Для Данни — моей любимицы из темной академии в реальной жизни.

Теодора

Мой голос заперт в груди, а ключ от него — у отца.

Так всегда бывает, когда он рядом, хотя он бывает нечасто. Я вижу его, может быть, раз или два в несколько лет. Он очень занятой человек и живет в России. Он занимается политикой, хотя я уверена, что он не политик. Я не знаю, потому что он никогда не говорит о работе. Он вообще мало о чем говорит.

А поскольку я получаю образование в Англии, где живу с мамой и бабушкой в их родовом доме, мы с отцом редко видимся.

Иногда мне хочется видеть его чаще. Отчасти я просто маленькая девочка, которой хочется, чтобы папа проводил с ней время и обнимал ее, когда ей грустно или страшно.

Чаще всего я хотела бы вообще его не видеть.

Когда он приезжает в гости, мой отец всегда привозит подарки. Идеальные подарки для идеальных маленьких девочек. Куклы, платья, украшения — все красиво упаковано в пастельную бумагу цвета засахаренного миндаля, перевязано толстой атласной лентой.

Получение подарков — это целый ритуал: я должна взять коробку и поблагодарить его, я должна сесть у его ног в гостиной и медленно потянуть за ленту, чтобы развязать бант. Я должна поднять крышку и деликатно отложить ее в сторону, затем отодвинуть в сторону папиросную бумагу, которая под моими пальцами хрустит, как высушенная кожа.

И наконец, я должна поднять подарок из его пастельного гроба и, расширив глаза, сказать: — Спасибо, папа.

Это самое сложное. Потому что во время всего ритуала мой голос, как мраморное яйцо в горле, душит меня.

Это происходит каждый раз, когда отец оказывается рядом, когда его темные глаза устремлены на меня, а на суровом лице застывает неизменная хмурость. Достаточно улыбнуться ему, чтобы яйцо растаяло и мой голос снова стал моим собственным.

Но мой отец никогда не улыбается.

Поэтому я глотаю и глотаю, пытаясь сдвинуть мраморное яйцо — не получается. И никогда не сдвигается. Когда я говорю, мой голос звучит придушенно и хрипло, как будто я вот-вот заплачу.

Только вот плакать нельзя. Плач навлечет на меня гнев отца так же внезапно, как пробуждение разгневанного бога. Плач разрушит ритуал, который внезапно закончится.

— Я должен смириться с тем, что Бог не дал мне сына, — сказал бы мой отец. — Но я не могу смириться с тем, что Бог дал мне такого слабого ребенка.

Здесь кроется ключ к недовольству моего отца. У него был только один ребенок от моей матери, и он благочестивый человек, слишком благочестивый для разводов и интрижек, поэтому я — его единственный ребенок.

Не сын, сильный, смелый и гордый. А испуганная, слабая девочка, которая с трудом может заставить себя говорить без слез.

Если я не плачу и мне удается поблагодарить его без того, чтобы дрожь моего голоса не перешла в рыдания или хныканье, отец смотрит на меня и кивает тирану.

Так он дает понять, что ритуал окончен, что мое выступление было достаточно хорошим и что я могу удалиться. Я аккуратно кладу подарок в коробку, поднимаю ее, встаю и ухожу, спокойно шагая, хотя предпочел бы бежать.

Вернувшись в спальню, я открываю шкаф, встроенный в стену, и кладу новый подарок поверх старых, где они и живут, нетронутые в темноте.

Гнев отца опутывает меня паутиной страха, которую я никогда не смогу сбросить. Мне трудно говорить с ним, у меня тошнота в животе, когда он рядом, а сон наполнен темными кошмарами.

Но это учит и меня. Как выглядеть идеальной дочерью, как превратить себя в лед, чтобы ни одна эмоция не просочилась сквозь него.

Как запереть свои слезы глубоко внутри и никогда, никогда не выпускать их наружу.

Мне одиннадцать лет, и лето уже почти закончилось. Мой отец приехал из России, чтобы вместе со мной посетить мою новую школу. У него есть список требований и правил, с которыми он хотел бы познакомить директора школы, прежде чем я начну получать среднее образование.

В России моего отца окружает персонал: уборщики, повара, водители, телохранители, секретари и бухгалтеры. Они делают все, что он скажет. Когда он приезжает в Англию, мой отец считает, что все — сотрудники.

Даже тех, кто на него не работает, например официантов в ресторанах, полицейских и учителей. Даже, кажется, директора школ.

Академия Спиркрест — моя новая школа — похожа на место из книги сказок. Когда я впервые вижу ее, у меня перехватывает дыхание, я смотрю на нее широко раскрытыми глазами, как Алиса, попавшая в Страну чудес, или как Певенси, попавший в Нарнию.

Я пытаюсь воспринять все это — вид, ощущения. Красные кирпичи и фасады, увитые плющом. Сосны, ели, шпили, устремленные прямо в синее небо — синее, как российский флаг.

Кабинет директора находится в самом большом здании, в длинном коридоре с полом, выложенным плиткой, как шахматная доска. Стены увешаны портретами учеников в темной униформе, гордые прямые рты, неулыбчивая надменность. На лацканах пиджаков, словно чешуя дракона, поблескивают булавки.

Мой взгляд переходит с портрета на портрет, и грудь вздымается. Я представляю себя в одной из этих рамок: мой рот — прямая линия, темный пиджак сверкает значками.

Однажды, в далеком будущем, директор школы жестом укажет на мой портрет и скажет другой одиннадцатилетней девочке: — Это Теодора Дорохова.

Во время учебы в Спиркресте она была лучшей ученицей. Когда она говорила, все слушали, потому что все, что она говорила, было достойно того, чтобы быть услышанным.

Мой отец, идущий впереди меня, даже не взглянул на портреты. Его шаги длинны и властны. Я смотрю на его затылок, на темные, блестящие волосы, на жесткую шею. На нем черное пальто поверх темного костюма. Его силуэт — это силуэт незнакомца.

Директор школы, мистер Эмброуз, приветствует моего отца у дверей своего кабинета. Мистер Эмброуз одного роста с моим отцом, крупный, внушительный мужчина, но его зелено-карие глаза добры за очками в золотой оправе, а на смуглой коже вокруг рта и глаз глубокие морщины, как будто его лицо привыкло к щедрому смеху.

Он пожимает руку моему отцу и поворачивается ко мне, прося меня добрым и успокаивающим голосом присесть в зоне ожидания за дверью. Мой отец следует за мистером Эмброузом в его кабинет, не удостоив меня взглядом. Дверь закрывается.

Я сажусь лицом в сторону от кабинета мистера Эмброуза. Впервые я замечаю, что в зоне ожидания сидит кто-то еще.

Мальчик моего возраста.

Как только я замечаю его, он полностью завладевает моим вниманием. Я не могу сказать, почему.

Сначала я наблюдаю за ним исподтишка, делая вид, что рассматриваю старые черно-белые фотографии Спиркреста на стене над его головой.

Он сидит очень прямо — у него отличная осанка. На нем темные вельветовые брюки и темный джемпер, хотя погода еще теплая. Его лицо очень серьезное, как у взрослого человека. Он хмурится в густых черных бровях и на губах, которые нежны, как цветы, но суровы, как камень. Его руки лежат на коленях, пальцы сцеплены вместе.

Я выпрямляюсь в своем кресле. Мое — из синего войлока, его — из зеленого. Между нашими креслами стоит стол из глянцевого коричневого дерева, а в углу, под окном, — огромное растение. Из окна, словно бледно-золотая лента, вырывается луч дневного света, заставляя дерево блестеть. Дневной свет не касается меня, но полностью падает на мальчика.

В момент беззаботности я встречаю его взгляд. Он смотрит прямо на меня. В отличие от меня, он смотрит не случайно. Он смотрит целенаправленно и сосредоточенно, как человек смотрит на страницу книги, чтобы расшифровать ее слова. Я растерянно моргаю и задерживаю дыхание.

Мальчик наклоняется вперед и протягивает руку через стол.

— Здравствуй. Меня зовут Закари Блэквуд. Как поживаешь?

Я беру его руку и пожимаю ее. Мой отец находится в соседней комнате; возможно, его сейчас здесь нет, но он слишком близко, чтобы у меня не было ключа к голосу. Он крепко сжат и тверд, мраморное яйцо тяжелеет в моей груди.

Когда я говорю, мой голос дрожит, словно я вот-вот расплачусь. — Здравствуй. Меня зовут Теодора Дорохова. Как поживаешь?

Говорить с ним трудно, но теперь, когда мы завязали разговор, я могу рассмотреть его как следует.

У него черные волосы, тугие локоны уложены на голове. Его кожа гладкая и смуглая, теплого коричневого цвета, как желуди осенью, и глаза тоже карие, почти светящиеся, обрамленные густыми, вьющимися ресницами. Черты лица по-прежнему мягкие, но в них есть мрачная строгость, которая напоминает мне о нарисованных святых в доме моего отца в России или о святых в золоченых рамах в Смольном соборе, куда отец водил меня, когда я приезжала к нему в Санкт-Петербург на девятилетие.

Святые, казалось, обладали напряженной убежденностью, которая заставляла их выглядеть одновременно полными силы и лишенными радости.

Именно так выглядит Закари Блэквуд.

Так же он и говорит. Серьезный, пылкий, невеселый.

Когда я называю ему свое имя, он очень серьезно кивает. Мы пожимаем друг другу руки, как взрослые, и расходимся, оба выпрямляясь в своих креслах.

— Я начну учиться здесь в осеннем семестре, — объявляет Закари Блэквуд. — В Академию Спиркрест принимают только лучших из лучших, так что это большая честь для меня.

Я киваю. — Я тоже буду поступать осенью.

Закари на мгновение сужает глаза и наклоняет голову. Он изучает мое лицо, не пытаясь скрыть свои действия, как будто одновременно оценивает меня и хочет, чтобы я знала, что меня оценивают.

— Тогда ты, наверное, очень умна, — говорит он наконец.

Мне хочется сказать ему, что так оно и есть, но я чувствую, что Закари не поверит мне, если я не предложу каких-то доказательств.

— Я набрала самые высокие баллы на экзаменах "одиннадцать плюс" в своей школе, — говорю я ему.

Он кивает. Он сидит очень прямо и очень спокойно. Меня поражает, как он не дрыгает ногой, не перебирает пальцами и не стучит по подлокотнику. Мне потребовались годы, чтобы научиться хорошо сидеть, не ерзать. Перестань извиваться, как маленький червячок на крючке, — с укором говорила мне мама. Пришлось ли Закари тоже учиться, или он родился спокойным и неподвижным и уже был совершенством?

— Ты, наверное, много читаешь? — говорит он. Это звучит и как утверждение, и как вопрос одновременно.

— Это мое любимое занятие.

Мы смотрим друг на друга. Закари Блэквуд. Значение его имени меняется с каждым мгновением.

Сначала это было Закари Блэквуд — имя, означавшее загадочного мальчика с серьезным лицом.

Теперь это Закари Блэквуд — имя, означающее вызов.

Потому что лицо Закари по-прежнему очень серьезное и спокойное, но в его хмуром взгляде появилась новая тень. Он измеряет меня, взвешивает, кладет поперек себя на весы.

Как черно-белая плитка на полу, так и шахматная доска в голове Закари. Он прикидывает, какой фигурой я являюсь.

Пешка, которой не удастся довести игру до конца? Ловкий конь, который скользит по доске? Или бесполезный король, которого нужно свергнуть?

С ним я уже разобралась.

Это белая ладья. Белая, потому что он сделал первый ход. Я никогда не играю за белых: если ты начинаешь первым, то получаешь преимущество, но это заставляет тебя быть напористым, принимать больше решений, рисковать. Черная сторона — это темная лошадка: вы всегда находитесь на задней линии, но ваши ходы также более обоснованы.

Ладья, потому что она двигается прямо и мощно. Важная фигура, но не совсем ферзь. Он слишком прямолинеен.

— Я только что закончил "Ферму животных", — заявляет Закари. — Может быть, ты слышала о ней?

— Мне очень понравилось, — отвечаю я. — Это была самая короткая книга, которую я прочитала в прошлом году.

Брови Закари слегка вздергиваются вверх. Он не выглядит удивленным — он выглядит обиженным.

— Короткая? То, что она короткая, не значит, что это не важная книга.

— Я прекрасно знаю, насколько важна эта книга.

— Ты уверена? Может, ты не слышала о русской революции?

Мои руки скручиваются в кулаки. Я чувствую, как мой голос становится ледяным и жестким, как бывает, когда я спорю в классе со студентом, который прибегает к грязным трюкам, чтобы вырвать победу. — Я не читала книгу, думая, что она только о животных, если ты это имеешь в виду.

Закари пожимает плечами.

— Я просто подумал, что твой комментарий о том, что книга слишком короткая, возможно, говорит о том, что ты не совсем поняла мысль автора.

— Я никогда не говорила, что она слишком короткая, — отвечаю я самым ледяным тоном. — Я просто сказала, что это самая короткая книга, которую я прочитала в прошлом году.

— Ну, если подумать, большинство книг длиннее, чем "Ферма животных", — без всякого изящества признает Закари. — Даже такая книга, как "Питер Пэн", длиннее.

— Что ты имеешь в виду под "даже такая книга, как Питер Пэн"? — спрашиваю я, сузив глаза. — Что за книга, похожая на Питера Пэна?

Закари делает жест одной рукой. — Ну, ты знаешь. Детские книги.

— А что не так с детскими книгами?

Он коротко рассмеялся. — Во-первых, то, что они предназначены для детей.

— Дети не должны читать?

— Все должны читать.

Я поднимаю брови и спрашиваю сухим тоном: — Но пятилетние дети должны читать книги для взрослых?

Захарий на мгновение замолкает, глядя на меня с напряженным, торжественным выражением лица, как у святых в Смольном соборе.

— Прошу прощения, если я тебя обидел, — говорит он с почти напускной вежливостью. — Я не хотел.

— Ты меня не обидел, — огрызаюсь я.

Мы смотрим друг на друга. Уголок его рта слегка улыбается. Я сразу же понимаю, почему.

Извинения Закари Блэквуда, как и его вопросы, — всего лишь еще один способ проверить меня. Он все еще соизмеряет себя со мной, и одно ясно.

Его извинения — это нападение. Мой гневный ответ — это удар, который он нанес.

Теперь он думает, что знает, что в моей броне есть брешь, думает, что знает, куда можно нанести удар.

Но я быстро учусь. Если Закари однажды найдет брешь в моих доспехах, второй раз он ее не найдет.

Это мое обещание самому себе и первое правило, которое я установил для длинной шахматной партии, которую мы будем разыгрывать в течение следующих нескольких лет.

Закари

Теодора Дорохова станет самым важным человеком, которого я встречу в Спиркресте.

Я понимаю это, как только вижу, что она садится на синее войлочное кресло напротив меня, как только ее глаза окидывают меня взглядом, чтобы посмотреть на картину на стене над моей головой. Ее взгляд проносится надо мной, как звездный свет, как будто он слишком далек, чтобы я мог его почувствовать.

Я пристально смотрю на нее, чувствуя ее важность.

Она маленькая и очень бледная, ее кожа почти прозрачная, как белая ткань, на которую попала вода. На ней синий кардиган с длинными рукавами, но я уже знаю, что на внутренней стороне ее рук будет карта синих вен. Мне не нужно беспокоиться о том, что я увижу это — когда-нибудь я это увижу.

Ее волосы тоже светлые, бледно-золотистые, как солнечный свет зимой. Они длинные и убраны с лица в аккуратные косички. Все в ней нежное и хрупкое, как у фарфоровой куклы. Глаза у нее большие и ярко-голубые. Она еще не красива, даже едва ли симпатична, но она станет такой.

Она станет одной из самых красивых девушек в мире.

Я знаю все это, потому что она особенная.

Я вижу это по ее глазам, когда наши взгляды наконец встречаются, и по тому, как дрожит ее голос, когда она говорит мне свое имя. Теодора Дорохова. Даже имя у нее особенное. Я повторяю его в уме, когда она произносит его. Когда я останусь один, я произнесу его вслух, как я делаю, когда читаю книгу и нахожу особенно приятное предложение. Слишком приятное, чтобы держать его в голове, поэтому я должен произнести его, чтобы почувствовать вкус слов и ощутить их тяжесть и текстуру на языке.

Мы говорим, и чем больше я говорю с ней, тем тверже становится ее голос.

Дрожь ее первого предложения исчезает. Она говорит с идеальной дикцией, с ровным каденсом. Ее голос гораздо выразительнее, чем лицо. Знает ли она об этом?

Наш разговор — это испытание.

Не зря я встречаюсь с этой девушкой именно сейчас, не зря ее не было на летней школе, где я познакомился с другими студентами, которые будут учиться в моем году. Не просто так мы встретились именно сегодня, когда я пришел в случайный день, потому что мой отец встречается с другими губернаторами.

Не зря я первый человек в Спиркресте, который встретил Теодору Дорохову.

Когда наш разговор превращается из дискуссии в спор, я решаю, что пора смириться. Я извиняюсь за то, что обидел ее, хотя знаю, что она не обиделась.

Она отвечает, что я ее не обидел. Ее голос твердый и холодный. В нем есть приятная текстура сосульки, острой, но гладкой.

Думаю, я ее разозлил, но трудно сказать. Надеюсь, что да. У меня такое чувство, что с Теодорой Дороховой придется иметь дело не так, как с другими людьми нашего возраста. С ней придется иметь дело, как со взрослым человеком, как будто играешь в шахматы с большим, а не меньшим противником.

Полагаю, она будет хорошо скрывать свои истинные чувства. Она захочет сражаться со мной, не выходя на поле боя, одерживать свои победы, не появляясь в стычке. Она захочет состязаться со мной, не признавая меня своим соперником.

Она будет сложной, жесткой и холодной, как стальная фигура.

И именно поэтому она станет здесь самым важным человеком. Потому что я никогда не смогу стать лучшим, на что способен, если меня не испытают и не бросят вызов. Герои не становятся легендами, не сражаясь с великой силой, противостоящей им.

Теодора станет этой великой противоборствующей силой.

— А какая твоя любимая книга? — спрашиваю я.

Я не улыбаюсь ей — мне пока не нужно, чтобы она поняла свою значимость. Как и в случае с вражеским королевством, мне лучше сделать так, чтобы Теодора никогда не заметила нападения. Мне нужно держать ее как можно дольше неподготовленной, на задней ноге. Я должен заставить ее оступиться, запутаться, собраться. Ее поражения станут моими победами.

— Моя любимая книга — "Питер Пэн", — отвечает она. Ее голос приятно резок. Мне хочется прижать его к коже и посмотреть, не забрызгает ли он кровью. — А у тебя какая?

У меня нет любимой книги. Чаще всего, когда я читаю, я заставляю себя. Заставляю себя продираться сквозь плотную прозу, делая паузы каждые пять минут, чтобы посмотреть слова и ссылки. Я никогда не читаю книги, которые легко понять, — я бы не уважал себя, если бы читал те романы и комиксы, которые читают мои сверстники. Магия, шпионы-подростки и супергерои.

Я читаю, потому что я сын лорда и леди Блэквуд, а это значит, что я должен быть лучше всех остальных. Мое превосходство требует превосходного интеллекта. Поэтому я читаю, но никогда не для удовольствия.

— Моя любимая книга — "Граф Монте-Кристо".

Это только полуправда. Мне понравился "Граф Монте-Кристо", и я часто думаю об этой истории. Что может не нравиться в упорстве мести? Но это также огромная книга, и теперь Теодора Дорохова не сможет смотреть на меня свысока за то, что я читаю короткие книги.

Она улыбается — маленькой, сдержанной улыбкой, но первой, которую я вижу на ее лице.

Странная штука — ее улыбка. В ней есть свет, но нет тепла, как в холодном отблеске лунного света.

— О, — говорит она, — Я вообще-то…

Затем дверь в кабинет мистера Эмброуза открывается, и голос Теодоры угасает, как погасшее пламя свечи.

Вместе с ним угасает и улыбка.

Перед выходом мистера Эмброуза стоит мужчина. Мужчина, с которым приехала Теодора. Я могу только предположить, что это ее отец, хотя он совсем на нее не похож. Темные волосы, жесткие глаза и грубая, неприятная сила большого уродливого фабриканта.

Теодора смотрит на него, ее рот все еще открыт. В ее голубых глазах застыло выражение, которое я не могу ни прочесть, ни понять. Я бы предположил, что это страх, если бы мне не казалось столь неправдоподобным, что кто-то может так бояться собственного отца.

Мистер Эмброуз прощается с мужчиной, затем улыбается Теодоре. — Пока до свидания, Теодора. Увидимся первого сентября.

Она отвечает ему улыбкой, но это не совсем улыбка. В ней нет света, даже холодного отблеска лунного света. Она лишь тупо растягивает губы.

— Идем, — приказывает мужчина, не глядя на нее.

Он уходит. Теодора стоит. Ее пальцы скрючились на концах рукавов, крепко сжимая шерсть. Не говоря ни слова, она спешит за мужчиной.

— Приятно познакомиться, Теодора, — говорю я ей, когда она проходит мимо меня.

Она поворачивается и удивленно смотрит на меня. Ее глаза расширяются, но она ничего не говорит. Затем ее взгляд скользит по мне, и она исчезает за углом.

— Она очень умна, мистер Эмброуз?

Мистер Эмброуз поворачивается ко мне со странной улыбкой. — Очень умная, Закари. Так же умна, как и ты.

Я киваю, его слова подтверждают торжественность, которую я чувствую, ощущение того, что Теодора особенная.

— Этот человек — ее отец? — спрашиваю я.

Мистер Эмброуз медленно кивает, бросив последний взгляд на коридор. — Да, это он.

Он неожиданно улыбается.

— Когда она приедет в сентябре, я бы хотел, чтобы ты сделал так, чтобы она почувствовала себя желанной гостьей, Закари. Помоги ей освоиться, убедись, что с ней все в порядке, присмотри за ней. Ты сможешь это сделать?

— Конечно, сэр.

— Ты обещаешь?

— Клянусь, сэр.

Я произношу это как клятву — и чувствую себя как клятва.

Тяжесть его ложится на меня, как клинок на плечо рыцаря. Мистер Эмброуз только что возложил на меня священный долг — слишком важное задание, чтобы поручать его кому-то другому. Это обязанность и честь, от которой я никогда не откажусь и не подведу.

Теодора

Мой отец не говорит, пока мы не садимся в машину.

Мы сидим сзади, бок о бок, и все мое тело напряжено от волнения. Перегородка, отделяющая нас от водителя, закрыта, и мы оказываемся изолированными в унылой тишине машины. Двигатель едва слышно гудит, вокруг нас стоит низкий рокот, подчеркивающий тишину. За затемненными окнами пейзаж лишен красок, синева неба потускнела до тускло-серого цвета.

Я сижу и смотрю в окно, заставляя себя не ерзать. Отец сразу же заметит это — он воспримет это как признак слабости, как признак неполноценности.

— Знаешь, почему я отправляю тебя в Академию Спиркрест? — спрашивает он.

Его голос глубок и резок. Как и я, мой отец получил образование в Англии, но у него до сих пор густой северный русский акцент, который он приобрел, живя и работая в Санкт-Петербурге и Москве.

Я не отвечаю. Мой отец не задает вопросов, на которые хочет получить ответы. На уроках английского языка я узнал, что так называется риторический вопрос.

Вопросы отца, как и его присутствие, требуют от меня только молчаливого послушания.

— Я отправляю тебя туда, потому что хочу, чтобы ты получила самое лучшее образование. Я хочу, чтобы ты была умной, хорошо говорящей, утонченной. Ты моя дочь — ты носишь мое имя. Все, что видит мир, глядя на тебя, — это продолжение меня. Как мои машины или дома. Я покупаю свои машины у лучших производителей, а мои дома проектируют лучшие архитекторы. Это то же самое, что отправить тебя в лучшую школу.

Я уже знаю все это, — хочу сказать я ему. Я уже знаю, что должна быть лучшей, потому что ты обладаешь только лучшими.

Я не могу сказать этого, даже если бы хотела. Я сижу жестко и прямо, не более чем предмет на его стороне.

— А теперь позволь мне назвать тебе несколько причин, по которым я не могу отправить тебя в эту школу.

В его голосе звучит тьма, как тяжелые черные тучи перед тем, как гром раскалывает небо. Он делает паузу, потому что вот-вот дойдет до сути, которую хочет донести, и важно, чтобы я обратил на это внимание.

— Я отправляю тебя в эту школу не для того, чтобы ты выросла шлюхой.

Он выплевывает это слово так, словно в его устах это яд.

— Я отправляю тебя в эту школу не для того, чтобы ты сидела и красовалась перед мальчиками и мужчинами. Ты — Теодора Дорохова, и твоя репутация — моя. Я бы не хотел, чтобы обо мне говорили, что я шлюха, так же как и о вас. Ты знаешь, что такое шлюха?

Мой голос звучит так тяжело, что я не могу даже сглотнуть. Я загибаю пальцы вокруг рукавов кардигана, крепко держась за них, надеясь, что не задохнусь. В моих глазах горит огонь, словно я собираюсь заплакать, но я знаю, что не могу этого допустить.

Я уже навлекла на себя гнев отца — мои слезы лишь приведут его в ярость.

Я качаю головой, отказываясь.

— Шлюха — это женщина, которая отдается мужчинам. Есть много способов стать шлюхой, Теодора, но есть только один способ быть чистой. Ты не должна позволять мужчинам прикасаться к себе, ни в коем случае, пока не выйдешь замуж. Ты поняла?

На этот раз я киваю. Мой кивок говорит то, что я не могу сказать.

Да, папа, я понимаю.

Я должна быть именно такой, как ты говоришь.

Только так я смогу уберечься от твоего гнева.

Отец поворачивает голову и смотрит на меня. Я не хочу смотреть на него: встреча с его взглядом причиняет боль, как прикосновение к огню. Но если я этого не сделаю, его гнев усилится.

Поэтому я поднимаю на него глаза; я молюсь всем святым во всех соборах, чтобы они помогли мне сдержать слезы, запертые в груди.

Я выдерживаю взгляд отца столько, сколько ему нужно.

— Тот мальчик, с которым ты разговаривала, — говорит он. — Он может быть сыном дворянина или миллиардера — неважно. Как и ты, он женится, когда достигнет совершеннолетия. Он будет выполнять свой долг ради семьи, ради своего имени. Но до этого он, возможно, захочет вкусить свободы, узнать, что ему нравится. Он — и все мальчики здесь. Они все похожи на тебя, но ты не похож на них. В этом мире у мужчин больше свободы — это несправедливо, и если бы тебе повезло родиться мальчиком, тебе не пришлось бы терпеть эту несправедливость. Если бы ты родилась мальчиком, мне не пришлось бы говорить с тобой об этом. Потому что мальчиков-мужчин нельзя погубить так, как это могут сделать женщины. Ты понимаешь?

Я киваю. Я смутно понимаю, о чем говорит мой отец. Он говорил об этом раньше, как и моя мать.

Они говорят о беременности. В одиннадцать лет я едва могу представить себе такое понятие. В одиннадцать лет этот страх не приходил мне в голову.

Но в сознании моих родителей этот страх вполне реален.

— Ты будешь учиться в этой школе до тех пор, пока не станешь взрослой женщиной, — окончательно объявляет мой отец. — В это время, Теодора, ты останешься хорошей девочкой, какой всегда была. Ты не будешь бросать свое внимание на всех, кто этого добивается. Ты не будешь ходить на свидания, как это могут делать другие ученики твоего класса. Ты не будешь целоваться с мальчиками, прикасаться к ним или каким-либо образом отдаваться им. Ты должна пообещать мне, Теодора. Обещай мне, что будешь поступать правильно, даже если это будет трудно. Это единственное, о чем я прошу тебя.

Я пытаюсь сглотнуть, но мраморное яйцо в моем горле так велико, что я могу проглотить его только с большим, громким глотком. Звук получается почти слишком громким. Глаза отца сужаются.

— Обещай мне. Сейчас же.

— Я обещаю, — пытаюсь сказать я. Но слова застревают. Я смотрю на него в панике.

Я знаю, что он хочет, чтобы я заговорила, но я не могу. Как бы мне хотелось. Я бы взяла с него обещание и сказала бы ему все остальное, что застряло у меня в горле.

Я не шлюха. Я просто девушка. Я не делала ничего плохого. С Закари Блэквудом я говорила только о книгах. Я не сделала ничего плохого. Он заговорил со мной первым. Я не шлюха и никогда ею не стану.

— Скажи. Это, — вырывается у него.

Его рука вырывается, сжимая мою руку так крепко, что из моего горла вырывается звук боли. Вслед за этим я произношу. — Я обещаю, папа.

Мой голос едва превышает шепот. Но для отца этого достаточно. Он отпускает меня, отпихивая от себя, как отвратительную тварь.

— Хорошо. Нарушишь это обещание, Теодора, и я буду наказывать тебя за это до конца жизни.

В мой первый день в Спиркресте я вместе с другими учениками седьмого класса стою у актового зала в ожидании вводного собрания. Я не смотрю на других учеников, я стою прямо и неподвижно, ожидая, когда учителя скажут нам идти внутрь.

Мои косы так туго заплетены, что болит голова. Моя форма, словно жесткая броня, облегает мое тело, а новенькие туфли жмут мне ноги.

Учителя открывают двери, и мы входим в актовый зал. Под ногами блестят половицы, а темно-синие сиденья выходят на огромную сцену. Над ней возвышается резная арка, покрытая портретами, похожая на иконостасы в русских соборах.

Мистер Эмброуз открывает собрание. Он приветствует нас в Спиркресте речью об академическом мастерстве, о важности образования и научных занятий. Он говорит о том, что знания — это не только пища для мозга, но и пища для души.

Когда он говорит, мне кажется, что он обращается только ко мне.

После собрания нам раздают карты кампуса и расписания. Снаружи учителя помогают студентам, указывая им на различные здания и дорожки.

На синем небе ярко светит солнце — все еще чувствуется лето, хотя уже наступила осень.

Студенты объединяются в небольшие группы. Я слышу их разговоры.

— О, вы тоже в классе мисс Бейли? Давайте пойдем вместе.

— Мы идем в главное здание, а вы идете туда же?

— Моя классная комната тоже находится в здании искусств, я пойду с вами.

Я опускаю взгляд на бумаги в своей руке. Я нахожусь в аудитории профессора Мекардо в главном здании. Я открываю карту кампуса и смотрю на крошечные иллюстрированные здания и дорожки. На карте все они выглядят такими маленькими, но на самом деле Спиркрест огромен, почти как собственный город.

— Привет, Теодора.

Я поднимаю глаза, хотя уже узнаю голос, который говорит со мной. Не голос, а тон голоса.

Хорошо поставленный, напряженный, немного мрачный.

Школьная форма Закари безупречна, его лицо так же серьезно, как и в последний раз, когда я его видела. Вместо того чтобы держать расписание и карту в руках, как другие ученики, он носит их в нарядной коричневой папке.

— Хочешь, я помогу тебе сориентироваться? — спрашивает он.

Я отшатываюсь от него, как будто меня ударили, и делаю два быстрых шага назад. У меня сводит живот. Мой отец уехал в Россию больше недели назад. Он никак не может быть в Спиркресте — он даже не в Англии.

И все же мне кажется, что он стоит прямо у меня за спиной и наблюдает за мной со своим грозным лицом. Ждет, чтобы увидеть, что я сделаю.

Ждет, чтобы убедиться, что я шлюха.

Каждая частичка меня превращается в лед. И мой голос тоже, когда я отвечаю Закари.

— Мне не нужна твоя помощь, спасибо.

— Ты уверена? — Он наклоняет голову. — Ты выглядишь потерянной, и я был здесь летом, так что я могу…

— Я в порядке. — Мой голос твердый и жесткий. Почему так не могло быть, когда я была в машине с отцом? — Я знаю, куда иду.

— Хорошо. — Он вежливо улыбается. — Надеюсь, ты хорошо устроилась. Хочешь, я провожу тебя до твоей формы?

Внутри меня паника, которую я не могу описать. Ужас, гнев, тревога, сожаление и ужасный, тошнотворный страх.

— Я бы хотела, чтобы ты оставил меня в покое. — Я смотрю прямо ему в глаза. — Спасибо.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Я забыла, какой у него приятный цвет глаз: глубокий, насыщенный карий, на несколько тонов темнее, чем коричневый цвет его кожи. Его глаза — самая теплая часть его тела, но в них недостаточно тепла, чтобы растопить лед в моих словах.

Чтобы растопить лед, которым я наполнила себя.

Он выпрямляется, как солдат, возвращающий себе самообладание.

— Прости, что побеспокоил тебя.

Его тон жесткий и формальный.

Он разворачивается и уходит, а я спешу в противоположном направлении. Я все еще не знаю, куда идти, и в итоге прихожу на форму с опозданием.

Я не разговариваю с Закари до конца седьмого года.

Это нелегкий год. Я с трудом завожу друзей, да и работать стало сложнее, ведь мы перешли в среднюю школу. Я трачу много времени на учебу, стараясь не отставать и быть уверенным, что успеваю достаточно хорошо, чтобы оставаться в лучших классах по каждому предмету.

Иногда я вижу Закари в коридорах, на уроках или во время собрания. Он всегда выглядит одинаково: форма безупречна, вьющиеся волосы коротко и аккуратно уложены, выражение лица напряженное и серьезное. Когда мы пересекаемся, он смотрит на меня, но никогда не заговаривает со мной.

Я всегда отворачиваюсь первой.

В конце седьмого года в главном коридоре Олд-Мэнора в огромных стеклянных витринах вывешиваются результаты летних экзаменов. Я не пытаюсь просмотреть списки; я просто смотрю на самый верх, где, как я знаю, будет мое имя.

По каждому предмету в верхней строке написано одно и то же.

#1: Захари Блэквуд и Теодора Дорохова.

Закари

Теодора Дорохова не подпускает меня к себе.

Она как Белоснежка в стеклянном гробу: я вижу ее совершенно отчетливо, но никогда не могу до нее дотянуться. Как Белоснежка с огрызком отравленного яблока в горле, Теодора словно застыла в каком-то спящем состоянии, ожидая пробуждения.

Может быть, ждет, пока кто-то другой ее разбудит.

Весь седьмой год я наблюдаю за ней издалека. Мы обе оказываемся в лучших группах по всем предметам, а это значит, что чаще всего мы учимся в одном классе. Я вижу ее в коридорах, в столовой младшей школы. Иногда я даже вижу, как ее бледная фигура, словно фантом, движется по дорожке на территории школы или пересекает зеленые лужайки.

Иногда наши глаза встречаются. Она ничего не говорит. В ее глазах нет ненависти и неприязни — но от этого не легче догадаться, почему она отказывается видеть меня рядом с собой. Это лишь усложняет задачу, словно ученый, пытающийся выдвинуть теорию, имея слишком мало доказательств.

Когда наш первый семестр в Спиркресте почти закончился, мистер Эмброуз оставил меня после последнего собрания семестра.

— Похоже, ты неплохо устроился в академии Спиркрест, Закари.

Я киваю. — Думаю, да, мистер Эмброуз. Учителя здесь предъявляют высокие требования. Я стараюсь изо всех сил соответствовать им.

Мистер Эмброуз улыбается и кладет руку мне на плечо. — Я знаю, что это так. Ты произвел прекрасное первое впечатление на всех своих учителей, Закари. Я слышу только самое лучшее.

Моя грудь вздымается от гордости. Я не удивлен, что услышал это — я очень много работал для этого.

— А как насчет Теодоры? — спрашивает мистер Эмброуз. — Ты присматривал за ней, как мы и договаривались? Она хорошо устроилась?

Я делаю паузу, прежде чем ответить. Отец учил меня: отвечая на вопрос, открывай рот только тогда, когда уверен в своем ответе. Открыть рот, не зная ответа, — самый верный способ поспешить и наговорить глупостей.

Мой отец был прав. Каждый день своей жизни в Спиркресте я наблюдаю, как мои сверстники открывают рот, не зная ответа, и торопятся сказать какую-нибудь глупость.

Итак. Ответ на вопрос мистера Эмброуза.

Следил ли я за Теодорой? Конечно, это был мой священный долг, не так ли? Да и как я мог не следить за ней, когда мой взгляд притягивается к ней, как мотылек к огню?

Чувство, возникшее у меня во время той первой встречи, — что она особенная, — никогда не проходило. Со временем оно только усилилось. Теодора — особенная, и мистер Эмброуз попросил меня присматривать за ней, а это тоже кое-что значит.

