Алиса назвала свое имя, ее отметили в списке. Нянечке, которая унесла Ахилла, она сказала: «Когда он не может уснуть, я сижу с ним, глажу ему лобик, ему нравится», — но нянечка была уже далеко. Алиса покинула ясли, едва не теряя сознание, она не чувствовала под собой ног, а горло как будто сдавило крепкой веревкой. Ей снова вспомнилась Северина, доверенная на попечение Нидии, которая заботилась о ней, как о собственном ребенке. И она разозлилась на себя, что не родилась богатой.

В обеденный перерыв Алиса позвонила в ясли, какая-то женщина с восточноевропейским акцентом сказала ей, что «все хорошо, но он не хочет есть». В конце дня автобус, казалось ей, ехал невыносимо медленно, она чувствовала, что от ярости и нетерпения сейчас взорвется прямо в толпе. Выйдя, она побежала, запыхавшись добралась до яслей, увидела Ахилла, лежащего в шезлонге, издалека он показался ей странно неподвижным, как будто в летаргии, она вспомнила читанную когда-то статью о том, что если дети сильно плачут, то могут доплакаться до разрыва аорты и остаться калеками на всю жизнь, но, увидев ее, он заерзал, протянул к ней ручонки и тоненько запищал. Женщина в белом халате поставила в блокноте крестик против фамилии Алисы и принесла ей Ахилла.

— Он не поел, — сказала она.

— Какую смесь вы ему давали? — спросила Алиса.

— «Нестле Нидаль».

— У меня он ест «Кандию»… Наверно, поэтому.

— Если хотите, чтобы мы давали ему «Кандию», принесите ее завтра. Здесь у нас только «Нидаль».

Весь вечер Алиса прижимала Ахилла к груди. Он нервничал, она думала, что он, наверно, «как бы в шоке». Малыш никак не мог уснуть, и она взяла его к себе в кровать. Позже, когда он уже засыпал, она вспомнила статью на сайте psychologie.com, предостерегавшую от дурных привычек, которые могут приобрести дети, когда спят в постели родителей.

— Пошли они все со своими статьями! — сказала Алиса вслух.

Шло время.

Мода на обувь менялась мало: более или менее высокая танкетка, более или менее широкая пряжка, найковские кроссовки за подписью рэпера Snoop Dogg имели большой успех летом, несмотря на цену 249 евро. Прошла странная мода на сапожки для верховой езды, потом не менее странная на кроссовки с каблуками. Вернулись топсайдеры, но ненадолго. Непонятно почему на один сезон все захотели мефисто, после чего мефисто пришлось безжалостно уценить. На неделе высокой моды Виктория Бэкхем показалась в мокасинах с пайетками, и был год мокасин с пайетками. Перед осенними каникулами всегда приходилось обновлять ассортимент походной обуви от двадцать восьмого до тридцать пятого размера для толп скаутов, которые отправлялись в походы по тошнотворно раскисшим сельским дорогам. Магазин обуви для фитнеса открылся в трехстах метрах от бутика Бокаччи, и обувь для фитнеса постигла участь наполеоновской армии при Березине, потом в нескольких километрах открылся торговый центр, где были широко представлены марки Clarks, Dr. Martens, Donna Più, Fred Perry, Geox, Ikks, Kicker, New Balance, No Name, RedSkins и Superga. Бутик потерял часть клиентов, в основном (по наблюдениям мадам Моретти) в диапазоне от шестнадцати до пятидесяти лет, но возрастная клиентура хранила верность и позволяла мадам Моретти удерживать «казну на зеленом уровне» (так она выражалась), хотя «лучшие годы были уже позади» (тоже ее слова).

Ахилл рос здоровым ребенком. Конечно, не обошлось без всех детских болезней: он перенес свинку, ангину, ветрянку, во время которой его кожа, обычно такая шелковистая, покрылась багровой сыпью. Когда Ахилл болел, Алисе приходилось обращаться в государственную службу поддержки. Ей присылали незнакомых женщин. Они являлись на рассвете, приезжали, как правило, издалека, одна даже добиралась поездом, и у всех был совершенно измотанный вид. Алиса передавала им Ахилла и убегала, стараясь не думать о страшных заметках в хронике происшествий про детей, которых мучают психически неуравновешенные няни.

Алиса работала по субботам. У нее были выходные в воскресенье (в этот день магазин был закрыт) и в понедельник (спокойный день, когда мадам Моретти могла управиться одна). В субботу она отводила Ахилла к соседкиной дочке, которая брала 20 евро за день (дороговато, правда, но Ахилл к ней привязался). Раз в месяц, однако, у нее был полный уик-энд. Зачастую этот полный уик-энд с маленьким ребенком казался ей «слишком долгим». Когда погода позволяла, она шла в парк, на детскую площадку, и смотрела, как Ахилл скатывается и скатывается без конца с зеленой пластмассовой горки. Если было холодно или дождливо, Ахилл играл дома или смотрел кино на планшете (по акции в «Медиамаркт», 89 евро). Алиса чувствовала себя немного виноватой. Она читала статьи об опасном воздействии экранов на неокрепшие мозги маленьких детей. Но Ахилл очень просил, и Алиса, не в силах больше придумывать развлечения (они собирали головоломку, раскрашивали картинки, лепили из пластилина, вырезали динозавра…), порой так уставала, что разрешала ему. Она смотрела издали на детское личико в голубоватом свете экрана и, пока он в упоении таращился в непонятные ей мультфильмы, представляла себе, как в маленькой черепной коробке ее сына один за другим лопаются нейроны, точно поп-корн. Она ничего не знала наверняка и все равно слишком уставала, чтобы что-то делать, поэтому, как в ту ночь, несколько лет назад, говорила себе: «Да пошли они все со своими статьями». Порой она задумывалась, не заговор ли все это с целью помешать людям делать самые простые вещи, не чувствуя себя виноватыми: взять младенца к себе в кровать, дать сыну третье шоколадное печенье, позволить ему съесть только мясо и оставить овощи, разрешить ребенку посмотреть кино, пока его измотанная мама, сорок часов продававшая обувь с утра до темна, вздремнет ненадолго, на часок-другой.

По контракту Алисе полагалось двадцать дней законного отпуска, который она могла брать когда хотела, но мадам Моретти попросила ее выбирать лучше лето. И Алиса выбирала лето. В отпуске она проводила три долгие недели наедине с Ахиллом. Она любила его. Любила бесконечно, но зачастую, когда кончались эти недели, возвращение к работе виделось ей освобождением. А потом, когда она выходила на работу и два-три дня продавала обувь, расставляла обувь, носила обувь со склада, постукивала по мыскам обуви, говоря «великоваты», «маловаты», «разносятся», «по-моему, вам очень идут», она снова начинала ждать отпуска или хотя бы уик-энда.

Когда Ахиллу исполнилось шесть лет, до Алисы дошло, что он никогда не видел моря. Он видел его в фильмах и мультиках, которые смотрел на планшете, но никогда не видел по-настоящему. Алиса решила устроить ему каникулы. Она прикинула бюджет, денег было в обрез. Она могла потратить 500 евро. Не больше. Были скидки на Хургаду в Египте. Египтяне снижали цены из-за повторяющихся терактов. Несколько месяцев назад двое мужчин в масках расстреляли десятки англичан, немцев и голландцев, мирно дремавших на пляже. Журналисты опрашивали выживших, трясущихся от страха и покрытых солнечными ожогами туристов. Но Европа стоила бешеных денег, не говоря уж об Америке или Азии. Хургада могла обойтись в 569 евро на двоих на неделю по формуле «все включено» (с перелетом) в отеле под названием «Титаник Аква Парк», обещавшем «роскошный аквапарк» и «свой пляж». Сайт туроператора «Санджет» нагнетал, выставив объявление «ОСТАЛИСЬ ПОСЛЕДНИЕ МЕСТА». Дрожащими пальцами Алиса забронировала: впервые в своей жизни она потратила столько денег разом на нечто бесполезное.

Она сообщила новость Ахиллу.

— Этим летом мы поедем в страну пирамид! — сказала она.

Сынишка загорелся этой мыслью. Алиса купила детские книжки, посвященные фараонам, древнеегипетской мифологии, тайнам иероглифов и Шампольону. Через несколько недель Ахилл мог без запинки отбарабанить порядок династий и изложить историю Долины Нила от Древней империи до аннексии Римской империей. Настал день отъезда. С июля зал вылета чартерных рейсов компании «Санджет» был заполнен шумной, пестрой и нервной толпой. Тут были группы парней и девушек, которым светили первые самостоятельные каникулы, с глазами, расширенными от мысли о сексуальных возможностях, которые обломятся им в эту неделю «все включено». Были семьи, папы-мамы-братья-сестры, все уже в шортах, все уже в рубашках с короткими рукавами. Были тучные пенсионеры, клуб любителей подводного плавания, сорок членов которого носили одинаковые футболки с морским дьяволом, была даже группа инвалидов в сопровождении нескольких молодых людей, и на шее у каждого висело, как амулет, придающий духу перед тяжелым испытанием, маленькое позолоченное распятие.

Самолет приземлился в аэропорту, придавленном немыслимой жарой, казалось, они попали в электросварку. В «Титаник Аква Парк» их вез автобус, в котором гид из команды «Санджет» заставил всех петь «Макарену». Ахилл не знал слов и молчал, а потом спросил:

— А где пирамиды?

— Я… Я не знаю… Дальше… — ответила Алиса.

Но они уже приехали. «Титаник Аква Парк» находился прямо рядом с автострадой. Десятки автобусов выгружали отпускников. Регистрация в голом бетонном холле заняла несколько часов. Им дали номер с двуспальной кроватью. Алиса заказывала номер с двумя кроватями, но у нее не хватило духу идти жаловаться на ресепшен. Она решила, что «и так сойдет». Ахилл хотел к пирамидам, она обещала ему все узнать завтра. Он просился на пляж, но пляж находился в восьмистах метрах, надо было ехать автобусом, отходившим каждые полчаса со стоянки отеля. Время было позднее, Алиса устала, она сказала Ахиллу, что лучше они пойдут на пляж завтра, зато прямо сейчас можно «обследовать бассейн». У бассейна не было ни одного свободного шезлонга, Алиса нашла невысокую ограду и села на нее. Ахилл плакал, потому что его по возрасту не пустили на гигантские горки, чудовищным пищеварительным трактом ярко-желтого цвета спускавшиеся к воде бассейна, окруженного пластмассовыми верблюдами. Наконец он согласился пойти в лягушатник для малышей. Алиса пошла с ним. На нем были маленькие плавки с нарисованными на них акулами. Вдвоем они барахтались на небольшой глубине рядом с гипсовым полуостровом, над которым склонилась пальма с пожелтевшими от хлорки листьями. Ахилл пытался плавать, у него неплохо получалось, но рядом группа мальчишек затеяла драку резиновыми трубами, украденными на ближайшей стройке, он испугался и захотел домой. В номере разыгралась драма, так как сигнал вайфая был недостаточным, чтобы смотреть мультики на планшете. Ахилл опять плакал. Он плакал долго, плакал горючими слезами. Алисе тоже хотелось плакать, она не понимала, какого черта здесь делает и зачем потратила столько денег, ей так хотелось шлепнуть Ахилла, и в ту же секунду она возненавидела себя за это желание. Ужинали в ресторане самообслуживания, где египетские официанты, одетые как санитары, наполняли тарелки отпускников. Цца, и мясо, и овощи, была одинаково коричневого цвета. Ахилл взял картошку (коричневую), но ему не понравилось. Он несколько раз подкладывал себе что-то вроде шоколадного торта, Алиса не стала запрещать. Она выпила вина (за отдельную плату, ну и плевать), кто-то включил музыку, снова зазвучала «Макарена», люди вскакивали из-за столов и танцевали, было жарко, душно, все потели, всем было весело. В конце похожего на ангар зала, на сцене, освещенной двумя фиолетовыми прожекторами, две девушки исполнили танец живота, и Алиса узнала в них девушек с ресепшена. Мужчина в рубашке с короткими рукавами ужинал с двумя толстыми мальчиками лет двенадцати и время от времени поглядывал на Алису, а когда Алиса это заметила, подмигнул ей. Как реагировать, она не знала. Она сказала Ахиллу, что «уже поздно и пора спать». Позже, в крошечной ванной номера она посмотрелась в зеркало: ей было сорок пять лет, она решила, что ее лицо пополнело, на нем появились глубокие морщины, тело немного расплылось и одрябло, а груди висели, как фрукты, которые забыли сорвать. Ей стало невероятно грустно. Казалось, она упустила что-то важное, что-то, чего уже не наверстать, и теперь для нее действительно все кончено.

Назавтра она навела справки об экскурсии к пирамидам. Это было за отдельную плату, занимало два дня, ехать надо было автобусом восемь часов до Каира, ночевать в другом отеле, полагался гид, и стоило это сто пятьдесят евро с человека. Она отказалась. Объяснила Ахиллу, что увидеть пирамиды не удастся. Он понял. Сказал только:

— Правда. Это слишком дорого.

«Какой чудесный ребенок!» — подумала Алиса. Теперь она поняла, что из своего детства ее сын, как и она, сохранит воспоминание о жизни в обрез, и ее захлестнула такая волна горечи и вины, что она едва устояла на ногах.

Они пошли на пляж. Он был грязный, пластиковый мусор перемешан с большими кучами черных водорослей, но Ахилл ничего не заметил. Он с визгом побежал к волнам. Алиса сфотографировала его телефоном: ее сынишка, весь такой беленький, в синих плавках в Красном море — хорошая получилась фотография. Она открыла Инстаграм, чтобы запостить ее. Вспомнила статью, предостерегающую против использования фотографий детей в соцсетях. Но все-таки запостила. «Да пошли они все со своими статьями», — подумала она.

Когда они вернулись с каникул, Ахилл заявил, что «было здорово». Он немного загорел. Алиса находила его невероятно красивым. В какой-то момент она испугалась, что он будет похож на своего отца. Она не хотела больше думать об этом человеке, но иногда заглядывала в его профиль в Фейсбуке. Натан постил немного: фото гриба крупным планом (три лайка), статья, разоблачающая политику Израиля (два лайка и два сердитых смайлика), статья, разоблачающая плохое обращение с животными на бойнях (два плачущих смайлика, три сердитых смайлика), цитата, приписываемая некоему суфийскому мудрецу (один лайк, два смайлика-сердечка): «Жизнь определяется людьми, которых ты встречаешь, и тем, что ты с ними создаешь. Так выходи из четырех стен и создавай!» Алиса не знала, есть ли у него подруга, а поскольку профиль был сфотографирован против света на пляже, не знала она и того, как он выглядит сейчас, через шесть лет после ухода из ее квартиры, но, в конце концов, ей было на это плевать. Она смотрела на Ахилла и думала: «Он не знает, что потерял!»

После Натана в жизни Алисы были двое мужчин: торговый представитель обувной фирмы «Пума» и отец одноклассника Ахилла. Долго это не продолжалось ни с одним, ни с другим. В обоих случаях ей быстро наскучили зрелые мужчины с обвисшими щеками, в которых она чувствовала больше страха одиночества, чем огня желания. В обоих случаях и разрыва-то толком не было, был просто распад, расстыковка, они постепенно расходились в разные стороны и однажды, без драм, без слез, переставали давать друг другу о себе знать. В конечном счете регулярное пользование вибратором, который она держала в ящике ночного столика, ей тоже годилось. С ним, по крайней мере, не приходилось вечерами напролет выслушивать жалобы на жизнь.

Но в Египте, когда Алиса впервые за много лет надела купальник, ей не понравилось то, что она увидела. Она нашла себя постаревшей. Она нашла себя безобразной. Она долго не замечала помет возраста, как будто вчера еще была молодой девушкой и вдруг оказалась в теле старухи. Алиса прочла несколько статей на тему «как восстановить форму после сорока лет». В них говорилось о вредности жиров, об опасностях сахара, о важности физических упражнений, о необходимости «выкраивать время для себя», «расслабляться», «реорганизовать свою жизнь». Она стала есть меньше жиров, меньше сладкого, вообще меньше ела, но при усталости от работы и энергии, которой требовал Ахилл, это было нелегко. Алиса записалась в фитнес-клуб сети «Базик-Фит» (29,99 евро в месяц) и пыталась ходить туда после работы, перед тем как забирать Ахилла из школы, получалось впритык, она могла двадцать минут покрутить велосипед, и только. Через несколько месяцев, не увидев заметной разницы, она стала есть как прежде и бросила фитнес. «Да пошли они все со своими статьями», — подумала она.

А потом, сразу после новогодних праздников, когда годовой доход бутика Бокаччи упал на двадцать процентов по сравнению с прошлым годом (по оценке мадам Моретти), мадам Моретти сообщила Алисе, что закрывает лавочку.

— Я слишком стара, пора и на покой. В любом случае я только теряю деньги, — сказала она Алисе.

По закону Алиса имела право отработать шесть месяцев. И эти шесть месяцев она продолжала работать в бутике, где царила мрачная атмосфера конца света. Все это время она искала новое место: ходила на интернет-сайты с предложениями работы. «Senior Accauntant / International Company», «Store Manager», «инженер по технике безопасности», «ведущий проекта HVAC», «Process Analyst», «Pricing Specialist», «Business Analyst for Tax reporting Solution»… В большинстве случаев Алиса даже не понимала, что за работа предлагается. А если и понимала, то не подходила по возрасту, была недостаточно квалифицированна, не владела английским, не имела прав на вождение грузовика-тяжеловоза, да и вообще водительских прав не имела. В итоге через полгода, когда мадам Моретти вручила ей конверт, в котором были пятьсот евро (черным налом), и крепко обняла ее на прощание, Алиса так ничего и не нашла.

Алиса встала на учет на бирже труда как безработная. Девушка в кабинете любезно объяснила ей, что, если через шесть месяцев она не найдет работу, пособие будет урезано. Уменьшение пособия по безработице рассчитано на год. В течение этого года, из квартала в квартал, из суммы пособия будет каждый раз вычитаться «пятая часть разницы между предыдущей суммой и общей суммой пособия». Алиса взяла бумагу, которую протянула ей девушка:

— Посмотрите, тут понятнее.

Алиса уставилась на столбики цифр.

— А если через год я не найду новую работу? — спросила она.

— Что ж, через год вы потеряете пособие по безработице, но по-прежнему будете иметь право на «интеграционный доход». Вы мать-одиночка с несовершеннолетним ребенком, значит, это будет… э-э… шестьсот восемьдесят евро в месяц. Но при этом вы должны оставаться в распоряжении рынка труда.

— Что это значит?

— Это значит, что вы должны доказывать, что активно ищете работу, показывать нам резюме, если будете их рассылать, объявления, на которые будете откликаться, но в то же время вы должны соглашаться на временную работу, которую мы будем вам предлагать.

Полное пособие по безработице на три месяца составляло шестьдесят процентов заработка Алисы. С 1500 ее доходы упали до 900 евро. Эта потеря 600 евро в месяц имела серьезные последствия как в жизни Ахилла, так и в жизни Алисы. Квартплата за квартирку на улице Пехоты выросла и составляла теперь 600 евро. На коммунальные услуги по-прежнему уходило 50 евро, счета за воду и газ выросли до 100 евро, цена за телефон и Интернет не изменилась (25 евро), а пособие на ребенка, которое она получала как мать-одиночка, составляло 140 евро. Одно, другое, третье, после получения пособий на ребенка и по безработице и оплаты счетов за квартиру и коммунальные услуги не оставалось ничего, ровным счетом ничего, ноль. И это при условии, что Алиса и Ахилл не ели, не одевались и никуда не ездили. Она крутила цифры в голове так и этак, но не видела, где, кроме квартплаты, можно сэкономить.

Она провела много часов на сайте недвижимости в поисках чего-нибудь за 400 евро. 350 евро было бы еще лучше, но, чтобы преодолеть рубеж 400 евро, надо было сменить район, к тому же переезд обошелся бы дорого, не говоря о том, что пришлось бы заблокировать квартплату за три месяца на банковском счету как «жилищную гарантию», а все это ей было не по средствам.

По совету девушки с биржи труда, Алиса записалась в компанию, предоставляющую временную работу. Она заполнила бумаги в кабинете компании под названием «Start People» (название Алисе не понравилось). Девушка, такая же молодая, как ее коллега с биржи труда, с гладкой, словно лепесток крокуса, кожей, с крошечными бриллиантиками на ногтях, записала ее образование, профессиональный опыт и возраст (она поморщилась, когда Алиса сказала: «Сорок шесть лет»).

Потом, опять же по совету девушки с биржи труда, она составила резюме, чтобы рассылать его «спонтанной кандидатурой» в места, которые могли ей подойти. Она прочла несколько образцов в Интернете и написала что-то похожее на эти образцы:

Она распечатала резюме, потратила несколько десятков евро на марки и конверты и разослала его во все обувные магазины в радиусе двадцати километров. Ответил ей только один. Но это был тот самый представитель «Пумы», который открыл свой магазин и просто хотел возобновить знакомство.

Опять же по совету девушки с биржи труда, она не отказывалась ни от какой временной работы (два отказа влекли за собой штрафные санкции вплоть до лишения пособия): компания «Тривалис», специализирующаяся на «внешних инвентаризациях», наняла ее на три месяца для инвентаризации в магазине «Сделай сам». В напарницы ей досталась женщина лет пятидесяти, которая мучилась радикулитом и жаловалась с утра до вечера на невезение, на мужчин, на систему, на евреев и вообще на поганую жизнь. Вдвоем они пересчитывали упаковки гвоздей, упаковки болтов, бутылки с соляной кислотой, шпатели, наждак, пилы и напильники, гектолитры клея и древесно-стружечные доски с острыми, как бритва, краями. Было трудно считать точно, от усталости, замотанности и монотонности работы они часто ошибались: сто сорок три упаковки болтов для гипса или двести сорок три? Начальник велел им «ускориться», мол, «все равно без разницы, инвентаризация просто положена по закону, а всем плевать, сто сорок три или двести сорок три упаковки болтов». Плевать было проще, работу это облегчило, но в то же время повергло ее в депрессию. Затем одна клининговая компания внезапно испытала нехватку персонала для уборки помещений крупного банка. Банк находился в центре города. На месте надо было быть в пять часов утра, чтобы закончить работу до прихода служащих (в девять часов). Алиса дала ключи от своей квартиры соседкиной дочке, которая за 15 евро кормила Ахилла завтраком и отводила в школу. Но это значило, что с четырех утра до половины седьмого Ахилл оставался дома один. Алиса уходила как можно тише, чтобы не разбудить его, и обувалась только на лестничной клетке. Эта работа продолжалась десять дней: с командой из еще пяти женщин Алиса каждое утро убирала две тысячи квадратных метров опенспейса. Надо было выбрасывать мусор из корзин, иногда очистки и стаканчики из-под йогурта прилипали к дну, и приходилось оттирать. Еще надо было чистить туалеты (следы дерьма банковских служащих, брызги мочи банковских служащих), пылесосить, а на верхних этажах, где располагались кабинеты руководителей и большие залы заседаний, стирать пыль с полированных столов и клавиатур компьютеров. Уходя, она встречала первых служащих. Ни один с ней не здоровался. Как будто она была предметом мебели. В последний день, с бешено колотящимся сердцем, она украла пачку бумаги и целую пригоршню карандашей. Никто не обратил внимания. Это наполнило ее радостью, она отдала их Ахиллу и сказала: «Можешь рисовать, сколько хочешь». Он нарисовал пирамиды и попытался изобразить иероглифы, которые видел в книге. Потом одна работница химчистки родила, и Алису взяли на ее место гладильщицей. Алиса гладила рубашки, рубашки и еще рубашки, сотни рубашек. Ночами шипение вырывающегося из утюга пара снилось ей в кошмарных снах. Потом ее взяли кассиршей в супермаркет. Один день ушел на обучение, она выходила по скользящему графику две недели, но ее сочли слишком медлительной и вместо нее взяли восемнадцатилетнюю девушку, которая действительно работала вдвое быстрее. В том же магазине ее пригласили на обновление ассортимента в отделе предметов гигиены, но заведующий отделом ухитрился пристроить на это место свою племянницу. В том же магазине ее взяли наблюдать за самостоятельным сканированием, но она не смогла помочь англоговорящей покупательнице, та пожаловалась в службу клиентуры, и директор решил, что отныне «ассистент самостоятельного сканирования» должен как минимум знать два языка (было даже вывешено соответствующее объявление в комнате отдыха), Алисе разъяснили «императивы марки в части отношений с клиентурой», и больше из магазина ее не беспокоили.

Соглашаясь на все места, которые ей предлагали, проявляя исключительную гибкость, не пасуя ни перед скользящим графиком, ни перед ночными часами, ни перед самой неблагодарной работой, ни перед настроениями начальников на всех местах, ни перед абсурдностью иных задач, она сумела в какой-то мере компенсировать потерю зарплаты. Бывали месяцы, когда, сложив плоды своих временных работ и пособие по безработице, она получала почти прежние 1500 евро.

Но такое случалось редко.

Как правило, ей удавалось получить от 1000 до 1200 евро в месяц. Достаточно, чтобы платить за квартиру, но недостаточно, чтобы жить.

И Алиса стала воровать.

Она воровала, и совесть ее ни капли не мучила. Ей хотелось, чтобы Ахилл ел фрукты, и овощи, и мясо. Чтобы он не страдал от недостатка «основных питательных веществ», упоминавшихся в статьях о питании детей, которые она читала в Фейсбуке. Нет уж, она хотела, чтобы он рос и стал крепким и здоровым мужчиной. Ей попалась, к примеру, статья о том, что иммунная система и костный и мышечный потенциал определяются в процессе роста. Она ничего не хотела оставлять на волю случая.

И поэтому воровала.

Воровать было несложно, достаточно быть осторожной и избегать предметов роскоши, на которых стояли жучки. За винными отделами наблюдали охранники, за отделами одежды и электротоваров тоже. На отдел фруктов и овощей, как правило, всем было плевать. Мясной — когда как.

И Ахилл каждый день получал свой рацион фруктов и овощей.

Но несмотря ни на что — на пособие, на временные работы, на воровство в магазинах, — ей все равно не хватало. Деньги, которые всегда были головной болью, стали наваждением, а жизнь превратилась в непрерывный подсчет.

Тетрадь в линейку с полями (1,45 евро), упаковка пластыря (1,60 евро), дезинфицирующее средство (4,20 евро), аспирин (3,49 евро), банка «Нутеллы» (1,66 евро) (но в этом случае Ахилл взял пасту для бутербродов марки магазина), гель для душа (1,60 евро), шампунь (1,65 евро), стиральный порошок (9,85 евро), ботинки Ахиллу (15 евро в магазине секонд-хенд), физкультурные тапочки Ахиллу (2,80 евро), гигиенические прокладки (1,43 евро), печенье «Орео» (0 евро, оно стоило дорого, Алиса воровала), растворимый кофе (1,63 евро, марка магазина), дезодорант (2,24 евро, была акция два по цене одного, и плевать на соли алюминия), хлеб (46 центов), ветчина (0 евро, ее Алиса тоже украла), сыр (0 евро, украла), зимняя куртка (35 евро, в Н&М, дешевле она не нашла, вещь наверняка была сшита детьми из Бангладеш, она читала об этом статью, но выбора у нее не было). («Да пошли они все со своими статьями», — подумала она.) Шампунь от вшей для Ахилла (4,55 евро, она получила записку из школы и почувствовала себя униженной), экскурсия с классом «посещение фермы» (10 евро), поездка с классом к морю (60 евро, это пробило дыру в бюджете), парикмахер для нее (О евро, она экономила, подстригая волосы сама, получалось не блеск, но кого волнует стрижка безработной бабы?), парикмахер для Ахилла (О евро, его она тоже стригла), конструктор «Плеймобил Египет» (55 евро, сущее безумие, но это был подарок Ахиллу на семь лет), пластмассовый бегемот (3,80 евро), это был подарок на день рождения Нирвелли, одноклассницы Ахилла, чьи родители работали в рекламе и дали дочери индейское имя после поездки в Квебек. Алиса постоянно отслеживала состояние своего банковского счета, и череда расходов разъедала ее мозг, как безостановочно работающая дробильная машина: зубная паста (80 центов), увлажняющий крем (16,30 евро, но, несмотря на сухую кожу, она его не купила: кого волнует сухая кожа безработной бабы?), «Макдоналдс» с Ахиллом (0 евро, потому что они туда так и не пошли, дорого и нечего кормить сына отравой, Ахилл плакал), масло (1,69 евро), яйца (1,59 евро, диетические стоили дороже, она взяла простые)… И каждый день все сначала: снова хлеб, снова масло, снова сахар, снова мыло, снова стиральный порошок, снова гигиенические прокладки, снова кофе, снова «Нутелла» (марка магазина), снова дезодорант, снова экскурсия. Вся жизнь сводилась к постоянному вычитанию, и Алиса знала, что в ее ситуации, когда было уже не в обрез, а откровенно зыбко, она как никогда зависела от малейшей случайности: а если Ахиллу пропишут очки? Или зубные брекеты? А если случится что-нибудь еще более серьезное? А если ее не станет, что оставит она своему сыну? Что с ним будет?

Что бы ни делала Алиса, даже с учетом того, что ей предлагали и что она на этом зарабатывала, ей никак не выкрутиться, положение становилось нестерпимым.

Алиса задумалась: каждый месяц ей не хватало порядка 500 евро. Будь у нее еще 500 евро в месяц, было бы в обрез, как раньше. А с лишней тысячей евро в месяц было бы просто счастье, с лишней тысячей евро в месяц она могла бы даже поехать в отпуск и отложить денег на черный день, хоть немного, на всякий пожарный.

Лишняя тысяча евро в месяц.

Лишняя тысяча евро в месяц.

Как заработать лишнюю тысячу евро в месяц?

Алиса стала просматривать сайты «массажа», предлагаемого женщинами мужчинам. Слово «массаж» означало проституцию на дому. Она изучала объявления: «Магали: примет вас у себя дома для момента ласки, я могу быть нежной или… не очень нежной — 100 евро, 30 минут / 150 евро, 1 час»; «Катя: сенегальская пантера осуществит ваши самые безумные мечты, я знойная женщина, попробуйте — не оторветесь — 120 евро, 30 минут / 150 евро, 1 час»; «Эвелин, высокий класс, французский/английский, момент приятного общения во взаимном уважении — цена по запросу — на скрытые номера не отвечаю»… Объявления сопровождались фотографиями, некоторые из них (например, Катина) были явно фальшивыми, попросту взятыми с порносайтов. Другие (например, Магали) были подлинными любительскими снимками, сделанными (в случае Магали) с отражения в зеркале ванной комнаты в беспорядке. Лицо Магали было грубо затушевано, а из одежды на ней (опять же Магали) были только трусики и лифчик из белых кружев. Надо сказать (этот пункт был очень важен для Алисы), что многие женщины, предлагавшие услуги, выглядели (по крайней мере, на фотографиях) молодыми и атлетически сложенными, но нашлось немало и зрелых женщин (как Магали), демонстрировавших совершенно заурядные тела: ни безобразные, ни красивые, бледноватые, полноватые, тела, на которых годы оставили свои пометы.

Алиса быстро прикинула в уме: допустим, ей удастся принимать двух клиентов в неделю, по 100 евро с каждого. Это будет 200 евро в неделю. То есть 800 евро в месяц. Она задумалась, не противно ли ей будет стать проституткой. И решила, что перспективу заниматься любовью у себя дома с мужчинами по своему выбору, которые будут давать ей за это деньги, нельзя назвать проституцией в полном смысле слова, а если и можно, то это все же не так ужасно, как торговля живым товаром, — она слышала много историй про девушек с Востока, едва достигших совершеннолетия, которых сутенеры выпускают на панель. То, что планировала Алиса, было просто «попыткой свести концы с концами». Она вспомнила статью о проституции, о психологическом ущербе, об отношении к телу женщины как к вещи, о давлении патриархата. Но Алисе нужны были эти деньги, «и пошли они все со своими статьями», — подумала она.

В тот же вечер, когда Ахилл был поглощен очередной серией «Детей шпионов», Алиса сделала (своим телефоном) пять снимков в зеркале ванной. С помощью бесплатного приложения для ретуши фотографий она немного поиграла светом, насыщенностью и контрастом, чтобы изображение выглядело хоть немного покрасивее, и затушевала лицо. Она открыла аккаунт (бесплатный) на сайте объявлений, выложила фотографии и написала: «Синтия: принимаю днем почтенных и воспитанных мужчин». Объявление было не очень зазывное, даже немного неприветливое, Алиса решила, что так меньше риска привлечь внимание извращенцев. Если не сработает, она изменит текст, но пока подождет, там будет видно. Она выложила объявление с электронным адресом, созданным специально для этого случая: cynthiacaline@gmail.com.

Ответ поступил назавтра. Мужчина по имени Мишель писал ей:

Алиса ответила:

Мишель ответил:

Алиса немного подумала, представила вкус спермы незнакомого мужчины, поморщилась и ответила:

Мишель ответил:

Алиса написала:

Мишель ответил:

Алиса подумала, что с CIM одно свидание принесет ей 200 евро.

ответила она и написала адрес своей квартирки на улице Пехоты.

Ближе к вечеру, когда Алиса собиралась за Ахиллом в школу, на адрес cynthiacaline@gmail.com пришло еще два письма. Автор первого, мужчина, подписавшийся «Анри», спрашивал, «практикует ли она уро». Алиса посмотрела в Гугле, что это такое, и, когда поняла, решила не отвечать Анри. Второй мужчина за подписью «ПР» писал:

На это письмо Алиса тоже не ответила. Все равно на завтра она уже назначила Мишелю.

На следующий день, поджидая Мишеля, она приняла душ (гель для душа, «снимающий усталость» с запахом орхидеи марки «Карфур», 1,30 евро, 250 мл, это был самый дешевый), намазалась кремом для тела («Нивея» софт для тела/лица/рук, 1,98 евро тюбик), побрила подмышки и лобок, слегка накрасилась и надела коротенькую ночную рубашку персикового цвета, которую купила несколько лет назад во время романа с Натаном (да так и не обновила). Она навела порядок в квартире, убрала игрушки, которые Ахилл разбросал в гостиной, постелила чистые простыни и покрывало и положила на ночной столик упаковку презервативов «Дюрекс классик нейчурал» (4,15 евро, самые дешевые, она запала было на гамму «Риал филинг», но они были на 6 евро дороже).

Мишель позвонил в дверь в 11 часов минута в минуту. Алиса поймала себя на том, что совершенно не волнуется, она настроилась по-деловому, ее ждет работа, и она сделает ее профессионально и добросовестно, как уборку банка, как инвентаризацию. Мишель оказался мужчиной средних лет и среднего роста. Все в нем казалось средним, даже одежда, даже туалетная вода были средними. Он был просто никаким. Он пытался держаться непринужденно, но Алиса видела, что гость нервничает, и его нервозность, как ни странно, ее успокоила. Она спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить.

— Нет, нет, спасибо, — ответил он, изо всех сил стараясь быть раскованным, но это ему удавалось плохо.

Алиса сказала:

— Стало быть, с CIM будет двести евро.

Прозвучало резковато, однако наверняка именно так действуют профессионалки. Мишель достал из кармана четыре банкноты по пятьдесят евро (он приготовил их заранее). Только тут до Алисы дошло, что она не подумала, куда убрать деньги. Она прошла в кухню и сунула банкноты под кофеварку. Вернулась и повела Мишеля в свою комнату.

— Красиво, — оценил он.

Довольно-таки бессмысленное высказывание, потому что в комнате Алисы не было ничего особенно красивого. Он сказал это, просто чтобы что-нибудь сказать, пытаясь скрыть свою нервозность. Она ответила:

— Одежду можешь положить на стул.

Он разделся. У него был довольно худой торс, но мускулистые ноги. Наверно, играл в теннис. Она спросила:

— Ты теннисист?

— Нет. Но я играю в пинг-понг в клубе несколько раз в неделю. Участвую в региональных соревнованиях.

— А, хорошо! — ответила она.

Член у него был тоже средний. Ни большой, ни маленький. Совершенно никакой кусок плоти, свисающий между ног никакого мужчины. Алиса тоже сняла персиковую ночную рубашку. Мишель посмотрел на нее.

— Ты красивая, — сказал он.

Она подумала, что это такая же бессмыслица, как и похвала комнате. Она прекрасно знала, что красивой ее назвать нельзя.

— Спасибо.

Он лег на кровать. Алиса пососала его. У него встал. Она надела ему «Дюрекс классик нейчурал», смазала влагалище гелем-лубрикантом «Спирит оф лав» со вкусом банана (4,29 евро), он лег на нее, она почти ничего не почувствовала. Его манера двигаться тоже была никакая. Взад-вперед, в никаком мерном ритме метронома, настроенного на сто ударов в минуту. Она застонала, чтобы подбодрить его.

— О да, да… Так, дорогой, хорошо, — говорила она, чувствуя себя смешной.

Он спросил, можно ли взять ее сзади. Она ответила: «Да, да». Потом еще немного постонала, и через некоторое время он сказал:

— Я сейчас кончу.

Поскольку CIM входил в стоимость, Алиса сняла с него презерватив и еще пососала. Он действительно кончил, вкус был тоже никакой, вроде чуть солоноватого аниса, она украдкой сплюнула на простыню, подумала, что придется стирать, это ее разозлило. Мишель лежал на кровати, не двигаясь, с закрытыми глазами. Алиса испугалась, что он умер. Она читала в статьях о том, как мужчины лишаются жизни во время полового акта. Но тут он вздохнул, это был вздох блаженства, и она подумала: «Да пошли они все со своими статьями». Мишель встал. Алиса тоже. Мишель быстро оделся. Алиса набросила рубашку. Ей хотелось почистить зубы и принять душ. Когда Мишель зашнуровал свои никакие ботинки, надел свою никакую куртку и взялся за ручку двери, он сказал:

— Было здорово, ты горячая штучка!

Алиса почувствовала, как что-то очень-очень холодное обвилось вокруг ее сердца. От этого ей стало одновременно ужасно грустно и муторно. Так муторно, что подкосились ноги, но виду она не подала.

— Да, — только и ответила она.

Позже, когда Алиса чистила зубы под душем, в голове всплыло слово «штучка». Мишель бросил ей его, словно плюнул в лицо, и этот плевок вошел в ее тело мерзким паразитом.

Она плакала.

Плакала, потому что чувствовала себя жалкой.

Плакала, потому что поняла, что никогда больше не сможет этого сделать.

Плакала, потому что поняла, что, коль скоро она никогда больше не сможет этого сделать, ей не свести концы с концами. Выхода нет.

Она плакала, потому что поняла, что на всю жизнь обречена влачить нищенское существование.

И вот тут-то всплыло воспоминание о Северине. Оно было горьким и мучительным и всколыхнуло в ней нечто такое, что она сразу поняла: это ярость.

Алиса забрала 200 евро, которые спрятала под кофеварку, и положила их в бумажник, она знала, что на эти деньги сможет покупать еду в ближайший месяц.

А потом?

Потом была пустота, пропасть.

Потом была черная дыра.

На жуткую долю секунды ей захотелось убить Ахилла, а потом себя. В газетах появятся заголовки: «ДРАМА ОТВЕРЖЕННОСТИ», «ТРАГЕДИЯ НИЩЕТЫ».

Алиса села на смятую постель рядом с пятном спермы, которую она выплюнула, — оно уже подсохло. Она знала, что никогда не сможет убить своего сына. На это она попросту была неспособна. Еще на долю секунды, такую же жуткую, она представила себе, что ничего не будет делать, «пусть идет как идет», что ей придется переехать из своей квартирки на улице Пехоты в грязную комнатушку подешевле, а потом и эту грязную комнатушку придется покинуть и оказаться на улице. Она сказала себе, что и Ахиллу некуда деваться, он последует за ней в этом падении и будет бессильным свидетелем распада их жизни. Что рано или поздно социальные службы заберут у нее ребенка и поместят в приемную семью, она будет иметь право его навещать, но со временем он станет стыдиться ее, не захочет больше видеть, а для нее не видеться больше с Ахиллом будет крайней точкой нищеты, этой жути, которую не назовешь ни жизнью, ни смертью. Лишь долгим и одиноким адом.

Тогда-то и всплыло воспоминание о Северине.

Она вспомнила тот день, проведенный у нее в гостях, вспомнила, как безупречны и непринужденны были ее родители, какое блаженство царило в красивом доме, какой в нем были свет и запах высоких гор, вершин Олимпа, в которых она тогда купалась.

Алисе было интересно, что с нею сталось. Она ничего о ней не знала, с тех пор как Северина перешла в другую школу в конце того года, когда они подружились. Она поискала ее имя в Фейсбуке и нашла. Северина окончила высшую коммерческую школу. Она работала в компаниях с замысловатыми англосаксонскими названиями, в альбоме под названием «BEST DAYS» (лучшие дни) ее можно было увидеть в роскошном свадебном платье, она красовалась, высокая, белокурая, стройная, с белоснежными зубами и атласной кожей, с победоносным видом чемпионки по конному спорту, выигравшей кубок. На згой свадебной фотографии она держала под руку высокого молодого человека, на вид то ли швейцарца, то ли монегаска, у него было лицо принца эпохи Ренессанса с примесью чемпиона авторалли. Альбом собрал больше двухсот лайков, а среди массы восторженных комментаторов были и родители Северины, которых Алиса сразу узнала, настолько они не изменились: всё такие же улыбчивые, всё такие же непринужденные, всё такие же симпатичные. Далее шли другие альбомы и другие фотографии, позволившие Алисе составить представление о жизни Северины: каникулы в горах в Вальмореле, где у семьи, очевидно, было свое шале, каникулы у моря в «Клуб Мед Пунта Кана», рождение мальчика, которого назвали Альбером, потом маленькой Луны. Каникулы с Альбером и Луной в Вальмореле. Альбер получает в подарок цыпленка, Луна медвежонка, Альбер играет в снежки, Луна получает первую звездочку, Альбер вторую звездочку, Луна третью звездочку, потом бронзовую звездочку и наконец золотую звездочку. Фотографии детей на катамаране, у штурвала швейцарско-монегасский принц. «Какие красивые белокурые и загорелые дети», — подумала Алиса. Фотография всей семьи перед пирамидами (она собрала сто пятьдесят лайков, а родители Северины снова комментировали: «Сколько пройдено дорог»). У Алисы защемило сердце, когда она вспомнила свои каникулы в Хургаде. Время шло, шли чередой публикации Северины: еще альбомы, еще фотографии; Северина стала дамой в возрасте, но не подурнела, возраст лишь словно патина осел на ее лице, волосы еще больше походили на каскад золота, зубы на жемчужины, а тело казалось как никогда готовым к триатлону. Наконец, последнюю публикацию, всего несколько месяцев назад, иллюстрировала фотография женщины, занимающейся тай-чи на берегу Индийского океана. Северина написала: «Твоя вторая жизнь начинается, когда ты понимаешь, что жизнь у тебя лишь одна». Потом были ее фотографии в ашраме в Керале, где она обучалась аштанга-йоге. Северина была окружена белыми мужчинами и женщинами, задрапированными в шафранные сари, а перед ней стоял полуголый старик-индиец. Она написала: «Life is an experience #yoga #feellife #beyourself»[4] (триста лайков).

Алиса завидовала. Ей самой это не нравилось, но приходилось признать: ожог, который она чувствовала внутри, как будто обугливший ей сердце, ледяная рука, сжимавшая горло, липкая дрожь, пробегавшая по телу, — все это была зависть, концентрированная зависть, выработанная железами ее унылой жизни. Но в этой зависти было и кое-что еще: в ней были сгустки, твердые, как кремень, черные, как зимние ночи, острые, как бритва. Это был гнев. Тоже концентрированный. Зависть и гнев к тем, у кого есть деньги. Она читала статьи о счастье, в которых психологи писали, что деньги фактором счастья являются редко, что важно качество социальных отношений, возможность «реализовать себя в чем-то», что надо «культивировать уважение к себе», «мириться с прошлым», «развивать свою креативность».

«Да пошли они все со своими статьями», — подумала Алиса. Она понятия не имела, какими могут быть эти чертовы ключи к счастью, зато хорошо знала, что нехватка денег — это настоящий ужас. Что можно быть потерянной, подавленной, одинокой, можно не иметь планов на будущее, не знать, как реализовать себя, можно ошибаться в людях, потерять уважение к себе, не быть креативной, можно знать, что в конце всегда ждет смерть, все можно, но лучше с деньгами!

Деньги, деньги, деньги, деньги, деньги, ей нужны были деньги. Не важно, каким путем, ей надо было достать денег. Она пыталась их заработать честным трудом, не вышло. Работа ничего не дает, это лапша, которую вешают на уши работающим. Работа позволяет только выживать в обрез, но оставляет вас на милость превратностей жизни. Она пыталась обойтись «подручными средствами», занявшись проституцией (Алиса повторила слово вслух, раздельно, по слогам: «про-сти-ту-ци-ей!»), но про-сти-ту-ци-я грозила подорвать ее душевное здоровье, а приносила все равно мало.

Зависть, смешавшись с гневом, смешавшись до кучи с острым сознанием неотвратимости нищеты со всеми ее ужасами, так ударила ей в голову, что ее зашатало. Она пнула ногой дверь платяного шкафа и даже не почувствовала боли. Ей почти полегчало. Она еще раз пнула дверь ногой, громко выругавшись: «Твою мать!», и дверь сломалась. Да, ей полегчало! Полегчать-то полегчало, но проблему не решило: если она ничего не сделает, ее ждет нищета. Нищета для нее и нищета для Ахилла, который будет расти в ней, как крыса за плинтусом, и все его детство пройдет в тени нехватки денег, это детство будет садом на северной стороне, и за этим детством последует, как предсказывает статистика, такая же убогая жизнь, похожая на жизнь ее матери: жизнь «на краю», жизнь в шатком равновесии.

Алиса еще поломала голову, что же она может сделать, чтобы избежать этого, но так ничего и не придумала. Она представила себе ограбление банка, но об этом не могло быть и речи, она понятия не имела, где могла бы достать оружие, да и все равно деньги в банках давным-давно не хранятся. Она представила себе хакерскую аферу в Интернете, но это требовало технических знаний, которых у нее не было и в помине. Наступил вечер, она пошла за Ахиллом в школу. Приготовила ему на ужин макароны (49 центов). Макароны без мяса, только с банкой томатного соуса (1,25 евро) и оливковым маслом (4,35 евро за литр).

Нищенские макароны.

Она думала обо всех детях, у которых в такой же тарелке макарон были мясные тефтели, настоящий тертый пармезан, свежий базилик, порезанный ножницами, думала, и зависть и гнев снова поднимались в ней. Ахилл — он был такой красивый, такой милый, такой ласковый, а жизнь его ожидала такая суровая. Жизнь плевать хотела на его доброту и милоту, ей, жизни, на все наплевать, жизнь — не друг, жизнь — враг! Алиса почти не спала этой ночью, и ее обрывочный сон был полон таких тягостных сновидений, что утром ей показалось, будто она всю ночь воевала.

Потом, когда она вела Ахилла в школу и, проходя мимо дорогих частных яслей «Манеж Серебряной лошадки», увидела внушительные «рейнджроверы», «Теслы» и БМВ, припаркованные двойным рядом, из которых выходили богатые родители с богатыми младенцами, у нее родилась идея. Идея безумная, идея опасная, такие идеи прорастают только из отчаяния.

Но это была идея.

Идея — это лучше, чем ничего.

Несколько дней идея вызревала в ней, как фрукт на дереве. Этот фрукт Алиса детально рассмотрела, обнюхала, взвесила. Потом, рассмотрев, обнюхав и взвесив, она снова прошла мимо «Манежа Серебряной лошадки», чтобы проверить свою идею: ясли находились на узкой улице, мест для парковки почти не было, родители парковались кое-как, в два ряда («Как все богатые, — подумала Алиса, — бросают свои тачки, и плевать им на последствия»). Иногда случалось так, что родитель ставил переноску на тротуар, пока доставал из багажника коляску, или даже оставлял младенца в коляске почти без присмотра, отвернувшись поболтать с другим родителем («С ума сойти, сколько же у них времени, у этих богатых!» — подумала Алиса). Алиса возвращалась туда несколько дней кряду; стараясь незаметно затесаться к богатым родителям, она тщательно причесывалась, надевала свое лучшее платье и делала непринужденный вид, который считала «богатым видом». Как бы то ни было, никто не обращал на нее внимания. Именно этого она и добивалась. Наконец, однажды вечером, ложась спать, она сказала себе: «Я сделаю это завтра, что бы ни случилось, сделаю завтра». Решение было твердым, она поклялась себе, что не пойдет на попятный, эта решимость возбуждала ее и повергала в ужас, она словно перешла в другое измерение и знала, что, как бы ни обернулась дело, завтра ее жизнь станет совсем другой. Алиса с трудом уснула и проснулась задолго до будильника. Воспользовавшись ранним часом, она решила технические вопросы: надела резиновые перчатки, в которых мыла посуду (чтобы не оставить отпечатков пальцев), взяла из портфеля Ахилла листок бумаги, из каталога гипермаркета вырезала буквы и наклеила фразу:

Электронный адрес был одноразовым, зашифрованным и без IP-адреса, значит, его нельзя было отследить (для этого необязательно быть компьютерным гением, простой поиск в Гугле — и она проделала процедуру в два клика). Алиса спрятала листок в сумку и приготовила Ахиллу завтрак, «Нестле Шокапик» за 5,87 евро, это были самые дорогие хлопья, она купила их накануне именно поэтому, плевать, что самые дорогие, она даже радовалась, покупая самые дорогие и думая, что скоро будет в том чудесном измерении, где деньги не проблема.

Встал Ахилл, он с удовольствием поел «Шокапик», а она смотрела, как он ест, с чувством острого счастья. Они вышли из дома и сели в автобус. Как всегда по утрам, Ахилл болтал без умолку, обо всем и ни о чем, о мультике, о школьном друге, о школьной подруге, о школьной учительнице, о светящемся мячике и машинке, которая превращалась в робота. Алиса из-за своего плана с трудом могла сосредоточиться. У нее колотилось сердце, руки взмокли, она говорила невпопад «А? Да? Вот как? Здорово…» Наконец она оставила сына в школе и, глубоко вдохнув, направилась к «Манежу Серебряной лошадки». От нервного напряжения было странное ощущение в кончиках пальцев, как будто их заморозили, в горле пересохло, а поле зрения стало узким черным туннелем со слабым светом в конце. Подходя к яслям, она вся дрожала. Внутренний голос твердил ей: «Не делай этого, не делай этого, не делай этого!» Но другой голос, который был громче, повторял: «Сделай это! Сделай это! Сделай это!» На улице царила привычная утренняя суета, родители входили в ясли и выходили обратно, оставив там сонных детей, машины парковались кое-как. Алиса достала телефон и сделала вид, будто занята важным разговором. Она говорила: «Да… Да… Я знаю, что он это сказал… Но ты не должна с ним считаться… В этой ситуации важно понять, какие у тебя перспективы роста на предприятии… Ты должна суметь отпустить ситуацию, иначе Андре не выдержит… Он только на вид крепкий, а на самом деле слаб… Еще до твоего прихода он был в депрессии…»

Алиса несла всю эту чушь, не сводя глаз с движения родителей и машин. Она приметила младенца в бежевой переноске. Отец поставил ее на тротуар рядом с машиной и вошел в ясли с маленьким ребенком, который едва умел ходить. Алиса на секунду задумалась, почему он попросту не оставил младенца внутри машины, пока отведет малыша в ясли. Она не знала почему и решила, что отец, должно быть, начитался жутких заметок из хроники происшествий о младенцах, оставленных в машине и умирающих от жары. Как бы то ни было, младенец был здесь, в переноске, на тротуаре, рядом с «фольксвагеном туран» медового цвета. По всей вероятности, у нее было не больше тридцати секунд, прежде чем папаша выйдет из яслей. Это был идеальный случай. Лучшего ей не найти!

«Не делай этого!» — сказал первый внутренний голос.

«Сделай это!» — отозвался второй внутренний голос.

Алиса убрала телефон в сумку, достала записку и подсунула листок под дворник так быстро, что никто не обратил внимания. Она склонилась над корзинкой, в ней действительно был младенец, спавший крепким сном младенца.

«Не делай этого!»

«Сделай это!»

Алиса взяла корзинку.

Она была на грани паники.

Полнейшей, абсолютнейшей паники, но она не подала виду. Пошла по улице, завернула за угол и продолжала идти. Она не сомневалась, что отец в эту самую минуту, выйдя из яслей, куда зашел лишь на минуточку, обнаружил исчезновение младенца. Она надеялась, что, прежде чем поставить на ноги ясли, родителей на улице и полицию, он найдет записку под дворником и поспешит домой, чтобы написать ей по электронной почте, — это был идеальный сценарий.

Все остальные сценарии грозили осложнениями.

Она шла довольно долго и, отойдя достаточно далеко, остановилась на автобусной остановке. Ей казалось, что на нее смотрят. Она постаралась убедить себя, что ей это только кажется. Где-то завыла сирена полицейской машины. Алиса подумала: «Это за мной! Меня ищут, они едут». Но сирена удалялась. Через бесконечно долгое время пришел автобус, и она села. Час пик уже прошел, народу было немного, и ей удалось сесть, поставив корзинку на колени. Она посмотрела на младенца, он был красивый, очень красивый, она была почти уверена, что это девочка, и тут старая дама рядом с ней сказала:

— О, какой красивый ребенок!

Алиса улыбнулась ей и поблагодарила.

— Сколько ему? Месяца три?