Что бы ни приводило в движение события нашей вселенной — Бог, судьба, космос, — оно не просто так выбрало меня для этой задачи.

Если Теодора хочет, чтобы я не подходил к ней, это не значит, что я должен отказаться от своей миссии. Я могу дать ей то, что она хочет, и при этом не нарушить свой долг. Мне не придется говорить с Теодорой ни слова, если она того пожелает, но если с ней что-то случится в Спиркресте, я буду знать. Я был бы рядом, если бы она нуждалась во мне.

Так Теодора хорошо устроилась? Это хочет знать мистер Эмброуз. Кажется, он беспокоится о ней. Я его не виню.

— Теодора очень много работает, мистер Эмброуз, — наконец говорю я. — Она теперь во всех лучших наборах.

Мистер Амброуз улыбается и медленно кивает, как будто глубоко задумавшись.

— Я предчувствовал, что так и будет. — Его взгляд снова фокусируется на мне, и он приподнимает бровь. — Она тебе нравится?

Трудно сказать. Теодора тихая и сдержанная. На уроках она держит свои ответы при себе и никогда не поднимает руку. Когда учителя выбирают ее для ответа на вопрос, решения задачи или высказывания своего мнения по теме, она дает короткие, вдумчивые ответы без подробностей.

— Я еще не уверен, мистер Эмброуз. Думаю, мы узнаем это в конце года.

— Что ж, желаю вам обоим удачи. Думаю, вы оба могли бы помочь друг другу.

Я вежливо улыбаюсь мистеру Эмброузу. Теоретически он прав. Мы с Теодорой могли бы помочь друг другу — сколько великих достижений в истории было вызвано соперничеством?

Но Теодора сейчас, похоже, сама себе башня из слоновой кости. Башня из слоновой кости внутри башни из слоновой кости Академии Спиркрест — впечатляющее достижение, на самом деле.

К сожалению для меня, трудно конкурировать с тем, кто отказывается даже признать твое существование.

Но я терпелив. Как два небесных тела, связанных одной гравитацией, мы с Теодорой никогда не сможем избежать друг друга.

В этом я уверен.

В конце седьмого класса я осматриваю доски с результатами экзаменов для каждого класса. Я не удивлен, обнаружив свое имя в верхней части каждой доски, но больше, чем следовало бы, я удивлен, обнаружив рядом с ним имя Теодоры.

Закари Блэквуд и Теодора Дорохова.

Я бы предпочел, чтобы мое имя стояло отдельно на самом верху — подтверждение моего интеллектуального превосходства над сверстниками, — но видеть свое имя рядом с именем Теодоры как-то правильно.

Наши имена хорошо смотрятся вместе.

Важно. Значительно. Мощно.

Когда я возвращаюсь домой тем летом, родители спрашивают меня о летних экзаменах. Они спрашивают меня за ужином в первый день каникул; они даже не пытаются сделать вид, что это не самый важный вопрос в их голове.

Я говорю им правду — что я занял первое место вместе с другим учеником. Моя мама поднимает брови.

— О? — В ее голосе звучит удивление. — Как странно. Твоя сестра была первой во всех классах — может быть, в ее школе академические рейтинги составляются по-другому?

Я смотрю через стол на Захару. Она на два года младше меня, но это никогда не мешало нашим родителям оказывать на нее такое же давление, как и на меня.

Если уж на то пошло, они разработали хитроумную систему. В этой системе я никогда не могу победить, меня постоянно шантажируют потенциальным унижением от того, что моя младшая сестра каким-то образом превзойдет меня. И Захара тоже никогда не может победить, ее постоянно заставляют соревноваться с братом, который старше ее на два года.

Это система, созданная для того, чтобы мы постоянно соревновались, но никогда не побеждали. Но эта система не настолько умна, чтобы работать на нас.

Потому что в холодной враждебности нашей домашней жизни у нас с Захарой есть союз, выкованный из мрамора и золота.

Я прикрываю ее спину, а она — мою. Я знаю, что это никогда не изменится — ни сейчас, когда я уезжаю в Спиркрест, ни когда она уезжает в частную школу для девочек во Франции, ни когда мы оба будем учиться в университете, ни когда однажды мы оба будем жить своей собственной жизнью, где бы мы ни находились по всему миру.

— Поздравляю, Захара, — говорю я. — Это потрясающее достижение — я горжусь тем, что являюсь твоим старшим братом.

Захара слегка улыбается и опускает взгляд в свою тарелку, что она всегда делает, когда пытается не смеяться.

Мама хмурится. — Я не это имела в виду, Захара.

— Я знаю, мама. — Я смотрю на нее самым серьезным взглядом. — Не волнуйся. Я обещаю, что в следующем году буду работать усерднее. А летом буду ходить к репетиторам.

Она кивает, немного успокоившись, и бросает взгляд на моего отца, взгляд, похожий на передачу эстафетной палочки в эстафете.

— Не забывай, сынок, — его голос глубокий и гравийный, как, надеюсь, и мой когда-нибудь, — быть великим хорошо, но быть лучшим — еще лучше.

— Я не забуду, — говорю я.

Как я могу? Он говорит мне это с тех пор, как я достаточно подрос, чтобы ходить.

Эта фраза словно выгравирована в моем сознании.

В 8-м году я делаю то, что обещал родителям.

Я учусь усерднее и дольше. Каждую свободную минуту я провожу в библиотеке или в своей комнате, штудируя книги. Я читаю с жадностью, обо всем, даже о том, в чем еще не могу разобраться. Дни я провожу в кружках после уроков, призванных быстрее развить мой мозг и расширить круг навыков, а выходные посвящаю дополнительным домашним заданиям.

Во время каникул я чередую своих репетиторов, чтобы имитировать школьное расписание, и прошу их всех задавать мне домашние задания.

В течение семестра я преуспеваю во всех своих занятиях.

К сожалению, Теодора тоже.

Трудно сказать, как ей это удается. Возможно, она делает то же самое, что и я: тратит каждую минуту своего времени на учебу, работу и чтение. Или же она — один из тех вундеркиндов, которые рождаются с необыкновенным умом. Но так или иначе, в каждом задании, в каждом проекте и на каждом экзамене по всем предметам Теодора всегда борется со мной за первое место в классе.

Иногда она побеждает: она получает более высокий результат, чем я, за поэтический блок на уроке английского языка, она побеждает меня на экзаменах по биологии и религиоведению. Я несколько раз побеждал ее по математике, физике и географии. По истории и языкам мы оба довольно стабильно выходим в лидеры.

Все это происходит, а вместе с этим происходит и кое-что еще.

Теодора меняется.

Сначала я не могу понять, как именно. А потом, в один прекрасный день, я вдруг понял, что дело в ее внешности.

Однажды, совершенно случайно, мы оба стоим в очереди перед классом английского языка, ожидая учителя. Я стою у двери, она — у окна, ее глаза остекленели и устремлены на точку, которая, кажется, находится далеко за окном и в то же время не проникает сквозь стекло.

И тут я замечаю это.

Ее волосы больше не заплетены в две длинные косы, которые она носила в тот день, когда я впервые увидел ее у кабинета мистера Эмброуза, — именно так она носила волосы весь седьмой год. Вместо этого верхняя часть волос перевязана белой лентой, завязанной в бант, а остальные ниспадают по спине, словно река бледно-золотистого цвета. На веках у нее розовые тени, а губы блестящие, цвета малины.

В ушах — крошечные серебряные звездочки, а сумка у нее дизайнерская. До сегодняшнего дня я ничего из этого не замечала, и даже не знаю, как. В какой-то момент Теодора стала выглядеть по-другому, а я не замечала, потому что все это время была слишком занята тем, что пыталась не дать ей победить меня по всем предметам.

Я думал, что уделяю ей внимание, но я ошибался.

Я обращал внимание только на то, что мне нужно было делать, чтобы не отстать от нее.

Я обращал внимание только на себя.

Теодора

Когда я в первое лето вернулась из Спиркреста, мои мама и бабушка посмотрели на меня, обменялись взглядами, а потом мама спросила: "В твоей школе не подают здоровую пищу?".

Я сразу понимаю, что она имеет в виду, и стыдливо опускаю голову.

— Да, мамочка.

— Возможно, ты ешь немного больше, чем следует, — замечает мама легким тоном.

Если мой отец — владелец предмета, которым являюсь я — куклы Теодоры Дороховой, — то моя мама — его создатель. Именно она заботится о том, чтобы каждый раз, когда отец видит меня, он был доволен тем, что она преподносит. Именно она следит за тем, чтобы я выглядела маленькой и милой, чтобы мои волосы были длинными и расчесанными до блеска, чтобы мои платья были чистыми и радовали глаз.

Возможно, это потому, что мой отец винит ее в том, что она родила ему девочку, и теперь моя мать должна искупить это предательство.

А может, дело в том, что, когда она росла, ее собственная мать не давала ей стричь волосы, тщательно отмеряла порции и наказывала, если осанка была не прямой.

— Я буду осторожнее, — говорю я ей. — Обещаю.

— Нам придется придумать для тебя небольшой план диеты. — Тон моей мамы бодрый, и она слегка сжимает мою щеку. — Ничего слишком строгого, конечно. Я не хочу, чтобы у тебя были нездоровые отношения с едой.

Это магическое предложение, которое она всегда произносит, словно заклинание, отпугивающее расстройства пищевого поведения. Моя мама смертельно боится, что я буду выглядеть не так идеально, но она также смертельно боится, что какой-нибудь британский таблоид обвинит меня в расстройстве пищевого поведения.

Поэтому я киваю, соглашаюсь и делаю все, что она говорит. Тем летом она водит меня по магазинам, перебегая из одного дизайнерского магазина в другой, чтобы у меня были идеальные сумки, идеальные туфли, идеальная одежда. Она водит меня к эстетисту, чтобы подкрасить ресницы, потому что они слишком светлые, чтобы удалить тонкий пушок бледных волос с верхней губы, рук, ног.

В зеркале мое отражение меняется день ото дня, становясь все более гладким, блестящим и красивым.

И еще более кукольным, чем прежде.

В восьмом классе я открываю для себя поэзию.

Я не имею в виду, что изучаю ее впервые. Я узнала о стихах в начальной школе; в пятом классе мы даже писали хайку. В 7-м классе мы тоже изучали стихи в Спиркресте — полдня посвятили изучению военных стихов разных времен и культур.

Но я открыла для себя поэзию, когда училась в восьмом классе.

Поэзия — это как предмет, который я видела раньше, но никогда не рассматривал по-настоящему. И вот однажды я увидела ее истинную форму, огромную и почти захватывающую дух красоту. Я открыла для себя поэзию, и она наполнила мое сердце невыразимым чувством.

Ожидание уроков английского стало мучительным. Я была слишком нетерпелива. Я хотела читать все время, наполнять ею свой мозг. Я ходила в библиотеку Спиркреста, мое любимое место в кампусе. Секция поэзии там занимала почти целый этаж, что казалось вполне уместным.

В конце восьмого класса я открыл для себя Джона Китса и однажды открыл первую страницу его "Эндимиона". Это стихотворение достаточно длинное, чтобы стать книгой, и я знаю, что оно будет особенным.

Первые строки останавливают меня на месте.

— Красота — это радость на века: Ее прелесть возрастает; она никогда не превратится в ничто…

Я перечитываю эти строки снова и снова, сердце замирает.

Красивые вещи не уходят в небытие. Эта истина сильно задевает меня, потому что ее долгое время пыталась привить мне моя мама.

Эту истину уже понимают другие девочки из моего класса. Они знают, что красота придает им значимость, что она не позволит им быть никем. Именно поэтому они смотрят обучающие программы на своих планшетах и часами напролет учатся делать прически, макияж, узнают, как сделать кожу красивой, чистой и сияющей.

Я всегда считала, что моя красота должна исходить изнутри меня — из моего характера, моего ума и моей души. Но я ошибалась. Мои сокурсники знали это. Моя мать знала это. Даже Китс, такой чувствительный и эрудированный, как он, знал это.

В тот год я начала обращать внимание на свое отражение в зеркале. Не позволяя своему взгляду соскользнуть с кукольной фигурки, стоящей там, а действительно обращая на нее внимание, тщательно ее изучая. Каждый день я спрашиваю себя: красива ли эта вещь, или она уйдет в небытие?

Поэтому я перестаю заплетать волосы в косы и начинаю завивать концы, завязывая их в атласные ленты, которые купила моя мама. Я очищаю кожу и начинаю ухаживать за ней, наношу макияж, чтобы подчеркнуть свои черты, которые слишком просты, чтобы быть красивыми. Я внимательно слежу за своим телом и тщательно отмеряю порции, отказываясь от сладостей и десертов.

Следующим летом, когда я приезжаю домой, моя мама останавливается у подножия лестницы, чтобы посмотреть, как я спускаюсь к ней.

— О, Теодора! Ты такая красивая!

Ее глаза, такие же голубые, как и мои, широко раскрыты, а розово-розовый рот округлился. Она совершенно искренна. Я знаю это, потому что ей никогда бы не пришло в голову лгать мне, просто чтобы быть милой. И потому что она никогда раньше не называла меня красивой.

Этот момент укрепляет в моем сознании две вещи.

Во-первых, моя работа приносит плоды. Я отказываю себе в десертах и сладостях, каждый вечер тщательно слежу за зеркалом в поисках любых признаков несовершенства, которые необходимо искоренить, часами примеряю новый макияж, чтобы найти идеальный баланс: выглядеть красиво и при этом не выглядеть так, будто я пыталась сделать себя красивой. Ношу дизайнерскую одежду и аксессуары, укладываю волосы волнами с помощью щипцов для завивки.

Все это время и усилия были потрачены не зря.

Второе — и самое важное — что Китс был прав.

Я становилась красивой и, как следствие, наконец-то обретала ценность в глазах матери.

Пока еще не совсем достойной любви. Но впервые я чего-то стоила.

А вот в девятом классе все становится сложнее.

Быть умной и красивой — это не просто так. Они оба требуют огромной работы.

Есть столько, чтобы хватало энергии, но не набирать вес.

Вставать достаточно рано, чтобы умыться, сделать макияж, причесаться, но при этом оставаться допоздна, чтобы успевать посещать кружки после уроков, делать домашние задания и читать.

Быть достаточно общительным, чтобы завязать дружбу и стать популярным, но при этом всегда быть достаточно сосредоточенным, чтобы произвести впечатление на всех своих учителей.

Упорная работа приносит свои плоды. В девятом классе у меня впервые появились друзья. Не настоящие друзья, конечно. Настоящая дружба — та, о которой я читала в книгах и стихах, — это глубокая, искренняя связь. Настоящая дружба — это преданность, товарищество, связь.

Но это не дружба в Спиркресте.

Моя дружба в Спиркресте — это дружба с самыми красивыми, самыми популярными девушками: Серафиной Розенталь, Камиллой Алави, Кайаной Килберн и Жизель Фроссар. Это дружба по расчету, как и дружба, которую всю жизнь поддерживала моя мать. Мы становимся девочками, о которых все говорят, девочками, с которыми хочет сидеть каждая вторая девочка в году.

Я очень хорошо понимаю последствия популярности. Как и красота и ум, это обоюдоострый меч. Вы многое получаете от нее, но это то, что нужно поддерживать.

Сейчас мне приходится много работать, чтобы быть красивой, много работать, чтобы быть умной, и много работать, чтобы быть популярной.

Поэтому я меньше сплю и больше работаю. Всегда есть над чем работать. Новые способы быть популярной, новые книги для чтения, больше домашних заданий, больше общения.

Всегда есть чем заняться, и чем больше я делаю, тем меньше я становлюсь. Чем больше я становлюсь этой идеальной воображаемой куклой, которой от меня ждут, тем меньше становится Теодора.

У меня нет хобби — у меня есть внеклассные занятия, работа и задачи.

У меня нет мечты — я просто стараюсь все успевать.

У меня почти нет времени на то, что я люблю, только на то, что я должна делать.

У меня нет никого, с кем я могла бы поговорить о чем-то реальном, хотя я почти никогда не бываю одна.

Я достаточно умна, чтобы понимать это, но недостаточно умна, чтобы знать, как это исправить.

Поэтому я просто позволяю этому происходить и со смесью удивления и страха наблюдаю, как мое самоощущение улетучивается, словно листья, падающие с дерева осенью.

Меня это не расстраивает. Вот что еще я узнала о себе: Я больше не расстраиваюсь.

Иногда я думаю, не сломалась ли я, не случилось ли со мной чего-нибудь. Все вокруг меня бурлят эмоциями: гнев, разочарование, радость, печаль, триумф, любовь, ненависть.

Я не чувствую ничего из этого. В основном я чувствую усталость и оцепенение. Иногда, если я читаю достаточно хорошую поэзию, чтобы тронуть меня, я чувствую ее эмоции, но не напрямую, не в полной мере. Я чувствую их как призраки. Эмоции реальны, но я чувствую лишь их тени.

Может быть, это потому, что я тоже стала тенью.

И вот однажды Мистер Кьен, мой учитель английского языка, меняет план рассадки.

После бодрого объявления он заставляет нас всех встать у входа в класс, показывает на каждую парту и называет имена учеников.

Когда он почти закончил, он указывает на первую парту у окна. — Теодора и Закари.

У меня замирает сердце. Эмоции, которые я испытываю, настоящие, а не тень. Это застает меня врасплох. Я смотрю через комнату. Закари встречает мой взгляд, но ничего не говорит.

Я отворачиваюсь и, опустив голову, пробираюсь к столу, садясь на ближайшую к окну сторону.

Присутствие Закари Блэквуда в Спиркресте подобно солнцу. Оно яркое, его трудно игнорировать, и на него нельзя смотреть прямо. Закари повсюду в кампусе: он на большинстве моих уроков и в моих кружках после уроков (мы оба капитаны команд наших дебат-клубов).

Хуже всего то, что его имя всегда печатают рядом с моим, когда результаты экзаменов вывешивают на стенах коридоров в старом поместье.

Игнорировать его — тяжелая работа, потому что Закари хорошо говорит, остроумный и умный. Он всегда участвует в школьных дискуссиях. На уроках математики он всегда добровольно идет вперед и решает уравнения на учительской доске. Он всегда первым участвует в экспериментах на уроках естествознания, всегда первым приходит в шахматный клуб, и я знаю, что его команда дебатеров любит его больше, чем моя команда любит меня.

Каждый раз, когда мы начинаем дебаты и должны пожать друг другу руки как капитаны команд, я почти не сплю накануне, потому что очень нервничаю.

Рукопожатие Закари похоже на него: торжественное и немного слишком напряженное.

Теперь мы сидим рядом друг с другом. Я никогда раньше не сидела рядом с ним в классе. От него хорошо пахнет — он пахнет как взрослый, мылом и богатым, изысканным одеколоном. В отличие от всех остальных мальчиков в школе, он носит свои вещи не в рюкзаке, а в кожаном ранце, что делает его похожим на студента викторианского университета. Он открывает тетрадь: его почерк — чистая, паучья скоропись, а все линии нарисованы линейкой.

Его присутствие излучает тепло. Наши плечи и руки не совсем соприкасаются, но тепло его тела прижимается к моему. Мне все время холодно, и я испытываю внезапное желание прижать свою руку к его, чтобы получить больше этого манящего тепла.

Каково это — прижаться к нему всем телом и позволить ему обхватить меня руками?

Этот вопрос поражает меня, как внезапный гром. Чувство вины, шок и стыд переполняют меня, как будто я только что подумала о чем-то глубоком, темном и совершенно запретном.

Закари

Почти три года мы с Теодорой выстраивали длинную линию домино. Домино молчаливого напряжения, созданного из каждого момента, когда наши пути пересекались, но мы ничего не говорили.

Мистер Кьен, изменивший план рассадки, — это крошечный глоток воздуха, который опрокидывает первое домино.

После этого все они рухнут.

Впервые Теодора заговорила со мной, когда уронила на пол маркер на уроке английского языка. Мы оба смотрим вниз: он лежит в узком пространстве между двумя нашими стульями. Теодора поднимает глаза. Наши взгляды встречаются.

Тушь подкрашивает ее ресницы, розовый оттенок придает щекам легкий искусственный румянец, а на губах — тонкий слой малиново-розового блеска. Она нашла способ скрыть свою ледяную бледность, но я знаю, что она все еще здесь. Холод внутри нее так же ощутим, как и раньше, он исходит от нее, как венки пара, которые вихрятся от замерзших вещей.

— Прости, — говорит она. — Могу я просто…?

Она устремляет взгляд на маркер на полу.

— Конечно, — говорю я, отодвигая свой стул, чтобы расширить пространство между нами. — Пожалуйста, позволь мне.

Прежде чем она успевает что-то сказать, я опускаюсь и хватаю маркер. Я протягиваю его ей, и она с достоинством берет его. Она прочищает горло, издавая тихий звук.

— Спасибо.

— Не за что.

Не за что, и так будет всегда, хочу я сказать. Я подберу все оброненные тобой фломастеры и ручки. Я открою любую дверь и понесу все твои книги. Только попроси меня, Теодора, и я все сделаю.

Мистер Эмброуз попросил меня присмотреть за тобой — позволь мне.

Конечно, я ничего такого не говорю. Мы молчим до конца урока. Когда звенит звонок, и мистер Кин покидает нас, она собирает свои вещи, как всегда, с быстрой, клинической точностью. Она встает, колеблется, кивает мне и уходит.

— Пока, Теодора, — отвечаю я.

В нашем последнем семестре девятого года обучения все идет по нарастающей. Когда мы все определились с выбором GCSE и знаем, какие оценки нам нужны для поступления на желаемые предметы, каждый чувствует, как на него начинают давить. Наши учителя, желая дать нам "почувствовать", какими будут GCSE, неожиданно повышают сложность каждого предмета.

Благодаря упорной работе, которую я веду с 8-го класса, я подготовлен настолько, насколько это возможно. Мы с Теодорой, кажется, держимся на плаву, но учителя воспринимают это как личный вызов.

На английском языке мистер Кин решает закончить год сильным уроком, посвятив его изучению современного Прометея. Я иду на эту тему с уверенностью, поскольку хорошо знаю греческую мифологию.

Вот только мистеру Кину не до мифологии. Его волнует миф о Прометее и то, что он называет "персонажем Прометея". Он хочет, чтобы мы задались вопросом, почему миф о Прометее вызывает такой отклик у человечества, уделяя особое внимание романтикам. Он достает стихи Шелли и Байрона и говорит, что кульминацией нашего исследования этой темы станет чтение и изучение романа Мэри Шелли "Франкенштейн".

Нарастание напряжения кажется резким, но рядом со мной в стеклянном гробу спокойно лежит Теодора. Она похожа на ледяную статую, когда сидит с прямой спиной и читает "Прометея" Байрона. Я бросаю на нее косые взгляды. Украденный Прометеем огонь не смог бы растопить лед, из которого сделана Теодора.

Я отвлекаюсь от нее и читаю стихотворение, делая пометки на словах, которые мне придется искать. Дойдя до последней строки стихотворения, я хмурюсь.

"И превращая смерть в победу".

Я пристально смотрю на строчку, а потом шепчу ее про себя. Слова "Смерть" и "Победа" имеют смысл по отдельности. Мои глаза поднимаются по строчкам, как по лестнице, пытаясь найти начало предложения.

"Чему может противостоять его Дух

И равен всем бедам,

И твердая воля, и глубокое чувство,

Которое даже в пытках может найти

Свое собственное сосредоточенное воздаяние,

Торжествуя там, где осмеливается бросить вызов,

И превращает смерть в победу".

Я поднимаю руку, и мистер Кин улыбается мне, приподняв брови. — Вы закончили читать, Закари?

— Я только что закончил, сэр. Но я не понимаю концовки. Как смерть может быть победой?

Мистер Кин улыбнулся сфинксу. — Это мы и попытаемся выяснить.

Он дает нам указания еще раз прочитать стихотворение и начать делать аннотации, пока он пишет на доске несколько вопросов. Когда он отворачивается от класса, Теодора говорит, не отрываясь от своего стихотворения.

— Если бы вы поняли миф о Прометее, вы бы поняли, почему смерть — это победа.

Ее голос тихий, едва ли выше ропота. Я поворачиваю голову, застигнутый врасплох.

— Я понимаю миф о Прометее. Я просто не уверен, что Байрон понял его.

— Вы думаете, что лучше понимаете миф о Прометее, чем один из самых влиятельных поэтов романтического движения?

— То, что кто-то влиятелен, не означает, что он обязательно был более проницательным или умным, чем все остальные. Посмотрите на наше общество сейчас. Сколько у нас влиятельных людей? Доверились бы вы их мнению по поводу мифа о Прометее?

Она поднимает глаза, наконец-то встретившись с моим взглядом. Ее глаза холодны, а лицо слегка нахмурено, что заметно по двум крошечным бороздкам между бровями.

— Ты действительно сравниваешь Байрона с влиятельным человеком? — спрашивает она.

— По сути, он таким и был. Мы помним его таким, каким помним, только потому, что в свое время он был эквивалентом рок-звезды. То, что все хотели с ним переспать, не делает его умницей.

— Тогда что же делает им тебя? — говорит Теодора. — Раз уж ты так хорошо знаешь миф о Прометее?

— Я никогда не говорил, что хорошо его знаю. Я просто не всегда согласен с интерпретацией, что для Прометея смерть была бы победой.

— Это потому, что ты четырнадцатилетний мальчик. Идея бесконечности не укладывается у тебя в голове, не говоря уже о бесконечности, проведенной под пытками.

Я откидываюсь в кресле, сузив глаза. Часть меня забавляет ее строгость. Часть меня раздражает, что она свела всю сложность моего существования и личности к тому, что я всего лишь "четырнадцатилетний мальчик".

— Идея вечности не укладывается в моем сознании из-за моего юного возраста и отсутствия опыта — как же она укладывается в твоем? — Я улыбаюсь ей и наклоняю глаза. — Что же ты за существо, Теодора, что выглядишь на мой возраст, но живешь намного дольше меня?

Она застывает в своем кресле, но ее голос тщательно выверен, когда она говорит.

— Это не то, что я говорю. И способность мозга понимать определенные концепции не обязательно связана с возрастом — это было просто упрощение. Я пыталась сказать, что, по-моему, есть стадия сознания, когда человек может понять, почему смерть может быть победой, и стадия сознания, когда он еще не готов воспринимать смерть как нечто иное, кроме наказания или трагедии.

— То есть ты хочешь сказать, что ты более развита, чем я, и поэтому способна понять это стихотворение так, как я не могу? — Я издал низкий смешок.

Лицо Теодоры застыло как камень, жесткое и невеселое. Между ее бровями пролегла борозда, и она нахмурилась еще сильнее.

— Почему ты смеешься? Я не пыталась сказать что-то смешное, а ты точно не пытался.

— Нет, нет, ты права. Я не сказал ничего смешного, и ты тоже. Что мне кажется смешным, так это то, что тебе понадобилось всего пара лет, проведенных в Спиркресте, чтобы стать снобом.

— Снобом? — Ее голос повысился от удивления. — Я вовсе не сноб. Как это я сноб?

— Ну, во-первых, ты перешла от отстаивания достоинств детских книг к вынесению суждений о моем недостатке восприятия и зрелости из-за того, что я не более чем незначительный четырнадцатилетний подросток.

— Я никогда не говорила, что ты незначительный, — говорит она. Ее тон почти такой же жесткий, как и ее поза. Ее рука обхватывает ручку, костяшки пальцев побелели.

— Ты права, это не так.

Я улыбаюсь ей, потому что говорю это искренне. Я не ничтожен — никогда им не был и не буду. Особенно для нее.

Теодора может притвориться, что я — тень, которую она топчет на земле, или притвориться, что я — стена, мимо которой она проходит, не замечая меня, но она не может притвориться, что я ничтожен.

Она смотрит на меня так, словно я только что облил ее холодной водой. — И все это только для того, чтобы я сказала о тебе что-то хорошее?

— Если это ты милая, Теодора, то мне бы не хотелось, чтобы ты меня оскорбляла.

Мы смотрим друг на друга. Ее глаза опускаются к легкой улыбке на моих губах. Она расстроена и раздражена, а я — нет, и это уже что-то значит.

Тем более что она только что обвинила меня в интеллектуальной неспособности понять стихотворение, которое мы изучаем.

— Если мне понадобилось всего пара лет, чтобы стать снобом, то сколько же времени понадобится тебе, чтобы научиться вести интеллектуальные дебаты, не прибегая к мелочным аргументам?

— Я не был мелочным, хотя хотел бы отметить, что ты решила начать наш интеллектуальный спор, как ты его называешь, с утверждения, что я слишком молод и незрел, чтобы понять концепции, раскрытые в поэме.

Ее губы шевелятся, блеск на них ловит свет, как мерцающая гладь реки, и образует крошечную морщинку.

Затем, так же внезапно, как неожиданный луч солнца, пробившийся сквозь грозовые дождевые тучи, ее лицо разглаживается. Исчезает борозда между бровями, исчезает хмурый взгляд, исчезает крошечная морщинка. Как будто стирают каракули на странице, ее лицо превращается в чистую маску, а на губах появляется неискренняя карандашная улыбка.

— Прошу прощения, — говорит она наконец, — если я тебя обидела.

— Ты меня не обидела, — отвечаю я с приветливой улыбкой. — Ты не смогли бы, если бы попытались.

Она смотрит на меня какое-то мгновение. Ее лицо по-прежнему не читается, но я почти вижу ее мысли, как клубящийся туман, мелькающий за стеклом ее взгляда.

— Я бы никогда не попыталась обидеть тебя, Закари. В отличие от тебя, я не принимаю случайные разговоры так близко к сердцу.

Принимаю ли я все близко к сердцу? Возможно, да. Я до сих пор помню, как меня задело ее замечание о том, что "Ферма животных" — короткая книга в тот день, когда мы впервые встретились. А ее предположение о том, что я слишком молод, чтобы понять "Прометея" Байрона, задело меня до сих пор.

Однако я достаточно зрелый и честный человек, чтобы признать это. Тогда как Теодора ни за что не призналась бы, что сказала это с намерением оскорбить. Это может показать ее более человечной, чем она хочет казаться.

Потому что Теодора Дорохова не хочет казаться человеком. Она хочет казаться существом из стали, мрамора и стекла, гладким, отполированным и неподвижным. На это есть причина — причина, которую я пока не могу понять. Никто не строит стену, если ему нечего защищать. Никто не носит доспехи, если не боится боли.

Тайна Теодоры — это как книга, как философский текст на древнем и загадочном языке. Я могу смотреть на страницы, но не могу понять, что там написано.

Хотя я учусь в девятом классе. Я молода, и, как она так обидно заявила, я еще недостаточно умна и проницательна, чтобы понимать некоторые вещи.

Книга Теодоры сидит в самом центре моего сердца. Она никуда не денется, и я очень терпелива. Я собираюсь выучить ее язык и расшифровать ее код. Я буду читать каждую страницу, пока не узнаю текст лучше, чем самого себя, пока каждое слово не будет вписано в каждую частичку меня.

Неважно, сколько времени это займет. Неважно, какие препятствия поставит на моем пути Теодора.

А у меня есть ощущение, что она поставит их немало.

Теодора

Конец девятого года ознаменован Летним балом — традицией Спиркреста, призванной обозначить конец одной эпохи и начало другой. Своего рода обряд перехода.

В отличие от сверкающих выпускных, которые мне рисовали фильмы: букеты цветов, крутящиеся диско-шары, наполняющие синюю тьму яркими огнями, апельсиновые дольки, плавающие как колесики в кроваво-красном пунше с шипами, — Летний бал — это торжественное мероприятие. Черные галстуки и бальные платья (хотя Спиркрест, как ни странно, разрешает мальчикам и девочкам надевать то, что им больше нравится), официальный ужин, а затем танец со струнным квартетом.

Хотя никто из студентов не хочет в этом признаваться, все с нетерпением ждут танца. Весь месяц, предшествующий этому событию, все только о нем и говорят. Студенты жалуются на излишнюю формальность, старомодный дресс-код, на то, что не будет никакой "хорошей музыки".

Но больше всего они жалуются на поиск пары. Они жалуются на то, что придется кого-то приглашать, на то, что их попросят, на то, что придется учить танец. Девочки громко заявляют, что в классе нет ни одного симпатичного парня и что они предпочли бы пойти с кем-нибудь из 11-го класса. Мальчики демонстративно спрашивают, почему к девочкам так трудно подойти, ведь все они втайне хотят, чтобы их пригласили на свидание. Все шутят, что пойдут на танцы со своим однополым лучшим другом.

Разумеется, все врут. Девочки отчаянно хотят, чтобы их пригласили на свидание мальчики, а мальчики одновременно боятся спросить и боятся не спросить.

А я вообще ничего не чувствую.

От одной мысли о том, что я буду присутствовать на официальном ужине, мне становится плохо. Я вообще редко ем в присутствии людей. Мои отношения с едой слишком сложны для этого. Подобно браку, в котором злоупотребляют алкоголем, они требуют полного уединения.

Что касается мысли о том, что меня втиснут в бальное платье, что я должна выглядеть красивее, чем когда-либо, когда выглядеть красивой — это уже ежедневный труд, то это удручает. А танцевать с мальчиком, когда мне нельзя встречаться, кажется пустой тратой времени.

В моей компании друзей мы все решили объединиться и пойти вместе, как друзья. Мне досталась Жизель Фроссар, симпатичная француженка, которая флиртует с любым мальчиком, попадающим в поле ее зрения. Как только мальчики наберутся смелости и начнут приглашать девочек, я могу предположить, что она будет одним из первых бастионов, который падет, поэтому я не очень надеюсь попасть с ней на Летний бал.

В любом случае, у меня есть другие заботы, например, постараться сделать так, чтобы мое имя наконец-то появилось в одиночестве в верхней части таблиц с результатами экзаменов, или попытаться дать себе как можно больший старт для сдачи выпускных экзаменов, поскольку я точно знаю, что Закари будет делать то же самое.

И переживания из-за глупого танца не дадут мне того преимущества, которого я отчаянно хочу добиться.

В это время года в библиотеке Спиркереста почти никого нет. Экзаменационные группы, например одиннадцатиклассники и старшеклассники, уже более-менее сдали свои экзамены, поэтому в библиотеке жутко пустынно. Холодные солнечные лучи раннего лета падают со стеклянного купола, венчающего здание, на наклоненные колонны света, оживленные слабым мерцанием танцующих пылинок.

Однажды днем я сижу за одним из столов для чтения возле отдела поэзии, передо мной лежит раскрытый том Китса, а моя щека покоится на ладони. Китс — поэт, к которому я тяготею в более спокойные моменты, его лирика успокаивает, как колыбельная. Мои глаза медленно открываются и закрываются, когда я читаю про себя каждую строчку, мои губы шевелятся, но голос остается тихим.

Мягкий звук шагов выводит меня из оцепенения, и я еще до того, как поднимаю глаза, понимаю, кого сейчас увижу. Может, потому, что я просто чувствую его, а может, потому, что уже привыкла к его запаху — мылу и насыщенному, манящему одеколону.

— Теодора, — говорит он, стоя у моего читального стола.

Его волосы теперь длиннее, и их завитки, обычно такие аккуратные и тугие, становятся более рыхлыми и мягкими, чем длиннее. Свет ловит их и очерчивает теплым ореолом. Он одет в летнюю форму без пиджака, его короткие рукава обнажают новорожденные мышцы.

В то время как я весь год усердно старалась стать красивой, Закари просто расцвел в своей красоте. Естественная красота, теплая и отточенная.

Я помню, как впервые увидела его, как его мрачное выражение лица напомнило мне об иконах святых в иконостасах. Эта мрачность переросла в нечто иное. В его взгляде горит интеллект, аура убежденности и веры в себя.

Три года назад Закари был строг, как святой.

Теперь он красив и пугающ, как ангел.

— Закари.

Я приветствую его тем же официальным тоном, каким он приветствовал меня.

Мы смотрим друг на друга, как два настороженных зверя. Сначала я догадалась, что он пришел учиться, но его кожаного портфеля нигде не видно, и он стоит у моего стола, устремив на меня весь луч своего внимания.

— Могу я тебе чем-то помочь? — спрашиваю я, слегка наклонив голову.

Он жестом показывает на мою книгу. — Что ты читаешь?

— Китса.

— Китса? — Он приподнимает бровь, его губы кривятся в сардонической улыбке. — Не ожидал, что вам понравится такой сентиментальный поэт.

— Я нахожу его более эмоциональным, чем сентиментальным, и в его эмоциональности есть своя прелесть.

— Ты ведь знаешь, что Байрон ненавидел свою поэзию?

Я поднимаю руку в безразличном движении. — И что? Мне не нравится Байрон?

— Тебе не нравится Байрон? — Его тон недоверчив. — Похоже, он тебе нравился, раз ты защищал его так, будто он платил тебе за это на уроке мистера Кина.

С тех пор мы много раз ссорились, но почти забавно, что он до сих пор не забыл тот случай.

— Я не защищала его, — говорю я. — Я просто сказала, что его интерпретация мифа о Прометее имеет больше достоинств, чем твоя.

— А, то есть ты хочешь сказать, что в списке твоих достоинств Байрон может занимать низкое место, а я — еще более низкое?

В его глазах звучит смех, когда он говорит это. У него насыщенный, приятный карий цвет глаз, но в солнечном свете, льющемся из стеклянного купола, они становятся прозрачно-золотистыми.

Я откидываюсь на спинку стула, чтобы пронзить его острым взглядом. Закари делает то, что он делает, когда думает, что у него есть преимущество, потому что он забавляется, а я нет. А еще он делает кое-что другое, в чем он весьма искусен.

— Обычно ты гораздо более утончен, чем сейчас, когда ловишься на комплименты, — замечаю я с насмешливой улыбкой. — Чувствуешь себя немного отчаянным?

— Я всегда в отчаянии от твоих комплиментов, Теодора. — Его улыбка легка и коварна. — Это редчайшие сокровища. Как я могу не хотеть их собирать?

Я ничего не могу с собой поделать. Я смеюсь. — Прекрасно. У вас невероятно аккуратный почерк. Вот твой комплимент — бери и уходи.

Он достает телефон и набирает записку.

— Отлично, — говорит он, поднимая глаза. — В этом году у меня есть "неважно" и "аккуратный почерк".

Он закрывает телефон и убирает его обратно в карман. — Ты просто сбиваешь меня с ног, Теодора.

Я закатываю глаза, хотя смех все еще щекочет мне горло. — И это все?

— Нет. — Забава исчезает из его глаз, и возвращается та напряженность, которая всегда ассоциировалась у меня с ним. — На самом деле я пришел сюда не для того, чтобы выпрашивать комплименты, веришь или нет.

Я хмурюсь. — Тогда зачем ты сюда пришел?

— Я пришел сюда, чтобы спросить, не хочешь ли ты пойти со мной на танцы.

Мое сердце сжимается, как кулак, и падает в тошнотворном предчувствии. Я застываю в кресле, все мое тело словно превращается в лед и одновременно наполняется пламенем.

— Ты серьезно?

— Смертельно серьезно.

— Ты приглашаешь меня на танец как… как… — Я колеблюсь и решаю действовать осторожно. — Как друга?

— Нет, не как друг. Как свидание. Как моя пара.

Мы смотрим друг на друга. Из всего, что я ожидала, этого я ожидала в самую последнюю очередь. Однако Закари полон горячей убежденности, той тревожной уверенности в себе, которой я так завидую. В отличие от других мальчиков, которых я видела приглашающими девушек на танец, он не краснеет и не оправдывается. Нет ни малейшего намека на беспокойство или смущение, чтобы потускнеть в этой непроницаемой ауре решимости и уверенности.

На мгновение я путаюсь в своих мыслях. В голове воют сирены, предупреждая меня о необходимости быть начеку, быть резким, быть осторожным. Напоминают мне о словах отца, о его предупреждениях.

Я даю Закари самый безопасный ответ, который только могу придумать, — правду.

— Мне нельзя встречаться.

Его брови поднимаются. На мгновение появляется слабое удивление, которое тут же стирается спокойной улыбкой. — Это прекрасно. Тебе все еще можно пойти на танцы?

— Да.

— А тебе можно пойти с мальчиком?

— Наверное.

— Хорошо. Тогда не хочешь ли ты пойти со мной на танцы в качестве моей пары? Нам больше ничего не нужно делать. Это не должно означать ничего другого.

Я смотрю на него. Его спокойствие и искренность не могут не настораживать. Его непоколебимое спокойствие заставляет меня нервничать с каждой секундой все больше и больше.

— Я… — И снова я стараюсь быть осторожной. Я не хочу быть грубой, недоброй или бесчувственной. Честность, с которой Закари обратился ко мне, заслуживает вежливого ответа. — Может, лучше попросить кого-нибудь другого? Девушку, которой… ну, разрешено встречаться?

Он качает головой. Его глаза не отрываются от моих ни на секунду, золотисто-коричневые глубины его радужки — это мерцающий бассейн, в котором мне хочется утонуть.

— Нет. Ты единственная девушка, которую я хотел пригласить. Больше мне не с кем идти, и поэтому я больше никого не буду просить.

Мое сердце так сжалось, что я уверен, что оно даже не бьется. У меня замирает чувство, что происходит что-то невероятно важное и значимое. Закари, с его непоколебимым упорством, каким-то образом взял меня за локоть и провел через своеобразные врата, точку невозврата.

Я сглатываю. — Но что, если я скажу "нет"?

Он взмахивает рукой.

— Если ты скажешь "нет", то это будет "нет". Я пойду один. — Он вопросительно наклоняет голову. — Ты говоришь "нет"?

Идти на Летний бал с Закари — единственное, что имеет смысл. Из всех в Спиркресте он — мой ровесник, мой истинный равный. Мои отношения с ним, какими бы странными и запутанными они ни были, это единственные отношения в Спиркресте, которые пропитаны правдой. Его душа и моя душа сидят за шахматной доской жизни, и все, что происходит между нами, — это игра, каждый ход которой реален и срочен. Ничто с ним не является тенью чего-то. Все реально.

Если бы мы пошли с ним на танцы, это было бы не реально. Это будет тень. Я не могу быть его спутницей на танцах, потому что не могу быть его спутницей. Что бы ни случилось между мной и Закари, голос моего отца всегда будет стоять между нами и спрашивать: Ты шлюха?

Сказать Закари "да" было бы неправдой и несправедливостью.

— Я говорю "нет". — Я вздыхаю. — Мне жаль, искренне. Но это было бы неправильно.

— Все в порядке, — говорит он. — Тебе не нужно передо мной извиняться. Ну, мне пора. — Он наклоняет голову, и уголок его рта слегка приподнимается. — По крайней мере, я получил комплимент.

Я сглатываю внезапный комок в горле. — Тебе стоит попросить кого-нибудь другого.

На его лице расцветает безмятежная улыбка. — Я не хочу.

Он уходит, небрежно взмахнув рукой. Солнечные лучи меркнут, когда он уходит. Я хмуро смотрю на купол. Облака, подгоняемые ветром, скрыли солнце, забрав его тепло.

Я возобновляю чтение Китса, но его поэзия тоже, кажется, утратила тепло.

Теодора

Верный своим словам, Закари отправляется на Летний бал один. Но даже если бы он этого не сделал, он все равно выделялся бы среди других мальчиков нашего года. Не потому, что он лучше всех выглядит или лучше одет.

Закари выделяется, как световой маяк. Его уверенность, его интенсивность, то, как он себя ведет. В месте, где полно людей нашего возраста, он выделяется как кто-то старший, как кто-то важный. Как молодой лорд, а не школьник.

Все, над чем я так старательно работаю — красоту, элегантность, интеллект — Захарий излучает врожденно, не прилагая к этому усилий.

Летний бал — унылое испытание без пары, но Закари не выглядит подавленным. Он стоит среди своих друзей, разговаривает и смеется. Когда все выходят на танцпол, он прислоняется к колонне, потягивает свой напиток и задумчиво наблюдает за происходящим.

Позже я даже вижу, как он болтает с кем-то из учителей. Он стоит, засунув одну руку в карман, а другой уверенно жестикулирует, как будто проводить время с учителями, а не танцевать с девушками — самая естественная вещь на свете.

Хотя я тоже в итоге просиживаю большую часть танцев, я не подхожу к нему. Это моя вина, что я здесь одна — он попросил меня пойти с ним, а я отказалась. Сочувствовать было бы приятно, но делать это с полным осознанием того, что я сама спровоцировала эту ситуацию, было бы слишком горько.

В итоге ко мне подходит Закари. Он приносит чашку с пуншем и протягивает мне. Я беру ее и делаю осторожный глоток, но морщусь от приторного вкуса. Он отпивает свой и поднимает бровь.

— Не по вкусу?

— На вкус это сахар и химикаты.

— Могу предположить, что это рецепт, да. — Он колеблется, потом спрашивает: — Хотите, я принесу тебе что-нибудь поесть? Я заметил, что за ужином ты почти не притронулась к еде.

— Я не голодна, — автоматически отвечаю я.

Это мой привычный ответ при любом упоминании еды, и слова вылетают у меня изо рта с отработанной легкостью. Закари медленно кивает, его глаза смотрят на мои.

— Мм. Ты уверена?

Его тон легкий, почти игривый. Часть меня хочет придерживаться безопасного ответа, но часть чувствует странное, молчаливое общение, которое существует между нами. Я хочу прислониться к нему, позволить ему притянуть меня к себе, убаюкать.

Закари не требует от меня ответа. Он просто наблюдает за мной, ожидая, когда мое молчание превратится в слова.

— Я не люблю есть в присутствии людей, — говорю я наконец.

— О, точно.

Интересно, знает ли он, что я говорю ему только часть правды, а не всю. Правду было бы слишком сложно объяснить, потому что это означало бы сказать ему, что я неделями лишала себя еды, чтобы хорошо выглядеть в этом платье. Правда означала бы сказать ему, что я всегда голодна.

— Ну, — говорит Закари через несколько секунд, — если хочешь, мы можем украсть немного закусок с одного из тех столов и прокрасться на территорию. Они открыли несколько французских окон, чтобы впустить холодный воздух, так как танцы стали немного дикими. Мы можем сесть на скамейку — там достаточно темно, чтобы никто нас не увидел. — Он усмехается. — Мы даже можем сесть спина к спине, если хочешь.

Я закатываю глаза, но в итоге мы делаем то, что он говорит. Закари наполняет тарелку из тисненой бумаги едой для пальцев и накрывает ее другой бумажной тарелкой. Он наполовину прячется за меня — нелепое предположение, ведь он теперь выше меня, — пока мы пробираемся сквозь толпу танцующих тел и мимо скучающих учителей к одному из окон.

Снаружи вечерний воздух прохладный и хрустящий, наполненный запахом деревьев, росистой травы и сладким ароматом жимолости.

Мы проходим к одной из мраморных скамеек, выложенных вдоль дорожки, и выбираем ту, что наполовину скрыта в тени, отбрасываемой колючими ветвями огромного можжевельника. Мы сидим не спина к спине, а плечо к плечу. Рука Закари тепло прижимается к моей. Он снимает импровизированную крышку с еды и ест. Он держит тарелку на коленях и не делает никаких попыток предложить мне еду или побудить меня есть.

Мы сидим некоторое время, он ест, а я готовлюсь к еде. Это включает в себя своего рода внутренний ритуал, в котором я напоминаю себе, что всем людям нужны питательные вещества для выживания, что есть необходимо и что это нормально для меня, прямо сейчас.

Когда я наконец достаю еду, Закари не смотрит вниз. Он просто смотрит вперед, его глаза остекленели в раздумьях.

Удивляясь самой себе, я первой нарушаю молчание.

— Тебе следовало попросить кого-нибудь еще пойти с тобой.

Он поворачивается. В ночной темноте и тени можжевельника я едва могу разобрать его черты.

— Почему? — спрашивает он.

— Потому что быть на этой дурацкой вечеринке одной — самое удручающее, что случалось в Спиркресте.

Он издает тихий, мягкий смех. — Мм, да.

На мгновение он замолкает, а потом говорит: — Тогда ты должна была сказать "да".

В его тоне нет обиды или злости, только язвительный смешок, который заставляет его звучать намного старше, чем он есть.

— Это было нечестно.

— Заставлять нас обоих переносить эту вечеринку в одиночку — несправедливо.

— Я специально посоветовал тебе пригласить кого-нибудь другого.

— А я специально сказал тебе, что собирался пригласить только тебя.

Я бросаю на него непонимающий взгляд, который, я уверена, он видит примерно так же, как я вижу его выражение лица — почти не видит.

— Не притворяйся, что у тебя нет вариантов. Я знаю, что ты и твои друзья — самые популярные ребята в нашем классе.

— Я не говорил, что у меня нет вариантов. Мне не нужны были варианты. Я сделал выбор, и этот выбор — ты. Вот и все.

— Почему я?

Он снова смеется, на этот раз мягко и озорно.

— Кто теперь ловится на комплименты, Теодора?

Мои щеки пылают от жара, и я благодарна темноте. — Я не придаю значения лести.

— Комплимент — это не то же самое, что лесть.

— А что, если я скажу, что ни то, ни другое не нужно, если вы просто ответите правду?

— Мне нравится правда, — говорит он. — В ней есть что-то хорошее, чистое, строгое. Но иногда говорить правду и говорить правду — это не одно и то же.

— Это ничего не значащее предложение — ты любишь такие.

Он наклоняется ближе, словно пытаясь заглянуть в мои глаза даже сквозь темноту. Я не отхожу, отказываясь отступать.

— Ничтожное предложение? — повторяет он.

— Предложение, в котором звучит так, будто ты говоришь что-то значимое, но на самом деле вы не говорите вообще ничего.

— Я никогда в жизни не произносил таких предложений.

— Ты постоянно используешь их во время дебатов. Это твой фирменный стиль. Каждый раз, когда твоя команда проигрывает, это потому, что ты использовал такую фразу, и я указывала на это своей команде.

На мгновение воцаряется тишина, которая кружится и мерцает между нами, как космос. В нем нет ничего неудобного или неловкого. Оно даже не враждебно. Это похоже на близость, но без привязанности.

— Как твоя команда собирается побеждать в следующем году? — спрашивает он легким тоном. — Теперь ты потеряешь свое секретное оружие.

— Мне просто придется найти новую твою слабость, чтобы использовать ее в своих целях.

— Ты с трудом найдешь. — Я почти слышу высокомерную улыбку на его губах. — Возможно, тебе стоит подумать о том, чтобы победить меня честно и справедливо, используя веские аргументы и четкую логику.

— Я и это сделаю, не волнуйся.

Он испускает вздох, переходящий в смех, и я тоже смеюсь. Летний ночной воздух стал прохладнее, и шлейф ветра прошелся по мне, заставив вздрогнуть. Закари сминает пустые бумажные тарелки и встает, чтобы выбросить их в ближайшую урну.

Закончив, он возвращается к скамейке и встает передо мной, протягивая руку.

— Может, вернемся?

— Хорошо.

Я подаю ему руку, и он помогает мне подняться, хотя я не нуждаюсь в его помощи. Какое-то время мы просто стоим рядом друг с другом, его рука все еще на моей, наши пальцы соприкасаются в нежном прикосновении. Его присутствие рядом с моей рукой яркое и теплое, и его тепло оттаивает мой лед.

Наконец Закари отпускает мою руку, и мы переходим по вымощенной галькой дорожке обратно к французскому окну, через которое мы сбежали.

Перед тем как шагнуть через него, Закари поворачивается ко мне и говорит: — Раз уж мы застряли здесь одни, а уходить еще рано, может, потанцуем вместе?

Теперь, когда мы стоим в фиолетово-серебряном свете бального зала, темнота не может скрыть румянец на моих щеках, поэтому я отвечаю быстро, не давая ему времени искать ответ на моем лице.

— Да.

Он ведет меня внутрь, на танцпол. Струнный квартет отошел от прежних формальных вальсов и теперь исполняет зажигательные композиции современных песен.

Закари обхватывает меня за талию. Он прижимает меня к себе, но не настолько, чтобы я вжалась в его тело. Мои чувства переполнены им — его присутствием, его теплом, его интенсивностью, его запахом. Мы танцуем, и этот момент нежен, необычен и особенен.

Мы танцуем, и, хотя я скорее умерла бы, чем призналась ему в этом, Закари был прав.

Я должна была сказать ему "да", когда он пригласил меня на танец.

Теодора

В 10-м году все встречаются.

Неловкость, жеманное хихиканье, яростное смущение — все это кажется проблемой прошлого. Все кажутся старше и смелее. Все хотят внимания и ласки. Короче говоря, все жаждут прикосновений и возбуждены.

Есть несколько исключений из правил, например, самые эрудированные студенты нашего года — студенты, которые, как я могу предположить, находятся под огромным давлением своих родителей, требующих от них успехов в учебе, — или нежелательные изгои, такие как Софи Саттон, чьи родители работают в Спиркресте, или пара мальчиков-стипендиатов.

Последнее исключение — это девочки, которые оказались в той же лодке, что и я. Девочки, чьи родители религиозны, строги или думают о будущем своей семьи и бизнеса. Поначалу я думала, что эти девушки такие же, как я, держатся в стороне от мальчиков и свиданий.

И вот однажды, совершенно случайно, я захожу в пустой класс математики в поисках рабочей тетради.

За партой сидят два ученика: незнакомый мне мальчик и Камилла Алави, которую я знаю довольно хорошо. Как и мне, ей строго-настрого запрещено встречаться. Как и у меня, у нее строгие и религиозные родители. Она даже постоянно носит маленький золотой крестик. Она рассказывает всем, кто ее слушает, что ей нельзя встречаться и что в Спиркресте все равно нет ни одного симпатичного парня.

Но когда я вхожу в класс, она встает так быстро, что ее стул падает, громыхая. Ее щеки ярко покраснели, наполовину скрытые черными локонами, обрамляющими лицо. Широко раскрытыми от паники глазами она смотрит с меня на мальчика, а затем выбегает из класса.

Мальчик, такой же краснолицый, как и она, встает, как только она уходит. Застыв у двери, я наблюдаю за ним, пока он прихорашивается и застегивает брюки. Выпуклость под тканью очевидна любому, кто посмотрит, поэтому я поднимаю глаза к потолку, пока он бормочет бессвязные извинения и проходит мимо меня.

Дверь с щелчком закрывается за ним.

В этот момент я понимаю, что не все, кто говорит, что не встречается, на самом деле не встречаются. Меня это не успокаивает — более того, я чувствую себя еще более изолированной, чем раньше.

Мои подруги — самые популярные, а значит, желанные девушки в году. Жизель Фроссар, французская кокетка, с напускным безразличием порхает от парня к парню и первой из нас начинает заниматься сексом. Кайана Килберн, пожалуй, самая красивая из всех, кого я видела в своей жизни, в итоге вступает в длительные отношения с наследником Монкруа, одним из лучших друзей Закари. Камилла Алави, несмотря на все свои заявления о невинности, кажется, что парни ходят за ней по пятам, как щенки.

Даже Серафина Розенталь, самая незрелая из всех нас, ходит на свидания в укромные места и возвращается оттуда полная хихикающих и озорных историй.

Я никогда не думал, что мне придется иметь с ними дело. Какое-то время я подумываю о том, чтобы взять страницу из книги Камиллы, только наоборот: рассказывать всем, что я встречаюсь, в то время как на самом деле я занимаюсь совсем другим.

Но страх, что отец каким-то образом узнает об этом, слишком парализует меня, чтобы я могла осуществить такой безрассудный план. Поэтому я терплю бесконечные вопросы и легкие насмешки друзей и в итоге получаю титул ледяной королевы.

К счастью, на десятом году жизни у меня появляется новый друг — на этот раз настоящий.

Летом отец сообщил мне властным тоном, что мой дядя отправит свою дочь, Инессу, в Спиркрест. Когда отец называет кого-то моим дядей, я никогда не могу понять, что это значит. И родственники, и друзья, если они близки ему, называются моими дядями, а поскольку я не могу заставить себя заговорить с ним, я так и не узнаю, является ли Инесса моей настоящей кузиной.

А потом я встречаю ее, и это уже не имеет никакого значения. Потому что Инесса не кажется мне ни подругой, ни кузиной.

Она ощущается как сестра.

Она бледная, задумчивая девушка, интроверт и принципиальная. Несмотря на то что она на год младше меня, она немного пугает меня своей серьезностью. Но, в отличие от моих друзей из Спиркреста, Инесса любит говорить о реальных вещах.

По мере того как мы сближаемся, мы говорим о наших родителях, о наших домах, о России. Она рассказывает мне о своих братьях и сестрах, а я ей — о своих бабушке и дедушке.

Как и я, Инесса — трудолюбивая и заядлая читательница, хотя она предпочитает религиозные и исторические тексты, а я — поэзию и литературу. Тем не менее это делает наши беседы интереснее. Вскоре я обнаруживаю, что ищу ее, провожу свое драгоценное свободное время, сидя на ее кровати или прогуливаясь по лужайке, рассказывая о нашей жизни в Спиркресте и планах на будущее.

— Не могу дождаться, когда поступлю в университет, — говорю я ей однажды. — Надеюсь, я буду учиться в Оксфорде — это самое красивое место, которое я когда-либо видела.

— А ты не хотела бы приехать в Россию? — спрашивает Инесса, глядя на меня своими большими серыми глазами. — Ты могла бы поступить в Санкт-Петербургский университет — это старейший и величайший университет в России, ты же знаешь.

— Я никогда не думала об этом, — сказала я. — Мой русский не очень хорош, я не говорю свободно, как ты.

— Я могла бы научить тебя, если бы ты захотела.

Я улыбнулся. — Как будто у кого-то из нас есть время.

— Я бы нашла время для тебя, Дора, — сказала Инесса, сжав мою руку. — Если это означает, что я смогу видеть тебя и после того, как мы покинем Спиркрест.

Я сжимаю ее руку и ничего не говорю, но в тот день в моем сердце поселилась небольшая боль.

Беспокоиться о будущем нашей дружбы с Инессой — роскошь, которую я скоро все равно не смогу себе позволить. Просто нет времени.

Поскольку я закончила девятый год, третий год подряд лидируя с Закари в каждом классе, в этом году я твердо намерена победить. Поэтому я удваиваю свои усилия, используя все возможное, и работаю усерднее, чем когда-либо прежде.

Но за каждую победу, которую я кропотливо зарабатываю, Закари проносится мимо и без труда добивается своей.

Я выхожу на первое место в классе по химии на зимних экзаменах, но Закари приглашают на углубленную физику доктора Чжэна для старшеклассников. Я становлюсь капитаном своей команды по дебатам, а Закари — капитаном своей. Я становлюсь префектом, а Закари побеждает на национальном шахматном турнире. Учитель отправляет несколько моих творческих работ на национальный конкурс, который я выигрываю, но Закари пишет эссе на тему мифа об Эхо и Нарциссе на уроке латыни, которое получает все оценки и попадает на витрину у кабинета мистера Эмброуза.

Я не обижаюсь на Закари за его успехи — в конце концов, они движут моими.

Что меня возмущает, так это легкость, с которой Закари добивается этих успехов. Он никогда не выглядит уставшим, перегруженным работой или стрессом. Он выглядит так, будто любая трудность — это то, что он принимает, даже радуется. И что самое страшное, кажется, что он получает удовольствие от работы.

Спиркрест — это печь, и жар ее превращает Закари в бриллиант — сильный и блестящий.

Что касается меня, то я просто сгораю заживо.

Закари

В первый раз, когда у меня начинается приступ паники, я сижу у кабинета мистера Эмброуза.

Встреча, которую я собираюсь провести с ним, несерьезная — я просто хочу обсудить вопрос о досрочном допуске к экзамену по латыни, чтобы я могла начать изучение латыни на A-level раньше и оставить себе место для изучения других предметов, когда я буду учиться в старшей школе. Мой учитель латыни уже обсудил это с ним, но мистер Эмброуз хочет провести более неформальную беседу, прежде чем мы примем какое-либо решение.

Я сажусь на тот же зеленый стул, на котором всегда сижу, когда жду у его кабинета. Оно стоит напротив его двери, и свет из окна падает прямо на нее. Несмотря на то что мистер Эмброуз заканчивает встречу с учителем, я держу осанку прямо, пока жду его, не желая, чтобы он застал меня развалившимся в кресле.

Мои пальцы сцеплены перед собой, руки лежат на бедрах. Я смотрю на свои руки, на часы на запястье.

Когда это происходит, это происходит без всякой причины.

Я не думаю ни о чем особенно напряженном. У меня даже день не особо напряженный — особенно по сравнению с теми днями, которые были у меня в последнее время.

Ни с того ни с сего у меня заколотилось сердце. Это неприятное ощущение, и я испуганно хватаюсь за грудь. Сердцебиение ускоряется, и каждый удар вызывает дрожь, ужасный шок в ребрах. Пальцы впиваются в грудь, и я с каменной уверенностью понимаю, что у меня сердечный приступ.

Я падаю вперед со стула, ударяясь о землю коленями и локтями. Из меня вырывается глухой стон — звук абсолютного ужаса. В этот момент в голове у меня не какофония мыслей, а совсем наоборот. Он спокоен и пуст.

Я смотрю на себя как бы со стороны и понимаю, что умру.

Я слишком молод, чтобы умирать, и мне еще так много предстоит сделать, увидеть, узнать. Я до сих пор не разгадал тайну Теодоры. Я не могу умереть, не узнав всех ее секретов, не запечатлев в себе форму ее сердца и души, не подержав ее рядом хотя бы раз.

Я падаю на бок, и мой рот бесшумно открывается. Я хочу закричать и позвать на помощь, но не могу. Я пытаюсь перевести дыхание, чтобы хватило воздуха для крика, но не могу даже закричать.

Я даже не замечаю, как открывается дверь мистера Эмброуза.

Затем мистер Эмброуз и другой учитель приседают по обе стороны от меня. Учитель нежно держит меня за плечо, потирая руку. Мистер Эмброуз смотрит на меня сверху вниз, его ореховые глаза серьезны.

— Закари, у тебя паническая атака. — Его голос спокойный и очень мягкий. — То, что ты сейчас чувствуешь, может показаться невероятно страшным, но это не опасно. С тобой все в порядке. Мне нужно, чтобы ты дышал вместе со мной, хорошо?

Он считает и дышит вместе со мной, вдыхая через нос, а затем выдыхая через рот. Я подражаю ему изо всех сил, нагнетая воздух в свою слишком тесную грудь. Я пытаюсь рассказать ему о своем сердце, о смерти, но слова не выходят.

Я хочу сказать ему, чтобы он забрал Теодору.

Я хочу увидеть ее. Мне нужно ее увидеть.

Я хочу сказать мистеру Эмброузу, как я беспокоюсь — что никогда не смогу удержать ее, что она слишком хороша и сильна. Я хочу признать перед ним правду, что я не выполнил священный долг, который он мне поручил, что я ни разу не помог ей, когда она только приехала в Спиркрест, что я никогда не мог ей по-настоящему помочь.

Мистер Эмброуз и учитель осторожно помогают мне подняться.

— Хорошо, Закари, ты отлично справляешься. Теперь я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня. Сконцентрируйся, хорошо? Я хочу, чтобы ты назвал три вещи, которые ты видишь вокруг себя прямо сейчас.

Я сглатываю и оглядываюсь по сторонам. Задание — я могу его выполнить. Я хорошо справляюсь с заданиями.

— Дневной свет, — прохрипел я. — Синее кресло. Олений папоротник.

Мистер Эмброуз поднимает бровь. — Ты прав — отличная работа, Закари. Как всегда, ты меня поражаешь. Откуда ты знаешь, что это олений папоротник?

— Моя младшая сестра, — говорю я. — Любит растения. Я узнал листья.

Мистер Эмброуз кивает. — Молодец, Закари. Хорошо. Теперь ты можешь назвать три звука, которые ты слышишь?

Я киваю. — Сердцебиение. Часы. Вы.

— Отлично. Ты отлично справляешься. Наконец, можешь ли ты назвать три части своего тела?

Я смотрю вниз. Мое тело чувствует себя странно, как будто отношения между мной и ним изменились. Я не ожидал, что оно так предаст меня, так внезапно и безжалостно обернется против меня.

— Руки. Ноги. Череп.

Мистер Эмброуз похлопывает меня по плечу. — Отлично. Как твое дыхание?

Оно все еще затруднено, но, по крайней мере, я дышу. Я не умру — теперь я это знаю. Мне было бы стыдно за свою прежнюю панику, если бы моя грудная клетка не ощущалась так, будто она сама по себе провалилась внутрь.

— Все в порядке, сэр.

Мистер Эмброуз встает и поднимает меня на ноги.

— Давай перенесем нашу встречу на сегодня, Закари, хорошо? Я хочу, чтобы ты сходил в лазарет к медсестре и убедился, что с тобой все в порядке. Я хочу, чтобы ты отправился туда прямо сейчас, ты сможешь это сделать?

— Да, сэр.

— А хочешь, я пойду с тобой?

Я качаю головой. — Нет, спасибо, сэр, в этом нет необходимости.

Он торжествующе улыбается и коротко кивает. Схватив свою сумку со стула, с которого я упал, я поворачиваюсь и ухожу, слишком смущенная, чтобы оглянуться.

Медсестра задает мне несколько вопросов, которые явно направлены на то, чтобы подвести меня к какому-то определенному выводу. Она спрашивает меня о моем сне, питании, эмоциях, здоровье. Она спрашивает, не болит ли у меня голова, не тяжело ли мне даются школьные задания, не чувствую ли я себя иногда подавленным.

Я знаю, что она хочет от меня услышать.

Что я с трудом справляюсь с нагрузкой, что этот год был трудным и что я страдаю от стресса. Она хочет поставить мне диагноз, назвать вескую причину, по которой у меня случайно случился приступ паники.

Я не обижаюсь на нее. Она просто делает свою работу. Если бы я страдал от стресса и тревоги, она задавала бы мне правильные вопросы и, конечно, была бы тем человеком, который мог бы мне помочь. И если бы мне нужна была ее помощь, я бы ее принял.

Но мне не нужна ее помощь, и она не задает правильных вопросов.

Вопросы, которые она должна задавать, таковы: необходимы ли жертвы, на которые вы идете, для вашего успеха? Стоят ли эти временные страдания вознаграждения? Готов ли ты спать меньше, работать больше, испытывать больше приступов паники, если все это означает, что ты выиграешь у Теодоры Дороховой?

Если бы она задала мне эти вопросы, то знала бы, что все ответы — "да".

Да, это необходимо.

Да, это стоит вознаграждения.

Да, я сделаю все, чтобы выиграть у Теодоры.

Иначе какой в этом смысл? Кто еще в Спиркресте — да что там, в этом мире — заставит меня чувствовать себя так, как она? Трепетное выражение ее лица, когда я решаю задачу первым на уроке математики? Легкое поджатие губ, когда мое имя называют раньше, чем ее, когда учительница возвращает нам отмеченные сочинения? Удовлетворение от того, что меня приглашают на лекции в шестой класс, а ее нет?

Сладость этих моментов стоит горечи от падения на пол перед мистером Эмброузом, стеснения в груди, постоянного изнеможения — всего этого.

Это стоит каждой горечи.

Медсестра, не получив от меня ничего, кроме коротких, формальных ответов, вздыхает и говорит, чтобы я был осторожен. Она рассказывает мне о выгорании, о важности отдыха и восстановления. Она говорит мне, что нужно заботиться о своем психическом здоровье, что оно так же важно, как и физическое. Затем она достает несколько листовок, протягивает их мне и говорит, что напишет записку, чтобы я освободилась от остальных занятий, чтобы я мог вернуться в свою комнату и отдохнуть.

— Нет. Спасибо, мисс, но в этом нет необходимости.

Она смотрит на меня с минуту. Ее глаза полны сочувствия, но ее сочувствие так же необходимо, как и ее записка. Мне не нужно ни то, ни другое. Ни то, ни другое не выведет меня в лучшие классы, ни то, ни другое не купит мне победу над Теодорой.

В конце концов она вздыхает.

— Ладно, Закари, все в порядке. Не стесняйся приходить ко мне, если тебя что-то беспокоит. И не забудь прочитать брошюру о панических атаках, которую я тебе дала, — лучше быть готовым к подобным вещам, иметь механизмы преодоления.

В этом мы можем согласиться. — Конечно, мисс, пожалуйста, не волнуйтесь. Я прочту все брошюры, которые вы мне дали.

Она кивает, явно не вполне удовлетворенная обменом мнениями, но поскольку я ничего не могу сказать, чтобы успокоить ее, я благодарю ее, извиняюсь и покидаю лазарет.

За дверью я вздыхаю и провожу рукой по своей слишком тесной груди и предательскому сердцу внутри нее. Затем я засовываю листовки в сумку и отправляюсь на следующий урок.

Закари

В последующие месяцы я ловлю себя на том, что наблюдаю за Теодорой в поисках признаков слабости — любых признаков того, что этот год дается ей так же тяжело, как и мне.

Но Теодора остается такой же непробиваемой, как и прежде.

Она скользит из класса в класс с тяжелым плащом бледных волос на плечах, ее лицо словно каменное, нечитаемое. С годами она выработала свой неповторимый стиль: малиновый блеск для губ и естественный макияж, за исключением теней для век, которые всегда нежного цвета: мятно-зеленого, гвоздично-розового или перистой листвы. Она почти не носит украшений, кроме серебряных сережек, и всегда использует одну и ту же сумку для переноски своих вещей — Kate Spade tote бледно-розового оттенка. Волосы она носит либо распущенными, либо полураспущенными, перевязанными лентой или заколотыми серебряными зажимами.

В классе она ведет себя с достоинством и большую часть времени держится особняком. Единственный раз она выходит из своей скорлупы, когда я заставляю ее, а сделать это довольно просто: все, что мне нужно сделать, — это слишком критично отнестись к чему-то без достаточных на то оснований или сделать заявление, в котором я выдаю свое мнение за факт.

В таких случаях Теодора бросает на меня взгляд, полный отчаяния. Иногда она пытается прикусить язык, но чаще всего ей это не удается.

Именно тогда она выходит из своей скорлупы, и тогда она по-настоящему сияет. Теодора — прекрасный оратор: она не торопится, все выверяет, она вдумчива и красноречива. Мне нравится ее голос: он тихий, но чистый, и в нем есть музыкальный привкус. Ее голос подходит для поэзии, и особенно для Шекспира. Когда наш учитель английского выбирает ее для чтения вслух, все слушают как завороженные.

Наблюдение за Теодорой, однако, не дает никакого результата. Почти невозможно определить, что она чувствует на самом деле, поэтому понять, борется она или нет, невозможно. Вполне возможно, что да — она может чувствовать такую же панику, тревогу и усталость, как и я.

Возможно, ее преследует тот же ужас, что и меня: парализующий страх оступиться, отстать и никогда не наверстать упущенное.

Но если она и боится этого, то никак этого не показывает.

Однажды вечером я выхожу из библиотеки и вижу фигуру за столом, наполовину скрытым рядом книжных полок. Я хмурюсь — у меня было впечатление, что я последний человек в библиотеке, — и подхожу ближе. Фигура прислонилась к перегородке, разделяющей стол на полукубики. На столе перед ней лежат книги и открытый ноутбук с темным экраном.

Я узнаю Теодору по бледности ее волос, по бледно-розовой сумке на стуле рядом с ней. Я подхожу ближе, держась поближе к книжной полке, надеясь, что тени сохранят тайну моего присутствия.

Теодора не поднимает глаз, даже когда я наконец дохожу до ее стола. Я понимаю, почему, как только ступаю рядом с ней.

Она сидит, прислонившись к перегородке, рука сложена, ладонь зажата между перегородкой и щекой. Она крепко спит, ее лицо смягчилось, а рот стал розовым. Ее волосы собраны в пучок, из которого выбились прядки. Одна из этих прядей падает ей на лицо и шевелится при каждом выдохе, как муслиновая занавеска на летнем ветерке.

Я отодвигаю стул рядом с ее креслом и сажусь на край, чтобы не придавить ее сумку. Мой рот по собственной воле растягивается в улыбку. Моя грудь чувствует себя странно, но не так, как во время приступа паники, а наоборот. Вместо того чтобы чувствовать себя слишком тесно, она кажется широкой и просторной, как открытое небо.

Теодора во сне выглядит мягкой, нежной и сладкой, как зефир. Я могу откусить от нее кусочек — у меня возникает невероятно детское желание протянуть руку и прижаться ртом к ее щеке, просто чтобы проверить, так ли она сладка на вкус, как выглядит.

Протянув руку, я кладу ее на плечо и сжимаю. — Теодора.

Ее глаза медленно открываются, и изо рта вырывается вздох. Она сонно улыбается, и ее веки снова закрываются, как будто она погружается в сон. Затем она резко поднимается, испугав нас обоих.

— Я заснула! — восклицает она, заправляя за уши выбившиеся пряди волос и вытирая глаза.