Алиса ответила:

— Да, три месяца и несколько дней.

На мгновение ее вдруг захлестнула огромная волна грусти: она корила себя за жестокость, она видела себя Горгоной, приносящей в жертву невинность, что она сделала с этим ребенком? С ребенком, который ничего ни у кого не просил, который только хотел, чтобы его любили, и любил в ответ. Алиса почувствовала, что сейчас заплачет, и заплакала. Безмолвные, но неудержимые рыдания рвались из груди. Старушка это заметила. Она протянула ей носовой платок:

— Все хорошо… Все хорошо… Дети и вправду могут быть очень утомительны… Так что иногда можно расслабиться, ничего…

Алиса высморкалась и сказала:

— Да… Вы правы, все хорошо.

Она вышла из автобуса за остановку до своей. Сделала крюк, чтобы зайти в супермаркет, куда никогда не ходила. Нести корзинку стало тяжело, ручка натерла ладонь, спина болела. Она положила корзинку в тележку супермаркета, младенец открыл глаза, красивые карие глазки. Алиса улыбнулась ему и сказала как могла ласково:

— Ну что? Ну что? Все хорошо? Мы поспали? Сейчас кое-что купим и пойдем домой.

Она молилась, чтобы ребенок не заплакал, и он не заплакал. Он смотрел на нее немного удивленно, пока она покупала три коробки молочной смеси для младенцев («Нан Оптипро», 1800 граммов, 15,80 евро). Еще она купила бутылочку («Филипс Авент», 10,20 евро), пеленки («Алоэ Вера», 2,78 евро за 2x72 штуки) и памперсы «(Ультра Драй Стреч» 7–18 кг в экономичной упаковке, 100 штук за 14,89 евро). Она расплатилась, а ребенок все смотрел на нее.

Дойти до дома с сумкой с покупками в одной руке и корзинкой в другой было сущей пыткой. Алиса пришла домой, обливаясь потом и не чувствуя пальцев. Она поставила корзинку на стол, отвязала ребенка и взяла его на руки.

От него хорошо пахло — такой славный теплый запах бывает только у младенцев. Крошечные ручки цеплялись за нее. Она положила его на свою кровать, чтобы переодеть, и, распеленав, убедилась, что это действительно девочка. Алиса задумалась, как же ее зовут, и решила, что лучше всего на ближайшие несколько дней, для Ахилла, который непременно будет задавать вопросы, придумать ей временное имя. Она еще подумала и сказала:

— Агата, маленькая Агата… Будешь Агатой?

Агата не возражала. Она схватила край пеленки и тянула его в рот.

— Нет, нет, — сказала Алиса и дала ей пластмассовую погремушку, которую нашла на дне корзины.

Алиса приготовила бутылочку из молочной смеси и минеральной воды и предложила ее Агате; та выпила с удовольствием, и Алиса с удовольствием смотрела, как она с удовольствием пьет.

Потом Агата уснула на руках у Алисы, она положила малютку на свою кровать и обложила подушками, чтобы та не упала во сне. На телефоне она проверила адрес radical7582@guerilla.info, но писем не было. Ей стало страшно, как бы отец Агаты (она уже привыкла звать ее Агатой) не сообщил в полицию. Если так, полиция непременно станет задавать вопросы другим родителям: «Вы заметили кого-нибудь? Видели что-нибудь необычное?» Наверняка полицейские просмотрят камеры наблюдения на соседних улицах. Алиса подумала, что сделала глупость, не обратив внимания на камеры. Будет как с террористами, покидающими место теракта: их всегда находят. Или, может быть, родители Агаты еще совещаются между собой и скоро ей напишут. На этот случай у нее уже был готов ответ: «Ваша дочь у меня, с ней хорошо обращаются. Я верну ее вам за 50 000 евро».

Насчет суммы она долго колебалась. 50 000 тысяч евро — не так уж много, примерно столько стоит «туран» отца вместе с машиной матери (в представлении Алисы это был «мини-купер»). Попроси она больше, они бы раздумывали, искушение обратиться в полицию было бы сильнее. На 50 000 тысяч евро им будет легче решиться. А для нее 50 000 тысяч евро — это прожить два года в финансовом спокойствии и отвезти Ахилла на каникулы к пирамидам по-настоящему. И сводить его в ресторан, и готовить ему спагетти с мясом, и перестать все время подсчитывать. А потом, когда ей опять понадобятся деньги, что ей мешает сделать то же самое, она украдет другого младенца, не так уж это оказалось и трудно. Таким образом, у Ахилла будет беззаботное детство. Если у него возникнут трудности в школе, она сможет нанять частных учителей, сможет отдать его на теннис, уж она сделает его человеком, идеально приспособленным к этому миру, где деньги служат единственной гарантией спасения души.

Алиса считала свой план простым и действенным.

Алиса считала свой план идеальным.

Время шло, но никто ей так и не написал. Это начинало ее тревожить. Она зашла на сайт полиции, но нигде не было упоминания о похищении младенца у «Манежа Серебряной лошадки». Наступил вечер, ей пора было идти за Ахиллом в школу.

Она положила Агату в корзинку, спустилась, надеясь не встретить никого из соседей, и села в автобус.

В школе, увидев младенца, Ахилл спросил:

— Кто это?

— Я должна позаботиться о ней несколько дней. Друзья уехали, а взять ее с собой не могли.

Она понимала, что оправдание глупее не придумаешь. У нее и друзей-то не было, которые могли оставить ей ребенка, уезжая. Но Ахилл только спросил:

— Как его зовут?

— Агата, это девочка.

— А что она ест?

— Молоко. Она еще маленькая.

В автобусе, склонившись над телефоном, Алиса еще несколько раз проверила временный почтовый ящик, но он был безнадежно пуст. Дома она искупала Агату под любопытным взглядом Ахилла. Потом дала ей бутылочку с теплым молоком, малютка выпила, глазки у нее закрывались, она уснула, и Алиса, как и утром, положила ее на свою кровать, обложив подушками. Ночью Агата проснулась. Она плакала. Тихий, отрывистый, хрустальный плач. В полусне Алиса надеялась только, что она не заболела. Ведь если девочка заболеет, ее ни в коем случае нельзя показать врачу, но потом Алиса вспомнила, что малютке всего три месяца, а в три месяца младенцы просят есть по ночам. Она приготовила бутылочку и дала ей. Агата выпила и погукала немного, очень, на взгляд Алисы, мило. Алиса поцеловала ее в лобик. Агата уснула. Алиса снова проверила почтовый ящик, писем по-прежнему не было.

«Да что они себе думают?» — рассердилась Алиса, совершенно не понимая поведения этих родителей. В голове закрутились мрачные мысли: что, если они не пишут, потому что сообщили в полицию и она уже вышла на след? Или они наняли частного детектива и он уже здесь, за ее дверью? Алиса прислушалась, и ей показалось, будто она что-то слышит, но нет, ничего, может быть, ветер, или дверца машины хлопнула в ночи. Она уснула, но беспокойным сном, одолеваемая страхом, близким к панике, и проснулась совсем без сил. Агата рядом с ней весело щебетала, играя уголком подушки. Алиса улыбнулась ей, Агата улыбнулась в ответ, и Алисе захотелось плакать, потому что эта улыбка тронула ей сердце. Она приготовила бутылочку, Агата выпила. Встал, в свою очередь, Ахилл, и первым, о чем он спросил, было: «Как спал ребенок друзей?»

Позже, за завтраком, Алиса спросила его:

— Ты можешь пойти в школу один, ты ведь уже большой?

— Да запросто, — ответил Ахилл.

— И домой тоже вернешься сам.

— Да.

Алиса почувствовала огромную гордость за сына. Он такой храбрый. Такой решительный. Такой умный. Она поцеловала его и сказала:

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Ахилл.

Он тоже поцеловал ее, поцеловал Агату и с большим ранцем за спиной ушел в школу.

Алиса еще раз проверила почту.

На миг ее сердце остановилось.

На этот раз в ящике было сообщение.

Сообщение следующего содержания:

Алисе показалось, что она проваливается в воздушную яму. Она села. Неужели она ошиблась машиной? Или это уловка? Она вдруг почувствовала, что с нее хватит, и написала:

Она думала, что ответ снова не придет еще сутки, но он пришел почти тотчас:

Алиса схватилась за голову.

Если она ошиблась ветровым стеклом и похитила ребенка у кого-то другого, то:

— этот человек не получил записку, а следовательно:

— этот человек не получил предостережение и требование выкупа, а следовательно:

— этот человек поставил бы на уши ясли и полицию, и в ближайшие часы было бы экстренное сообщение, заголовки в газетах, поиски;

— но ничего этого не было.

Это не лезло ни в какие ворота! А тип, который ей отвечает, похоже, и в самом деле не понимает, о чем речь. Она решила больше ему не отвечать. Там будет видно.

Шли часы, Агата проснулась и звала ее. Алиса нашла в комнате Ахилла пластмассового жирафа и принесла девочке. Поиграла с ней немного, потом, не выдержав, взяла телефон и написала:

Ответ пришел через пять минут:

Алиса закусила губу. Либо этот тип мастерски ломает комедию, либо действительно не знает, о чем идет речь. А если он не знает, тогда откуда взялся младенец, маленькая Агата, которая сейчас спит на ее кровати? Пока она ломала голову и кусала изнутри щеку, пришло еще одно письмо:

Алиса разозлилась.

Он совсем ку-ку, этот тип?

написала она.

Алиса была убита.

Этот тип не врал.

И никто не хватился ребенка.

Как будто этот ребенок был ничей.

Тут проснулась Агата. Пора было ее кормить.

Том начал читать романы, чтобы его оставили в покое на переменах.

Ему было тогда шесть лет, и два года назад психологи сказали его родителям, что у него «нет способностей», чтобы преуспеть в классическом образовании.

Том был «неспособным».

Другие родители, наверно, возмутились бы результатами тестов, другие родители обратились бы за вторым мнением, другие родители усомнились бы в толковании врачами кривизны начерченных линий, нечеткости нарисованных фигур и приблизительности суждений маленького мальчика, но родители Тома смирились с диагнозом. Родители Тома приняли его без протеста, наоборот, с некоторым даже облегчением, в той мере, в какой это подтверждало их предчувствия: они знали, всегда знали, они догадывались с первого дня, что их ребенок «не такой, как все».

Родители Тома любили Тома.

У отца Тома было детство, полное страдания, глухого, густого и сумрачного, о котором Том знал мало (внезапная смерть матери при трагических обстоятельствах). Потом отец стал ученым-математиком, жил замкнуто, в строгом и абстрактном мире цифр, вдали от безжалостного мира, отнявшего у него мать и укравшего детство, который он в ответ презирал и которого в то же время боялся.

Отец Тома любил Тома.

Он любил его так, будто его сын был диковинным артефактом, творением странным, уникальным, экспериментальным, одновременно оригинальным и непродаваемым, хрупким созданием, практически неприспособленным к миру людей, и тот факт, что его сочли «неспособным», был для него в конечном счете в порядке вещей. Это было подтверждение тому, что реальный мир, мир несовершенный, мир, который был лишь черновиком мира или плохо продуманным алгоритмом, не был готов принять «таких людей, как они».

Мать Тома любила Тома.

Мать Тома, потомок люксембургского более или менее аристократического рода, потерявшего все в силу лени и некомпетентности, по жизни была артисткой.

Артисткой, не занимавшейся никаким искусством в частности: она не рисовала, не писала, не лепила, не танцевала и не пела. Но пусть даже конкретно она ничего не делала, она все равно была артисткой, поскольку представляла собой само воплощение Искусства. Конкретные, материальные и осязаемые вещи, составляющие действительность, были для нее грубы и скучны. Действительность была ей интересна лишь через призму оперной арии, красок картины или строк замысловатого романа, предпочтительно германского и по возможности мертвого автора.

Мать Тома любила своего сына, поскольку с первых минут она увидела в нем венец миллиардов лет эволюции живого, совершенство в образе человеческом, не полубога, но самого настоящего бога, несказанной красоты и невообразимого ума, которому суждено будет оставить самый глубокий след в Истории. Он был увертюрой к «Тангейзеру» Вагнера, он был «Волшебной горой» Томаса Манна, он был «Портретом Адели Блох-Бауэр» Густава Климта.

Таким образом, для матери Тома (как и для отца) тот факт, что их сын был вынесен психологами за рамки нормы, которые, в сущности, лишь стоят на страже конформности, был абсолютно в порядке вещей. Быть непонятым, как не были поняты Эйнштейн, Галилей, Дарвин и даже Иисус — это неотъемлемое свойство гениев.

Вполне естественно, что и сам Том считал, будто ему уготована необыкновенная судьба.

Разумеется, на тот момент никто, за исключением его родителей и его самого, этого еще не знал, но ничего страшного, было даже приятно быть пока просто ребенком среди многих детей. Подобно какому-нибудь супергерою, Том решил никому не открывать своей исключительности. Среди других взрослых или других детей, в магазинах, где они с родителями делали покупки, на Рождество, которое они всегда проводили в Люксембурге в доме бабушки с дедушкой, в автобусе, когда ему случалось ездить общественным транспортом, с ним разговаривали как с ребенком и обращали на него не больше внимания, чем на любого другого ребенка, но его это не волновало: все эти люди однажды, через несколько лет, поймут, что этим встречным ребенком был он, Том.

Том Петерман.

Тот самый Том Петерман.

Но пока, в ожидании свершения своей судьбы, Тому пришлось столкнуться с двумя сторонами реальной жизни. Прежде всего, с первой стороной — что бы там ни говорила его мать, он был отнюдь не красавцем: маленький, щуплый, болезненно бледный, а необычной формы уши, большие и оттопыренные, стоили ему многих насмешек типа «Привет, слоненок Дамбо!», на которые он, за неимением лучшего, отвечал, лишь пожимая плечами. Была и вторая сторона: диагноз психологов обрек его на то, что в свое время называлось «вспомогательным обучением», то есть на школу с детьми, которых, как и его, сочли неспособными получить классическое образование.

Тому было шесть лет, и другие дети, гулявшие с ним на школьном дворе, были в большинстве своем жуткими: например, большая толстая девочка, по-животному молчаливая, нечто зловредное, могла без всякой причины выплеснуть на избранную наугад жертву заряд непонятной ярости. Или мальчик, которого судья перемещал из одной приемной семьи в другую, каждый раз меняя ему фамилию, он никогда ничего не понимал, но его сумрачная харизма позволила ему сколотить целую банду, которая придумала себе развлечение: воровать на переменах шапку и варежки Тома. Был еще хромой мальчик, слюнявый, сопливый, липкий, бледный и вдобавок заика, вонючий и трагически ласковый, воспылавший к Тому экзальтированной любовью до навязчивости. После нескольких месяцев муки мученической Тому удалось убедить учительницу, что «ему больше нравится в классе» и «вообще не нужна перемена». Учительница в этой просьбе увидела подтверждение «странности» Тома, того, что он ребенок «с проблемами», тем более серьезными, что они трудно поддаются выявлению, и заключила, что в конечном счете психологи не ошиблись. Так что он продолжал выходить на перемены, а педагогический совет написал его родителям, уведомив их, что ребенок нуждается в серьезной помощи психолога, который, выражал надежду педагогический совет, пропишет ему лекарство. Родители Тома загорелись, пришли в восторг, были польщены тем, что их сын такой неприспособленный, и отправили его к психоаналитику. Тому пришлось в кабинете, украшенном африканскими масками, рассказывать свои сны мужчине, носившему рубашки с воротничком Мао. Чтобы доставить удовольствие родителям, можно сказать, из лояльности, он придумывал самые неправдоподобные, двусмысленные, амбигуэнтные сны, сценарии которых составлял из обрывков подслушанных разговоров родителей вперемешку с фрагментами комиксов или рекламы дезодоранта:

— Мне приснилось, что соседкина дочка забыла ключи. Но ключи были в форме пиписки, а я не хотел говорить, и она пыталась открыть мне рот этими ключами в форме пиписки. А потом я улетел на вертолете, и мне пришлось убивать людей, а под конец, когда все умерли, я танцевал на бортике бассейна.

Мужчину, судя по всему, Том очень заинтересовал, и Тома этот интерес весьма возбудил. Прежде всего, это доказывало, что он действительно не такой, как все, и тот факт, что им заинтересовался специалист по человеческой психике, подтверждал супергероическую природу его личности и его ума. Стало быть, интуиция родителей основывалась на достоверных фактах, подтвержденных членом медицинского сообщества. Но в этом интересе было и нечто большее. В этом интересе, который он вызвал в психоаналитике с воротничком Мао, Том впервые испытал удовлетворение собой, таким интересным, удовольствие нравиться зрителю, необычайное счастье захватить публику, восторг покорить аудиторию.

На втором сеансе психоаналитик спросил его:

— Ну, Том, попробуй-ка своими словами объяснить мне, почему ты не хочешь ходить на перемену?

Том понял, что надо придумать что-нибудь, сообразное возлагавшимся на него ожиданиям, и ответил:

— Я хочу читать. Хочу читать книги.

— Ты любишь читать?

— О да!

(Он лгал, в ту пору чтение нагоняло на него скуку.)

— Почему тебе так нравится чтение?

— Наверно… Наверно, мне спокойно, когда я читаю…

(Ложь.)

— Ты хочешь сказать, что чтение тебя умиротворяет?

— Да, точно!

(Ложь.)

— Как некое убежище, которое прогоняет твои страхи?

— Вот именно… Это убежище прогоняет мои страхи. (Снова ложь, никаких страхов у него и в помине не было.)

Позже, когда, согласно протоколу лечения, родители Тома, Том и психоаналитик собрались в кабинете вместе, чтобы «подвести итог», психоаналитик заявил:

— Я думаю, что можно позволить Тому оставаться в классе на переменах. Он слаб и подвержен страхам, взаимодействие с другими детьми вызывает у него стресс. Со временем он сумеет выработать личную стратегию, которая поможет ему противостоять стрессу. Пока же чтение понизит его уровень тревожности.

Педагогический совет школы учел рекомендацию психоаналитика, который, в силу воротничков Мао, африканских масок и размера своих гонораров, был окружен аурой престижа и непререкаемой репутации: оставалось лишь подчиниться. Отныне на переменах Том спокойно сидел один в классе. Это было довольно скучно и даже грустно, особенно в хорошую погоду, но одиночество и грусть все же были лучше царившей во дворе непредсказуемости и джунглей перемены с их враждебными обитателями. Но поскольку Том сам напросился на чтение, чтобы избежать перемен, ему волей-неволей приходилось читать.

Библиотека родителей Тома была довольно бедной. Отец-математик и мать-артистка широкого профиля книг никогда не покупали. Правда, иногда они получали книги в подарок, никогда их не открывали, но держали напоказ в книжном шкафу в гостиной. Для родителей Тома книги в доме были необходимым социальным маркером. Не важно, читают их или нет. Для Тома же книжный шкаф стал источником, из которого он черпал свои первые книги: там были «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса, «Случай портного» Филипа Рота, «451° по Фаренгейту» Рея Брэдбери, «Тайная история» Донны Тартт, «Своя комната» Вирджинии Вулф, первый том цикла «Основание» Айзека Азимова, «Любовник» Маргерит Дюрас, «Весенний снег» Юкио Мисимы, «Волшебная гора» Томаса Манна и еще кое-что. Утром он совал одну из этих книг в свой портфель и во время перемены, когда вся орда его дефективных одноклассников высыпала в школьный двор, оставшись один за своей партой, читал:

В этот день он читал «Человека без свойств» Роберта Музиля. Это была книга карманного формата, толщиной с небольшую канистру для бензина, в невзрачной обложке, на которой была изображена какая-то невыразительная маска. Он мог бы ее просто листать, но не довольствовался этим. Он мог бы только делать вид, будто читает, никто не требовал у него отчета, никто не задавал вопросов о прочитанном. Один в классе, он мог бы вообще ничего не делать, просто смотреть в стену или даже поспать, уткнувшись головой в скрещенные руки. Но он не хотел ни смотреть в стену, ни спать: эти книги он и вправду хотел прочесть. И хотел он их прочесть по двум причинам. Во-первых, была у него черта характера, которая останется с ним на добрую часть его жизни и будет ему то полезна, то, наоборот, вредна, черта, которую можно назвать «профессиональной добросовестностью» или «чувством ответственности»: ему казалось, что спокойствие класса не дается даром, а имеет цену, и эту цену он должен платить тем, что сказал психоаналитику: чтобы избежать школьного двора, надо читать книги. Но вторая причина была интереснее: он читал эти книги, вместо того чтобы просто листать их или спать, положив голову на руки, потому что ему и вправду было любопытно, что там внутри. За строгими обложками, за таинственными названиями, за фразами, смысл которых от него, как правило, ускользал, Том угадывал кроющиеся там чудесные вещи, он затруднился бы сказать какие, но знал, что эти вещи возвысят его душу.

писал Герман Гессе в «Сиддхартхе».

так было написано Мелвиллом в начале «Моби Дика».

а так начал Стендаль «Пармскую обитель». Тому было девять лет, и чаще всего он не понимал прочитанного. Сложные интриги, психологические переплетения, описания минувших эпох, допотопная грамматика и устаревший словарь — все это по большей части ему не давалось. Но, как огни в глухой ночи, как звезды в тумане, слова, и фразы, и истории материализовались иногда в его сознании с подлинной силой действительно пережитого. Это был каждый раз удивительный опыт, потрясавший его до глубины души и до крайности возбуждавший: с собакой из «Костра» Джека Лондона он внезапно по-настоящему почувствовал голод и холод. С тараканом из «Превращения» Кафки он по-настоящему слышал, как стучит дождь по оконным стеклам, и сумрачная грусть, похожая на весенний паводок, захлестывала его целиком, как захлестывала она Грегора Замзу, а в «Воспитании чувств» Флобера его сердце по-настоящему пылало вместе с сердцем Фредерика во время его свидания с мадам Арну.

Вот тогда-то Том и решил стать писателем.

Разумеется, Том понятия не имел, что значит — «быть писателем», но догадывался, что писатель — неплохая профессия: сочиняешь себе истории, люди тебя любят, слушают все, что бы ты ни сказал на телепередачах, твое имя печатают в газетах, подтверждая тем самым исключительность твоей личности. И потом, эта деятельность, похоже, раз и навсегда решит вопрос доходов, который, Том это предчувствовал, рано или поздно встанет ребром в его жизни.

Быть писателем — эта профессия для него.

Писателем и только писателем он станет в свое время, и, когда он им станет, жизнь будет прекрасна.

Но тут на Тома обрушилась череда катастроф. Во-первых, наступил подростковый возраст. Ребенком он был некрасивым, бледным и тощим. Подростком стал некрасивым, бледным, тощим и прыщавым. Потом, когда ему было пятнадцать лет, умер от сердечного приступа отец. Он упал замертво перед полусотней студентов-первокурсников, которым читал введение в алгебраическую геометрию. Его последние слова были: «В случае эллиптической кривой матрица Якоби изоморфна…», после чего отец вдруг побледнел, глаза ввалились, и он рухнул на эпидиаскоп. Мать ненадолго впала в депрессию: на несколько месяцев она запустила себя, бродила по дому растрепанная, грязная, полураздетая, а потом однажды это кончилось само собой. Она приняла душ и пошла в парикмахерскую. Том понял, что пройденный этап остался позади. Через год она вышла замуж за коротышку, благоухающего одеколоном «4711», занимавшего пост руководителя среднего звена в страховой компании и ездившего в огромном «ауди», кузов которого цвета «серый металлик» был всегда безупречно чистым. У него была дочь лет десяти по имени Орели, бесцветная девочка, умненькая и старательная, в силу чего блестящая ученица, чьи школьные результаты, разумеется, были куда выше результатов Тома. Надушенный коротышка вроде бы относился к Тому по-отцовски: он следил за его учебой, расспрашивал о друзьях, об интересах (у Тома их, в сущности, не было), о хобби (у Тома их тоже не было). Но за этими внешними проявлениями скрывалась, и очень плохо, просто-напросто ненависть, хуже того, презрение к некрасивому и ничем не блещущему подростку, зачатому другим мужчиной в лоне его жены.

Эти годы, унылые, как лодка, дрейфующая в пустом океане, почти заставили Тома усомниться в своей исключительности. Он перешел в обычную школу с накопившимися во вспомогательной пробелами, отставал и терялся на уроках. Разумеется, его начали интересовать девушки. Не все девушки, только высокие, красивые и недоступные. Высокие девушки с длинными прямыми волосами, с глазами, никогда не смотревшими на него, красивые девушки, не обращавшие внимания на этого подростка, маленького, худенького, бледного, прыщавого и неинтересного. Этого бесформенного, похожего на личинку подростка, который украдкой таращился на них с последней парты, куда он по привычке садился. Он то и дело влюблялся, и важно отметить, что влюблялся без памяти. Так, он потерял голову поочередно из-за Софи, Катрин, Селины, Летиции, Одри, Дельфины, Натали, Ванессы и Анжелики. Вечером, после уроков, он мечтал о романах: представлял себе, как его полюбила одна из них, поняв, какой он на самом деле необыкновенный. Он воображал сентиментальные сценки, в которых Дельфина, или Летиция, или Ванесса, звонко смеясь, с колышущимися, как в замедленной съемке, длинными прямыми волосами, бежала к нему по школьному двору, бросалась на шею и пылко целовала. Увы, этих девушек интересовали только мальчики, уже похожие на мужчин. Мальчики с уже поломавшимся голосом, мальчики без прыщей, мальчики, осененные благодатью мужского тела и уверенного характера, и главное, мальчики, приезжавшие в школу на мотоцикле. Натали, Орели и Селина бросались на шею им, а не Тому, который, однако, был убежден, что может дать им много больше. Что именно? Он и сам не знал. Может быть, просто близость к его уникальной личности, может быть, шанс для них полюбить такого умного мальчика, которому уготовано столь необычайно блестящее будущее. Девушки не замечали его, не признавали в нем того, кто мог одарить их так, как им и не снилось, и это повергало Тома в бездны отчаяния, в черную дыру безграничного горя. Ночами, захлестнутый цунами грусти, ярости, обиды, он не мог уснуть, а когда все же засыпал, то сны ему снились такие мрачные, такие гнетущие, что просыпался он с чувством, будто не отдыхал, а на время умер.

И вот тогда-то, чтобы девушки обратили на него наконец внимание, он вспомнил решение, принятое в детстве: он будет писать.

Он будет писать такие великие книги, что станет знаменитым.

А когда он станет знаменитым, девушки перестанут обращать внимание на его неказистую внешность, как и на то, что у него нет мотоцикла.

Они все будут его.

Они полюбят его, и он ответит им взаимностью.

И жизнь будет наконец прекрасна.

Недолго думая, он принялся за дело.

Он работал упорно, яростно, так ему хотелось вырваться из безвестности и не терпелось достичь высокого социального статуса, который заставит обратить на него внимание весь мир и девушек в частности. Пора было открыть всем свою супергероическую личность. Он работал, переписывая то, что читал и что ему понравилось. Работал, добавляя мути и странности в свои истории, потому что для него муть и странность были главным для «культового автора». Он работал, не сомневаясь в абсолютной гениальности того, что делал. Это могло быть только абсолютно гениальным, потому что он был абсолютным гением, и мать, и отец внушали ему это с детства.

Однажды он послал короткий рассказ в журнал, печатавший тексты читателей. Рассказ был про компанию панков, устраивавших оргии в городских подвалах и молившихся мумифицированному трупику ребенка. Его не напечатали, и никакого ответа Том не получил. Это его не обескуражило. Наоборот, он сделал вывод, что в этом журнале работают одни посредственности и редакторы просто не поняли, с кем имеют дело. Ему даже стало их жаль. Потом в школе устроили конкурс рассказа, и он принял участие. Он написал историю про внеземной йогурт, овладевавший сознанием тех, кто его ел (это был плагиат, он видел такое в одном фильме). Том не выиграл. Даже не занял никакого места. Первую премию присудили девочке, которая рассказала о своем любимце, золотистом ретривере. Но и это тоже его не обескуражило. Он стал воображать свои посмертные биографии, в которых с юмором напишут об этих учителях, не оценивших его независимого и маргинального дарования. Со временем у него накопилось изрядное количество тетрадей, содержимое которых составляло то, что он называл «вещью», и значимость этой вещи, которую он оценивал в основном по числу страниц, дала ему незнакомую прежде уверенность в себе. Пусть девушки не обращают на него внимания, пусть учителя считают его последним тупицей, этими тайными, все более многочисленными страницами он отметит литературу печатью, которая будет вечной, и скоро все они, ошеломленные и восхищенные, поймут, что этот мальчик, которого они в грош не ставили, стал бесспорным художественным и интеллектуальным эталоном.

Тому не терпелось. Он хотел, чтобы это признание, этот успех, эта слава пришли сразу, сейчас. Ему удалось убедить отчима в необходимости компьютера, и, когда компьютер был установлен и принтер подключен, он набрал свои истории, распечатал их и послал в издательства, которые считал самыми престижными: «Галлимар», «Грассе», «Сёй», «Акт Сюд», «Минюи», «Альбен Мишель». Других он не знал. Он ждал и, пока ждал, представлял себе, как будет давать интервью исполненным восхищения журналистам. В его воображении это происходило на пресс-конференции, устроенной в зале большого парижского отеля, где он спокойно указывал на того или ту, кому позволял задать вопрос. Вот, к примеру, высокая журналистка, очень красивая, с длинными прямыми волосами.

— Добрый день, Том, я Синди из «Нью-Йорк таймс». Ваш сборник новелл «Осень на обратной стороне Луны», уже ставший бестселлером в семнадцати странах, потрясает основы классической литературы. Кто оказал на вас влияние?

— Добрый день, Синди, спасибо за ваш вопрос. Есть, разумеется, авторы, которых я высоко ценю: Гете, Шиллер, в меньшей мере Достоевский, но я не думаю, что можно говорить именно о влиянии…

В своей маленькой мизансцене Том толком не знал, что говорить дальше (тем более что он никогда не читал ни Гете, ни Шиллера, а Достоевский выпал у него из рук от скуки). Но это все не важно. Воображать направленные на него объективы, протянутые микрофоны и где-то в глубине зала сконфуженное лицо отчима, в полной мере оценившего гений пасынка, ему было достаточно.

Увы, ответы на посланные рукописи заставляли себя ждать. Том засомневался: достаточно ли марок он наклеил на конверты? Не ошибся ли в адресах? Невозможно, чтобы «профессиональные читатели» из крупных издательств прошли мимо его текстов. Но именно так и случилось: после почти года ожидания он получил письма с отказами, вежливыми, но окончательными. В письмах говорилось, что его «благодарят за присланные рукописи, но они, к сожалению, не укладываются в направленность издательства». Это почти не поколебало его уверенности в себе, но разозлило, так как оказалось, что придется дольше, чем он предполагал, ждать уготованной ему славы. Он пошел в книжный магазин, посмотрел книги на столах и выписал названия издательств, о которых никогда не слышал: издательский дом Марсово Поле, издательство Эдвиж Хофман, издательство «Сумасброд», издательство «Бильбоке», издательство Т. С. Р. Он разыскал их адреса и послал свою рукопись с сопроводительным письмом следующего содержания: «Добрый день, я позволю себе послать вам несколько новелл в надежде, что они привлекут ваше внимание». Тем временем учебный год подходил к концу, это был его последний школьный год. Вот уже несколько месяцев он был влюблен в некую Шарлотту, еще одну высокую девушку с длинными прямыми волосами, темными, как расплавленный гудрон, белейшей кожей боттичеллиевской Венеры, глазами германской синевы и телом чемпионки по асимметричным брусьям. Том выработал сложный подход, развив целую стратегию, и возвысился до ранга «лучшего друга, которому можно рассказать все». На каждой перемене он внимал словам Шарлотты, которая делилась с ним подробностями типа «она встречается с Нико, только чтобы привлечь внимание Макса, но Макс встречается с Луной, поэтому она пока с Нико». Нико был высокий красавец брюнет из очень богатой семьи. Он занимался сноубордом зимой и кайтсёрфингом летом. Учился на отлично и собирался в следующем году поступить в престижную высшую коммерческую школу в Лондоне. После уроков Нико встречал Шарлотту и долго целовал ее слюнявыми, бесстыдными поцелуями, против которых девушка ничего не имела. Том ненавидел Нико всеми силами своей писательской души, от мысли, что он занимается с Шарлоттой любовью, у него все переворачивалось внутри, но прогнать ее от себя он не мог.

А потом, в июне, он получил из издательства «Белое дерево» письмо следующего содержания:

Письмо было подписано «Ив Лакост, издательский директор», ниже стоял номер телефона. Пока Том читал это письмо, у него слегка закружилась голова. Как будто внезапно боги Олимпа протянули ему руку, чтобы поднять его на заветную вершину. Он так долго ждал этой минуты. Теперь его жизнь изменится навсегда. Он позвонил Иву Лакосту, у издательского директора оказался низкий голос и южный акцент. Этот южный акцент Тома немного разочаровал, он не представлял себе, что серьезный издатель может говорить с южным акцентом. Но собеседник был полон энтузиазма, он многословно расхваливал Тома, оригинальность его фантазии и зрелость стиля. Том дрожал от удовольствия, но держался скромно, отвечая в духе «я написал это просто так, развлечения ради, сам не понял, что получилось». На июль была назначена встреча в офисе издательства «Белое дерево», чтобы «поговорить о контракте и познакомиться с командой». Ему не терпелось встретиться с Шарлоттой и сообщить ей новость. Когда девушка узнает, что ее «лучший друг, которому можно рассказать все» — настоящий писатель, она наверняка не устоит, Нико вместе с Максом покажутся ей заурядными посредственностями, не чета загадочным и осененным славой артистам, каким скоро станет Том. Настало завтра, и Том сообщил новость Шарлотте. Шарлотта сказала: «Да? Супер, я за тебя рада». И только.

В июле он поехал в Париж на встречу с Ивом Лакостом. Офис «Белого дерева» находился в двенадцатом округе, это был, собственно, не офис, а небольшая жилая квартирка. Тома приняли в кухне, в приоткрытую дверь он видел спальню и неубранную постель. Ив Лакост сказал ему, что, поработав редактором в «большом издательстве», решил основать собственное, «поменьше, но более требовательное, где он смог бы издавать таланты завтрашнего дня». Издательство существовало пять лет, на его счету уже был один успех, роман под названием «Людоед», написанный Эриком Дюбуа, пятидесятилетним железнодорожником. Он продал около шести тысяч экземпляров книги благодаря номинации на премию Фнак[9] (которую в итоге не получил). Ив Лакост еще похвалил Тома в тех же выражениях, что и в письме (оригинальность фантазии и зрелость стиля), сказал, что собирается вложиться в раскрутку (и упомянул пресс-атташе, по его словам, лучшую в Париже). Выход книги он наметил на сентябрь, чутье подсказывало ему, что начало литературного года — это подходящий момент, если повезет, это будет успех, не хуже, чем у «Людоеда».

За лето Том уверовал в себя как никогда. Он сцепился с мужем матери и во время ссоры без колебаний назвал его «мудаком на „ауди“», потом, в середине августа, когда все изнывали от невыносимой жары, явился к Шарлотте пьяным и поцеловал ее. Против всяких ожиданий, она ответила на поцелуй. Родители девушки были в отъезде, и она предложила ему остаться на ночь. Они легли в постель. Для Тома это был первый раз. С пылающей головой он не спал всю ночь: он настоящий писатель, у него лучшая пресс-атташе в Париже, его книга станет бестселлером, и Шарлотта будет сопровождать его на пути к славе. Утром, однако, когда он хотел снова поцеловать Шарлотту, она отвернулась и сказала, мол, ей не хочется, чтобы «то, что произошло, испортило их дружбу». Сердце его разбилось, но он сказал только «да, конечно, я понимаю, ты права». Если бы не перспектива публикации в сентябре, он бы просто-напросто повесился. Двадцатого августа он получил десять экземпляров своей книги. На обложке была нарисована мертвая крыса, он засомневался насчет продажности, но Ив Лакост сказал, что его книга должна стать «настоящим шоком». Двадцать шестого августа Том купил специальный выпуск «Магазин литерер», посвященный началу литературного года, где десять страниц были посвящены новым романам по выбору редакции. Его книги среди них не было. Он купил журнал «Лир» и в нем тоже себя не нашел. Тогда он купил газеты «Либерасьон», «Монд», «Фигаро». Купил «Нувель Обсерватер», «Энрокюптибль», «Марианну», «Ле Пуэн», «Телераму». Во всех газетах, во всех журналах писали о начале литературного года, но нигде не была упомянута «Осень на обратной стороне Луны». Том позвонил Иву Лакосту, и тот ответил, что это в порядке вещей. Что пресса обязана писать в первую очередь о книгах «больших издательств», что это коммерческая логика крупных медиаконцернов, что так бывает всегда, что «люди ленивы и нелюбопытны», что «читатель не любит рисковать», что издательство «Белое дерево» очень опередило свое время и ему трудно на рынке, но рано или поздно они раскрутятся, надо только набраться терпения.

Том подарил экземпляр книги матери, и та нашла ее «прекрасной». Отчим тоже прочел и сказал ему: «У тебя и правда богатая фантазия». Том между тем окончил школу, и встал вопрос карьеры. Отчим советовал ему пойти по коммерческой линии, которая-де «открывает все двери», мать же говорила, чтобы он «делал что хочет». Том решил взять год на размышление, а поскольку отчим отказался поддерживать его финансово, нашел непыльную работу в колл-центре маркетинговой компании (надо было звонить потенциальным покупателям и впаривать им электробытовую технику или кожаную мебель). Весь сентябрь он ходил по книжным магазинам, чтобы посмотреть, есть ли в продаже его книга, и, когда видел обложку с мертвой крысой, пусть даже книга стояла в отделе литературы для юношества, пусть даже был всего один экземпляр, втиснутый в общий ряд, все равно каждый раз словно солнце всходило над его жизнью.

В октябре один журналист из «Курье Пикар» посвятил книге Тома десяток строк. Ив Лакост прислал ему ксерокопию заметки и гордо сказал по телефону: «Ну вот, дело сдвинулось!» Журналист писал: «Молодой автор Том Петерман выпустил „Осень на обратной стороне Луны“, сборник забавных и сюрреалистических новелл, окрашенных черным юмором». Продажи подскочили: книжный магазин в Амьене заказал пять экземпляров, Фнак в Компьене еще пять.

В ноябре Шарлотта пригласила его на вечеринку. Он пошел с надеждой снова лечь с девушкой в постель, но она была с Нико. Среди гостей была незнакомая ему девушка по имени Полина, не очень красивая, не очень высокая, с короткими кудрявыми волосами. Судя по всему, Том ей понравился. Неделю спустя она позвонила ему и предложила встретиться. Тому обрыдло одиночество, и он согласился. Они пошли в кино на немецкий фильм, получивший Золотую пальмовую ветвь. Было ужасно скучно, но Полине очень понравилось. Потом они поужинали в пиццерии. Она рассказала ему, что учится на факультете психологии и снимает комнатку недалеко от университета. Он проводил ее домой. Они легли в постель. Наутро она его поцеловала. Том понял, что на этот раз дело в шляпе: у него есть «подружка».

Прошел год. Ив Лакост сообщил, что они продали «около четырехсот экземпляров, но окупаемости придется еще подождать». Подбадриваемый Полиной, Том сел за новую книгу. Новеллы были пройденным этапом, он хотел написать роман. У него был замысел истории, в которой семья русских миллиардеров оказывается на необитаемом острове после крушения их яхты. Том уже придумал название: «Песок в глаза». Он дал прочесть первые страницы Полине, ей очень понравилось. Дал прочесть Иву Лакосту, ему тоже очень понравилось. «Отлично, ты идешь много дальше твоей первой книги, надо будет представить ее на осенние премии».

В восторге от мысли получить осенью литературную премию, Том работал как одержимый. Он вставал с рассветом, чтобы успеть что-то написать до работы в колл-центре, а вечером перечитывал написанное, оттачивал стиль, искал образы, обдумывал повороты сюжета. Через восемь месяцев творческой горячки книга была закончена.

«Песок в глаза» вышел через два года после «Осени на обратной стороне Луны». Тем временем Том поселился с Полиной в маленькой квартирке. Полина работала на полную ставку психологом в учебном центре, а Том так и остался в колл-центре, где был теперь начальником над командой из десятка человек. Платили не больше, но начальствовать было не такой нервной работой, как звонить день-деньской людям в дурном настроении. С деньгами молодой паре приходилось туго, когда было заплачено за квартиру, оставалось в обрез на еду. Они мало где бывали, не ездили в отпуск, одевались в бюджетных магазинах, но не сказать, чтобы были несчастны. Они были молоды, едва за двадцать, а в этом возрасте такая жизнь в порядке вещей. Как бы то ни было, Том знал, что это временно, он не сомневался, что «Песок в глаза» пойдет отлично, что об этой книге заговорят, что, как сказал ему Ив Лакост, у нее есть все шансы попасть в шорт-листы осенних литературных премий, и тогда гонорар и роялти обеспечат их надолго. Когда он говорил об этом, Полина целовала его и, улыбаясь, отвечала, что верит в его талант, что он великий писатель, что ему заплатят много денег и пригласят в Нью-Йорк, в Берлин, в Барселону, что все будет прекрасно. Том скромно улыбался, как будто все это не особенно его интересовало, но перед его мысленным взором чередой проносились восторженные толпы, устраивающие ему овации по всему миру.

Как и «Осень на обратной стороне Луны», «Песок в глаза» вышел в сентябре. На этот раз Ив Лакост действительно позволил себе услуги пресс-атташе и пригласил Магали из «Агентства Магали». Магали оказалась весьма хорошенькой молодой женщиной, довольно высокой, с длинными волосами и челкой, перечеркивавшей лоб геометрически безупречной горизонтальной линией. Одежда, явно тщательно выбранная, подчеркивала стройную фигуру, над которой она, судя по всему, трудилась до седьмого пота. Встретившись с ней по случаю подписания кипы бумаг для прессы, Том почувствовал, что его к ней влечет. К сожалению, Магали, со своей стороны, казалась равнодушной. Она сказала Тому, что ей очень понравился его роман, но трудно будет отстоять историю, заканчивающуюся коллективным самоубийством, которому предшествует внутрисемейное изнасилование: в последние годы лучше идут романы с хорошим концом. С другой стороны, она выразила надежду, что критики не заметят того факта, что семья русских миллиардеров говорит по-французски и что остров, на который их выбросило, описанный как «тропический», Том расположил в архипелаге Южных Сандвичевых островов, на самом деле покрытых вечными льдами.

— Возможно, это надо читать как сказку, — сказала Магали.

— Да, вот именно, это и есть сказка, — ответил Том и пожалел, что не уделил больше времени изучению фактического материала.

За несколько дней до выхода книги, как и в первый раз, Том купил «Магазин литерер», «Лир», «Энрокюптибль», «Телераму» и другие газеты, посвящавшие статьи или подборки началу литературного года. Писали о новых романах известных авторов, представляли горстку молодых писателей и писательниц, называя их романы «подлинным открытием», «откровением» и «чудом». О нем не написал никто. Он встревожился. К счастью, четвертого сентября, через неделю после выхода романа, Магали позвонила ему и сказала, что канал «Франс кюльтюр» приглашает его для участия в программе, «посвященной молодым авторам». Передача называлась «По нехоженым тропам», и целью ее было рассказать об «авторах, о которых не говорят». Новость обрадовала Тома и привела в восторг Полину. Неделю спустя он был перед Домом радио. Ему пришлось довольно долго искать вход. Потом охранник не хотел его пускать, потому что его имени не было в списках. Он позвонил Магали, Магали позвонила журналисту, и журналист в конце концов сам пришел за ним; он немного сердился, потому что Том просто-напросто ошибся входом. Передача шла в записи, было еще пять «авторов, о которых не говорят»: молодая девушка Анн-Паскаль Бертело, автор романа под названием «Испражнение», еще одна, выпустившая сборник стихов «Мое приспущенное сердце», и трое мужчин, один из которых посвятил роман своему прадеду, убитому нацистами в маки Ларзака. Журналист представил Тома как автора «жестокой сказки с сумасшедшинкой» и спросил:

— Итак, на что надеется молодой автор, выпуская роман в числе шестисот восьмидесяти романов начала литературного года?

— Я… Я не знаю… Я никогда не думаю об успехе, — солгал Том.

Позже, в октябре, появилось несколько статей: одна бельгийская газета дала ему три звезды из пяти, а «Паризьен» в рубрике «Еще нам понравилось» назвал Тома Петермана «автором, достойным внимания». Одни за другими вышли шорт-листы осенних премий, в них попали молодые авторы, объявленные в подборках, в том числе роман «Испражнение», который называли «ударом под дых». Том снова огорчился, но не подал виду. Он прикидывался равнодушным, делал вид, будто он выше мышиной возни вокруг литературных премий, которые, как он сказал Полине, «все равно все куплены».

Потом, в январе, Ив Лакост сказал ему, что продажи выросли: раскуплено около полутора тысяч экземпляров «Песка в глаза». Том получил свои роялти банковским переводом: 800 евро. Полина как раз сообщила ему, что беременна, и он купил маленькую подержанную машину.

Родился ребенок. Это была девочка, очень хорошенькая, с большими, черными, как маслины, глазами, кожей опаловой белизны и мягкими, как чистый шелк, волосиками. Они назвали ее Хлоей, «как Хлою из „Пены дней“ Бориса Виана». Ясли стоили целое состояние, и Полина перешла на полставки, чтобы заниматься малышкой. Им пришлось переехать: из своей студенческой квартирки они перебрались в двухкомнатную площадью пятьдесят квадратных метров. Квартира была не очень большая, но намного дороже прежней. Одна литературная ассоциация предложила Тому вести мастерскую начинающих писателей. Занятия проходили по вечерам в читальном зале районной библиотеки. Это приносило 100 евро за вечер. Два вечера в месяц давали 200 евро дополнительного дохода молодой семье. Тому это дело не нравилось. Он готовился, читая книги «Писательская мастерская для всех» Эвелин Плантье («Вести писательскую мастерскую, значит, идти навстречу друг другу, учиться открывать себя, приручая слова»), «109 писательских игр» Пьера Френкеля и, наконец, «Писательская мастерская, 10 сеансов» Лоры Д’Астрагаль («Как написать книгу за десять недель по хронометражу?»). В первый вечер дама из ассоциации пришла с ним, чтобы представить его участникам. Это были в большинстве своем женщины на пенсии, искавшие какое-нибудь занятие. Была совсем молодая девушка, она поведала ему, что страдает психологическими проблемами (она не уточнила какими), которые писательство поможет ей преодолеть. Наконец, был мужчина лет пятидесяти, глава предприятия, намеревавшийся написать научно-фантастический роман и уже вынашивавший для него «гениальную идею» (нападение инопланетян на Землю, в центре действия группа выживших, укрывшаяся в противоатомных убежищах Белого дома). Том применил на практике советы, почерпнутые из книг, и дал указания по «писательским играм»: написать текст без буквы «е», описать место, описать человека, описать свою комнату и т. п. Все читали по очереди. Том пытался придумать комментарий для каждого, это утомляло и угнетало одновременно, потому что тексты были откровенно плохи. Он возвращался домой с ощущением, что из него высосали всю энергию. Однажды вечером девушка с психологическими проблемами прочла текст под названием «Мое расчлененное тело», где речь шла об изнасилованиях с гинекологическими подробностями, в результате расплакалась, сотрясалась от рыданий несколько долгих минут, выбежала из библиотеки и больше не вернулась. В другой вечер глава предприятия начал читать бесконечно длинный текст, описывающий атаку инопланетян на летающей тарелке. Через сорок пять минут Тому пришлось его прервать. Он тоже больше не вернулся.

Помимо писательской мастерской Том ходил на встречи со школьниками. Это оказалось несложно, Тому достаточно было заполнить формуляр онлайн на сайте министерства, и заинтересованные учителя могли приглашать его в свои классы. Он получал порядка сотни евро за встречу и мог рассчитывать на одно-два приглашения в месяц. Это тоже давало 200 евро дополнительного дохода. В целом вместе с писательской мастерской получалось 400 евро, почти столько же, сколько потеряла Полина, перейдя на полставки, но за вычетом платы за двухкомнатную квартиру оставалось все равно в обрез. Два раза в месяц Том садился за руль своей маленькой подержанной машины и отправлялся на поиски пригласившей его школы. Учитель французского принимал его в учительской. Ему предлагали кофе на скорую руку, представляли его директору, которому он был безразличен, после чего провожали в класс. Подросткам было так же не по себе, как и ему. Они нервно хихикали, шепотом отпуская комментарии, это выбивало Тома из колеи, ему казалось, будто он вернулся в школу и все, как в детстве, насмехаются над его ушами. Ученики заранее готовили вопросы о ремесле писателя, всегда одни и те же: «Откуда к вам приходит вдохновение?», «Как вы выбираете название?», «Есть ли у вас писательские ритуалы?», «Сколько вы зарабатываете?» Бывало, что они читали его книгу, тогда учитель предупреждал: «Им не очень понравилось, они не привыкли к подобным историям». На обратном пути в своей маленькой подержанной машине Том чувствовал себя угнетенным, как никогда, Полина спрашивала его, что случилось, но он неизменно отвечал что-то вроде: «Все хорошо, на таких встречах получаешь не меньше, чем даешь».

Шло время.

Год за годом.

Том продолжал вести писательскую мастерскую и встречаться со школьниками. К тридцати годам он опубликовал три новых романа: «Глаза инея», «Семья бешеного пса» и «Механика зла». Продавалось каждый раз от двух до трех тысяч экземпляров. «Семья бешеного пса» получила премию библиотекарей города Ле-Мана (премия состояла в наборе местных продуктов), а «Механика зла» вошла в шорт-лист премии читателей газеты «Прованс». Издательство «Белое дерево» пережило полосу финансовых трудностей, Ив Лакост много месяцев не мог выплатить несколько сотен евро роялти, которые был должен Тому, а потом Эрик Дюбуа, железнодорожник, опубликовавший в свое время «Людоеда», выпустил роман о любви капитана контейнеровоза и нелегалки из Нигера («Приливы сердца»). Книга имела успех (сто сорок тысяч экземпляров). Права купила продюсерская компания, которая хотела сделать экранизацию с Даниэлем Отеем. Том потерял работу в колл-центре, но нашел другую такую же у интернет-провайдера, правда, платили там, увы, немного меньше. Том стал проводить больше встреч в школах. Он запросил писательскую стипендию у Национального центра книги. Ему дали 5000 евро. Это были большие деньги, и он смог заменить свою старую подержанную машину на другую подержанную.

Свой сороковой день рождения он пережил как шок. Ни одна из книг его не прославила, он ни разу не вошел в списки крупных осенних премий, никогда не находил своего имени в журнальных подборках к началу литературного года, и он больше не был молодым автором. Он был просто-напросто средним автором, пополнившим ряды средних авторов. Он писал упорно, писал так хорошо, как только мог, он ночами напролет перечитывал написанное, и что-то в нем еще верило в себя, но что-то больше не верило. На пороге сорока пяти лет на его счету было полтора десятка романов, все вышли в «Белом дереве», однако добрая часть тиражей была пущена под нож за отсутствием спроса.

Мир вокруг него менялся. Полина перестала читать его книги. Он перестал давать ей читать рукописи. Однажды на Рождество его мать распаковала подарок — последний роман Анн-Паскаль Бертело, только что получивший премию «Фемина», под названием «Спящая Красавица проснулась» (представленный как поворотный момент к женскому голосу в литературе, триста пятьдесят тысяч экземпляров, эффект разорвавшейся бомбы в Германии и Соединенных Штатах). Мать, вспомнив передачу на «Франс кюльтюр», записанную двадцать лет назад, спросила его:

— Смотри-ка, это ведь твоя подруга?

— Да, мне очень нравится эта девушка. Она удивительная!

Произнеся эти слова, он почувствовал себя жалким, как никогда: это же надо пользоваться чужой славой, чтобы блеснуть в обществе.

— А ты сам-то еще пишешь? — спросил отчим.

— Да… Но не такую коммерческую литературу.

Иногда, возвращаясь с работы за рулем своей машины, купленной на стипендию Национального центра книги, которую давно пора было менять, зажатый в пробках, он думал обо всех этих годах, так быстро пролетевших, и о том, чем была его «писательская жизнь»: пятнадцать романов, пятнадцать начал литературного года. Некоторые романы удостоились статей: полколонки в «Либерасьон» об «Уйти, остаться, забыть», хвалебная заметка в «Фигаро» о «Красноволосой женщине», приглашение на радио «Франс Блё Франш-Конте» с «Сезоном бурь». Некоторые его книги были переведены: у него был верный чешский издатель, немецкий издатель перевел «Осень на обратной стороне Луны», но успеха книга не имела, и он отказался от перевода остальных. За тридцать лет писательства Тома приглашали на бесчисленные книжные салоны, праздники книги, фестивали книги, ярмарки, встречи, коллоквиумы, дебаты, круглые столы и форумы. Он послушно, с профессиональной добросовестностью, всегда его отличавшей, и, главное, с надеждой, что наконец «что-нибудь» произойдет, принимал почти все приглашения. За тридцать лет писательства Том провел бесчисленное количество часов в поездах, на вокзалах и в аэропортах, в автобусах, добираясь до городов и весей, иногда совсем маленьких деревушек, которые по зачастую неясным ему причинам решили его пригласить: Праздник книги в Варе, Праздник книги в Броне, Праздник книги в Сент-Этьене, Праздник книги в Сен-Поль-Труа-Шато, Фестиваль книги в Ницце, Фестиваль книги в Мерльё-е-Фкуроль и Ночь чтения в библиотеке Куси-ле-Шато («Книжный аперитив и книжные игры для самых маленьких»), Праздник книги в Нанте, Праздник книги в Сен-Пьер-де-Клаж, Праздник книги в день города в Отёне, Книжный салон в Дуэ, Книжная ярмарка в Бриве, Книжный салон в Париже, Книжная ярмарка в Брюсселе, Книжный салон в Труа, Книга на площади в Нанси, Книжный салон в Турню, Книжный фестиваль в Гриньяне, Книжный рынок в Льевене, Читающий Армантьер, Книги и мы в Перораде, Вокруг книги в Шалиньи, Живые Чернила в Провене, Книжная весна в Контамин-сюр-Арв, Книжная гавань в Бордо, Книжный салон в Фижаке, Букинале в Азбруке, Удивительные путешествия в Сен-Мало, Книжное шапито в Сен-Сир-сюр-Луар, Книжный Трувиль в Трувиле, День книги в Феллетене, Абракадаграмота в Олон-сюр-Мер, Салон писателей в Рамбуйе, Осенние встречи в Монтобане, Книжный город в Крее, Книгочеи в Грасе и множество других, которые Том забыл.