На ее лице паническое выражение, как будто ее застали за преступлением, а не за сном. Я улыбаюсь ей и отступаю назад, давая ей пространство. — Похоже на то, да.

Она качает головой. — Я не хотела.

— Нет, я не могу представить, что ты хотела. Ты выглядела не совсем обычно.

Сейчас она приводит себя в порядок, и я наблюдаю в реальном времени, как сонная Теодора скрывается за фасадом ледяной королевы Теодоры. Она поправляет волосы, поправляет галстук, раскладывает книги перед собой в аккуратные стопки.

— Я просто устала, — говорит она. Ее осанка, всегда такая прямая и формальная, стала еще более жесткой, чем прежде.

— Я тебя не виню.

Я встаю. Смущение Теодоры очевидно, и на него больно смотреть. Она смущается, потому что чувствует, что я застал ее в момент слабости?

Она так старается казаться всегда безупречной, всегда контролирующей себя — возможно, это ее способ поддерживать баланс сил между нами. Может быть, из-за этого ей кажется, что баланс сил теперь изменился в мою пользу?

Она собирает свои вещи, каждое ее движение скованно, но на щеках появился слабый румянец. Если она чувствует, что баланс нарушен, то что, если я нарушу его в другую сторону?

— Если честно, я тоже устал, — говорю я ей, пожимая плечами. — На самом деле я измотан. Не знаю, как ты, а я чувствую себя так, будто не высыпался с лета.

Она поднимает глаза, и уголок ее рта слегка приподнимается.

— Я не думала, что тебе вообще нужен сон.

Я громко смеюсь. — Как вампиру?

Теодора смотрит на меня немного лукаво. — Скорее, как акуле. Как будто ты умрешь, если остановишься.

Я сужаю глаза, внимательно наблюдая за ней. Ее смущение, которое она испытывала раньше, кажется, ослабло — возможно, мне удалось устранить тот дисбаланс, который заставлял ее чувствовать себя неловко. Ее игривость — это дополнительный бонус, неожиданное благо.

Часть меня тоже хочет поиграть, скрести свои когти с ее. Но, может быть, я устал, а может быть, меня передернуло от ее присутствия. В любом случае, мне хочется хоть раз быть искренним, а не игривым.

— Может, ты и права, — говорю я ей, не сводя с нее взгляда. — Иногда мне кажется, что я умру, если остановлюсь. Но иногда мне также кажется, что я умру, если буду продолжать. — Я наклоняю голову. — Понимаешь, о чем я?

Она кивает, ее улыбка исчезает. — Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Ну… — Я протягиваю ей руку. — Может, вернемся в общежитие?

Кивнув, она берет меня за руку, и я поднимаю ее на ноги. Она взваливает на плечи свою сумку и тянется к стопке книг на столе, но я останавливаю ее, ставя руку между ней и книгами.

— Я имею в виду спать, а не учиться.

Она сужает глаза. — Ты сразу собираешься спать?

Я улыбаюсь и протягиваю руку между нами. — Да, если хочешь.

Она колеблется, глядя на мою руку. Я чувствую ее усталость, потому что она такая же, как и моя. Она берет мою руку и пожимает ее. — Договорились.

Мы расходимся за пределами библиотеки.

— Спокойной ночи, Теодора.

— Спокойной ночи, Закари. Сладких снов.

Я бросаю на нее удивленный взгляд, ошеломленный таким нежным прощанием, но она уже отвернулась.

В ту ночь я быстро засыпаю, и мои сны, не смея ослушаться ее, действительно сладки. Мне снится полусонная и нежная Теодора, одетая лишь в лунный свет, и я просыпаюсь с трудом, полный отчаянной тоски.

Теодора

Одиннадцатый год — это просто ужас.

Бесконечная учеба, бесконечная работа, бесконечные вечеринки. Меня выбрали старостой, что также означает больше обязанностей, встречи с другими префектами, с учителями, с руководством школы.

Мой отец настаивает на том, чтобы я в совершенстве владела русским языком, поэтому я сдаю экзамен по русскому как независимый кандидат в дополнение ко всем остальным экзаменам, что означает занятия с репетитором по Интернету и многочасовые тренировки с Инессой. Я вынуждена отказаться от участия в большинстве клубов, за исключением команды по дебатам, поскольку я все еще капитан своей команды.

В этом году все испытывают стресс, и механизм его преодоления — секс. Дни в Спиркресте проходят напряженно, особенно в старших классах, и вечеринки соответствуют этому напряжению. Все отрываются по полной, когда могут, и я не могу их винить. Для них это отдушина.

У меня нет отдушины.

Я хожу на эти вечеринки и придерживаюсь своего лимита в три напитка. Больше — и я рискую оказаться пьяным, а быть пьяным в Спиркресте означает быть снятым на камеру не менее чем дюжиной людей. Слишком много скандалов разразилось после того, как кадры с вечеринки попали в интернет, и меня парализует страх, что мой отец когда-нибудь найдет такие кадры со мной.

Хотелось бы мне не быть такой напуганной. С каждым годом мысль о том, чтобы дать себе волю, становится все более заманчивой. Даже одна ночь свободы от постоянного стресса и тревоги была бы сейчас просто находкой. Будет ли отдача стоить риска?

Вряд ли, и я не собираюсь это выяснять.

Как бы ни было тоскливо наблюдать за тем, как все веселятся на вечеринках, а я продолжаю жестко контролировать ситуацию, в этом есть и свой подарок.

Как я дружу с самыми популярными девочками года, так и Закари входит в небольшую и элитную группу мальчиков, "Молодые короли Спиркреста". В эту группу входят Северин Монкруа, наследник аристократической семьи Монкруа; Эван Найт, звездный спортсмен Спиркреста; Лука Флетчер-Лоу, чемпион по фехтованию и наследник группы Novus; и Яков Кавински, чей отец в России еще более влиятелен, чем мой.

У Закари с ними мало общего — он превосходит их всех умом, манерами и чистотой характера.

Молодые короли — это все, что вы ассоциируете с богатыми мальчиками, получившими частное образование: они правомочны, высокомерны, возбудимы и незрелы.

Я представляю, что Закари дружит с ними так же, как я дружу с Жизель и остальными, — потому что социальные связи здесь, в Спиркресте, необходимы, как еда и воздух. Когда я вижу его с друзьями, очевидно, что он не такой, как они… Я часто думаю, чувствует ли он себя таким же отчужденным, как и я.

Если да, то я не могу сказать. Но одно я могу сказать точно: Закари не против вечеринок, как и я. Может быть, он пьет, потому что тоже хочет отдохнуть от стресса 11-го класса. А может, он пьет, чтобы не отставать от своих друзей, но он пьет и играет в веселые игры, и я никогда не вижу, чтобы он ушел с вечеринки раньше меня.

Это неожиданно, и поначалу я немного разочарована в нем — пока не осознаю, в каком выгодном положении оказалась я.

Во-первых, пока Закари по выходным мучается с похмельем, у меня появляется дополнительное время для учебы. Поскольку все "Молодые короли", похоже, полны решимости проспать весь год, я уверена, что Закари тоже пытается поддерживать этот аспект своей социальной жизни, так что у него будет еще больше времени, которое он не будет тратить на учебу.

И последнее, но, конечно, не менее важное: есть восхитительная сила в том, чтобы быть трезвым, пока кто-то пьян.

Я обнаружила эту восхитительную силу на неофициальной вечеринке в честь Хэллоуина в 11-м классе.

Это дикая вечеринка — все нарядились, а началась она с большой игры в прятки между мальчиками и девочками в лесу на окраине кампуса.

Я пропускаю игру в прятки. Я не намерена бегать по грязному лесу в своем первозданном костюме ангела, за которым гоняются пьяные озабоченные парни.

Поэтому я прихожу достаточно поздно, чтобы пропустить игру, и сразу направляюсь к костру, надеясь пропустить пару стаканчиков в компании друзей и побыть на виду достаточно долго, чтобы потом вернуться в свою комнату и подготовиться к предстоящим зимним экзаменам.

Когда я прихожу, свет костра освещает дикую сцену.

Все в костюмах, каждый из которых пышнее и замысловатее предыдущего. Игры в прятки, должно быть, приобрели дикий размах, потому что некоторые люди забрызганы грязью до бедер, а у других на руках и щеках царапины и пятна. У некоторых девочек порвана одежда, у некоторых мальчиков — синяки. Что бы ни случилось в лесу, похоже, это была далеко не невинная забава.

Я замечаю Камиллу и Серафину, чьи остекленевшие глаза говорят о том, что они уже изрядно выпили, качаясь у костра. Серафина протягивает мне бутылку шампанского, и когда я пью, она опрокидывает бутылку, заставляя меня продолжать пить. Я делаю еще пару глотков, а потом просто делаю вид, что пью, пока она наконец не разрешает мне остановиться.

— Так кто же победил в игре? — спрашиваю я.

Камилла издает восхищенный гогот. — Девочки! Благодаря тебе!

Я хмурюсь. — Как? Меня там даже не было.

Серафина и Камилла смотрят друг на друга и разражаются хохотом.

Они как зеркальные отражения друг друга: Камилла с ее вороно-черными кудрями, Серафина с локонами барби-блондинки. Камилла одета в крошечное блестящее платье и атласный поясок королевы бала, на ее ногах и груди размазана искусственная кровь, а Серафина одета как убийца из группы поддержки, ее волосы собраны в длинные косички, а к бедру приклеен нож.

— Именно, — говорит Серафина, подавляя хихиканье за помпоном. — Мы сказали мальчикам, что ты играешь, а так как никто тебя не нашла, то победили девочки.

Я смеюсь, качая головой. — Разве это не жульничество?

— Ну и что? — усмехается Камилла. — Поверь мне, мальчики тоже жульничали. Мы сказали, что у нас нет телефонов, но я уверена, что у этого сексуального гада Луки был какой-то маячок уровня ЦРУ, чтобы найти нас.

Это звучит очень неправдоподобно, но Камилла все равно почти наверняка права насчет того, что мальчики жульничали.

Обе девушки заставляют меня поклясться никогда не выдавать девичий секрет, а потом Камиллу утаскивает в лес парень, и мы с Серафиной танцуем вместе у костра. Удержать Серафину от падения головой в костер — задача не из легких: она так пьяна, что едва держится на ногах.

В конце концов она замечает Эвана Найта, золотоволосого спортсмена, стоящего с друзьями, и убегает за ним, бросив мне на ходу бутылку шампанского.

Вздохнув с облегчением, я беру бутылку и осторожно сажусь на сухую ветку дерева рядом с костром. Бутылка почти пуста, и я допиваю ее. В голове и теле стоит легкий гул, но я даже не пьянею. Я сижу, размышляя о бессмысленности пребывания в темном, сыром лесу, одетый как ангел и прижавшийся к огню как можно ближе, чтобы не заболеть пневмонией.

Решив, что я уже достаточно долго нахожусь на вечеринке, чтобы заплатить свою дань, я бросаю свою пустую бутылку на кладбище пустых бутылок возле костра и ухожу в деревья. Не успеваю я сделать и трех шагов в лес, как рука обвивается вокруг моей талии, и я прижимаюсь спиной к твердой, теплой груди.

Я вскрикиваю и поворачиваюсь, отталкивая своего похитителя. Он не оставляет попыток удержать меня, и я делаю поспешный шаг назад, оказываясь лицом к лицу с Закари.

Я бросаю на него взгляд. — Ты меня напугал.

Он качает головой и поднимает ладони в знак раскаяния.

— Прости, я не хотел. Я не хотел, чтобы ты убежала. — Его глаза пробегают по моему телу и задерживаются на белых крыльях у меня за спиной.

— Ангел, — добавляет он, скривив губы.

— Я не убегала, — говорю я.

— Это выглядело так, будто ты убегала. — Он подходит ближе и наклоняет голову, устремляя на меня задумчивый взгляд. — Ты всегда убегаешь.

— Нет, не убегаю. Ты, как никто другой, должен это знать.

— Я имею в виду с вечеринок. — Его брови сходятся вместе в легком оскале. — Ты всегда убегаешь с вечеринок, ангел.

Мои глаза привыкли к свету, и теперь я вижу его более отчетливо. На нем замысловатый костюм: черный бархатный дублет и бриджи в стиле семнадцатого века, с вычурным белым воротником и пуговицами, которые тускло поблескивают в далеком свете костра. Его глаза обрамлены густой подводкой, придающей лицу дикий оттенок.

— Кем ты нарядился? — легкомысленно спрашиваю я, указывая на него.

Он поднимает правую руку, показывая мне сверкающий крюк на ее конце. На его лице появляется легкая ухмылка.

— Капитан Крюк? Я думал, ты не любитель детской литературы.

Он пожимает плечами. — Ну и что? Это ведь твоя любимая книга, не так ли? Я подумал, что это может тебя позабавить.

Я поджимаю губы в раздумье и показываю на его голову. — Тебе не хватает длинных локонов.

— Как черные свечи, — цитирует Закари. — Я знаю. У меня был парик, но я его снял, было слишком жарко.

В этот момент я понимаю, что Закари более чем слегка подвыпивший. Это забавно и мило, потому что он по-прежнему прекрасно произносит слова, а его осанка все так же строга и официальна, как у королевского гвардейца. Но его выдает нечто другое — то, что я не могу объяснить. Какая-то мягкость, наверное.

Ощущение, что его мост опущен, ворота в него открыты, а доспехи отложены в сторону. Его мягкость, открытая для меня, заставляет меня тоже стать мягче.

— Очень жаль, — говорю я ему, проводя пальцами по бархатному рукаву. — Я бы с удовольствием увидела тебя в парике. Знаешь, я никогда никому об этом не рассказывала, но в детстве я была влюблена в капитана Крюка.

Глаза Закари расширились. — Неправда.

Я совершенно серьезно киваю. — Влюблялась.

— Что же тебя так завораживало? — Закари снова поднимает руку. — Не крючок, конечно?

Я качаю головой.

— Нет, не крючок. Это было красивое лицо, прекрасная дикция, оксфордское образование. Я была одержима сценой его смерти, тем, как он ушел. Его последние слова Питеру — плохая форма. — Я вздрогнула. — Так достойно.

Закари смотрит на меня с минуту.

— Я никогда не читал книгу, — говорит он задумчивым тоном.

— Нет? — Я вздыхаю. — Сомневаюсь, что она тебе понравится. Она очень причудливая.

Мы смотрим друг на друга. Закари снова заговаривает, но на этот раз не о книге.

— Где ты пряталась, ангел? Я искал тебя повсюду.

Мое сердце сжимается без предупреждения. — Искал?

— Везде. — Его тон торжественный. Он тянется ко мне и прикасается свободной рукой к перьям моих крыльев. — Оглядываясь назад, я, наверное, должен был пойти в часовню. Наверное, это самое мудрое место для поиска ангелов.

— Мм, или, может быть, тебе стоило поискать на небесах.

Закари издал вздох смеха. — Да, думаю, в небе ты был бы как дома.

Я качаю головой. — Я не пряталась ни в небе, ни в часовне. Тебе не стоило искать меня — меня даже не было на игре.

Он задыхается — похоже, его пьяная сущность более склонна к мелодраме, чем трезвая. — Ты жульничала?

— Я не жульничала. Меня там даже не было.

— Твои друзья сказали мне, что ты там была. Они клялись в этом. Я искал везде. Я дошел до самого озера.

В его тоне почти ржание.

Трудно не забавляться — или не быть тронутым — его разочарованием.

— Ну, — говорю я, стараясь говорить своим самым бодрым тоном, — тебе хотя бы удалось поймать других девушек во время поисков?

— Нет, — хмуро отвечает он. — Я заботился только о том, чтобы поймать тебя.

Даже подвыпив, он не теряет самообладания, словно пелена жара из печи.

— Ох. — Мое сердце бьется чуть быстрее, чем должно, а горло немного сдавлено. Интересно, может, я выпила больше, чем думала, может, я тоже навеселе и просто не знаю об этом?

— Почему?

— Потому что ловить кого-то другого не стоило бы. — Он внезапно улыбается, сверкнув белыми зубами. — Мои победы становятся победами только тогда, когда они одержаны над тобой, Теодора.

Он подходит ближе и смотрит на меня с высоты своего роста, который с пугающей быстротой превышает мой. Его голос низкий и задумчивый, взгляд — мечтательно-ласковый, словно он видит меня впервые.

— Теодора Дорохова.

Он произносит мое имя торжественно, как клятву. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Он собирается меня поцеловать? Я боюсь поцелуя и жажду его. Мое сердце бьется, как хлопающие крылья пойманной бабочки. Я задерживаю дыхание, застыв между надеждой и ужасом.

Слова Закари касаются моих губ, более интимные, чем любой поцелуй.

— Моя прекрасный заклятый враг. Мой грозный противник. Мой самый дорогой соперник.

Поцелуй меня, — хочу я сказать ему. Поцелуй меня, Закари Блэквуд, и забери всю мою тьму, холод и боль.

Но он этого не делает, и в конце концов именно я кружусь в темноте и в страхе убегаю сквозь деревья.

Но когда я возвращаюсь к этой ночи во сне, он целует меня. Он целует меня глубоко, влажно и нежно, расстилается на лесной подстилке и наполняет меня собой, как золотой дождь Данаи, и я просыпаюсь в шоке от одиночества, с горячей влагой между бедер.

Закари

В короткий летний период свободы между окончанием экзаменов по английскому языку (GCSE) и началом экзаменов по английскому языку (A-levels) я прочитал "Питера Пэна".

Это лучше, чем я себе представлял, но, тем не менее, чтение — безрадостное занятие. Я навязчиво аннотирую книгу, внимательно изучая каждую строчку в поисках мыслей Теодоры.

К тому времени, когда я заканчиваю книгу, передний край представляет собой густой лес закладок.

Среди этого леса преобладают красные вкладки — ими я обозначал отрывки, касающиеся Джеймса Крюка.

В пьяном тумане того вечера в лесу — поиски Теодоры среди деревьев, обильная выпивка после этого, подстрекаемая моими друзьями, а затем ее фейское скольжение от костра в трепете перьев и юбок — одно воспоминание выделяется среди остальных.

Милая улыбка Теодоры, появившейся из тени, чтобы рассказать мне, что в детстве она была влюблена в Джеймса Крюка.

Это был первый раз, когда Теодора рассказала мне что-то разговорное, бессмысленно-личное. Каждый раз, когда я разговариваю с Теодорой, я спорю или обсуждаю. Она никогда не рассказывает мне о себе просто так. Я мог бы составить целую учебную программу по стилю ведения дебатов Теодорой, ее ораторскому искусству, словам, терминам и аргументам, которым она отдает предпочтение, философам и историческим личностям, у которых она черпает вдохновение.

Но если бы я сел за стол и написал список фактов о ней, то не осилил бы даже основы. Я понятия не имею, на какой месяц приходится ее день рождения, какой у нее любимый цвет или любит ли она животных. Она может быть одиноким ребенком, или у нее может быть много братьев и сестер — я никогда не узнаю.

Так что это неожиданное открытие о Крюке — не просто случайный факт. Это драгоценный самородок знаний, сокровище, которое я и не надеялся получить. И теперь, когда оно у меня есть, я хочу еще; я хочу сундук с сокровищами, полный сверкающих самородков информации.

Я несколько раз перечитываю сцену смерти Крюка.

Иррациональный гнев наполняет меня с каждой цитатой. Такие цитаты, как "Эта страстная грудь больше не просила жизни" и "Не совсем негероическая фигура", словно дразнят меня. Трагедия и достоинство, элегантность и отчаяние — таково мое впечатление от сцены смерти. Неужели именно это привлекает Теодору?

Я перечитываю главу, сердито выискивая в Крюке признаки самого себя.

Захара входит в библиотеку — скорее, это смесь домашнего кабинета и гостиной, но свое прозвище она получила потому, что от пола до потолка заставлена книжными полками, заполненными до отказа. Она вернулась из Сент-Аньес, частной школы для девочек, которую посещает во Франции, хотя пробудет дома всего несколько дней, прежде чем отправится в летний лагерь.

Каждый раз, когда я вижу ее, она все меньше похожа на маленькую девочку из моих воспоминаний и все больше на незнакомку.

Она стала выше, изящнее, как танцовщица, одета в стиле частной школы. У нее длинные, далеко за плечи, волосы, уложенные вокруг головы, а затем более свободными локонами спускающиеся по спине, черные с теплыми оттенками карамели и русого.

— Я так и думала, что найду тебя здесь, — заявляет она. — Что ты сейчас читаешь?

Я поднимаю книгу, чтобы показать ей обложку. Ее брови взлетают вверх. "Питер Пэн"? Не думала, что это будет твоей чашкой чая.

— Это не так, — говорю я ей, захлопывая книгу. — Как ты думаешь, Крюк — привлекательный персонаж?

Она ухмыляется.

— Наверное, опасный человек, трагическая фигура… этот крюк. Каждая девушка любит злодеев. — Она садится на кожаную поверхность огромного письменного стола и хмуро смотрит на меня, а я откидываю голову на спинку стула. — О чем это ты? Домашнее задание?

— Нет, не домашнее задание. Есть одна девочка в моем классе — это ее любимая книга.

— О, Теодора? — Захара бросает на меня укоризненный взгляд и закатывает глаза. — Ты можешь просто назвать ее имя, знаешь ли. Ты же никогда не говоришь ни о ком другом.

— Она та девушка, которая постоянно занимает первое место в наших классах.

— Я знаю, кто она. — Тон Захары наполовину раздраженный, наполовину забавный. — Мне все равно, какая у нее любимая книга, главное, что я хочу знать, — когда вы двое наконец займетесь этим?

Я гримасничаю. — Наладить? Этому учат в твоем монастыре?

Она смеется. — О нет, совсем нет. Не может быть, чтобы я научилась чему-то неподобающему у кучки сексуально озабоченных девочек-подростков, верно?

Когда я спросил родителей, почему они не отправили Захару в Спиркрест вместе со мной, они ответили, что не собираются отправлять свою дочь в школу-интернат, где "может случиться все, что угодно". Их слова были понятны, и в то время я считал их опасения беспочвенными.

Теперь я точно знаю, что это не так. Все в Спиркресте занимаются сексом, а все, кто не занимается сексом, делают все, что угодно. Я — единственное исключение, и за это я получаю свою долю горя.

Горе — и, конечно же, мое незамысловатое прозвище. Епископ Блэквуд.

Я вздыхаю.

— Нам, как ты выразилась, не с чем ладить. Теодоре запрещено встречаться, и, похоже, она очень серьезно относится к этому правилу.

Захара закрывает рот руками. — Фу, Зак, только не говори мне, что я собираюсь лишиться девственности раньше тебя.

Я использую свой экземпляр "Питера Пэна", чтобы ударить ее по лбу. — Девственность — это социальная конструкция, Захара.

Она пинает мою руку и спрыгивает с парты. — Это не то, чему меня учили в школе.

— Тогда тебе нужны лучшие учителя.

— Может быть. — Она бросает на меня лукавый взгляд. — Значит, отсутствие девушки — это тоже социальная конструкция?

— Мне не нужна девушка, — говорю я ей самым достойным тоном. — Вместо нее у меня есть прекрасная соперница.

— Красивая соперница — да. — Захара гогочет. — И левая рука!

Она выбегает из комнаты прежде, чем я успеваю ответить, и ее смех эхом отдается за ней.

Я бы тоже рассмеялся, если бы она не была так трагически права.

Не то чтобы я не привык к подобным рассуждениям. Делить время общения с самыми популярными мальчиками года — значит постоянно находиться в окружении девочек. Раньше я думал, что Эвана — американского спортсмена-звезды и Северина — французского аристократа-плейбоя — будет достаточно, чтобы отвлечь внимание большинства девушек, но я понял, что вкус не учитывается.

Некоторые девушки предпочитают сильную и молчаливую привлекательность моносиллабизма и синяков Якова, а некоторые — темную грань погранично-социопатических наклонностей Луки. И, конечно, у меня есть своя привлекательность и свои костюмы.

Но ни одна из них меня не привлекает. В конце 11-го года обучения, в момент пьяного высокомерия, Лука и Эван заключили пари, что мы, как группа, переспим с каждой девушкой в году. Это была глупая идея, и, вероятно, она больше отталкивала девушек, чем привлекала их.

К сожалению, это также было снято на чей-то телефон и впоследствии широко распространилось.

После лета, когда мы возвращаемся в старшую школу, я надеюсь, что спор будет похоронен и давно забыт, но меня быстро разочаровывают.

Сев, который в конце 11-го класса сделал предложение своей девушке Каяне, теперь одинок и лечит разбитое сердце. Эван, до сих пор страдающий от необъяснимой одержимости желать и причинять боль своей бывшей подруге Софи Саттон, стремится отвлечься. Яков встречается нечасто, но он всегда возвращается с летних каникул в депрессивном настроении и, вероятно, просто жаждет дружеского человеческого общения.

А Лука, как я начинаю подозревать, просто хладнокровный зверь, который ищет себе существо поменьше, чтобы садистски поиздеваться над ним.

Короче говоря, мои друзья начинают 12-й год обучения, и их A-levels стоят на последнем месте в списке их приоритетов.

— Я собираюсь поставить точку в нашем споре, — заявляет Северин в первый день после того, как мы все собрались в центре общей комнаты шестого класса. — У нас осталось всего два года, и нам еще предстоит набрать почти сто пятьдесят девочек.

— Ты ведешь счет, да? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть насмешку в своем голосе.

Он совершенно серьезно кивает.

— У меня в телефоне до сих пор хранится список, который мы составили. — Он открывает свой телефон и открывает приложение для заметок, показывая экран в мою сторону. — Видишь?

— Дай-ка я посмотрю, — говорит Эван, берет телефон Сева и заглядывает в него.

Лука берет телефон Сева из рук Эвана и ухмыляется. — Не волнуйся, Эв, нашего маленького префекта там нет.

— Какого маленького префекта? — спрашивает Эван, но его челюсть стиснута, мышцы подергиваются.

Лука не обращает на него внимания, пролистывая список со злобной улыбкой на бледном лице, его серые глаза остры, как лезвия ножей.

— Так много имен пропало из нашего славного списка. Джентльмены, мы на кого-нибудь претендуем? Или в этом году в игре участвуют все девушки?

У Луки есть один тип: девушки, которых хотят его друзья. Именно поэтому Эван ни за что на свете не признался бы, что проверял имя Софи в списке, и именно поэтому Сев и Яков оба пожимают плечами на вопрос Луки.

— Блэквуд? — спросил Лука, его игривый тон скрывал опасную грань. — Я вижу, что имя Теодоры все еще отсутствует в списке. Ты на нее претендуешь?

— Она не объект и не территория, так что нет, я на нее не претендую.

— Ты прав. — На бледном лице Луки заиграла лукавая улыбка. — Не похоже, что она когда-нибудь переспит с тобой.

Он намеренно искажает смысл моих слов, но Лука не любит ничего, кроме как провоцировать других. А я не настолько глупа, чтобы поддаться на его бесхитростные манипуляции.

— Она ни с кем не спит, — отвечает Яков, прежде чем я успеваю ответить. — Ее отец назначил награду за голову любого, кто к ней прикоснется.

Я резко поднимаю голову и встречаюсь взглядом с темными глазами Якова. Он только что провел лето в России, где живет отец Теодоры. Конечно, Россия — большая страна, самая большая в мире, но мне интересно, так ли тесен там мир сверхбогатых людей, как здесь, в Англии. Я хочу расспросить его обо всем, что он знает, но не сейчас, не здесь.

К тому же, зная Якова, он мог просто пошутить. По его бесстрастному тону и нейтральному выражению лица это почти невозможно определить.

Я перевожу взгляд на него и вижу, что Северин смотрит на меня сузившимися глазами. Выхватив свой телефон из рук Луки, Сев говорит с неожиданной властностью.

— Теодора вне зоны доступа.

Лука поднимает брови. — Почему?

— Если Закари с ней не спит, то никто из нас не спит, — пожимает плечами Сев. — Я просто реалист.

— Если она не в теме, — говорит Эван, шлепая меня по руке в знак спортивной поддержки, — Может, в этом году ты сможешь нацелиться на кого-то, с кем у тебя действительно есть шанс переспать.

Я пожимаю руку и с гримасой отмахиваюсь от его руки. — Этого не будет.

Эван моргает — как будто он, как никто другой, должен быть озадачен концепцией бесповоротной привязанности к одному человеку.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— Я ни на кого не ориентируюсь. Теодора — единственная, кто достоин моего желания. Если бы я попытался, то не смог бы остановить свой выбор ни на ком другом. Мы с ней как-то связаны судьбой. Все остальное было бы обречено в принципе.

Мои друзья молча смотрят на меня, как будто я только что заговорил на совершенно чужом для них языке. Наконец Лука нарушает молчание насмешливым хмыканьем.

— Если она твоя суженая, то почему вы до сих пор не вместе?

Я пожимаю плечами. — Нам по семнадцать. Жизнь длинная.

— Черт возьми, — пробурчал Северин. — Ты уже единственный девственник в группе, а теперь говоришь нам, что готов ждать до старости из-за судьбы… Что это вообще за судьба?

Если бы меня хоть немного волновало, что они обо мне думают, я бы, возможно, потрудился объясниться. Но когда я смотрю на их лица, меня переполняет безразличие. У Сэва и Эвана рты приоткрыты в детском замешательстве, у Луки — перекошены в насмешливой ухмылке.

Один только Яков, сидящий чуть поодаль от нас, кажется совершенно безразличным.

— Это его член, — говорит он. — Он может делать с ним все, что захочет.

Его грубые мудрые слова, кажется, вывели Эвана и Сева из состояния оцепенения. Сев вздыхает и снова поворачивается ко мне.

— А что, если ты никогда не сможешь получить ее?

Это хороший вопрос, о котором я часто думал, оставаясь один ночью в своей постели, твердый и напряженный от разочарования, желания и отчаяния.

— Тогда жизнь будет причинять боль, как сука.

Теодора

В конце первого учебного дня 12-го года обучения я заканчиваю последний урок и направляюсь в библиотеку.

Вооружившись списком литературы по новым предметам длиной в милю, я поднимаюсь по широким мраморным ступеням к своему обычному столу, приютившемуся в углу верхнего этажа. Положив вещи и повесив пиджак на спинку стула, я едва не выпрыгиваю из кожи, когда темная фигура выныривает из-за книжных полок.

— С какой стати ты не берешь философию в этом году?

Закари выглядит по-другому. Не только потому, что я не видела его с лета, и теперь он стал выше, шире, красивее, но и потому, что он весь не в себе, а Закари никогда не бывает спокойным и уравновешенным. Его волосы длиннее и слегка взъерошены, а брови нахмурены.

— Простите? — говорю я не потому, что не услышала его, а потому, что нахожусь в затруднительном положении и не уверена, что сказать.

— Тебя не было на моем занятии по философии, и когда я спросил доктора Дювиньи, почему, он сказал, что ты не записана на этот курс.

Я вздохнула и взяла себя в руки. Собрав свои развевающиеся на ветру волосы, я приглаживаю их, а затем закручиваю в узел. Они такие длинные и тяжелые, что постоянно отвлекают меня, а мне это сейчас совсем не нужно.

Закари следит за моими движениями, и я думаю, не отвлекают ли его мои волосы так же, как и меня.

— Я не записывалась на занятия по философии, — отвечаю я ему. Его глаза возвращаются к моим, как только я заговорила. — Не понимаю, почему это тебя удивляет. Я никогда не говорил тебе, что буду поступать.

— Ты никогда ничего мне не говоришь, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой. — Но я провожу каждую среду после обеда в течение последних, не знаю, пяти лет, обсуждая с вами этику и философию, так что простите меня за предположение, что вас может волновать эта тема.

Кажется, он искренне расстроен этим. Закари никогда не проявляет сильных эмоций, но он должен. Это ему идет. В нем есть что-то от байронического героя.

Часть меня хочет успокоить его, смягчить и умиротворить, но другая часть меня хочет разжечь пламя его эмоций, наблюдать, как они горят ярким золотым пламенем.

Первая побеждает.

— Конечно, философия мне небезразлична. Но, как ты знаешь, мы можем выбрать только три предмета A-levels. Даже если бы я настаивала на четвертом, он бы не вписался в мое расписание.

— А что же ты выбрала, если не философию?

Его тон холоден и властен, но когда он подходит ближе, меня обволакивает жар его присутствия.

— Если ты хочешь знать, какие предметы я выбрал, ты можешь просто спросить.

— Я и спрашиваю, — говорит он.

— Ты маскируешь свой вопрос, — говорю я ему. — Ты устраиваешь засаду со своим гневом и требовательным тоном… — Я меняю голос, делая его глубже и нарочито жалко имитируя его голос. — Я приказываю тебе, Теодора, ради любви к философии — скажи мне, какой уровень образования ты выбрала. — Я возвращаюсь к своему обычному голосу. — Когда ты мог бы просто прийти ко мне и спросить, совершенно нормально и спокойно, что я выбрала.

Он наблюдает за мной с минуту, выражение его лица смягчается, становясь задумчивым и любопытным. С такого близкого расстояния его одеколон кажется насыщенным и пьянящим, дымно-древесный аромат, который кажется зрелым для его возраста. Я задерживаю дыхание, потому что запах его одеколона придает этому моменту ощущение интимности, хотя это не так.

И последнее, что мне нужно в жизни, — это думать о близости с Закари Блэквудом.

— Что ты собираешься делать теперь, когда у нас больше нет клуба дебатов? — спрашивает он мягким, задумчивым голосом. Он наклоняет голову. — Вся эта тщательно сдерживаемая воинственность, Теодора. Что ты собираешься делать с ней теперь, когда у тебя больше нет формального выхода?

В это время суток в библиотеке тихо, особенно на этом этаже. Тишина густая и тягучая, а тяжелый солнечный свет раннего осеннего дня падает с купола и ложится на нас, как одеяло. Волосы, кожа и глаза Закари ловят этот роскошный солнечный свет, и он сияет, как юный бог.

Я отвечаю отрывистым тоном.

— К счастью для меня, у нас все еще есть совместный урок литературы. Я буду постоянно доказывать, что ты ошибаешься.

Он смеется и качает головой.

— Нет, нет, тебе нравится не доказывать, что я не прав, Теодора. А то, что предшествует этому — взвешивать меня, царапать кончиками своих колючих слов, выискивать слабые места, чтобы пронзить. Это та часть, которая тебе нравится — та самая отдушина.

— Поздравляю, — отвечаю я. — Ты первый человек, который обнаружил, что лучшая часть дебатов — это сами дебаты.

Он снова делает шаг вперед, но я снова отступаю, и на этот раз угол парты встает между нами, чтобы остановить его приближение. Не обращая на это внимания, Закари опирается локтем на угол перегородки из полированного дерева, отгораживающей стол от посторонних глаз.

— Я говорю не о дебатах, — говорит он, не сводя с меня взгляда. — Я говорю о нас с вами и о нашей потребности вести войну. — Его губы кривятся в сардонической полуулыбке. — Если бы тебе было интересно спорить, ты бы ходила со мной на занятия по философии.

Я вздыхаю и отворачиваюсь, занятый тем, что достаю из сумки свои вещи и нахожу список для чтения.

— Я не смогла бы заниматься философией, даже если бы хотела, Закари. — Я поднимаю на него взгляд, ища в его глазах обиду, которая привела его сюда. — Мне очень жаль. Ты прав, мне нравится воевать с тобой, и я люблю философию. Я бы с удовольствием училась с тобой на одном курсе. У меня просто не было выбора.

Он кивает и медленно прикусывает губу, втягивая зубами подушечку. Моя откровенность действует на него как успокаивающий бальзам. Напряжение исчезает с его плеч, и он вздыхает. — Что же ты выбрала вместо этого?

— Я сдаю английскую литературу, историю и русский.

— О. Я думала, ты уже говоришь по-русски.

— Немного говорю. Мне нужно свободно говорить… Мне нужно свободно говорить. Вот почему мой отец…, — перебиваю я себя. — Вот почему мне нужно взять русский в этом году.

— А, понятно. — Его тон теперь более спокойный, почти нежный. — Хочешь, я попрошу Якова помочь тебе?

— Яков Кавинский? — спрашиваю я. — Он знает примерно столько же русского, сколько и я — мы учились в одном классе в прошлом году.

Закари впервые выглядит искренне удивленным.

— Что? Я думал, что русский — его родной язык.

Я качаю головой. — Нет, украинский.

— Я даже не знал, что он там был.

— Он там вырос. — Я слегка наклоняюсь к Закари. — Разве вы не лучшие друзья? Разве вы не должны это знать?