События развивались обычно по одному сценарию: когда салон, или праздник, или фестиваль был достаточно амбициозен, чтобы стремиться стать «престижным событием для города», организаторы приглашали одного или нескольких «звездных авторов», тех, что получали крупные премии, издавались большими тиражами, мелькали в ток-шоу. Этих авторов размещали в лучшей местной гостинице, в городском театре устраивали «вечер встречи», высшие лица города во главе с мэром сидели в первом ряду, остальная публика сзади. «Второй сорт» вроде Тома селили в отели «Формула-1» с шершавыми, как наждак, простынями, в бюджетные «Ибисы» у вокзала или вовсе в безымянные гостинички, сырые, порой вонючие, где-нибудь на периферии (рядом с автомойкой, под эстакадой). В полдень приходилось пускаться на поиски «ресторанов-партнеров», где он мог оплатить обед талонами, которые выдавали организаторы (напитки за отдельную плату). То же повторялось вечером, а поскольку Том был по натуре робок, он редко знакомился с другими приглашенными авторами. Впрочем, другие авторы, часто из больших издательств, приезжали группой. Так что он был, как правило, предоставлен самому себе, чаще всего мероприятия проходили осенью, было холодно, шел дождь, и он бродил голодный по улицам, где проносились на бешеной скорости грузовики-тяжеловозы, едва не задевая его. Он долго колебался, прежде чем войти в пиццерию или закусочную, единственный официант которой смахивал на талиба. Ничто не требовало от него большего мужества, чем в незнакомом городе войти одному в ресторан. Он ел, делая вид, будто читает книгу, но на самом деле не мог сосредоточиться, настолько жалким казался себе в этой трагичной ситуации. Он молился, чтобы никто в эти минуты не узнал его, но именно в эти минуты вваливалась группа авторов из большого издательства и шумно приветствовала его: «Да он совсем один, наш друг из „Белого дерева“! Иди же к нам!»

В такие моменты, вдали от дома, остро осознавая свое положение «среднего веса», ни известного, ни неизвестного, не совсем лузера, но никогда не изведавшего вкус триумфа, он мучился завистью с привкусом смерти. Когда он сидел за стопками своих книг при полном равнодушии посетителей, его могла внезапно толкнуть команда телевизионщиков с камерой, звукоинженером и журналистом, снимающая сюжет об авторе, чьи книги были осенены славой: вот, к примеру, Анн-Паскаль Бертело, она, как и Том, немного постарела, но признание придало ей ту особую ауру, которая кружит головы всем встречным. В свете софитов она идет, вся из себя серьезная и степенная. После полемики вокруг ее книги «Гениталии республики», злого шаржа на французских власть предержащих, изображенных сексуальными хищниками, она считает, что литература — оружие, а не игра. Тому так хотелось, чтобы и за ним следовала команда телевизионщиков, ему так хотелось, чтобы на галереях Парижского Книжного салона на него оборачивались и шептали: «Это же Том Петерман, его принимал сам президент!» Зависть неизбежно сопровождалась грустью: вот в южном городе, после крупного фестиваля, где ему пришлось читать свой текст перед горсткой старушек, спутавших его с кем-то другим, в поисках автобуса до вокзала он проходит мимо пятизвездочного отеля. Он узнает за столиком перед двумя эспрессо Жоэля Вассёра, лауреата премии Ренодо. Терраса битком набита, люди стоят, ожидая, когда освободится местечко, а Жоэль Вассёр один занимает столик на четверых. Весь из себя сосредоточенный, затягиваясь электронной сигаретой, поглядывая в макбук последней модели, он делает записи в элегантном кожаном блокноте. Он выглядит до невероятности непринужденным, поистине на своем месте. У него одновременно расслабленный и усталый вид, свойственный успешным авторам. Это серьезное лицо, эти сдвинутые брови человека, несущего тяжкий груз высшего знания, бремя опасных тайн и нелегкой ответственности, взятой на себя их хранителем. Том знал, что на самом деле все это поведение тщательно продумано, отработано без свидетелей перед зеркалом в своей комнате, как отрабатывает танцевальные па молодежь перед субботней вечеринкой. Писатели репетируют писательское поведение месяцы и годы. Наблюдая за ним, Том пришел к убеждению, что, пока Жоэль Вассёр писал на этой террасе, он говорил себе каждую минуту, на каждой строчке: «Лауреат премии Ренодо пишет». Время от времени он озирался, чтобы посмотреть, взволнованы ли посетители этим зрелищем: «Пишущий лауреат премии Ренодо». Тому так хотелось премию Ренодо, ему так хотелось непринужденно вести себя в обществе, так хотелось, чтобы люди были убеждены в его гениальности до такой степени, что увенчали бы его премией и позволили, как этому человеку, занять в одиночку столик на четверых на битком набитой террасе пятизвездочника. Но это был не его случай: он ждет автобуса и сядет в него один, с чемоданчиком под ногами, чтобы поспеть к вечернему поезду. А ведь он тоже, как Анн-Паскаль Бертело, как Жоэль Вассёр, бесконечными часами пахал на своей писательской ниве, тщательно выбирал слова и выстраивал фразы, вырабатывал образы и интригу, шел тернистыми путями литературы. Может быть, он должен был, как лауреат премии Ренодо этого года, написать «Пас левой Зидана», сюжет, привлекший больше внимания, чем его последняя книга «Хладнокровное животное», тет-а-тет в горном приюте албанской проститутки и кюре-альпиниста.

За тридцать лет писательства Том, как и другие авторы, стал свидетелем пришествия Интернета, а потом и социальных сетей. Их появление усугубило муки: Том не мог удержаться и вбивал свое имя ТОМ ПЕТЕРМАН в поисковую строку Гугла, особенно когда выходили его книги. Он просматривал анонимные рецензии на книжном сайте Babelio, порой крайне суровые: о его «Пляже бешеных псов» некто под ником Babilette67 высказался: «Роман без изюминки. Банальный. Вымученный. Штамп на штампе, стиль тусклый, оригинальности нет и в помине. Плачевно, что дошло до издания такой мути». О «Реке без плотины» G@rpouille писал: «У истории мало козырей, чтобы по-настоящему захватить нас. Ни грамма поэзии, ни намека на юмор». О «Свидании под падающей звездой» Kasper Geniot отозвался так: «Чтение без всякого удовольствия, лучше скорее забыть». По выходе новой книги Том, как и многие другие авторы, не мог удержаться и заходил на сайт «Амазон», чтобы найти свою позицию в рейтинге продаж: «Река без плотины», очевидно, из-за упоминания в бесплатной газете «Метро», поднялась на двести двадцатое место и продержалась на нем сорок восемь часов, после чего скатилась на две тысячи пятисотое.

Теперь Тому было под пятьдесят, и успело вырасти целое новое поколение: тридцатилетние, даже двадцатилетние авторы уже освоили надменный и болезненный имидж, подобающий тем, кому дан от природы «незаурядный талант», усталый вид мучеников, платящих несказанным страданием за дар провидения «истинных писателей». Эти молодые авторы ничем не отличались от старых, у них тоже было обо всем свое мнение: о литературе, кино, музыке, политике, экономике, о морали, о людях, об обществе в широком смысле, о ходе Истории. Они высказывали это мнение на телевидении и по радио. Зачастую они становились летними хроникерами в крупных газетах.

Том сам не понял, как это произошло, но за несколько лет значение Инстаграма, Твиттера и Ютуба сильно выросло. Успех был невозможен без помощи книжных блогеров, фотографировавших (с элегантным фильтром, имитирующим передержку) книги, которые читали, на столе из осветленного дуба рядом с чашкой кофе или на белом песке летнего пляжа.

Том ничего не понимал в этих шифрах и чувствовал себя невероятно старым. Ему казалось, что он прожил гораздо дольше своих пятидесяти лет. У него было ощущение, что мир идет своим путем без него, что он никому не нужен, да, наверно, и никогда никому не был нужен, что его детские убежденности в своем таланте, в своей судьбе были лишь странными иллюзиями, что все им написанное могло с тем же успехом вообще не существовать, это ничего не изменило бы, что все его слова никогда не были по-настоящему оригинальны и что все его мысли уже приходили кому-то до него. Возможно, психологи его детства были правы, «у него отсутствовали способности», или хуже того: возможно, он был в конечном счете просто человеком среди других людей, чьей судьбой, как и всех простых смертных, было забвение.

Том нашел записку на ветровом стекле машины своей сводной сестры, дочери отчима.

Сестра попросила его оказать ей маленькую услугу: отвезти малышку в ясли. Ей надо было по-быстрому съездить во Франкфурт, самолет улетал на рассвете. Ее муж еще не вернулся из Марселя, где он, главный инженер, контролировал расширение порта. Она сказала: «Пожалуйста, я ведь тебя никогда ни о чем не прошу… И потом, время у тебя есть, правда?»

Да, время у него было. Компания, в которой Том проработал почти двадцать лет, перевела звонки на автоответчик, который отлично справлялся, а новым директором был мальчишка двадцати трех лет, профессиональный программист. В результате вот уже год Том сидел без работы, и при его возрасте и сфере деятельности ему вряд ли светило ее найти. Безработица Тома подорвала доходы семьи, теперь приходилось выживать на одну зарплату Полины и пособие Тома, которое, в силу новых европейских норм, призванных «активизировать рынок труда», ему недолго предстояло получать. К счастью, их дочь Хлоя уже закончила учебу и работала бухгалтером в компании, поставлявшей готовые обеды в дома отдыха. Том находил работу дочери смертельно скучной: день-деньской заполнять таблицы Exel цифрами прибывающих и убывающих подносов. Он находил, что, если красивый младенец, спящий со сжатыми кулачками в убранной розовыми кружевами детской, потом красивая девочка, любившая рисовать принцесс и единорогов, потом такая же красивая девушка, мечтавшая «ухаживать за дельфинами», стала в итоге бухгалтером и работала восемь часов в день, сидя за компьютером, зарабатывая деньги акционерам, которые без колебаний прервут ее контракт, если это повысит их дивиденды… короче, он находил все это прекрасной иллюстрацией абсурдности жизни.

Когда он согласился забрать и отвезти в ясли дочку сводной сестры, Полина ничего не сказала, но он почувствовал, что ей это не понравилось. Полина никогда не любила сводную сестру Тома, считала ее надменной и холодной карьеристкой. Она не раз говорила, что «со всеми своими деньгами» сестра могла бы «оказать им поддержку», особенно когда Хлоя захотела провести год в Соединенных Штатах, чтобы выучить английский, но им пришлось от этого отказаться за неимением средств. Так что Полина ничего не сказала, но надолго замкнулась в обиженном молчании, по которому вообще была специалисткой.

И атмосфера в маленькой квартирке, в которой они жили больше двадцати лет, стала еще тягостнее.

Между Томом и Полиной давно уже почти ничего не было, вместе они оставались только по привычке. Оптимист по натуре, Том пытался считать эту привычку привязанностью, но в глубине души понимал, что это только привычка и ничего больше, как дорога, которой ходишь каждый день много лет, никогда никуда не сворачивая по бедности фантазии, по лени, по недостатку мужества.

Том давно понял, что никогда по-настоящему не любил свою жену, что они были вместе только потому, что так сложились обстоятельства, он ничего не предпринимал, просто не препятствовал им. Он знал, что никогда не пылал к этой маленькой женщине с кудрявыми волосами настоящим жгучим и властным желанием и что пламя, вспыхнувшее в нем десятки лет назад к Шарлотте, в глубине его души так и не погасло. И потом, в последнее время, несколько месяцев, может быть, больше, он чувствовал, что если Полина и любила его когда-то, то эта любовь ушла, утекла мало-помалу сквозь пальцы, как всегда бывает с любовью, заеденной бытом, его мелкими, но жестокими испытаниями, сводящими на нет супружескую магию в любых проявлениях.

Итак, Том отвез в ясли дочурку своей сводной сестры (трехмесячную Жанну). По такому случаю сестра одолжила ему свой роскошный «фольксваген туран» (с кожаными сиденьями и программой «Бизнес Пак Мультимедиа»). Он протянул малышку нянечке, принимавшей детей, и вышел, невольно прикидывая месячную стоимость яслей, в два раза превышавшую его пособие по безработице.

Вот тут-то он и нашел на ветровом стекле сложенную вчетверо записку, подсунутую под дворник:

Том посмотрел направо и налево, немного удивившись, но увидел только родителей, выходивших из яслей. Он ломал голову, какое эта записка имеет к нему отношение, это походило на шутку или на рекламу, до того замысловатую, что и не понять.

Не зная, что делать с запиской, он сунул ее в карман и поехал домой.

Еще не было девяти утра, когда он вернулся в маленькую квартиру, в которой жил с женой столько лет. Квартирка располагалась на третьем этаже безликого многоэтажного дома, окна гостиной выходили на магазин электробытовых товаров, а окна спальни на ряд гаражей, которые сдавали жителям квартала.

Квартира была так себе, много лет назад они считали ее временным пристанищем, пока не появятся деньги на что-нибудь побольше, может быть, даже дом. Но деньги так и не появились, им всегда было не по карману снять другое жилье, так что они поставили крест на своей мечте и довольствовались тем, что имели, утешая себя мыслью, что могло быть хуже.

Полина уже ушла. В раковине лежала грязная посуда от завтрака. С тех пор как Том потерял работу, жена считала мытье посуды, уборку, готовку и покупки его делом. Они об этом никогда не говорили, но молчаливое соглашение было недвусмысленным.

Перемыв посуду, застелив постель и проветрив спальню, Том поставил свой ноутбук на обеденный стол. Там он писал. Том всю жизнь писал за обеденным столом. Он всегда мечтал о собственном кабинете, тихом и спокойном, своем маленьком личном мирке, представляя его почти пустым, на последнем этаже высокого дома, с видом на лес. Но этот кабинет, этот вид, этот покой тоже были мечтой, на которой пришлось поставить крест.

На экране компьютера был открыт файл с новым романом. Том задумал историю любви мужчины и женщины в вагоне поезда, потерпевшего крушение в туннеле под Ла-Маншем. У него была готова первая глава, в которой Чарли, главный герой, приходит в себя в полной темноте. Произошло столкновение. Вагон перевернулся, он, кажется, единственный, кто уцелел. Из внутреннего монолога героя читатель узнает, что он скульптор и едет в Лондон представлять свою весьма необычную выставку скульптур, сделанных из овечьих эмбрионов. Этого скульптора преследует образ смерти, с тех пор как в детстве он стал свидетелем убийства своих родителей садовником. Том планировал, что во второй главе он встретит в вагоне-ресторане молодую женщину. Эту женщину, Азель, он намеревался сделать нелегальной мигранткой из Сирии, которую пытали палачи-исламисты. Дерзкий замысел Тома состоял в том, что все действие происходит в темноте, среди трупов, и Чарли и Азель, таким образом, должны «полюбить друг друга за гранью видимого». Тому нравилась его идея, но возникало много вопросов, например сомнительно было правдоподобие первого поцелуя в полной темноте, в вагоне, полном мертвых тел.

Том смотрел на последнюю фразу несколько долгих минут. Потом встал. Сварил себе кофе, уставившись в пятно сырости на стене кухни. Это пятно его встревожило. Хотелось надеяться, что нет протечки. Обращаться к домовладельцу с просьбой о ремонте было не с руки. Он задолжал квартплату, проблем не оберешься. Он вернулся к компьютеру, перечитал фразу, у него шевельнулось чувство, что история начинается не лучшим образом, но выбора не оставалось: хорошо ли, плохо ли, надо продолжать. Ничего лучшего он придумать не мог, и ему был очень нужен второй транш аванса, который Ив Лакост выплатит ему по представлении рукописи. Том написал:

Том перечитал. Фраза получилась не блеск. Он стиснул зубы. Ему вспомнилась фотография Уильяма Фолкнера, склонившегося над пишущей машинкой. Подпись под фотографией гласила: «Уильям Фолкнер работает над последними страницами „Шума и ярости“». Тому так хотелось, чтобы когда-нибудь, в энциклопедии будущего, появилась его фотография за работой, сосредоточенного и возбужденного, с подписью: «Том Петерман работает над „Потемками сердца“» («Потемки сердца» — такое название он придумал для своего романа). Но такой фотографии никогда не будет, а «Потемки сердца», как и другие его книги, забудут сразу по выходе из типографии. Том вздохнул. Он был стар, он был беден, карьера ему не удалась, семейная жизнь не сложилась, а на стене в кухне проступали пятна сырости.

Он достал из кармана записку:

Вдруг засомневавшись, он позвонил в ясли:

— Здравствуйте, я привез сегодня утром маленькую Жанну… Да, ее дядя… Я хотел только узнать, все ли в порядке?

— Все в порядке, месье, она хорошо поела и сейчас спит.

— А… А вообще в яслях… Все хорошо?

— Да, месье. Все очень хорошо.

Том снова сел за компьютер. Еще раз перечитал последнюю фразу, изменил ее: «Чарли ориентировался ощупью в темноте, и вдруг его рука наткнулась на чью-то руку. Чья-то рука сжала его пальцы, эта рука была горячая, как пламя ада». Так было лучше. Больше напряжения. Но он не знал, хороша ли метафора «рука горячая, как пламя ада».

Он решил дать себе время подумать и включил Нетфликс[10]. Посмотрел документальный фильм об американских тюрьмах высокой степени безопасности, потом еще один о самых опасных животных земли, потом еще один о легендах спорта, потом еще один об Освенциме, потом еще один о мажоретках, а потом обнаружил, что день почти кончился, скоро придет Полина, и нельзя, чтобы она застала его бездельничающим. Он встал, достал из морозильника куриные грудки и разморозил их в микроволновке, чтобы приготовить с брокколи и рисом. Полина хотела сбросить вес, и он старался готовить соответственно.

Вскоре она пришла. У нее был усталый вид. Вот уже которую неделю у нее был усталый вид. Понятное дело, тридцать лет заниматься проблемами подростков в коллеже утомительно. Поэтому первое, что она сказала ему:

— Я устала.

Он ответил:

— Я приготовил курицу… С рисом.

А про себя подумал: «Вот что такое быть старой четой… Я зритель печального и завораживающего спектакля — быта старой четы… И этот печальный и завораживающий спектакль будет и завтра, и послезавтра, и еще тридцать ближайших лет». Подумав так, он тут же спросил себя, как они с Полиной дошли до этого. Еще недавно они были молоды, Полина видела в нем писателя, которому уготовано блестящее будущее, а он, тоже уверенный в этом блестящем будущем, думал, что когда-нибудь непременно полюбит Полину, как любил Шарлотту. Ничего не сбылось. Вот, наверно, что значит быть старой четой: знать, что ждать больше нечего, но продолжать жить, несмотря ни на что, потому что для перемен слишком поздно.

Они поели почти в молчании, уткнувшись каждый в свой смартфон. Том просматривал ленту в Твиттере. Он был подписан на страницы всех крупных издательств, книжных блогеров и известных авторов. Авторы выкладывали рецензии из разных газет и благодарили журналистов, блогеры писали о своих «настоящих откровениях», а издатели старались «поднять шум» вокруг будущих книг. (В романе «Застегни пиджак!» Марсель Ле Кродек остро переживает шок, который испытал, узнав, что был ребенком из пробирки, литературное событие июня, ждите в издательстве «Росистая трава».)

Полина отложила телефон и серьезно посмотрела на него.

— Я кое-кого встретила, — сказала она.

Том уставился на нее.

Какая-то часть его была не уверена, что правильно расслышала.

Другая часть его расслышала правильно, но была не уверена, что поняла.

Последняя часть расслышала правильно и все поняла.

Горло его сжалось. Он сглотнул слюну.

Пытаясь сохранять спокойствие, переспросил:

— Что?

Полина как будто сделала над собой усилие. Слова, которые она произнесла, были явно приготовлены заранее и тщательно выбраны.

— Я кое-кого встретила. Мы встречаемся уже почти год. Я ничего не планировала. Мы влюбились. Я хорошо все обдумала. Я полагаю, у нас с тобой что-то кончилось. Во всяком случае, так мне кажется. Том, я ухожу. Квартиру оставляю тебе. Мне очень жаль. Я не хотела причинять тебе боль. Я хочу… Я сделаю все, чтобы это прошло без потерь.

Том не знал, что сказать. На минуту у него закружилась голова. Он думал, что потеряет сознание или его вырвет, но ничего этого не произошло. Ему совсем не хотелось, чтобы Полина уходила. Совсем не хотелось, чтобы менялась его жизнь. Он ненавидел неизвестность, которая открывалась сразу за уходом Полины.

— Но… Как же я буду жить? Я не смогу платить за квартиру один!

Аргумент был жалкий. Он и сам почувствовал себя жалким.

— Я буду продолжать платить свою часть за квартиру… Пока у тебя не появятся деньги, чтобы справиться самому.

— Кто он? — спросил Том внезапно агрессивнее, чем ему хотелось.

— Ты его не знаешь. Он хирург.

— Да плевать мне, что он хирург! Зачем ты мне это говоришь?

— Не знаю, я думала, что тебе интересно.

— А как ты с ним познакомилась?

— Я познакомилась с ним на курсах тай-чи.

— Ты занимаешься тай-чи?

— Я занимаюсь тай-чи уже три года. Я часто тебе об этом говорила. Тот факт, что ты не помнишь, очень показателен для наших отношений.

Представив себе флиртующих Полину и хирурга в льняных униформах для занятий тай-чи, Том ощутил гнев, которого сам не понял.

— Это отвратительно, то, что ты делаешь! Ты могла бы мне сказать! Мы могли бы поговорить!

— А мы что делаем? Вот, говорим.

— Нет… Мы не обсуждаем! Мы ничегошеньки не обсуждаем! Ты ставишь меня перед свершившимся фактом!

— Речь идет обо мне, Том.

— И когда ты собираешься уйти?

— Сегодня вечером. Сейчас.

Она встала. Взяла куртку и направилась к двери. Том во внезапном порыве отчаяния вскочил и загородил ей дорогу.

— Нет! Подожди. Нам надо поговорить! — взмолился он. — Мне тоже есть что сказать!

Полина посмотрела на него с сокрушенным видом.

— Слушай, я всегда знала, что ты меня не любишь. Я ждала, думала, что все придет, что ты рано или поздно полюбишь меня, но этого так и не случилось. Ничего страшного. Никто не виноват.

— Неправда. Я любил тебя. Я всегда тебя любил! Подожди, пожалуйста! — простонал он, стоя перед дверью.

Полина посмотрела ему в глаза и словно нехотя сказала:

— Я всегда знала, что тебе нужна не я, а Шарлотта. Я зайду за вещами через несколько дней.

Том почувствовал, что силы покинули его окончательно. Полина обошла его и закрыла за собой дверь.

Он долго стоял столбом посреди квартиры. Не знал, что делать. Не знал, что думать. Взгляд его упал на остатки курицы и брокколи в тарелке, которую Полина не убрала со стола. Он убрал ее и подумал, что, наверно, в последний раз убирает тарелку за Полиной. Посмотрел на кусок курицы, который она надкусила. На нем были видны следы зубов. Он заплакал и, плача, вымыл посуду. Потом, наплакавшись и прибравшись в кухне, решил напиться. Алкоголь смягчит удар. Он открыл бутылку вина. Выпил. Это было дешевое южноафриканское вино, кисловатое, но двенадцать градусов сделали свое дело, и очень скоро он опьянел. Он ходил, вяло пошатываясь, по кухне, без боли стукался о стены. «Ну и наплевать!» — сказал он вслух. Потом дотащился до спальни и упал на кровать. Отчаянно стиснул подушку Полины и уснул одетый, ощущая подступающую тошноту.

Во сне, окутанном неясной грустью, он видел крушения и тай-чи.

Он проснулся наутро после тяжелой ночи с больной головой. Вчерашний хмель рассеялся, и все вернулось с беспощадностью выстрела: его жизнь потерпела поражение на всех фронтах. Ему суждено состариться в одиночестве, он будет одним из старых озлобленных писателей, кое-как перебивающихся писательскими мастерскими и непрестанно критикующих все, что имеет мало-мальский успех. В его воображении быстро сложилась картина: он старый, грязный, дурно пахнущий, вдет под октябрьским дождем и разговаривает сам с собой, неся в дрожащей руке пластиковый пакетик с жалкими покупками.

Вот что его ждет. Это очевидно.

И тут он вспомнил записку, которую нашел вчера на ветровом стекле сестриной машины. Он отыскал ее, смятую, в кармане брюк:

Он встал, голова раскалывалась от боли. В квартире царила непривычная пустота. Он сел к компьютеру, вбил указанный в записке адрес, написал: «Привет, radical7582. Я нашел вашу записку на ветровом стекле. Здесь какая- то ошибка, я не понимаю, о чем вы» — и нажал «отправить».

После этого его вдруг захлестнуло неодолимое желание позвонить Полине. На минуту ему показалось, что он сможет повернуть ход вещей в обратную сторону, что надо только найти нужные слова, и она вернется, и жизнь пойдет своим чередом, как раньше. Может быть, даже лучше, чем раньше. Он взял телефон и начал набирать номер. И пока он набирал номер, в голове у него сложился план: он будет говорить с ней искренне, задушевно, спокойно. Попросит прощения за то, что в последние годы не проявлял к ней достаточно нежности. И главное, снова скажет, что любит ее. Какую-то долю секунды он был уверен, что это поможет, но в следующее мгновение представил себе телефон Полины на ночном столике в уютной спальне в доме хирурга. Он увидел свою жену, спящую, счастливую, в объятиях другого. Чьи руки наверняка более загорелые и мускулистые, чем у него. Он поморщился от боли и вспомнил последнее, что она сказала ему, покидая квартиру: «Я всегда знала, что ты меня не любишь. Я всегда знала, что тебе нужна не я, а Шарлотта». Его палец замер на последней цифре: она была права!

Ему ее не хватало, но она была права!

Права целиком и полностью!

Ему не хватало привычки быть с ней, ее присутствия, ее общества, но не ее самой.

Он отложил телефон и проверил почту.

Radical7582 ответил: «Ребенок, который исчез у яслей „Манеж Серебряной лошадки“! Вот о чем я!»

Тому показалось, что кто-то разыгрывает его. Стефан, например, один из немногих его друзей, художник-график, с которым они вместе бегали трусцой несколько месяцев, был вполне способен на такие приколы. Однажды этот шутник ухитрился убедить его, что он агент спецслужб под прикрытием.

Том ответил: «Я действительно отвез дочку моей сестры в ясли вчера утром. Я звонил в ясли, и мне сказали, что все в порядке. Никто не говорит о похищенном ребенке. Хотел бы я знать, это ты, Стефан, с твоими дурацкими шутками? Честно говоря, я сейчас не в том настроении…»

Том подождал немного, но ответа не было.

Он глубоко вздохнул, не зная, что делать дальше, ему казалось, что он завис над океаном пустоты. Подумав, он решил убраться в квартире.

Сделать генеральную уборку.

Уж если хандрить, так хоть в чистой квартире.

Два часа он убирал и пылесосил спальню, гостиную, столовую. С грохотом передвигал мебель, добираясь до пыли, копившейся годами, вымыл окна (снаружи и изнутри), долго оттирал раковину в ванной, ванну и душ. Из слива он достал большой клок черных кудрявых волос Полины. Рука не поднималась их выбросить. И он не выбросил. Положил их в пустую баночку из-под варенья. Сказал себе, что, кажется, немного свихнулся, но все равно положил.

Покончив с уборкой, он сел за компьютер и перечитал последнюю фразу своего романа: «Чарли ориентировался ощупью в темноте, и вдруг его рука наткнулась на чью-то руку. Чья- то рука сжала его пальцы, эта рука была горячая, как пламя ада». Он знал, что надо двигаться дальше, ему очень нужны были деньги, он не мог позволить себе простаивать и попытался продолжить: «Чарли вздрогнул и спросил: — Кто здесь?» Том схватился за голову: это было ни на что не похоже. В почтовый ящик упало новое письмо: «Хитрить бесполезно. Дайте мне 50 000 евро, если хотите увидеть вашу дочь».

Он пошел сварить себе кофе и, вернувшись к компьютеру, написал: «Мне очень жаль… Я не понимаю, о чем вы… (Стефан, ты бы лучше пригласил меня поужинать, чем валять дурака)». Отправив письмо, он взял телефон и набрал номер Стефана.

— Алло?

— Полина от меня ушла.

— Ах, черт! К тому хирургу, с которым познакомилась на тай-чи?

— Да! Точно! Откуда ты знаешь?

— Да она же только о нем и говорила, когда я был у вас в прошлом месяце… Я еще тогда подумал, что у них что-то есть…

Том не мог понять, как все это прошло мимо него. Он возненавидел себя.

— Это ты выдаешь себя за некоего радикала семьдесят пять восемьдесят два, который якобы похитил ребенка?

— Нет, нет… Клянусь… Ладно, приходи-ка ко мне… Зальем твое горе.

— О’кей. Я тебе перезвоню. Спасибо.

Повесив трубку, Том написал новое письмо: «Мой друг Стефан поклялся мне, что не он писал эти сообщения… Вы действительно похитили ребенка у яслей?»

Ответ пришел незамедлительно:

«Да… Это ваш или нет?»

«Нет… И если бы кто-нибудь похитил ребенка у яслей, я был бы в курсе, все бы об этом говорили!»

Некоторое время Том ждал ответа, но так и не дождался.

Он посидел еще немного, перечитывая последнюю фразу: «Чарли вздрогнул и спросил: — Кто здесь?» Без всякого желания он стал писать дальше: «Ему ответил женский голос: —Я… Меня зажало… Ноги…» Том задумался, что могло зажать Азель в вагоне-ресторане поезда «Евростар». В голову пришел холодильник, но он не знал, сдвигаются ли холодильники в вагонах-ресторанах этих поездов. Надо будет изучить фактический материал. Пока же ему захотелось есть. Осталось немного ветчины, немного сыра. В бумажном пакете несколько ломтиков еще не совсем засохшего хлеба. Он сделал себе бутерброд.

Подкрепившись, проверил почту.

Ответа от radical7582 по-прежнему не было.

Если бы в последовавшие десять дней отчаянию пришлось выбирать себе имя, это было бы имя Алисы. Алиса не ответила на письмо (с адреса tpterm@gmail.com). Какой смысл, ведь маленькая Агата явно не была дочерью этого человека, Алиса ошиблась, она не знала, как такое могло произойти, но факт оставался фактом: она похитила не того младенца и понятия не имела, чьего же младенца похитила. Эта ситуация выглядела гротескным наказанием, которым припечатала ее судьба за такой аморальный поступок, как похищение ребенка. Когда Алиса получила последнее сообщение от tpterm@gmail.com («Нет… И если бы кто-нибудь похитил ребенка у яслей, я был бы в курсе, все бы об этом говорили!»), она заплакала. Она плакала неудержимо, как маленькая девочка. Плакала, как сорок лет назад, когда умер от рака ее отец и она поняла, что жизнь больше не будет такой, как раньше: беззаботной и ласковой. Плакала, как семь лет назад, когда Натан, отец Ахилла, ушел, узнав о ее беременности. Плакала, как в тот день, когда ее первый и единственный клиент Мишель назвал ее «штучкой» и она почувствовала себя старой, беззащитной, грязной, конченой неудачницей, навсегда вычеркнутой из нормальной жизни. Она плакала и не сдерживала рыданий, дав себе полную волю, с почти приятным ощущением полнейшей расслабленности, момента упоительной невесомости падения за миг перед ударом об асфальт. Она лежала на кухонном полу, закрыв лицо руками, в позе эмбриона, содрогаясь всем телом от спазмов, подобных агонии. Алиса знала выражение «коснуться дна», но до этого утра, когда она рухнула в кухне, она не осознавала в полной мере, до печенок, до мозга костей, что это самое «коснуться дна» может означать. И теперь, когда она так жалко всхлипывала на кухонной плитке, когда слезы и сопли текли, смешиваясь, по ее перекошенному лицу, в голове билась только одна мысль: для нее это конец истории. Мысль была ужасна, потому что это означало конец истории и для Ахилла: им придется съехать с квартиры, снять где-нибудь грязную комнатушку, они не будут есть досыта, и плохое питание конечно же отразится на здоровье и будущем Ахилла. Ее маленькому мальчику нищета и зыбкое положение помешают стать блестящим учеником, каким он мог бы быть, статистика на этот счет недвусмысленна: дети руководителей среднего звена превосходят в учебе своих ровесников из бедной среды. Ахилл, ее чудесный сынишка, такой живой, нежный, ласковый, покатится по наклонной плоскости: попадет в плохую компанию, будет покупать наркотики на грязных паркингах, сядет в тюрьму, станет выживания ради отсасывать у сокамерников, а потом состарится, в свою очередь, в нищете и сохранит о своем детстве лишь воспоминание о бедности и тысяче унижений, а свою мать запомнит старой неудачницей, плачущей на плиточном полу кухни.

Потом она услышала плач Агаты. Поднялась, пошатываясь, глубоко вдохнула, пытаясь вернуться к действительности, высморкалась и пошла в комнату. Она дала девочке бутылочку с теплым молоком, та стала пить, прикрыв глаза, и сразу успокоилась.

— Кто же ты такая, а? — тихонько спросила ее Алиса.

И еще:

— Откуда ты взялась?

И наконец:

— Что же мне с тобой делать?

К этому моменту прошло уже два дня, как она похитила девочку, и по-прежнему не появилось никаких сообщений, нигде. Это было совершенно ненормально! Когда исчезает младенец, тревогу поднимают через час, через полчаса! Никто не ждет два дня! Об этом пишут в газетах, сообщают по радио, выкладывают фотографии в Фейсбук с просьбой о репосте. А тут — ничего.

Как будто Агаты не было на свете.

Однако она, Агата, была и сейчас, выпив свою бутылочку, гукала, как гукают счастливые и здоровые младенцы. Она была такая хорошенькая, такая чудесная, что у Алисы защемило сердце. И от того, что сердце защемило, Алисе стало немного страшно, ведь это значило, что она уже начала любить эту малютку.

— Подождем до завтра, — сказала она ей. — Если завтра не сообщат о похищении, нам придется расстаться.

Сказав это, она поцеловала ее в лобик.

Этот день Алиса провела с ощущением полного изнеможения, как будто она стала жертвой оползня и ее тело били и ломали гигантские валуны. Ей казалось в этот второй день похищения, что даже ее душу исколотили палками так, что от нее мало что осталось: маленькое побитое существо, распростертое на камнях ада и ожидающее последнего милосердного удара. Под вечер пришел из школы Ахилл и, увидев малютку, спросил:

— О, Агата еще здесь, твои друзья ее не забрали?

— Нет. Они сейчас за границей. У них проблемы с обратными билетами.

Ахилл явно обрадовался. Он поцеловал Агату в щечку и сказал:

— Я тебя люблю, ты такая милая.

Алиса чувствовала себя матерью-ехидной и недоумевала, как мать-ехидна и отец-трус могли произвести на свет такого замечательного мальчика.

В магазин она не ходила, в доме остались только макароны и масло, и она сварила макароны, сгорая от стыда за то, что она, мать, не может дать своему ребенку ничего лучшего. Позже, когда Ахилл уснул, она зашла в Гугл, у нее еще оставалась крошечная надежда. Она искала всеми возможными способами, вводила: «ребенок исчезновение», «младенец исчезновение», «младенец похищение», «ясли лошадка похищение». Действительно было сообщение об исчезновении ребенка, но это был семилетний мальчик по имени Тони, и пропал он в Альбервилле. Еще в штате Техас три года не давала о себе знать афроамериканская девочка-подросток (родители не теряли надежды). Но и только. Заодно Алиса проверила состояние своего банковского счета: 114 евро, а шел только восьмой день месяца. У нее оставалось четыре пакета макарон, около трехсот граммов сливочного масла, подсолнечное масло, соль, перец, килограмм риса, полкило зеленой чечевицы. С голоду они не умрут, но с фруктами, овощами и мясом будет трудно. Тем более что скоро придут счета. Алиса вдруг почувствовала ужасную усталость, ей казалось, будто спину придавила мраморная плита. Она пошла в комнату, чтобы не разбудить Агату, не стала зажигать свет и легла на кровать рядом с девочкой. Агата дышала ровно и глубоко, чуть постанывая во сне. Алиса чувствовала теплый запах молока и чистой младенческой кожи, этот запах она всегда обожала, и сегодня вечером он перевернул ей сердце всей силой воспоминаний об утраченном счастье.

Так прошел второй день похищения.

Наутро Ахилл поцеловал мать, поцеловал Агату и спросил:

— Ну что, твои друзья заберут ее сегодня?

— Да, сегодня… — ответила Алиса. Вчера она твердо решила: если не объявят о похищении, ей придется расстаться с малышкой.

Ночью она обдумала, как ей это сделать, и пришла к выводу, что лучше всего будет оставить девочку у дверей комиссариата. Это предполагало известный риск: там могли быть камеры наблюдения, но можно надеть широкое черное пальто с капюшоном, а потом, чтобы ее не выследили, весь день ездить на автобусах и поездах, пересаживаясь с одного на другой. Под вечер она выбросит черное пальто в мусорный ящик и только после этого вернется домой.

Ахилл ушел. Алиса еще раз заглянула в Гугл, посмотрела новостные сайты, сайты полиции, но об исчезнувшем младенце по-прежнему ничего не было. Она дала Агате бутылочку, одела ее в то, что было на ней, когда она похитила ее три дня назад, выждала, чтобы не встретить никого из соседей, и вышла из дома с переноской Агаты в одной руке и свернутым пальто в пластиковом пакете в другой. Она села в автобус, пересела на другой. Ехала, стараясь не встречать взгляд Агаты, которая не сводила с нее внимательных глазок. Она вышла из автобуса за несколько кварталов до комиссариата, надела черное пальто, набросила на голову капюшон. Переноска была тяжелая, болели руки и спина. В пальто было слишком жарко, Алиса обливалась потом. Агата издавала негромкие звуки, что-то вроде «бюи-бюи-бюи-бюи-бюи», она, наверно, только что обнаружила, как это делать, и пробовала все модуляции. «Какие младенцы чудесные», — подумала Алиса, подходя к комиссариату. Это был маленький районный комиссариат, расположенный на почти пустой улице. Она шагала, старательно делая вид, что ей нет никакого дела до комиссариата, что она просто идет за покупками, только и всего, что у нее есть работа, карьера, нормальная семья, деньги на счету в банке и кое- какие накопления, что она может позволить себе уехать в отпуск, имеет страховку, вклад в пенсионном фонде, что ей звонят в течение дня, чтобы узнать, как она, и сказать, что любят, что она никогда не запаздывала с оплатой счетов, что ее приглашают на вечеринки, потому что с ней, такой веселой и забавной, приятно пообщаться, и она просто идет мимо маленького комиссариата, за покупками, только и всего.

Когда она была уже у дверей комиссариата, оттуда вышла женщина в темно-синей форме. На ее глазах Алиса не могла оставить Агату и пошла дальше, как ни в чем не бывало.

Не получилось!

Алиса дошла до угла и быстро оглянулась: женщина из полиции ушла, улица снова была пуста. Она развернулась и направилась обратно к комиссариату. Шла не слишком быстро, повторяя в уме, как гимнастка, готовящаяся выполнить сложное упражнение, движения одно за другим: согнуть колени, поставить переноску, выпустить ручку, прощай, Агата, я буду всегда любить тебя, мне будет тебя не хватать, продолжать идти, не бежать.

«Бюи-бюи-бюи-бюи-бюи» звучало как песенка, она почти слышала мелодию, веселую мелодию крошечной девочки, которую вынесли на прогулку весенним днем. Алиса снова поравнялась с комиссариатом, на этот раз вокруг никого не было, она согнула колени, поставила переноску, и в эту минуту, она сама не знала как, ее глаза встретились с глазками Агаты. Малютка улыбнулась младенческой улыбкой, такие улыбки пронзают сердце и разбивают душу на тысячи хрустальных осколков. Алиса подняла переноску, а Агата все улыбалась ей.

Алисе не хватило сил, она сказала себе это вслух: «Мне не хватило сил, не хватило сил». Она шла, совершенно оглоушенная всем случившимся, ошеломленная от того, что не смогла оставить девочку на крыльце комиссариата, ужасом от непонимания, как теперь это разрулить, и убеждением, что над ее жизнью нависла неминуемая катастрофа. Спина и руки болели все сильнее, с ума сойти, как же скверно устроены эти штуки для переноски младенцев. Прихрамывая, она вернулась на остановку, дождалась автобуса, села и поехала домой.

Вечером Ахилл пришел из школы и, увидев Агату, спросил:

— Как, они еще не забрали девочку?

— Нет, они не приедут… С ними произошел несчастный случай. Агата останется с нами подольше.

— Сколько времени?

— Еще не знаю. Долго.

И прошло десять дней.

Десять дней Алиса прожила с чувством обреченности, смирившись, что это будет конец ее истории, конец одновременно трагический, банальный и смешной, конец, в котором она попалась в собственную ловушку: похищение ребенка, которое должно было стать ее последним шансом, доконало ее. Поскольку Агата осталась, а о том, чтобы отдать ее в ясли, не могло быть и речи (да и все равно у нее не было денег), Алисе пришлось отказаться от двух предложений временной работы: на ресепшене автомойки и гладильщицей в прачечной. Она знала, что из-за этих отказов потеряет пособие по безработице, окажется в черном списке и выбраться из этой ямы больше не сможет. Через десять дней от ста четырнадцати евро ничего не осталось, банк не давал ей разрешения на отрицательный баланс, и она сказала себе, что завтра снова придется начать воровать, чтобы прокормить Ахилла и Агату. Перспектива попасться повергала ее в ужас, ведь это наверняка привлечет внимание социальных служб, а она понимала, что если социальные службы нагрянут к ней без предупреждения, то не преминут поинтересоваться, откуда взялся младенец, спящий в ее кровати. Ахилла заберут, Агату заберут, а ее посадят в тюрьму, все будут в проигрыше, три жизни, разбитые системой, которой нет до них никакого дела, вот что будет, если она попадется.

Алиса сказала себе, что отныне она как крыса в городе: ей придется действовать в режиме выживания среди миллионов опасных ловушек. Придется быть по возможности невидимой, силуэтом настолько невзрачным, что никто его не замечает, придется быть призраком, сквозняком, придется жить так, будто она уже умерла.

А потом, через десять дней, совершенно того не ожидая, она получила письмо от tpterm@gmail.com. Письмо было следующего содержания:

Алиса прочла это письмо утром. Она перечитала его несколько раз, как будто искала между строк знак, который подсказал бы ей, что скрывает этот человек. Она думала все утро и к полудню подсчитала, что вероятность ловушки составляет восемьдесят процентов. Этот тип, должно быть, уже сообщил в полицию, полиция убедилась, что электронный адрес нельзя отследить и единственный способ ее «сцапать» — это расставить ей западню, грубую западню вроде этой истории с писателем. Все же Алиса на всякий случай ввела в поисковик имя «Том Петерман» и действительно нашла писателя с таким именем. Не знаменитость, она прочла несколько отзывов и рецензий, далеко не восторженных, но убедилась, что он реально существует. Она даже нашла его фотографии на сайтах издательства «Белое дерево» и городской библиотеки Ле-Мана, где ему вручили премию: Том Петерман был не урод, но далеко не красавец. Он смотрел глубоким и сосредоточенным взглядом, какой всегда бывает у писателей на фотографиях, но Алиса сразу поняла, что это притворство.

И потом, у него были очень большие уши.

Разумеется, она не могла быть на сто процентов уверена, что ей написал «настоящий» Том Петерман. Возможно, полиция для осуществления своего плана выбрала наобум имя малоизвестного писателя «для правдоподобия». Или, может быть, настоящий Том Петерман по каким-то своим причинам согласился оказать услугу полиции, впрочем, какая разница, и к концу дня, перед возвращением Ахилла, Алиса приняла решение не отвечать.

Потом была ночь.

Очередная ночь тревожного сна, других у Алисы не было уже которую неделю. Зыбкий, беспокойный сон, не приносящий отдохновения, мутные сны и пробуждения в холодном поту. Рядом с ней на кровати крепко спала Агата, ее абсолютно безмятежное личико было слабо освещено красным свечением радиобудильника, показывавшего 3 часа 44 минуты. И тут одна фраза словно вынырнула из мешанины смутных мыслей, свойственной бессоннице: «Что я теряю?»

Эта фраза пронзила ее сознание с такой силой, что Алиса села в постели. Сев с широко открытыми глазами и на этот раз окончательно проснувшись, она снова отчетливо услышала в своей голове фразу: «Что я теряю?»

Может быть, это фокусы полицейских, это даже скорее всего фокусы полицейских, восемьдесят процентов вероятности, что это фокусы полицейских. Но остается двадцать процентов вероятности, что это правда и этот тип, этот Том Петерман в самом деле хочет написать роман и поделиться с ней гонораром. Двадцать процентов — это совсем немного, но впервые за десять дней перед ней забрезжила маломальская надежда.

Алиса встала с кровати и дошла в потемках до компьютера. В ответ на послание Тома Петермана она написала: «А сколько платят за книгу?» — вернулась и легла.

Наутро пришел ответ: «Гонорар составляет, как правило, 10 % от продаж. Если мы поделимся, будет по 5 % каждому».

Алиса тут же написала: «Да, но 5 % от какой суммы?»

Ответ пришел быстро: «Невозможно сказать: надо знать, сколько книг будет продано. Если не считать крупных коммерческих проектов, продается от 1000 до 10 000 экземпляров».

Алиса быстро подсчитала в уме: если продать десять тысяч экземпляров по 20 евро, пять процентов авторского гонорара составят десять тысяч евро. Десять тысяч — совсем неплохо. На десять тысяч евро она спокойно жила целый год. Но десять тысяч евро ее не обеспечат. К тому же десять тысяч будут «одноразовыми», и десять тысяч только при условии, что книга «пойдет». Нет, десять тысяч евро — это недостаточно.

Надежда, забрезжившая ночью и утром, покинула ее, оставив вновь такой же, как в предыдущие дни: опустошенной, унылой, слабой, придавленной полным отсутствием выхода. Но боль была сильнее, чем в предыдущие дни, сильнее и невыносимее, потому что на несколько часов перед ней замаячил выход.

Вечером она дала Ахиллу последнюю порцию макарон с последним куском сливочного масла и остатком сыра. Агате она дала последнюю бутылочку молочной смеси и надела ей последний памперс. На завтра не осталось ничего.

Завтра придется идти воровать в магазинах.

Потом наступил вечер, и ей казалось, что он был темнее и холоднее обычного. На миг она почувствовала себя осужденной на пожизненный срок за преступление, которого не только не совершала, но и не знала, в чем оно состоит. Сильнее, чем когда-либо, на нее накатило глубокое чувство несправедливости.

— Почему я? — спросила она вслух, моя посуду. Несправедливость происходящего казалась ей просто возмутительной.

Тарелка выпала у нее из рук и разбилась.

И вот, когда Алиса собирала осколки с плиточного пола кухни, у нее родилась идея.

Эта идея показалась ей такой простой и такой удачной, что сердце чаще забилось в груди.

Идея была так хороша, что Алиса не могла ждать ни секунды: она кинулась к компьютеру и написала: «Идет. Я согласна с вами встретиться. Завтра? У вас? 10 часов?»

Она ждала ответа, не отрывая глаз от экрана компьютера. Ей казалось, что ожидание длится целую вечность. Из комнаты донесся короткий младенческий вскрик, и снова наступила тишина. Агате, должно быть, приснился кошмар. «Какие кошмары могут сниться младенцам?» — подумала Алиса. И тут пришел ответ: «Отлично, спасибо вам за доверие», и адрес. Она записала его.

Как и прошлой ночью, спала Алиса плохо. Сон был неглубокий, она то и дело просыпалась. Наступившее утро стало для нее облегчением.

Когда Ахилл ушел в школу, она положила Агату в переноску и вышла с ней из квартиры.

По адресу, который дал ей Том Петерман, ехать было недалеко, полчаса автобусом. Дом выглядел не лучшим образом: этот писатель явно не был богат. Это ее успокоило, для ее плана было лучше, если он, как и она, стеснен в средствах. Алиса позвонила, голос в домофоне сказал: «Четвертый этаж», и дверь открылась. Она поднялась по лестнице, на площадке четвертого этажа ее уже ждал мужчина.

— Это вы? — спросил он.

— Да.

Том впустил ее в квартиру. Алиса рассмотрела его: выглядел он немного хуже, чем на фотографиях. Усталым. И явно нервничал. Она видела, что он нервничает. Он говорил без умолку:

— Я очень рад, что вы пришли. Забавно, я был уверен, что вы мужчина. Ведь похищение ребенка, скорее, мужское дело, правда? Да нет, я сморозил глупость. Я вообще-то ничего об этом не знаю. У нас обо всем есть априорные суждения, так-то вот. Ладно, хотите кофе? Я сварил кофе. Это та самая малышка, которую вы похитили? Какая хорошенькая! Вы так и не выяснили, кто ее родители? Все-таки в голове не укладывается, ребенок, взявшийся ниоткуда…

— Я с удовольствием выпью кофе, — перебила его Алиса.

Она продолжала рассматривать его, пока он суетился в кухне, ставил на поднос кофейник, чашки, какое-то печенье. Он был не очень высоким и выглядел худым. Или, может быть, носил одежду, которая была ему великовата. Темные волосы местами седели, несколько морщин залегли на лбу и у шеи. На вид он был немного моложе ее. Года на два, на три. То есть ему лет сорок семь — сорок восемь. Она подумала, что надо посмотреть дату его рождения в Гугле. Он был не красавец, но и не совсем урод. Во всяком случае, не шокировал уродством. Его уродство было довольно банальным. Он поставил поднос на обеденный стол рядом с ноутбуком и сел напротив нее. Глубоко вдохнул, и Алиса поняла, что он пытается успокоиться.

— Ну вот, извините меня, я немного нервничаю, мне очень жаль… Но я правда очень рад, что вы пришли! Я вам уже сказал в письме, я думаю, из вашей истории может получиться отличная книга: как можно дойти до похищения ребенка, каковы мотивы, особенно когда вы женщина? Я написал бы что-то вроде вашего портрета. Вы расскажете мне свою жизнь, и я ее запишу, понимаете?

Алиса отпила кофе, слабого на ее вкус.

— Да, я понимаю. Но я не согласна. Мы не будем этого делать.

Она увидела, как Том сглотнул слюну.

— Да, но… Все будет анонимно… Я обещаю вам, никто не узнает, что это вы… Просто я думаю, что это в самом деле очень хороший материал…

— Нет. Мы не будем этого делать. Мы поступим иначе.

У Тома был совершенно потерянный вид.

— Мне очень жаль. Я не понимаю. Что вы хотите сделать?

Алиса посмотрела ему прямо в глаза и после долгой паузы сказала:

— Мы совершим налет. Но налет без насилия, без оружия, без заложников и без жертв.

Такой ловкий налет, что никто и не поймет, что это был налет, а не поймет никто, потому что мы ничего не украдем. Ничего не украдем, однако кое-что возьмем, что нам не принадлежит, и это кое-что изменит нашу жизнь раз и навсегда.

Том не ожидал ничего подобного.

Никак не ожидал.

Вчера, когда Радикал написал ему и согласился встретиться, его это одновременно возбудило и до жути напугало. Возбудило, потому что он нутром чуял, что из этой истории, «основанной на реальных событиях», может получиться отличная книга, возможно, та самая книга, которую он давно мечтал написать и которая откроет перед ним, он был в этом уверен, двери популярных теле- и радиопередач. Истории о похищенных или убитых детях всегда привлекают внимание. В этих историях, по его представлению, было что-то, забирающееся глубоко в табу цивилизации, а забираться в табу, ворошить то, что ворошить нельзя, поднимать на поверхность густую тину со дна души — для этого ведь и нужен роман. Да и вообще, начиная с «Медеи» Еврипида всем известно, что, если затронуть тему детей, книга «пойдет». Вот почему Том был возбужден.

Но он был еще и до жути напуган! Всю ночь он представлял себе, на что может быть похож этот Радикал, и в его воображении мало-помалу сложился образ мужчины, готового на все, крутого из крутых, прошедшего тысячи адских испытаний и помеченного каленым железом суровой жизни, наголо обритого и с лицом, вероятно, покрытым шрамами, напоминанием о потасовках в барах и побоищах в тюремных камерах. Том был напуган возможным вторжением насилия в свою жизнь. К насилию он не привык, никогда не дрался, да и не ссорился ни с кем всерьез, и видеть насилие даже на экране физически не мог; он вообще ненавидел конфликты до такой степени, что, как правило, был неспособен сказать «нет», даже если с кем-то в чем-то не соглашался. В какой-то момент страх пересилил, и он задумался, стоило ли принимать у себя, в своей квартире, заведомого похитителя детей и не станет ли он невольным сообщником. Страх стал еще сильнее, когда он пришел к выводу, что да, это будет пособничество. Его арестуют. Поведут в наручниках к полицейскому фургону, рано утром, под ошеломленными взглядами соседей (может быть, кто-нибудь из них снимет сцену на телефон и выложит в Фейсбуке). Будут судить, и он уже видел себя, выслушивающего стоя, с опущенной головой, приговор судьи. Он представил себе реакцию Полины, дочери и этого засранца-хирурга, который будет утешать его жену, говоря ей, что она правильно сделала, уйдя от такого недотепы, как Том Петерман, а может, еще подключится учитель тай-чи и заставит Полину дышать животом, чтобы «освободиться от чувства вины» за многолетнее сожительство с человеком, дошедшим в своей безбашенности до соучастия в похищении ребенка.

Под утро страх Тома перерос в панику. Весь дрожа, сглатывая ком в горле и чуть не плача, он взял компьютер, написал Радикалу, что отказывается от замысла «по причинам личного характера» (он нашел формулировку «причины личного характера» идеальной для такого случая), и уже поднес палец к клавише «отправить», но, не успев нажать, в силу одной из диковинных хитростей человеческого разума, вдруг подумал о своей жизни. Обо всей своей жизни. О своей Жизни с большой буквы: об отце, который всегда считал его неудачным ребенком и успел увидеть, как из него вырос взрослый неудачник. О матери, которая всегда считала его гением, но с годами начала всерьез в этом сомневаться. Он подумал о Шарлотте, которую любил так, что и сейчас, тридцать лет спустя, воспоминания о ней жгли ему грудь, подумал о Полине, которая любила его, а он никогда толком не знал, что с ней делать. Он подумал о своем горячем желании стать признанным писателем, о том, как он верил, что станет им, как терпеливо ждал, что все это придет — признание, слава, читатели, — и состарился, а это так и не пришло. Никогда. Он подумал обо всех книгах, которые написал, обо всех часах, которые провел, сгорбившись над клавиатурой, отрабатывая фразы и сюжеты, и о том, что все эти книги каждый раз были ведерками песка, высыпанными в пустыню: напрасным трудом, который не изменит ни читателей, ни тем более мир. Его Жизнь с большой буквы не удалась. Это не была ни драма, ни трагедия… она просто не удалась. Не удалась, потому что он чего-то хотел всю свою жизнь, шел на жертвы, во многом себе отказывал, искренне верил, был терпелив, но так ничего и не получил взамен. Ничего. Только четыре стены бедной квартирки, кухня в которой мало-помалу покрывалась пятнами сырости.

Отказать Радикалу означало признать раз и навсегда, что все потеряно.

Том не отправил письмо.

Он стер его.

И, сам удивившись этому неожиданному проявлению силы характера, словно чтобы подчеркнуть бесповоротность своего жеста, стукнул кулаком по столу.

В тот момент он был невероятно горд собой. Он чувствовал, что раз в кои-то веки, может быть, впервые взял жизнь в свои руки: это были не психологи, направившие его на вспомогательное обучение, не Полина, выбравшая его в спутники жизни, не критики, не жюри премий, не читатели, пренебрегавшие его книгами, нет! На этот раз он, он, он сам решил свою судьбу! Но время шло, встреча приближалась, и энтузиазм снова сменился тревогой, тревога переросла в страх, а страх в панику. Он начал новое письмо, опять стер его, потом написал еще раз и тут посмотрел на часы: в любом случае было уже поздно.

И Радикал позвонил в его квартиру, и, открыв дверь, он обнаружил, что Радикал — женщина.

Удивлению его не было границ. Понимание, что он целиком и полностью ошибся в Радикале, вызвало короткое, но унизительное сомнение в своей писательской фантазии, зато он вздохнул с облегчением, увидев, что эта женщина, которую звали Алиса, была на вид абсолютно нормальна и безобидна.

Алисе было лет пятьдесят, может, чуть меньше, и он нашел ее очень красивой. У нее был усталый вид, такое лицо, словно она много плакала и мало спала, напряженное выражение, выдававшее мучивший ее в последние дни стресс, но за усталостью, за припухшими глазами, за пометами тревог ее красота не сдавалась, как цветы за колючим кустарником, и Том почувствовал, что краснеет.

А покраснев, сразу подумал, что Алиса видит, как он покраснел.

Подумав, что Алиса это видит, он покраснел еще сильнее и, чтобы попытаться успокоиться, ушел в кухню варить кофе. Когда он вернулся, Алиса сидела за обеденным столом. Рядом с ней в переноске, спокойный, царственно равнодушный, крепко спал младенец.

— Как ее зовут? — спросил Том.

— Не знаю, я назвала ее Агатой.

Том тоже сел. Разливая свежесваренный кофе, он обнаружил, что его рука дрожит, и рассердился на себя за чрезмерную впечатлительность. Глубоко вздохнув, он заговорил:

— Ну вот, извините меня, я немного нервничаю, мне очень жаль… Но я правда очень рад, что вы пришли! Я вам уже сказал в письме, я думаю, из вашей истории может получиться отличная книга: как можно дойти до похищения ребенка, каковы мотивы, особенно когда вы женщина? Я написал бы что-то вроде вашего портрета. Вы расскажете мне свою жизнь, и я ее запишу, понимаете?

Алиса отпила глоток кофе и покачала головой, как будто все понимала, но говорить об этом ей не хотелось. Она посмотрела ему в глаза и ответила:

— Да, я понимаю. Но я не согласна. Мы не будем этого делать.

Том вдруг почувствовал себя словно у подножия огромной горы, все показалось ему слишком сложным, неприступным, тягостным. Но он не хотел упускать того, что уже несколько дней считал шансом своей жизни, и попытался успокоить ее:

— Да, но… Все будет анонимно… Я обещаю вам, никто не узнает, что это вы… Просто я думаю, что это в самом деле очень хороший материал…

Она перебила его:

— Нет. Мы не будем этого делать. Мы поступим иначе.

Том совершенно растерялся. Что еще она могла ему предложить?

— Мне очень жаль. Я не понимаю. Что вы хотите сделать?

Алиса посмотрела ему прямо в глаза, выдержала паузу и сказала:

— Мы совершим налет. Но налет без насилия, без оружия, без заложников и без жертв. Такой ловкий налет, что никто и не поймет, что это был налет, а не поймет никто, потому что мы ничего не украдем. Ничего не украдем, однако кое-что возьмем, что нам не принадлежит, и это кое-что изменит нашу жизнь раз и навсегда.

Том в ужасе встал. Именно этого он и боялся: нет, он не имел дело с «нормальным» человеком, он имел дело с закоренелой преступницей, с женщиной, наверняка много лет ошивавшейся в самых темных бандитских кругах, с Мерином[11] в юбке, пользующимся своей очаровательной внешностью, чтобы набирать подручных.

Том встал, сам того не заметив, охваченный страхом и гневом:

— Послушайте, нет… Я думаю, мы друг друга совсем не поняли! Я не такой! Я только хотел… написать книгу!

Агата в переноске открыла глазки. Он, должно быть, разбудил ее, повысив голос, и тотчас пожалел об этом. Алиса с нежностью взяла ее на руки.

— Я и говорю о книге, Том, — сказала она. — Сядьте, успокойтесь и послушайте меня секунду…

Том растерялся вконец. Он послушно сел и приготовился слушать.

— Когда я спросила вас, сколько можно заработать на книге, вы ответили, что, если не считать «крупных коммерческих проектов», всего несколько тысяч евро.

— Ну… В общем… Это все-таки не всегда так бывает. Некоторые заведомо некоммерческие книги тем не менее очень хорошо продаются. «Благоволительницы»[12] разошлись миллионным тиражом и…

— Не будем об исключениях, вот вы, например, сколько экземпляров вашей самой успешной книги продали?

— Это была «Семья бешеного пса», я получил за нее премию библиотекарей города Ле-Мана. Был большой заказ от библиотек и рекламный вкладыш в «Ливр Эбдо». Я продал как-никак около пяти тысяч…

— То есть вы заработали порядка пяти тысяч евро, так?

— Да… Немного больше с переводом на чешский. И еще одна театральная труппа устроила читку в мэрии и заплатила мне около двухсот евро за авторские права.

Алиса покачала головой:

— Вот видите, это не годится. Мне нужны деньги. Очень нужны деньги. Не только на жизнь, но с запасом. У меня сынишка, Ахилл, я не знаю, что с ним станет, если я не смогу обеспечить ему мало-мальскую стабильность и хорошую учебу. А теперь у меня еще и Агата. Никто ее не хватился, кто-то ведь должен о ней позаботиться. А жить в этом мире становится решительно невозможно, понимаете, этот мир не знает жалости к таким, как я, и к детям таких, как я. Что, по-вашему, станется с моими детьми, если я ничего им не оставлю?

— Я… Я не знаю… Но ваша история, эта, с похищением, которую я напишу, наверняка будет продаваться лучше других моих книг. Похищение ребенка — это может «выстрелить». Вспомните Еврипида, это…

— Плевала я на Еврипида, — перебила она. — Еврипид умер, и его дети тоже. Еврипида не доставали отрицательным балансом, счетами за электричество, задержкой по квартплате, жизнь не подвела его тихонько прямиком к нищете, после того как он весь свой век проработал в обувном магазине!

— Еврипид никогда не работал в обувном магазине, я не понимаю…

— Я хочу сказать, что книга, которую мы напишем, будет одним из крупных коммерческих проектов, о которых вы говорили. Я подсчитала: если продать порядка трехсот тысяч экземпляров, получится шестьсот тысяч евро. Триста тысяч каждому. Чистыми двести тысяч… На двести тысяч, если жить по средствам, я буду обеспечена и дети тоже. Двести тысяч — и мы спасены!

— А… Вот что вы называете налетом, так сказать, культурный налет… Да, но не все так просто… Во-первых, никогда нет уверенности, что книга пойдет…

— Это не значит, что не стоит попытаться… Знаете, вы ведь мне написали, потому что вы такой же, как я!

— Как вы?

— Вы в отчаянии. Вам всегда хотелось хоть немного признания, хоть немного славы, но у вас их никогда не было. После всех этих лет вы хотите успеха, а я хочу денег! И эта книга наш единственный… наш последний шанс… Если мы не попытаемся, останется только тихо сдохнуть…

Тому внезапно захотелось большой стакан виски. Он так и увидел наполовину полную бутылку «Гленфиддиш», завалявшуюся на кухне, но вспомнил, что сейчас всего половина одиннадцатого утра. Он налил себе вторую чашку кофе.

— Есть еще одна проблема, — сказал он. — Серьезная проблема. Куда более серьезная…

— Какая?

— Я не умею писать романы в таком жанре. Я пробовал, ничего не получается. Через несколько страниц я застреваю — или плавно перехожу к одной из моих странных историй, которые никому не нужны.

Агата тихонько пискнула, Алиса поднесла бутылочку к губам малютки, и та радостно зачмокала.

— Хорошо… Но вы ведь знаете теорию… Я хочу сказать, вы много лет наблюдаете, что продается, а что нет… Я уверена, что вы давно подметили точки соприкосновения, знаете, что надо делать, а что не надо, рецепты как бы…

— Да… Более или менее… Но все-таки… Это нельзя назвать рецептами… Если бы они существовали, я бы знал…

— Писать буду я.

— Вы?

— Я. Под вашим руководством.

— Но вы же никогда не писали…

— Да, но я знаю, что это наш единственный шанс. Для вас, как и для меня!

— Я… Я не знаю… Я…

Алиса встала. Она укачивала Агату на руках.

— У вас ведь все равно нет занятия получше… Чем вы занимаетесь сейчас?

— Я пишу роман… Действие происходит в поезде. Это история любви скульптора и мигрантки. Поезд потерпел крушение, они не могут выбраться, им придется выживать, поедая трупы, но они все-таки полюбят друг друга. Вообще-то это книга скорее о выборе, чем о любви: есть труп старика, наверно, более нравственно, чем есть труп ребенка, но, с другой стороны, менее полезно для здоровья.

Алиса вскинула на него глаза. Агата срыгнула.

— Вы серьезно думаете, что это пойдет?

— Я не знаю… Ян Кеффелек построил бестселлер на изнасиловании… А Патрик Зюскинд на истории типа, который делает духи, дистиллируя красивых девушек…

— О’кей… Но ваше личное убеждение насчет этой истории с поездом: вы думаете, это пойдет?

Том закусил губу.

— Нет. Не пойдет. Никогда у меня не получалось…

— Значит, попробуем.

Голова у Тома шла кругом. Он встал, пошел на кухню и налил себе большой стакан «Гленфиддиш». Вкус виски обжег горло. Он закашлялся. Выпил еще. Снова закашлялся.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте.

Лицо Алисы просияло улыбкой. Широкой и прекрасной улыбкой.

— Отлично! Давайте!

— И… когда вы хотите начать?

— Начнем прямо сейчас. Сейчас же!

Том выпил еще глоток. На душе потеплело. И руки больше не дрожали.

— Ладно. Начнем.

Алиса сумела убедить Тома Петермана со всей силой своего отчаяния. В какой-то момент, когда она заговорила о «налете», он так напрягся, что она испугалась, как бы он попросту не выставил ее за дверь. Но она сохраняла спокойствие и решимость, и это помогло: ей удалось его убедить. Ей так давно ничего не удавалось, что от вкуса победы неожиданно закружилась голова и кровь быстрее побежала по жилам. Она подумала: «Значит, все возможно, жизнь не кончена, есть еще крошечная надежда».

Алиса села за компьютер Тома и сказала:

— Так, ладно, объясните мне правила, без подробностей, в общих чертах.

— Вы умеете пользоваться клавиатурой?

— Я уверена, что печатаю быстрее вас, в школе у нас были уроки машинописи.

— Хорошо… Отлично… Стало быть, сначала надо выбрать жанр… Что пользуется спросом и хорошо продается — это детектив и feel good book. Детектив — это, пожалуй, сложно, надо придумать хорошую интригу… Сюжетные повороты. Feel good проще.

— Что такое feel good book?

— Это «книга для хорошего самочувствия». Если в общих чертах, надо показать жизнь под позитивным углом, дать портреты героев, которые преодолевают сложные испытания, но выходят из них окрепшими. В этих историях дружба побеждает вражду, любовь преодолевает все препятствия, люди меняются, но становятся только лучше, чем были вначале…

— А-а-а, речь о сопротивлении и всякий такой вздор?

— Да, к примеру, должно быть много психологии. Но психология это грошовая, неглубокая, базовые вещи, которые читатель схватывает мгновенно, еще частенько добавляют «личностное развитие», и, главное, побольше духовности. Когда есть духовность, читатель чувствует себя частью чего-то большего, чем он сам, как бы восходит к трансцендентности, будто ангелы его хранят или что-то в этом роде…

Алиса создала новый документ, курсор медленно мигал в левом верхнем углу пустой страницы.

— Ладно, более или менее ясно. Как мы это назовем?

— Нужно что-то простое, что-то такое, чтобы сразу было понятно, о чем идет речь, никакой игры слов, никаких загадочных названий, что-то, что сразу врежется в сознание читателя. Что-нибудь типа: «Они любили друг друга», «Я ее люблю», «Жизнь прекрасна», «Жизнь прекрасна для тех, кто любит», «„Дружба“ — это навсегда», «За все хорошее»…

— Feel Good! Что, если так и назвать книгу: Feel Good?

— Немного не хватает тонкости, нет?

— Возможно… Но это и хорошо, не правда ли?

И Алиса набрала Feel Good.

— Так. Хорошо. А теперь, как это работает?

— Теперь как раз и становится трудно. Обычно вначале лучше всего иметь хорошего героя, то есть кого-то, кто может быть воплощением мечты, но с кем читатель будет себя отождествлять. Читатель должен сразу понять, кто перед ним. Простой герой, которому плохо в начале истории, но будет лучше в конце. А, да, если это женщина, еще лучше. Женщины читают больше мужчин, и им будет проще найти сходство с героиней.

— Хорошо. Женщина, которой плохо в начале истории. Думаю, ей нужно достаточно распространенное имя.

— Да.

— Типа Натали? Оно достаточно распространенное, правда?

— Отлично!

Алиса начала писать. Стуча по клавиатуре, она читала вслух, чтобы Том мог слышать:

— «В это утро, когда Натали проснулась, оказалось, что солнце давно уже встало. Она посмотрела на часы, было около полудня…»

Том перебил ее:

— Нет, так не годится, перепиши! — Сказав это, он понял, что перешел с Алисой на «ты». Но Алиса как будто не заметила этого.

— Почему?

— Когда в начале кто-то просыпается — это ошибка дебютанта. Большинство первых романов с этого начинается: герой просыпается или открывает глаза!

Нахмурившись, Алиса начала первую фразу заново:

— «Выйдя от врача, Натали все еще не могла поверить тому, что услышала: она обречена. Оглушенная новостью, она села в свой небесно-голубой „фиат-пятьсот“, тронулась с места и попыталась дозвониться Этьену, своему мужу. Увы, как это часто бывало, он был недоступен».

Том сощурился, словно дегустатор, пробующий вино вслепую:

— Да, так лучше… «Обречена» — это, конечно, клише, но, наверно, так и надо: клише, стереотипы, готовые формулы, все, чтобы читатель чувствовал себя на знакомой территории

— О’кей! Отлично! Я поняла, — перебила его Алиса. — У меня такая задумка истории: Натали тридцать лет, она десять лет замужем за богатым архитектором. У нее злая и ревнивая свекровь. Муж — ходок. Однажды она узнает от врача, что больна редкой болезнью и скоро умрет. Тогда она понимает, что все эти годы не была собой. Она уйдет от мужа, выскажет свекрови все, что о ней думает, и отправится на поиски себя — той, кем она хотела стать, когда была девочкой.

— Да! Очень хорошо! Отлично! Но надо еще придумать, кем же она хотела быть, когда была девочкой.

Алиса огляделась: квартира Тома была небольшой, но в образцовом порядке. В углу вился плющ, в другом стоял фикус, но оба растения явно чувствовали себя не лучшим образом. В прихожей, рядом с несколькими парами мужских ботинок, стояли туфли на каблуках. Значит, в жизни этого мужчины была женщина.

— Вы женаты? — спросила она.

Том вздохнул:

— Нет. То есть мы расстались.

— Но ее туфли еще здесь?

— Мы расстались недавно.

— А дети у вас есть?

— Да… Дочь. Но она с нами не живет. Она работает. Ладно, вернемся к Натали, как будет развиваться ее история?

— Натали… Так вот, когда она была маленькой, отец, которого она обожала, повез ее во Флоренцию и показал картины великих мастеров эпохи Возрождения. Она всегда мечтала стать художницей, потому что для нее живопись — это поиск красоты, гармонии и света. Она часто повторяет: «Я хочу заполнять красками сердца людей!» Разумеется, поскольку она ушла от мужа, с которым жила обеспеченной жизнью, денег у нее нет, но она встретит молодого итальянского художника, который живет богемной жизнью и колесит по дорогам Франции в поисках идеального света. Вдвоем они побывают в церквах Франции, где будут восхищаться картинами. Особенно одного таинственного и забытого художника — тут надо придумать имя, — а вечерами находить кров у фермеров — щедрых, простых и душевных людей.

— Это… Это очень хорошо! Правда, очень хорошо! Но кое-каких деталей не хватает… Во-первых, что будет с ее болезнью⁹ Натали не может умереть в конце, иначе это вовсе не feel good book.

— Верно. Она выздоровеет. Врачи скажут, что это чудо, но дело в том, что она «превзойдет себя» и «отпустит ситуацию», пройдя пешком три с лишним тысячи километров по дорогам Франции. Благодаря этому усилию изменится ее метаболизм. И потом, в глубине души она поймет, в чем была ее истинная болезнь: в том, что она смирилась с жизнью, которую не выбирала!

— Хорошо, хорошо! Очень хорошо… Только не надо слова «метаболизм». Еще одно: молодой художник… Он какой-то невыразительный… Надо что-нибудь добавить.

— Его гнетет тяжелая тайна, — сказала Алиса, — над ним надругались священники, когда он был ребенком, и…

— Нет… Feel good book! Никаких изнасилований!

— Ах да! Прошу прощения! У него другая тайна: он отпрыск большой и богатейшей семьи тосканской знати. По семейной традиции ему полагалось стать трейдером в Лондоне, но он отвернулся от этих ложных ценностей. В конце он получит письмо от нотариуса с сообщением, что его семья погибла при пожаре в фамильном замке и он наследует все состояние. Тогда на эти деньги он решит реставрировать полотна забытого художника и устроит большую выставку в Лувре, которая будет иметь огромный успех.

— Не знаю, не хватила ли ты через край… Многое, боюсь, преувеличено… Но вообще-то… Как задумка звучит неплохо…

— Еще советы будут, перед тем как я начну?

— Работай каждый день, старайся писать от десяти до двадцати тысяч знаков минимум. Не оставляй в стороне ни одного из персонажей, в рассказе не должно быть сухих веток, например, если ты упоминаешь мужа Натали, архитектора, он должен появиться в какой-то момент… Это система pay in / pay out, основа основ.

— Еще что-нибудь?

— Посылай мне страницы каждый вечер, а встречаться будем через два дня на третий.

Алиса покинула квартиру Тома. Ей казалось, будто кусок расплавленного фосфора жег в животе, и этот ожог был необычайным, незнакомым ощущением. Она сама не знала, как со спящей Агатой в переноске дошла до остановки автобуса. У нее было чувство, будто «Feel Good» пишется сам собой на ее глазах. Целые фразы словно всплывали из небытия в ее голове. Боясь забыть их, она повторяла вслух:

— «Когда Натали вышла из дома, над Нейи сгущались сумерки. Муж предостерегал ее: „Тебе надо сидеть дома, одна ты не справишься, у тебя не хватит сил, и не забывай, что ты больна“. Натали стиснула зубы, он не знал, до какой степени она полна решимости».

— «Она проснулась на рассвете. Эмиль, старый крестьянин с выдубленным солнцем лицом, и его жена Ивонна, маленькая женщина, энергичная и улыбчивая, ждали ее в скромной столовой, где восхитительно пахло свежеиспеченным хлебом».

По дороге вырисовывались подробности истории: муж Натали был подлецом, мужская подлость занимает едва ли не первое место в большой библиотеке стереотипов. Молодого итальянца, любителя искусства, можно назвать Энцо, нет, слишком итальянисто, Франческо? Андреа? Лука? Марко, нет не Марко, это имя для водопроводчика. Кристиано? Нет, отдает футболом! Маттео? Да! Маттео, отлично, звучит как надо, в нем слышатся любовь на лоне природы, прикосновение загорелых рук к бледной коже, воркование голубей на колокольне. А муж Натали? Надо придумать несимпатичное имя, дряблое, буржуазное: Жан-Анри, нет! Слишком смешно! Бриё? Нет, допотопно! Вальтер? Да, Вальтер, отлично, звучит снобистски и англосаксонски, это имя пахнет охотой в кругу аристократов, кожаным сиденьем, бледно-розовой футболкой, крикетными брючками и тому подобным. А мать Вальтера? Она должна быть в истории настоящей злодейкой, да, злодейкой, но в конце пусть раскается и признает свои ошибки.

Вернувшись домой, Алиса сразу открыла ноутбук. Том уже прислал ей то, что она написала утром. Она сохранила все в своих документах под названием «Feel Good» и создала новый файл, который озаглавила: «Feel Good: заметки и идеи». В этом документе она написала: «В конце Натали простит свою свекровь — необходимость прощения». Затем Алиса записала все, что пришло ей в голову, пока она ехала в автобусе. Материала было уже немало: сцена, когда Натали узнает, что больна, сцена, когда свекровь дает Натали понять, что она сама виновата в своей болезни, еще одна сцена: Натали плачет, потому что ее муж даже не приехал из Штутгарта, где у него большой проект торгового центра («Послушай, мое присутствие тебя не исцелит… Я буду в выходные»). Алиса погуглила самые живописные деревни Франции, красивые церкви, художников итальянского Возрождения, лексикон живописи (особенно в том, что касалось красок: красный амарант, желтый шафран, зеленый изумруд, все оттенки белого).

Она проработала час, когда проснулась Агата. Алиса хотела покормить ее, но малютка всего лишь требовала внимания. Потом, когда пришел из школы Ахилл, она спросила его, готов ли он присмотреть за ребенком часок-другой, потому что ей «надо закончить работу».

— Что за работа? — спросил Ахилл.

— Я пишу… пишу роман, — призналась Алиса.

— Вау! — восхитился Ахилл.

Алиса еще поработала, дело продвигалось неплохо. Она приготовила ужин, накрыла на стол, убрала со стола, уложила Агату, потом Ахилла и еще поработала. Получилось пять тысяч знаков, потом шесть тысяч, потом восемь, и наконец она добралась до десяти тысяч знаков — такую цель Алиса поставила себе на сегодняшний день. Перечитывать она не стала. Перечитает завтра. Она легла, но мозг по инерции продолжал придумывать фразы, сцены и диалоги. Сон долго не шел, а когда она все же уснула, ей снилось, что она пишет, еще и еще, со скоростью ярмарочной тележки, катящей по рельсам. Назавтра, когда Ахилл ушел в школу, а Агата уютно лежала, обложенная подушками, и играла с кусочками картона, Алиса наконец перечитала написанное.

И это было как ледяной душ. Она прочла скверный текст, невнятный, смешной и бездушный. Даже для feel good, даже для коммерческого проекта это никуда не годилось. Ее захлестнула бесконечная печаль. Настоящая волна горького разочарования, от которой даже затошнило. Алиса едва не разбила компьютер о стену, на нее вообще накатило безумное желание разнести все квартире: переколотить посуду, сорвать занавески, разодрать подушки, вышибить двери, раздолбать ногами холодильник и плиту, перебить кафельную плитку, расколошматить все голыми руками: половицы, плинтусы, дверные ручки, лампы, столы, стулья, всю действительность разнести в щепки, выйти на улицу и поджигать машины, автобусы, полицейские комиссариаты, банки, гипермаркеты, весь этот мир, которому не нужны ни она, ни Ахилл, ни Агата, зубами сгрызть этот мир, равнодушно взиравший на их крушение. Она встала, в ванной ополоснула лицо холодной водой и, увидев свое отражение в зеркале, сказала: «Жалкая дура, ты ничего не умеешь, ты ничтожество, ты бездарность, ты никому не нужна!» Сказав это вслух, Алиса приняла решение написать Тому Петерману и сообщить, что писать роман она прекращает, что она думала, будто сумеет, но ничего не вышло, она ни на что неспособна, и ей остается только одно: сдохнуть, забившись в угол, подальше от глаз, как больное животное. Она вернулась в гостиную, села за компьютер и машинально еще раз перечитала написанное. Это все так же никуда не годилось.

Она сосредоточилась: прежде чем все бросить, ей хотелось, в последнем содрогании воли, понять в точности, что именно никуда не годилось. Почему это ощущение несостоятельности, пустоты, бесполезности исходило от написанных вчера страниц? Обложенная подушками Агата старательно рвала кусок картона, клочья валялись вокруг, как будто прошел снег, она тянула их в рот и жевала. Алиса увидела, что Агата смотрит на нее, это был типичный взгляд ребенка, который знает, что сделал что-то, чего нельзя, и ждет реакции взрослого. Когда Алиса ждала Ахилла, она читала много статей на эту тему: «Вашему ребенку нужно общение, он будет стараться всеми средствами войти с вами в контакт». Глядя, как Агата жует картон, Алиса вспомнила эту статью, и в ее мозгу установилась связь между далекими друг от друга нейронами: ее роман — Агата — общение — клик-клак-клик — нейроны столкнулись со скоростью света, и вдруг оба полушария озарило, и Алиса поняла, что именно не работает в написанных вчера страницах: ее слова, ее фразы, ее текст не были никому адресованы. Как будто младенец пытался войти в контакт со стеной, как будто она жевала жвачку, как будто весь этот текст механически написала бездушная машина. Этим страницам не хватало сердечного ритма, взгляда, адресности. Алиса прикусила кулак.

— К кому я обращаюсь? — спросила она себя.

Она закрыла глаза, сосредоточилась и попыталась представить силуэт своего типового читателя.

Перед ее мысленным взором медленно проступила картина: она находилась в помещении, залитом светом, пол сиял белизной, большие витрины сверкали чистыми стеклами, это был аэропорт! У читателя ее feel good book был определенный достаток, он часто путешествовал, по работе или для отдыха, читал редко, одну-две книги в год, в основном когда садились батареи айпада и больше делать было нечего. Он читал на пляже, читал в сиесту, читал между завтраком и аперитивом. Картина в сознании Алисы стала четче, она увидела, как силуэт вошел в один из аэропортовских киосков, где продают газеты, сладости и среди сувениров валяется несколько книг. Силуэт был женский, высокий, элегантный, над волосами явно постарался парикмахер, стрижка у которого стоит 100 евро. Эта женщина рассматривает новые кремы от Сислей, духи от Шанель, но не покупает, потому что у нее всего хватает в сумке от Дельво. Она покупает «Эль» с Леа Сейду[13] на обложке. По ее мнению, Леа Сейду прекрасная и мужественная женщина, недаром ведь она пережила съемки с Абделатифом Кешишем[14]! Рядом с журналами лежат романы, стопка сентябрьских новинок, авторы, о которых она читала в «Эль», слышала у Рюкье[15], на RTL, и среди книг есть и эта: «Feel Good», обложка с тосканским пейзажем, на красной бандероли слова: «Пронзительный женский портрет, урок жизни и мужества, гимн счастью (уже 400 000 читателей!)». Женщина берет книгу, читает четвертую сторонку обложки («Узнав, что она неизлечимо больна, Натали уходит от мужа, манипулятора и извращенца, и от злобной свекрови, чтобы найти смысл жизни и истинные ценности на дорогах Франции. Любовь и новые встречи помогут ей открыть дремавшую в ней женщину, не имеющую ничего общего с забитой женой, которой она была много лет»). Слова на четвертой сторонке затрагивают какую-то струнку в душе женщины, которая ее читает. На них отзывается что-то в ней, что она давно чувствовала: она живет, возможно, не той жизнью, о какой мечтала. Она заслуживает лучшего. Она знает, что заслуживает лучшего. Знает, что «она этого достойна». Она идет к кассе и, когда протягивает кассиру свою золотую кредитную карточку VISA, Алиса наконец видит ее лицо: этот силуэт, эта читательница, эта элегантная женщина, которой адресована ее книга, — это Северина.

Северина.

Северина.

Чтобы написать книгу, ей надо очень точно знать, какой стала Северина теперь.

Ей надо встретиться с Севериной.

За свою, как он сам иногда называл это про себя, «карьеру» Тому уже не раз случалось участвовать в различных «проектах» (мысленно он всегда ставил слова «проект» и «карьера» в кавычки). Он писал тексты по просьбам культурных центров, театров, ревю (иногда левых) или газет (иногда бесплатных) на все возможные темы: текст о миграции, текст о «понятии путешествия», текст об инвалидах, тексты о кончине, трауре, рождении, детстве, сопротивляемости, пенсионном возрасте, псориазе, о городе, деревне, пустыне, школе, спорте, политике, религии вообще и Боге в частности, о кино, науке, музыке, радио, звуке, о пяти чувствах, Франце Кафке, материнстве, отцовстве, поездах, такси, домашних животных, детях, о смерти, идее бесконечности и даже о видеоиграх. Он подозревал, что все эти тексты, за которые платили, как правило, порядка сотни евро, мало кто читал. Они просто заполняли пространство в публикации, которая никого не интересовала, но на которую культурный центр, или театр, или какой-либо «деятель культуры» получали скромную субсидию и должны были ее оправдать. Было бы, разумеется, проще давать ему из рук в руки эти сто евро без всякого текста взамен, но это стало бы вопиющим нарушением основополагающего принципа, гласящего, что деньги могут быть получены только за работу, даже если эта работа никому не нужна. Приятного мало, но для Тома сто евро там, сто евро сям тоже были важны. Эти маленькие суммы позволяли ему дотянуть до конца месяца. Оплатить счет за воду, за телефон, страховку, лечение зуба, ремонт машины или любую из неожиданных мелких трат, которые сыплет на вас жизнь регулярно и злобно, как особа с биполярным расстройством личности. Они с Полиной жили небогато, но без этих заказов им грозила бы бедность.

Помимо этих никому не нужных «мелких заказов», Том участвовал и в более амбициозных проектах: писал тексты к выставке под названием «Эрекции души» — стихи и фотографии людей в зонах войны (500 евро, два дня выставки в общежитии спортивного центра).

Работал с коллективом «Клоуны почты» над спектаклем, «разоблачающим зверства неокапитализма» (обещано 300 евро, получено 0 евро из-за промашки бухгалтерии). Работал целый сезон с двумя методистками, обучавшими росписи по шелку в психиатрическом медучреждении для подростков с пищевыми расстройствами. От него требовалось «положить на слова немое страдание» (1000 евро за тридцать страниц, которые декламировали скелетоподобные девочки на вернисаже). Работал с Амалией Флорес, мексиканским хореографом авангардистской школы, которой нужен был текст для женского хора, поющего на манер грегорианской мессы («только образ Бога здесь заменяется образом вселенского зла», — сказала ему Амалия. Этот проект он не довел до конца. Амалия, особа характера нестабильного и тиранического, в одностороннем порядке положила конец их сотрудничеству). Работал для профсоюза рабочих над сценарием короткометражки, призванной отразить скрытую красоту промышленных пейзажей (показ состоялся на «съезде» профсоюза-заказчика, публика, по большей части пьяная, на экран не смотрела, в зале вспыхнула драка из-за женщины, к которой кто-то якобы проявил неуважение). Том, никогда не говоривший «нет», ввязывался во множество проектов, погибших в зародыше, ему не раз назначали встречи в офисах продюсерских компаний, где он бесконечно выслушивал энтузиастов-продюсеров, заказывавших ему синопсис, «а там будет видно», потому что у них были «возможности партнерства» с другими продюсерами. Ему называли баснословные суммы: поставленный сценарий-де может принести 50 000 евро, 100 000 евро и даже больше. Он работал как одержимый, мечтая, что сможет однажды отложить немного денег, скопить сумму, которая «обеспечит» его на несколько лет. Увы, когда он посылал положенные тридцать страниц продюсеру, ему не отвечали вообще, а если отвечали, то объясняли, что, к сожалению, по тем или иным причинам партнерство не состоялось. Были проекты телесериалов (сотни страниц, годных только в мусорную корзину), проекты комиксов (целые дни в мастерских, где пахло чернилами и ластиком), это никогда ничего не давало, художники зачастую переквалифицировались в татуировщиков, чтобы выжить, проекты музыкальных комедий (погибшие в зародыше), проекты радиоспектаклей (погибшие в зародыше), проект литературного журнала «особой остроты для панков» (погибший в зародыше), проект «ночи кочевых литератур»: озвучание сказочницей Рошвенн — это было не настоящее имя, а псевдоним, позаимствованный у кельтской феи (погибший в зародыше).

После стольких обломавшихся проектов, стольких страниц, черновиков, планов и набросков Том отвык ждать чего-то хорошего, пускаясь в новое предприятие.

Но этот проект соавторства с Алисой был особенным. Алису переполняла мощнейшая энергия отчаяния, она напоминала ему попавшую в капкан лисицу, способную отгрызть себе лепту, чтобы выбраться. Да, она выглядела способной на все. Странное дело, до Алисы он не встречал никого, о ком бы мог сказать: «Этот человек способен на все».

И еще кое-что было «против обыкновения». На этот раз впервые зачинщиком проекта был он сам. Это он почувствовал, что из истории с похищением ребенка получится хорошая книга, это он додумался написать Радикалу и набрался мужества это сделать. Оттого, что он додумался и набрался мужества, у него было слегка хмельное чувство, чуть покалывало, чуть познабливало, горели щеки, и все эти ощущения он без труда определил как гордость. Правда, при встрече Алиса выдала эту бредовую идею о романе feel good и «культурном налете», он нашел, что все это совершенно притянуто за уши и кончится, скорее всего, как его другие проекты в соавторстве: сотней нечитаемых страниц, так и оставшихся на его жестком диске, в огромной помойке папки под названием «разные проекты». Но даже если предприятие было заведомо обречено на провал, это не важно. Важно другое: понять, что можно своими руками изменить жизнь. Что можно «проявить инициативу», и что-то действительно сдвинется с места.

Том думал обо всем этом на следующий день после встречивАлисойзаутреннимкофе, он был один в квартире и не мог привыкнуть к этому одиночеству. Ему, всегда жившему в паре, одиночество казалось чем-то странным, одновременно печальным и донельзя возбуждающим. Как будто в его жизни произошли большие перемены, но он пока не знал, что с этим делать.

Он перечитал последнюю написанную фразу:

«Крепко сжимая молоток из набора инструментов для экстренной эвакуации, Азель несколько раз с силой ударила по бронированному стеклу окна, и оно пошло трещинами».

Том вздохнул, фраза и правда была не блеск. От этой фразы шибало натугой, усилием автора, так и виделся поденщик за работой, прилежный ученик, ссутулившийся и высунувший кончик языка, в общем, мертворожденная фраза. Будь он читателем, закрыл бы книгу на этом месте. На короткое время его одолело отчаянное желание бросить эту историю и начать другую, но у него не было ни малейшей идеи, что еще он мог бы написать. Он приближался к пятидесяти тысячам знаков, было бы глупо бросить сейчас, все равно что отказаться от покорения вершины, дойдя до второй стоянки. И потом, главное, ему были нужны полторы тысячи евро аванса, которые должно было выплатить «Белое дерево» по представлении рукописи. Это значило три месяца квартплаты.

«А дальше?» — задумался Том. Как он будет выходить из положения дальше? Денег за писательские мастерские и крошечного пособия по безработице, которого скоро не станет, ему не хватит даже на самое необходимое. И какую работу он может найти в его возрасте? Он слишком стар, чтобы работать на стройке, да и в официанты тоже не годится. Машина у него тоже слишком старенькая и неказистая, чтобы подрядиться шофером «Убер». Миллионы молодых людей с дипломами ищут работу, с какой стати кому-то нанимать такого, как он? Он произвел быстрый подсчет в уме, который поверг его в тревогу: ему сорок семь лет, он безработный, книги приносят ему в лучшем случае от трех до четырех тысяч евро в год, писательские мастерские столько же, выступления в школах чуть меньше. 10 000 евро в год — получается 833 евро в месяц минус налоги. Даже если он найдет квартиру за 400 евро, все равно будет туго. Разумеется, смерть освободила бы его от денежных забот, но, если не покончить с собой (этот вариант он отвергал, по крайней мере пока), естественная смерть наступит (по данным Евростата) только лет через сорок.

Оставалось продержаться сорок лет.

И держаться будет чем дальше, тем сложнее: с возрастом хуже станет здоровье, меньше останется энергии, меньше сил для работы. И даже просто с творческой точки зрения он знал, что с возрастом будет писать меньше, старые авторы всегда пишут меньше молодых. Подобно озеру, которое реки не подпитывают больше свежей водой, ум со временем пересыхает. А коль скоро он будет меньше писать, то меньше и зарабатывать, школы перестанут приглашать его, в его писательские мастерские не наберется достаточно людей, и начнется долгое сползание к нищете, настоящей черной нищете стариков без средств, которых только и остается, что помещать в жуткие дортуары домов призрения, никому не нужных стариков, которых не кормят, не лечат, не любят, а то и бьют санитары.

Том посмотрел на чахлые растения, украшавшие его квартиру: желтоватые дряблые листья пахли агонией. Он принес стакан воды, полил их и смотрел, как сухая земля впитывает влагу.

Что-то в его мрачном настроении чуть-чуть изменилось: он понял, что, полив цветы, почувствовал себя лучше. Он был по-прежнему мрачен, но самую малость меньше. Как будто, сделав доброе дело, он ощутил ласковое прикосновение, почти утешившее его: пусть он одинок, пусть беден, но он способен принимать решения, которые изменят его жизнь, — проект с Алисой тому доказательство.

Полив последнее растение, он подумал о романе feel good, который хотела написать Алиса, и попытался мыслить так, будто сам был персонажем романа feel good. Если он — персонаж такого романа, то его история должна начаться именно сейчас, когда он думает, что все потеряно. Это будет история человека, который коснулся дна, но, поливая растения, понимает, что жить все-таки стоит. В первой главе речь пойдет о его благих решениях:

«В это утро Том был полон решимости изменить свою жизнь. Он решил оставить позади все черные мысли и видеть мир под позитивным углом. Полив растения, он принял шесть благих решений.

Первое благое решение: беречь себя.

Второе благое решение: перестать переживать из-за того, что не можешь изменить.

Третье благое решение: больше не бояться.

Четвертое благое решение: не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Пятое благое решение: отдавать предпочтение положительным эмоциям и гнать от себя отрицательные.

Шестое благое решение: не забывать свои мечты».

Том задумался, что же будет, если он действительно воплотит эти решения на практике: «больше не бояться», «не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня», «гнать от себя отрицательные эмоции»…

Он глубоко вздохнул, взял телефон и позвонил Полине.

Они не говорили уже много дней. Том позвонил ей на следующий день после ее ухода и вел себя, как сам теперь понял, «довольно-таки жалко». Он мелочно пытался обвинить ее во всем и сказал, перед тем как повесить трубку: «Во всяком случае, браво, ты отлично умеешь лгать, я ни о чем не догадывался».

С тех пор они не созванивались.

Том стоял посреди гостиной, смотрел на политые растения и был готов воплотить свои решения в жизнь. Полина сняла трубку после третьего гудка.

— Я хочу извиниться за прошлый раз, — сказал Том, — я наговорил лишнего. Я только хотел тебе сказать, что я тебя понимаю. Я был недостаточно внимательным и любящим мужем. Боюсь, я сам все испортил. Я желаю тебе счастья. Ты хороший человек, и ты его заслужила.

В трубке повисла пауза. Наконец Полина ответила:

— Я… Я тебе благодарна… Ты тоже хороший человек.

Повесив трубку, Том еще некоторое время постоял с телефоном в руке. Происходило что- то странное: ему было хорошо.

По-настоящему хорошо.

Это был еще не совсем экстаз, но все же хорошо!

Надо было продолжить опыт: «не забывать свои мечты».

Мечта…

Ему нужна была мечта…

И мечта тотчас возникла перед глазами: глубокая, отрадная, выстраданная и недоступная мечта.

Он сел за компьютер, открыл Фейсбук и ввел в поиск имя Шарлотты.

Он без труда нашел ее профиль, проиллюстрированный селфи на горных лыжах: длинные прямые черные волосы, глаза сверхъестественной синевы, атлетическое тело инструктора по кроссфиту[16] — она совсем не изменилась. Том почувствовал, как в его груди разгорается былое пламя. Боже мой, сколько он мечтал об этой девушке в ночи отчаяния, в дни надежды, сколько раз часами вырабатывал стратегии, чтобы дать понять Шарлотте, какие чувства он к ней испытывает, но не смеет открыться. Целый учебный год пропал впустую, столько энергии он растратил на эту платоническую любовь. Была, правда, та ночь, когда, против всяких ожиданий, они оказались в постели, но даже тогда он не посмел признаться, что любит ее, любит такой бесконечной любовью, что готов ради нее вырвать себе язык и продать свои глаза.

Том послал «запрос в друзья» и написал личное сообщение: «Дорогая Шарлотта, сколько лет, сколько зим, не знаю, помнишь ли ты меня: Том Петерман, мы вместе учились в школе. Я случайно наткнулся на твой профиль и подумал, что мы могли бы выпить вместе как-нибудь на днях».

Он колебался, но благие решения тяжело нависли над головой: «не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня», «верить в мечту», «не бояться».

Он отправил сообщение.

И в следующее мгновение ощутил вкус победы.

Он чувствовал себя как Нил Армстронг, сделавший первый шаг на Луне.

Это было невероятно!

Окрыленный этим чувством неукротимой силы, Том позвонил Иву Лакосту. Он сказал: «Добрый день, Ив, мне нужны семьсот пятьдесят евро в ближайшее время». Сказав это, он едва не добавил: «Если возможно», но удержался. Характерным голосом старика-южанина Ив Лакост пообещал ему перевести сумму сегодня же.

Без возражений.

БЕЗ ВОЗРАЖЕНИЙ!

Черт побери, эти решения, похоже, и вправду изменят его карму.

Весь день он работал над романом: Чарли и Азель удается выбраться из поезда, но Азель повредило бедренную артерию осколком стекла. К счастью, у нее есть опыт войны, и она умеет накладывать жгут. Им хочется пить. Следует дискуссия о возможности пить собственную мочу и связанных с этим интимных проблемах.

Том как раз воображал, как Чарли и Азель, за неимением сосуда, вынуждены «припадать к истокам», когда замигал мессенджер: ему ответила Шарлотта:

«О, привет, Том! Конечно, я тебя помню! Очень рада получить от тебя весточку! Если хочешь, можем пообедать вместе завтра (потом я уеду за границу на несколько недель)».

Том не мог опомниться. Неужели жизнь так проста? Он ответил:

«Завтра, отлично! Я очень рад!»

Через минуту пришел ответ:

«Тогда в половине первого. Можешь прийти ко мне на работу?»

Обед на рабочем месте? Немного странно, но почему бы нет? Он написал:

«Отлично, дай мне адрес».

Адрес тотчас пришел. Том записал его. Под вечер он открыл бутылку вина и выпил, чокнувшись сам с собой. Очень скоро он опьянел и открыл для себя несказанное счастье быть пьяным в одиночестве. Он поставил Юбера-Феликса Тьефена[17], «Alligators 427» в версии live и пел вместе с толпой. Он был конкистадором, он был великим монгольским царем и скакал по степи на огненном коне, он был воином былых времен, способным голыми руками расколоть куски фосфора, и главное — он был, черт возьми, великим писателем, достигшим «самых высоких вершин», и знал, что его фото однажды появится в энциклопедиях с подписью «Том Петерман за работой».

Он лег одетый поперек кровати, тело отяжелело, но на сердце было легко, и перед ним проплывали дивные видения: в одних он был с Шарлоттой в шикарном ресторане, и она смеялась его тонким шуткам, которыми он потчевал ее, как потчуют умело смешанными коктейлями, а в других он яростно овладевал ею на кровати, застеленной белыми простынями, в башне древнего греческого монастыря, перестроенного в роскошный отель.

Назавтра он все утро готовился к предстоящему свиданию. Бесконечно долго стоял под душем, раздумывал: побриться или ей больше понравится двухдневная щетина? Все-таки побрился. На полочке Полины нашел пробник дневного крема и намазал лицо. Пахло ванилью, он понадеялся, что это не сведет на нет его шансы ослепить девушку, то есть женщину, одним словом, Шарлотту. Он снова задумался: свитер или рубашка, джинсы или классические брюки, кроссовки или замшевые туфли? В итоге намешал всего: синий свитер, классические брюки, кроссовки. Он посмотрелся в зеркало и нашел, что выглядит в таком прикиде артистом, «который имеет успех», но сумел остаться скромным при всем своем таланте и почестях.

Пора было ехать, и Том вышел из дома. На своей старенькой машине, купленной на стипендию Национального центра книги, он добрался по адресу, который дала ему Шарлотта. Он нервничал (от вчерашнего бодрого настроения не осталось и следа). Он чувствовал себя уже не таким монгольским воином, уже не таким конкистадором, а самим собой, простым и унылым. Шел дождь, на улицах пробки, и он находился в квартале, целиком состоящем из офисных башен, угловатых и агрессивных. Вся эта острая сталь, вздымающаяся вокруг, создавала впечатление, будто он едет среди воткнутых в землю ножей. Том почувствовал себя маленьким-маленьким и совсем беззащитным. По радио какой-то министр говорил о «необходимых жертвах» в общественной жизни, об экономических мерах, неизбежных для «спасения системы безопасности общества». Он подумал о своей безработице, о наступающей старости и почувствовал себя еще меньше и еще беззащитнее. Дождь усилился: неотвязный, холодный, цвета углеводорода. Припарковавшись перед башней, где работала Шарлотта, Том почувствовал себя окончательно сломленным как законами природы, так и человеческими.

Дождь намочил его синий свитер, классические брюки и кроссовки. К тому же он усилил запах ванили. Том понял, что уже не похож на успешного артиста, а скорее на сорокасемилетнего мужчину, пишущего неинтересные истории, у которого вдобавок проблемы с деньгами.

На ресепшене он назвал свое имя молодой женщине с лицом, покрытым, словно глазурью, толстым слоем тонального крема цвета «жженая сиена», и глазами, обведенными тушью цвета воронова крыла. Кончиком острого, как бритва, ногтя хостесса набрала номер и сказала: «Она сейчас выйдет».

Том не знал, как ему держаться, ожидая Шарлотту: спрятать руки в карманы или нет, сосредоточиться на мнимых сообщениях в телефоне или смотреть на дождь за стеклянной стеной. Он сел в большое кожаное кресло, но утонул в нем так глубоко, что колени оказались на уровне подбородка. Он встал и, вставая, увидел Шарлотту.

Она совсем не изменилась. Немного постарела, прибавилось морщинок, чуть больше стало тела, но в общем не изменилась. На ней был белый пуловер, связанный из чего-то необычайно мягкого на вид, замшевая юбка до середины бедра и кожаные ботинки. Тому вспомнилась девушка, которую он видел в фильме про Джеймса Бонда, но не помнил, в каком. Он не успел сказать ни слова, как она обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Как я рада! — сказала она. — Идем ко мне в кабинет, я заказала сандвичи, ты любишь сандвичи?

— Да, — ответил Том, — я очень люблю сандвичи!

Они вошли в лифт, и, пока поднимались, Шарлотта говорила без умолку:

— Я видела, что ты пишешь! Это здорово, мне тоже всегда хотелось писать. В школе ты только об этом и говорил, и тебе удалось. Это, наверно, потрясающе? В каком жанре?

— Я не знаю… Трудно сказать… Боюсь, мои истории немного странные…

— Ха-ха-ха, меня это не удивляет. Ты ведь всегда был странным, правда?

Тому показалось, что она нервничает, во всяком случае, она говорила без умолку — первый признак нервозности. Двери уже открывались, и Том не успел ответить на вопрос. Шарлотта впустила его в тесный кабинет в несколько квадратных метров, с окном, выходящим на запруженный машинами проспект, башни и дождь. На пластиковом столе под тик ждали мягкие сандвичи в целлофане.

— А ты, чем ты, собственно, занимаешься? — спросил Том.

Шарлотта развернула сандвич и надкусила его.

— Ну, это офис компании GSP, отделение логистики. Мы занимаемся решением проблем, связанных с логистикой, а также консультируем по всем вопросам, имеющим к ней отношение. А соседнее подразделение консультирует консультантов. Я старший потоковый менеджер, то есть контролирую потоки. Работать приходится в основном с цифрами. И еще совещания, много совещаний, поэтому я и попросила тебя прийти сюда, после обеда у нас послеобеденное совещание, на котором будет разбор полетов утреннего совещания.

Том не знал, что сказать, он ничего не понимал из болтовни Шарлотты. Он тоже надкусил сандвич. Хлеб был холодный, чуть сыроватый и такой консистенции, будто его уже кто-то жевал.

— Это, наверно, интересно, — наконец пробормотал он.

— Да, нормально… И много преимуществ в плане страховки и пенсии.

Компьютер Шарлотты пискнул. Она прервалась, чтобы посмотреть на экран.

— А, это оповещение Нетфликс. Раздается третий сезон «Two mothers one father»[18]. Ты смотрел?

— Нет… Я…

— Я обожаю, так забавно, так современно, это про двух матерей-лесбиянок, они решили жить с мужчиной, который сдал сперму, чтобы они смогли завести ребенка. А ребенок уже подросток, у него аутизм Аспергера, и он мечтает стать хирургом. Я часто смотрю серии между утренним и послеобеденным совещаниями.

— A-а, и у тебя есть время?

— Да… Работы не так много. И потом, это серии по двадцать минут, специальный калибр для тех, кто работает.

Том доел сандвич. Шарлотта тем временем рассказала ему, что была замужем за консультантом в новостной области, но он ушел от нее к девушке, которой еще нет тридцати, она «бренд коуч» в дистрибьюторской компании спортивного оборудования. У них двое детей с раздельной опекой, «эти подростки стоят бешеных денег, и никакой благодарности за все, что для них делают». Рассказ занял много времени, около сорока минут. Упомянула Шарлотта и о том, как регистрировалась на сайтах знакомств, но «срабатывало» редко. Еще она рассказала о группе друзей, объединенных страстью к путешествиям, с которыми она часто ездила в отпуск от компании Club Med[19], о сайте продаж онлайн, на котором можно «оторвать просто обалденные вещи», о том, как выгодно иметь страховку, включающую стоматологию, о DASH-диете (фрукты, овощи, молоко и обезжиренные молочные продукты), которая ее преобразила, о поездке в Таиланд («удивительные люди») и даже о подруге, которая лишилась одной груди в результате неудачной криотерапии.

А потом обеденный перерыв кончился.