Он вздыхает и опускает голову на руку, которая все еще опирается на деревянную перегородку на столе.

— Да, должен. Но Яков не очень разговорчив. Он держит свои карты близко к груди. — Он поднимает голову и бросает на меня обвиняющий взгляд. — Прямо как ты.

— Карты, Закари? — Я слабо улыбаюсь. — Ты же знаешь, что я предпочитаю шахматы.

— Шахматные фигуры не хранят секретов — у них нет тайны. Ты всегда знаешь, куда они могут пойти и где окажутся. — Он ухмыляется. — Если бы с тобой все было так просто.

— Не будь таким драматичным. — Я машу ему рукой. — Ты нашел меня здесь, не так ли?

— Да, я нашел тебя здесь, где надеялся столкнуть тебя лицом к лицу и заставить передумать и изучать философию вместе со мной. И вот ты здесь, ведешь себя как дикая карта и говоришь, что вместо этого будешь изучать русский — предмет, в котором, как ты прекрасно знаешь, я не в состоянии с тобой конкурировать.

Его тон игривый, поэтому я тоже сохраняю игривость.

— Зачем я тебе вообще там нужен? Разве ты не можешь изучать философию в одиночку, без конкурентов? Или ты боишься, что станешь ленивым и самодовольным, если меня не будет рядом?

— Каждому мечу нужен точильный камень, — говорит он.

Я сужаю глаза. — А в этой милой метафоре меч — это…?

У него хватает смелости улыбнуться. — Мой интеллект, конечно же. А ты — камень, который я использую для его заточки.

— Вот как? — усмехаюсь я. — А что, если ты ошибаешься, Закари? Что, если мой интеллект — это тоже меч, и все, что ты делал последние несколько лет, — это затачивал свое лезвие о мое?

Он наклоняет голову и одаривает меня медленной, заманчивой улыбкой.

— Полагаю, мы узнаем это в конце года.

— Не в этот раз.

Он приподнимает вопросительную бровь.

— Это первый год A-levels — никаких формальных экзаменов, — говорю я ему. — Это значит, что не будет списка результатов. Впервые нам не придется видеть наши имена рядом друг с другом в верхней части таблиц.

Ленивое золото медленно садящегося солнца блестит в глазах Закари, который улыбается даже тогда, когда его рот не улыбается.

— Какая жалость, — пробормотал он. — Это было горько-сладкое зрелище, но я всегда считал, что наши имена хорошо смотрятся рядом друг с другом.

Теодора

Начиная с двенадцатого года обучения, я испытала одновременно и облегчение, и разочарование, обнаружив, что у меня всего один класс с Закари.

Облегчение — потому что присутствие Закари отвлекает, усложняет жизнь, и с каждым годом игнорировать его становится все труднее. Огорчение — потому что мне будет не хватать наших разговоров, дебатов и, да, нашего соперничества. Но в основном я буду скучать по нему.

Закари не похож ни на кого другого в Спиркресте — не похож ни на кого другого, кого я когда-либо встречала. Находиться рядом с ним — все равно что находиться в присутствии какого-то невыразимого существа. Находясь рядом с ним, я испытываю то же чувство освященности, что и при входе в величественный собор или древнюю святыню.

Как оказалось, мне вовсе не нужно было волноваться.

Теперь, когда мы учимся в старшей школе, у учеников гораздо больше свободы, особенно у тех из нас, у кого влиятельные родители. Моя группа друзей — женский эквивалент группы Закари — гиперболически названные "Молодые короли", — и вместо того, чтобы редко видеться, мы встречаемся постоянно.

Вечеринки — это странное социальное обязательство. На них давит необходимость выглядеть красиво и общаться даже тогда, когда я не в настроении.

Но теперь я лучше знаю свои границы, могу выпить немного больше, и алкоголь дает мне топливо, необходимое для того, чтобы пережить долгие вечера в людных местах и тускло освещенных клубах. Алкоголь дает мне передышку от давления, от давящего одиночества, от оцепенения, которое заставляет меня чувствовать холод изнутри.

Алкоголь также позволяет стене между мной и Закари размываться и трансформироваться, становясь похожей на стекло — невидимой, но непроницаемой. Во время таких вечеринок, когда алкоголь сжигает наши запреты, мы осторожно встречаемся друг с другом посреди нейтральной ничейной территории.

— Как у тебя дела с эссе по метафизической поэзии? — Закари вступает в разговор однажды вечером в "Киприане".

Я сижу в одной из кабинок, потягиваю бокал вина и жду, когда моя голова перестанет кружиться после слишком бурных танцев с совершенно пьяной Кайаной.

Я поднимаю глаза на звук голоса Закари, который со временем стал глубже и мелодичнее. Он проскальзывает в кабинку и садится напротив меня, наполовину развалившись на темной коже изогнутого сиденья.

Он более чем слегка подвыпивший: его глаза блестят, как сахар, веки сильно опущены, а рот растянут в откровенной, открытой улыбке, демонстрирующей ослепительно белые зубы. В комнате, полной мужчин в дорогой одежде, он все еще умудряется казаться слишком одетым, но три верхние пуговицы его рубашки расстегнуты, а шея и ключицы блестят от пота.

Я делаю глоток вина и возвращаю взгляд к его лицу.

— Я еще не начала, — отвечаю я.

Его глаза светлеют.

— О? И что, трудно? Великая Теодора Дорохова, покровительница отличных оценок, в тупике?

Да, но я никогда не признаюсь в этом. Это только разочаровало бы его, если бы я это сделала.

— Никогда. Я просто откладывала это на потом.

— Почему? Ты же “мастерица поэзии”, не так ли? — он взмахнул рукой.

Я закрываю рот, чтобы скрыть улыбку. — Я не мастерица поэзии. Скорее, тайная поклонница поэзии. Я просто притаилась и любуюсь ею издалека. Но метафизическая поэзия не заставляет мое сердце биться так, как я думала.

— Я и не знал, что есть что-то, способное заставить твое сердце биться, — говорит Закари, и его ухмылка становится все более злой. — Я думал, что твое сердце из мрамора, а не из плоти и крови.

Так Закари заманивает меня на неизвестную, опасную территорию. Я игнорирую его и благополучно ухожу в сторону.

— Спасибо, Закари. — Я поднимаю свой бокал и опрокидываю его в его сторону. — Ты всегда знаешь, как сделать мне комплимент.

Он смеется. — Тебе очень легко делать комплименты.

— Правда? — Я не могу удержаться от искушения. — Тогда почему мне так легко делать комплименты?

— С чего бы начать?

Он говорит задумчивым тоном, его взгляд смел и бесстрашен. — Твой ослепительный интеллект, конечно же. Твое блестящее использование риторических приемов в спорах. Твоя изысканная красота и то, как маняще выглядит ваше тело в этом зеленом платье.

Я наклоняю голову и бросаю на него предостерегающий взгляд. — Твой флирт сегодня в отличной форме. Не стоит тратить его на меня.

Я предлагаю ему легкий выход: все, что ему нужно сделать сейчас, это отрицать, что он флиртовал со мной.

Но Закари не выбирает легких путей.

Он никогда так не делает.

— Это вовсе не пустая трата времени, — говорит он вместо этого с легкой уверенностью Блэквуда. — Я мог бы потратить целое состояние на флирт с тобой, Теодора, и все равно это не было бы пустой тратой. Я мог бы положить к твоим ногам сокровища комплиментов и нежности, как подношения жестокой богине, а вы могли бы игнорировать их все, и я бы ни разу не пожалел ни о чем.

Он определенно пьян и находится в довольно чувственном настроении. Внутри у него бурлит желание, которое он даже не пытается скрыть.

Трудно не поддаться его искушению, особенно когда мне так холодно.

Если бы только я была свободна.

Я качаю головой и бросаю на него чопорный взгляд, возвращая разговор на более безопасную почву.

— Ты прирожденный поэт, Закари. Может быть, поэтому тебе нравится вся эта метафизическая поэзия, а мне нет.

Он наклоняется вперед, втягиваясь. — Почему тебе это не нравится? Что тебе в ней не нравится?

— Она немного… перегружена. Затянуто.

— А твой нежный мальчик Китс? Разве его поэзия не перегружена и не лабильна?

— Но его поэзия исходит из места подлинных эмоций и убеждений, — объясняю я. — Переживания или нет, они звучат искренне. И это прекрасно.

— Если его поэзия исходит из места истины, то метафизическая поэзия ищет истину. Разве это не прекрасно в своем роде?

Я наконец-то позволяю себе улыбнуться.

— Я и не знал, что ты такой поклонник. Обычно ты не любишь поэзию. Могу ли я предположить, что твое собственное сочинение написано и отличается высочайшим качеством, которое только можно себе представить? Неужели ты собираешься наконец-то одержать верх на поле боя нашего урока литературы?

Закари наклоняется вперед и с восхитительной формальностью сцепляет пальцы. Он отвечает совершенно искренне.

— Вообще-то я еще и не начинал. — Он выдерживает мой взгляд. — Я буду работать над ним завтра в библиотеке. Присоединяйся ко мне, если хочешь.

— Мне не нужна твоя помощь.

Он кивает.

— Хорошо, я и не предлагал ее. Я просто придерживаюсь тактики. Держу своих врагов близко, а соперников — рядом.

Я смеюсь.

— Разве ты не имеешь в виду "ближе"?

— Нет, это не то, что я имею в виду. — Протянув руку через стол, он берет мои пальцы в свои и поднимает мою руку, чтобы провести легким поцелуем по костяшкам. — Я точно знаю, где мне следует тебя держать.

Взяв руку обратно, я бросаю на него еще один предостерегающий взгляд. — Будь осторожен, Блэквуд.

— Я всегда так делаю, Дорохова. — Он встает и жестом указывает на танцпол. — Потанцуешь со мной?

Разум говорит мне "нет".

Желание умоляет меня сказать "да".

Я делаю все возможное, чтобы найти компромисс.

— Только одну песню.

— Отлично, — говорит он и ведет меня на танцпол.

Следующие три песни мы танцуем вместе. Я позволяю ему обхватить меня за талию и прислонить голову к его плечу. Смешанный аромат его одеколона и пота — это пьянящий парфюм, и мое тело горячо от его прикосновения.

Поцелуй меня, — хочу я прошептать ему на ухо. Поцелуй меня, Закари Блэквуд, обними меня крепко и никогда не отпускай. Пожалуйста.

Он не целует меня, но я уверена, что однажды чувствую, как его губы касаются моей макушки. После третьей песни я отстраняюсь от него, но он ловит мою руку, останавливая меня. Я встречаюсь с ним взглядом. В его глазах — темный блеск, чувственное обещание. Я отстраняюсь с задыхающимся смехом, и он следует за мной с танцпола.

Я посылаю его принести мне чашку со льдом, чтобы он прижал ее к моему покрасневшему горлу, и после этого мы проводим остаток ночи, споря обо всем и обо всех.

Это единственный способ снять невыносимое напряжение.

И это совсем не облегчение.

На следующий вечер мы сидим бок о бок в библиотеке, между нами горит зеленая лампа банкира, перед нами раскрыты книги и ноутбуки. Мы по очереди читаем строфы из "Определения любви" Эндрю Марвелла, обмениваясь аннотациями по ходу чтения.

Когда мы закончим, мы поменяемся стихами, чтобы сравнить аннотации. Мое стихотворение — это спектр пастельных линий, выделенных цветом, аннотации соответствуют каждому цвету; стихотворение Закари подчеркнуто и аннотировано теми же ровными черными чернилами, каждый дюйм страницы покрыт его мелким, размашистым почерком. Я записываю некоторые из его наблюдений на листочках, чтобы потом добавить к своим, когда Закари читает вслух строчку.

— Как линии, так и любовь косые, могут под любым углом приветствовать друг друга; но наши, столь истинно параллельные, хотя и бесконечные, никогда не смогут встретиться. — Его тон низкий и задумчивый. — Это как раз про нас.

Я пристально смотрю на него. Его подбородок опирается на ладонь; глаза по-прежнему устремлены на страницу.

— Как это похоже на нас? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза и делает изящный жест в сторону страницы, как будто я не знаю, что он говорит о стихотворении.

— Две идеальные параллели, которые никогда не смогут встретиться — это мы.

В моем горле внезапно возникает комок, который я с трудом сглатываю. — Он говорит о любви.

— Очевидно. — Зак приподнимает бровь, темную, забавную дугу. — Не смотри так удивленно. Ты довольно умна, и, несмотря на твои ангельские черты и незабудки, ты тоже не наивна. Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя.

Субботний день в середине учебного года. Снаружи с пепельного неба моросит холодный дождь. В углах библиотеки в одиночестве или парами сидят другие студенты, склонившись над своими книгами и ноутбуками. В библиотеке царит тишина, если не считать белого шума капель дождя, бьющихся о стеклянный купол далеко над нашими головами.

Это совершенно обычный день — вернее, он был совершенно обычным.

Но сейчас он совсем не обычный.

Напряжение закручивается вокруг нас в огромном мерцающем водовороте, в центре которого находимся мы. Закари, с его карими глазами и черными кудрями, шелковым блеском кожи и уверенным изгибом улыбки, которая, кажется, существует только для меня.

Только Закари Блэквуд мог произнести нечто столь возмутительно безрассудное с таким спокойствием. Как лучник, уверенный в своей цели, он крепко натянул лук, пустил стрелу прямо мне в грудь и с нежнейшей улыбкой наблюдал, как у меня перехватило дыхание.

Я смотрю ему в глаза и задыхаясь произношу. — Ты не любишь меня.

Его глаза смягчаются так, что смотреть на это почти невыносимо. Он вздыхает, и все его тело тает от тоски, настолько осязаемой, что она окутывает меня, как сплетение теплых крыльев. Он пронзает меня мягкостью своего взгляда, обнаженным желанием в его выражении.

— Ах, конечно, люблю. Я ужасно люблю тебя. — Он улыбается, и оттенок желания в его выражении меняется, превращаясь в тоскливую меланхолию. — Я люблю тебя каждой частицей своего существа, и мне нравится каждая частица твоего. Я люблю тебя отчаянно, как голодающий. Я люблю тебя до безумия. И я думаю, что, возможно, ты тоже любишь меня, Теодора Дорохова. Просто ты еще не готова это сказать.

Теодора

В моей груди взаперти хранится мой голос. После стольких лет мой отец все еще хранит ключ. Все, чего я хочу, — вернуть этот ключ.

Летом перед последним годом обучения в Спиркресте отец приезжает погостить в родовой дом моей матери, Брекенридж-Хаус в Суррее.

Величественный дом, обычно такой просторный и пустотелый, становится клаустрофобным в его присутствии, которое надвигается, как затмение, наполняя атмосферу дома тяжелой, жуткой тишиной.

Мы все чувствуем тяжесть его присутствия. Персонал, который изо всех сил старается быть немногословным, моя мама, которая пьет немного больше вина, чем обычно, и я, у которой мраморное яйцо застряло в горле, затрудняя дыхание и речь.

Как и в детстве, отец привозит с собой подарки. Дизайнерские платья в красивых коробках, часы, инкрустированные бриллиантами, драгоценности в бархатных шкатулках. Я открываю каждый подарок под его пристальным взглядом, и у меня сжимается горло, когда он приказывает мне примерить каждый из них.

Я повинуюсь, надеваю украшения и часы и выхожу из комнаты, чтобы переодеться в одно из платьев. Когда я возвращаюсь в неземном платье от Валентина Юдашкина, сверкающие юбки тяжело облегают мои ноги, отец окидывает меня оценивающим взглядом.

В его глазах расчетливая безучастность бизнесмена, осматривающего товар.

— Ты очень худая, — комментирует он. — Неужели в школе тебя плохо кормят?

Все мое существо отшатывается от его слов, как слизняк, облитый солью, сворачивается в клубок, кипит и мучается. Я качаю головой и пытаюсь говорить.

— Еда хорошая, папа. — Мой голос — жалкий писк.

— Если бы еда была хорошей, ты бы ее ела, — говорит отец, махнув рукой. — И ты бы не выглядела так ужасно. Скелет с кожей.

Я не выгляжу как скелет с кожей, — хочется крикнуть ему. Я выгляжу как все остальные красивые девушки в моей школе. Я похожа на моделей и влиятельных людей, которых обожает общество. Я выгляжу именно так, как вы с мамой хотели, чтобы я выглядела, и я много работала, чтобы выглядеть так, я принесла бесчисленные жертвы.

Конечно, я могу ничего этого не говорить.

Мой отец, столь уверенный в себе, продолжает.

— Я поговорю с Эмброузом, этим твоим директором. Он позаботится о том, чтобы что-нибудь сделать с едой.

— Пожалуйста, — вздыхаю я. — Не надо, папа.

Он хмурится.

— Я не отправлю свою дочь в одну из лучших школ в мире, чтобы она голодала.

— Я буду есть, — говорю я. Я даже не знаю, смогу ли, потому что к этому моменту мои отношения с едой стали настолько дисфункциональными, что я даже не знаю, как начать их исправлять. Но я в отчаянии, и от безысходности я даю обещание. — Я буду есть, папа. Клянусь.

Он смотрит на меня, потом отрывисто кивает.

— Обязательно поешь. Когда в следующем году ты переедешь в Россию, я не допущу, чтобы говорили, что моя дочь выглядит слабой и болезненной.

Черная паника на секунду ослепляет меня.

Сердце превращается в темную пустоту в груди, а кожа ползет и морщится.

Я бросаю на отца взгляд, полный непонимания. Он вскидывает руку в нетерпеливом жесте.

— Я уже говорил об этом с твоей матерью. Как только твое образование будет завершено, ты переедешь в Санкт-Петербург.

Мое образование далеко не закончено, хочу я ему сказать. Мое образование только начинается.

Но как я могу это сказать, если в его присутствии я едва могу связать предложение? Как я могу рассказать ему о своих мечтах поступить в Оксфорд, получить диплом, затем степень магистра, а потом начать работу над докторской диссертацией? Как объяснить ему, что я едва пощупала поверхность всего, что мне предстоит узнать, что я хочу провести свою жизнь в погоне за знаниями, что я хочу читать и писать, впитывать и создавать?

Он не поймет. Он все еще видит во мне маленькую испуганную девочку, которую он всегда видит, когда смотрит на меня.

Маленькая испуганная девочка, которой я до сих пор являюсь, глубоко внутри.

Мое образование, мои навыки, моя растущая уверенность в себе, мое богатство отличных оценок и выигранных дебатов — все это исчезает, когда я рядом с ним. Под его взглядом все, что я собой представляю, съеживается и увядает, оставляя после себя лишь жалкое, бормочущее существо.

Мне требуется каждый атом мужества, чтобы выдавить из себя.

— Я хочу поступить в университет…

Он даже не дает мне закончить предложение.

— Тебе это не нужно. Тебе не придется работать ни дня в своей жизни, Теодора, и ты будешь служить гораздо более важной цели. Ты образованна, молода и послушна — из тебя выйдет желанная невеста, и сейчас это делает тебя моим самым сильным активом.

Меня пронзает волна тошноты. — Я не…

Он поднимает руку.

— Я не чудовище, Теодора. Ты не обязана выходить замуж сразу же, и я не буду заставлять тебя выходить за того, кого ты презираешь. Я постараюсь сохранить твое счастье, но ты выйдешь замуж. Ты должна.

Именно в этом кроется истинная суть моих болезненных, сложных чувств к отцу.

Мне больно не из-за того, что он столько раз хватал меня или бил в гневе, а потому, что он ни разу не обнял меня и не утешил. Мне больно не из-за его оскорблений, приказов и требований, а потому, что он ни разу не сказал мне, что любит меня, и не показал, что я ему небезразлична. Его жестокость никогда не была так болезненна, как полное отсутствие доброты.

И поэтому страх, который я испытываю, находясь рядом с ним, — это не срочный, красный страх перед опасностью, не дрожащий страх обиженного ребенка.

Мой страх перед ним — это кенофобия, сердечный, удушающий страх пустоты, пустоты там, где что-то должно было бы существовать.

Зияющее небытие, исходящее от моего отца, просачивается в мою кожу, впитывается, как болезнь, пока не заполняет каждую частичку меня, пока я не становлюсь этой пустотой. Я стою перед отцом в подаренной мантии, и бездна внутри меня широко разверзается, заглатывая все, что в ней есть, пока я не превращаюсь в безвольную, бесчувственную куклу.

Мой дух, мои надежды, мои мечты. Все поглощено, сведено к нулю.

Мой отец наблюдает за этим.

Он должен видеть пустоту в моих глазах, хромоту в моем теле. Он должен понимать, что со мной происходит, потому что впервые за долгое время он дарит мне самый редкий из своих подарков.

Улыбку одобрения.

Он говорит без жестокости и сочувствия.

Остаток летних каникул я провела в каком-то оцепенелом состоянии диссонанса.

Это не депрессия и не отчаяние. Это даже не грусть. Это меньше, чем все эти вещи.

Это меньше, чем просто ничего не чувствовать.

Как будто вообще не существует.

Я хожу по дому моей матери, сижу за обеденным столом рядом с отцом, посещаю светские приемы и званые вечера моих родителей. Я ношу красивую одежду и украшения. Я ем, когда мне велит отец, насильно запихивая в себя еду, глотая тошноту. Я танцую с молодыми людьми, с которыми меня знакомит отец. Мое лицо складывается в вежливую улыбку, которая от него требуется. Мой рот формирует вежливые, пустые фразы.

А моя душа — мой разум — мое сознание, из чего бы оно ни состояло, — парит где-то наверху, задумчиво наблюдая за происходящим. Мое тело — шахматная фигура, скользящая по шахматной доске, но я не игрок.

Этим летом я совсем не читаю.

Я не прикоснулась ни к одному школьному учебнику, ни к одному томику поэзии, я даже не перечитывал старые любимые книги. Мои руки не проводят по обложке книги. Мои тетради и ноутбук остаются нетронутыми. Я не пишу ни слова.

Я становлюсь той Теодорой, о которой всегда мечтал мой отец. Послушной куклой.

Я с удивлением обнаруживаю, что есть какое-то скучное облегчение в том, что я не совсем существую.

Когда он наконец уезжает в конце лета, привычный прилив облегчения не распространяется по мне и не согревает мои холодные конечности. Я смотрю, как его машина отъезжает по длинной дороге к воротам, и ничего не чувствую. В тот вечер я сижу за обеденным столом и толкаю еду по тарелке, не глядя ни на что. Я сплю без сновидений и просыпаюсь уже уставшей.

На следующий день я собираю свои вещи, готовясь к возвращению в Спиркрест. Мой последний год в школе. Мой последний год свободы. Последний год борьбы с Закари Блэквудом.

Я должна быть взволнована, нервничать, радоваться, бояться, но я не чувствую ничего из этого. Мысль о Спиркресте не оставляет меня равнодушной. Мысль о Закари даже не кажется реальной. Мечта. Меньше.

Тень мечты.

Воображала ли я его?

Может быть.

Я возвращаюсь в Спиркрест под сенью огромных песочных часов. Рука моего отца повернула песочные часы, и песок уже начал сыпаться и собираться. Он будет сыпаться вместе со всеми моими надеждами и мечтами, пока их не останется и я не задохнусь в песке.

Если бы только нашелся кто-то, кто спасет меня.

Но зачем? Я не могу спасти даже себя.

Закари

Лето перед выпускным курсом в Спиркресте — это длинная череда неожиданных событий.

Первое из них происходит в первый же день моего возвращения домой: отец вызывает меня в свой кабинет, как только я приезжаю. Торжественное выражение его лица обескураживает. Насколько я понимаю, я не сделал ничего такого, что могло бы вызвать его недовольство.

Он просит меня сесть, а затем хмурым тоном объявляет: — Твоя сестра осенью начнет учиться в академии Спиркрест.

— Прости?

Это было последнее, что я ожидала от него услышать.

— Она начнет учиться в старшей школе на год раньше, чем планировалось.

— Как она может это сделать? — Честно говоря, я настолько ошеломлен, что едва могу собраться с мыслями. — Она не может пропустить 11-й год, у нее есть экзамены на аттестат зрелости…

— Она сдавала их этим летом вместе с учениками 11-го года в своей школе.

Я уставилась на него.

Мы с Захарой не виделись с прошлых рождественских каникул. Она была дома всего неделю и вела себя немного тише, чем обычно, но она никогда не упоминала о том, что сдала экзамены досрочно. Я вспоминаю наши сообщения — я проверяю ее более или менее каждую неделю, — но опять же, она ни разу не упомянула о досрочных экзаменах, пропуске года или приезде в Спиркрест.

— Я уже договорился о переводе и поговорила с мистером Эмброузом. Она будет учиться в старших классах, и я хочу, чтобы ты присматривал за ней. — Мой отец откидывается в кресле, снимает очки и смотрит на меня прямым, настойчивым взглядом. — Я не прошу тебя об этом легкомысленно, и я не прошу тебя сделать это случайно. Я серьезно. Я хочу, чтобы ты внимательно следил за ней, ты понимаешь?

Подтекст его слов оставляет у меня во рту неприятный привкус. Я сужаю глаза. — Ты хочешь, чтобы я шпионил за ней?

Его брови опускаются в оскале.

— Не будь таким мелодраматичным. Я хочу, чтобы ты присматривал за сестрой и следил, чтобы она не попала в беду. Мне нужно, чтобы ты поклялся, что сделаешь это.

К этому моменту стало ясно, что что-то произошло. Но если отец думает, что сможет заставить меня поклясться шпионить за собственной сестрой, не поделившись при этом информацией, которую он утаивает, то он сильно ошибается.

Устроившись в одном из кресел напротив его стола, я опираюсь локтями на подлокотники и откидываюсь назад, внимательно наблюдая за ним.

"Что случилось?" Мой голос тверд; это не тот вопрос, который я позволю ему проигнорировать.

Отец наблюдает за мной с минуту, его рот сжался в досаде. Его всегда возмущала переменчивая динамика между нами. Если бы он мог, то продолжал бы относиться ко мне как к неполноценной, но это не так. Вина лежит у его ног — он не воспитывал меня как неполноценную.

Он громко вздыхает. — Послушай. Твою сестру застали за неподобающими отношениями. Больше я тебе ничего не скажу, так что не трудись спрашивать. Она не вернется в Сент-Аньес, это все, что тебе нужно знать.

У меня заурчало в животе. По словам отца, неподобающие отношения могут означать что угодно. Заро мог встречаться с самым воспитанным мальчиком, и если бы мой отец только заподозрил, что они не просто держатся за руки, он наверняка счел бы это неподобающим.

Несмотря на то, что семья Блэквуд гордится тем, что является "современной" аристократической семьей, взгляды моего отца на свою дочь — прямо-таки викторианские.

Что заставляет мой желудок вздрагивать от беспокойства, так это то, что она не вернется в Сент-Аньес. Бросить школу, пропустить год и перевестись в Спиркрест — куда мой отец до сих пор отказывался ее отправлять — было бы, конечно, чрезмерной реакцией даже по его меркам.

— А теперь дай мне слово, — огрызнулся он. — Я не буду просить тебя шпионить за ней — тебе даже не нужно отчитываться передо мной. Я просто хочу, чтобы ты присматривала за ней и следила, чтобы она не попадала в неприятности. Никаких бурных вечеринок, никакого… неподобающего поведения. Ничего компрометирующего.

Это будет мой последний год в Спиркресте — время подготовки к экзаменам, работы над заявлениями в университет и последний год, когда я смогу стать лучшей Теодорой. Мне нужно сделать тысячу дел, не добавляя к этому обязанность заботиться о Захаре.

Но она моя сестра.

А у Блэквудов семья всегда на первом месте.

— Очень хорошо. — Я встаю. — Я прослежу за этим.

— Обязательно проследи. — Отец молчит, пока я не подхожу к двери. — Закари? — Я оборачиваюсь, нахмурившись. — Я хочу, чтобы ты отнесся к этой обязанности так же серьезно, как и ко всем остальным своим обязанностям. Если я узнаю через кого-то из своих знакомых или, не дай бог, через социальные сети или таблоиды, что твоя сестра попала в какую-то компрометирующую ситуацию или неприятности, я буду чертовски жестоко расплачиваться. Для вас обоих.

Я киваю. — С ней ничего не случится. Я даю вам слово.

Через неделю после меня домой возвращается Захара с горой багажа Louis Vuitton.

Ее вызывают в офис моего отца, где она проводит весь день. Ужин в тот вечер проходит в напряженной обстановке. Я предпринимаю несколько попыток разрядить обстановку, но мои родители остаются неразговорчивыми, а Захара делает все возможное, чтобы избежать зрительного контакта со мной.

Позже, когда я убедился, что родители уже легли спать, я отправляюсь в ее комнату. Она игнорирует мои стуки, и мне приходится пробираться через гостевую спальню, смежную с ее, и перелезать через смежные балконы.

Но когда я добираюсь до балкона гостевой комнаты, я останавливаюсь. Завернувшись в шелковый халат, Заро стоит на балконе, положив руки на балюстраду, а волосы развеваются на ветру, как современная Джульетта.

Джульетта с длинными локонами и бутылкой виски в руке.

— Правда? Ты сейчас пьешь?

Она резко поворачивает голову при звуке моего голоса и тут же успокаивается, закатив глаза.

— Уф, Зак, я не в настроении. Не зря же я не отвечала на твои стуки. Ты не можешь понять намек?

Я игнорирую ее и перелезаю через перила, разделяющие два балкона. Я встаю рядом с ней и забираю бутылку из ее рук. Она смотрит на меня, но позволяет взять ее. Я смотрю на этикетку и поднимаю бровь.

— Виски? Правда?

Она пожимает плечами. — Мужчины любят девушек, которые пьют как мужчины.

— С каких это пор тебя волнует, что любят мужчины?

Закатив глаза, она выхватывает у меня бутылку.

Она изменилась — не только с тех пор, как была ребенком, но и с тех пор, как я видел ее в последний раз. Ей всего пятнадцать, но она уверена в себе и ведет себя как человек старше. Она напоминает мне блестящих тусовщиц Спиркреста, Кайану Килберн, Серафину Розенталь, Камиллу Алави — то, как они несут себя с этой смесью высшей уверенности и отчаянной нужды.

Как будто мир принадлежит им, но и как будто они принадлежат миру.

— Я знаю, папа сказал тебе, что я перевожусь в Спиркрест, — огрызается она. — И ты, очевидно, пришел спросить меня, что случилось, так спрашивай уже.

— Что случилось?

— Я встречалась с учителем. Вот и все.

Мои глаза расширяются от ее слов, мой рот раскрывается, но она продолжает кислым тоном. — Пожалуйста, не беспокойся. Он потерял работу, а я была вынуждена перевестись в другую школу, и теперь мне придется провести следующий год вдали от друзей и под наблюдением шпионов. Мы оба были наказаны, так что избавь меня от нравоучений.

— Я не наш отец, — говорю я ей. — Это не моя работа — отчитывать тебя.

— Ха, точно. — Она делает глоток из своей бутылки и протягивает ее мне. Я презираю виски, но все равно пью. Я возвращаю ей бутылку, и она медленно берет ее, глядя на меня. — Я тебе… противна?

Я качаю головой. — Нет, не отвращение. Наверное, я… разочарован.

Я понимаю, как это звучит, как только произношу это. Все тело Захары напряглось, но вместо ожидаемой гневной тирады она разразилась ледяным смехом.

— Конечно, ты разочарован! — Она откидывает голову назад, заливаясь гоготом. — Как папа — как всегда. Знаешь, что мне нравилось в Джероме? — Теперь она не смеется. Ее тон жесткий и обиженный. — Он никогда не заставлял меня чувствовать себя разочарованием.

Я сглатываю. Мне хочется сказать что-нибудь утешительное, но я не могу удержаться и говорю правду. — Это потому, что он ухаживал за тобой, Захара.

Она долго смотрит на меня. Когда она наконец отвечает, голос у нее низкий, мягкий и печальный.

— Хочешь узнать маленький секрет, Зак? Я не какой-нибудь наивный подросток. Я точно знаю, что это было. Я знала о разнице в возрасте между нами — и, прежде чем ты что-то скажешь, о дисбалансе сил. Я точно знал, что он делает, но я также точно знал, что делаю я. И хотите узнать печальную, уродливую, жалкую правду? Ухоженность или нет, но Джером — первый человек, который заставил меня почувствовать, что меня достаточно. — Она отталкивается от балкона и бросает на меня холодный взгляд. — Так что если ты собираешься осуждать меня, то давай. Но суди меня по правильным причинам.

А потом она уходит от меня, захлопывая окно и задергивая шторы.

Финальная таблица в моем триптихе летних несчастий появляется несколько вечеров спустя, за ужином.

Мои родители, которые все еще вытирают Захара вежливым молчанием, вспоминают свои дни в Кембридже, где они познакомились.

Мой отец как раз заканчивает анекдот, когда он смеется и говорит мне: — Это старый профессор Уайл для тебя. Я должен связаться с ним — попросить его присматривать за тобой и убедиться, что у тебя отличный руководитель. Вы же знаете, как это бывает — в политике все зависит от того, кого ты знаешь.

Он говорит все это так непринужденно, что я поначалу почти не обращаю на это внимания. Когда его слова наконец доходят до меня, я замираю с вилкой на расстоянии дюйма от рта.

— Я не собираюсь заниматься политикой.

Мой отец смеется и взмахивает рукой, толстый золотой гребень на его кольце загорается. — Конечно, идешь. Ты же Блэквуд.

— Как бы то ни было, но я все равно не собираюсь заниматься политикой.

Отец застывает на своем месте, и поза матери тоже становится почти незаметно более жесткой.

— Наше положение в обществе — наше имя — не только дает привилегии, Закари, — говорит он возвышенным тоном. — Оно предполагает и ответственность.

— Я знаю это. — Я выдерживаю его взгляд. — У меня есть все намерения служить обществу. Но я буду делать это по-своему.

— Где ты можешь послужить нашей стране лучше, чем в политике? — спросил отец язвительным тоном.

Мама поднимает руку и кладет ее ему на предплечье. Ей не нужно говорить ни слова, чтобы он сглотнул и вдохнул, раздувая ноздри и натягивая поводья своего гнева.

— Ты оказываешь большую услугу многим отраслям, полагая, что политики служат этой стране лучше всего, — говорю я отцу холодным тоном. — Такие секторы, как, ох, я не знаю, медицина и здравоохранение? Система правосудия? Академия и образование?

— Ты думаешь, школьный учитель имеет такое же влияние, как министр? — Голос моего отца дрожит от жестокого веселья.

Я пожимаю плечами. — В некоторых отношениях — больше.

Он открывает рот, но тут наконец заговорила моя мама.

— Калеб, пожалуйста. — Она не смотрит на моего отца, когда произносит его имя, но улыбается мне, мягкой улыбкой, которая не доходит до ее глаз. — Закари, конечно, волен сам выбирать свое будущее. — Она сжимает руку моего отца и бросает на меня взгляд. — Все, о чем мы просим тебя, Закари, — это чтобы ты тщательно выбирал.

— Я всегда так делаю, — заверяю я ее.

Ее глаза слегка расширяются — такие же карие, как у Захары, в обрамлении черных ресниц, которые придают им обоим невинное выражение. Она недовольна мной, это легко понять, но она политик насквозь.

— Отлично, — говорит она. — Это все, что мы можем попросить.

Затем она с воздушным смехом отпускает руку моего отца и поднимает свой бокал с вином. — Кроме того, сейчас такое начало года. У тебя еще много времени, чтобы принять решение.

Мне хочется сказать ей, что я уже решил — что я знал все это время — что я хочу изучать, когда покину Спиркрест. Но, видимо, во мне есть и немного политики, потому что я отвечаю на ее неискреннюю улыбку своей собственной.

— Именно так.

Закари

По дороге в Спиркрест я подробно рассказываю Захаре обо всем, что ей нужно знать, — от того, как передвигаться по кампусу, до того, какие требования предъявляют учителя. Я подробно рассказываю ей о социальной иерархии в школе, как среди персонала, так и среди учеников, и говорю, с какими учениками ей следует подружиться, а от каких держаться подальше.

Я совершенно честно отвечаю на все ее вопросы, даже на те, которые заставляют меня представить своих друзей и себя в негативном свете.

Когда у нее наконец заканчиваются вопросы, я беру ее руку и сжимаю в своей.

— Я попрошу тебя об одной вещи, и это все. Одну вещь.

Она вздыхает, но кивает. — Что именно?

— Я хочу, чтобы ты использовала девичью фамилию нашей матери, пока будешь учиться в Спиркресте. Я сам поговорю об этом с мистером Эмброузом, если ты мне позволишь.