Шарлотта проводила Тома до выхода из офисного здания. Дождь перестал, башни отражались в лужах, отчего те казались ртутными озерами. Как и час назад, Шарлотта обняла Тома, но на этот раз сжала его крепче и не отпускала дольше. Этот жест должен был выразить радость от встречи, но Тому показалось, что за ним было что-то еще, очень похожее на отчаяние.

— Я хотела тебя кое о чем спросить, — сказала она, отступив на шаг.

— Да?

— Ты помнишь ночь, которую мы провели вместе?

— Конечно.

— Ты был в меня влюблен?

— Да. Очень влюблен.

— А сейчас? Как ты думаешь, ты еще влюблен?

Том почувствовал, что краснеет. Жестко, точно посадка самолета на брюхо, все его отрочество ударило ему в голову: как он впервые увидел Шарлотту в первый день занятий — кроваво-красное пальто, снежная белизна лица в обрамлении волос чернее галактической пустоты. Среди других учеников она, со своей сверхъестественной красотой, казалась королевой эльфов, посетившей свиноферму. Он полюбил ее сразу мучительно жгучей любовью. Ночами напролет он писал ей стихи и в отчаянии рвал их утром. Смеялся ее несмешным шуткам, слушал ее никому не интересные рассказы с таким интересом, будто это были неизданные главы «Одиссеи», делал комплименты ее цвету лица, волосам, голосу, вкусу, постепенно стал ее другом. Будучи ее другом, он имел право прогуливаться с ней на переменах. Он вспомнил, как волновала его близость к теплу ее тела: быть рядом с лоном любимой девушки и не иметь возможности ни увидеть его, ни потрогать — это погружало его в состояние, близкое к мистическому трансу.

Он вспомнил часы, проведенные в комнате девушки, когда, лежа рядом с ним на кровати, она во всех подробностях описывала ему, как мальчики обращаются с ней «хуже, чем с сукой», и Том отчетливо чувствовал, как рвутся швы его сердца. Он вспомнил, как, оставшись ненадолго в этой комнате один, исхитрялся украсть грязный носочек, грязные трусики, грязную футболку, потому что грязь Шарлотты была для него чистым золотом. Он вспомнил все те разы, когда был на волосок от того, чтобы очертя голову признаться ей в любви, но каждый раз абсолютный ужас, который сильнее страха смерти, мешал ему это сделать. И вот тридцать лет спустя эта самая девушка спрашивает его в офисном здании GSP, после дождя, запятнавшего тротуары ртутными лужами, любит ли он ее еще.

— Нет, — о тветил он. — Сегодня все прошло.

Шарлотта посмотрела на него грустными глазами, как будто увидела мертвую птичку в сточной канаве. Она сказала:

— А…

Потом подумала и добавила:

— Ничего страшного.

Позже, за рулем машины, на Тома накатило странное чувство: он знал, что как писатель не удался, знал, что он беден и скоро будет еще беднее, знал, что у книги, которую он пишет, как и у всех остальных, нет будущего, но при всем том почему-то был счастлив. И дело не в том, что он больше не влюблен в Шарлотту, отнюдь. Он был счастлив, потому что впервые в жизни сумел признать, что он не гений, и чувствовал себя совершенно свободным.

Северина назначила Алисе свидание в кафе, которое называлось не кафе, а «местом встреч», потому что, помимо широкого выбора экологически чистого кофе, экологически чистого чая и напитка под названием «по ча» (тибетский чай с маслом из молока яка), там еще проходили выставки молодых артистов (на данный момент по стенам были развешены черно-белые фотографии с изображением крупным планом узлов на кусках льняной ткани), а вечерами диджеи предлагали микс (яркая афиша сообщала о лаунж-вечеринке с коллективом «Pepito & Yuk@»).

Алиса пришла с Агатой, это оказался зажиточный квартал, где дышалось легче, чем в других кварталах города, и, странным образом, климат казался мягче, а воздух чище. Это был квартал очаровательных маленьких бутиков, в витринах которых дизайнерские платья красовались, как драгоценные сокровища майя в музеях (и, как в музеях, нигде не была указана цена). В этом квартале овощные лавки предлагали фрукты такой красоты, словно они проходили строгий кастинг, прежде чем заслужить место на обтянутых бархатом прилавках, а машины, отмытые чище кабинета пластического хирурга, были припаркованы небрежно, словно говоря, что их хозяевам плевать на штрафы.

Алиса пришла вовремя, но Северины еще не было. Чувствуя себя немного неловко, она села за столик, в меню, показавшемся ей сложнее кодекса тайного братства, выбрала (наобум) нечто под названием «Milky blue tea Formosa» (за шесть евро, поданный в чайничке размером с наперсток) и дала Агате прилагавшееся к нему печенье в форме сердечка.

Накануне Алиса послала Северине сообщение через Инстаграм. Она написала: «Тебе не хочется поболтать, рассказать, что с нами сталось, как две давно не видевшиеся подружки?» Северина ответила под вечер: «С удовольствием, утром у меня встречи, но после обеда я свободна». Свое сообщение она сопроводила смайликом-сердечком, смайликом-поцелуем и смайликом-солнышком и дала адрес «места встреч».

Наконец пришла Северина. Она поцеловала Алису, отступила на шаг, чтобы рассмотреть подругу детства, и сказала: «Ты совсем не изменилась! Выглядишь замечательно! Ты великолепна!» Алиса понимала, что она лжет. Она знала, что жизнь изрядно потрепала былую девочку, однако на ложь Северины ей было плевать. Алиса пришла изучать Северину, как изучает зоолог новую форму жизни, чтобы понять, каким образом она может поспособствовать прогрессу науки. Поэтому тот факт, что Северина лгала, утверждая, вопреки здравому смыслу, что она «совсем не изменилась», представлялся ей одним из ключей, которые позволят ее понять. Северина тем временем склонилась над Агатой и воскликнула:

— О-о-о, какая красавица! Это твоя?

Алиса вытерла девочке ротик и ответила:

— Нет… Я ее похитила!

Северина рассмеялась — пять чистых ноток, похожих на пение экзотической птицы.

— Я тебя понимаю, она… очень уж аппетитная!

Подошла официантка. Не заглянув в меню, Северина заказала чай «Maori Blue» и добавила:

— С палочкой корицы отдельно и порошком имбиря.

Потом, обращаясь к Алисе, сказала:

— Я обожаю имбирь, к тому же это антиоксидант, выводит токсины из организма…

Туг она как будто вспомнила, что перед ней подруга, которую не видела сорок лет, и спросила:

— Ну а ты как поживаешь?

Алиса предвидела этот вопрос и заранее заготовила самый нейтральный ответ:

— Я работала в торговле, теперь взяла паузу, хочу немного отдохнуть, но думаю, скоро снова начну работать, а ты?

— Слушай, все хорошо, стучу по дереву. — И она постучала по столу. — Я решила бросить работу несколько лет назад: захотелось подумать о жизни на подходе к сорока, пожить для себя, это же ужас, как работа заставляет терять из виду по-настоящему важные вещи…

Пока она говорила, Алиса рассмотрела внимательнее, какой стала ее подруга детства: она чуточку постарела, однако не слишком. Пухлые детские щечки подсохли, кожа казалась немного тоньше, маленькие мимические морщинки залегли там и сям, но и только. Ее тело выглядело привычным к спорту на свежем воздухе, гольфу или лыжам, у нее был открытый взгляд человека, не знавшего множества проблем, разве что насморк у ребенка или дурная привычка собачки грызть диванные подушки. Она была хорошо одета: в таком же дизайнерском платье, какие были выставлены в витринах соседних бутиков, над ее ногтями, казалось, поработал ювелир, в ушах блестели, как звезды, два бриллианта, а на левом запястье красовался «Ролекс» с золотым браслетом и бледно-розовым циферблатом, стоивший, очевидно, ненамного меньше Алисиной квартплаты за год. Северина продолжала рассказывать свою жизнь:

— …ну вот, потом я провела несколько месяцев в Индии, в ашраме, в чудесном местечке в Керале, тебе тоже стоит попробовать, могу дать координаты агентства, которое все это организует, если хочешь. Я познакомилась с замечательными людьми, например один немецкий дизайнер, он работает на «Порше», приезжает туда каждый год, или еще коммерческая директриса у «Дольче энд Габбана», она тоже решила все бросить.

— А твой муж?

— Ален замечательный. В две тысячи восьмом, в кризис, пришлось нелегко. Он работает в финансовой сфере, их здорово трясло, но он всегда сохранял позитивный настрой. А теперь все вошло в колею, он разрывается между Лондоном и Тайванем, настоящий трудоголик. Но что касается меня, он прекрасно понял, что мне необходимо, так сказать, сменить центр тяжести, подумать о себе. Нам с Аленом повезло, я думаю, что мы оба умеем быть счастливыми.

— А как же ваши дети?

— Альбер и Луна очень самостоятельные. И у нас есть Алика, замечательная женщина, молодчина, она из Лаоса и во всем нам помогает. А главное — она говорит по-английски, Ален настаивает, чтобы дети учились английскому, в профессиональной жизни английский очень важен.

— Я часто беспокоюсь за детей, мне кажется, что мир стал так жесток, — сказала Алиса.

Северина обмакнула губы в чай и ответила ласковой улыбкой человека, посвященного в величайшие тайны мудрости:

— М-м-м… Нет, не думаю… Все зависит от взгляда. Знаешь, я не люблю подобных токсичных мыслей. Мир полон прекрасного, стоит только захотеть его увидеть. Честно говоря, я стараюсь избегать негатива. Газеты, новости, пессимистически настроенные люди, пф-ф-ф… Нет…

— Да, но все же есть ужасные вещи, и…

— Да нет же, уверяю тебя, это вопрос точки зрения! Взять, например, дождь, ты можешь сказать: «А, черт, дождь пошел» или «Ах, дождь, это чудесно, он польет деревья».

— Вообще-то, когда я говорила об ужасных вещах, я не имела в виду дождь… Есть войны, глобальное потепление, терроризм, нищета, вымирание видов и все такое…

Северина раздраженно нахмурилась:

— Да, понятно… Я считаю, что все эти вещи сильно преувеличивают… Ален хорошо сказал по этому поводу, что у каждого из нас есть внутри «капитал счастья», надо только, чтобы он работал.

— Вот как?

— Да, это совсем несложно! Я, например, когда просыпаюсь утром, прежде чем встать с постели, улыбаюсь, я улыбаюсь жизни, улыбаюсь новому дню и стараюсь мыслить позитивно, например думаю о цветах. Я обожаю цветы! А ты любишь цветы?

— Да… Я… Я люблю цветы…

— Цветы, улыбка, вот и все, что нужно, чтобы быть счастливой…

Алиса сжала кулаки, сжала зубы, сжала колени, сжала все, что только можно сжать, ей очень захотелось ударить Северину прямо по ее красивому сорокалетнему лицу, разрушить в одну секунду бережное действие дорогого крема и эффект уколов ботокса. От этого всплеска ярости у нее перехватило дыхание.

— Ты в порядке? — спросила ее Северина.

— Да… У меня… Голова закружилась… Со мной бывает…

— М-м-м… Ты принимаешь магний? А куркуму? Куркума, знаешь, это просто чудо.

— Нет, не в этом дело, я просто… Послушай, Северина, мне сейчас приходится очень, правда, очень туго, финансово, я хочу сказать, я не знаю, как мне быть… Ты не могла бы дать мне немного денег?

Северина улыбнулась, но несколько натянутой улыбкой.

— Что?

— Я спросила, не могла бы ты дать мне немного денег. Не все твои деньги, конечно же, я не хочу, чтобы ты оказалась в дерьме из-за меня. Просто сумму, которая ничего не изменит в твоей жизни, а мне реально поможет… Ну, не знаю, я вижу у тебя часы, они стоят порядка семи или восьми тысяч евро, а твои сережки, не знаю, это же бриллианты, Шанель?

— Нет, Картье… Но…

— Ах да, Картье… Красивые… Сколько они стоят, тоже не меньше семи тысяч евро… Такой бренд… Ну вот, представь себе, что ты потеряла сережки и часы, то есть ты лишилась порядка четырнадцати или пятнадцати тысяч евро. Ты подумаешь: «Черт побери, я потеряла сережки и часы», но тебе сегодня будет что есть, и ты все равно сможешь платить за машину, за воду, за свет, оплачивать каникулы и няню для твоих детей, как ее зовут, Акита…

— Алика.

— Ах да, Алика. В общем, короче, это ничего не изменит в твоей жизни. Настолько ничего, что ты даже не будешь просыпаться среди ночи с колотящимся сердцем, настолько ничего, что ты забудешь об этом через неделю. Ну вот, к примеру, я хотела спросить, можешь ли ты мне дать… Вот эти самые четырнадцать тысяч евро… Само собой, я никогда не смогу их тебе вернуть, я ничего не зарабатываю… И боюсь, никогда не буду зарабатывать достаточно, чтобы вернуть тебе эту сумму… Если только ты мне ее просто дашь… Четырнадцать тысяч евро выручили бы меня на ближайший год, даже больше, если я буду бережлива…

— Послушай… Я… Послушай, мне от этого как-то не по себе… Не могу же я дать тебе денег просто так.

— Но почему же? Почему ты не можешь дать мне денег «просто так»? Конечно же можешь, никто не запрещал давать деньги «просто так». Достаточно перейти улицу, зайти в банк напротив, снять их с твоего счета и дать мне, ничего сложного. Вот смотри, если бы у тебя была огромная куча песка, а мне понадобилась бы горсть песка, ты бы мне ее дала?

— Это же совсем другое дело! Нельзя давать людям деньги просто так. И потом, честно говоря, я не думаю, что оказала бы тебе этим услугу. Люди должны учиться справляться с трудностями сами, иначе мы скатимся к иждивенчеству, и в конце концов…

— Да что ты говоришь? Это ты-то справилась сама? Я помню тот день, когда ты пригласила меня в гости, к твоим родителям. У вас был красивый дом, а родители у тебя такие… такие клевые… Это было замечательно, просто замечательно… Жизнь такая мирная, такая спокойная… У тебя была одна забота: стойло у пони маловато. Я никогда не забуду этот день. Когда я вернулась домой, то сначала радовалась, какой хороший у меня был день, а потом, со временем, вспоминать этот день мне стало грустно. Мы-то были бедные. То есть не совсем по-настоящему бедные, но в обрез. Бедными мы стали позже. А я — я стала нищей. И нищей я стала, потому что у меня были все шансы стать нищей. Представь: у твоих родителей не было богатых родителей, и они сами небогаты. При этом они все делают, как надо: работают на полную ставку, пытаются отложить денег, но нужно платить за квартиру, нужно платить за воду, и электричество, и за маленькую машину, потому что поездом на работу не наездишься, и при этом не может быть и речи о том, чтобы купить квартиру, потому что банки требуют стартовый капитал, а у тебя капитала ноль, так что квартиру приходится снимать. А если еще кто-то умрет, как, например, умер мой отец, — это начало нищеты. Положа руку на сердце, я не держу на тебя зла за то, что ты богата, это не твоя вина, как и не моя вина, что я нищая. Я не знаю, как еще тебе это объяснить. Ну что, дашь ты мне четырнадцать тысяч евро или нет?

— Нет… Послушай, Ален платит большие налоги, я каждый месяц вношу деньги в ассоциацию, которая строит школы в Африке, так что нет, я не дам тебе денег «просто так». Честно говоря, я разочарована, я была так рада с тобой увидеться, и вот… Ты из-за этого! Знаешь, вот из-за таких людей наша страна и живет так плохо: из-за людей, которые ничего не делают и думают, будто все им должны!

Алисе вдруг стало очень грустно и пусто, словно из нее вынули все, что было под кожей: кости, органы и все теплые жидкости. Внутри не осталось ничего, кроме холодного сквозняка. Она поняла, что пора уходить. Взяла переноску и направилась к выходу из «места встреч». Уже взявшись за ручку двери, она кое-что вспомнила. Развернулась, снова подошла к Северине и срывающимся от гнева голосом проговорила:

— Насчет спасения Алена с его «финансовой сферой» и его «страстью» — знай, что за это заплатили бедняки! И твой отвратительный чай, и услуги Алики, которая занимается твоими детьми, и твой ашрам, чтобы «пожить для себя», — все это тебе оплатили бедняки, все это тебе оплатила я, я отсосала у незнакомого типа, чтобы оплатить тебе все это! Вот, все, теперь я все сказала! Больше мы не увидимся, все равно ты НИКОМУ НЕ НУЖНА!

Алиса стукнула кулаком по столу, Milky blue tea Formose и Maori blue опрокинулись, a Один из крошечных чайничков упал на пол и разбился. Она сорвалась на крик, разговоры в кафе разом смолкли, и взгляды посетителей «места встреч» устремились на нее. Северина тоже смотрела на нее в ужасе, ее глаза стали похожи на глазки мелкого грызуна, видящего, как над ним раскрываются челюсти хищника.

Дрожа, изо всех сил сдерживая слезы гнева, Алиса покинула кафе. Она шла, ни о чем не думая, куда глаза глядят. От красивой улицы она удалилась, небо затянуло шиферно-серыми облаками, и вдруг похолодало. От тяжести переноски опять разболелись рука и спина. Ее достала эта боль. Она шла мимо рекламных щитов, на которых у всех, казалось, была не жизнь, а малина. Реклама страхового общества: тридцатилетняя женщина с платиновыми волосами и безупречной кожей, в маленьком мохеровом свитерке, облегающем груди, как пирожные в формочках, она выглядела счастливой, совершенно счастливой, ее лицо выражало экстатическое счастье святой в полном единении с Богом благодаря этому чертову страховому полису. Реклама отпускных клубов: семья, родители с двумя детьми, молодые, красивые, функциональные, из тех, кто никогда не ссорится, из тех, у кого всегда чисто, из тех, кто кладет кусочки душистого мыла в гостевой туалет, из тех семей, где папа с мамой делают «это» только в миссионерской позе и никогда сзади, и вот они в отпускном клубе, на пляже в купальниках, под закатным солнцем на девственно-белом песочке, ни грамма целлюлита у мадам, несмотря на двух детей шести и восьми лет, а у мужа атлетический торс и дурацкая улыбка мужика, который только что получил свое. Реклама машины за 40 000 евро, за рулем мальчишка лет двадцати с белыми, как лед для кёрлинга, зубами, рядом с ним девушка со славянскими скулами поджала губки, давая понять, что никогда в жизни не опускала свои пальчики в воду с грязной посудой. Реклама телефона, стоящего месячную зарплату рабочего: в баре, битком набитом мужчинами в смокингах, две женщины, свежие, как только что распустившиеся нарциссы, делают селфи. #lifeisbeautiful, #night, #friendship[20].

— Идиотки! — буркнула себе под нос Алиса. Ей так хотелось одну из этих жизней, деланых, фальшивых, но без проблем. Эти рекламы унижали ее, действительно унижали, ее достало видеть всех этих людей, у которых все хорошо. Эти рекламы указывали ей на ее неудавшуюся жизнь. «Быть бедной в мире богатых, — подумала она, — еще хуже, чем быть бедной в мире бедных».

Она увидела вывеску магазина аксессуаров для младенцев, зашла и сказала продавщице:

— Мне нужны колеса, вообще достало, слишком тяжело!

Продавщица показала ей складную систему с тремя колесами.

— Вот эта модель очень удобная, легкая и складывается без проблем.

— Сколько стоит?

— Двести двадцать пять евро… Но нужны еще адаптеры, у нас остались на складе, пятьдесят евро.

275 евро.

Алиса расплатилась и, расплачиваясь, подумала, что это все равно что отрезать себе палец. У нее не осталось ни евро до конца месяца. Сначала она не поняла, почему это сделала, а потом решила, что причиной была встреча с Севериной. Она хотела хоть недолго пожить как человек, для которого деньги не имеют значения, и просто купить то, что нужно, не задаваясь вопросами.

Купить, не задаваясь вопросами, — это было чудесное ощущение, но теперь, задним числом, она стала противна себе до тошноты! Что и говорить, она поступила совершенно безрассудно! «Дура, дура!» — ругала она себя и жалела Ахилла, которому досталась такая плохая мать, а еще больше малышку Агату, которую похитила такая плохая женщина.

С помощью адаптера за 50 евро она зафиксировала переноску на трех колесах за 225 евро. Покатила ее перед собой, было и правда очень удобно, истинное удовольствие, больше никакой тяжести, и вдобавок она могла смотреть на Агату и отвечать улыбками на ее улыбки. Боже мой, вот и еще доказательство тому, что в этом мире комфортнее жить с деньгами, чем без денег.

Она шла, смотрела на улыбающуюся Агату, катила перед собой колеса за 275 евро и чувствовала, что успокаивается, в груди разливалось приятное тепло, следующее за вспышкой гнева, ей было по-прежнему грустно, но это была спокойная грусть, и, успокоившись, она решила, что встреча с Севериной и вправду пошла ей на пользу. Было хорошей идеей предложить ей увидеться, Алиса чувствовала, что это стало решающим этапом в написании ее романа. На этот раз она знала, чего ей не хватило, чего именно не хватило, чтобы все получилось, чтобы от текста не исходило того ощущения дохлой рыбы, которое она испытала, перечитывая его. И пока она шла, в голове рождалось множество идей, Бог весть откуда взявшихся, идеи приходили сотнями, тысячами, и это приятно щекотало нервы. Так приятно, что не хотелось держать это ощущение в себе, так приятно, что этим надо было поделиться, так приятно, что ей показалось, будто в ней просыпается что-то, спавшее внутри с незапамятных времен, что-то теплое, маслянистое, сладкое, насущное, хмельное и самую чуточку мучительное, в свою очередь пробудившее желание секса. «Как здорово устроен ум человеческий, — подумала она. — Когда он открывается творчеству, в теле разыгрывается аппетит».

Ей хотелось поделиться мыслями и хотелось заняться любовью, и тут она подумала о Томе. Она обнаружила, что находится совсем недалеко от его дома: минут десять пешком.

Она отправилась в путь, но вдруг остановилась: «Я не могу этого сделать! Я решила похитить ребенка и похитила ребенка. Я решила написать роман и пишу роман, я решила увидеться с подругой детства, чтобы использовать ее, я увиделась с ней и использовала ее по полной, а теперь еще я решила заняться с мужчиной любовью и иду к нему, не раздумывая. Я никогда не думаю о других, делаю, что в голову взбредет, я мерзкая эгоистка, может быть, поэтому я и бедна, это, наверно, что-то вроде кармической кары».

Алиса повернула назад, решив сесть в метро, вернуться домой и поработать. Со всеми идеями, что пришли ей в голову, роман пойдет сам, ей остается только занести все на бумагу и привести в порядок. Алиса шла бодрым шагом к метро, но вдруг снова замешкалась. «Но я же понятия не имею, как писать романы, у меня нет никакого опыта, наверно, все-таки надо пойти к Тому, прежде чем начинать, пусть увидит, что я работаю, и его это успокоит, если я иду к нему, это для нашего плана, для работы, а не просто для себя».

И она опять остановилась.

И опять повернула назад.

Уже идя к дому Тома, она все же спросила себя, не хочет ли оправдать свое решение тем, что это «для работы», не предлог ли это и не кроется ли за ним истинная причина: желание увидеть Тома, поговорить с ним и, может быть, заняться любовью. По дороге она подумала и пришла к выводу: «Нет, я хочу увидеться с ним для работы, я иду к нему вовсе не за тем, чтобы заняться любовью». Но хоть Алиса и убедила себя в этом, все же на ходу задумалась, достаточно ли она чистая и не лучше ли зайти сначала домой и принять душ, освежиться, да нет, и так сойдет, она мылась всего несколько часов назад, потом она стала вспоминать, какие трусики надела утром, и вспомнила: это были лиловые трусики, старенькие и вытянутые, она пожалела, что надела эти, а не другие, например белые, узенькие и отделанные кружевами. Она увидела свое отражение в витрине, заправила прядь волос за ухо. Еще минут десять она шла в направлении дома Тома, ладони у нее взмокли, сердце билось чаще обычного.

— Идиотизм, — сказала она себе, — я ведь даже не влюблена в него, я даже не знаю, находит ли он меня сексапильной, я даже не знаю, нахожу ли я его сексапильным!

Но, сказав это, она вспомнила их первую встречу три дня назад, вспомнила, как он покраснел, а она знала, что, если мужчина так краснеет, значит, маленькие пожары уже зажглись в его душе.

Алиса подошла к подъезду Тома, посмотрела на Агату, которая уснула, но все еще улыбалась. Она спросила себя, нравственно ли заниматься любовью с мужчиной, когда в углу спит похищенный ребенок. Ответа она не нашла и позвонила.

И, едва позвонив, пожалела об этом и очень понадеялась, что его нет дома. Она сказала себе, что он сочтет ее сумасшедшей, разве можно звонить вот так, без предупреждения, да вообще-то, подумалось ей, он и так уже считает ее сумасшедшей: чокнутой, которая крадет детей и требует выкуп с родителей, не первой молодости, чокнутой, которая вдобавок вздумала звонить в его дверь без предупреждения.

Голос Тома в домофоне ответил:

— Да?

— Это я, Алиса.

— Алиса?

— Да, Алиса… Я была недалеко, и мне пришла в голову одна идея, так что я подумала, что…

— О’кей… Э-э… Ладно, поднимайся.

Дверь открылась. Алиса вошла в холл, катя перед собой Агату, сняла колеса за 275 евро и оставила их у лестницы. Она поднялась, думая, что голос Тома в домофоне показался ей напряженным. Она злилась на себя, она была уверена, что он считает ее старой дурой, с ее эгоизмом и ее порывами, с ее привычкой использовать людей, как она использовала только что Северину, как использовала несколько лет назад Натана, отца Ахилла, как начала использовать и Тома, ох, она все испортила, весь проект романа, он не захочет иметь с ней дела, и для нее это будет конец всему, и только по ее вине. «Дура, дура…» — повторяла она на каждой ступеньке лестницы, которая вела ее к Тому.

Том ждал ее на лестничной площадке, и на лице у него было выражение человека, проходящего медицинское обследование.

— Я была недалеко, и мне пришла в голову одна идея, так что я подумала, что… — повторила она.

Том сделал нетерпеливый жест:

— Да, но ты немного не вовремя, потому что…

— Ну ладно, ничего страшного, я пойду… Извини меня, я тебе потом позвоню…

Том покосился на Агату.

— Нет, ничего, заходи, раз пришла.

Он впустил ее.

За обеденным столом сидели две женщины. Одна была лет сорока, невысокого роста, кудрявые волосы, зачесанные назад, удерживала сложная система заколок и резинок. Другая моложе, лет двадцати, могла бы быть хорошенькой, если б не откровенно надутая физиономия. Обе женщины смотрели на Алису, словно она была пятнышком плесени на куске хлеба.

— Алиса, познакомься, это Полина, моя жена… То есть бывшая жена, и Хлоя, моя дочь.

Алиса подошла, чтобы пожать женщинам руки, а Том добавил, обращаясь к ним:

— А это Алиса, мы с ней работаем над проектом.

Полина наклонилась над переноской:

— О, какая хорошенькая, как ее зовут?

— Агата, — сказала Алиса и взяла Агату на руки. — Я… Я не хотела вам мешать… Пойду покормлю ее… Можно воспользоваться кухней? — спросила она Тома.

— Да, иди.

Алиса вышла. Из кухни она слышала разговор Тома, Полины и Хлои.

— Что я хочу сказать, вы могли хотя бы посоветоваться со мной, в этом доме всегда так, никто не спрашивает моего мнения, точно так же было, когда вы заняли большую комнату! — говорила Хлоя.

— Тебе было семь лет! И это совсем другое дело! Это только наше решение. Как бы то ни было, для тебя это ничего не меняет, ты здесь даже больше не живешь, — ответила Полина.

— Ладно, вообще-то это не «наше решение», это решение твоей матери, — поправил Том.

— Да плевать я хотела, — фыркнула Хлоя, — я теперь дочь разведенных родителей, очень весело! А как быть, когда у меня появятся дети, вы будете приходить на дни рождения по отдельности? Придется устраивать два Рождества и тому подобная хрень? И значит, у меня теперь есть отчим, да? Как его зовут?

— Его зовут Жан-Мишель. Он хирург.

— Почему ты каждый раз уточняешь, что он хирург? — спросил Том.

— Ничего я не уточняю!

— Уточняешь, как будто для тебя это важно, что он хирург, как будто это значок, который ты хочешь приколоть к лацкану: «Я Полина, жена хирурга».

— Я думаю, это у тебя с этим проблема. Боюсь, у тебя вообще проблема с людьми, у которых жизнь удалась.

— Ты хочешь сказать, что моя не удалась, да?

— Я не знаю, а ты сам как думаешь?

— Ничего я не думаю. Я хочу, чтобы мы поговорили конкретно о том, что будет теперь, мы ведь поэтому решили увидеться, правда?

Полина достала из сумки листок бумаги:

— Конкретно вот что я тебе предлагаю, я все записала: я буду платить половину квартплаты в течение года, так у тебя будет время найти выход. Все остальное я оставляю тебе, заберу, пожалуй, только мамину вазу и рамку с фотографией Хлои на Сардинии…

Алиса наблюдала за всем этим с кухни, кормя Агату из бутылочки. «Вот, значит, что такое семья», — подумала она. Семья… Каким странным ей вдруг показалось это сборище людей, вынужденных жить бок о бок годами просто из-за генетической связи.

Семья…

Она помнила, что у нее это было до смерти отца в ее двенадцать лет, но со временем воспоминания утратили четкость, остались только отдельные картинки. Обед с жареной курицей в середине стола: птица, размером, цветом и формой напоминающая мяч для регби, гордо лежит на блюде, согласно семейной традиции, в окружении венчика зеленого салата. Еще воспоминания: новогодняя елка, три-четыре подарка под ней, уик-энд на побережье, песок, солнце, волны, низкий голос отца, смех матери, красный плюшевый медвежонок, запотевшее окно ее комнаты, открытка с диснеевскими спасателями, приколотая к стене.

А другие воспоминания? Она понятия не имела, куда они могли подеваться. Все эти картинки из первых двенадцати лет ее жизни, похоже, попросту растворились во времени, растаяли и слились в единую смесь, отливающую смутно знакомыми бликами, эти воспоминания стали похожи на сон, который забывается, по мере того как его рассказываешь, и помнится только общая атмосфера: было грустно, весело, страшно, я не знаю, что мне снилось.

Шум отодвигаемых стульев вывел Алису из раздумья. Полина и Хлоя уходили. Они были уже в дверях. Полина кивнула ей на прощание, Хлоя, по-прежнему надутая, и не подумала. Дверь закрылась, в квартире остались только она, Том, Агата и довольно тягостная тишина.

— У тебя красивая дочь, — сказала Алиса.

— Не понимаю я, как она живет. Странная штука — дети: сегодня они маленькие, любят вас и целуют. А завтра уже взрослые, и их не понять.

Том прошел в кухню, взял бутылку «Гленфиддиш» и налил себе стакан: чистого, без льда.

— Хочешь? — спросил он Алису.

— Чуть-чуть, — ответила она, кивнув на Агату.

Он налил чуть-чуть.

— Ладно, что у тебя за идея? — перешел к делу Том, вдохнув запах виски.

Алиса отпила глоток, горло обожгло, она закашлялась, и ей стало хорошо.

— Я начала писать, начала писать, но что- то не получалось. Я решила, что это потому, что я пишу ни для кого, пишу на ветер. Мне надо было зрительно представить себе читателя, понять, к кому я обращаюсь. И я связалась с подругой детства, мне казалось, что это идеальная читательница… Потому что, если хочешь продать побольше книг, надо продавать тем, кто их обычно не покупает или редко… Еще я подумала, что нужна книга, которую таким людям, как моя подруга детства, ее зовут Северина, так вот, книга, которую таким людям захочется подарить, если нет других идей. Я подумала, что если книга продается, то необязательно потому, что она нравится почти всем, нет, книга должна не нравиться совсем небольшому количеству людей. Тогда можно купить ее в подарок родственнику, которого плохо знаешь, зятю, невестке, бабушке, патрону, да кому угодно, хоть собаке, сказав себе, что он наверняка найдет в ней что-то для себя подходящее или, во всяком случае, не найдет ничего такого, что ему не понравится. Я однажды пробовала бельгийское пиво, оно называется «Орваль», из тех сортов, что варят монахи, оно было вкусное, но очень, очень горькое. Такое горькое пиво кто-то любит, а кто-то не любит. Есть грань, понимаешь, ты не можешь подарить его теще или кузену, разве только если ты с ними близок и точно знаешь, что они любят очень-очень горькое, а может, они вообще не любят спиртного и не одобрят такой подарок, потому что они, скажем, мусульмане или завязавшие алкоголики, и, если им подарить алкогольный напиток, это может их возмутить. Зато ты можешь кому угодно подарить воду. Хорошо упакованную воду, в красивой бутылке, с красивой этикеткой, на которой будет написано: «Вода-откровение, уже тысячи человек не могут жить без этой воды!»

Том налил себе еще стакан «Гленфиддиш» и подлил Алисе.

— О’кей, — сказал он, — я, кажется, понимаю, о чем ты.

— Мы с моей подругой детства не виделись почти сорок лет, ты представляешь себе, сорок лет… Целая вечность. И все равно, когда она вошла в кафе, где мы договорились встретиться, первое, что я от нее услышала, — что я совсем не изменилась. Ты представляешь?

— Она просто хотела быть любезной… Это формула вежливости…

— Нет, это нечто гораздо большее, вот что я подумала. Я почувствовала, что за этой формулой есть что-то другое, не только вежливость, что-то важное, и я, кажется, поняла, что это!

— И что же?

— Это страх! Страх перемен! Люди, как она, люди, которые богаты, или у них в жизни почти всегда все хорошо, хотят, чтобы им рассказывали истории, которые подтверждали бы порядок вещей, а не такие, которые ставят его под сомнение. Потому что их устраивает порядок вещей как он есть. Они не хотят, чтобы им говорили обо всех ужасах, которые творятся в мире, не хотят ни тени сомнения в историях, которые им рассказывают, нет, пусть им говорят, что все всегда будет хорошо и для них ничего никогда не изменится. Вот принцип: принцип в том, чтобы, читая тебя, люди говорили: «Ах, я думаю в точности так же». Книга, которую мы напишем, ни в коем случае не должна затрагивать мнения людей, иначе люди ее не купят. Надо подтверждать все готовые идеи: все «хорошее» хорошо, все «плохое» плохо, все «прекрасное» прекрасно. Преступление наказано, добро побеждает зло, свет во тьме светит. Моцарт гений, хеви-метал не музыка, легкие наркотики — трамплин к тяжелым наркотикам, на ошибках учатся, устами младенца глаголет истина, старики страдают от одиночества, но им есть чем поделиться, кошки независимы и загадочны, а собаки — верные друзья и наделены незаурядным чутьем, не в деньгах счастье, главное — богатство сердца, надо уметь остановиться и обратиться к истинным простым ценностям, слово может вернуть к жизни после драмы, испытания делают нас сильнее, в жизни есть столько прекрасного для тех, кто умеет видеть… Ну и тому подобное…

Том залпом осушил стакан. Налил себе еще. Предложил Алисе, та жестом отказалась.

— Да, все так. Все именно так. Но теперь надо еще написать.

Алиса не ответила. Она подошла к нему, очень ласково взяла у него стакан, поставила рядом с кухонной раковиной и поцеловала его. Потом отступила на шаг. Том смотрел на нее удивленно. Машинальным жестом он потрогал губы там, где их коснулись губы Алисы.

— Ты поцеловала меня, — сказал он, будто сомневался в реальности происшедшего.

— Тебе понравилось?

Том задумался.

— Да, это было хорошо.

Алиса снова подошла к нему.

И снова поцеловала.

Тому за всю жизнь не удалось написать любовную сцену, которой он мог бы гордиться. Между тем он пробовал не раз: в «Сезоне бурь» была сцена, где герой встречает молодую мореплавательницу в состоянии гипотермии в трюме корабля, выброшенного на побережье Новой Зеландии. Под руководством молодой женщины, вспомнившей старый эскимосский способ, он раздевает ее, раздевается сам и занимается с ней любовью, чтобы согреть. В «Доме бешеного пса» семнадцатилетняя девушка ласкает себя чучелом кролика на глазах у старого охотника, спрятавшегося за «крахмальными занавесками ее спальни» (Том ясно помнил, что употребил эпитет «крахмальные»). В «Уйти, вернуться, забыть» он целую неделю бился над описанием брачной ночи героини романа (учительницы английского, потерявшей зрение в автокатастрофе в четвертой главе), ломая голову, может ли молодая чета, по определению неопытная, робкая и неловкая, в первую ночь заниматься любовью в позах «левретки» или «валета». Не зная ответа на этот вопрос, Том удовольствовался описанием «бисеринок пота» на загорелой коже Николя (так звали новобрачного), «сосков, как затвердевший гипс» Пенелопы (так звали новобрачную, которая в этом месте еще не была слепой) и «хрипом наслаждения, вырвавшемся в унисон в страстном объятии» (он перечитал эту фразу много лет спустя и пришел к выводу, что она мало о чем говорит).

Да, Тому так и не удалось написать любовную сцену, которой он мог гордиться, но читать хороших любовных сцен ему тоже не приходилось: он читал де Сада, Пьера Луиса, Анаис Нин, Генри Миллера, Аполлинера и многих, многих других, но эти сцены в большинстве своем казались ему бездарными, вычурными, клишированными, слащавыми, слишком порнографическими или слишком сиропными, нездоровыми, банальными, стереотипными. Все эти случки в лесах, «яростные соития» в кабинетах и будуарах Реставрации, изнасилования на грязных паркингах (панками, психопатами, друзьями семьи), рабыни «с эбеновой кожей», распластанные на хлопковых полях, все эти сцены, где элегантные трейдеры пристегивают наручниками наивных секретарш, монгольские воины врываются в средневековые монастыри, зрелые женщины просвещают юных девственников в кабинках муниципального бассейна, все эти тела, соединяющиеся под дождем, у кромки воды, ночью, днем, все эти «ненасытные любовники» в гостиничных номерах, под «доносящийся снаружи гомон улицы», все эти соленые вкусы, выгнутые спины, члены во множестве, «твердеющие», «набухшие», «исполненные желания», эти стоны, хрипы, вздохи, толчки, «пригвоздившие к кровати», противоречивые мольбы «да, нет, еще, остановись, прошу тебя, не останавливайся», все эти телесные жидкости, пот, сперма, эти женские лона, то плоды, то раковины, то киски, то щелки («мокрощелки» под пером самых молодых), эти приказы (повернись, на колени, закрой глаза), это самозабвение, тяжесть тела, «экстазы», «откровения», «повиновения», оргазмы и содрогания (короткие, быстрые, долгие)… Все это, казалось ему всегда, не дотягивало до удовольствия, которое получал он, Том, элементарно занимаясь любовью. Вообще-то у Тома сложилось впечатление, что литература, при всем своем всесилии, спотыкается всякий раз, когда требуется надлежащим образом описать постельную сцену, как будто в области секса слова разом теряют свою силу.

«Я ложусь в ванну и начинаю пукать, а она ловит ртом пузырьки. Она садится ко мне на член, а я — на унитаз и зарываюсь лицом в ее сладостные титьки, и при этом она шепчет мне на ухо все самые восхитительные похабные словечки, которые выработало человечество! О! Потом она кладет в рот лед и сосет мой член. Потом горячий чай! Все, все, о чем я только мог мечтать, она мне делает!»[21] (Филип Рот. Случай портного).

«Было жарко. Симона поставила тарелку на скамеечку, встала передо мной и, пристально глядя мне в глаза, уселась прямо в молоко. Какое-то время я оставался неподвижен, затем кровь зашумела у меня в голове и я затрепетал, а она смотрела, как мой член поднимается под штанами. Я улегся у ее ног. Она не шевелилась; впервые в жизни я видел ее „розово-черную плоть“, купавшуюся в белоснежном молоке. Мы долго оставались неподвижными, зардевшись от возбуждения»[22] (Жорж Батай. История глаза).

«Нина догнала меня на лестнице, и мы вошли в спальню. Она опрокинулась на кровать, и ничего не готовилось заранее, но два-три солнечных луча пробились сквозь ставни и теперь скользили по ее телу, разрезая его, как колбасу. Я сел рядом, протянул руку сквозь световые нити и стал тихонько массировать ее треугольник, голова закружилась от запаха щели, который медленно пропитывал комнату, а солнце мало-помалу карабкалось на стены, и я не спеша вошел в нее» (Филипп Джиан. Эрогенная эона).

«Матильда лежала на полу обнаженная. Все движения были замедленными. Трое-четверо молодых людей полулежали на подушках. Один ленивыми движениями трогал пальцем ее срамные губки, раздвигая их, и оставался лежать без признаков жизни. Рука другого двигалась в том же направлении, но довольствовалась тем, что ласкала кожу рядом с губками и трогала второе отверстие»[23] (Анаис Нин. Дельта Венеры).

«Вверх, вниз, одно и то же движение, один и тот же ритм, и стоны над моей головой, и я тоже стонала в ответ, под душем платье облепило меня, как узкая и шелковистая перчатка, и мир замер на уровне моих глаз и низа его живота, шума льющейся на нас воды и его члена, движущегося туда-сюда под моими пальцами, чего-то теплого, и нежного, и твердого в моих руках, и запаха мыла, мокрой плоти и спермы, поднимающегося от моей ладони…

Жидкость вырвалась толчками, забрызгав мое лицо и платье» (Алина Рейес. Мясник).

«Непристойность, с которой Тереза раскрывала свой круп левреткой, была мне уже хорошо знакома. Левретка — это слишком слабо сказано. Медведь подошел бы лучше. Волос у нее сзади было в избытке. Она могла похвастать красивыми ягодицами и хорошо вылепленными ляжками, поэтому трудно было мысленно упрекнуть ее в излишней, по сравнению с другими женщинами, волосатости, и, если бы не ее неприличная поза, можно было бы подумать, что это персональная эстетика» (Пьер Луис. Три дочери одной матери).

«Теперь с поразившей меня живостью она сбросила кимоно и немедленно оказалась в постели. Едва я обнял ее и притянул к себе, она нажала выключатель, и комната погрузилась в темноту. Страстно обняв меня, она принялась стонать, как это делают все французские шлюхи»[24] (Генри Миллер. Тропик Рака).

«Поверите ли, что один из таких людей, который к своим шестидесяти годам утратил почти всякую возможность возбудиться, мог испытывать наслаждение, только заставляя жечь ему горящей свечой все органы сладострастия? Ему прижигали ягодицы, член, яйца и — самое главное — заднюю дыру. Он же в это время целовал задницу своей мучительницы и на пятнадцатой, а то и на двадцатой пытке наконец извергался, вылизывая при этом ее анус»[25] (Маркиз де Сад. 120 дней Содома).

Пусть это было красиво написано, пусть «значимо» с культурной точки зрения, пусть помогло освободить умы от гнета Церкви и всяческого ханжества, от всего этого у него никогда не вставал так, как от хорошего ролика на порносайте YouPorn.

Но писательское ремесло со временем наложилось на работу его ума, и зачастую, переживая какой-нибудь особый момент, он задавался вопросом, как его напишет. Это немного смущало его, так как эти моменты он никогда не переживал сполна: он переживал их словно на расстоянии, отстраненно, как наблюдатель. Когда старушка, стоявшая перед ним в очереди в кассу супермаркета, потеряла сознание, когда он склонился над ней и подложил под голову свою куртку, он совершенно не паниковал, но мысленно отметил цвет ее кожи (бледность: «смертельная, внезапная, восковая, перламутровая» — Том так и не нашел подходящего слова, чтобы описать эту бледность). Отметил он и судороги старушки (судороги: «сильные, неудержимые, эпилептические»). И запомнил неожиданные подробности этого обморока: задранное платье, компрессионные чулки, а над ними длинные хлопковые панталоны телесного цвета, мельком увиденная венозная сетка на ляжках, широкая, как ветвь плюща, кислый запах мочи и одеколона, кровавая лужа томатного соуса на плиточном полу магазина.

Когда он оказался в постели с Алисой, произошло то же самое. Сколько он ни твердил себе, что должен прожить это событие и перестать думать, это было сильнее его, и писательский ум старательно фиксировал эпизод, как сделал бы это нотариус, приглашенный на квартиру, подлежащую продаже.

Когда Алиса поцеловала его во второй раз, он, отвечая на поцелуй, задумался, надо ли пустить в ход язык или нет. Он знал, что некоторые женщины (например, Шарлотта в воспоминании о единственной проведенной с ней ночи) целуются с языком. Ему помнилось, что Шарлотта буквально вылизывала ему всю внутренность рта, как будто, моя посуду, оттирала губкой кастрюлю. Шарлотта своими поцелуями, казалось, хотела всосать его целиком, переварить, словно кусок мяса, и, как в процессе пищеварения, важную роль играла слюна: она текла, пузырилась, пенилась, точно яростные воды плотины, не выдержавшей напора после грозы. У других женщин (Полины) язык был более сдержанным, похожим на маленького зверька, притаившегося за зубами и осторожно выглядывающего посмотреть, какая погода на дворе и нет ли поблизости хищника. Но язык Алисы не относился ни к первой, ни ко второй категории. Это был язык деликатный и душистый, он отдавал экзотическим чаем, чуточкой сахара, чуточкой цитруса, этот язык здоровался с его языком с радостным энтузиазмом собаки, которую вывели на прогулку. Несколько минут, пока они целовались, стоя в кухне, Том спрашивал себя, лягут ли они в постель, или это только поцелуй «просто так». Но поцелуй длился, и, по мере того как он длился, руки Алисы уже ласкали его затылок, плечи, руки, а потом и ягодицы (он удивился, ему никогда не тискали ягодицы так откровенно, но это оказалось приятно). Короче, судя по этим ласкам, которые не кончались, и по дыханию Алисы, которое стало глубже и превратилось во вздохи, он пришел к выводу, что они действительно лягут в постель, и этот вывод одновременно порадовал его и встревожил, потому что предполагал многое касательно их будущих отношений, а в настоящем мог вызвать немало практических вопросов. Наверно, в кино они занялись бы любовью прямо в кухне, но для этого кухня должна была быть побольше и лучше прибрана. И потом, он не представлял, как, стоя в кухне, снять брюки, чтобы это не обернулось мучением и неловкостью. Он задумался, где лучше лечь — на диване в гостиной или в спальне? Диван был ближе, но Том решил, что довольно яркий свет в гостиной плохо подходит к эротическому моменту. Лучше на кровать. Кровать — это классика. Кровать — не самый смелый вариант, но всегда сойдет, и вообще, для первого раза на кровати как-то спокойнее. Затем он задумался, как отвести туда Алису: взять ее за руку? Мягко подтолкнуть? Сказать что-нибудь вроде: «Идем в спальню, там нам будет удобнее»? Но любой из этих вариантов грозил разрушить то, что в романе он назвал бы, скорее всего, «магией момента». В кино или в книге между поцелуем и постелью автор делает пропуск (пара целуется в кухне, следующий кадр — страстное объятие на кровати), но сейчас, в действительности, между поцелуем и постелью был целый ряд этапов, которые он не знал, как преодолеть, и казавшиеся неразрешимыми технические вопросы. К счастью, Алиса взяла инициативу на себя и сказала ему: «Идем в спальню». Он только и ответил «да» и потом, в четыре секунды пути через маленькую квартирку добавил ненужное: «Сюда». В спальне он разозлился на себя за то, что не застелил постель, не менял простыни дней десять и оставил на ночном столике скомканный носовой платок, которым вытирал сперму, подрочив утром, но Алиса, казалось, всего этого не замечала. Машинально Том зажег свет, но тут же, сочтя его каким-то больничным, погасил. Приглушенный дневной свет сквозь занавески был несколько романтичнее. Алиса села на кровать и привлекла его к себе. Она улыбалась. Он нашел эту улыбку прекрасной. Это была лакомая улыбка человека, который проголодался и готовится хорошо поесть. Они сидели рядом на кровати, Алиса наклонилась к нему и поцеловала в шею. Том погладил ее по волосам. Гладить девушек по волосам он всегда любил, особенно если эти волосы были длинные и прямые. В супружеской жизни Полина не раз давала ему понять, что ей не нравится, когда он гладит ее «так», потому что это портит ей прическу, к тому же от этого «салятся волосы». Но Алисе, кажется, понравилось, и он продолжал гладить ее по волосам, как будто наверстывая упущенное. Несмотря на остроту момента, ум его осаждали посторонние мысли: он подумал об Агате, которая спала в своей переноске, — если она проснется, услышат ли они ее? Квартира была маленькая, стены тонкие, он решил, что услышат, и успокоился. Ему не хотелось, чтобы малютка проснулась в незнакомой гостиной и плакала одна. Это травмировало бы ребенка, травма может отразиться на ее взрослой жизни, наверно, даже потребуются годы психоанализа, чтобы ее залечить. Снимая пуловер «Н&М», который был на Алисе (Том знал, что женщины называют это не «пуловер», а «топ», увидел ярлычок и мысленно зафиксировал: «Н&М, размер М, хлопок 95 % — эластан 5 %»), он вспомнил, как читал где-то, что оставлять ребенка надолго в переноске нельзя, может деформироваться позвоночник, но, с другой стороны, это случится, только если ребенок живет в ней постоянно, а не проводит час или два в день (автор статьи был не очень внятен на этот счет, да Том и не знал, были ли случаи, чтобы дети действительно годами жили в переносках, и как живут теперь эти выросшие дети с сутулыми спинами, которым кинезитерапевты говорят на консультации: «А, так вы ребенок из переноски!»).

Алиса торопливо расстегивала его ремень и тянула вниз брюки. Было трудно. Всегда трудно снимать с кого-то брюки. Они выворачиваются, как перчатка, и застревают на уровне икр или ступней. Том помог, вместе с ней потянув вниз брюки, они снялись, и он остался в трусах. Ему было жарко. Он снял футболку, Алиса сняла джинсы и осталась в одном белье. На ней был голубой лифчик, цвета, который Том определил как «крыла синицы» (он был доволен этим определением и надеялся запомнить его, чтобы потом использовать), и лиловые трусики. Он отметил, что у этой женщины крепкое тело, «надежное, как немецкая машина», мысленно сформулировал он и нашел ее очень красивой. Он поцеловал ее, она ответила на поцелуй, они целовались и ласкали друг друга. (Том задумался, не пора ли запустить руку в трусики Алисы, но решил, что, пожалуй, слишком спешит, и лишь погладил ее сквозь лиловый хлопок.) Затем наступил технический момент снятия лифчика, Том обнаружил, что его руки дрожат, и попытался успокоить себя мыслью: «Полно, это всего лишь лифчик», но это не подействовало. Она помогла ему и одним движением отшвырнула лифчик. Обнажившиеся груди ему понравились. Том задумался, как бы он их описал: классические метафоры плодов всегда казались ему вульгарными и смешными (арбуз, апельсин, дыня), но, с другой стороны, простого эпитета (тяжелые, округлые, горячие, полные, мясистые) или даже цифры (95D по его смелой прикидке) было недостаточно, чтобы передать волнение, охватившее его при виде их. Он все же искал образ: нашлось множество фраз, в которых шла речь об урагане над океаном, цунами, лесах, полной луне над ландами, но ничего не годилось, чтобы описать груди Алисы. Тогда он просто наклонился и поцеловал их, они были прохладные, мягкие, пахли солью и миндалем, и это было чудесно. Она сняла трусики. У Тома слегка закружилась голова, и на короткий миг ему показалось, будто он падает. Не хватало только потерять сознание, но, к счастью, этого не случилось, и на этот раз он запустил руку между ног Алисы.

Том всегда находил что-то невероятно завораживающее в прикосновении к женскому лону. Эта встреча с чем-то столь непохожим на его собственное тело была источником абсолютного восторга. Он вспомнил, как подростком, еще девственником, «заняться любовью» с девушкой ему хотелось больше всего на свете, но это казалось совершенно невозможным. Сегодня, став взрослым, он так и не забыл истинную физическую боль от фрустрации юноши, не имеющего случая заняться любовью; не забыл, как все свое отрочество пытался вообразить, «каково это» ввести свой член в лоно девушки, «что при этом чувствуешь»; не забыл, как расспрашивал тех, кто якобы «уже делал это»; не забыл, как выслушивал свидетельства из вторых или третьих рук с такой страстью, будто это были подлинные рассказы о встречах с божественной сущностью; не забыл, как мог проводить часы за порножурналами (выпрошенными за бешеные деньги у одноклассников, не боявшихся их покупать); не забыл, как мог долгие минуты рассматривать женское лоно (по возможности раскрытое), силясь понять его устройство, но не понимая; как хотел запустить руку и даже голову прямо в фотографию, зная, что, для того чтобы понять, должен потрогать и попробовать на вкус, как пирожное. Все это, все воспоминания и связанные с ними эмоции всплывали всякий раз, когда он собирался переспать с женщиной, и это добавляло счастья — так некогда потерпевший бедствие за каждой едой вспоминает о былых лишениях.

Он целовал Алису и ласкал ее, но две вещи охладили его пыл: во-первых, он вспомнил, что у него нет презерватива. Задумался, нет ли его у Алисы в сумке. И не спросить ли ее «по-джентльменски»: «Слушай, как насчет презерватива, у тебя есть?», но понял, что просто-напросто неспособен задать такой вопрос. Он подумал, что Алиса, скорее всего, принимает противозачаточные таблетки, или у нее стоит спираль, или перевязаны трубы. В любом случае в ее возрасте мало шансов забеременеть. Но оставался вопрос болезней. Про себя Том был почти уверен, что не является носителем никакой болезни: он никогда не изменял Полине, но Полина-то изменяла ему с этим кретином-хирургом, а этот хирург… Кто знает, что этот медик мог делать со своим членом. Правда, сказал себе Том, он ведь врач, а врач теоретически должен знать, что делает. Теоретически…

Но Алиса, что он о ней знал? Немного. Почти ничего. Может быть, она спит со множеством мужчин, Бог весть откуда взявшихся. Может быть, она носительница массы бактерий. Перед глазами поплыли слова, сопровождавшиеся отвратительными картинками из медицинских энциклопедий: гонорея, хламидиоз, мягкий шанкр, генитальный герпес, трихомоноз, сифилис, микоплазмоз, кондиломы и, разумеется, СПИД.

Но проблема презерватива быстро оказалась второстепенной в сравнении с другой, отравившей радость момента: у него не стоял.

У него не стоял!

Черт побери, у него не стоял?

Член свисал между ног, мягкий, маленький и сморщенный, словно трупик мыши.

Как это возможно, чтобы у него не стоял? С ним никогда не случалось осечки. Хоть ему перевалило далеко за сорок, у него никогда не было проблем в этом плане, да и ни в каких других планах тоже!

Но у него не стоял!

Его охватила паника, однако он не подал виду. Наоборот, стал целовать и ласкать Алису с еще большей страстью, надеясь, что эта страсть подействует и у него встанет.

Ничего не произошло.

Он пососал груди Алисы, поцеловал ее живот, спустился ниже и запустил язык в лоно. Лизать там ему всегда нравилось: мягкость, маслянистость, запах секрета, вкус мангрового леса (слова «мангровый лес» сами собой всплыли в голове, он задумался, годятся ли они для описания женского лона, и решил обдумать это позже). Он обожал это: однажды он видел документальный фильм о Запретном городе в Китае, месте тайн и легенд, куда допускался только императорский двор. Простые смертные не могли ни попасть туда, ни даже смотреть на Запретный город. Когда он лизал женщину, то чувствовал себя одним из немногих избранных, допущенных туда. В другое время от этой привилегии у него бы наверняка встал, однако на этот раз ничего не шевельнулось, абсолютно ничего, ни содрогания, ни малейшего ощущения тяжести, которое обычно предшествует эрекции, только простое и ужасное ощущение отсутствия.

Прошло немного времени, за которое так ничего и не произошло, и он забил. Это было обидно, потому что он очень хотел переспать с Алисой, это было унизительно, потому что Алиса теперь наверняка будет смотреть на него со смесью жалости и жуткой нежности, которую проявляют к домашним питомцам, отжившим свой век. По всей вероятности, второго шанса у него не будет, их отношения вновь станут чисто профессиональными, и ни он, ни она, по молчаливому соглашению, никогда не будут упоминать этот неловкий эпизод.

«А что, если все кончено бесповоротно? — подумал Том. — Что, если у меня больше никогда не встанет?» Как в романе Ромена Гари «Дальше ваш билет недействителен», как в «Другой жизни» Филипа Рота. Ему захотелось плакать! Он был слишком молод, чтобы поставить крест на сексуальной жизни. Придется обратиться к урологу, унизительно, конечно, но через это надо пройти, если он хочет, чтобы ему выписали виагру. Вдобавок ему не хватит духу спросить таблетки в аптеке, ну разве что в какой-нибудь подальше от дома и дождаться за дверью, пока не будет других клиентов. Впрочем, если это будет слишком трудно, он закажет в Интернете, но, с другой стороны, можно ли быть уверенным в качестве? Он читал множество предостережений и не хотел рисковать…

Тут Алиса прервала ход его мыслей, сказав: «Подожди, я тоже хочу». Она придвинулась, взяла мягкий член Тома в рот и тихонько начала сосать.

Сам того не сознавая, Том закрыл глаза: когда тебя сосут — это одно из самых замечательных ощущений на свете; тепло рта, прикосновение нёба, и языка, и руки, влага слюны, поступательное движение. Полина сосала его очень редко. Чуть-чуть, в самом начале их отношений, и ему было строжайше запрещено кончать в рот жены. Однажды вечером, много лет назад, когда ему и Полине было не больше тридцати, они ужинали у четы друзей, ровесников, Марианны и Жана. За столом разговор зашел о сексе, и Марианна заявила: «Когда мы путешествуем, я обожаю сосать у Жана на экскурсиях, особенно в исторических памятниках, мы находим местечко, где нас никто не увидит, и я у него сосу, это у нас такая игра, а какие остаются воспоминания… Я могу сказать: „Я сосала у Жана в Ватикане, я сосала у Жана на Мон-Сен-Мишель“». Позже, в машине, на обратном пути, после долгого молчания Полина, немного пьяная, вспомнила этот разговор и сказала: «Не понимаю я, в чем прикол сосать в исторических памятниках… Я вообще, в чем прикол сосать, не понимаю… По мне, так это противно и унизительно…» Том ничего не ответил, ему стало немного грустно, что его член жене противен и для нее это занятие, такое, однако, приятное, несет отрицательный моральный заряд. Как бы то ни было, больше они об этом не говорили, и Полина вообще перестала у него сосать.

И когда Алиса начала его сосать, он почувствовал, как отключаются все мозговые функции, поддерживающие его связь с действительностью: он забыл о пятне сырости в кухне; забыл, что роман, над которым он работает, пополнит огромный континент забытых книг; забыл, что на него тогда навалится, как и каждый раз, жуткое чувство зря потерянного времени; забыл, что жена ушла от него к хирургу; забыл, что дочь злится на него по множеству непонятных ему причин; забыл денежные проблемы и тревоги о будущем; забыл, что он второстепенный автор и не останется в памяти потомков; забыл, что молодость позади, а самое трудное его еще ждет; что отец любил его странной любовью, которую и любовью-то назвать нельзя; забыл, что он вообще в своей жизни никогда не знал любви.

Он забыл обо всем.

Его член стоял так, что, казалось, был высечен из мрамора.

Алиса легла на него и, улыбаясь, ввела его в себя.

«Заниматься любовью». Для Алисы это было занятие, в котором она видела много преимуществ: во-первых, она была убеждена, что это полезно для здоровья — человеческое тело должно дышать, есть, спать и заниматься любовью. Лишите его чего-то одного, и оно быстро придет в негодность более или менее серьезным образом. Вдобавок, помимо того, что занятие любовью имело важное значение для метаболизма, оно было совершенно необходимо для душевного равновесия. В этом она тоже не сомневалась: это разгоняет депрессию, успокаивает тревоги и снимает стресс.

И потом, главное, любовью занимаются бесплатно.

Ну, как правило.

До сегодняшнего дня, до этого послеполуденного часа с Томом, Алиса не занималась любовью давно, много лет. Был, правда, эпизод с «клиентом», но какая же это любовь? Это было то, что Алиса называла «сексуальными отношениями» (и считала, что нет ничего печальнее этого определения).

Заниматься любовью — совсем другое дело.

И теперь, когда она только что занималась любовью, ей было хорошо.

Очень хорошо.

По-настоящему хорошо.

Она чувствовала себя юной, едва вылупившейся бабочкой (так она сама себе сказала): она была легка, как ветерок, счастлива, как жизнь без трудностей, оптимистична, как ребенок в первый день больших каникул.

Погода была пасмурная, но, на ее взгляд, серые тучи плыли в небе с грацией русского балета. По пути домой навстречу ей попадались только очень красивые люди, а голубь, клевавший окурки между машинами, показался ей самым чудесным из всех крылатых созданий, каких она видела в жизни.

И впервые за долгие годы она напевала. Ту самую песню Ким Уайлд, которую так любила в детстве: «We’re the kids, We’re the kids, We’re the kids in America». В городе вдруг повеяло весной, воздух, теплый и мягкий, как живот котенка, наполнился запахом мяты, и ее душа раскрылась, как раскрываются дыхательные пути на свежем воздухе. Впервые за много лет Алисе казалось, что должно произойти что-то хорошее, что за безденежьем, страхом перед завтрашним днем, зыбкостью ее положения есть что-то более важное, как будто, занявшись любовью, она ощутила присутствие незримой космической силы, которая хранила ее испокон веку и, если что, не даст упасть.

Она шла.

Она пела.

Чувствуя себя под защитой непостижимых сил судьбы, она шла, и пела, и вспоминала время, проведенное с Томом.

Поначалу она, конечно, почувствовала, что он нервничает, и тогда взяла у него в рот и пососала.

Сосать — это всем нравится и успокаивает. Ну, в большинстве случаев.

После этого Том оказался неплохим любовником.

Не лучшим из всех, кого она знала.

Но и не худшим.

Он был страстным и ласковым, и это уже прекрасно. И она, со своей стороны, тоже отвечала ему лаской и страстью.

Это было хорошо.

Был прекрасный оргазм, долгий и глубокий.

Но потом она не поддалась блаженному оцепенению, всегда охватывавшему ее после любви. Она оделась и пошла посмотреть Агату, которая мирно спала. Том вышел следом, набросив розовый халат, наверно, Полинин. Он сказал ей: «Говорят, нельзя слишком надолго оставлять детей в переноске», потом добавил: «Но я думаю, вредно, если оставить действительно очень надолго».

Говоря это, он подошел ближе к Алисе, и Алиса подумала, что сейчас он ее поцелует. Она сказала себе: «Если он поцелует меня сейчас, это что-то значит… Это значит, что ему понравилось и хочется еще». Во всяком случае, Алиса не отказалась бы, чтобы он ее поцеловал, но он этого не сделал, только положил ей руку на плечо, как делают, когда хотят сообщить близкому приятелю плохую новость, и сказал:

— Хочешь что-нибудь выпить?

Он убрал руку, и Алиса ответила:

— Нет… Спасибо… Я пойду, скоро Ахилл вернется из школы… И потом, думаю, пора браться за дело, мне хочется писать.

— А, да, конечно… Посылай мне, когда будет что почитать…

— Да, я постараюсь двигаться быстро.

Алиса с Агатой в переноске направилась к двери, но на пороге остановилась:

— Ты не мог бы одолжить мне двести евро? Я купила колеса для переноски, и… У меня ничего не осталось… Совсем ничего.

— Э-э… Да… Я вообще-то тоже на мели… Но двести евро могу.

Том поспешно оделся, вышел с Алисой на улицу, и они вместе пошли к банкомату снимать деньги. Когда Том протянул ей банкноты, ее вдруг охватил порыв безмерной нежности, захотелось прижать его к груди и поблагодарить за то, что он дал ей эти деньги, за то, что занялся с ней любовью, за то, что привнес немного надежды в ее безнадежную жизнь, что спас ее попросту от безумия, но ничего этого она не сделала. Если бы она поцеловала его, взяв у него деньги, он бы наверняка подумал, что она занималась с ним любовью «ради этого». Она мысленно поправилась, что он, возможно, все равно так думает. А вслух сказала:

— Я тебе их верну… Клянусь… Я не хочу, чтобы ты думал, что…

И тут, именно в эту минуту, Том закрыл ей рот поцелуем. А поцеловав ее, сказал:

— Я знаю… Это не имеет значения… Напиши эту книгу и вытащи нас обоих!

Обо всем этом Алиса думала на обратном пути.

Шагая.

И напевая.

А потом она пришла домой. В почтовом ящике лежало письмо из школы с просьбой заплатить «как можно скорее» 46 евро за школьную экскурсию, с которой Ахилл посетил «„Навсикаю“, национальный морской центр». Она положила письмо в выдвижной ящик, где уже лежали старый счет за воду и старый счет за телефон. Заплатит позже. Заплатит, когда дела пойдут лучше, потому что они непременно пойдут лучше.

Она достала Агату из переноски, малютка улыбнулась ей, и при виде этой улыбки Алиса почувствовала, как ее согревает пламя любви. «Какая ты красавица, — сказала она, — как я тебя люблю, люблю, люблю», чувство было такое сильное, что закружилась голова, и она поцеловала Агату. Потом она искупала ее, и девочка долго играла с пластиковым стаканчиком (ловила, выпускала, ловила, выпускала…). Чуть позже пришел Ахилл, он был озабочен из-за сочинения по книге «Пятница, или Тихоокеанский лимб»[26], которое надо было сдать завтра. Один ребенок в ванне, другой делает уроки, спагетти готовы — Алисе все это казалось таким чудесно нормальным. Ребенок за уроками рос без отца, ребенок в ванне был похищен, а спагетти она варила пятый раз за неделю, но она отмахнулась от этих мыслей, подумав: «Ну и что? На свете есть много куда более странного!»

Потом, когда стемнело и дети уснули, Алиса открыла ноутбук.

Она перечитала несколько невыразительных страниц, написанных два дня назад, и стерла их, будто раздавила вредное насекомое.

Создала новый документ.

FEEL GOOD.

На белом экране медленно и невозмутимо мигал черный курсор в ритме сердца очень большого животного.

Алиса попыталась сосредоточиться, но ничего не получалось, она ощущала чудовищный хаос внутри, как будто ее мозг был хрустальным сосудом, разбившимся на груду блестящих осколков, и она в отчаянии смотрела, не зная, что с ними делать. За последние дни в ней накопилась уверенность, и она знала, что хочет написать: ее ум был полон множеством эмоций, всплыли из небытия разрозненные сцены, выросли из тумана четкие и стройные декорации. До нее уже долетали голоса героев романа, из Бог весть какой дали, но ясно слышимые, словно эхо под сводами собора. А потом появились и сами герои: выплыли медленно, сначала расплывчатые, смутные очертания напоминали команду призраков. Потом очертания стали четче, и герои приблизились к ней почти вплотную, так, что ей показалось, будто она видит их наяву: бледная или смуглая кожа, длинные или коротко остриженные волосы, ногти, теплое дыхание. Потом мало-помалу ей показалось, что они, будто какие-то сказочные создания, пристально смотрят прямо ей в глаза. Встретить взгляд вымышленных персонажей — это волновало и возбуждало, почти как мистический опыт. Именно теперь она начала на самом деле чувствовать то, что чувствовали ее герои. Это тоже был волнительный опыт, все равно что видеть сон, в котором ты — не ты, а другая, но этот сон был лишен свойственной снам неясности, этот сон не был ни смутным, ни туманным, ни невнятным. Сон, так похожий на явь. Вместе с Натали она оплакивала неудачный брак, терялась, узнав о болезни, мучилась, не зная, что делать, жаждала свободы и хотела вырваться из душившей ее среды. С Маттео она пережила пылкое желание творить, вместе с молодым художником чувствовала, как мечется ее разум под сокрушительными ударами разыгравшегося вдохновения, и наконец, что было еще волнительнее, пережила с ним опыт, ясный, четкий, очевидный и недвусмысленный: у нее был член, и ей хотелось им пользоваться.

Так разрасталось в ней то, что она приняла за целые главы своего романа, но теперь, когда надо было это написать, эти главы вдруг куда-то улетучились, будто все это, такое крепкое с виду, превратилось в мелкий песок, утекавший между пальцами, будто все идеи, образы, очевидности не знали, как стать черными буквами на белом экране.

— Черт-черт-черт-черт-черт.

Алиса напряглась. Она чуть не плакала от злости.

Потом она глубоко вдохнула. Ей нужна была помощь. Нужна была сила, которая указала бы ей путь в ее душевной ночи, оторвала бы ее ум от притяжения привычной среды, дома, детей, проблем, сила, которая могла бы раз и навсегда оторвать ее от нее самой. Но без помощи это казалось невозможным: чтобы освободить ум от оцепенения, ей нужна была сила извне. И у нее появилась идея. Порывшись в ящике, она извлекла пару дешевых наушников. Подключила их к компьютеру, зашла на музыкальный стриминг-сервис и нашла песню «Kids in America».

Запустила «слушать».

Громко.

На максимум.

Юный голос Ким Уайлд заполонил ее мозг своей бледно-розовой тональностью, песня мерцала, словно ночь, полная поп-звезд, ударник отбивал ритм радостно, как бегающий по пляжу ребенок, басы, теплые и вязкие, как жевательная резинка, текли-тянулись с первого синтезатора, а второй между тем выводил наивную мелодию олдскульной видеоигры. Слова были странные, простодушные и серьезные, как полдник в ясный день, над которым витала тень смерти.

Эта песня проникла глубоко в серое вещество ее мозга со скоростью сто двадцать ударов в минуту, пробралась в переплетение нейронов, активировала клетки памяти, дремавшие десятки лет, и наконец напомнила ей детство, как воскресило бы его магическое заклинание. Это были не просто детские воспоминания, но чистое ощущение детства. В один миг непомерные эмоции первых лет жизни вытеснили сознание сорокавосьмилетней женщины. С годами, с испытаниями, под воздействием времени притупляется сердце, коснеет ум, и страсти, даже если они никуда не деваются, мало-помалу утрачивают яркость, они теперь словно читаные книги и виденные фильмы: знакомы до мелочей, и нет больше удивления. Но благодаря Ким Уайлд сердце, ум и страсти Алисы вновь обрели всю свою природную мощь. Ей снова шесть лет, она лежит на покрывале с маленькими пони в своей детской и слушает песню, в которой не понимает ни слова, но все равно ее обожает:

Каким большим казался тогдашний мир, каким бесконечным было в нем время, как чудесны тайны жизни, и, главное, как все, все на свете было тогда возможно: будут путешествия, будут приключения, будут скачки на горячих белых лошадях, будут сияющие небеса, большие дома, игры, множество игр, сюрпризов и смеха, будут нескончаемые праздники, друзья, подруги, великолепные платья, свидания в замках, за горами, в лесных чащах, будут удивительные события, смешные, грустные и яркие, и, конечно, будет любовь, много любви, долгое время любви с невообразимо добрыми и ласковыми людьми. Но из глубин этого детства вспомнились ей и странные страхи: она боялась чего-то безымянного, прятавшегося в темных углах комнаты, под кроватью, в шкафу, и за пределами детской тоже, в комнате родителей, когда обычно открытая дверь была закрыта, а иной раз она видела это в глазах взрослых, встреченных на улице, это было опасно, она хотела это знать и в то же время шарахалась от этого знания.

Сколько времени Алиса слушала «Kids in America» и сколько длилась ее встреча с детством? Она сама не знала. Часы и минуты застыли, как в моментальном снимке, словно Алиса переместилась куда-то, где время не существовало, туда, где все события ее жизни происходили одновременно: вот ей улыбается мать, вот ее журит отец, дождь стучит в окно детской, кукла с голубыми волосами, мертвая птичка в клетке, потерянная тетрадь, зеленое платье, вкус шоколада, запах клея, кошмарный сон, казавшийся таким реальным, корочки ветрянки, ботинки в снегу, красивый сад Северины, первые месячные, машина отца, фильм про собачек, поцелуй с мальчиком, вкус чужой кожи, неудержимый смех, слезы, банкнота в 50 евро, обувной магазин, вредная клиентка, любовник, другой любовник, кажется, беременна, лицо мадам Моретти, касса в супермаркете, красота Ахилла, похищение Агаты, страх перед счетами, любовь с Томом, поездка в Египет, Ахилл в плавках, плеск волн, ее детское тело, ее женское тело, несбыточные мечты, она бежит куда-то, страх болезни, смерть отца, запах овощного супа, букет цветов, еще любовник, сперма во рту за дополнительную плату, лицо полицейского, миллион, десять миллионов образов, запахов, звуков, вкусов, радости и боли, всех мыслимых эмоций собрались в одном месте, центром которого была Алиса.

И в этом времени вне времени, в этом месте, далеком от всех других мест, Алиса начала писать.

Дело шло по-прежнему трудно, но она чувствовала, что там, где вчера не было ничего, сегодня оказался материал. Песок стал глиной, слова обрастали плотью, и страницы были теперь совершенно реальны. Алиса вошла в Натали и плакала, описывая страх смерти при известии о неизлечимом недуге. Алиса дрожала, описывая ярость Маттео, когда он не мог передать, как хотел, своей кистью красоту жизни. Вокруг Алисы высились холмы Тосканы, горячие и душистые, она и не знала, что они так прекрасны. Она открыла окно отеля «Кастель Монастеро», где они сняли номер, клонился к вечеру грозовой день, и лохматый туман клубился над полями. Вдали пел петух, ветер разгонял облака. Маттео уснул. Они занимались любовью всю вторую половину дня. Голая посреди комнаты, ступая ногами по прохладным камням бывшего монастыря, следя взглядом за полетом ястреба в небе, она отпила глоток вина. Ей все еще хотелось этого молодого человека, ей в жизни никого так не хотелось, а между тем она так мало его знала.

Она почувствовала чью-то руку на своем плече.

Вздрогнула и сняла наушники.

Из комнаты до нее донесся детский плач. Рука была Ахилла. Плач Агаты.

— Мама?

Алиса вернулась в свою квартиру: обеденный стол, экран компьютера, она, оказывается, много написала. Только теперь она поняла, что ей холодно, ее била дрожь, часы на компьютере показывали четыре часа утра. Ахилл что-то говорил ей.

— Мама, Агата плачет.

Да, теперь Алиса тоже слышала душераздирающий плач на высоких нотах. Она встала. Ахилл последовал за ней в комнату.

— Она меня разбудила. Я пошел посмотреть, а тебя не было.

— Я работала.

Агата в своем гнездышке плакала и извивалась, это был не просто ночной кошмар младенца, сразу видно. Алиса взяла ее на руки, но она не успокоилась. Она была мокрая от пота и вся горела. Алиса знала, что в таких ситуациях главное — ни в коем случае не паниковать. Спокойным голосом она попросила Ахилла:

— Милый, ты не мог бы принести термометр из маленькой аптечки?

Ахилл повиновался. Алиса померила малютке температуру. Тридцать девять и восемь. Много, но, когда Ахилл был младенцем, у него тоже не раз подскакивала температура: отит, гастроэнтерит, режущиеся зубки, и поднималась она очень быстро. Так всегда бываете младенцами, и Алиса помнила, что надо делать: она давала пердолан в сиропе, и надо было наполнить мензурку в зависимости от веса ребенка. Сколько могла весить Агата? Пять или шесть кило? Допустим, шесть. Она дала соответствующую дозу. Сироп был розовый, густой и наверняка очень сладкий. Надо было вставить пластиковый шприц в ротик младенцу и впрыснуть жидкость. Это оказалось нелегко, потому что Агата продолжала плакать. Немного сиропа стекло по ее щечке. Алиса вытерла его носовым платком, сказав себе, что врачи наверняка предусмотрели в дозировке, что часть сиропа ребенок выплюнет.

— Ахилл, иди спать, я все сделаю сама.

Ахилл ушел в свою комнату. Алиса осталась с Агатой одна. Девочка была вся мокрая, Алиса раздела ее и обтерла влажной рукавичкой. Потом она вытерла ее полотенцем, надела ей новый памперс, новую пижамку, модель с пчелками на цветах (5,50 евро в сети Нета). Девочка продолжала плакать, но каким-то охрипшим голосом, наверно, она плакала слишком долго, или, может быть, так подействовал сладкий сироп. Алиса стояла посреди комнаты, качая Агату на руках. «Она не может заболеть, не может заболеть», — повторяла она про себя. Что делать, если придется показать ее педиатру? У нее не было никаких документов на этого ребенка, малютка не была вписана ни в какие регистры страховых или прочих компаний, ее, конечно, спросят, мать ли она, но в сорок восемь лет с трехмесячным младенцем такой лжи никто не поверит. «Да нет, ничего страшного», — уговаривала себя Алиса. Да и Агата успокаивалась, пронзительный, болезненный плач перешел в легкое постанывание, знак, что сироп оказал действие. Алиса плечом чувствовала, что малютка потяжелела, расслабилась и явно засыпала. Она потрогала ее лобик. Трудно сказать, упала ли температура. Ей хотелось убедиться, что так и есть. Она уложила Агату на кровать, сняла с нее пижамку и снова померила температуру: тридцать девять и семь, почти не снизилась, «естественно, я же дала сироп всего минут двадцать назад». Одевая Агату, она увидела на ножках красные пятна: «Краснуха? Аллергия? Раздражение от пота?» Это могло быть все что угодно! Но сейчас Агата спала, дышала ровно, может быть, хрипловато, но ровно. Алиса вдруг почувствовала себя ужасно усталой, как будто силы разом покинули ее, и она рухнула, одетая, на кровать рядом с девочкой. Глаза закрывались сами собой. Ей было спокойно, да, она испугалась, но с Агатой ничего страшного, завтра все будет хорошо, и она снова начнет писать.

Она проснулась с ощущением, будто весит тонны. Будильник показывал половину десятого утра.

Половина десятого!

Ахилл, вероятно, уже ушел в школу, не разбудив ее. Рядом с ней Агата, обычно ранняя пташка, еще спала. Она потрогала ее лобик, девочка по-прежнему горела, еще сильнее, чем ночью, ну как могло быть тело таким горячим? И дышала она неровно. «Агата? Агата?» — позвала Алиса, погладив щечку девочки, но та не реагировала. «Не паниковать. Только не паниковать!» Дрожащими руками она раздела малютку, чтобы померить температуру. Розовые пятна, которые она заметила ночью, стали странными, большими и лилового оттенка. У Ахилла никогда не было ничего подобного! «Что это за дерьмо?» Она померила девочке температуру — сорок с половиной. «Агата? Агата?» Алиса колебалась: рискнуть и пойти в больницу? А может быть, это не так серьезно? Нет! Серьезно! Сорок с половиной — это серьезно! Странные лиловые пятна — это серьезно! Пока она уговаривала себя, Агата открыла глазки и закричала. Младенцы плачут, они не кричат! Ничего страшнее этого младенческого крика Алиса в жизни не слышала, это был крик не человека, а умирающего животного! В следующее мгновение Агата часто заморгала, и ее правая ручка как-то странно задергалась. «Судороги! Чертовы судороги!» Не думая, не рассуждая, Алиса быстро надела куртку и ботинки. Когда она взяла Агату на руки, чтобы положить ее в переноску, девочку вырвало. И не просто вырвало, а мощной прозрачной струей, забрызгавшей Алисину куртку. Вытираться было некогда, она не могла терять ни секунды.

Алиса прикрепила переноску к колесам и вышла из дома. Было солнечно, начинался чудесный денек, люди выглядели счастливыми, как можно быть такими счастливыми, когда умирает ребенок? Она уже бежала, до медицинского центра было меньше километра, она будет там через пять минут. Может быть, надо было вызвать «скорую»? Или взять такси? Об этом она не подумала. Рефлекс бедности. Осталось триста метров. В боку кололо. Она подыхала от боли, но что теперь боль, она готова была подохнуть ради Агаты! Ей было жарко, ну зачем она так тепло оделась, тоже рефлекс бедности. Подходя к дверям, она лихорадочно пыталась придумать, что соврать про этого ребенка. Слишком поздно, автоматические двери уже открылись, а Алиса так ничего и не придумала. На ресепшене сидела молодая женщина из Северной Африки. Очень хорошенькая, кокетливая, с карамельной кожей, как чудесна может быть молодость. «Мадам, кажется, дело срочное… Моей дочери плохо… У нее судороги… Температура, высокая, с ночи… Не снижается… Я дала пердолан в сиропе, но это не помогло… Ее вырвало!» Продолжая говорить, она достала Агату из переноски. Малютка вся обмякла, не будь тельце таким горячим, можно было бы подумать, что она мертва. Девушка с ресепшена увидела малютку, ее восковое личико, полузакрытые глаза. Она хотела что-то сказать, но тут Агату опять вырвало, как раньше дома, струя залила стойку ресепшена, клавиатуру компьютера, телефон и стопку медицинских карт. Девушка попятилась. «Я сейчас позову педиатра», — сказала она.

Минуту спустя пришел совсем молодой человек, очень высокий, очень худой, прыщавый, с молочно-белой кожей. На нем был белый халат с логотипом клиники. «Слишком молод, — подумала Алиса, — никакого опыта». «Здравствуйте, мадам, расскажите, что с вашим ребенком», — попросил врач, и Алиса рассказала про ночь, температуру, пердолан, странные лиловые пятна и рвоту струей. «Идите со мной», — сказал врач, они пришли в смотровой кабинет, он взял Агату, «как грубо», — подумала Алиса. Он раздел Агату, «осторожней!» — подумала Алиса с такой силой, что пробормотала это себе под нос. Агата лежала голенькая на смотровом столе, лиловые пятна стали еще больше, она совершенно обмякла. «Дело плохо», — сказал врач. Он взялся за телефон: «Мне нужен рентген, и быстро. Кажется, у меня тут менингит». Алисе показалось, что земля уходит из-под ног. Череда дальнейших событий казалась ей вспышками, разрывающими полную темноту: в кабинет молодого врача вбежали две медсестры. Вспышка. Одна из них несла баллон, присоединенный к маленькой кислородной маске, которую она надела на Агату. Вспышка. «Пункцию, сейчас же! Цефтриаксон внутривенно, срочно!» Вспышка! «Мадам, я должен вас попросить пройти в зал ожидания, пожалуйста». Вспышка! «Что с ней? Это менингит? Что теперь будет?» — пролепетала Алиса. «Да, менингит, пока я ничего не могу сказать…» Вспышка!

Алиса нехотя направилась к двери. «У вас есть еще дети?» — спросил ее врач. «Да». — «Позвоните в школу, пусть ваш ребенок придет сюда, ему понадобится превентивное лечение. Вам тоже… Спросите на ресепшене».

Алиса позвонила в школу. За Ахиллом сходили в класс, передали ему трубку. «Милый, ты должен приехать ко мне в маленькую больницу, которая недалеко от дома… Доберешься?» Он заверил, что доберется. Девушка на ресепшене сказала Алисе: «Мне нужна ваша карточка медицинского страхования и имя вашей дочери». «Это… Это не моя дочь». «А, но я думала… Вы сказали…» — «Нет, нет, это моя внучка… Дочь моей дочери, она сейчас в отпуске… То есть не в отпуске… По работе, то есть по работе ее мужа, то есть ее спутника, они не женаты, я не знаю точно, где она, то есть знаю, но это далеко, и они все время переезжают, так что я не знаю точно, где она сейчас, и не могу с ней связаться…» — «Ладно, ничего страшного, дайте мне только вашу карточку медицинского страхования, с остальным разберемся потом…» — «Мою карточку? Мою карточку? У меня ее нет, у меня ничего нет, я все оставила дома, я так спешила». — «Ладно, ничего… Я не буду пока ничего заполнять, потом зайдете с документами, хорошо, мадам?» — «Да, да, я зайду…»

Прошло полчаса, может быть, меньше, может быть, больше. Вышел молодой педиатр. У него был серьезный вид. Алиса подумала, что такому виду учат на медицинском факультете, на специальном курсе «как сообщить плохую новость родным». Алиса встала, ей хотелось быть готовой ко всему, но она была совсем не готова, наоборот, она чувствовала, что близка к срыву, что ее силы на исходе, что она сейчас просто упадет на пол и больше никогда не сможет подняться. «Мадам, это действительно бактериальный менингит, мы стабилизировали состояние… По-хорошему, надо было ввести ее в искусственную кому, но она очень хорошо реагирует на лечение, поэтому я ограничился седативными… Что касается прогноза, надо подождать». — «Прогноза, какого прогноза, чего ждать?» — «В некоторых случаях могут возникнуть осложнения… На мозг… Но надо подождать, чтобы…» — «Осложнения, какие осложнения?» — «Надо подождать, пока сказать невозможно…» — «Она останется инвалидом на всю жизнь, слепой, парализованной, КАКИЕ ОСЛОЖНЕНИЯ???» — «Успокойтесь, мы делаем все, что в наших силах, чтобы…» — «Простите, извините меня, я могу ее увидеть?»

Молодой врач предупредил ее: «Боюсь, это зрелище не для слабонервных». Он не преувеличил, зрелище было не для слабонервных. Агата выглядела крошечной, микроскопической, она лежала в детской кроватке, ее тельце, казалось, исхудало за несколько часов, под кожей проступали ребра, тоненькие, как карандашные грифели, на ней по-прежнему была кислородная маска, трубка в носу, игла капельницы в руке, «бедное ее тельце», — подумала Алиса. «Через сколько времени вы будете знать про осложнения?» — «Трудно сказать, придется сделать электроэнцефалограмму, тогда у нас будут первые данные… Потом нужно время… Вам надо быть очень внимательной…» — «Да, понятно… Спасибо».

Пришел Ахилл, Алиса все ему объяснила, он понял. Медсестра сделала ему прививку, а заодно и Алисе.

День клонился к вечеру. Смеркалось, люди возвращались к себе домой, усталые, опустошенные после рабочего дня. Снова появился молодой врач и сказал Алисе, что ей нет никакого смысла оставаться здесь, лучше всего будет «пойти домой и постараться немного отдохнуть». Алиса колебалась, ей казалось, что, уйдя домой, она бросит Агату на произвол судьбы. «Мама, пойдем домой», — сказал Ахилл. И она решилась уйти.

Ужинали они молча. Ахилл спросил только: «Что ты скажешь родителям Агаты?» — «Не знаю, там будет видно». — «Она выздоровеет?» — «Да, это очень хороший доктор».

Позже, одна за обеденным столом, Алиса включила компьютер и перечитала страницы, написанные прошлой ночью.

Несмотря на тревогу, несмотря на усталость, несмотря на то что перед глазами стояла Агата в больничной кроватке, ей понравилось.

Она сварила себе кофе, надела наушники, включила музыку и принялась за работу.

Воспоминание времени, проведенном с Алисой, о ее поцелуе, ее теле, об их любви не оставляло Тома весь день. Не успела Алиса уйти, не успел он вернуться к себе, как это воспоминание неслышно подкралось, словно тень, словно кошка, и прочно укоренилось в его сознании, лишь изредка ненадолго исчезая и возвращаясь вновь. Том был в довольно парадоксальном настроении, в нем бушевали эмоции, плохо уживающиеся друг с другом: накатил восторг оттого, что он занимался любовью, восторг, усиленный тем, что любовью он занимался с другой женщиной, не с Полиной. Любовь с женщиной, особенно в первый раз — это его всегда волновало так глубоко, как могло бы волновать долгое и далекое путешествие. Одновременно с восторгом Том испытывал мощное чувство свободы: он занимался любовью, это доказывало, что он еще может кому-то понравиться, что, в свою очередь, открывало перспективы, о которых он давно уже не думал. Но он не привык к такому чувству свободы, и оно его испугало: жизнь не кончилась, это была одновременно прекрасная и ужасная новость. И наконец, капелька грусти щемила ему сердце. Как будто любовь прояснила мысли, как будто она отмыла действительность от наносного, и он видел мир таким, какой он есть: злым, насквозь абсурдным и совершенно безжалостным.

Иными словами, Том был одновременно счастлив и опечален, и этот коктейль противоречивых эмоций как нельзя лучше подходил для продолжения его нынешнего романа.

По крайней мере, так он думал.

Том сел за компьютер, перечитал последние строчки, задумался, что же написать дальше, но в голову ничего не приходило.

Ничего.

Не было ни возможности, ни даже желания писать.

Ноль ощущений.

Ничего.

Он думал об Алисе. Вспоминал ее тело, ее кожу, ее запах, ее лоно.

«Можно ли писать сразу после несчастного случая? — спросил он себя. — Нет! И точно так же нельзя писать сразу после того, как занимался любовью с женщиной, когда ты с этой женщиной в первый раз».

Единственное, о чем он мог думать, — как вести себя дальше: надо ли проявить старомодную вежливость и позвонить Алисе сегодня же вечером (или завтра), спросить, как она, и сказать ей, до какой степени он оценил момент (слово «оценил» показалось ему не очень подходящим, если дойдет до разговора, стоит ли поискать другое)? Или же ему не следует быть слишком навязчивым: сохранить дистанцию, чтобы она не подумала, что он с приветом, что он отчаявшийся, не уподобляться приблудному псу, который ходит хвостом за первым, кто его приласкал?

Итак, добрую часть дня он размышлял, как себя вести: может быть, достаточно будет электронного письма? Нет, электронное письмо — это слишком холодно, электронная почта — это для профессиональных отношений или для разрыва. В электронных письмах есть серьезность, совершенно не подходящая к случаю. Написать в мессенджер? Или в Ват- сап? Да, Ватсап годится! Это молодо, легко и не подразумевает ничего серьезного.

Решено: завтра, не слишком рано (чтобы она не подумала, будто он не спит ночами), но и не слишком поздно (чтобы она не подумала, будто ему плевать), он напишет ей сообщение в Ватсап.

Приняв это решение, Том перестал мучиться, а тем временем наступил вечер. Он посмотрел на Нетфликсе репортаж о спасении в море. Огромные волны швыряли маленькие кораблики во все стороны. Весь этот ветер, вся эта пена, ощущение грубой мощи, исходившее от зрелища разбушевавшейся стихии, очень ему понравились.

И, как бывало каждый раз, когда ему что-то нравилось, он представил, что напишет на эту тему роман.

«Спасение в море».

Он стал выстраивать в уме всевозможные сценарии: кем будет его герой, спасателем или потерпевшим кораблекрушение? Можно вести рассказ с двух точек зрения! В первой части надо будет представить действующих лиц драмы: это будут рыбаки, которым грозит разорение, им пришлось выйти в море, несмотря на тревожную метеосводку. Он покажет этих рыбаков в семье (это будут простые и трогательные люди), подчеркнет беспокойство близких, отношения с женами, кстати, одна из них пусть будет беременна первым ребенком. А потом, рядом со всем этим, он выведет молодого рекрута береговой охраны, в которого никто не верит, причем у этого юноши с морем свои счеты: его отец утонул пятнадцать лет назад в такой же шторм.

На короткое время Том с восторгом ухватился за свою идею, но скоро до него дошло, что это были отголоски фильма «Идеальный шторм», перемешанные с другим, «И грянул шторм». Ему часто приходили в голову истории, которые он когда-то читал или видел, но забыл. Он махнул на идею рукой, сказав себе, что, как бы то ни было, книга о спасении в море требует большой работы по сбору фактов, на которую у него не хватит терпения.

Он лег спать.

Простыни были еще пропитаны запахом Алисы.

Он несколько раз глубоко вдохнул, это было лучше любой прогулки в горах.

Наутро, в десять часов, он попытался написать сообщение Алисе в Ватсап. Это было нелегко, пришлось переписывать несколько раз.

«Привет, хорошо спала?» (Он добавил смайлик-цветочек, стер его, добавил смайлик — прыгающего дельфинчика, стер, добавил смайлик-солнышко и тоже стер. В конце концов он вообще отказался от смайликов.) Подумав, он стер сообщение и написал другое:

«Доброго тебе дня, как он начинается?»

(Он стер и его, «доброго тебе дня» не лезло ни в какие ворота.)

«Привет, привет, как самочувствие с утра?»

(Стер.)

«Привет, Алиса, как ты сегодня, продвигается ли „Feel Good“?»

Он перечитал. Решил, что ничего лучше все равно не придумает, и, с ощущением прыжка в пустоту, послал.

Рядом с сообщением появился значок «доставлено, но не прочитано».

Через час он проверил телефон — сообщение по-прежнему не было прочитано. Настроение испортилось, но он успокоил себя, решив, что «в конце концов, они ведь не женаты».

А потом, сам не зная почему, он вспомнил о двухстах евро, которые дал Алисе.

Что-то крайне мелочное в его натуре заставило его пожалеть о своем поступке. Двести евро, когда он сам в критическом положении, это был полный идиотизм с его стороны. Но другая часть его «я» тотчас отреагировала на эту мелочность почти с отвращением. Эта более романтическая часть сумела его убедить, что, дав эти двести евро, он совершил добрый и бескорыстный поступок, который наверняка пополнит колонку «позитивных действий» в большой книге Кармы.

Беда в том, что ожидание ответа Алисы повергло его в лихорадочное состояние, отнюдь не способствующее работе, и, как и накануне, он не смог написать ни строчки.

Не работать один день — это еще куда ни шло. Но два дня уже грозили серьезно понизить его в собственных глазах.

Не в состоянии писать, он не знал, что делать. Не потеряй он хотя бы работу, провел бы день в колл-центре, вокруг были бы коллеги, разговоры, проблемы, требующие решения, и прочее, что помогло бы ему отвлечься и думать о другом.

Но теперь, без дела и без вдохновения, он попросту уперся в тупик.

Один, дома и в тупике.

Он начинал смотреть множество сериалов на Нетфликсе: про супергероя, наделенного суперсилой, рожденной из электронной энергии; про супергероя, гениально стреляющего из лука; про супергероя, развивающего суперскорость; про полицейского инспектора, разговаривающего с мертвыми; про pom-pomgirls в школе пластической хирургии. Все было скучно. Все казалось сляпанным кое-как, надуманным, предсказуемым, как будто никто больше не утруждался рассказать оригинальную историю в оригинальной манере.

В почтовый ящик упало письмо: «Здравствуй, Том, я запускаю проект издательства онлайн, ищу качественных авторов для подпитки ресурса, если ты заинтересован, завтра совещание в офисе „Стори Фэктори“».

Письмо было подписано: Ален Гарнье.

Ален Гарнье — с этим типом он познакомился, когда тот предложил экранизацию «Дома бешеного пса». Тогда Ален Гарнье занимал пост в руководстве продюсерской компании и загорелся идеей поработать с Томом. Том дал ему прочесть первый вариант сценария, Ален Гарнье сказал, что ему очень понравилось, но надо «пойти еще дальше». Том не очень понял, что значило «еще дальше», но внес немало изменений (деревня стала городом, старый мэр депутатом, близким к Елисейскому дворцу, сын-инвалид школьницей, связавшейся с наркодилером). Ален Гарнье прочел и второй вариант, его опять не устроило, он заставил Тома перерабатывать сценарий несколько раз («дуга характера героя» была недостаточно ясна, его мотивации недостаточно сильны, ему нужна была более репрезентативная back story выходца из рабочего класса 2000-х годов). С каждым новым вариантом энтузиазм Алена Гарнье шел на убыль (на мейлы он отвечал все более эпизодически), и в результате проект был похоронен.

Тому совершенно не хотелось вновь встречаться с этим человеком, он не знал, что такое «издательство онлайн» и что значит «подпитка ресурса», но ему нужны были деньги, и он не мог отказываться ни от чего. Он ответил: «Здравствуй, Ален, выглядит интересно, я буду завтра!»

Прошел день, пустой и вялый. Том регулярно проверял телефон в надежде найти ответ от Алисы, но ничего не было. На его сообщении по-прежнему стоял значок «доставлено, но не прочитано». Он хотел было позвонить, но не стал, решив, что она, может быть, не хочет с ним говорить и что в таком случае он выиграет, если его поведение не будет «вторженческим» (это слово часто употребляла Палина в последние месяцы перед разрывом).

Он заставил себя взяться за последний роман Жоэля Вассёра, получившего премию Ре- нодо два года назад и только что выпустившего новую книгу: «Иветта». Это была романизированная биография его бабушки, в частности рассказ об изнасиловании ее американским солдатом во время Освобождения. Отзывы были восторженные, множество статей и передач, посвященных этому малоизвестному и такому драматическому эпизоду Второй мировой войны: изнасилованиям французских женщин воинами-освободителями. Книжица была маленькая, написанная скупым слогом (критики называли его «целомудренным»), но автор не пренебрег лирическими отступлениями (текст, затрагивающий «святое», говорилось в одной статье). Некий блогер написал: «Через жизненный путь этой женщины, родившейся в 1913 году в Амьене и умершей в 2003-м в Монпелье, мы видим всю историю Французской Республики в ее блеске и ее нищете». В одной газете Том прочел: «За портретом Иветты, написание которого, это чувствуется, было насущной необходимостью, встает непростая судьба Марианны[29] XX века». Том нашел роман хорошо написанным, куда лучше, чем мог бы написать сам, но ему все равно стало скучно, и он не дочитал. Несколько часов он мучился ужасной очевидностью: с одной стороны, у него, Тома Петермана, нет таланта, с другой, он неспособен понять или признать талант у Других.

Час был поздний, перед сном он еще раз проверил сообщения, ответа от Алисы по-прежнему не было.

В постели запах Алисы уже начал выветриваться.

Он проснулся около пяти утра в необъяснимой панике. Проверил сообщения — по-прежнему «доставлено, но не прочитано». Жена ушла от него, дочь его не любила, публику не интересовали его книги, а Алиса даже не удосужилась прочесть его сообщение. Он попытался вспомнить, как они занимались любовью позавчера. Может быть, он сказал или сделал что-то, что ей не понравилось? Может быть, не надо было целовать ее, дав ей двести евро? Момент был неподходящий! Он разозлился на себя: «Жалкий дурень!»

Позже, днем, он отправился в «Стори Фэктори». Ален Гарнье встретил его в холле буржуазного дома, перестроенного в шикарное офисное здание. Это был высокий малый лет шестидесяти, выглядел он как человек, раз в неделю крутящий педали велотренажера и регулярно занимающийся кроссфитом, а улыбался приветливо, как мог улыбаться искусственный разум, запрограммированный умасливать людей.

— Здорово, что ты пришел, — сказал он, — у тебя именно тот профиль, который нам нужен.

— Но о чем, собственно, речь?

— Все очень просто, скоро поймешь.

Они пошли по коридорам, стены были оклеены афишами телефильмов, о которых Том никогда не слышал, за приоткрытой дверью он мельком увидел силуэт девушки с телефоном, «такая молоденькая и выглядит такой серьезной», — подумалось ему. И он почувствовал себя как никогда старым, безработным, выброшенным из жизни со всеми ее неожиданностями, он почувствовал себя совершенно конченым, но не подал виду, притворяясь, будто с интересом слушает рассказ Алена.

— В общем, если угодно, это работа по-американски. Они давно поняли, как важно работать в команде, миф об авторе-одиночке — это так по-французски и так допотопно!

— Да, да, в самом деле.

— Я пытаюсь адаптировать технику менеджмента предприятий к сочинению книг, примерно как это делает шоураннер[30] в сериалах, но более динамично, потому что мы здесь только пишем, нам не нужно продюсирование, как в АВ.

— АВ?

— Да, аудиовизуал. Вот, это здесь.

Том вошел в большой зал. Десяток молодых людей, парней и девушек, лет двадцати пяти максимум, сидели вокруг полированного стола перед лэптопами последней модели. Ален представил его:

— Это Том, человек, имеющий кое-какой опыт в написании текстов. Думаю, будет неплохо иметь его в команде.

Том сел на свободное место рядом с молодым человеком в футболке с рекламой новой видеоигры «Red Dead Redemption 2». Ален занял место во главе стола и запустил программу «Пауэр пойнт».

— Рынок приложений для смартфонов и планшетов переживает бум. В прошлом году его оборот составил четыреста миллиардов долларов. «Стори Фэктори» намерен включиться в этот рынок с предложением книг для чтения на новых гаджетах. Система проста: предлагается один эпизод бесплатно, остальные за деньги. Формат должен быть коротким и емким, люди читают не больше сорока минут в общественном транспорте или на работе между совещаниями. Мы должны, стало быть, делать упор на краткость, саспенс и клиффхэнгер[31]. Для начала в приоритете будут жанры, которые пользуются спросом: если посмотреть рейтинги продаж, это детектив, роман для юношества, любовный роман и эротика. Значит, нужно быстро подготовить серию достаточно сильных пилотных выпусков в каждой из этих областей и предлагать от четырех до пяти эпизодов в день. Мы живем в экономике заппинга[32], не нам ее менять, мы адаптируемся, таков менталитет «Стори Фэктори»!

Пока он говорил, молодые люди быстро строчили на лэптопах. Зал был полон сухой механической трескотни. Сосед Тома в футболке «Red Dead» спросил:

— А куки позволяют работать с ресурсами типа «Амазона», которые предлагали бы наши названия в соответствии со спросом?

— Да, разумеется, это предусмотрено, и покупатели будут получать рекомендацию не только через ньюслеттер, но и в Фейсбуке, Твиттере, Инстаграме.

Зал возбужденно загомонил. Молодые люди явно были в восторге от проекта. Том чувствовал себя на десять тысяч лет.

Позже, когда все расходились, он подошел с Алену Гарнье и спросил:

— Значит, если я работаю на тебя, тебе нужно предлагать истории, так?

— Да, точно. Посылай все Пэтси, она будет заниматься технической стороной.

Том не знал, кто такая Пэтси, но ничего не сказал, только спросил (и это потребовало изрядного усилия):

— Насчет оплаты?..

Ален положил свою большую руку спортсмена ему на плечо и сказал:

— Мы предлагаем пятьдесят евро за тексты, утвержденные Пэтси и опубликованные на ресурсе.

— Пятьдесят евро?

— Да, теперь, с развитием проекта, оплата, может быть, вырастет, но все креативщики на одном уровне, здесь нет младших и старших, у нас команда стартап!

Садясь в машину, Том еще раз проверил сообщения. Пришла эсэмэска от матери («Милый, я знаю, что ты очень занят, но мой компьютер совершенно завис, на помощь!»), но опять ничего от Алисы. Его сообщение по-прежнему было «доставлено, но не прочитано». Он встревожился, это уже ненормально! А если что-то случилось? Если расследование похищения Агаты тайно велось специально подготовленными агентами? Если Алису уже арестовали и она в камере? Сыщики наверняка доберутся и до него! Найдут его сообщения! Его обвинят в пособничестве! Будут допрашивать! Его охватила уверенность, что уже сегодня он будет ночевать в тюрьме. Он решил проявить солидарность, признаться в соучастии, разделить вину, Алису наверняка впечатлит его самопожертвование, и он представил, как лет через десять, когда оба выйдут на волю, постаревшие, но закаленные тюремной жизнью, они встретятся и вместе уедут жить на скромную ферму в Пиренеях, где, вдохновленные влажным покоем гор, напишут в четыре руки книгу-свидетельство о жизненном пути «проклятых любовников». Эта романтическая перспектива даже вышибла у него слезу. Неожиданно окрыленный, он позвонил Алисе. Телефон отозвался долгими гудками и переключился на автоответчик: «Здравствуй, это Том, я немного беспокоюсь. У тебя все в порядке?» Он повесил трубку, подождал немного в надежде, что она перезвонит, но звонка не было.

Он позвонил матери и сказал ей, что едет.

Мать Тома была последним человеком, еще верившим в его талант. Издатель публиковал его из лояльности, может быть, по привычке, больше не ожидая какого-либо успеха, Полина перестала в него верить через несколько лет брака, дочь не верила никогда, журналисты, еще получавшие экземпляры его книг через пресс-службы, продавали их букинистам, не открывая, а когда он выпускал новый роман, книжные магазины заказывали один-два экземпляра (если заказывали) и ставили их во второй ряд, за другими книгами, более престижными, более «в духе времени», более продажными, более интересными, одним словом — лучшими. Даже он, Том, больше в себя не верил. Это просто стало привычкой: он всегда писал и продолжал писать, вне зависимости от таланта и успеха.

Но когда он бывал у матери, все, о чем мечталось когда-то, накатывало вновь. Ему достаточно было переступить порог ее старой квартирки, пропахшей кошками, стиральным порошком и овощным супом, чтобы вдруг, хоть на короткое время, почувствовать себя величайшим писателем на свете. Он был тем, кто «оставил творческое наследие», он был Стивенсоном, Достоевским, Борхесом, Гарсия Маркесом, он был сам себе «Плеядой»[33]. А что он не богат и не признан широкой публикой — это ничего не значило. Наоборот, это было лишним доказательством его гения, нет, единственным истинным доказательством. Слава всегда подозрительна, Кафка и Мелвилл умерли в безвестности (тут мать всегда вспоминала «негодяя Поля Морана[34]», которого сегодня никто больше не читает, зато как он был знаменит во Франции Виши, сам маршал Петен пожаловал ему престижный пост посла в Бухаресте и зарплату министра).

Мать кое-как перебивалась на до смешного маленькую пенсию, но ела она немного, никуда не ходила, не путешествовала, сама штопала одежду и включала отопление, только когда ей грозила смерть от холода. После кончины второго мужа (от скоротечного рака прямой кишки) она жила одна, читала давно покойных авторов, наблюдала через окно, как сменяются времена года в парке напротив ее дома, и просматривала онлайн-каталоги престижных аукционов («Сотбис» и «Кристис», ничего больше), что погружало ее в отрадную мечтательность. В тесной квартирке, перегруженной великоватой для нее мебелью (огромный стол, диван размером с катер), сохранившейся с тех времен, когда Петерманы жили в своем доме, красовалась справа от входной двери витрина, которая, как мавзолей во славу экзотического божества, превозносила гений Тома: все издания всех его книг (включая редкие переводы), все журналы, в которых были опубликованы его тексты, все рецензии, все фотографии, даже неудачные, скачанные из Интернета (на них он сидел на стендах книжных салонов или с микрофоном в руке зачитывал отрывок публике культурного центра).

Бывая у матери, Том с удовольствием возвращался в прошлое, предаваясь иллюзии, которую читал в ее глазах. Он вспоминал свои детские надежды, уверенность, что станет признанным писателем, богатым и знаменитым, и в доме матери ненадолго верил, что добился своего. Поверив в это, он мгновенно преображался: говорил тверже, голосом нейрохирурга, ставящего диагноз, держался прямее и ходил с уверенностью президента в момент открытия судоверфи.

Он уладил проблему матери (просто перезагрузил компьютер, но мать смотрела на него с восхищением), потом они сели пить чай, и ему, как обычно, пришлось рассказывать, над чем он сейчас работает.

— Я должен сдать этот роман через несколько месяцев. А еще я начал совместный проект с одним человеком, но идет не так хорошо, как хотелось бы, — говорил Том.