— Ты не хочешь, чтобы все знали, что я твоя сестра? — спросила она.

— Я не хочу, чтобы все знали, что я твой брат, — поправляю я.

— Это значит одно и то же.

— Почти. Поверь мне, Захара, пожалуйста. Что бы ты ни сделал, что бы ты ни предпринял — я уже говорил тебе, я не наш отец. Единственное, о чем я забочусь, — чтобы ты был в безопасности и счастлив. Ты же не хочешь, чтобы люди знали, что я твой брат. В Спиркресте, как и в реальном мире, есть люди, которым нельзя доверять. Люди, которые захотят использовать тебя, чтобы добраться до меня или моих друзей, или, что еще хуже, люди, которые захотят использовать тебя против нас. Я хочу, чтобы у тебя был чистый лист, когда ты приедешь туда, и поверь мне, когда я говорю, что люди будут рыться в Интернете в поисках любой информации о тебе. Вы же не хотите, чтобы у них было что-то над вами. Я буду рядом с тобой независимо от этого. Но поверь мне в этом, хорошо?

Она смотрит на меня, и впервые в ее глазах мелькает беспокойство. Ее глянцевый блеск уверенности развеивается, и она нервно сглатывает.

— Хорошо, — говорит она. — Хорошо. Я сделаю так, как ты скажешь.

Первый день в Спиркресте я провел, заботясь о том, чтобы приезд Захара прошла как можно более гладко. Я навещаю мистера Эмброуза и прошу его изменить фамилию Заро на девичью фамилию нашей матери — Оврей — в школьных реестрах. Когда он спрашивает меня о причинах, я говорю ему только правду.

Когда все улажено, я возвращаюсь в здание для мальчиков шестого класса. Вместо того чтобы идти в свою комнату и разбирать вещи, я сразу же направляюсь в комнату Якова и резко стучу в дверь.

Сначала мне отвечает тишина, но я терпеливо жду. В конце концов, с той стороны двери раздается ворчание.

— Войдите.

Я вхожу в комнату и закрываю за собой дверь. Несмотря на то что уже почти одиннадцать утра, шторы все еще закрыты. Огромное тело образует гору под одеялами.

Гора сдвигается. Угол одеяла оттягивается вниз, открывая темные миндалевидные глаза, которые медленно моргают.

— Что? — говорит Яков, и в его голосе звучит скорее обвинение, чем вопрос.

Я раздвигаю шторы, заливая комнату дневным светом. Освещается картина хаоса: черный вещевой мешок, брошенный на стул у письменного стола, смятая школьная форма, висящая на дверце шкафа, две пустые пивные бутылки, сверкающие рядом с кроватью, куча треснувших боксерских перчаток, засунутых в угол.

— Вставай, — говорю я, стягивая с Якова одеяло. — Уже почти одиннадцать, черт возьми.

Яков проводит рукой по лицу и произносит свое любимое слово. — Черт возьми.

— Хорошо провел каникулы с папой Кавински, да? — спрашиваю я.

— Не называй его так, — ворчит Яков.

Он приподнимается и садится на край своей кровати. Схватив с пола бутылку воды, он пьет длинными, громкими глотками. На нем черные боксеры и больше ничего. Звездный дневной свет падает на него, открывая карту синяков и порезов на спине, ребрах, руках и ногах. Некоторые из них старые и выцветшие, с желтыми краями, другие — пестрые, рельефные и красные, свидетельствующие о более недавних травмах.

Я сопротивляюсь желанию отвести глаза. Иногда смотреть на Якова физически больно.

Яков, кажется, не стыдится того, как он выглядит, и у него есть манера никогда не объяснять свои травмы, что делает невозможным расспрашивать его о них. Его синяки — это как его татуировки, черные ботинки и стрижка "под кайф": это его неотъемлемая часть.

Яков допивает воду и бросает бутылку на одеяло. Он встает со стоном и потягивается, кости хрустят, когда он поворачивает туловище. Он распахивает дверь своей ванной комнаты, встает перед унитазом и бесцеремонно начинает мочиться.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он через плечо.

— Я не собираюсь разговаривать с тобой, пока ты мочишься. — С гримасой я спихиваю вещевой мешок с его рабочего кресла и сажусь. Из ванной доносится звук спускаемого унитаза, затем льется вода. Яков возвращается с лицом и волосами, с которых капает вода, с зубной щеткой во рту.

— Ну, давай, — говорит он, прислоняясь плечом к стене и чистя зубы с ненужной агрессивностью.

— У меня к тебе просьба, — говорю я ему.

— Да? — Он издал низкий, рычащий смех. — Это будет стоить тебе денег.

— Услуга за услугу — я знаю. — Я переплетаю пальцы и откидываюсь на спинку стула. — Это очень важно.

Яков кивает, затем исчезает в ванной, где я слышу, как он сплевывает и полощет рот. Вернувшись, он приседает у вещевого мешка и роется в нем.

— Большое одолжение, да? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Да.

Он поднимает глаза. — Нужно, чтобы я кого-то убил?

Невозможно понять, говорит он серьезно или нет. Его тон торжественный, но Яков всегда торжественный, даже когда он саркастичен. В равной степени Яков производит на меня впечатление человека, который вполне способен лишить человека жизни — я даже не удивлюсь, если узнаю, что он это уже сделал.

В конце концов, именно поэтому я здесь.

м Нет, мне не нужно, чтобы вы кого-то убивали. Мне нужно дать тебе кое-какую информацию, прежде чем я скажу тебе об услуге, но ты должен поклясться, что не расскажешь ни одной живой душе. — Я поднимаю бровь. — Я серьезно, Яков. Ни единой душе.

Он кивает. Достав из вещевого мешка черный кейс на молнии, он бросает его на кровать, а затем садится. Наклонившись вперед, он опирается локтями на колени и смотрит прямо на меня.

— Верно.

Его голос низкий и торжественный. Его черные глаза устремлены на меня.

— Я клянусь. — Он выпячивает подбородок. — Скажи мне.

В Спиркресте есть только один человек, чьему слову я могу полностью доверять. Этот человек — Яков. Я никогда не знал, чтобы он выдал секрет или нарушил обещание. Голова Якова — это Форт Нокс. Ничто и никогда не покидает его темного места, которое он держит в голове.

— У меня есть младшая сестра — Захара. Ей шестнадцать. Раньше она училась в частной школе во Франции, но там случилось что-то… плохое, и ей пришлось уехать.

— Верно, — говорит Яков.

На его лице нет ни малейшего выражения. Если у него и есть вопросы о том, что случилось с Заро, он держит их при себе. Подозреваю, что у него их нет — я никогда не знал, чтобы Яков был чем-то шокирован.

— Короче говоря, осенью она поступает в Спиркрест. Она будет учиться в старшей школе, как и мы. Ее имя в файле — имя нашей матери, так что никто, кроме мистера Эмброуза, не узнает, что она моя сестра. Я не хочу, чтобы кто-то знал.

— Но ты же говоришь мне, — говорит Яков. — Почему?

Я сглатываю. — Вот тут-то и проявляется благосклонность.

— Мм. — Он тянется к кровати и берет коробку сигарет. Вытащив сигарету, он постукивает ею о коробку, перекатывая ее между пальцами. Ему не разрешают курить в помещении, но Яков всегда играет с сигаретами, когда думает, сосредотачивается или волнуется. Эта маленькая особенность легко выдает его. — Ладно. Выкладывай.

— Мне нужно, чтобы ты присмотрел за ней. — Я нервничаю больше, чем думала, спрашивая его об этом. — Заха… Захара изменилась за последние несколько лет. Я всегда думал, что с ней все будет в порядке. Глупо. Я вовсе не думаю, что с ней все в порядке. Она невероятно умна и остра — она пустит кровь, если сможет, — но из-за этого я забываю, как она молода. И я хочу позаботиться о ней, но я буду занят и не хочу, чтобы она ускользнула от меня только потому, что я сосредоточен на других вещах. Она слишком важна для меня, чтобы оставлять то, что с ней произойдет, на волю случая.

Глаза Якова остановились на моем лице, темном и нейтральном. Он обдумывает свои мысли так, как всегда, не чувствуя необходимости выразить то, о чем думает, и не подбирая слов, чтобы оттянуть время.

Когда он готов говорить, он говорит. И когда он это делает, то застает меня врасплох.

— У меня тоже была младшая сестра, — говорит он. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Я это сделаю.

Я не знал, что у Якова была младшая сестра. Я замечаю, что он сказал это в прошедшем времени — у него "была" сестра. Предложения Якова часто бывают односложными, но он прекрасно владеет английским языком. Это не может быть ошибкой.

Я даю ему время на уточнение, но он не делает этого. Вместо этого он берет с кровати черный чемоданчик и расстегивает его, выкладывая содержимое рядом с собой. Соленая вода, йод, марля.

У этого дикого зверя-человека целая аптечка для лечения ран.

Он начинает обрабатывать некоторые раны и смотрит на меня. — Скажи мне, что тебе нужно сделать. Говори конкретно.

— Мне нужно, чтобы ты присматривал за ней. Просто так, по кампусу, на вечеринках. Если она не попадает в неприятности, если она кажется безопасной и счастливой, то вмешиваться не нужно. Главное, о чем я беспокоюсь, — это о том, что ею воспользуются. И я не хочу, чтобы она уезжала за пределы кампуса.

— Почему? — перебивает Яков. — Мы хотим.

— Ей шестнадцать. Она не поедет за пределы кампуса. С ней может случиться что угодно.

— Хорошо, — говорит Яков. — А если она попытается?

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, внезапно устав.

— Черт, я понятия не имею. Останови ее. Нет, скажи мне. Может, проследи за ней незаметно, убедись, что с ней все в порядке, и скажи мне. Я разберусь с этим. Наверное, будет лучше, если она не поймет, что я поручил тебе присматривать за ней.

Яков почти профессионально промывает рану на бедре, а затем перевязывает ее. Закончив, он откладывает вещи в сторону и смотрит прямо на меня. — Плохая идея.

— Правда?

— Если она умная, то сама разберется.

Яков, конечно, прав. Захара умна, а Яков не из тех, кто может незаметно прятаться за углами.

— Так ты думаешь, я должен ей сказать? — Я ущипнул себя за переносицу, чувствуя, как за глазами начинает болеть голова. — Она подумает, что я заставляю тебя шпионить за ней.

— Так и есть, — с безжалостной честностью говорит Яков.

— Не совсем так — только для ее же блага. — Я на мгновение задумываюсь. — А что, если, рассказав ей, она станет еще более скрытной?

Яков пожимает плечами. — Может, она будет более скрытной. Но, возможно, она будет более осторожной.

Какое-то время мы просто сидим в тишине. Я в кресле с начинающейся головной болью, Яков сидит на своей кровати, как татуированный, покрытый синяками "Мыслитель" Родена.

— Ладно. — Я встаю, полный мрачной покорности. — Мы просто должны сделать все, что в наших силах. Я позвоню и скажу ей.

— Нет.

Яков встает и одергивает потрепанную черную джинсовую куртку, которая висит у него на двери. Он достает из одного кармана телефон и протягивает его мне.

— Запиши сюда ее номер, — говорит он. — Я разберусь с этим.

Я беру телефон и поднимаю на него брови. — Ты уверен? Она не собирается принимать это близко к сердцу.

— Что она собирается делать? — спрашивает Яков. — Избить меня?

Я сохраняю номер Захары в его телефоне и передаю ему обратно. — Она — Блэквуд. Она сражается словами, а не кулаками.

— Хм, — говорит Яков, бросая телефон на свой стол, где он с грохотом падает. — Лучше, если она умеет драться и тем, и другим. Может, я ее научу.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что это ужасная идея, но в голове мелькает образ. Моя младшая сестра, Заро с длинными кудрями и глазами лани, неуклюже соблазненная этим отвратительным мерзавцем в Сент-Аньесе. Мой желудок сжимается от ненависти, настолько язвительной, что по коже ползут мурашки.

Если бы я когда-нибудь встретила этого человека, то точно знаю, что предпочла бы драться с ним кулаками, а не словами.

И однажды Захара почувствует то же самое.

Я улыбаюсь Якову. — Может, и стоит.

Закари

Когда Захара поселилась в доме и осталась всего один день до начала последнего учебного года, у меня на уме только одно.

Я не видел Теодору с конца прошлого года — с вечеринки в пустом учебном классе, которая превратилась в хаос и из которой Теодора исчезла слишком быстро, — и с тех пор мы не разговаривали.

В прошлом году, в редкий момент мира и товарищества, мы с Теодорой обменялись номерами телефонов. Она так и не написала мне, и я долго и упорно боролся со своей гордостью по поводу того, стоит ли мне написать ей первым.

В конце концов я это сделал.

Прямо посреди праздника, терзаемый одиночеством и разочарованием. Я нажал на фотографию ее профиля: слегка размытая фотография лебедя в сверкающем озере.

Белые перья напомнили мне ангельские крылья Теодоры в тот раз в лесу, вид ее белых юбок, развевающихся среди деревьев, когда я гнался за ней, как похотливый бог за прекрасной нимфой.

Инстинкт, заставивший меня тогда последовать за ней в деревья, — это тот самый инстинкт, который подтолкнул меня нажать на ее фотографию в профиле в разгар праздника. В тот момент я действительно жаждал увидеть ее лицо. Поглотить ее взгляд, как деликатес: красивые глаза, изящные черты, прекрасные кости под шелковой кожей.

В тот момент я написал ей сообщение. Короткое, безобидное, осторожное сообщение, которое никак не передавало буйство желания и тоски, хлещущих, как океанские волны в ночной шторм.

Это был рискованный шаг, это сообщение, и я затаил дыхание, когда отправлял его. Я чувствовал себя так, словно положил голову на деревянную колодку, надеясь, что прекрасная палачиха отложит свой топор и подарит мне ласку.

Мой прекрасный палач ничего не сделал; ответа я так и не получил.

И вот за день до начала занятий я отправляюсь в библиотеку, на самый верхний этаж. Я подхожу к обычному столу Теодоры, и сердце мое замирает.

Он пуст.

Я сижу некоторое время, перелистывая страницы "Медитаций" Декарта, но пропускаю строчки, не обращая на них внимания. Тонкие страницы в мягкой обложке перелистываются в моих пальцах, шепот бумаги похож на крошечные вздохи.

Мой взгляд находит строчку: "Есть ли что-нибудь более интимное или более внутреннее, чем боль?".

Кажется, Декарт насмехается надо мной этим предложением, и я со вздохом закрываю книгу.

Сунув книгу обратно в карман, я встаю и смотрю на пустое место, где должна быть Теодора. Почему ее здесь нет? Разве у нее нет работы, которую она должна делать, книги, которую она должна читать? Тома поэзии, над которыми она должна корпеть, или литературный злодей, которого она должна романтизировать?

Когда солнце опускается за пределы купола, погружая интерьер библиотеки во внезапный полумрак, я признаю поражение и ухожу.

В следующий раз, когда я вижу Теодору, она сидит возле офиса мистера Эмброуза, меня охватывает сильное чувство, которому я не могу дать названия.

Единственное, как я могу описать это чувство, — это своего рода обратное дежавю, как будто все не так, перевернуто с ног на голову, не так, как должно быть.

Во-первых, мы с Теодорой не одни у кабинета мистера Эмброуза. Несколько учеников из нашей группы — все знакомые лица из классов для одаренных и талантливых — сидят или стоят в небольшой зоне ожидания, некоторые разговаривают, некоторые молчат.

Теодора тоже сидит и молчит.

На этот раз она сидит в голубом войлочном кресле, в котором я сидела, когда увидела ее в первый раз. Солнечный свет, падающий из окна, сегодня тусклее, чем тогда, он серебристый, а не золотой. Он падает на ее длинные ноги, заставляя кожу блестеть, как фарфор.

Но больше всего меня поражает то, что заставляет сжиматься мое нутро и замирать сердце, — это сама Теодора.

Она изменилась с тех пор, как я видел ее в последний раз: стала немного выше и гораздо стройнее. Ее волосы теперь настолько длинные, что достигают талии. Тяжелые, почти белокурые пряди спадают вокруг нее, как бледный плащ. Ее голубые глаза огромны на вытянутом лице. Она не выглядит истощенной, но и не выглядит здоровой. Ее щеки не красятся, а на губах только искусственная глазурь малиново-розового блеска для губ.

Я даже не могу описать выражение ее лица.

Не совсем грустное, не тревожное, не испуганное, не страдающее, не сердитое.

Оно просто… пустое.

У меня сжимается горло, и впервые я не знаю, что ей сказать. Она, кажется, не замечает меня. Ее глаза затуманены, как у человека, погруженного в раздумья, но я знаю, как выглядит задумчивость Теодоры, и она совсем не похожа на эту.

Что с ней случилось? Вот о чем я хочу спросить, вот что мне отчаянно хочется узнать. На самом деле я понятия не имею, как может выглядеть жизнь Теодоры вдали от Спиркреста. Живет ли она в Англии? В России? Путешествует ли она? У кого она останавливается? Ходит ли она на свидания, живет ли обычной жизнью? Проводит ли она время со своей семьей?

Теодора — одна из немногих учениц в Спиркресте, которая в совершенстве овладела искусством вести социальные сети, не нарушая при этом своей конфиденциальности. Она пишет о книгах, которые читает, о цитатах, которые ей нравятся, о красивых снимках статуй или пейзажей, выкладывает прекрасные селфи с нарядами — но ничто из этого не выдает никакой информации о том, где она находится или что делает.

Что-то случилось с ней во время этих каникул. Что-то плохое. Но что?

Дверь в кабинет мистера Эмброуза открывается, и он приветствует всех торжественным кивком, после чего приглашает нас в свой кабинет.

Все в торжественном молчании следуют за ним внутрь. Мы все прекрасно знаем, почему мы здесь. Думаю, все мы мечтали об этом моменте.

Теодора встает последней, но я жду, пока она пройдет через дверь, и вхожу в кабинет следом за ней. Она проносится мимо меня, ее взгляд по-прежнему устремлен куда-то вдаль. Я тянусь к ней и касаюсь двумя пальцами ее локтя.

Она поднимает взгляд. Я поднимаю брови, спрашивая ее глазами о том, о чем не могу спросить ртом. Ты в порядке? Она приподнимает уголки рта в слабой улыбке и кивает.

Не похоже, что я получу какие-либо ответы сейчас, но я все равно решаю встать рядом с ее креслом, достаточно близко, чтобы я мог чувствовать сладкий аромат ее духов, похожий на розы и персики.

Когда мы все собрались перед столом мистера Эмброуза, он садится и оглядывает нас всех. Я замечаю, как его бровь нахмурилась, когда его взгляд остановился на Теодоре, но он не задерживается на ней и ничего не говорит.

Вместо этого он прочищает горло.

— Спасибо вам всем за то, что вы здесь. Каждый из вас, присутствующих здесь сегодня, был отобран мной лично, и все вы представляете собой вершину академических достижений. Уверен, вы догадываетесь, почему я пригласил вас сюда.

Наступает пауза. Мне не нужно смотреть на остальных, чтобы убедиться в правдивости слов мистера Эмброуза. Он улыбается небольшой, но искренней улыбкой и продолжает.

Для меня большая честь официально пригласить вас всех принять участие в программе "Апостолы Спиркреста". Не сомневаюсь, что большинству из вас хорошо известна эта программа — ее репутация идет впереди нее. Прошлые апостолы Спиркреста хорошо представляют программу и внесли свой вклад в ее репутацию как одной из самых сложных программ академического обогащения в мире. Когда-нибудь и вы сможете сделать то же самое.

— Вы все преуспеваете в разных областях науки — многие из вас преуспевают во многих. Но программа "Апостолы Спиркреста", прежде всего, направлена на то, чтобы возвысить разум и душу студентов. Поэтому в этой программе большое внимание будет уделено философии. Не только теории и истории философии, но и ее этике и практическому применению. Если вы будете успешны, эта программа не только обогатит ваш ум и знания, но и ваш дух, вашу нравственность. Она сделает вас более вдумчивым человеком с глубоким пониманием мира и тех, кто в нем живет.

— Теперь я знаю, что вы все понимаете, какая честь вам оказана, но решение о том, поступать или нет, должно быть полностью и свободно вашим. Я не хочу просить вас ни о чем, чего вы не готовы сделать. Эта программа невероятно сложна: она включает в себя еженедельные лекции и семинары, а также разнообразные проекты, задачи, задания и эссе. Это внеклассная программа в самом настоящем смысле этого слова: от вас будут ожидать, что вы будете заниматься ею наряду с вашими A-levels, а не вместо них. От вас по-прежнему будут требовать посещать все занятия и вовремя сдавать домашние задания, эссе и курсовые работы.

— Я не могу преувеличить, насколько требовательна эта программа. Каждый год более половины студентов отсеиваются к концу зимнего семестра. Ваша группа — одна из самых сильных за долгое время существования Спиркреста. В результате я прогнозирую особенно высокий процент отсева. Многие из вас предпочтут отдать предпочтение своим оценкам и поступлению в университет — это вполне понятно и похвально.

— Тем же, кто захочет взять в руки перчатку, следует понимать, что для достижения успеха вам потребуется не только упорный труд. Программа "Апостолы Спиркреста" имеет большую и благородную родословную, но она не дает никаких официальных сертификатов или квалификаций. Однако в конце года я лично выберу лучшего ученика программы — он получит стипендию в Оксфордском университете и будет лично наставляться леди Алессандрой Эштон, графиней Линдхэм, вице-канцлером.

Когда мистер Эмброуз прекращает говорить, на комнату, словно тяжелая мантия, опускается тишина.

Конечно, он был прав во всем: мы все слышали об Апостолах Спиркреста. Однако никому так и не удалось получить о них хоть какую-то информацию. Похоже, все выпускники заключили договор о том, чтобы не нарушать атмосферу таинственности, окружающую программу.

Даже мой отец, который входит в совет управляющихСпиркреста, знает о программе очень мало.

Я ожидала, что она окажется такой же сложной, как описывает ее мистер Эмброуз, но никак не могла предположить, что он предложит приз лучшему ученику программы.

Судя по внезапному напряжению в комнате, никто из нас не ожидал.

По внезапному напряжению в комнате — я не единственный, кто осознает подтекст такого приза.

Мистер Эмброуз торжественно кивает.

— Я хотел бы дать вам неделю на то, чтобы вы серьезно подумали, хотите ли вы принять мое приглашение. Одну неделю — целую неделю. За это время я не жду от вас никаких ответов. Я прошу вас подумать об этом — серьезно подумать. Чего вы хотите от последнего года обучения в Спиркресте; подходит ли вам эта программа, есть ли в ней то, что вы хотите, или то, чего вы жаждете. Сможет ли она удовлетворить вас или сломить. Если вы решите принять мое приглашение, приходите в мой кабинет в то же время на следующей неделе, и вы получите расписание программ на зимний семестр.

Он встает, тепло благодарит нас за то, что мы пришли, а затем удаляется из своего кабинета, оставляя нас в замешательстве.

Теодора

Слова мистера Эмброуза накатывают на меня, как волны на вялое тело выброшенного на берег морского существа. Я качусь и раскачиваюсь под их движением, желая, чтобы они увлекли меня в свое течение.

Когда он распускает нас и все выходят из комнаты, его глаза находят мои, и он слегка хмурится с вопросом внутри.

— Спасибо, мистер Эмброуз, — отвечаю я.

Я встаю и выхожу из комнаты, растворяясь в потоке студентов, выходящих из офиса.

Отчаянно нуждаясь в свежем воздухе и пространстве, я пробираюсь к задней части здания, выходящей в небольшой внутренний дворик с четырьмя скамейками, окружающими маленький мраморный фонтан. Рука коснулась моей руки, испугав меня.

Я встаю и выхожу из комнаты, растворяясь в потоке студентов, выходящих из офиса.

Отчаянно нуждаясь в свежем воздухе и пространстве, я пробираюсь к задней части здания, выходящей в небольшой внутренний дворик с четырьмя скамейками, окружающими маленький мраморный фонтан. Рука коснулась моей руки, испугав меня.

— Привет, Теодора.

Теплый голос Закари изменился, его строгая формальность сменилась мягким беспокойством.

Я поворачиваюсь и поднимаю взгляд. Он стал выше, чем в прошлый раз, когда я его видела. Не знаю точно, когда Закари перестал выглядеть мальчиком и стал выглядеть мужчиной, но сейчас он выглядит именно так.

Карие глаза, полные интеллекта, обрамленные густыми, завитыми ресницами. Красивые, царственные черты лица, изящные скулы над резными щеками. Высокий рост, элегантная осанка. Эмоциональная, романтизированная мужественность эллинистической статуи.

При виде его у меня замирает сердце. Мне хочется обнять его за шею и повиснуть на его груди, как медальон.

Мое собственное сердцебиение в последнее время кажется таким далеким; сможет ли его биение заставить меня снова почувствовать себя живой?

— Привет, Закари.

Он поймал меня как раз в тот момент, когда я выходила из здания. Я знаю, что лучше не пытаться убежать от него, и в любом случае я слишком легкомысленна, чтобы идти обратно в женское общежитие.

Поэтому я протягиваю ему руку с приветливостью, которая призвана удержать его рядом и в то же время держать на расстоянии вытянутой руки, и веду его к скамейке.

— У тебя было хорошее лето? — спрашиваю я. Мой голос звучит отстраненно и механически. — Кстати, поздравляю тебя с приглашением на программу "Апостолы" мистера Эмброуза.

Он смотрит, как я сажусь, но садится не сразу. Его глаза ищут мое лицо, но каким бы умным ни был Закари, он ничего не найдет в моем выражении.

Там ничего нет, потому что я ничего не чувствую внутри.

— Мое лето было прекрасным, — наконец отвечает он. — Далеко не идеально, но вполне. Спасибо, что спросила.

Он подходит ближе и садится на скамейку рядом со мной. Не лицом к фонтану, как я, а лицом ко мне, одна нога сложена перед ним, другая направлена на меня, его колено упирается в мое бедро.

— Как у тебя? — спрашивает он.

— Отлично. — Я улыбаюсь. — Достаточно.

— Тебе удалось закончить домашнее задание по литературе?

Я пожимаю плечами. — Я едва начала.

— Это на тебя не похоже.

— Ты не знаешь, что на меня похоже, а что нет.

Он издал смешок, похожий на вздох. — Ты гордишься этим, не так ли?

— Чем?

— Тем, что тебе всегда удается держать меня на расстоянии. Тем, что я всегда на шаг отхожу от незнакомца.

Я качаю головой. В груди становится тесно, а в голове — наоборот, как будто мой череп — это широкое пустое пространство, полное вращающихся галактик. У меня такое легкое головокружение, что я боюсь, как бы не рухнуть прямо в фонтан, в аквамариновую воду, светящуюся светом подводных ламп.

— Ты не чужой, — говорю я Закари. — Ты мой друг.

На мгновение он замолкает. Даже сквозь оцепенение я вижу, что он удивлен. Он поднимает руку и нежно проводит по моей щеке, поворачивая мою голову так, чтобы я оказалась лицом к нему.

— Если бы я был твоим другом, ты бы сказала мне, что не так.

— У меня легкое головокружение.

Его брови обеспокоенно поднимаются. — Правда? Ты уже ужинала?

Я качаю головой.

— Наверное, тебе нужно поесть. Во сколько ты обедала?

Я снова качаю головой.

Он вздыхает. — Ты не обедала?

— Я забыла.

Это не совсем ложь. Я проснулась слишком поздно для завтрака, спешила на занятия, а потом слишком устала, чтобы сходить за едой в столовую. Я съела два яблока, прежде чем отправиться в кабинет мистера Эмброуза, потому что не хотела опозориться, упав перед ним в обморок.

Закари, к моему удивлению, не закатил глаза и не отчитал меня.

— Неудивительно, что у тебя голова кругом, Тео. Я поражен, что ты еще можешь ходить. — Он откидывает волосы с моего лица и улыбается. — Не хочешь ли ты прийти в столовую и оказать мне честь поужинать вместе?

Я качаю головой. — Я не хочу идти в столовую.

Он смотрит на меня секунду. — Ты по-прежнему предпочитаешь есть наедине?

Настала моя очередь удивляться. Я не ожидала, что он вспомнит об этом — я едва помню, как говорила ему.

— Хорошо, — говорит он. — Пойдем со мной.

Он протягивает мне руку, и я беру ее, позволяя ему поднять меня на ноги. Он ведет меня обратно в Старое поместье и в одну из пустых классных комнат. В это время дня все они заперты, но у него есть ключ — не знаю, почему, ведь он не префект и никогда им не был. Вероятно, учителя любят его и доверяют ему настолько, что позволяют ему иметь доступ к пустым классам.

Только когда он подводит меня к одной из парт и придвигает мне стул, я понимаю, что он все еще держит меня за руку. Его тепло струится в меня через наши соединенные ладони. Когда я сажусь и он отпускает меня, поток тепла тут же прерывается.

Закари смотрит вниз с торжественным выражением лица. — Я хочу, чтобы ты осталась здесь и ждала меня, хорошо?

Я киваю.

— Обещай мне, Тео.

— Обещаю.

Он улыбается и выходит из класса, оставив свой кожаный портфель на сиденье рядом с моим. Голова все еще кружится, поэтому я складываю руки на парте и упираюсь в них лбом.

Я закрываю глаза. Закари назвал меня Тео. Он никогда не называл меня так раньше.

Тео.

Это короткое, мальчишеское и ласковое имя. Оно мне совсем не подходит, но мне нравится.

Нравится из-за того, как Закари сказал это, без объяснений, как будто мое имя занимает достаточно места в его мире, чтобы требовать прозвища.

Как будто ложь, которую я сказала ему раньше — что мы друзья, — на самом деле правда.

Закари возвращается, прижимая к груди коричневый бумажный пакет.

Я наблюдаю за ним, слегка нахмурившись, пока он спешит к нашему столу и выкладывает из бумажного пакета все необходимое: несколько тарелок, стаканов, столовых приборов. Бутылка вина, хлеб и два контейнера с едой, которые еще достаточно теплые, чтобы крышки на них нагрелись.

Когда пикник собран, Закари выкладывает еду на обе тарелки и наливает немного вина в оба бокала.

— Откуда у тебя вино? — спрашиваю я, глядя на его витрину.

— На кухне, конечно же.

— Кухонный персонал дал тебе вино?

Он улыбается мне — улыбкой победителя, ухмылкой героя. — Я вежливо попросил.

Я поднимаю бровь. — Я уверена, что ты выиграл его благодаря своему обаянию, а не только потому, что ваш отец — щедрый финансовый покровитель Академии Спиркрест.

Он смеется. — Как долго ты держишь эту пулю в патроннике своего разума?

Пока он говорит, он пододвигает к себе тарелку и берет вилку и нож. Он не прикасается ко второй тарелке, которую приготовил, не толкает ее в мою сторону, даже не указывает на нее и не смотрит. Он ест, не предлагая мне сделать то же самое, как будто для него не имеет значения, что я делаю с едой, которую он положил на эту тарелку.

— Я не стреляла, — признаю я. — Не знаю, почему я считаю, что моя обязанность — держать тебя в скромности. — Он полузакатывает глаза с забавной ухмылкой, и я добавляю: — Может, я просто боюсь, что твое эго раздуется настолько, что однажды ты взорвешься.

— Я скромен, как монах, — отвечает Закари.

— Это делает меня божеством, которое заставляет твою лысую голову склоняться в преданности?

— Всегда, — говорит он, — моя возлюбленная богиня.

Его тон уже не насмешливый, а глубокий и искренний.

Я опускаю взгляд на тарелку, стоящую передо мной, и мой желудок вздрагивает. Ложки сливочного овощного запекания и множество зелени. В некоторых контейнерах лежит нарезанный стейк, но он не положил его на мою тарелку. Я никогда не говорила ему, что являюсь вегетарианкой, но, конечно, Закари никогда бы не предположил, что знает о моих пищевых пристрастиях.

Когда он с таким почтением называет меня богиней, тарелка, которую он поставил передо мной на стол, с прилагающимися к ней порцией вина и куском хлеба, предстает передо мной в новом свете.

Неужели это поклонение Закари? Его подношение на алтарь моего благополучия?

Я придвигаю к себе тарелку и беру вилку, уставившись на еду.

Когда все эти годы назад я начала следовать маминым диетическим планам, я была уверена, что всегда буду держать себя в руках. Я не была наивной, даже тогда. Как и моя мама, я прекрасно понимала, что такое расстройство пищевого поведения, и думала, что достаточно умна, чтобы никогда не позволить своим отношениям с едой стать дисфункциональными, перерасти в болезнь.

Возможно, это наказание за мою гордыню: тошнотворное ощущение каждый раз, когда я смотрю на тарелку с едой. Волна паники, отчаянное стремление установить контроль над собой с помощью мелких, маниакальных жестов — разрезать еду на крошечные кусочки, разламывать хлеб на кусочки.

Знает ли Закари? Может ли он сказать?

Считает ли он жалким то, что я не могу выполнить даже одну из самых основных человеческих функций?

Стал бы он относиться ко мне так же, если бы знал?

В конце концов, кто станет поклоняться сломанной богине?

— Как ты думаешь, кто получит приз в конце программы? — спрашивает Закари, его голос пробивается сквозь мои мысли. — Программа "Апостолы"?

Его вопрос прозвучал спокойно, но от него у меня замирает сердце в груди. Я опускаю взгляд, не решаясь посмотреть на него.

Потому что у меня не хватает смелости сказать ему, что я еще не решила, принимать ли приглашение мистера Эмброуза. Потому что у меня не хватает сил сказать ему, что путь моей жизни был перенаправлен в то русло, которое я никогда не выбирала.

Потому что у меня нет способа объяснить Закари — потому что я еще не могу с этим смириться, — что мы с ним не всегда будем оставаться идеальными параллелями Марвелла.

Скоро я начну вращаться под острым углом, отдаляясь от него навсегда, пока его присутствие в моей жизни не станет лишь воспоминанием, далеким сном.

— Буду, — отвечаю я ему. — Очевидно.

Теодора

Я успеваю съесть почти половину того, что лежит на моей тарелке, и допиваю кубок вина, от которого мне становится тепло и спокойно.

Когда мы заканчиваем, Закари все убирает, и мы вместе идем в пустой обеденный зал, где он возвращает тарелки, столовые приборы и бутылку вина на кухню. Затем Закари предлагает мне руку, чтобы проводить меня обратно в здание для девочек шестого класса.

Солнце уже давно село, и кампус опустел. Холодный ветер гонит остатки лета прочь, в ночном воздухе витает аромат жимолости. Свет фонаря окрашивает лазурную темноту раннего вечера золотыми переливами. Ночь тиха и спокойна, коконом окутывая нас с Закари.

— Что-то случилось во время летних каникул? — наконец спрашивает Закари.

Этот вопрос весь вечер вертелся у него на языке. Я наблюдала за тем, как он пытается проглотить его обратно, тревожа его кончиком языка, словно тыкая в больное место. Я наблюдала, как он размышляет, стоит ли дать ему волю или проглотить обратно.

Но Закари никогда не уклонялся от вопросов, какими бы сложными они ни были.

Философ в нем никогда бы не позволил ему этого.

Я медленно покачала головой. — Нечего.

Это не совсем ложь. На каникулах ничего не произошло. Разговор с отцом не считается чем-то. Узнать, что я не буду учиться в университете и перееду в Россию, чтобы жить с ним и быть брошенной, как кусок мяса, на прилавок брачного рынка, — ну, это, может, и считается, но как я смогу сказать об этом Закари?

Смогу ли я вообще ему сказать?

Он беспокоится обо мне, и если бы наши позиции поменялись местами, я бы тоже беспокоилась о нем.

Я колеблюсь и добавляю: — Атмосфера в доме моей семьи… немного напряженная.

Он сжимает мою руку в знак молчаливого признания. — Я могу это понять, поверь мне.

— Напряженное лето в замке Блэквуд? — спрашиваю я.

"Напряженное лето в поместье Блэквуд", — поправляет он меня с полуулыбкой.

Отношения между мной и Закари никогда раньше не позволяли делиться подобной информацией. В прошлом границы между нами всегда были четкими. Мы могли обсуждать любые темы, лишь бы они не были личными. Мы избегали всего, что могло бы перевести наше соперничество на территорию дружбы.

Но, похоже, все, что нам удалось сделать, — это миновать дружбу и попасть в нечто другое, гораздо более мутное и сложное.

— Напряженная ситуация в целом или напряженная ситуация для вас? — спрашиваю я.

— И то, и другое, — отвечает он.