В окно он смотрел на мир, живущий своей обычной жизнью в полном равнодушии к его писательской судьбе. В машинах ехали люди, которые его не знали, автобусы были набиты людьми, которые его не знали, самолет в небе нес на борту триста восемьдесят пассажиров, которые его не знали, пешеходы переходили улицу, не зная его, не зная ни одной из его книг, понятия не имея, что есть в этом городе человек, который провел почти тридцать лет жизни на стуле за компьютером, сочиняя истории, и хотел, чтобы они были интересными, но, судя по всему, ничего подобного не получилось.

— Я думаю, пора кончать, — сказал он матери.

Сказал и сам удивился. Как будто мимолетная мысль помимо его воли облеклась в слова. Мать тоже смотрела на него удивленно.

— Кончать? Что кончать?

Том вдруг понял, что сказанное, наверно, крутилось у него в голове уже давно.

— Кончать писать. Боюсь, с меня довольно. Боюсь, я не создан для этого. Боюсь, я пишу плохо. Если бы я писал хорошо, действительно хорошо, давно бы что-нибудь произошло.

— Это ничего не значит! Кафка продавал не больше восьмисот экземпляров, мало того, он почти никогда не мог закончить свои книги, и…

Том перебил мать:

— Мама! Я не Кафка! Я всего лишь твой сын. У меня нет больше денег, и мне обрыдло писать. Обрыдло верить, что я способен писать, обрыдло сидеть за компьютером и выжимать из себя истории, притянутые за уши, к тому же плохо написанные! Я только что несколько дней пытался написать сцену, где люди ходят в кромешной тьме с фонариками, и получается фигня! Фигня. Я перечитал, все равно что ребенок пытался бы написать рецепт торта! Черт, я не горжусь ни одной из моих книг, у меня нет ни таланта, ни ума, чтобы писать книги. Психологи оказались правы: я неспособный, я всегда думал, что «вспомогательная школа» была ошибкой, но никакой ошибки нет, я всегда никуда не годился! И это совсем не страшно, в мире полно никуда не годных людей, и они прекрасно живут. Все эти годы я никуда не годился, но у меня были амбиции, я никуда не годился и лгал себе. Я уверен, что, признай я раньше, что никуда не гожусь, был бы куда счастливее!

Мать отпила глоток чая. Она задумалась, будто поняла что-то важное, и посмотрела на него с широкой улыбкой.

— Я думаю, у тебя депрессия. Это нормально. Все великие писатели были подвержены депрессиям — Вирджиния Вулф, Теннесси Уильямс… Советую тебе почитать Уильяма Стайрона, «Зримую тьму», он пишет что-то вроде: «Один из самых распространенных симптомов — когда чувствуешь ненависть к себе или, во всяком случае, слабеет самолюбие».

Том не стал спорить. Это было бесполезно. Мать никогда не поймет, но сам он наконец понял.

Выйдя от матери, он снова проверил телефон: «Доставлено, но не прочитано». Еще раз попытался дозвониться, однако Алиса не ответила. Он сел в машину, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, как делают, просыпаясь, монахи Шаолиня. Что-то изменилось: признание своей негодности наполнило его блаженством с нотками ностальгии. Он подумал, что такое ощущение, наверно, испытывают, умирая от холода.

От охватившего его покоя создалось впечатление, что терять ему нечего, и он решил поехать к Алисе домой. Том не знал, где она живет, но поиск по справочнику «118.712fr» выдал ему адрес. Он ввел его в навигатор своего телефона и поехал, следуя указаниям механического голоса. Как приятно было смириться с заурядной судьбой, какое умиротворение даровал отказ от всех амбиций! Он вдруг почувствовал себя как достигший пробуждения Сиддхартха в романе Германа Гессе, пусть рушится мир, пусть опишут его мебель, квартиру, вынут позвоночник и конфискуют глаза, ему плевать, он — лишь молекула, на короткое время живущая в огромной вибрации мира. В унисон его мыслям радио передавало «Песни об умерших детях» Густава Малера, это было невыносимо грустно, он подумал обо всех своих книгах, с таким трудом написанных и ныне забытых, и сказал себе, что, наверно, надо их похоронить, как умерших детей, да, он положит все хранящиеся дома экземпляры в чемодан, выроет яму в лесу, и там будет их могила.

Эта мысль очень ему понравилась, и он решил сегодня же купить лопату.

Голос из навигатора сообщил ему, что он приехал по адресу. Том остановился перед небольшим и довольно неказистым домом на углу двух улиц, тоже неказистых. Он припарковался, нашел звонок с именем Алисы и позвонил.

Был конец дня, он понятия не имел, дома ли Алиса в этот час и в этот день, он, в сущности, очень мало знал о ее жизни, может быть, она сбежала с Агатой, а может, как он думал сегодня утром, в тюрьме. Но в домофоне раздался детский голос:

— Кто там?

— Э-э… Это Том, друг Алисы.

— А… Мамы нет дома… Она в больнице… Вернется через час.

— В больнице?

— Да. Хотите подняться?

Том поколебался, но все же сказал:

— Да… Я подождал бы ее, если не помешаю.

Дверь подъезда открылась. Он поднялся на лестничный пролет. В дверном проеме стоял мальчик лет восьми-девяти.

— Ты Ахилл? — спросил Том.

— Да, мама говорила вам обо мне? — сказал мальчик, впуская его.

Квартирка была крошечная. Гостиная/столовая четыре метра на три с единственным окном, выходящим на улицу, в глубине узкий темный коридорчик, который, должно быть, вел в спальни и в ванную.

— Да, она мне много о тебе говорила.

— А как вас зовут?

— Том.

— А, да, вы писатель. Это вы поможете ей написать роман?

Том кивнул. Ему не хотелось объяснять ребенку, что вот уже час, как он больше не писатель. Он спросил:

— Что с твоей мамой? Почему она в больнице?

— Это с Агатой. Дочкой ее друзей. Она сейчас живет с нами и заболела. У нее был менингит.

— Менингит?

— Да, ей было очень плохо. Она могла умереть! Но сейчас, слава Богу, уже лучше. Ее выпишут завтра или послезавтра. Мама весь день с ней в больнице, а вечером возвращается побыть со мной.

— Я уже два дня пытаюсь дозвониться твоей маме! Вот почему она не отвечала!

— Не знаю… Наверно… Сегодня она забыла свой телефон дома, а в больнице телефоны все равно запрещены, и потом, когда она возвращается, то пишет и ничего вокруг не замечает.

— Пишет? Ты знаешь, что она пишет?

— Она пишет роман. Приходит домой, садится сюда, — Ахилл показал на ноутбук на обеденном столе, — и пишет… Всю ночь. Утром я просыпаюсь, а она все еще пишет. Когда я ухожу в школу, она выходит со мной и идет в больницу к Агате.

— Она, наверно, совсем вымоталась!

— Она сказала мне, что немного спит в больнице. Сказала, что там есть большие кресла, специально для родителей, когда они устали.

Том посмотрел на компьютер.

— Если хотите, можете почитать, пока ее ждете, — предложил Ахилл.

— Нет! Я не буду! Это личное, понимаешь?

— Ну, не знаю… Я думал, что вы делаете эту работу вдвоем.

На самом деле Тому очень хотелось прочесть, что могла написать Алиса за эти две ночи.

— Ладно, я только взгляну. Надеюсь, она не рассердится.

— Не рассердится, она вас любит.

— Это она тебе сказала?

— Да, она сказала, что вы очень умный и она счастлива, что встретила вас.

— Это еще не значит, что она меня любит.

— Не знаю. Ладно, мне надо делать уроки. Так что вы можете просто ее подождать. Или подождать и почитать.

Ахилл достал из портфеля тетради и положил их на обеденный стол. Том сел рядом, посмотрел на ноутбук и открыл его.

— Я так и знал, что вы будете читать! — сказал Ахилл.

Том подумал, что этот ребенок умен не по годам. Он пригляделся к нему, мальчик очень походил на Алису: подбородок, форма глаз, рот, пожалуй, тоже.

Потом он начал читать.

Алиса, как и все, слышала рассказы о писателях, постепенно погрязавших в наркотиках, пьянстве и безумии. Она не помнила имен, кажется, Бодлер, кажется, Эдгар Аллан По, такого типа авторы… Она слышала о них, но никогда по-настоящему не верила в этот образ писателя, бродящего по квартире, где все вверх дном, небритого, немытого, лохматого, с запавшими от ночных глюков глазами, с изнуренным телом и с пылающей душой.

В сущности, она всегда думала, что «писать роман» — не такая уж тяжелая работа, а уж тяжелых работ она знала немало: продавать обувь, мыть офисы, проводить инвентаризацию в магазине «Сделай сам», трахаться с незнакомцами и все другие тухлые подработки, за которые она бралась в последние годы, оставшиеся в ее памяти, каждая на свой манер, подлинным мучением. Мир был полон тяжелых работ, к которым скверно устроенная экономическая система толкала мужчин и женщин: делать канцерогенные гамбургеры, убивать животных на бойнях, охранять склады с ядовитыми и бесполезными веществами, контролировать пассажиропоток в метро, продавать промышленную выпечку в подвалах торговых центров, прочищать анусы в клиниках эстетической хирургии, выносить чужую помойку и еще много, много работ, унижающих дух и калечащих тело. Для Алисы писать представлялось домашним, уютным занятием, это была «удаленка». И потом, это занятие, в силу почти священной ауры, окружавшей писателя, представлялось ей деятельностью «социально значимой»: школы носили имена писателей, но ни одной школе не было присвоено имя биржевого маклера или трейдера из Сити. Короче говоря, деградация физического и душевного здоровья писателя казалась ей фантазмом или, может быть, кокетством, ни в коей мере не отражающим действительность. Но в эти два дня или, вернее, две ночи работы Алисе пришлось пересмотреть свое мнение о том, что такое писать роман. Была первая ночь, та, в которую Агата заболела менингитом, в эту ночь она по-настоящему начала писать. Это был странный момент, когда ей показалось, что история высасывает, подобно вампиру, часть ее самой. С другой стороны, история, высосавшая часть ее, симметричным движением проникла в ее, Алисин, ум, и эта часть истории, угнездившись в ней, теперь подняла шум и гам, устроила полный хаос, совершенно не считаясь с тем, что происходило в реальной жизни Алисы, например со скоротечным менингитом, грозившим убить крошечную девочку.

В общем, с этими ее частями, которые куда-то уходили, и кусками романа, враставшими внутрь, Алиса теперь чувствовала себя не совсем Алисой.

За две ночи это ощущение распада усилилось. Днем, задремав в кресле педиатрического отделения больницы, она была одновременно там и не там, наполовину в педиатрическом отделении, наполовину в номере отеля «Кастель Монастеро». Вечером, когда она возвращалась домой и Ахилл рассказывал ей про свой день, она тоже была не совсем с ним. Она старалась, потому что больше, чем когда-либо, чувствовала себя плохой хозяйкой и плохой матерью, но силы, внедрившиеся в ее ум, были такими мощными, что она никак не могла им противостоять, — с тем же успехом можно было пытаться удержать прилив руками. Она спрашивала: «Как прошел день?», но не слышала ответа Ахилла, который терялся за шумом, поднятым растущей в ее голове историей. Она спрашивала: «Ты голоден? Хочешь поесть попозже?» и через минуту снова задавала тот же вопрос, потому что забывала, что уже спрашивала: «Ты голоден? Хочешь поесть попозже?» Эти странности смешили Ахилла, но Алису пугали, и она старалась взять себя в руки; когда Ахилл попросил ее повторить с ним задание по географии, она села очень прямо напротив него и приготовилась слушать, но едва он заговорил о Луаре, Сене и Гаронне, как ее внимание рассеялось и ее перебросило в пространственно-временные рамки начатого романа. Ахилл этого не заметил, но она ругала себя и клялась исправиться (но как?), скоро, как можно скорее, как только придет в себя, если вообще когда-нибудь придет.

А потом, когда ужин был съеден и посуда наскоро вымыта, она открывала ноутбук и, с жадностью потерпевшего кораблекрушение, изголодавшегося за долгие месяцы в открытом море, принималась писать. И тогда, как это было в первую ночь, она уносилась далеко от себя, куда-то вне времени и пространства, она не помнила, кто она, забывала свою жизнь с ее проблемами; забывала, что у нее есть сынишка, за которого в обычное время она отдала бы свои глаза; забывала, что в момент безумия и отчаяния похитила крошечную девочку и, сама того не желая, полюбила ее истинно, глубоко, бесконечно, как родную дочь; забывала больницу, забывала про страх перед будущим; забывала про боль в спине и тяжесть в ногах; забывала, что она уже старая; забывала даже, что пишет, что ее пальцы стучат по клавиатуре компьютера, она просто была не здесь, она была там, где существовала только рождающаяся история.

Эту историю (и это было странное чувство) будто сочинила не совсем она, эта история была в какой-то мере ее собственной жизнью. Как ребенок, который должен родиться. Да, история — это и есть ребенок, который должен родиться. Мать только отчасти его автор.

У Алисы уже появилась общая канва и герои. Она хотела написать историю со всеми качествами feel good, о которых говорил Том. Но история вырывалась за рамки с неожиданной силой, вынуждая ее к таким сюжетным поворотам, о которых она и не думала. Немного удивившись поначалу, Алиса сопротивлялась, но вскоре поняла, что это напрасный труд, и отдалась на волю сюжета.

Она понятия не имела, хорошо ли то, что она пишет. Перечитывать не было времени.

Воображение сорвалось с цепи, и ей приходилось следовать за ним, перечитает позже. Иногда она заглядывала в статистику документа (с пробелами). Том сказал ей, что двести тысяч знаков — норма. Меньше — слишком коротко. Больше — тоже хорошо, но свыше пятисот тысяч книга становится толстой, а толстые книги продаются хуже, потому что цена, как и толщина, отпугивают возможных читателей. В первый раз было пять тысяч знаков, потом десять тысяч. К концу первой ночи она дошла до сорока тысяч. К концу второй до ста десяти тысяч.

Сегодня Алиса провела третий день в больнице. От усталости у нее кружилась голова. Она проводила долгие часы, полулежа в кресле в палате Агаты, которая выздоравливала на диво быстро. Регулярно приходил молодой педиатр, проверял цвет кожи, рефлексы, слушал сердце. Брали анализы крови, которые малютка терпела, как большая, сделали магнитно-резонансную томографию мозга с контрастным веществом, чтобы выявить возможные повреждения или аномалии, но ничего не нашли. К Агате вернулась ее живость, она немного похудела, но уже набирала вес, отлично реагировала на все раздражители, даже улыбалась, и Алисе сказали, что ее можно выписывать, только надо показаться снова через месяц, чтобы убедиться, что не осталось никаких последствий. Для Агаты эта ночь в больнице была последней.

Алиса вышла из больницы с облегчением: значит, все-таки в ее жизни не все оборачивается катастрофой. Несмотря на усталость, она шла быстро, ей хотелось скорее к Ахиллу, обнять его, сказать, что она его любит, попросить прощения за эти последние дни, когда она «отсутствовала», но главное — ей хотелось, чтобы наступил вечер и она могла бы продолжить роман с того места, на котором его оставила.

Она открыла дверь своей квартиры и увидела сидящего рядом с Ахиллом Тома.

Том был у нее дома.

Том сидел за ее компьютером.

Том читал ее сто десять тысяч знаков.

Том поднял голову, и она увидела, что он взволнован. Он произнес одно только слово:

— Алиса.

— Это я сказал ему, что можно, — вмешался Ахилл.

Алиса спросила себя, сердится ли она, и решила, что нет. В конце концов, этот роман был почти совместной работой. Рано или поздно Том все равно прочел бы его, чтобы высказать свое мнение и внести поправки.

Том смотрел на нее пристально, непонимающим взглядом, как будто в маленькую столовую вошел олень.

— Алиса… — повторил он. — Я прочел… Прочел…

— Я еще не закончила… Я не знаю… Я, кажется, дала себе волю. Многое надо поправить, но я хотела писать побыстрей, и…

— Это замечательно! — сказал Том.

— Замечательно?

— Как ты это сделала?

— Не знаю. Мне просто было там хорошо. Ты находишь, что это «замечательно»? «Замечательно» — это очень сильное слово. Ты уверен, что хочешь употребить именно его, а не просто «хорошо» или «неплохо»?

Том вскочил и стал расхаживать по крошечной столовой.

— Нет… Нет… Это замечательно… Черт, черт, это замечательно, это все, о чем мы говорили, feel good есть, но ты вышла за рамки. Это уже не просто feel good.

— Правда? Ты так думаешь?

— Мне никогда ничего подобного не написать. Видишь, у меня дрожат руки!

Он показал ей руки. Они дрожали.

— Но тебе не кажется, что многое хромает?

— Нет… Разве что есть мелкие огрехи, но и только. Выглядит просто здорово. Ты должна продолжать, непременно должна продолжать. Не бросай, пока не закончишь!

Алиса не знала, верить ему или нет. Может быть, он говорит это в надежде переспать с ней еще раз.

— Ты так говоришь, чтобы доставить мне удовольствие? — спросила она. — Я хочу сказать, это ни к чему… Я все равно хотела тебя увидеть. Даже если ты скажешь, что все очень плохо, это ничего не меняет. Ты можешь говорить честно.

— Я и говорю честно. Абсолютно честно! Это великолепно, и ты должна закончить. Я не знаю, будет ли это продаваться и озолотит ли тебя, понятия не имею. Ноя знаю, что это великолепно, и знаю, что ты должна закончить. Ты просто не имеешь права не закончить!

Алиса почувствовала, что краснеет. Как рукой сняло усталость и разбитость последних дней, ей показалось, что мир вдруг стал другим: больше, прекраснее, в нем легче дышалось.

— Агата заболела, и я проводила все дни с ней в больнице.

— Я знаю. Ахилл мне все рассказал.

— Ее выпишут завтра. Я могу работать вечерами, когда она спит.

Том подумал немного и спросил:

— Если бы у тебя было тихое место на пару недель или на сколько потребуется, тебе работалось бы лучше?

— Да. Конечно. Но как быть с Агатой и Ахиллом?

Том потер дрожащей рукой подбородок:

— Вот что я предлагаю: отправляйся ко мне.

Я дам тебе ключи, а сам останусь здесь с детьми.

— Что?

— У меня тоже был ребенок. Я вполне справлюсь с младенцем. И уверен, что смогу поладить с Ахиллом. Это только пока ты не закончишь.

Алиса положила сумку и села за стол. Обхватила голову руками.

— Не знаю. Я и без того никудышная мать. Я не могу бросить своих детей.

— Я не против… Если не слишком надолго, — сказал Ахилл.

— Ты их не бросишь. Будешь навещать, когда захочешь. В перерывах. Просто дай себе время закончить… И потом, в каком-то смысле ты это делаешь и для них тоже, разве нет?

— Да… В каком-то смысле… Но все равно это эгоистично, тебе не кажется?

— В каком-то смысле еще более эгоистично будет не закончить и вместо этого сидеть и лить слезы над своей судьбой и судьбой твоих детей.

Алиса встала и достала из холодильника бутылку белого вина, купленную по акции.

— Я согласна.

Том широко улыбнулся:

— Серьезно?

— Да, давай отпразднуем это плохим вином, это все, что у меня есть. Есть еще макароны с маслом, если хочешь поужинать с нами.

— Отлично! Это будет просто отлично.

Алиса разлила вино.

— Завтра я заберу Агату из больницы. Проведу день с ней. Будет хорошо, если ты придешь после обеда, вы познакомитесь.

— Отлично! У меня полно свободного времени.

За вечер Том еще несколько раз повторил, что сто десять тысяч знаков, которые написала Алиса, «великолепны». Потом, выпив два бокала плохого белого вина, он сказал «необычайны». После третьего бокала громко объявил: «Ты гений, Алиса! Гений». Алиса тоже выпила, поэтому почти поверила ему. Позже, когда Ахилл ушел спать, Алиса подошла к Тому, и они долго целовались.

— Хочешь остаться? — спросила она.

— Да, конечно… Но Ахилл? Ему будет не по себе, если он увидит меня здесь завтра утром.

— Да… Наверно… Ты прав… Он много пережил за последние недели.

Они еще долго целовались, как подростки, потом Том поднялся:

— Черт, я совсем забылся и отвлекаю тебя. Тебе надо работать. Я приду завтра в четыре.

Как и в прошлые ночи, Алиса писала и уснула, будто отключилась. Назавтра она вышла из дома с Ахиллом и отправилась в больницу. Девушка на ресепшене протянула ей документы, которые она должна была «дать подписать матери ребенка», когда та вернется.

— Я все принесу, как только смогу, — сказала Алиса.

Она поблагодарила молодого педиатра, поблагодарила медсестер, взяла Агату и пошла домой. Вернувшись, она долго мыла девочку в ванне, та вся пропахла больницей. Алиса читала в одной статье, что с младенцами надо разговаривать, потому что они все понимают, и сказала:

— Меня не будет несколько дней. С тобой и Ахиллом побудет очень добрый дядя.

День клонился к вечеру. Вернулся из школы Ахилл, а вскоре после него пришел Том. Алиса дала ему кое-какие практические указания и сказала, что будет хорошо, если они вместе расскажут Агате сказку, пока она не уснула, «чтобы ребенок привык к твоему голосу и твоему присутствию». Так они и сделали: Том на ходу сочинил сказку про голубую курочку, которая умела читать мысли. Агата смотрела на него с любопытством, пока не уснула. Том дал Алисе ключи от своей квартиры, код вайфая, технические инструкции на случай, если остынут батареи. Он крепко обнял ее и сказал:

— У тебя хорошо получится, у тебя получится просто отлично.

— Хочешь, я буду давать тебе читать написанные куски?

— Делай как хочешь, ты вольна поступать только так, как ты хочешь.

Уже в дверях Алиса достала из кошелька сто шестьдесят евро и дала их Тому.

— Держи. Остальное верну позже. Но здесь, с детьми, они тебе нужнее, чем мне.

— Ты уверена?

— Да.

И она ушла.

В дорожной сумке у нее лежали ноутбук и кое-какая одежда на смену. Последние слова Тома крутились в голове: «Ты вольна, ты вольна!» Эта воля была необычайным ощущением, к которому Алиса не привыкла.

Она пришла к Тому. Было немного странно находиться в квартире человека, которого она, в сущности, так мало знала. На столе в гостиной стоял букет цветов и рядом записка от Тома: «Будь как дома, в холодильнике есть еда (и я постелил чистые простыни). Хорошо тебе поработать!» Она улыбнулась. Какой он и правда добрый. Заслуживает ли она, чтобы он был так добр к ней? Ей казалось почти странным, что кто-то к ней добр.

Она поставила ноутбук на стол и принялась за работу.

Проработав несколько часов, она уснула. Проснулась в непривычный час, незадолго до восхода солнца, не вставая с постели, взяла ноутбук на колени и снова писала. В девять часов она сделала паузу, чтобы съесть кусок хлеба с сыром, выпить стакан воды и позвонить Тому. Дети были в порядке. Ахилл ушел в школу, погода стояла хорошая, и Том собирался вывезти Агату в парк. Алиса продолжала писать, сто десять тысяч знаков стали ста двадцатью тысячами, потом ста тридцатью, и она даже не заметила, как стемнело. Усталая, она уснула рано, но, как и вчера, проснулась среди ночи и, не вставая, с ноутбуком на коленях, щурясь от света экрана, принялась писать.

Так она работала три дня. За эти три дня ее метаболизм, казалось, изменился, она жила в ритме своей работы, ни на что не отвлекаясь, и вскоре совсем перестала замечать смену дня и ночи. Писала она с середины ночи до конца дня. То долгими часами, то как бы приступами. Иногда тысячи знаков лились сами собой, как течение реки. Иногда работа замедлялась, стопорилась, как засыхающая глинистая почва, потом сдвигалась с места, медленно, постепенно. Иногда Алиса останавливалась и перечитывала две-три последние страницы; каждый раз она ужасалась, находя текст неуклюжим, топорным, искусственным. Ей казалось, что от него так и шибает усилием. Она подумывала все бросить, подленький голосок внутри нашептывал ей, что «писатель» — это профессия, что книгу не напишешь с кондачка и это не для женщин в годах, всю жизнь продававших обувь. В ярости она переписывала две-три страницы, чистила их, пока они не становились приемлемыми, и, убедившись, что теперь ей за них не стыдно, забывала их.

Однажды, Алиса не могла бы сказать, в котором часу, в дверь позвонили. Она вздрогнула. Никто не должен был звонить. Она подумала, что кто-то ошибся дверью или это свидетели Иеговы, и не стала открывать, но звонки продолжались. Она ответила в домофон:

— Да?

Послышался женский голос:

— Это Полина, жена, то есть бывшая жена Тома. Том здесь?

— Нет, э-э… Я временно занимаю квартиру.

— Мне просто надо забрать кое-какие вещи, это две минуты, можно подняться?

Алиса колебалась. Она ничего не знала об отношениях Тома с женой. Согласился бы он, чтобы она ее впустила? Голос Полины в домофоне добавил:

— Пожалуйста.

Скрепя сердце Алиса открыла дверь. Полина посмотрела на нее удивленно:

— А, так мы ведь уже встречались… Вы заходили с малышкой.

— С Агатой.

— Да! Точно! Как она поживает?

— Хорошо, спасибо.

— Мне надо зайти в спальню, взять куртку, которую я забыла, вы позволите?

— Да, пожалуйста.

Полина ушла в спальню, Алиса услышала, как открылась и закрылась дверца шкафа, и она вернулась, держа в руках толстую лыжную куртку.

— Вот, нашла.

— А, хорошо… Я вижу, это очень хорошая куртка.

Полина направилась к двери, но остановилась:

— Вы здесь живете?

— Нет, то есть… Том предоставил мне квартиру, чтобы я спокойно закончила роман.

— Простите, меня это не касается.

— Ну не знаю… Думаю, на вашем месте я бы тоже спросила, что происходит, мы просто на время поменялись. Том занимается Агатой и моим сыном, пока я заканчиваю роман здесь, у него.

— Так вы тоже пишете?

— Нет, то есть да, я пытаюсь… Я не… Я не настоящий писатель.

Полина огляделась, вероятно силясь уловить все воспоминания, находившиеся в этой квартире. Она погрустнела, казалось, эти воспоминания были не очень счастливыми.

— Знаете, — сказала она, — не надо стесняться, я рада, что он кого-то нашел.

— Но… Мы не… Мы не вместе.

— Да? Ладно, это не мое дело, ушла ведь я, с какой стати мне ревновать…

— Почему вы расстались? Что-то случилось?

Полина по-прежнему стояла посреди гостиной с толстой лыжной курткой, скатанной под мышкой. Она повесила ее на спинку стула.

— Извините, я умираю хочу пить, вы позволите мне стакан воды? — сказала она и направилась в кухню.

Она налила себе большой стакан воды из- под крана, выпила его залпом и повернулась к Алисе, вытирая губы:

— Знаете, не так-то легко жить с писателем. Когда-то я была сильно влюблена в него. Правда, очень влюблена. Том милый, забавный… Но он часто не совсем здесь, понимаете? Я хочу сказать, физически-то здесь, но где при этом витает его душа — Бог весть. Иной раз, когда мы были отпуске, он мог целыми днями не раскрывать рта, просто сидел в тени и смотрел в пространство с таким странным выражением, будто размышлял. Нет, я не хочу сказать, что мне нужен кто-то, кто болтал бы без умолку, но иногда мне казалось, будто я живу с призраком, что-то бесплотное тихо и неслышно перемещалось по дому, уловить его присутствие можно было только сверхчувствительными приборами. Надо любить одиночество, чтобы жить с писателем. Я вообще-то не знаю, все ли писатели такие, но думаю, это довольно часто встречается у людей профессии, в которой воображение — главный инструмент. Воображение у них занимает больше места, чем у обычных людей. Вот у дровосека, который рубит деревья, руки становятся большими, деформированными, эти руки могут только рубить деревья. А у писателя деформируется ум. Он проводит слишком много времени в несуществующих местах с несуществующими людьми, и в какой-то момент ему становится трудно вернуться. Помню одно Рождество у моих родителей; когда мы приехали, Том поздравил мою мать с днем рождения, он просто не понял, что это Рождество. Таких примеров я могу привести десятки, сотни. Поэтому наша дочь на него в такой обиде. Жена, наверно, еще может ужиться с таким человеком, но для ребенка это действительно трудно. Представьте, у вас есть отец, который вас любит, любит всем сердцем, но никогда не слушает вас, если вы рассказываете ему, как прошел ваш день, как вы упали на перемене, как несправедлив был к вам учитель, как вы получили лучшие в классе отметки. На ее семь лет мы решили поехать в Диснейленд, Том хотел, чтобы ей запомнился этот день рождения, он всем занялся заранее, получил специальное предложение и забронировал парк-отель, девочка себя не помнила от возбуждения. Но он ошибся и забронировал Парк «Астерикс», большую комнату в отеле «Три совы» с полным обслуживанием, «галльское гостеприимство в сердце парка». Диснейленд мы забронировать уже не могли — не осталось ни гроша. Вместо двух дней получился один, девочка была смертельно обижена… И это только один пример из многих… Она выросла с отцом, который ее любил, но никогда по-настоящему не слушал. Нет, он не плохой человек, он просто стал таким… Со временем… Потому что писал книги. Вы читали его книги?

— Нет. Никогда, — ответила Алиса, немного смутившись.

— Они хорошие. Странные, но очень хорошие. Они могли бы продаваться. Во всяком случае, лучше продаваться. Но никогда не происходило той химии, чтобы в какой-то момент книга «пошла». Я думаю, что со временем отсутствие успеха подорвало его дух. Вы бы попробовали прочесть хоть одну. Они все здесь.

Полина показала на полку, где стоял десяток книг.

— Я прочту.

— Ладно, я вас совсем заговорила, — сказала Полина и направилась к выходу.

Алиса осталась одна и продолжала писать.

Под вечер ей показалось, что вместо мозга у нее вата, теплая и стерильная. Она прикинула, что писала почти девять часов без перерыва. Когда она встала, боль пронзила позвоночник от затылка до поясницы. Ее трясло, как будто она сильно замерзла. В холодильнике нашелся овощной суп, она разогрела его и съела на диване, вся дрожа и закутавшись в одеяло. В книжном шкафу она взяла книги, написанные Томом. Некоторые выглядели совсем старыми, бумага плохого качества пожелтела, переплет расползался. Алиса начала «Семью бешеного пса», потому что на ней была наклейка: ПРЕМИЯ БИБЛИОТЕКАРЕЙ ГОРОДА ЛЕ-МАНА. Она сначала подумала, что название — это что-то вроде метафоры, но в книге действительно рассказывалась история семьи, которая, приютив брошенного щенка в кемпинге, обнаруживает у подросшего пса биполярное расстройство: верный и ласковый днем, ночами он убегает из дома и ищет жертв, которым мстит за свою несправедливую, по его мнению, судьбу. Читалось быстро, но сюжет был совершенно надуманный. Поначалу Алисе не понравилось, но наутро история не шла из головы, и она сказала себе, что книга все-таки хороша.

Она продолжала писать.

И, сочиняя фрагменты книги, начала пользоваться эпизодами из своей жизни. Она словно вырывала лоскуты из действительности и вклеивала их в свою историю: разумеется, дошло и до Северины. Ее лицо, угловатое и гладкое, как у ящерицы, рассеянный взгляд человека, которому плевать на ваши проблемы, красивые руки, точно новенькие инструменты, еще не вынутые из упаковки, — из всего этого она слепила портрет матери молодого художника. Чтобы передать страдания больной героини Натали, Алиса вспомнила часы, проведенные в бутике мадам Моретти, томительные часы в ожидании клиентов среди пар непроданной обуви, эти дни, когда скука была такой плотной, что казалась обвившими ее щупальцами чудовищного спрута. Отчаяние, которое она испытала, когда от нее ушел Натан, стало идеальным топливом для написания сцены во Флоренции, когда Маттео на кампаниле Джотто вдруг начинает думать о смерти. Наконец, воспоминание об ужасных каникулах в Египте и о кротости Ахилла, понявшего, что не увидит пирамид, позволило Алисе выстроить целую главу, в которой, увидев «Рождество», фреску Боттичелли на стене церкви Санта-Мария-Новелла, Натали понимает, что чувство, которое она испытывает к Маттео, — это «любовь, крепкая, как прутья ограды от акул» (получилось довольно длинно, но Алиса была горда этим образом).

Проходили дни и ночи, она их почти не замечала. Она поставила будильник на своем компьютере на 18:00. Когда он подавал сигнал, она звонила Тому, узнавала, как Агата (та была «милой», «прелестной», «очень резвой»), и разговаривала с Ахиллом. После этого ей требовался час или два, чтобы вернуться в благоприятную для писательства странную нарколепсию.

Прошло две недели.

И вот однажды, кажется среди ночи, Алиса поняла, что закончила.

Она долго смотрела на последнюю фразу последней страницы и, сама не понимая почему, заплакала.

Она плакала долго, залив слезами клавиатуру компьютера, а потом, когда слезы иссякли, налила себе стакан виски, выпила и проспала пятнадцать часов.

Проснувшись, она позвонила Тому и сообщила:

— Готово, я закончила. Я написала «Feel Good».

Том не имел ни малейшего представления о том, какой должна быть «великая книга». Вообще-то и что такое «хорошая книга», он толком не знал. Том знал (он немного стыдился этого и предпочитал держать при себе), что в области литературы у него начисто отсутствует вкус.

Что-то ему нравилось, что-то не нравилось.

Иногда ему нравилось то, что как будто нравилось всем.

Иногда то, что все находили совершенно бездарным.

Он помнил, как подростком, сам не зная почему, чуть не плакал, читая «Госпожу Бовари» («Ложились вечерние тени. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь ветви, слепили ей глаза. Вокруг нее там и сям, на листьях и на земле, перебегали пятна света — казалось, будто это колибри роняют на лету перья. Кругом было тихо. От деревьев веяло покоем. Эмма чувствовала, как опять у нее забилось сердце, как теплая волна крови прошла по ее телу»[35]).

От чтения «Дневника горничной» Октава Мирбо у него осталось пронзительное чувство литературного очарования, он помнил это чтение, волнующее и густое, как сметана, тронувшее его физически, воптедтпее глубоко в мозг и устроившееся там, точно ласка в норке («Я еще не стара, но виды видала на своем веку, видала и людей во всей их наготе… Нанюхалась запаха их белья, их кожи и их души… Несмотря на духи, все это не очень приятно пахнет…»[36]).

Но частенько романы, гремевшие в начале литературного года, романы, удостоенные премий, романы, которые обсуждали на телевизионных площадках, о которых спорили, оставляли его совершенно равнодушным или, хуже того, нагоняли скуку. Он слышал, как авторы говорят о них умно, с блеском, читал статьи, раскрывающие их иконоборчество, решимость, потрясение основ, актуальность, смелость, просветительство, даже революционность, покупал их, открывал, начинал, но дочитать не мог. Они месяцами лежали стопкой у его кровати с загнутым уголком на двадцатой или тридцатой странице. Вечером, ложась спать, он видел, как они покрываются пылью и желтеют, чувствовал себя виноватым, что не имеет терпения продвинуться дальше, не дает им шанса, отвлекается на фильм, или детектив, или комикс, и говорил себе, что печально, когда не умеешь написать роман, который бы заметили, но еще печальнее, когда не можешь дочитать ни один такой роман до конца.

Когда Алиса прислала ему только что законченный роман «Feel Good», открывая документ в формате docx, он был готов к тому, что ему не понравится. Несколько недель назад он оценил первые главы, однако сомневался, что ей удастся удержаться на уровне. Он знал, что, скорее всего, заскучает, боялся этого, готовился к этому и обещал себе собраться с силами и дочитать до конца, а закончив, даже готов был солгать, чтобы не обидеть ее. Да, он скажет ей, что это «хорошо», что он «оценил» и что надо «непременно послать это издателю». Она пошлет и будет на его глазах томиться в тщетном ожидании ответа.

Так он думал, пока не начал читать продолжение романа.

И так же, как ему понравилось начало, ему понравилось и все остальное.

Том не мог сказать, хороша ли Алисина книга, но он дочитал ее до конца, не насилуя себя, он вошел в историю и вышел из нее «с охваченной пламенем душой» (выражение принадлежало Роберту Льюису Стивенсону, и он его очень любил).

Этот роман под названием «Feel Good» был настоящей литературой feel good, но в нем было что-то большее, что Том затруднялся определить: было что-то немного пугающее в описании ряда персонажей, она придала им мрачные и тревожные черты, были мутные места в некоторых уголках истории, и иной раз какой-нибудь эпизод он ощущал так реально и так ужасно, словно сердце пропустили через стиральную машину. От романа Алисы, при всех его качествах feel good, веяло еще и чувственностью, насущной, изголодавшейся чувственностью времен войны, в нем было, подспудно, но бесспорно, безумие, и, наконец, была на диво причудливая смесь счастья, наивного, по-детски радостного, и тоски, глубокой и ледяной, как океанская впадина.

Он позвонил Алисе, сказал, до чего ему понравился роман, и предложил увидеться сегодня же вечером. Книга была закончена, и теперь она могла вернуться в свою квартиру, а он в свою.

В эти несколько недель он все свое время посвящал Ахиллу и Агате.

Ему это понравилось.

Он столько лет раскапывал свое воображение, скреб его, как скребут дно реки в надежде найти золотую жилу или даже самородок (хоть маленький), что так и жил, погрузив руки в темные и зачастую бесплодные воды дна своей души, а дети разом вернули его в мир, в настоящую, большую, ясную действительность: мыть детей, кормить детей, слушать детей, играть с детьми, день за днем, неделя за неделей. Том пришел к выводу, что растить детей — занятие противоположное писанию книг: чтобы писать книги, надо придумывать действительность, чтобы растить детей, надо реагировать на действительность. И с Ахиллом и Агатой Том понял, что действительности ему, в сущности, не хватало.

Конечно, когда Хлоя, его дочь, была маленькой, он занимался ею, но не уделял этому достаточно времени, наверно, потому что был слишком молод, слишком зациклен на себе, на всех книгах, которые хотел написать, на убеждении, что он «вошел в литературу» (это выражение он всегда терпеть не мог), но с Ахиллом и Агатой все было иначе. Он уделял им больше внимания, настолько больше, что пришел к выводу: чтобы растить детей, лучше быть старым.

Наступил вечер. Том приготовил ужин, по его средствам роскошный: картошку, фасоль и жареную курицу. В доме хорошо пахло, дети были красивые, чистенькие и улыбающиеся, как в рекламе медицинского страхования, и Том ощущал поднимающуюся в груди волну гордости. Давно уже он не чувствовал, что ему что-то удалось.

Пришла Алиса. Том крепко обнял ее.

— Браво, браво, браво, — повторял он.

Она расцеловала детей, Том открыл бутылку вина и рассказал ей свой план:

— Твоя рукопись великолепна, но ей нужен самый лучший издатель. Не надо рассчитывать на удачу, надо найти издателя, который продвинет ее, вложится в раскрутку, издателя, связанного со СМИ!

— А ты такого знаешь?

— Да, большинство крупных издательств в силах это сделать. Но у нас нет времени рассылать им рукопись и ждать ответа. Денег совсем не осталось. Мой счет на отрицательном балансе, я начал снимать деньги с моей карты VISA. Я мог бы попытаться закончить роман и получить аванс в полторы тысячи евро, но с детьми у меня не получилось…

Алиса закусила губу.

— Мне очень жаль…

— Нет… Я не это хотел сказать… Я все равно не очень верю в мой роман… Я не знаю… Ладно, проехали… Короче, надо сделать все, чтобы твой роман заинтересовал кого-нибудь быстро, очень быстро, и чтобы ты получила аванс… Порядка двух или трех тысяч евро. Это много для первой книги, но я надеюсь, что мне удастся добиться этого для тебя.

— Как?

— Кое-кого я знаю. Я хочу сказать, я знаю кое-кого лично!

После ужина Том сложил свои вещи в дорожную сумку. Ахилл и Агата легли спать уже больше часа назад.

— Ну вот… Ты, должно быть, очень устала, ты же написала все это так быстро!

— Не знаю… Я чувствую себя немного пустой, но не то чтобы усталой.

Алиса прижалась к нему:

— Хочешь остаться ночевать?

Том заколебался:

— А дети, что они подумают?

— Дети тебя обожают. Я уверена, что они будут рады увидеть тебя завтра утром. И теперь у Агаты есть своя кроватка в комнате Ахилла, так что большая кровать снова вся моя.

Том остался ночевать.

Перед сном они занимались любовью, и на этот раз у него встал без труда. «Твердый, как камень», — с гордостью подумал Том.

Назавтра он вернулся в свою квартиру и распечатал триста четырнадцать страниц «Feel Good». Потом, включив компьютер, порылся в электронной почте в поисках адреса Анн-Паскаль Бертело. Он нашел его (в рассылке сотне авторов, приглашенных на книжный салон) и написал:

Он отправил письмо.

И стал ждать.

Ответа все не было, и к вечеру его охватила тревога: а что, если адрес неправильный? А что, если Анн-Паскаль не заинтересовалась? А что, если она больше не работает в издательстве? Тогда все затянется, и они с Алисой окажутся в полном дерьме.

Вечер он провел с Алисой и детьми.

— Ты послал роман тому человеку, которого знаешь? — спросила Алиса.

— Нет, я попросил о встрече. Я хочу передать рукопись лично в руки. Думаю, это подействует лучше, чем посылать файл.

В течение вечера Том регулярно проверял почту, но ответа по-прежнему не было. Беспокойство нарастало, он пытался скрыть его, чтобы не встревожить Алису. Но атмосфера была не такой радостной, как вчера. Том смотрел на Алису и думал: «Черт побери, может быть, ее роман не так уж хорош». Том смотрел на Агату и думал: «Черт побери, эта малютка похищена». Том смотрел на Ахилла и думал: «Черт побери, этот ребенок кончит в приемной семье». Том смотрел на себя и думал: «Черт побери, может быть, это последний ужин перед жизнью бомжа».

Как и вчера, он провел ночь у Алисы, но почти не спал: проваливался ненадолго в сон, а больше лежал с открытыми глазами, и тревожные мысли крутились в голове, как мухи в банке.

Утром на его письмо по-прежнему не было ответа. Он хотел написать снова, но побоялся показаться навязчивым. Настроение у него испортилось вконец: он видел себя жертвой закосневшей издательской системы и ненавидел издателей, организаторов ярмарок, журналистов, успешных авторов, ничего не понимающих читателей, книготорговцев, пресс-атташе, блогеров, клубы чтения, комментаторов с сайтов «Амазон» и «Бабелио». Каждый на свой лад, они сломали ему жизнь, украли судьбу, выбросили его на улицу. Он жалел себя и думал, что его книги лучше пошли бы полвека назад: когда больше читали (ему говорили, что «раньше» читали больше, но он не имел представления о цифрах), когда издавали меньше, до «издательского кризиса», о котором ему говорили всю жизнь, до электронного пиратства, когда люди не смотрели в метро Фейсбук или Нетфликс (он тоже это делал), вместо того чтобы читать книги, разумеется, его.

А потом, уже дома, все такой же злой, разглядывая пятно сырости на стене в кухне и почти чувствуя себя плесенью, разрастающейся по его окружности, он наконец получил ответ от Анн-Паскаль Бертело.

Он ответил:

И настроение его мгновенно изменилось: гнев и горечь стали радостью и оптимизмом. Знаменитая Анн-Паскаль Бертело, известная даже в Соединенных Штатах, где ее книги изучают в университетах, его не забыла, более того, она назначила ему встречу. Он вдруг почувствовал свою принадлежность к интеллектуальной элите, которую мало знает широкая публика, но те, кто «что-то значит», относятся к ней с большим уважением.

Назавтра Том принял душ, побрызгался туалетной водой, смазал волосы ухаживающим маслом с запахом «розового дерева», достал из гардероба одежду, которую считал наиболее подходящей для скромного, но первостатейного автора (темные полотняные брюки, ботинки из потертой кожи, вельветовый пиджак поверх шерстяного свитера), положил рукопись «Feel Good» в портфель и отправился на встречу.

Он сам не знал почему, но, по мере того как он подходил к издательству, где работала Анн-Паскаль Бертело, настроение его стремительно падало, и, войдя в кабинет, где она его ждала, он в очередной раз растерял остатки веры в себя.

Она была на месте, за маленьким письменным столом, заваленным книгами и рукописями, — сухое, как древесная кора, лицо, взгляд глубже колодца шахты, бешеной цены свитер на скелетоподобном теле. Ее окружала воинственная аура, свойственная знаменитостям «селф-мейд». Она встала, шагнула к нему, звонко чмокнула в обе щеки. От нее сильно пахло табаком и кофе, и Том окончательно оробел.

— Ну, как ты поживаешь? Написал что-нибудь недавно? — спросила она.

— О, знаешь… Немного… Так… Как сказал бы Поль Валери: «Писательство заковывает в цепи. Береги свою свободу!»

Сказав это, он почувствовал себя полным идиотом. Анн-Паскаль Бертело не стала развивать тему.

— Ты хотел показать мне рукопись?

Том открыл портфель и достал роман Алисы.

— Вот… Это она…

— Вообще-то ты мог бы послать мне ее по электронной почте. Не пришлось бы ехать.

— Да, знаю. Но я старой школы.

— Ладно…

Она взяла рукопись и посмотрела на титульный лист, хмуря брови:

— «Feel Good»?

— Да… Мне показалось, что это здорово.

Она полистала, бросила быстрый взгляд на выхваченную наугад страницу.

— И о чем это?

— Это история женщины, которая узнает, что неизлечимо больна и бросает все. Она влюбится в молодого итальянского художника. В общем, если рассказывать вот так, я понимаю, что…

Анн-Паскаль Бертело положила рукопись на огромную кипу рукописей на столе.

— О’кей. Я посмотрю. Хочешь кофе?

Тому казалось, что надо что-то добавить, но единственное, что пришло на ум, было:

— Нет… Спасибо… В общем, если захочешь связаться с автором, я оставил его координаты, то есть ее, на первой странице.

После этого повисла пауза. Он не знал, что еще добавить. Заерзав от неловкости, посмотрел на часы и сказал:

— О, уже четверть третьего! Мне надо бежать.

Том пошел к двери и взялся за ручку, зная, что пройдут недели, прежде чем у нее дойдут руки до этой рукописи. Мало того. Надо еще, чтобы ей понравилось. Он должен что-то сделать, чтобы она обязательно прочла сегодня же. Он обернулся:

— Прочти побыстрее. Автор в трудном положении.

— Да, сделаю все возможное, — ответила она с ноткой раздражения в голосе.

Отчаяние внезапно вдохновило Тома. Он выпустил дверную ручку, вернулся к Анн-Паскаль Бертело и заговорил, понизив голос:

— Прежде чем ты прочтешь, ты должна кое-что знать: у нее интересная биография… Я хочу сказать, непростая…

— Да? В каком духе?

В глазах Анн-Паскаль Бертело Том прочел интерес. Он понял, что это его шанс.

— У этой женщины глубокая рана… В детстве ее насиловал отец… Пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет!

— Да, с четырех до девятнадцати. Мать не смела ничего сказать. В конце концов, когда ей исполнилось девятнадцать лет, она убила своего отца. Перерезала ему горло во сне кухонным ножом. К счастью, суд оправдал ее за отсутствием состава преступления. Она сказала себе, что никогда больше не будет бояться мужчин, и стала тренироваться в крав-маге[37] и владении оружием.

Анн-Паскаль Бертело взяла рукопись из стопки и уставилась на заголовок. Приободрившись, Том продолжал:

— Потом она родила ребенка от палестинского солдата. Это могло бы наконец стать началом спокойной жизни, но, когда ребенку исполнилось четырнадцать, он исчез.

— Боже мой!

— Да. Это ужасно. Но это еще не все: после исчезновения сына ничто больше не держало ее здесь, и она решила примкнуть к ополчению езидских женщин в Сирии и сражаться на их стороне против террористов.

— Вау… Какое мужество! Это невероятно! — впечатлилась Анн-Паскаль Бертело.

— Да! Мужество на грани безумия. Там она обучала их всему, что знала сама в области самообороны и партизанской войны. Езидские женщины прозвали ее Белой Вдовой. Она освобождала целые деревни и спасла сотни женщин, которых удерживали в сексуальном рабстве.

Том заметил, что руки Анн-Паскаль слегка дрожат от волнения. Это еще приободрило его, он разошелся и, наклонившись к ней, продолжил тоном заговорщика:

— А потом однажды, когда они брали штурмом укрепление, она бросила осколочную гранату в бункер, где сидел снайпер. Ворвавшись в бункер и склонившись над растерзанным телом, она обнаружила, что это был ее сын! Она убила собственного сына, которого искала много лет!

— Не может быть! — выдохнула ошеломленная собеседница.

Том сам удивился, что его история оказала такое действие, но сказал себе, что, в конце концов, сочинять истории было его профессией долгие годы.

— Может! — подтвердил он. — По возвращении она написала эту книгу. Не для того, чтобы поделиться своим опытом, но чтобы восстановиться, вернуться к жизни.

Анн-Паскаль Бертело смотрела на рукопись «Feel Good» как на священную реликвию.

— Хорошо… Я прочту. Конечно, не могу тебе ничего обещать, но прочту сегодня же вечером и очень скоро тебе позвоню.

На этот раз она крепко обняла Тома. В этот простой и непосредственный жест она вложила почти братские чувства.

— Спасибо, что доверяешь мне, — сказала она.

Покинув кабинет, Том преисполнился безграничной гордости: ему удалось, удалось, Анн-Паскаль Бертело прочтет рукопись сегодня же вечером и будет потрясена, как был потрясен он. На этом кончится дурная карма его жизни, звезды наконец-то расположились благоприятно, Алисе предложат аванс в несколько тысяч евро, они разделят его на двоих, обеспечат себя, и Алиса будет поражена его смелостью! Она говорила о культурном налете? Ну вот, он взломал первый замок банка с мастерством артиста большого бандитизма!

Он позвонил ей и с гордостью сообщил, что скоро приедет, потому что им надо поговорить.

Когда Том рассказал Алисе, как прошла встреча с Анн-Паскаль Бертело, ей показалось, что она сейчас расплачется. Горло сжалось, глаза наполнились слезами, зрение помутилось, как будто она тонула в мутных водах озера.

Но слезы так и не пролились, и она не расплакалась.

Ее затошнило.

Затошнило в точности так же, как в тот день, когда мадам Моретти сообщила ей об увольнении.

В точности так же, как в тот момент, когда она поняла, что не знает, кто родители похищенного ею ребенка.

Она думала, что ее вырвет, голова слегка закружилась, и желудочная кислота, подступив к горлу, обожгла пищевод, как горсть раскаленных углей.

Но ее не вырвало.

Она смотрела на Тома. Он стоял посреди гостиной с победоносной улыбкой охотника, вернувшегося с гор с убитым бизоном. И тогда, после подступивших слез и тошноты, она поняла, что испытывает просто-напросто гнев.

Улыбка сошла с лица Тома, медленно, трагично, мелкими судорожными движениями.

— Что-то не так? — спросил он.

— Не так.

— Ты считаешь, что я хватил через край с этой историей про Белую Вдову, да?

Алиса сжала кулаки. Никогда в жизни ей так сильно не хотелось кого-то ударить.

— Да, ты хватил через край! Надо было просто отдать рукопись, а ты зачем-то нагородил этой дебильной лжи! Ты совсем спятил?

Лицо Тома стало светло-серым, как грязный песок. Дрожащим голосом он пытался защититься:

— Я хотел… Надо было, чтобы она прочла побыстрее… Из-за денег… Нам действительно срочно нужны деньги! Понимаешь?

— Нет, я не понимаю! Ты сказал, что роман хорош! А если он хорош, зачем тебе понадобились все эти небылицы? И что я теперь буду делать, если эта редакторша мне позвонит? Я должна притвориться, что это правда? Как я, по-твоему, заставлю ее поверить, что воевала вместе с езидами?

— Послушай, я тридцать лет в профессии!

— И тридцать лет у тебя ничего не получается! Твои книги никто не покупает! Тебя читает только жалкая горстка читателей! Тридцать лет, и все мимо, черт бы тебя побрал!

Том как будто стал меньше ростом. У него вырвался долгий мучительный вздох. Словно в поисках помощи он огляделся, однако увидел только голые стены Алисиной квартиры.

— Это было лучшее, что я мог сделать… Уверяю тебя… Черт, это же ты первая предложила мне налет. Ну вот, и я совершил налет!

Сидя за столом, Алиса больше не смотрела на Тома. Она чувствовала себя совершенно пришибленной, раздавленной жизнью и злилась на себя за то, что на миг поверила, будто ее паскудная судьба может в одночасье стать счастливой. Нет, паскудная судьба паскудной и останется.

Паскудной до конца.

— Ты должен был сказать мне об этом раньше!

— Мне пришлось импровизировать…

Алиса вдруг поняла, что не может больше выносить присутствия этого типа, не может выносить ни его вида, ни его голоса, не может выносить мысли, что дала себя соблазнить этому человеку, воплощающему поражение по всем фронтам. С пугающей ясностью она увидела в этом гнусную насмешку жизни, заставившей ее ненадолго поверить, что ее спасет такой же неудачник, как она сама.

— Уходи! Я хочу, чтобы ты сейчас же ушел, я не желаю тебя больше видеть! Никогда!

— Но Алиса!

— Убирайся! — закричала она.

Ее крик грянул, как выстрел, и Том вздрогнул, будто пуля попала ему в грудь. Он ничего не сказал. Застегнул пиджак и вышел из квартиры.

Алиса долго смотрела на дверь, за которой скрылся Том.

«Ну вот, все кончено», — подумала она.

И ей показалось, что отсутствие сразу после ухода за уходом, не совсем отсутствие, а что-то другое, очень странное и очень грустное одновременно.

Вот тут-то она наконец заплакала.

Она долго плакала, сидя за кухонным столом, уткнувшись лицом в скрещенные руки. Ее пуловер был залит слезами и соплями. Она рыдала так безудержно, что ей стало почти приятно.

Так она просидела долго, пока приход Ахилла не заставил ее взять себя в руки. Она постаралась скрыть свое состояние «в кусках», но по вопросительным взглядам Ахилла поняла, что ей это не удалось. Ложась спать, он сказал просто:

— Все будет хорошо, мама.

— Я знаю, — ответила она.

Она поцеловала его, поцеловала Агату и легла на свою кровать, чувствуя себя мертвой, пустой, ее словно выпотрошили, не осталось ни эмоций, ни мыслей. Она ощущала себя простейшим организмом, чья умственная деятельность сводится к самым элементарным жизненным функциям.

А назавтра, незадолго до полудня, ей позвонила Анн-Паскаль Бертело.

Алиса догадывалась, что она позвонит, и говорила себе, что должна к этому подготовиться. Она искала слова, чтобы объяснить ей, что вся эта история с изнасилованием, войной и убитым сыном — лишь абсурдный вымысел, плод бредовых фантазий дурака, но не ожидала, что Анн-Паскаль Бертело позвонит так быстро, и, когда сняла трубку, понятия не имела, что сказать.

— Здравствуйте, вы Алиса?

— Да.

— Здравствуйте, Алиса, я Анн-Паскаль Бертело. Том Петерман передал мне вашу рукопись. Я начала читать вчера вечером и не смогла оторваться. Закончила ночью. Мне очень, очень понравилось!

— Да.

— Если вы согласны, я хотела бы встретиться. Вы свободны в обед?

— В обед?

— Да. Ну, я не знаю… Сегодня.

— В обед сегодня?

Алиса колебалась. Она уже готова была сказать, что все рассказанное Томом — ложь, и тут взгляд ее упал на счет за электричество.

Третье напоминание.

Заказное письмо, грозившее ей «расторжением контракта» (что означало просто-напросто отключение). Это заказное письмо лежало сверху на стопке таких же счетов, которые она даже не вскрывала: телефон, вода, обязательная страховка, письмо из школы Ахилла, из больницы… В этих счетах, напоминаниях, предупреждениях, угрозах судебными исполнителями медленно, но неуклонно тонула ее жизнь, и эта встреча, возможно, была единственным якорем спасения.

— Хорошо, — сказала она.

Анн-Паскаль Бертело дала ей адрес ресторана. Собиралась она без особого желания: надела старые брюки, поношенный пуловер, кое-как причесалась, стянув волосы резинкой, найденной в кухне. Положила Агату в переноску, прикрепила переноску к колесам и отправилась в путь.

Она шла к ресторану с пустой головой, не зная, что сказать этой женщине, которая пригласила ее после лжи Тома. Только в одном она была уверена: есть ей совсем не хотелось. Разве что немного хотелось выпить. Это наверняка произведет плохое впечатление на «крупную издательницу», но ей было глубоко плевать!

Она пришла. Ресторан оказался большой и красивой брассерией, довольно шикарной. Пахло сливочным соусом и жареным мясом. Это были замечательные запахи, необычайные запахи, каких Алиса не вдыхала целую вечность. Сколько, кстати, она не была в ресторане? Наверно, лет десять. Может быть, больше. Алиса поискала издательницу взглядом, фотографии Бертело она видела в прессе и знала, что это маленькая женщина с тощим лицом и черными, как мазут, волосами. Она увидела ее за дальним столиком, в сторонке. В этом темном углу склонившаяся над айфоном издательница напоминала сидящую на ветке ворону.

Алиса направилась к ней. Бертело заметила ее, улыбнулась, «улыбка не воронья, настоящая хорошая улыбка», — подумала Алиса.

Анн-Паскаль Бертело встала, подошла к Алисе и крепко обняла ее со словами:

— Я так счастлива с вами познакомиться!

Потом, увидев Агату, воскликнула:

— Какая хорошенькая!

— Это Агата. Я ею пока занимаюсь. Ее родители за границей.

Они сели.

Бертело заказала бутылку белого вина, Алиса подумала, что у нее действительно есть шанс выпить, и это подняло ей настроение.

Официант принес меню, она заглянула в него, не было ни одного блюда дешевле двадцати пяти евро.

— Заказывайте что хотите, все за счет издательства! — сказала Анн-Паскаль Бертело.

Алиса выбрала камбалу меньер на гриле (ок. 350 г) с картофельным пюре — 37 евро (она так давно не ела камбалу, даже забыла ее вкус).

— Вы хорошо знаете Тома Петермана? — спросила Анн-Паскаль Бертело.

Алиса залпом выпила полбокала белого вина. Оно оказалось хорошим: сухое, как камешек, ледяное, как пощечина.

— Немного… Мы встретились…

— Забавный малый. Я к нему хорошо отношусь… Я читала его первые книги, но… Мне кажется, он так и не нашел свой стиль… Ладно, во всяком случае, это была хорошая идея принести мне ваш текст. Как я вам уже сказала, я просто влюбилась.

— Спасибо.

— Если вы не против, я хотела бы его издать. Я хочу сказать: я буду гордиться, если смогу его издать!

Алиса допила бокал. Она ничего не ела, и вино ударило в голову со скоростью одиннадцатиметрового.

— Супер! — сказала она. — Когда книга выйдет?

— Сейчас у нас март. Мне бы хотелось к началу литературного года в сентябре. Пожалуй, немного рискованно, потому что в это время выходят от шестисот до семисот книг. Но именно в начале литературного года интерес к книгам возрастает.

— Мне надо будет доработать?

— Нет… Мне все нравится как есть… Со всеми недостатками, с этим дрожащим светом, с его музыкой, хрипловатой и в то же время очень точной!

Алиса налила себе еще. Анн-Паскаль Бертело тоже не отставала. «Не дура выпить», — порадовалась Алиса. Издательница заказала вторую бутылку. Ее принесли вместе с рыбой. Теперь Алисе хотелось есть, она попробовала камбалу, нежную, отдающую лимоном. Обжигающе горячее пюре пахло трюфелями. Она подумала об Ахилле, ей так хотелось, чтобы и он смог когда-нибудь это попробовать.

— О’кей. В сентябре, — сказала она. И, вспомнив свой разговор с Томом, добавила: — Я хочу аванс!

Анн-Паскаль еще выпила. Щеки ее порозовели. Она весело рассмеялась:

— Разумеется, вы получите аванс. Ваш роман заслуживает хорошего аванса! Я, конечно, не директор… Но разумная сумма…

— Я хочу десять тысяч евро! — выпалила Алиса и сама ужаснулась непомерности этой цифры.

— Десять тысяч! Это много для первого романа. Обычно мы платим от двух до трех тысяч.

— Десять тысяч! — повторила Алиса. — Мне нужны эти деньги.

Анн-Паскаль Бертело допила бокал.

— Это много…

Алиса ничего не сказала. Издательница добавила:

— Но роман и правда хорош. Очень хорош. Я попытаюсь их убедить. Не могу ничего обещать… Это будет зависеть от коммерческого директора и даст ли зеленый свет большой босс…

— А сейчас у вас при себе сколько? — спросила Алиса.

— При себе?

— Да… Я действительно в непростой ситуации…

Бертело взяла сумочку, достала бумажник из потертой кожи и открыла его.

— У меня сто пятьдесят евро, — сказала она, доставая три банкноты по пятьдесят. Возьмите, если это вас выручит.

Алиса уставилась на протянутые банкноты:

— Вы… Вы правда мне их даете?

— Да! Конечно! Знаете, у меня тоже были трудные времена. Я знаю, как нелегко бывает дотянуть до конца месяца!

Алиса взяла деньги. Сильное волнение захлестнуло ее, как будто все, что она думала до сих пор о мире, о несправедливости, о деньгах, об эгоизме, было на самом деле неправдой.

— Спасибо. Я вам верну их! — сказала она.

Потом принесли еще бутылку вина, и, когда обед подошел к концу, Алиса слегка пошатывалась, вставая. Это был веселый хмель, и от алкоголя в крови, и от ста пятидесяти евро в кармане, и от совершенно сказочной возможности получить в ближайшие месяцы аванс в десять тысяч евро.

Алиса пришла пешком, и Анн-Паскаль Бертело пригласила ее в свое такси.

— Завезем вас по дороге, — сказала она.

В такси Анн-Паскаль Бертело с любопытством посмотрела на Агату.

— Как это странно — маленький человечек, — сказала она. — Странно, такой миленький и в то же время немного противный!

Алису разобрал смех. Она смеялась так, как не смеялась уже много лет. Бертело тоже засмеялась. Засмеялся даже шофер такси.

— У меня никогда не было детей. Даже мужика постоянного никогда не было. Я люблю мужиков, но чтобы был постоянно в доме, вот ужас-то!

— А это правда… про министра? — спросила Алиса, читавшая статьи о «Гениталиях республики».

Взгляд Бертело стал мечтательным. Казалось, она перебирает воспоминания:

— Да нет… Может быть… В общем, он был такой серьезный, поэтому ничего и не вышло… Но это было здорово… Член у него толщиной с мою руку!

— А сексуальные хищники в правительстве?

— О да, есть там извращенцы… Чем выше иерархия, тем они извращеннее.

Они еще посмеялись. Было так весело быть под хмельком и смеяться. Алиса не смеялась столько лет, что забыла, как это делается. Бертело продолжала говорить.

— Чего я так и не поняла — это власть делает их извращенцами или от извращенности возникает жажда власти. Например — в моей книге этого нет, — был один министр, который возбуждался флейтами…

— Флейтами?

— Да, блок-флейтами. Он платил девушкам и вводил им конец блок-флейты в вагину, а сам вставал на колени между их ног и играл мелодии, которые выучил в детстве.

Они снова засмеялись. Алиса больше не могла, когда такси остановилось перед ее домом, у нее болел живот от смеха. На прощание Бертело крепко обняла ее:

— Вы замечательная женщина, я так горжусь возможностью с вами работать.

Алиса поняла, что надо во всем признаться. Сейчас или никогда.

— Я должна… — начала она.

Анн-Паскаль Бертело перебила ее:

— Я пришлю вам контракт на неделе… Вы получите ваш аванс!

Больше ничего не сказав, Алиса пошла домой.

Она больше не смеялась.

Ей было стыдно.

Интересно, все ли налетчики испытывают такой стыд в день своего первого налета?

Она подумала, что это вполне вероятно.

Алиса не давала о себе знать. Тому часто хотелось позвонить ей. Особенно сильно накатывало это желание по утрам, когда он еще не совсем пробудился от ночных грез и ему казалось, что невозможное возможно. Но то же желание не давало ему покоя и вечерами, когда воля была подорвана вторым стаканом вина. Он набирал номер Алисы, долго держал палец над кнопкой «вызов», но каждый раз не решался нажать, опасаясь возможных упреков с ее стороны и боясь окончательно доломать то, что уже было сломано. Он откладывал телефон, пытаясь убедить себя, но безуспешно, что, делая то, о чем его просили, — исчезнуть и не высовываться, — он проявляет силу характера, а не трусость.

Нужда в деньгах заставила его закончить роман. Он писал с отвращением. Машинально. Скучая. Как едят, не испытывая голода. Как занимаются любовью, не испытывая желания. Закончив, он едва помнил, о чем была его история. Он отослал текст, не перечитав. Ив Лакост позвонил и сказал, что нашел его «странным, но интересным». Том получил аванс в полторы тысячи евро, благодаря которым смог оплатить несколько просроченных счетов. Между делом он написал три детективных рассказа для «Стори Фэктори». Первые два об убийстве в Арденнах, третий о матери, убивающей своего ребенка-дауна. Последний не приняли и не оплатили (избегали темы инвалидов).

Финансовое положение стало критическим.

Надо было заработать хоть немного денег, чтобы выжить. В эти месяцы президент сказал, что «достаточно перейти улицу, чтобы найти работу», но Том знал, что не все так просто. Его опыт в колл-центрах ничего не давал, он был слишком стар, в этом секторе все изменилось за последние несколько лет. Он попробовал поискать работу в ресторанном бизнесе, но официанты требовались помоложе, а посуду мыли рабы из черной Африки. На стройках были нужны мужчины, способные носить с утра до вечера пятидесятикилограммовые мешки с цементом, а клининговые компании отказывали ему под тем предлогом, что «клиенты скорее доверят хозяйственные дела женщинам». За неимением лучшего он начал разносить рекламу по почтовым ящикам. Он забирал пачки рекламных листовок в офисе компании, специализирующейся на «мэйлинге», дома весь вечер складывал каждую пополам, а назавтра, таща за собой полную до краев тележку, разносил их, дом за домом, подъезд за подъездом, ящик за ящиком: скидки на оборудованные кухни, курица по акции, две пиццы плюс одна за полцены, дворники в подарок при покупке двух новых шин. Ему платили за количество разнесенных листовок (нечего было и думать о том, чтобы незаметно выбросить пачку, он должен был указывать названия улиц, которые обходил, и были проверки). Он получал 40 евро за семьсот листовок. Если ходить быстро, удавалось разнести их часов за десять. При работе каждый день набегало почти 300 евро в неделю, но бывали дни, когда на складе вообще не было рекламных проспектов. От ходьбы изо дня в день постоянно болело правое колено. Утром, перед уходом, он принимал противовоспалительное, массировал колено с разогревающей мазью, боль немного успокаивалась, но не проходила. Хуже всего было то, что из-за больного колена он ходил медленнее, теперь ему требовалось два дня, чтобы разнести семьсот проспектов, и доходы снизились вдвое.

Чтобы компенсировать потери, Том записался волонтером на клинические испытания. Он тестировал дерматологический крем для сухой и очень сухой кожи (провел два уик-энда в клинике и заработал 60 евро). За 200 евро он провел четыре дня в центре исследований сна (на нем тестировали тканевую маску для глаз, он должен был спать с датчиками по всему телу, ему снились кошмары), а за 350 евро поучаствовал в тесте обезболивающего с закодированным названием: целую неделю ему снимали электрокардиограммы, измеряли анальную температуру, брали анализы крови. На пятый день у него разыгралась тахикардия, и сутки он думал, что умрет. Центры клинических испытаний занесли его в черные списки, умирающая подопытная свинка — вещь недопустимая. Однако он мог продолжать тестировать пищевые добавки (но эти тесты были реже и хуже оплачивались). Подумал он и о сдаче спермы. Интернет-сайт клиники, занимающейся искусственным оплодотворением, предлагал «компенсацию» из расчета 50 евро за одну сдачу (с максимальной частотой два раза в месяц). Он приехал в клинику, но девушка на ресепшене сообщила ему, что предельный возраст — сорок четыре года. Это было особенно унизительно. Он зарегистрировался на сайте, предлагающем отвечать на опросы онлайн за деньги. Платили от 50 центов до 3 евро за опрос. В день можно было пройти четыре-пять опросов в самых разных областях: «благосостояние», «животные», «коммерция и ресторанный бизнес». Он делал это вечером, после того как целый день разносил проспекты. Это занимало от двух до трех часов, списки вопросов были длинные и скучные. Поначалу он всерьез пытался отвечать, под конец ляпал что попало. Он говорил себе, что его ответы вряд ли что-нибудь изменят в том, как та или иная ресторанная сеть, продающая кебабы, будет их продавать. Так он зарабатывал около десяти евро в неделю, порядка пятидесяти в месяц, для его бюджета это была солидная сумма.

Настало лето.

В конце июня он получил двадцать авторских экземпляров своего романа, вышедшего под названием «Скульптор плоти». Ему не нравилось название, не нравилась и обложка с акварельной иллюстрацией, изображающей человека со спины лицом к туннелю. Четвертая сторонка обложки гласила: «В „Скульпторе плоти“ Том Петерман исследует непростые любовные отношения времен глобализации». Том поставил экземпляр на полку книжного шкафа, предназначенную для его книг. «Еще один», — только и подумал он.

Июль был на редкость жарким, все газеты посвящали целые полосы глобальному потеплению, раздача проспектов стала пыткой, жесткий диск его компьютера не вынес тропической жары в квартире и отказал, когда он отвечал на вопросы о своих занятиях спортом (он соврал, что занимается волейболом в клубе дважды в неделю). Починка жесткого диска обошлась в двести с лишним евро. В середине августа, когда бушевавшие грозы предвещали конец света и, казалось, хотели смыть город с лица земли, а по улицам бежала грязная теплая вода, делая их похожими на разлившийся Ганг, стали появляться первые статьи, посвященные началу литературного года. Журнал «Лир» напечатал подборку, включающую «десять книг, которые нельзя пропустить». Разумеется, «Скульптор плоти» в нее не вошел. Было несколько более или менее известных авторов, в том числе Жоэль Вассёр, выпустивший книгу под названием «Вид с неба», в которой рассказывал об обстановке в Елисейском дворце во время кризиса желтых жилетов, и три первых романа: молодой человек, выходец из иммигрантской среды, выросший в пригороде, выпустил «Каршеринг» («сумрачный роман о грамматике насилия Государства»), студентка филологического факультета явила миру «Могилу для глаз» (написанная без ложной стыдливости откровенная хроника лесбийской любви) и, наконец, «Feel Good». О «Feel Good» журналист писал: «Увлекательный и захватывающий первый роман, незабываемое приключение». У Тома защемило сердце. Значит, Алисе почти удалось: роман не только был опубликован, но уже привлек к себе внимание прессы. Обложка с тосканским пейзажем с открытки была хороша, а имя Алисы над заголовком наполнило его счастьем. Ему захотелось позвонить ей и поздравить, но в очередной раз он отказался от этой мысли. Назавтра он стал регулярно гуглить имя Алисы и название «Feel Good». В эти несколько дней, с 16 по 25 августа, литературные приложения большинства крупных газет печатали подборки, посвященные началу литературного года. Почти во всех присутствовал «Feel Good». «Многообещающий роман», писала «Либе- расьон», «Новый голос» («Фигаро»), «Автор, стоящий внимания» («Элль»), «Несомненно, лучший сюрприз начала литературного года» («Ле Пуэн»). В социальных сетях тоже зашевелились: в Твиттере хэштег с именем Алисы был использован уже сотни раз, а в Инстаграме блогеры, получившие книгу из пресс-службы, выкладывали красивые фотографии: книга рядом с букетом цветов, книга на подоконнике или на льняной скатерти в золотистом свете парижского утра. Эти фотографии непременно сопровождались смайликами: лицом с сердечками вместо глаз, солнышком, аплодирующими руками — показателями, что книга «проникла в самое сердце».

На сайте «Амазон» Том прочел, что выход книги планируется на 6 сентября, то есть через десять дней. Вечером на сайте французского телевидения он прочел, что Алиса приглашена на программу «Большой книжный», посвященную началу литературного года. Такое приглашение для автора первого романа было неслыханной удачей, эту программу будут смотреть все книготорговцы, все журналисты и все читатели, даже если Алиса ничего не скажет и будет только улыбаться, десятки тысяч проданных экземпляров обеспечены. Том не мог опомниться. Интересно, как переживает все это Алиса? Наверняка это фантастически возбуждает. «Завидую ли я?» — спросил он себя и с некоторым удивлением понял, что нисколько не завидует. Наоборот, впервые произведение, к которому он, пусть и немного, приложил руку, кажется, приблизилось к недосягаемым высотам успеха.

В конце августа журналист из «Франс Интер» взял у Алисы интервью. Том прослушал подкаст несколько раз. Она держалась непринужденно, была вполне в своей тарелке, возможно, ее накачала Анн-Паскаль Бертело или просто проявился природный талант.

— Я читал, что вы писали этот роман меньше трех недель? — говорил журналист.

— Да… Три недели писала, но сорок лет вынашивала, — отвечала Алиса.

Ее голос после всех этих месяцев молчания взволновал Тома так, как он и сам не ожидал. Он написал ей электронное письмо, поздравил с интервью, но, дойдя до конца, испугался показаться жалким типом, подбирающим крохи чужого успеха, и стер его.

А потом настал вечер специального выпуска «Большого книжного». Том не пропустил бы эту передачу ни за что на свете. Гостей было трое: Жоэль Вассёр со своей книгой «Вид с неба», автор комиксов с графическим романом, посвященным болезни Альцгеймера, и, наконец, Алиса с «Feel Good».

Пока шли титры, камера показывала крупным планом троих гостей. Когда Том увидел на экране лицо Алисы, ему показалось, что все его тело превратилось в пепел, сгорев в пожаре любви. На Алисе была незнакомая ему одежда, наверняка купленная специально для этого случая: элегантная блузка бирюзового цвета с растительным принтом, черные брюки и кожаные ботильоны. Ее волосы стали другими, светлее, длиннее, более прямыми и блестящими, над ними явно потрудился хороший парикмахер.

Передача началась с интервью с Жоэлем Вассёром. Он был блистателен, остроумен, охотно делился подробностями повседневной жизни президентской четы, с которой явно был накоротке, цитировал Бурдьё, цитировал Мальро, цитировал генерала де Голля и Карла Маркса. На нем был безупречно сшитый черный пиджак, белая рубашка итальянского покроя, на лице трехдневная щетина, волоски графитово-черного цвета такие аккуратные, словно художник нарисовал их колонковой кисточкой. Под конец он рассказал очень забавный анекдот о встрече Дэвида Боуи и Чарли Чаплина в Межеве в 1974 году, что всех рассмешило. Том, один в своей гостиной, почувствовал себя особенно жалким, он ни о ком не знал никаких анекдотов, будь он сейчас в студии, вряд ли кого-нибудь рассмешил бы.

Потом настала очередь автора комиксов. Он объяснил, что самым трудным в его работе было «графически передать распад памяти» (с помощью картинок, нарисованных больше ластиком, чем карандашом). Жоэль Вассёр неожиданно низким голосом, с повлажневшими глазами, заявил, что «тронут до глубины души» этим альбомом «по личным причинам». На миг воцарилась тишина, всех взволновал этот человек, не стеснявшийся обнажить сокровенное, после чего пришла очередь Алисы.

— Ваш роман выходит через несколько дней, и о нем уже много говорят. Те, кому посчастливилось его прочесть, называют его главной книгой начала литературного года. Скажите, вы написали эту прекрасную и светлую историю как ответ на драмы, наложившие отпечаток на вашу жизнь?

Алиса помедлила с ответом:

— Нет… Не думаю… Я начала эту книгу, сама толком не зная почему, а потом… Потом мне стало казаться, что она овладевает мной.

Журналист покивал:

— Да, это большая удача… Столько радости и нежности при вашей непростой судьбе. Вы воевали на стороне езидских женщин. Вас называли Белой Вдовой.

Том сглотнул слюну.

Алиса на экране телевизора нахмурила брови.

— Знаете, все это… Это теперь позади… Далеко… Как будто этого никогда не было.

Тут снова заговорил Жоэль Вассёр:

— Извините меня, но в вашей истории что-то не сходится. Мне ее рассказали… Пресс-атташе вашего издателя рассказывает ее всем, разумеется, эта история привлекает внимание… Вот только я немного знаю те места, я несколько раз бывал там, когда работал над романом «Глаза без слез», и могу поручиться, что ополчения езидских женщин никогда не было. Женское ополчение было, да, но это были курдские женщины.

Том сжал кулаки.

Недостаточное знание фактов — вечно оно его подводило.

На экране, не зная, что ответить, Алиса молчала.

Для Алисы несколько месяцев перед выходом «Feel Good» были подобны странному путешествию из одного мира в другой. Из застывшего, неподвижного, унылого и серого мира в другую вселенную, полную жизни, движения и сюрпризов. Анн-Паскаль Бертело познакомила ее с командой издательского дома: Магали (пресс-атташе), Мари (тоже пресс-атташе), Орели (ответственная за связи с книжной торговлей) и еще целый ряд молодых женщин, все худенькие, все с прямыми, как линия горизонта, челками до самых бровей. Ее представили директрисе: Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон, высокая темноволосая женщина лет пятидесяти, успела сделать карьеру в агропромышленном комплексе, прежде чем перейти в издательское дело. У нее были не вполне живые глаза и тело, словно накачанное в лаборатории аэронавтики. Во всех обстоятельствах она сохраняла на лице улыбку, которая, казалось, была разработана в центре исследований поведенческой психологии. Алиса как могла избегала оставаться с ней наедине.

Все эти худенькие девушки с челками и именами с окончанием на «и» были очень услужливы, даже почти угодливы. Когда Алиса приходила в офис издательства обсудить какую-то подробность, касающуюся рукописи, прочитать верстку, посмотреть иллюстрации или утвердить четвертую сторонку обложки, ее спрашивали, не устала ли она, предлагали кофе, или чай, или «матча латте», или даже спрашивали, не сходить ли за «имбирным эликсиром» в экологическое кафе на углу. Алисе это ощущение, что ее ждут, привечают, любят и балуют, как ребенка, было чрезвычайно приятно. Она чувствовала, что наконец вошла в мир, из которого так долго была изгнана, что она на месте, при деле и попросту кому-то нужна.

Аванс она получила, и с деньгами жизнь стала проще, легче, отступили тревоги. Ее сон, всегда нерегулярный, зыбкий, поверхностный, хрупкий, словно хрустальный лист под железным дождем, стал крепким и глубоким, как у кошки после хорошего дня. Она смогла — немыслимая роскошь — нанять няню, которая также ходила за покупками и по необходимости готовила. Теперь Алиса была свободна, и, ничем больше не стесненная, ее любовь к Ахиллу и Агате усилилась десятикратно, достигнув таких головокружительных высот, о каких она и помыслить не могла. Возвращаясь домой, она покрывала детей поцелуями, прижимала их к себе, обнюхивала, как волчица своих волчат, терпеливо и восхищенно слушала Ахилла, рассказывавшего ей миф о боге Горе, играла с Агатой на коврике за 139 евро (с пластмассовыми колечками, мышкой-погремушкой, птичкой-пищалкой и хрустящей бумагой).

Она часто думала о Томе. Так часто, что ей пришлось признать очевидное: она по нему скучала и не отказалась бы разделить «все это» с ним. Когда она думала о нем, перед глазами вставало его лицо, его запах в точности всплывал в обонятельной памяти, а его кожу она чувствовала ладонями. Но в следующую секунду Алиса вспоминала его дурацкую ложь, которую он сочинил якобы ради нее, и ее снова охватывал гнев.

На дворе стояло почти лето. Прошли два дня, посвященные презентации начала литературного года в книжных магазинах, еще один день, в который она встретилась с представителями издательства, потом был обед с журналистами. Каждый раз Анн-Паскаль Бертело рассказывала, до какой степени «Feel Good» ее потряс, каждый раз Камилла Бонней де Ла Бонниньер де Бомон говорила, как она «горда быть издателем Алисы, автора, с которым придется считаться в ближайшие годы». Алиса же каждый раз скромно улыбалась и отвечала, что «просто попыталась написать историю, которую сама хотела бы прочесть». Она понимала, что ее простота, скромность и непосредственность нравятся и книготорговцам, и представителям, и журналистам, и старалась быть еще скромнее, еще проще и еще непосредственнее.

В июне издательство устроило вечеринку в честь будущих авторов начала литературного года. Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон сняла великолепный зал, в котором, по ее словам, помещалась когда-то печатная мастерская Франсуа Вийона. Были приглашены журналисты, литературные агенты, авторы. Немногие успели прочесть «Feel Good», но все уже говорили о нем, и все подходили к Алисе с поздравлениями, уверяя ее, что «книга пойдет», что «зарубежные права с руками оторвут во Франкфурте» и что «поступят предложения из кино». В этот вечер Алиса слишком много выпила, у нее кружилась голова, и этот хмель показался ей самым чудесным из всех, которые она когда-либо испытывала.

Ей пришлось провести два дня в Мюлузе, чтобы встретиться с книготорговцами региона Гранд-Эст (Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон подчеркнула важность присутствия «на периферии»). На вечеринке, устроенной в конференц-зале отеля «Меркюр», она заметила мужчину лет шестидесяти, чье лицо было ей смутно знакомо.

— Это Франсуа Мюллер, — сказала Анн-Паскаль, — он издается у нас. Получил Гонкуровскую премию в восьмидесятых. Пишет романы о море и флоте. Он вел на «Франс-три» передачу «Морская пена», в которой рассказывал о берегах Франции.

— А, вот откуда я его знаю! — поняла Алиса.

Позже Франсуа Мюллер подошел поговорить с ней. На нем был зеленый бархатный пиджак поверх небесно-голубой рубашки. Вокруг шеи повязан шелковый шарфик.

— Вы знаете, что место, где мы находимся, было военным фортом, построенным в тысяча четыреста сорок пятом году Людовиком Одиннадцатым, чтобы противостоять швейцарским укреплениям?

— А, нет, я не знала.

— Я люблю историю Франции, но больше всего люблю навигацию! — сказал он.

О навигации он говорил ей долго: Ла-Манш, Атлантика, Средиземное море, Опаловый берег, Бретань, Нормандия, Эрик Табарли, Алей Кола, семьдесят четыре пушки корабля «Эсперанса». Алиса понимала, что ее «клеят». Она не проявляла интереса, но была немного пьяна. Продолжая говорить («ревущие сороковые, неистовые пятидесятые, яхта „Вандея Глоб“, спасение Янна Элиеса…»), он проводил ее в номер. У двери внутренний голос сказал Алисе: «В сущности, почему бы нет?» Возможно, ей польстило, что ее обхаживает гонкуровский лауреат и ведущий передачи на «Франс-3», а может, не хотелось оставаться одной или просто ее давно не обнимал мужчина. Она спросила:

— Зайдете выпить по последней?

Франсуа Мюллер ответил:

— С удовольствием.

Войдя в номер, он поцеловал ее. От него пахло табаком, Алиса вспомнила, что он курил трубку, когда вел передачу, весь этот дым наверняка превратил его дыхательную систему в закопченную трубу. Он разделся. Она нашла, что тело у него, и формой, и кожей, старческое. Она тоже разделась, и, когда осталась голой, он сказал:

— Алиса… Какая ты красивая.

Она не знала, что ответить. Они еще поцеловались, и она снова вдохнула запах дымовой трубы. Он ласкал ее нежно, бережно, почти жеманно. Как будто держал в руках не женское тело, а хрупкий кусок коралла. Алисе было немного скучно, но она не противилась. Он повторял: «Алиса… Алиса… Ты как лодочка на океанских волнах». Ей стало смешно, но она сдержалась. Через некоторое время, когда у нее уже начали слипаться глаза и хотелось поскорее с этим покончить, она взяла в руку член гонкуровского лауреата и обнаружила, что он совершенно мягкий. Он сказал:

— Я… Мне очень жаль… Раньше я кое-что принимал, сиалис или виагру. Но у меня проблемы с сердцем, мой врач сказал, что это опасно… Ну и вот…

— Ничего страшного, — отмахнулась Алиса.

Франсуа Мюллер привстал и почти смущенно проговорил:

— Есть, может быть, одна вещь, которая оказала бы… действие… Одна вещь.

— Да? — заинтересовалась Алиса.

— Ты бы согласилась… пописать на меня?

Алиса с минуту подумала и сказала:

— Хм. Нет. Мне не хочется, это не мое.

— Мы можем сделать это в ванной, — предложил он.

— Нет, правда, мне не хочется.

— А я ведь получил Гонкуровскую премию.

— Да, я знаю.

Старик вздохнул:

— Моя штучка как мои книги: когда-то работала лучше.

Алиса поцеловала его.

— Я устала, — сказала она.

Они уснули.

Утром, когда она проснулась, Франсуа Мюллер уже ушел. Он оставил на подушке записку: «Дорогая Алиса, спасибо за это прекрасное плавание».

Как никогда Алиса заскучала по Тому. Она нашла его телефон, набрала номер, но испугалась, что он сердит на нее за все эти месяцы молчания. Не чувствуя себя в силах противостоять его обиде, она так и не позвонила.

Она вернулась домой, где ее ждали дети.

После болезни Агаты из больницы ей уже прислали несколько писем, в которых требовали представить «в кратчайшие сроки» удостоверение личности родителя «для заполнения карты». Алиса не отвечала, не зная, что ответить, ломала голову и надеялась, что администрация в конце концов спишет карту в архив. Она тревожилась недолго и попросту выбрасывала письмо.

Лето было знойным. Апокалиптические грозы как будто хотели утопить страну в гектолитрах мутной воды. Были жертвы: в Фо-ла- Монтань «Рено Твинго» с семьей из пяти человек унес грязевой поток, в Монтиньяке-ле-Кок чета пенсионеров оказалась в безвыходном положении из-за внезапного паводка, затопившего первый этаж их домика. В большинстве департаментов работал план организации помощи при чрезвычайных обстоятельствах. В Стокгольме молодой сириец угнал школьный автобус и врезался в пеструю толпу на Стокгольмском Прайде, было кровопролитие.

По данным первых отчетов представителей и заказов книготорговцев, Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон определила первый тираж в шесть тысяч экземпляров. Потом, когда пришла новость о приглашении Алисы на «Большой книжный», она сочла, что может без риска напечатать двадцать тысяч. Наконец, перед самым сентябрем, когда стали выходить первые статьи, посвященные началу литературного года, и «Feel Good» систематически упоминался как «открытие», первый тираж вырос до двадцати пяти тысяч.

Накануне передачи Анн-Паскаль Бертело спросила Алису, что она наденет. Алиса как-то не подумала об этом.

— Ох, я не знаю, что-нибудь попроще, — сказала она.

Бертело предложила ей вместе пройтись по бутикам и выбрать что-нибудь, что будет хорошо смотреться на экране. Вдвоем они отправились на шикарные улочки, туда, где всего несколько месяцев назад Алиса встретилась с Севериной за экзотическим чаем. Она помнила витрины, в которых красовалась одежда по бешеным ценам, но теперь, благодаря чуду полученного аванса, могла все это себе позволить. В первом бутике она выбрала черные брюки с высокой талией, зрительно удлинявшие ноги (280 евро), во втором не устояла перед кожаными ботильонами на каблуках (550 евро), а в третьем купила к брюкам шелковую блузку бирюзового цвета с принтом «ветви орхидей» (345 евро). Потом Анн-Паскаль Бертело повела ее к парикмахеру, чей салон, отделанный под маленький японский храм, располагался в особняке XVII века. Алиса вспомнила парикмахерскую «Планета причесок», над которой, на улице Бойцов, она провела свое детство. Впервые за долгие годы она поняла, как ей не хватает отца. Ей подумалось, что, может быть, он молча смотрит на нее с того света и гордится дочерью, которая все-таки выбралась из нужды. Но дальше думать об отце времени не было, потому что маленький человечек с немецким акцентом, кажется, вознамерился сотворить из ее волос произведение искусства. Он трудился над ней три часа, в результате волосы Алисы приобрели цвет, который парикмахер называл «пляжный блонд» («как будто вы вернулись с каникул на солнышке!»). За мытье, стрижку, укладку, окрашивание, вдохновение художника и чашку кофе «Абсолют Ориджин Гондурас Био» предъявили счет на общую сумму 460 евро. Алиса посмотрелась в зеркало и была ошеломлена и заворожена одновременно, не узнав себя. Ее как будто поместили в чье-то чужое тело.

Наконец настал день передачи. Камилла Боннен де Ла Бонниньер дала ей столько советов, что она чувствовала себя как после семинара по маркетинговому менеджменту («целевая аудитория, позиционирование, продукт»). Алиса поняла, что эта женщина ее в высшей степени раздражает. За час до начала передачи, когда темноволосая девушка наносила ей макияж, ей вдруг безумно захотелось побыть одной и в тишине, чтобы не было больше ни разговоров, ни советов, чтобы все оставили ее в покое. Но она ничего не сказала, и Камилла Боннен де Ла Бонниньер с приклеенной улыбкой и мертвыми глазами продолжала говорить без умолку, пока Алису не позвали в студию.

Там уже были журналист (он пожал ей руку и сказал успокаивающе, что все будет хорошо), автор комиксов с грязью под ногтями и еще один автор, Жоэль Вассёр, который, казалось, чувствовал себя как в собственной ванной.

Прозвучал сигнал, и начался прямой эфир.

Журналист взял интервью у Жоэля Вассёра, потом у автора комиксов, Алиса терпеливо слушала и восхищалась этими людьми, так непринужденно выступавшими на публике. Иногда она замечала, что камера берет ее в кадр, видела свое изображение на маленьком экране под потолком студии, по-прежнему не узнавала себя, но старательно улыбалась. Время шло, и она все меньше представляла себе, что будет отвечать на вопросы, которые ей зададут.

Ее очередь настала неожиданно.

Журналист повернулся к ней, все такой же улыбчивый, все такой же симпатичный, и, после кратких представлений, начал:

— Ваш роман выходит через несколько дней, и о нем уже много говорят. Те, кому посчастливилось его прочесть, называют его главной книгой начала литературного года. Скажите, вы написали эту прекрасную и светлую историю как ответ на драмы, наложившие отпечаток на вашу жизнь?

Алиса сначала не поняла, что он имеет в виду под «драмами, наложившими отпечаток на ее жизнь», и запаниковала, когда до нее дошло, что он намекает на выдумку Тома. Много месяцев никто не заговаривал с ней об этой истории, ни Анн-Паскаль Бертело, ни Камилла Боннен де Ла Бонниньер, ни худенькие девушки с прямыми челками. В конце концов она решила, что все об этом забыли.

Но, оказывается, не забыли!

Она попыталась дать нейтральный ответ:

— Нет… Не думаю… Я начала эту книгу, сама толком не зная зачем, а потом… Потом мне стало казаться, что она овладевает мной.

Журналист покивал.

— Да, это большая удача… Столько радости и нежности при вашей непростой судьбе. Вы воевали на стороне езидских женщин. Вас называли Белой Вдовой.

Алиса отчетливо ощутила, что падает, кровь, циркулировавшая в ладонях и ступнях, в локтях и коленях, отхлынула и свернулась в дальнем уголке ее организма. Стиснув зубы, она пробормотала:

— Знаете, все это… Это теперь позади… Далеко… Как будто этого никогда не было.

Тут снова заговорил Жоэль Вассёр:

— Извините меня, но в вашей истории что-то не сходится. Мне ее рассказали… Пресс-атташе вашего издателя рассказывает ее всем, разумеется, эта история привлекает внимание… Вот только я немного знаю те места, я несколько раз бывал там, когда работал над романом «Глаза без слез», и могу поручиться, что ополчения езидских женщин никогда не было. Женское ополчение было, да, но это были курдские женщины.

Теперь все смотрели на нее: Жоэль Вассёр, журналист, автор комиксов с грязью под ногтями, Анн-Паскаль Бертело и Камилла Боннен де Ла Бонниньер тоже смотрели на нее из-за кулис, камера смотрела своим единственным глазом, темным, круглым и холодным, а за камерой на нее таращились полмиллиона зрителей передачи, среди которых были журналисты, книготорговцы, няня Ахилла и Агаты с Ахиллом и Агатой, и, может быть, Северина, и, может быть, отец Ахилла. А те, кто пропустил прямой эфир, смогут посмотреть запись завтра, послезавтра, когда угодно, смотри хоть целую вечность, коль скоро она поселится на проклятых просторах Интернета.

Повисшая в студии тишина показалась ей до жути долгой, и так же тяжело, точно вековой ледник, эта тишина заполонила ее «я».

Не было мыслей. Не было идей. Как будто бесплодная ночь заменила мозг в ее черепной коробке. Все время, что длилось это молчание, Алиса была убеждена, что никогда больше не сможет произнести ни единого внятного слова.

А потом что-то произошло.

Она не знала, сколько прошло времени, но вдруг в ней зазвучал голос. Добрый, живительный голос произнес несколько слов, проливших ей на сердце бальзам бесконечной любви:

Голос Ким Уайлд взмыл в ней, как голос древнего духа, вызванный к жизни ее отчаянием. И слова «Kids in America», такие радостные и яростные, дали ей силы ответить спокойным голосом:

— Мне нужны были деньги, вот и все. Может быть, никто здесь не знает, что такое нужда в деньгах. Настоящая нужда в деньгах! Не в деньгах, чтобы жить, а в деньгах, чтобы выжить. Было время, чтобы добыть эти деньги, я испробовала все. Я была готова работать, готова делать все, что угодно. Но работы просто-напросто не было. А если и подворачивалась, мне все равно не хватало даже на жизнь. Дело не в том, что я хотела стать богатой, я бы, конечно, не имела ничего против, но это не было моей целью. Просто мир устроен так, как он есть, нельзя прожить в нем без денег. А если вы мне не верите, попробуйте сами. Это просто невозможно. Когда нет денег, это хуже смерти! Недаром столько бедняков кончают с собой! Все лучше, когда есть деньги, все проще. С деньгами жизнь поистине прекрасна. Богатые люди, по-настоящему богатые, знать не хотят таких, как я, бедных. По-настоящему богатые люди сожгут всю нефть до последней капли, выловят всю рыбу до последней рыбешки, все пустят по ветру и построят себе маленький личный рай, изолированный от нашего ада. Они знать нас не хотят. Ну вот, и бедняки вроде меня выкручиваются, как могут, чтобы выжить и прокормить своих детей. Что я и делала! Я выкручивалась. Я отсосала за деньги, вы знаете, что такое CIM? CIM — это пятьдесят евро сверху! И я могла бы еще отсасывать, куда деваться, вот только, когда я стану старше, никто больше не захочет, чтобы я у него отсасывала! Разве что отдельные извращенцы, которые любят старые рты. И знаете, что я сделала? То, что я сделала, гораздо хуже этой лжи про Белую Вдову — я похитила ребенка! Да, я это сделала! Крошечную девочку! Я назвала эту девочку Агатой, потому что не знаю ее имени. Я хотела вернуть ее родителям, но так и не узнала, кто они. Мне бы надо было тоже бросить ее, сдать в полицию, но я не смогла, я люблю эту крошку, я жизнь готова отдать за нее! И эта книга, «Feel Good», была моим последним шансом на спасение, на спасение моего сына, на спасение себя! Поначалу эта книга должна была стать культурным налетом — я хотела что-то сляпать, чтобы обеспечить себя. А потом мне понравилось писать! Я действительно полюбила это дело. И у меня есть замечательный друг, это он придумал всю эту историю про курдских женщин и Белую Вдову… Он сделал это, потому что думал, будто должен это сделать, он считал, что без этого книгу не издадут, а нам нужны были деньги немедленно, иначе нищета, он потрясающий писатель, пишет странные истории, я разозлилась на него, это было глупо с моей стороны, не на него, а на всю эту жестокую и бесчеловечную систему я должна была злиться, а он — он сделал это, чтобы спасти нас. Он сделал это из любви. Никто никогда не доказывал мне так прекрасно свою любовь. Я поняла это в последние месяцы, и еще я поняла, что люблю его. Ну вот, все остальное меня не волнует, эту книгу вы можете сжечь хоть сейчас, если хотите. С меня довольно этого цирка.

Алиса огляделась, все молчали. Она встала и вышла из студии. За кулисами ей навстречу шагнула Камилла Боннен де Ла Бонниньер, ее взгляд был мертвее обычного, и впервые на памяти Алисы она не улыбалась. Алиса подошла к Анн-Паскаль Бертело, обняла ее и сказала просто: «Мне очень жаль».

Она взяла свое пальто и вышла в ночь.

Том стоял перед телевизором, сжав кулаки. Он только что видел в прямом эфире уход Алисы.

После первого момента удивления журналист сумел овладеть ситуацией и начал говорить что-то вроде: «Что ж, думаю, такие вещи случаются…» Но Том не стал слушать дальше, ему было плевать, что скажет журналист. Он выключил телевизор, взял телефон и позвонил Алисе.

Она сняла трубку.

Он сказал ей: «Приходи».

Она ответила: «Иду!»

Через полчаса она пришла: запыхавшаяся, растрепанная, обливаясь потом.

— Дети? — спросил Том.

— Они с няней, — сказала Алиса, — она переночует у меня… Я все равно собиралась ее попросить.

Том поцеловал ее.

Она поцеловала Тома.

И они занялись любовью на диване.

Потом они занимались любовью на обеденном столе, потом на кухонном (рядом с пятном сырости), потом на полу (под засохшим фикусом), потом у двери ванной, потом в ванной, потом в кровати Тома и наконец одновременно уснули.

Наутро Алисе позвонила Анн-Паскаль Бертело и сказала, что ей очень жаль, но Камилла Боннен де Ла Бонниньер де Бомон рвет и мечет, что ее-де «обманули и унизили» и она расторгает контракт.

Книга не выйдет.

Следом она получила электронное письмо из юридического отдела, в котором ей сухо объяснили, что «ложь, касающаяся личности автора, может быть рассмотрена как нарушение гражданского права: обманные действия повлекли за собой согласие, которого одна из сторон не дала бы, не стань она жертвой этого обмана».

Алиса только пожала плечами.

И они с Томом снова занимались любовью: в кровати, на столе после завтрака, за диваном, в кресле и в ванне, полной горячей воды.

Когда Алиса наконец собралась домой, Том спросил:

— Что же теперь будет?

— Понятия не имею.

В этот день после обеда к Алисе наведались социальные службы и полиция.

Трое мужчин в форме и женщина, чьи обведенные темными кругами глаза выдавали привычку к самым дерьмовым ситуациям.

Агату хотели забрать в тот же день и срочно поместить в приемную семью. Алиса очень спокойно спросила женщину: «Почему вы думаете, что Агате будет лучше в приемной семье, чем у меня?» Женщина обошла квартиру, придирчиво оглядела детскую, осмотрела Агату, пытаясь отыскать следы дурного обращения, но ничего не нашла — перед ней был счастливый и здоровый младенец. Она вышла позвонить руководству. Переговоры продолжались добрых четверть часа. Вернувшись, она сообщила, что Агата может остаться у Алисы «временно, потому что на данный момент это лучшее решение для ребенка».

На следующей неделе был назначен следственный судья. Согласившись с мнением социальной службы, он оставил за Алисой, на время расследования, опеку над Агатой.

Несколько десятков сыщиков пытались выяснить, откуда могла взяться маленькая девочка. Систематичность их работы невольно внушала уважение: первым делом отсмотрели камеры, установленные у входа в ясли, но угол не позволял увидеть ту часть тротуара, на которой была найдена Агата. Поле поиска расширили и отсмотрели кадры с четырех десятков камер слежения, расположенных на периметре в два километра вокруг яслей: камеры десятка отделений банков, нескольких фастфудов, супермаркетов, розничного магазина электробытовой техники, магазина видеоигр секонд-хенд и даже секс-шопа. Увы, анализ этих тысяч кадров не дал ни малейшей информации о происхождении Агаты, это привело только к аресту особо опасного джихадиста, случайно оказавшегося в округе.

Сделали анализ ДНК девочки, чтобы найти соответствие в национальной картотеке генетических отпечатков. Это ничего не дало. Запросили помощи у Европола и Интерпола, образец ДНК сверили с картотеками в Бельгии, Германии, Испании, Италии, Румынии, Словакии, Нидерландах, Люксембурге, Венгрии, Чехии, Болгарии, Греции и десятка стран за пределами Европы, но и это тоже ничего не дало.

Повсюду были разосланы объявления о розыске с фотографиями Агаты, переноски, в которой она лежала, когда Алиса ее нашла, и одежек, которые были на ней. Этим объявлением бессчетное количество раз поделились в Фейсбуке и Твиттере. Разумеется, были отклики: один от старушки, страдающей деменцией, которая вроде как узнала свою дочь (на самом деле той было сорок четыре года), другой от сексуального извращенца с ограниченным интеллектом (72 по шкале Векслера) и последний от блогера, который хотел «протестировать работу полиции», чтобы «держать в курсе своих подписчиков» (он собрал сорок тысяч лайков). На этом все.

Тогда одному из следователей пришла идея проверить серийный номер переноски. Это была старая модель марки «Макси-Кози», производства американской компании «Дорел», сделанная в Китае группой «Хэбей Шенхуа» на заводе в Чжанцзякоу (в двухстах километрах к северо-западу от Пекина). Она входила в партию, поставленную в контейнере немецкому оптовику. Ее смогли проследить до розничного магазина в Саарбрюккене, но он разорился, запас товаров был ликвидирован, и не осталось никакой документации. След потерялся.

Наконец, через несколько месяцев, поисковой группе пришлось заключить, что никто понятия не имеет, откуда могла взяться Агата. Не было ни единой ниточки, ни малейшей гипотезы, ровным счетом ничего, словно эта малютка появилась ниоткуда и чудесным образом материализовалась на тротуаре в нескольких метрах от яслей. Тайна казалась такой же непроницаемой, как происхождение жизни на Земле.

Параллельно с этим оживились социальные сети: записью Алисы в «Большом книжном» поделились девять миллионов раз (вплоть до Соединенных Штатов, на сайте «Нью-Йорк тайме», с субтитрами). И эта история женщины, похитившей ребенка, происхождение которого так и не удалось установить, стала предметом множества комментариев, анализов, разборов, рассуждений и дебатов.

На фоне этого медийного шума был вынесен вердикт. Серьезным голосом, с невозмутимым выражением человека, изо всех сил старающегося проявить беспристрастность, судья объявил, что похищение Агаты действительно является тяжким преступлением, но, с учетом различных свидетельств, в частности медперсонала больницы, в которой малютку лечили от менингита, и, главное, с учетом того факта, что ребенок без родителей не может вполне считаться похищенным (по этому последнему пункту разгорелись особенно жаркие дебаты), имеют место смягчающие обстоятельства. Статья была изменена, что позволило судье приговорить Алису к трем годам тюрьмы условно с отбыванием одиннадцати месяцев наказания. Сроки до года исполнению не подлежали, и Алиса осталась на свободе.

Все время, пока шел процесс, проблему опеки обсуждали практически все. Философы в белых рубашках высказывали свое мнение по телевидению, историков и правоведов приглашали в новостные и итоговые программы, детские психологи и психиатры исписали тома. Цитировали Фрейда, Аристотеля, Клода Леви-Стросса, Библию, Коран, Тору и конвенцию ООН о правах ребенка. За всеми формулировками, рассуждениями и концептами стояла, в сущности, одна и та же мысль: если этому ребенку, не имеющему родителей, хорошо там, где он есть, зачем что-то менять?

Тот же судья с тем же серьезным голосом и тем же невозмутимым взглядом оставил Агату Алисе и распорядился узаконить гражданское состояние девочки, которая будет записана под именем «Агата» и фамилией Алисы.

В это же время Ив Лакост предложил Алисе опубликовать «Feel Good». Контракт с издательством Камиллы Боннен де Ла Бонниньер де Бомон был расторгнут, она могла делать с рукописью все, что ей заблагорассудится, и согласилась.

Роман вышел в январе.

Так и осталось неизвестным, была ли тому причиной шумиха, или роман и вправду оказался хорош, но с января по июнь было продано четыреста восемьдесят тысяч экземпляров, и небывалые продажи спасли издательство «Белое дерево» от очередного банкротства.

Алиса отказывалась от всех интервью, не принимала приглашений на книжные салоны и автограф-сессии.

В конце года она получила чек на гонорар, составивший, с учетом прав на карманный формат и на аудиокнигу, за которые отчаянно торговался Ив Лакост, 1 200 000 евро.

Алиса долго таращилась на цифру, написанную на чеке.

Потом она взяла чек и кнопкой приколола его над кроватью.

Он провисел там целую неделю.

После чего она отнесла его в банк.

И наконец перевела 510 000 евро на счет Тома.

Ровно восемь месяцев спустя Алиса стояла и смотрела, как Агата взбирается на маленькую песчаную дюну.

В свои почти два года Агата была на редкость целеустремленной особой. Она карабкалась по крутому склону, песок осыпался из-под ног, она падала, поднималась, отважно лезла дальше, и ее детский взгляд выражал восхищение собственной ловкостью.

Том сделал снимок. Запечатлел момент, тем более незабываемый, что декорацией были сфинкс и пирамиды.

Ахилл долго молчал, как будто в этом вожделенном месте волнение лишило его дара речи. Он подошел к матери, прижался к ней и сказал:

— Спасибо, спасибо, мама!

Позже, вернувшись в отель, они поужинали в саду, из которого открывался вид на закат солнца над Долиной фараонов.

— А что ты теперь собираешься делать? — спросил Том.

— Кажется, мне снова хочется что-нибудь написать… Думаю, я обязательно должна что-нибудь написать, я просто не смогу иначе… Деньги спасли меня от нищеты, но теперь литература должна спасти меня от денег. А ты?

— Не знаю. Боюсь, мне тоже снова хочется писать. Так странно. Никогда бы не подумал, что это со мной случится.

— У тебя есть идеи?

— Может быть… Я мог бы, например, рассказать нашу историю, но изменить пару-тройку деталей… И добавить что-нибудь необычное. Например, генетически модифицированную корову, что-то в этом роде…

— Звучит неплохо!

— Это наверняка не пойдет, но, думаю, мне все равно…

— А мы? — спросила Алиса.

— Мы? Не знаю… Сейчас можно сказать, что мы счастливы.

Алиса пригубила белое вино.

— А сколько оно длится, счастье? — спросила она.

Том чувствовал себя слегка пьяным. Это было приятно.

— В романах счастье длится долго. Очень долго…

Они посмотрели друг на друга. Оба улыбнулись.

Мир вокруг них был все так же ужасен. Безжалостен. Он по-прежнему затевал тысячи подлостей. Был готов оборвать нить любой истории.

Они это знали.

Они об этом помнили.

Но пока что они чувствовали себя хорошо.