Ветер сопровождает его слова внезапным порывом, от которого листья шелестят, как от вздоха.

— Не могу представить, как лорд и леди Блэквуд могут быть тобой недовольны, — говорю я.

— Если честно, я тоже, — отвечает он. — Я бы считал себя идеальным сыном.

Я подавляю смех, завидуя его самоуверенности.

— Ты бы так и сделал, правда? — пробормотала я. — Идеальный сын: умный, красивый, скромный…

— Ты считаешь меня красивым?

— Я сказала умный и скромный.

— Ты сказала "красивый", — говорит он. Свободной рукой он достает из кармана телефон и бормочет: —Я добавляю это в свою коллекцию комплиментов.

— По-моему, я никогда в жизни не делал тебе комплиментов.

Он открывает заметку и направляет на меня экран своего телефона. — Вот. Письменное, датированное доказательство.

Я смотрю на его экран. — Не помню, чтобы я когда-нибудь хвалил твой почерк.

— Это настораживает, — бормочет Закари, набирая текст на своем телефоне. — Может, ты заполнила свою память таким количеством строф Китса, что не оставила места для каких-то основных воспоминаний.

— Я не думаю, что сказать тебе, что у тебя красивый почерк, считается основным воспоминанием.

Он качает головой.

— Ну, то, что ты назвала меня красавчиком, считается одним из моих основных воспоминаний — и теперь ты никогда не сможешь этого отрицать. — Он показывает мне свой экран. — Вот — три комплимента. Три комплимента за почти семь лет. Вот как ты скуп на них.

— И все это только для того, чтобы ты не рассказывал мне, чем ты раздражал своих родителей.

Он смеется. — Ты не спрашивала.

— Я спрашиваю.

— Я ничего не делала.

Я закатываю глаза, хотя он не смотрит на меня. — Конечно, нет.

— Они хотят, чтобы я занялся политикой, — говорит он после недолгого молчания. — А я не намерен этого делать. Поскольку у них нет возможности заставить меня, возникла патовая ситуация, которая привела к напряжению за обеденным столом. Вот так.

Я не ожидала, что он будет настолько откровенен, что у него будет столько информации. Не знаю, почему, ведь Закари никогда не уклоняется от вопросов и не отвечает на них. Закари, при всем его остроумии, высокомерии и сарказме, живет, опираясь на правду.

И часть меня знает, что он никогда не откажет мне в том, о чем я спрошу.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я. Мой голос почти срывается. — Откуда ты знаешь, что у них нет способа заставить тебя?

Он пожимает плечами.

— А что они собираются делать? Запрут меня и заполнят за меня мои заявления в университет? Заставят сдавать экзамены под дулом пистолета? Приковать меня к скамье в зале заседаний Палаты лордов?

Его ответ, как и он сам, полон воздушного высокомерия и сарказма. Но он пронзает меня до глубины души.

Я задаю себе тот же вопрос: как мой отец мог заставить меня вернуться в Россию? Взять меня в аэропорту под дулом пистолета? Запереть меня в своем доме и приковать к любому мужу, которого он для меня выберет?

Моя кровь холодеет. Мой отец печально известен как человек, готовый пойти на все, чтобы получить желаемое. Я бы не стала ему перечить.

Закари поворачивается и смотрит на меня с любопытством. Может быть, он почувствовал лед в моих венах — каким-то образом ощутил его. Он хмурится. — Так что случилось с вашей семьей? Почему атмосфера была напряженной?

Я сглатываю, стараясь, чтобы мой голос не выдал слишком многого.

— То же, что и у тебя, — говорю я наконец. — Общие разногласия по поводу будущего.

— О. — Он замолкает на мгновение, и я понимаю, что мы добрались до здания для девочек шестого класса. Мы стоим у подножия лестницы и смотрим друг на друга. Он поднимает бровь. — И?

— И ничего. — Я улыбаюсь. — Будущее — это просто будущее. Есть ли смысл беспокоиться о том, что нельзя изменить и что еще не произошло?

Он хмурится. — Не уверен, что согласен с этим.

— Это не дискуссионный клуб, Закари, — говорю я. — Это просто то, что я думаю. Ты не можешь со мной спорить.

Он берет мою руку в свою и смотрит на меня с театральной меланхолией. — Очень жаль. Я очень люблю с тобой спорить.

— Ты очень любишь звук собственного голоса, — поправляю я его.

— Я тоже очень люблю звук твоего голоса.

Он целует мои костяшки пальцев, и тепло тает во мне, как расплавленный сахар, сладкое и успокаивающее. Я издаю небольшой смешок и убираю руку обратно. — Ты бесстыжая. Тебе нужно идти.

Но я тянусь вверх и целую его в щеку. Его кожа гладкая на моих губах, его запах заполняет все мои чувства, и мне приходится сопротивляться желанию прижаться ближе, окутать себя его присутствием, его объятиями, его теплом.

— Спасибо за еду, Зак.

— В любое время. — Веселье исчезает с его лица, сменяясь торжественной серьезностью. — Я серьезно. В любое время.

— Я знаю. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Тео.

Мы расстаемся, но его тепло и парфюм прилипают к моей коже до конца вечера, прогоняя подкрадывающееся оцепенение.

На следующий день я сажусь за свой стол и методично перечисляю причины, по которым я должен принять и отклонить приглашение мистера Эмброуза на программу "Апостолы".

Причины, по которым я должна отказаться:

Программа будет очень сложной, а я и так с трудом справляюсь с академическими успехами по своим предметам, а также балансирую между своим откровенно шатким психическим здоровьем и социальными обязанностями.

Кроме того, мне нужно беспокоиться о своих обязанностях старосты.

Если я приму участие в программе и выиграю — а я сделаю для этого все, что в моих силах, — то отниму приз у того, кому он действительно может пригодиться, например у Закари.

Потому что если я выиграю — а я выиграю, у меня не будет выбора, — я не смогу забрать приз, как бы сильно я этого ни хотела. Мне придется признаться мистеру Эмброузу, что я не собираюсь поступать в университет.

Причины, по которым я должна принять приглашение:

Выиграть и получить конкретное доказательство своего интеллектуального превосходства над Закари.

Победа над Закари — это то, чего я всегда хотела, приз, которого я давно жаждала.

Но достаточно ли этого?

Я бы хотела этого — я отчаянно этого хочу. Я отчаянно хочу будущего, в котором я наконец докажу Закари, что академически превосхожу его, выбью у него приз из-под носа, а потом буду властвовать над ним, когда мы оба окажемся в Оксфорде.

Это будущее, о котором я мечтаю, но это не мое будущее.

Уже не мое.

Несмотря на то что ответ на мою дилемму очевиден, мне требуется вся оставшаяся неделя, чтобы принять его. Каждый вечер я просматриваю список, надеясь, что найду решение, способ получить то, что хочу.

Я думаю о словах Закари о том, что его родители не могут заставить его следовать судьбе, которую они для него выбрали. Я думаю о своем отце, о его бесстрастном каменном лице, о том, какой страх он посылает мне, даже если его здесь нет.

Это страх, от которого я не могу избавиться, и не думаю, что когда-нибудь избавлюсь. Он живет во мне, как болезнь, навсегда оставляя меня своим хозяином и заложником.

На следующей неделе я отправляю секретарю мистера Эмброуза письмо, написанное от руки, в котором вежливо отказываюсь от его приглашения. Вместо того чтобы отправиться на встречу в его офис, я отправляюсь на долгую прогулку по внешнему периметру кампуса Спиркрест.

Мне хочется плакать, но, конечно, я не могу. Я не плакала с тех пор, как была маленькой девочкой.

Как бы часто мне этого ни хотелось.

К счастью для меня, идет дождь. Я позволяю каплям дождя скатываться по моим щекам, выплакивая слезы, которые мне не дано выплакать.

Закари

Приглашение на "Апостолов" мистера Эмброуза — честь, которой я давно жаждал.

Из года в год, наблюдая за тем, как ученики 13-го класса собираются после уроков, чтобы посетить семинары в кабинете мистера Эмброуза, я не мог не завидовать им. Я представлял, как бы я себя чувствовал, если бы меня не пригласили — если бы мистер Эмброуз не счел меня одним из самых ярких умов Спиркреста.

Представив себе такой сценарий, я лишь с внутренней улыбкой покачала головой. Как будто мистер Эмброуз не выбрал бы меня. Мистер Эмброуз, как и я, выпускник Спиркреста. Он учился в Оксфорде, как и я. Он изучал классику, родственный предмет моей мечты — философии. Как и я, он сын политиков, выбравших путь науки и образования.

Я знал, что мистер Эмброуз выберет меня не из-за этих вещей.

За почти семь лет в Спиркресте я ни разу не видел, чтобы мистер Эмброуз позволял чему-то влиять на свои действия, кроме собственного разума и убеждений. Лесть и угрозы соскальзывают с него, как вода с перьев.

Уверенная в том, что мистер Эмброуз выбрал меня, потому что я достойна, как я могу отказаться от этого приглашения?

Конечно, трудности будут неоспоримы, и я не сомневаюсь, что мистер Эмброуз не преувеличил масштабы предстоящей изнурительной тяжелой работы, но я бы сто раз столкнулся с этими трудностями ради приза в конце программы.

Не оксфордской стипендии и даже не наставничества леди Эштон. Пусть это и достойные призы, но они меркнут по сравнению с триумфом, когда я, наконец, неоспоримо побеждаю Теодору в академических достижениях.

После стольких лет, в течение которых мы видели наши имена в верхней части списка результатов, вечный тупик, который постоянно доказывал нам обоим, что ни один из нас не выиграл, — это соревнование раз и навсегда выведет нас из тупика.

Возможно, Теодора сейчас не в лучшей форме — то, что произошло летом, явно повлияло на нее, — но она не из тех, кто сдается. Если бы я был избит и истекал кровью, я бы соскреб себя с пола, если бы это означало соревнование с ней, и я знаю, что она тоже.

Перетягивание каната между нами, эта битва, которая бушует уже столько лет, слишком глубоко проникла в наши жизни. Она не может избежать этого так же, как и я.

Программа "Апостолы" станет нашей последней ареной, нашей последней битвой. Не бывает момента, когда я не представляю себе встречу с Теодорой на поле боя.

Пока не закончится неделя, и я не приду в офис мистера Амброуза, как он велел. Из двенадцати студентов, которых он пригласил на прошлой неделе, пришли восемь.

Восемь студентов, включая меня.

Но не Теодора.

МОГЛА ЛИ ОНА ОПОЗДАТЬ?

Теодора никогда не опаздывает, но, на мой взгляд, логичнее было бы, чтобы Теодора опаздывала, а не отсутствовала. Мистер Амброуз приглашает нас сесть и рассказывает о том, чем мы будем заниматься в сентябре и октябре. Он раздает нам расписания, списки для чтения и буклеты с материалами, которые он хочет, чтобы мы прочитали до первой лекции на следующей неделе. Я беспокойно слушаю его, каждые несколько минут поглядывая на дверь.

Я жду, что Теодора появится все это время, даже когда мистер Эмброуз завершает лекцию, поздравляя, а затем благодаря нас за участие в программе, даже когда он, наконец, увольняет нас.

В голове у меня роятся вопросы, когда я складываю пачку бумаг в свой ранец и встаю. Я отпускаю остальных и смотрю на мистера Эмброуза, который прислонился спиной к своему столу, сложив руки. Мы оба молчим, пока не остаемся одни.

— Где она? — спрашиваю я. Мой голос звучит низко и грубо, как будто я нездоров.

Я чувствую себя нездоровым.

Как будто в моих внутренностях разверзлась глубокая черная яма, и все внутри меня тонет.

— Теодора решила отклонить мое приглашение.

Лицо мистера Эмброуза как всегда спокойно, и трудно понять, реальны ли печаль и разочарование, которые я слышу в его голосе, или это проекция моих собственных эмоций.

— Почему? — Я хочу, чтобы мистер Эмброуз считал меня такой же, как он, — спокойной перед лицом любой ситуации, непоколебимой, как мрамор, — но, в отличие от него, я не могу сдержать эмоций в своем голосе. — Я не понимаю — она идеально подходит для этого, мы… — Я даже не знаю, что сказать, поэтому останавливаю себя и делаю глубокий вдох. — Я был уверен, что она согласится.

— Она не дала мне повода, — говорит мистер Эмброуз. — И она не обязана мне ее давать.

— Но вы знаете, не так ли? — Я пристально смотрю в лесные глаза мистера Эмброуза, глубоко посаженные на его серьезном лице, ища любую подсказку, любую информацию, которую я могу вытянуть из него. — С ней что-то не так, не так ли? Что именно?

— Закари, — глубокий голос мистера Эмброуза звучит торжественно, — жизнь Теодоры — ее собственная жизнь. Она имеет право принимать собственные решения, так же как и право на личную жизнь. Я предлагаю тебе поговорить с ней. Вы ее друг, она с тобой поговорит.

— Мистер Эмброуз, — я расстроенно рассмеялся, — быть другом Теодоры — все равно что стоять рядом с горой, а не вдалеке от нее. Неважно, как близко ты находишься, гора все равно остается горой. Ты никогда не доберешься до ее сердца, до того, что внутри.

— Теодора — не гора, Закари. Не таинственное существо с небес, не плотно сжатый цветок и не любая другая метафора, которую может придумать твой разум. Она — молодой человек, такой же, как и ты. У нее, как и у тебя, есть мечты, надежды, проблемы, ум, сердце и голос. Если ты беспокоишься о ней, позаботься о ней. Если у тебе есть вопросы о ней, задай их ей.

— А если она откажется мне что-то рассказывать?

Мистер Эмброуз вздохнул.

— Мой дорогой мальчик, она ничего тебе не должна. Любовь не бывает условной или транзакционной. Если ты действительно любишь кого-то, ты не можешь любить его меньше из-за того, что он не дает тебе того, чего ты хочешь. И уж точно нельзя ожидать, что они дадут тебе то, что ты хочешь, только потому, что ты их любишь. Так любовь просто не работает.

Мы с мистером Эмброузом молча смотрим друг на друга. Меня не смущает, что мистер Эмброуз говорит о любви. Он видит все, а моя любовь к Теодоре так же незаметна и неощутима, как бушующий ад.

Я даже не пытаюсь отрицать это.

Я знаю, что он все равно прав. Он очень умный человек и живет гораздо дольше меня. Его мудрости я доверяю безгранично.

С искренней благодарностью я покидаю его кабинет, твердо решив стать таким человеком, каким меня хочет видеть мистер Эмброуз: спокойным, собранным и зрелым. Я решаю пойти поговорить с Теодорой, быть собранным и внимательным, любой ценой избегать конфронтации и держать свои эмоции под контролем.

Моя решимость сохраняется до тех пор, пока я не поднимаюсь на верхний этаж библиотеки.

И тут я вижу Теодору.

И тогда все разумные мысли в моей голове исчезают.

Она сидит за своим обычным столом. Ее длинные волосы наполовину собраны в золотой когтеточка. На ней шалфейно-зеленый свитер, который кажется невероятно мягким, рукава длинные, почти до костяшек пальцев. Когда я подхожу к ней, она поднимает глаза от того, что пишет, и ее лицо становится маленьким и милым, как жемчужина.

Ее красота полностью меня растапливает. Она вытесняет из моей головы разумные мысли, а из уст — размеренные слова.

Я не хотел конфронтации, но мой голос звучит резким обвинением, когда я выкрикиваю вопрос, который так и жжет мне язык.

— Почему ты отказываешься быть в программе?

Наши взгляды встречаются. Незабудочная синева ее глаз подчеркнута нежно-розовым цветом теней. Ее лицо — фарфоровая маска, на хрупкой поверхности которой нет ни малейшего выражения.

Ее безэмоциональное спокойствие разжигает мое отчаяние, как бензин, брошенный в огонь.

Отложив ручку, она складывает руки на столе и слегка наклоняется вперед, чтобы одарить меня маленькой насмешливой улыбкой.

— Что это, Закари? — спрашивает она. — Это снова клинок и точильный камень? Ты боишься, что твой клинок затупится без камня моего разума?

Я сразу же понимаю, что она делает. Это резкое отклонение, замаскированное под удар. Она хочет создать впечатление, что наносит удар, хотя на самом деле лишь парирует его.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — отвечаю я, сузив на нее глаза. — Любой точильный камень может заточить клинок. Ты нужна мне не для того, чтобы преуспеть в программе, а для того, чтобы я мог победить.

— Тогда выиграй у других.

— Победа будет достойной, только если она будет против тебя.

— Так ты уже говорил. Но я знаю тебя, Закари, такого гордого, такого конкурентоспособного. Ты бы предпочел, чтобы твои победы были против меня, но любая победа утолит твой аппетит.

— Нет. — Все мое тело трепещет, как аккорд арфы после того, как по нему ударили. — Нет, Теодора. Ты можешь говорить себе это, если это поможет тебе успокоиться, что бы ты ни чувствовала по поводу своего решения, но ты ошибаешься. Я знаю, что с тобой такое случается нечасто — ошибаться. Но в этот раз ты ошибаешься. Потому что правда в том, что я не соперник по натуре и победа для меня ничего не значит. Дело в тебе. Мне нужно выиграть у тебя. Ты — единственный человек в этом мире, который идеально равен мне, единственный, кто достоин меня. Два таких существа, как мы, не могут существовать без борьбы — мы боролись и будем бороться до тех пор, пока не найдется победитель.

— Боже, ты слышишь себя? — Она откидывается назад, ее лицо искажается в усмешке. — Ты такой высокомерный, что даже не понимаешь, как ты сейчас выглядишь.

— Как я сейчас выгляжу?

— Как будто ты лучше всех на свете.

— Я не лучше всех на свете — ты лучше. Вот почему это всегда должна быть ты, Теодора.

Она смеется самым холодным смехом, который я когда-либо слышал, настолько холодным, что он почти обжигает.

— Какой бы образ ты ни создал в своем воображении, Закари, однажды ты проснешься и поймешь, что это был всего лишь сон. Я не ангел и не богиня. Я просто человек, и уж точно не лучше всех остальных. Если мне так кажется, то только потому, что я умею притворяться. Я не лучше всех остальных. Я едва ли лучше других. То, что у нас с тобой с годами совпадают оценки, не означает, что мы с тобой оказались в ловушке великой космической битвы высших сил. Это всего лишь история, которую ты сам себе рассказал, — такая же причудливая, как любая детская книжка, на которую ты можешь смотреть свысока.

Ее слова омывают меня, и я позволяю им это сделать, не торопясь отвечать. Слова Теодоры о том, что она придумывает истории, находят во мне отклик — но не потому, что это я их придумываю.

— А какую причудливую историю ты придумала, чтобы оправдать отказ от программы, когда ты знаешь, что она идеально тебе подходит, когда ты знаешь, что глубоко внутри тебя есть жажда знаний, идей и дебатов, когда ты знаешь, как сильно ты этого хочешь? Какой образ ты создала, чтобы оправдать свои действия, и что ты почувствуешь, когда проснешься?

Я не хочу быть жестоким с Теодорой и не хочу с ней ссориться. Но это похоже на дебаты. Не две стороны обсуждают одно предложение, а две стороны обсуждают два предложения.

Мой дом считает, что Теодора должна стать апостолом Спиркреста, потому что другого пути нет, потому что она хочет быть там так же, как и я, потому что никто из нас не может и не должен делать это без другого.

Ее дом верит во что-то другое, что-то маленькое, темное и уродливое, что я никак не могу заставить ее выплюнуть. Что-то, что заставляет ее верить, что она не ангел и не богиня, что она едва ли лучше всех остальных, кто нас окружает.

Вопиющая ложь, но такая коварная, которая прорастает глубоко под кожей, пускает ростки и вырастает в нечто неконтролируемое и колючее.

— Правда — это не то, во что ты хочешь верить, Зак, — говорит она мне строгим, почти покровительственным тоном школьного учителя. — Ты не можешь высказать свое мнение и превратить его в истину благодаря своей уверенности.

— Хорошо, Теодора. Раз уж ты знаешь правду, а я нет, почему бы тебе не рассказать мне?

Она застывает в кресле. Под таким углом свет фонаря где-то позади нее выхватывает бледный блеск ее волос и заставляет их сверкать, как золотой нимб.

Какая ирония.

— Что я тебе должна сказать? — спросила она, ее тон был таким же жестким, как и ее поза.

— Почему ты отклонила приглашение мистера Эмброуза?

— Почему для меня так важно принять его?

— Потому что я знаю, что ты этого хочешь.

— Если ты не хочешь говорить мне правду, почему я должна это делать?

— Какую правду? — Я подхожу ближе, сопротивляясь желанию поднять ее на ноги, заключить в объятия, заставить ее говорить со мной, пока мы находимся сердце к сердцу, чтобы я мог почувствовать ее эмоции в подъеме и опускании ее груди.

— Правда, Закари. Ты хочешь, чтобы я участвовала в программе, потому что думаешь, что я хочу этого, из-за обогащения моей души или из-за идеальных параллелей Эндрю Марвелла?

Я не ожидал, что она дойдет до этого.

Настала моя очередь напрячься — не защищаясь, а гордясь.

— Ты спрашиваешь меня, хочу ли я видеть тебя там, потому что люблю тебя?

Ее щеки заливает краска. Возможно, она ожидала, что я буду ходить на цыпочках, как она, говорить завуалированными аллюзиями и поэтическими аналогиями. Но не в этом случае, не об этом.

— Ты меня не любишь, — поспешила сказать она, словно надеясь таким образом предотвратить ущерб — как будто сама мысль о том, что я ее люблю, — это ущерб, который нужно предотвратить.

— Нет, — отвечаю я без стыда. Баланс спокойствия и эмоций нарушился. Я спокоен, как море после шторма, а ее глаза расширены от паники. — Я абсолютно, неоспоримо, неумолимо люблю тебя.

Закари

На мгновение она почти теряет дар речи. Когда она отвечает, то произносит это жестким, официальным, почти матросским голосом, который она использует на дебатах, когда ей нужно выглядеть уверенной в себе и авторитетной.

— Я уже говорила тебе, что мне нельзя — я не могу встречаться. — В ее горле заметно дрожание, как будто биение сердца слишком сильно для тонкой шеи. — Мы никогда не будем вместе.

Я слышу только то, что она не говорит мне, что не любит меня или что не хочет, чтобы я любил ее. Когда она называет мне причину, по которой я не должен ее любить, я слышу лишь то, что если бы не эта причина, то мы были бы вместе.

— Я знаю, — говорю я ей ободряющим тоном. — Я не жду, что мы будем вместе, Тео, но это не значит, что я могу перестать чувствовать то, что чувствую. Помнишь стихотворение? Параллельные линии никогда не встретятся, но они никогда не смогут отклониться друг от друга.

Она смотрит на меня какое-то мгновение с выражением недоверия на лице. Затем она поднимается на ноги и встает передо мной. Я чувствую тонкий запах ее духов, роз и персиков. Я смотрю на нее, которая теперь почти на голову ниже меня, и вижу, что ее лицо повернуто ко мне, как цветок.

Хотя выражение ее лица совсем не похоже на цветок.

— Этого достаточно, Закари? — шипит она, словно в ее легких едва хватает воздуха, чтобы говорить. — Неужели этого достаточно, чтобы я была здесь, на расстоянии вытянутой руки, хотя ты никогда не сможешь обладать мной?

— Конечно, этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.

Я улыбаюсь ей и поднимаю руки, ладони проводят по ее рукам и плечам, направляясь к лицу. Я глажу ее по щекам сквозь шелковые пряди волос. В моих руках ее лицо кажется хрупким, как фарфор.

— Я мог бы держать тебя в своих объятиях и в своей постели каждый день и каждую ночь, Теодора, и все равно этого было бы недостаточно. Постоянно иметь тебя так близко и так далеко — это постоянная мука. Но мою боль успокаивает тот факт, что ты тоже будешь страдать.

— Страдать? Как?

— Потому что, пока я сгораю от желания иметь тебя так близко, когда мы никогда не сможем быть вместе, в глубине души ты тоже сгораешь.

— Сгораю? — Она холодно смеется, но не убирает лицо из моих рук. Наши тела заперты в гравитационных полях друг друга, в тепле и аромате тел друг друга, в этой дрожащей тепловой дымке напряжения между нами. — Ты уверен в этом?

— Несомненно.

— Как?

Я вздыхаю и наклоняю ее лицо вверх, и она позволяет мне, ее розовые губы блестят, когда они расходятся.

— Потому что я знаю тебя, Теодора. Я знаю тебя лучше, чем свою собственную душу. Я знаю каждое выражение твоего лица, словно это строки моих любимых стихов. Все, что, как ты думаешь, ты скрываешь от мира, ты никогда не сможешь скрыть от меня. Прекрасные вещи — твою решимость, силу, нежную душу, — но и уродливые тоже. Твои амбиции, твою боль, твой страх. Твое желание. Они обнажены для моих глаз.

Она долго ничего не говорит. Ее глаза расширены, как голубые жемчужины в синем океане. Ее губы на мгновение дрогнули, складываясь в слова. Тишина между нами говорит тысячу слов. Правдивых слов, болезненных слов, слов отрицания, слов желания.

Слова, которые ей не хватает смелости произнести вслух.

С пораженным вздохом она отстраняется, освобождая свое лицо от колыбели моих рук, свое тело от моего тепла, освобождая себя от бремени правды.

— Хорошо. — Ее голос низкий и побежденный. — Я скажу мистеру Эмброузу, что совершила ошибку. Я присоединюсь к программе — если это так важно для тебя.

Я улыбаюсь. — О, это важно. И ты найдешь меня щедрым в своей благодарности. Я даже награжу вас подарком.

Она недоверчиво сужает глаза. — Каким подарком?

Мой взгляд погружается в ее. Я понижаю голос. Я говорю тихо и нежно, не как секрет, а как интимное обещание — священная клятва.

— Я подарю тебе то, чего ты всегда хотела, но не решалась попросить. То, о чем ты мечтаешь по ночам, одна в темноте, одна в своей постели.

Она поспешно отступает назад. Я позволяю ей. Ее пальцы сжимают длинный подол нежно-зеленых рукавов.

— Что бы это могло быть? — спрашивает она, ее голос дрожит, но держится вызывающе.

Я наклоняю голову. — Твой первый поцелуй.

Она насмехается. — Или, может быть, я возьму твой.

Я смеюсь.

— Пожалуйста, Теодора. Я предлагаю его безвозмездно. Я даже дам тебе второй и третий, и все последующие — каждый поцелуй, если ты захочешь. Я дам тебе все, что ты попросишь. Если бы твоя любовь потребовала от меня прострации, я бы встала перед тобой на колени, я бы целовала землю у твоих ног. Я бы сделал все, о чем ты думала в эти тайные полуночные минуты, и все, что ты даже не смела себе представить. Я растоплю весь этот лед в твоей коже, Теодора Дорохова, и заменю его пламенем. Все, что тебе нужно, — это попросить.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — шипит она, глаза расширены от паники, щеки залиты краской. — Тебе нужно остановиться.

— Я точно знаю, что говорю, и подразумеваю каждое слово. — Я наклоняю голову. — Хочешь, я докажу тебе это? Ты хочешь заявить о своем даре прямо сейчас?

— Я еще не разговаривала с мистером Эмброузом, — говорит она, быстрыми шагами отступая назад.

— Мм… — Я ухмыляюсь ей вслед. — Ты права. Лучше сделать это первой и получить свой приз второй.

— Я пойду поговорю с ним. Что касается твоего подарка, можешь оставить его при себе.

Она торопливо собирает свои вещи, складывает ноутбук и книги и бросает их в сумку. Я наблюдаю за ней, облокотившись на деревянный разделитель стола, не пытаясь скрыть праздную ухмылку удовлетворения на своем лице.

Когда все вещи собраны, она кладет сумку на плечи и бросает на меня властный взгляд. — Ты ведь знаешь, что все испортил, верно?

— Как это?

— Потому что теперь ты никогда не получишь свою победу.

Я смеюсь. — Ты в этом уверена?

Теперь ее очередь ухмыляться. — Не сомневаюсь.

Мистер Эмброуз не преувеличивал характер программы. К концу сентября я обнаружил, что вечно карабкаюсь на кучу работы, которая, кажется, только растет, как бы усердно я ни работал.

Есть чтение для моих занятий на уровне A-level, практические работы, эссе и исследовательские задания, а есть работа по "Апостолам". Первое задание, которое дает нам мистер Эмброуз, — это исследовательский проект, в котором нас просят написать подробное объяснение, историю и сравнение платоновской Академии и аристотелевского Лицея, причем в эссе должны быть представлены как наши мнения, так и ссылки на известных ученых.

Это огромный проект, на выполнение которого у меня уходит около пятнадцати часов. В ночь перед дедлайном я нахожусь в библиотеке на верхнем этаже, но не на территории Теодоры. Я знаю, что она там — почти чувствую ее присутствие, — но не хочу, чтобы меня обвинили в попытке отвлечь ее, боясь опорочить мою возможную победу.

Я вычитываю задание, надев наушники и накручивая свой корректорский плейлист, состоящий в основном из Сати и Дебюсси, когда из тенистого коридора прохода появляется бледная фигура. Я поднимаю глаза и тут же расслабляюсь.

Волосы Теодоры собраны в пучок на макушке, распущенные пряди обрамляют ее лицо, почти серебристое в слабом свете ночной библиотеки. Она не в форме и одета в простые джинсы с высокой талией и белый шелковый топ. Она больше похожа на воздушную нимфу, чем на студентку, разваливающуюся под давлением слишком большого количества заданий.

Она выглядит идеально красивой.

Я снимаю наушники и улыбаюсь ей.

— Какое неожиданное удовольствие, Тео. — Я приподнимаю бровь. — Ты ведь не пришла забрать свой приз?

Она закатывает глаза. — Хочешь верь, хочешь нет, но сейчас это не главное.

Она останавливается рядом со мной и смотрит на экран моего ноутбука. Ее духи окутывают меня, когда она опирается на мое плечо, пробегая глазами по документу, отображаемому на моем ноутбуке. Я борюсь с желанием поцеловать ее шею в колонну из слоновой кости.

Мой разум отключается после этой мысли, представляя все места, которые я хотел бы поцеловать и попробовать на вкус.

— Ты работаешь над проектом Платона-Аристотеля? — спрашивает Теодора, возвращая меня к реальности.

— Угу, — отвечаю я, не отрывая глаз от ее горла. — Я только что закончил. Сейчас вычитываю.

— Идеально — я тоже. — Она колеблется, слегка поджав губы. — Как ты смотришь на то, чтобы вычитывать работы друг друга? Я так устала, а свою переписывала и перечитывала столько раз, что кажется, будто я пытаюсь прочесть палимпсест.

— Это удивительно доверчиво с твоей стороны, — говорю я, искренне удивляясь. — Ты не боишься саботажа?

— Ни на секунду.

— Нет?

Она качает головой и приподнимает уголок рта в полуулыбке.

— Если ты саботируешь меня и выиграешь, то будешь знать, что твоя победа не была по-настоящему заслуженной. Если же ты саботируешь меня и все равно проиграешь, то, скорее всего, будешь ненавидеть себя до конца жизни. Так что нет, я не волнуюсь.

— Ты так хорошо меня знаешь, да?

— Это "да" или "нет"?

— Разве я когда-нибудь говорил "нет" тебе, мой уважаемый заклятый враг?

— Я не твой заклятый враг.

— Принеси свое сочинение. Мой обожаемый противник.

— Просто скажи "Теодора".

— Да, моя возвышенная Теодора.

Хотя я и не ожидал этого, Теодора в конце концов получает свой приз.

В учебном зале проходит вечеринка "Молодых королей" — небольшая, с шампанским, пиццей и играми, куда мы пригласили только элитный круг гостей.

Теодора приходит поздно, ее притаскивают Камилла и Роза, которые крепко держат ее за руки. На ней короткое платье из голубого атласа и белые туфли на шпильках. Ее волосы завязаны в высокий хвост, а в глазах — отрешенный взгляд. Если угадать, она предпочла бы быть в библиотеке, а не на этой вечеринке, и я не могу ее винить — так же, как и я.

Пока я наблюдаю за ней издалека, огромное тело бросается на бок моего, едва не опрокидывая нас обоих на соседний стол. В учебном зале, представляющем собой пещеру под сводчатым потолком, темно, его тускло освещают несколько ламп и зеленое свечение аварийных знаков.

В этом туманном свете появляется лицо Якова. Он обхватывает меня за плечи, и я вздрагиваю, когда его толстые бицепсы сжимают мою шею. Глаза Якова остекленели, что говорит о том, что он уже опьянел. Я не думаю, что он задушит меня в пьяной недооценке собственных сил.

— Колючая штука, твоя Захара, — прохрипел Яков мне на ухо.

— Да? — Я смеюсь. — Ты переосмысливаешь свою идею научить ее драться?

— Нет. — Он качает головой. — Я хочу научить ее, но она не хочет учиться.

— Блэквуды не очень любят физическое насилие.

Яков издал мрачный смешок. — Нет, но большие поклонники словесных оскорблений.

— Не словесных оскорблений. Скорее… сражаться с помощью остроты ума.

— Как ты делаешь со своей Теодорой? — спросил Яков, восторженно кивнув.

Я разглядывал ее лицо в темной комнате, но слова Якова вернули мое внимание к нему.

— Мы не ссоримся. Мы дискутируем, как в драке, но без насилия.

— Вы не спорите, вы спорите, как трахаетесь, но без прикосновений.

— Ты пьян, Кав. — Я выхватываю бутылку из его рук. — Что ты пьешь, что заставляет тебя нести такое непонятное дерьмо? — Я смотрю на этикетку и благодарно киваю Якову. — Коньяк? Очень стильно с твоей стороны.

Он пожимает плечами. — Это Сев. У меня закончилась водка.

— Конечно, закончилась.

В итоге я делаю не один глоток дорогого коньяка Сева, пока Яков рассказывает мне о Захаре, и вскоре земля начинает колебаться у меня под ногами.

В отличие от Эвана, которому только что пришлось выбежать из комнаты, чтобы его вырвало, я знаю свой предел, поэтому, поморщившись, передаю Якову его бутылку обратно. Яков не знает своего предела, но только потому, что у него его, скорее всего, вообще нет.

Мы оба удивляемся, когда стройное тело проносится мимо Якова и встает передо мной. Я с удивлением обнаруживаю, что на меня смотрит Теодора. Ее волосы безупречно уложены в хвост, но щеки раскраснелись, а в глазах такой же блеск, как у Якова.

Мое сердцебиение замирает от удивления. Она пьяна.

Теодора никогда не напивается.

Но и я редко напиваюсь. Может быть, давление этого года давит на нее так же, как и на меня, и она ищет той же отсрочки, за которой я приехал сюда.

— Ты слишком возвышен, чтобы поздороваться? — спрашивает она увядающим тоном.

Музыка теперь звучит громче. Раньше все были еще достаточно трезвы, чтобы беспокоиться о том, что их поймают. Но сейчас все уже слишком далеко, чтобы беспокоиться. Если вечеринку обнаружат и разгонят, я даже не думаю, что буду ужасно расстроена. Я так устал за последнее время, что мог бы заснуть стоя.

Но не слишком устал, чтобы с готовностью ответить на вопиющее нападение Теодоры на меня.

— Я стою здесь уже час, — говорю я, взмахнув рукой, и надеюсь, что это выглядит бесстрастно. — Ты могла подойти в любой момент.

— Ты видел, как я вошла. Ты мог бы подойти ко мне.

— Я пришел сюда, чтобы расслабиться после тяжелой недели дедлайнов, а не для того, чтобы воздавать тебе должное, как подхалим при твоем королевском дворе.

— Вот тебе и все разговоры о том, что ты встанешь на колени, если я тебя об этом попрошу, — насмешливо произносит она.

— Ты не спрашивала меня о том, как встать на колени. Я встану на колени перед тобой в любое время, Тео. Я сделаю это прямо сейчас, если хочешь, прямо здесь, на глазах у всех.

Она вздрогнула. — Я не прошу тебя об этом. Я прошу тебя об обычной вежливости.

— Обычная вежливость — это не кричать на своих друзей на вечеринке.

— Я не кричу, и мы не друзья.

— Не лги. — Я подхожу к ней ближе. — Откуда столько злости, Теодора?

— Я не злюсь.

— Тогда в чем проблема? Ты хотела, чтобы я поздоровался, ну, вот. Здравствуй, моя милая Теодора, как поживаешь? — Я расцветаю. — Вот. Я удовлетворительно успокоил твое уязвленное самолюбие, богиня гнева?

— Я не твоя Теодора и не богиня гнева, и очень мило с вашей стороны упоминать мое эго, лорд Блэквуд.

— Зачем ты начинаешь со мной спорить? — спрашиваю я, подходя к ней ближе.

Пока я говорю, мне вдруг вспоминается фраза Якова о трахе без прикосновений.

Я поворачиваю голову и понимаю, что Яков уже давно ушел. Умно с его стороны, я полагаю. Наверное, он не хотел рисковать, попав под перекрестный огонь.

— Ты чувствуешь себя взвинченной, Тео? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и прижимаясь ближе, чтобы говорить ей на ухо. — Ты чувствуешь себя… расстроенной? Как будто глубоко внутри тебя есть зуд, который ты не можешь почесать, и, может быть, борьба со мной успокоит этот зуд?

Она вздрагивает. — О чем ты говоришь?

— Я говорю о странном, непреодолимом желании найти меня и привлечь к себе мое внимание под самым ничтожным предлогом, который только можно себе представить. Загляни в себя, Теодора, и ты поймешь, что я имею в виду. Это не может быть так сложно — все, кроме тебя, это видят.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Ты, как обычно, изрыгаешь бессмысленные фразы. Не волнуйся, это не твоя вина. Полагаю, так и должно быть, когда тебя воспитывают политики.

— О, ты обожаешь отмазываться, Теодора, не так ли? У тебя никогда не хватает смелости дать отпор, но ты слишком напугана, чтобы принять удар, поэтому все, что ты делаешь, — это отклоняешься. Вот почему мы всегда вничью, вот почему у нас с тобой вечный тупик.

— Ты пьян, — говорит она со злобной вспышкой смеха. — В твоих словах нет никакого смысла.

— И ты тоже пьяна.

— Я не пьяна, — лжет она. — Я пришла сюда, чтобы забрать свой приз. Или ты уже забыл?

Она определенно пьяна.

Трезвая Теодора никогда бы не потребовала от меня поцелуя. Трезвая Теодора никогда бы не позволила мне втянуть ее в такой нелепый спор. Трезвая Теодора никогда бы не потеряла контроль над собой и не позволила бы мне перебирать струны арфы ее эмоций, создавая такую пьянящую музыку.

— Я не забыл, — говорю я, слишком воодушевленный, чтобы подавить триумфальную ухмылку. — Заяви об этом.

Теодора

После месяца изнурительного интеллектуального труда наступает самое сильное истощение, которое я когда-либо испытывала. Это чувство похоже одновременно и на прилив адреналина, и на неизбежный крах.

К октябрю я так сильно устаю, что моя кожа становится похожа на горячую пелену, а голова и глаза болят почти постоянно. Каждое утро я просыпаюсь как труп, вытащенный из тьмы смерти, сознание навязано мне как болезнь.

Поэтому, когда Роуз и Камилла тащат меня на вечеринку, на которую я отчаянно не хочу идти, у меня даже нет сил и энергии сопротивляться.

Перед вечеринкой я ложусь на свою кровать неправильно, голова почти свисает с кровати, гидрогелевые повязки закрывают серые тени под глазами. Я уже почти заснула, когда дверь моей спальни распахнулась, и я открыла глаза.

— О. Привет, Несс.

Инесса все еще в своей форме, а в руках у нее пакет со сладостями. Инесса — одна из настоящих хороших девочек Спиркреста — Софи Саттон из своей группы. Она не ходит на вечеринки и не общается с мальчиками в различных местах для перепихона по всему кампусу. Она читает, ходит в кружки после уроков и посещает службы в часовне.

Настоящая хорошая девочка.

Мой отец хотел бы, чтобы я была похожа на нее. Я знаю, потому что он говорил мне об этом много раз.

— Твои друзья такие надоедливые, — говорит Инесса, закатывая глаза, не обращая внимания на мои мрачные мысли.

Сидя рядом со мной, она проводит руками по моим волосам, которые каскадом свисают через край кровати.

— Они просто девчонки, — осторожно говорю я.

Я люблю Инесс. Сколько бы отец ни пытался сделать ее соперницей в моей жизни, она всегда будет для меня самой близкой сестрой, о которой я всегда мечтала.

— Они все время спрашивают, когда ты придешь. Видимо, у тебя есть какое-то особенное место.

Я вздыхаю и неохотно сажусь. — Молодые короли устраивают… встречу.

— Я думала, ты ненавидишь этих парней? Они такие высокомерные и раздражающие.

— Меня пригласили. Было бы невежливо не пойти. И я не против них.

— Хм. Я просто говорю. Ты слишком хороша для любого из них. — Инесса немного чопорно закатывает глаза, а затем расплывается в улыбке. — Но раз уж ты идешь… что ты собираешься надеть?

— Понятия не имею. — Я встаю перед зеркалом, чтобы снять повязку с глаз, и с ужасом замечаю, что тени под глазами такие же темные, как и всегда. — Может, саван, учитывая, что я выгляжу как труп, выкопанный викторианским воскресителем.

— Ты не похожа на труп, — хмуро говорит Инесса. — Ни капельки. Ты буквально самая красивая девушка, которую я когда-либо видела в своей жизни. Посмотри на свои волосы. Я так хочу их. Как у Зари-Зареницы.

— Скорее, как у Бабы Яги, — воинственно отвечаю я через плечо.

Я не в настроении ни для комплиментов, ни для вечеринки, ни для чего. Единственное, чего я хочу, — это оказаться в постели и потерять сознание. Но Инесса решительно встает на ноги и идет распахивать дверцы моего шкафа.

— Так, ну давай, Баба Яга. Давай-ка тебя приоденем.

— Не знаю, как вы, девочки, — говорит Камилла по дороге в учебный класс, крепко сжимая мою руку, — но у меня была самая возмутительная, безгранично дерьмовая неделя. Мне нужно… мне нужно напиться, и чтобы кто-то заставил меня кончить.

Роуз смеется.

— Тебе больше повезет с мистером Голдом, чем с парнями на этой вечеринке. Если только ты не найдешь себе молодого короля.

Мистер Голд — или Эрик Виктор Голд — это имя патрона Камиллы и главная героиня ее многочисленных рассказов о замысловатых свиданиях с ним. Свидания с нижним бельем и икрой, свидания с зеркалом и пятидесятилетней бутылкой каберне. Свидания Камиллы с вибратором лучше, чем большинство свиданий, на которых бывали девушки наших лет.

Не то чтобы я знала, ведь я никогда не был на них.

— У меня они уже все были, — говорит Камилла, взмахнув рукой.

Моя кровь внезапно холодеет, и я подавляю дрожь. Роза почти замирает на месте. — Нет, ты не пробовала.

— Ладно, я не трахалась с ними со всеми, — уточняет Камилла, — но я была очень близка к этому. Я спала с психом Лукой и тем горячим французским трахальщиком, а с Эваном мы дурачились еще в девятом классе, пока он не переметнулся к Софи Саттон. Я целовалась с будущим лордом Блэквудом на заднем сиденье лимузина, я напилась в клубе и наткнулась на Якова в подворотне, когда пошла за сигаретами, и он опустился на меня — очень рекомендую, кстати, этот парень действительно знает, как есть…

— Ты никогда не целовалась с Закари, — перебивает Роза. — Ты такая чертова лгунья, Камилла.

— Я целовалась! Мы оба были очень пьяны, но я все еще помню это.

Камилла смотрит на меня из-под своих невероятно длинных ресниц. Смуглая, сладострастная и страстная, она похожа на принцессу из сказки "Арабские ночи". Как может любой парень устоять перед ней?

Закари ведь не мой парень. У меня нет причин ожидать, что он будет мне верен. Я никогда не ждала от него этого. Более того, я всегда поощряла его ухаживать за другими девушками.

Так почему же мне так больно слышать историю Камиллы?

Может быть, Камилла чувствует мою боль: в ее улыбке появился садистский оттенок, когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Хочешь узнать, как это было?

Я приподнимаю бровь. — Почему меня это должно волновать?

— Вы двое всегда вцепливаетесь друг другу в глотку, — говорит Камилла. — Тебе должно быть интересно узнать о нем, хотя бы немного.

— Что именно?

— Ну, знаешь. Какой он — Камилла моргает тем медленным, сексуальным морганием, которое заставляет всех парней влюбляться в нее, — в постели.

— Ты не ложилась с ним в постель, — язвительно замечает Роза. — Вы немного поцеловались на заднем сиденье лимузина. Вряд ли это одно и то же.

— Но я думаю, Теодора хотела бы знать, каково это, — говорит Камилла, обращаясь к Розе, хотя ее глаза по-прежнему обращены на мои, — немного пообжиматься с Закари Блэквудом на заднем сиденье лимузина.

В моем сознании есть глубокая часть, предназначенная для поэзии и литературы, часть моего сознания, которая превращает слова в богатые образы. Обычно это священное место, но слова Камиллы внезапно нарушают его святыню.

В моем сознании возникает яркая и подробная картина.

Черные кожаные сиденья, огни города, расплывающиеся за окном, темное холодное стекло. Запах дорогой кожи и шампанского, смешанный с изысканным одеколоном, сандаловым деревом и черной смородиной. Теплые колени, рука вокруг моей талии, удивительно сильная, и рука на моей спине, пальцы расходятся веером, слегка впиваясь в кожу через шелковые бретельки платья. Рот Закари приоткрывается напротив моего, расплавленный жар и желание настолько сильны, что заставляют меня трепетать, как пламя, в его объятиях.

Я сглатываю и одариваю Камиллу своей самой ледяной улыбкой.

— Мои стандарты, должно быть, немного выше твоих. Я могу представить себе более приятные фантазии, чем неуверенные поцелуи с моим бывшим соперником по команде дебатов.

— Правда? — Камилла разразилась недоверчивым смехом. — Это все, чем он для тебя является, — твой старый соперник по дебатам?

— А кем же еще он может быть?

Я вхожу на вечеринку и чувствую присутствие Закари, как маяк. Он видит меня, но ничего не говорит, даже не поднимает руку в знак приветствия.

Это нормально, конечно. Закари ничем мне не обязан. Как он сказал, от незнакомца его отделяет всего один шаг, и после этого года он снова станет совершенно незнакомым.

Но я потрясена — гораздо больше, чем следовало бы.

Как будто удар, нанесенный Камиллой, каким-то образом оставил достаточно большое отверстие для всех остальных ударов. Я чувствую все сразу.

Боль от лета, страх перед отцом, потерю мечты, страх перед будущим. Тоска по Закари, осознание того, что он никогда не будет моим, что он снова станет никем. Давление Спиркреста, необходимость убивать себя, добиваясь лучших оценок, когда мои дипломы станут не более чем красивыми бумажками. Быть Апостолом, отчаянно пытаться победить Закари, хотя я знаю, что не смогу принять стипендию, лгать мистеру Эмброузу.

Все это обрушивается на меня, как лавина.

Роза протягивает мне бутылку чего-то крепкого и смотрит на меня веселыми глазами, пока я делаю глоток. Она протягивает руку, ожидая, что после глотка я верну ей бутылку, но я качаю головой и пью длинными, тяжелыми глотками.

Ликер оставляет жгучий след в горле, наполняя мой живот огнем. Глаза Роуз расширились от удивления и восхищения.

— Тебя сегодня трахнут, Теодора? — спрашивает она.

— Буквально или метафорически?

Она вздергивает брови. — Тщательно.

Слабый смех поднимается в моем горле, сил хватает только на один выдох. Меня всю трясет, я чувствую жар и сырость.

— Я не хочу помнить ни секунды этой ночи, — отвечаю я, и бутылка дрожит в моей руке. — Я хочу быть настолько пьяной, чтобы не помнить даже собственного имени. Я хочу обрести такое забвение, которое заставит меня усомниться в самом своем существовании.

— Господи, девочка, — говорит Роза. — Не похоже, что ты хочешь повеселиться.

— О, я буду веселиться. — Я делаю еще один глоток. — Почему я не должна веселиться?

— Тебе стоит, — говорит Роза, — но…

— Я хочу повеселиться, — заверяю я ее. — Я хочу перестать чувствовать себя так.

Роза нахмурилась. — Как именно?

Но я уже повернулась и погрузилась в толпу.

Алкоголь заставляет меня двигаться, гореть и смеяться.

Позднее, когда музыка становится громкой и настойчивой, и все собираются вместе, чтобы танцевать, я присоединяюсь к ним. Я танцую с каждой знакомой девушкой и с каждым парнем, который осмеливается подойти ко мне. Я даже позволяю Луке Флетчеру-Лоу, у которого бездушные глаза и который смеется, как богоборческий Сатана из "Потерянного рая" Мильтона, взять меня на руки и прижать к себе слишком близко, его пальцы впиваются мне в плечо.

— Пойдем со мной на улицу, — шепчет он мне на ухо во время затишья в музыке. — Пойдем, загадочная Теодора, одинокая ледяная принцесса. Позволь мне немного поиздеваться над тобой.

Я отшатываюсь от него с отвращением, а он с диким смехом откидывает голову назад и снова растворяется в толпе танцующих тел, словно бледное, кошмарное видение.

Ярость переполняет меня, но она направлена не на Луку. Она направлена на Закари. Почему это он не тянет меня в свои объятия, не шепчет мне на ухо грязные, опасные вещи?

Наверное, он слишком занят поисками лимузина, в котором можно поцеловать Камиллу, вот почему.

Ревность внутри меня колет, как яд, и я знаю, что от нее мне плохо. Я начитана, логична и умна — я знаю, что такое ревность, знаю, что это зеленоглазое чудовище, которое издевается только над мясом, которым питается. Паразит, который только вредит своему хозяину. Мне нужно уйти, проспаться, дать ей пройти и снова влиться в общую боль от того, что я жива.

Но я слишком пьяна и устала. Голова кружится от какой-то яркой, разъедающей боли. Моя кожа кажется такой хрупкой, что может рассыпаться от одного прикосновения. Я замерзаю внутри, мне так холодно, что больно, но кожа горит, словно я в тисках смертельной лихорадки.

И вот, каким-то образом, я стою перед Закари, кипя от гнева. Он тоже пьян, как я вижу, и улыбается мне так, будто знает истинную причину, по которой я его разыскала.

Мы спорим — я даже не понимаю, что говорю. Я сердито говорю ему, что пришла за поцелуем, который он мне обещал, но я его не хочу. Я вообще его не хочу.

Я бы не захотела целовать Закари Блэквуда, если бы была проклята на бесконечную, мучительную смерть в течение тысячи лет, и единственным способом снять проклятие было бы поцеловать его.

— Я не забыл, — говорит Закари с ненавистной ухмылкой на своем ангельском лице, не обращая внимания на мою ярость. — Заяви об этом.

Теодора

— Ты обещал мне поцелуй, да? — спрашиваю я. — Мой первый поцелуй, да?

Закари кивает. Его глаза блестят от голода. Желание пульсирует в нем; я вижу это по сжатию его кулаков, по легкой дрожи, пробежавшей по позвоночнику, и по тому, как он впивается зубами в нижнюю губу.

— Да, — пробормотал он. — Твой первый поцелуй.

— Ну, ты не можешь мне его подарить, — говорю я ему. — Кто-то тебя опередил. Но ты можешь подарить мне мой второй… нет, третий… хорошо. — Я смеюсь. — В любом случае, ты можешь подарить мне поцелуй.

Боль и гнев промелькнули в лице Захара, слишком быстро и грубо, чтобы он мог их скрыть.

— Тяжелое лето, Дорохова? — спрашивает он, и под его показным дружелюбием проступает острая грань.

— Мое лето было ужасным, как ты прекрасно знаешь, Блэквуд, — отвечаю я, отвечая на его фальшивую любезность, — но вечеринки всегда полны соблазнов, ты согласен?

— Я думал, ты слишком сильна, чтобы поддаться искушению, — усмехается Закари. — Твоя броня должна быть сделана из стекла, чтобы так легко разбиться.

— Есть много способов целоваться в доспехах, — говорю я с улыбкой.

— И это было все, о чем вы могли мечтать? — внезапно спрашивает он, почти перебивая меня. — Твой избранник был достоин тебя?

— Думаю, да. Тот, кто достоин быть твоим другом, должен быть достоин и моих поцелуев, не так ли?

Он смеется, резко и невесело. — Мои друзья никогда бы не подумали поцеловать тебя. Они никогда бы не осмелились.

— А вот Лука посмел бы, — говорю я, вспоминая дикий смех Луки и его отталкивающее предложение.

Все тело Закари напрягается. — Лука поцеловал тебя?

— Я никогда этого не говорила, — отвечаю я.

Свалить свою ложь на Луку — идеальное решение. Во-первых, потому что какой бы кодекс чести ни был между Молодыми Королями, Луку это, похоже, не волнует. Во-вторых, потому что Лука, скорее всего, согласится на мою ложь только из садистского удовольствия. И наконец, самое главное, потому что Закари причинил мне боль, и я хочу причинить ему ответную боль.

— Ну что ж, вот тебе и приз, — говорю я, заполняя тишину, оставшуюся после Закари, который стоит передо мной, застыв и стиснув челюсти. — Может, в следующий раз предложишь мне что-то, что ты действительно можешь мне дать.

С той же довольной ухмылкой, которую он подарил мне ранее, я поворачиваюсь и ухожу.

За пределами учебного зала тишина почти оглушительная. Я пьяна, как никогда раньше, и темный коридор колышется вокруг меня, пока я иду. В конце коридора во мраке появляется лицо, и это меня пугает.

Я подхожу ближе и издаю вздох удивления.

Мраморный бюст Аполлона на постаменте — бога музыки, поэзии и стрельбы из лука. Я подхожу ближе, пока не оказываюсь прямо перед ним. Я смотрю в пустые глаза и провожу кончиками пальцев по локонам его волос, по складкам плаща, который он носит, перекинув через одно плечо.

Он красив, безбородый, с серьезным выражением лица — почти хмурым, а легкий изгиб его пухлых губ прорисован скульптором в мельчайших деталях.

Я наклоняюсь вперед, закрываю глаза и прижимаюсь губами к губам Аполлона.

Мрамор холодный под моими губами — метафора холода в моем сердце. Я лгала Закари из гордости, я причинила ему боль из мести, но я не чувствую ни удовлетворения, ни триумфа.

Я вообще ничего не чувствую.

Марк Аврелий писал в своих "Медитациях": "Насколько более тягостны последствия гнева, чем его причины". Легко сказать, если вы склоняетесь к философии стоицизма, которая ценит логику превыше всего остального.

Позволить логике управлять вашими действиями — благородная цель, но как она работает, когда алкоголь берет верх и вы вдруг начинаете действовать из чистого, мелкого импульса?

И значит ли это, что естественный импульс человечества — это эмоции, а логика, следовательно, неестественна?

Не знаю. Раньше я думала, что на все есть ответ, если только приложить достаточно усилий, чтобы его найти. Сейчас я нахожусь на последнем курсе колледжа, на втором курсе программы "Апостолы", и все, что я знаю наверняка, — это то, что я вообще ничего не знаю.

Хотя нет, кое-что я знаю наверняка.

Что мои действия во время вечеринки в учебном корпусе имеют последствия. Впервые я осознаю это на уроке литературы, когда впервые вижу Закари после вечеринки.

Мы, конечно, сидим рядом друг с другом, поскольку все учителя английского в Спиркресте считают, что единственный способ получить высшую оценку — это помогать друг другу, не понимая, что единственное, что нами движет, — это конкуренция, а не сотрудничество.

Закари приходит первым и уже садится, когда я вхожу в класс. Я подумываю о том, чтобы вообще не приходить, но у меня были отличные результаты по литературе, и я не могу заставить себя дать Закари потенциальное преимущество над собой, пропустив урок. Я проскальзываю в комнату, прижимая к себе сумку, и быстро сажусь, доставая учебники и позволяя волосам упасть, как занавес, между мной и Закари.

Если мы не будем смотреть друг другу в глаза, не будем разговаривать и никогда больше не будем общаться друг с другом, то все будет хорошо. Это моя ложь на сегодня, и я держусь за нее, как за амулет против разгневанного бога.

— Итак, друзья, сегодня наступил момент, которого мы все так боялись, — пятая сцена второго акта "Отелло". Когда мы только начали читать пьесу в начале сентября, я попросил вас прочитать до пятого акта, но не дальше. Может ли кто-нибудь из вас догадаться, почему?

Одна из девочек в комнате поднимает руку. — Потому что вы хотели, чтобы мы сделали предсказания о том, чем все закончится?

Профессор Элмахед качает головой. Другая девушка поднимает руку. — Потому что вы хотели посмотреть, как мы будем страдать?

Профессор Эльмахед смеется.

— Неужели я такой прозрачный? Мои инструкции были четкими, и я вежливо попросил. Так почему же я точно знаю, что некоторые из вас нарушили мои инструкции и уже прочитали эту сцену? Я подозреваю, что некоторые из вас даже уже закончили пьесу.

Она стоит посреди парт, немного позади той парты, которую я делю с Закари, но я все равно чувствую тяжесть ее взгляда на нас.

— Как вы ответите на мое обвинение, Теодора? — спрашивает она.

Я вздыхаю. — Мне очень жаль, профессор.

— Закари? — спрашивает она.

Закари поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и я позволяю себе украдкой взглянуть на его профиль, пока он говорит.

— Я прочитал ее, профессор, хотя извиняться не буду. Я прочитал ее до занятий — уверен, вы понимаете, что классическая литература с цветными персонажами в главной роли ограничена.

— Мм… — Губы профессора Элмахеда забавно искривились. — Отличный ответ, Закари. Ответ политика. Тем не менее, поскольку вы оба уже читали эту сцену, вы лучше всего подходите для того, чтобы оживить этих персонажей. Я знаю, что вы оба справитесь с этой сценой.

Мое сердце замирает, и я обмякаю в своем кресле. Закари обожает читать вслух и всегда один из первых добровольцев, а я — наоборот. Чтение вслух перед классом заставляет меня почти дрожать от волнения.

Но я лучше знаю, как отказать профессору Элмахеду. Даже если бы я наотрез отказался читать, она из тех учителей, которым вполне комфортно сидеть в мучительной тишине и ждать, пока я подчинюсь ее воле.

Прежде чем кто-то из нас успевает что-то сказать, профессор Эльмахед театральным жестом открывает свою копию пьесы.

— Акт пятый, сцена вторая, — читает она. — Спальня в замке: Дездемона спит в постели. Свет… — Профессор Эльмахед делает сильную паузу. — Горит. Входит Отелло.

— Как бы вы хотели, чтобы я прочитал Отелло в этой сцене, профессор? — спрашивает Закари, поднимая взгляд от страницы. — Грустным? Неохотным? Сердитым? Решительным?

— Почему бы вам не сказать мне, Закари? Что бы чувствовал Отелло?

— Боль, — сразу же отвечает Закари. — Как будто он вот-вот все потеряет. Как будто он уже все потерял.

Профессор Элмахед кивает, и Закари начинает монолог Отелло.

— Это причина, это причина, душа моя…

Его голос глубок и почти дрожит от эмоций. Он читает дальше, привнося в голос Отелло мир боли, когда он обдумывает последствия лишения Дездемоны жизни, когда понимает, что ее убийство станет точкой невозврата, то, что он никогда не сможет вернуть или отменить.

Но Отелло прерывает свой монолог — он должен разбудить спящую Дездемону, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. И хотя он собирается убить ее, он все еще любит ее — любит отчаянно.

Именно поэтому он будит ее поцелуем.

Закари делает паузу в конце своей реплики, чтобы дать профессору Элмахед прочитать указания к сцене. Она делает это тихим тоном, полным благоговения.

— Целуя ее, — читает она. Она поднимает глаза и спрашивает: — Как, по-нашему, он ее целует?

— Как первый поцелуй, — тут же отвечает Закари. — Со всей нежностью, благоговением и важностью первого поцелуя.

— На самом деле это их последний поцелуй, — говорю я, мое терпение наконец-то лопнуло. — И он собирается убить ее. Он целует ее поцелуем лжеца, поцелуем предателя.

Закари сжимает челюсть, но его голос остается каменным.

— Она — любовь всей его жизни. Каждый их поцелуй — это первый и последний поцелуй, каждый поцелуй — судьбоносный. Вот что делает любовь. Она все обостряет, все делает чистым, насыщенным и важным. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый носовой платок с клубничными пятнами — и да, каждый поцелуй. — Он резко и неожиданно улыбается. — Однажды, Теодора, ты поцелуешь того, кого действительно любишь. Может быть, тогда ты поймешь.

У меня открывается рот. Я смотрю на профессора Элмахеда, глаза которого расширились. Я теряю дар речи, и жар заливает мои щеки так, что я молюсь всем святым, чтобы не покраснеть.

Профессор Элмахед разражается недоверчивым смехом.

— Когда литература затрагивает истинные эмоции, часто бывает так, что грань между вымыслом и реальностью стирается. Закари, позвольте напомнить вам, что Отелло — не реальный человек, как и Дездемона — как и их поцелуй, если уж на то пошло. С другой стороны, Теодора — реальный человек, и вы только что поговорили с ней так, как, возможно, не следовало. Подумайте о том, чтобы извиниться перед ней после урока — наедине. А теперь давайте продолжим чтение, пожалуйста.

Мы заканчиваем читать сцену — Отелло звучит обиженно и отчаянно, но не раскаивается, а Дездемона полна гнева и печали. Мы позволяем своим эмоциям проникать прямо в персонажей, и все смотрят на нас, как на немного сумасшедших.

Возможно, так оно и есть.

Закари

По окончании урока Теодора собирает свои вещи и выходит из класса, как заяц, который чувствует горячее дыхание гончих на задних лапах.

Профессор Элмахед прав: я должен извиниться перед Теодорой. Мое поведение на уроке было грубым, незрелым и граничило с ребячеством. Я вел себя как отвергнутый любовник, который попался в колючую сеть отказа и разочарования и набросился на объект своего желания.

Я позволил себе стать беспутным Родериго, чья безответная одержимость Дездемоной скорее приведет ее к гибели, чем позволит ей быть счастливой с мужчиной, которого она любит.

Вот только Теодора — не Дездемона, а Лука — не Отелло. Она поцеловала его не потому, что влюбилась в его историю, его боль, его храбрость. Она поцеловала его не из-за любви и даже, как я подозреваю, не потому, что хотела этого.

Почему она его поцеловала? Потому что он был рядом и потому что он был единственным молодым королем, который мог подойти к Теодоре? Лука поцеловал бы Теодору не вопреки тому, что она моя, а именно благодаря этому. А Теодора знает? Поэтому ли она его поцеловала?

Я прокручиваю в голове эту загадку с тех пор, как в последний раз видел ее. Мое желание к Теодоре отражает ее желание ко мне — так почему же она поцеловала его, а не меня?

Истина, которую я ищу, поэтична и сложна. Такова природа истины в поэзии, в литературе, в философии. Истина романтизируется как нечто великое и исполненное, как катарсис откровения.

В реальности же правда обыденна, очевидна и ошеломляюща.

Теодора могла поцеловать Луку только потому, что хотела этого. Что она могла. Что он был рядом.

Она могла поцеловать его без всякой причины.

Теодора живет в клетке моего сердца, где она существует как соперница, друг, компаньон, ангел, любовник, приз, завоеватель, святой и мудрец.

Вот только все это время настоящая Теодора жила в реальном мире. Она жила реальным существованием — таинственным существованием несчастливого лета, нетронутых блюд, поцелуев, отданных мальчикам, достаточно смелым, чтобы принять их. Как я могу винить ее за это?

Я не могу.

По логике вещей, я должен отпустить это. Я должен отпустить боль. И я должен обязательно извиниться перед ней за свое неприемлемое поведение в классе.

Но я не могу сделать ничего из этого. Я не могу отпустить это. Я не могу отпустить боль, которая впивается в меня, словно шипы, вонзающиеся в мою плоть. И я определенно не извиняюсь перед ней.

И я не веду себя зрело, с честью или самообладанием.

Я поступаю совершенно наоборот.

— Ты поцеловал Теодору? — спрашиваю я Луку тем вечером, прерывая его на половине ужина.

В обеденном зале вокруг нас шумно, и Эван с Севом, сидящие напротив Луки, удивленно поднимают глаза.

— Кто тебе сказал, что я это сделал? — спрашивает Лука, не дрогнув.

Его волосы всклокочены от пота, а рот полон еды, так что я думаю, он только что вернулся с тренировки по фехтованию или стрельбе из лука. Но без своих фехтовальных клинков или лука и стрел Лука худой и слабый, как стебель тростника, и сейчас я хочу только одного — переломить его пополам.

— Так и есть.

Лука пожимает плечами и запихивает в рот еще одну ложку еды. — И что?

— Так ты ее поцеловал?

— А что ты хочешь, чтобы я сказал? Она чертовски сексуальна, почему бы мне не поцеловать ее? Ты же не требовал ее себе.

— Никто не может претендовать на нее. Она человек, а не вещь.

— Именно. — Лука откидывает со лба прядь бледно-коричневых волос и одаривает меня акульей ухмылкой. — Она может поцеловать меня, если захочет. Она может делать все, что захочет, и если она захочет фу…

Я хватаю его за воротник, прежде чем он успевает закончить фразу, и наполовину выдергиваю его из кресла.

— Тронешь ее еще раз, и я позабочусь о том, чтобы остаток твоей жизни был коротким и мучительным.

Он смотрит на меня, мгновение не понимая, а затем разражается хриплым смехом.

— Как скажешь, Блэквуд.

Я отпускаю его и ухожу под недоуменными взглядами наших друзей.

Но на случай, если Лука мне не поверит, тем же вечером я наведываюсь в оранжерею Спиркреста. Там растет олеандровое дерево — оно уже не цветет, но это неважно. Мне нужен всего один листик, чтобы подсыпать Луке небольшую дозу олеандрина.

Всю следующую неделю ему плохо, настолько плохо, что он вынужден на время покинуть кампус. Если он и уловил связь между моей угрозой и своим внезапным недомоганием, то никогда об этом не упоминает.

После этого я не чувствую никакой вины. Даже наоборот, мне кажется, что ему очень повезло.

Я использовал только листья олеандра. Если бы я использовала кору, то могла бы отравить Луку розагенином.

А это почти так же смертельно, как стрихнин.

Когда я в очередной раз вижу ее, Теодору, на еженедельной лекции "Апостолы", мы сидим в противоположных концах небольшой аудитории в Старой усадьбе.

В этом месяце мы изучаем эстетику и этику (ирония судьбы, учитывая мой неудачный этический выбор в последнее время). Мистер Эмброуз заканчивает свою лекцию, написав на доске вопрос.

Что делает что-то красивым и почему?

Он поворачивается к нам лицом с серьезной улыбкой.

— На этот раз я не хочу, чтобы вы все рассматривали этот вопрос слишком теоретически. Мне не нужны расплывчатые и бессвязные рассуждения о том, что может сделать что-то теоретически прекрасным для какого-то теоретического человека. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что делает что-то красивым в ваших глазах. Я хочу, чтобы вы привели мне конкретный пример того, что вы считаете красивым, и я хочу, чтобы это было исследовано. Что это за вещь? Почему она прекрасна? Как вы определяете красоту, и какое значение вы ей придаете?

Мои глаза сами собой ищут Теодору.

Она сидит, положив подбородок на ладонь, и смотрит на мистера Эмброуза. Но ее веки немного тяжелы. Рот расслаблен и слегка прижат ладонью. Тяжелый плащ ее волос падает на плечи, как лунный свет.

Я со вздохом отвожу взгляд.

В общем-то, я подходила ко всем заданиям мистера Эмброуза с честностью и уязвимостью. Но для этой конкретной оценки у меня нет ни единого шанса быть правдивым

Потому что, если бы это было так, мне пришлось бы признать, что красота для меня — это тихая девушка с блестящим умом, капитан команды по дебатам со спокойным голосом и учебники, испещренные цветными аннотациями. Красота для меня — это девушка с холодной кожей и далеким взглядом, девушка, которая любит детские книги, но редко смеется. Красота для меня — это шелк цвета шалфея, мягкая белая шерсть и глаза незабудки.

Мое определение красоты начинается и заканчивается Теодорой.

А что касается ценности, которую я ей придаю, то она неизмерима. Ради нее стоит умереть, ради нее стоит жить. Возможно, убить или хотя бы отравить. Она стоит каждой академической неудачи, каждой беспокойной ночи, всех страданий, тоски и безнадежности.

Она не стоит всего. Она и есть все.

Так как же я могу на нее злиться?

Я уже собирался отправиться в библиотеку, чтобы совершить паломничество во имя искупления, когда на прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Я заканчиваю натягивать толстый шерстяной джемпер, который только что достала из гардероба, и беру телефон, чтобы увидеть имя Заро, высветившееся на экране.

Мы почти не общались с тех пор, как она приехала в Спиркрест. Максимум, что я от нее получал, — это отрывистые полусообщения, в которых кричат обида и едва сдерживаемый гнев.

Я немедленно отвечаю.

— Захара? Ты в порядке?

— Тебе нужно отозвать свою гребаную собаку. — Ее голос дрожит от ярости. — Точно. Сейчас же.

Я вздрогнул. — Не называй его так.

— Почему нет? Разве он не именно такой? Ты щелкаешь пальцами, и твой маленький сторожевой пес выбегает, чтобы пощелкать меня по лодыжкам и держать в узде?

Ее слова пронзили меня, и во мне вспыхнуло чувство вины. Вина за них обоих: Яков — за то, что превратил его в охранника, а Захара — за то, что превратил ее в пленницу.

— Прости меня, Захара. В мои планы не входило держать тебя в узде или заставлять чувствовать себя так, как я. Почему бы тебе не рассказать мне, что происходит?

— Ничего не происходит! Я не могу чихнуть без того, чтобы этот огромный олух не сделал вид, будто мне угрожает смертельная опасность!

— Где ты?

— Это не твое гребаное дело! Ты не мой гребаный отец, как и твой тупой друг, и никто из вас не может указывать мне, что делать! Отзови его — сейчас же!

Она вешает трубку, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Черт, — бормочу я про себя.

Я звоню Якову. Он отвечает на первом же звонке.

— Привет, — ворчит он.

— Что происходит? Где вы двое?

— Кинг-Лейн, — говорит Яков. — Лондон.

Я хмурюсь. Кинг Лейн — один из самых эксклюзивных клубов в Лондоне. — Кинг Лейн? Как она туда попала?

— Она познакомилась с парнем в другом клубе.

— Парнем? Какой парень?

На заднем плане я слышу шум транспорта и женский голос, произносящий целый ряд оскорблений. Захара.

Яков говорит дальше, невозмутимо и спокойно.

— Говорит, его зовут Эрик. Типа крипто-бро. — На мгновение наступает тишина, Заро говорит на заднем плане, а затем Яков добавляет: — Он пригласил ее к себе в отель. Она хочет пойти. Я думаю, ей не стоит. Теперь ты попался.

Я начал вышагивать, сама того не осознавая, мой желудок завязался узлом, пульс участился вдвое по сравнению с тем, что было до того, как Заро позвонила мне. Прежде чем я успеваю ответить, раздаются какие-то звуки, а затем голос Захара сменяется голосом Якова в трубке.

— Это не твое дело. Я не гребаная монашка, Зак! Если я хочу вернуться в отель этого парня, я должна иметь такую возможность!

— Передай трубку обратно Якову.

— Нет! Этот разговор касается меня! А вы двое говорите через мою голову, как двое родителей, обсуждающих своего ребенка за обеденным столом. Вы что, издеваетесь?

— Ты прав, Заро, ты не ребенок, поэтому я не собираюсь относиться к тебе так, будто ты совершаешь детские ошибки. — Мой голос стал низким, горло сжалось от смеси страха и гнева. — Я буду относиться к тебе так, будто ты совершаешь ошибки полного гребаного идиота, потому что именно это ты и делаешь. Ты злишься на наших родителей, и я это понимаю и даже сочувствую тебе, но то, что ты делаешь, не только контрпродуктивно, но и опасно, и, откровенно говоря, постыдно. Так что…

Линия обрывается. Я опускаю взгляд на телефон. Она бросила трубку.

Я нажимаю кнопку вызова. Через несколько секунд отвечает Яков.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он.

— Привези ее обратно в Спиркрест.

Яков ворчит. На заднем плане я слышу, как Захара восклицает: — Еще шаг, и я вызову полицию!

— Она не вызовет полицию, — говорю я в трубку. — Они позвонят нашим родителям, как только узнают, кто она такая. Приведи ее домой, Кав.

— Tak tóčno, — говорит он и кладет трубку.

Я не успеваю дойти до библиотеки и жду возвращения Якова в общей комнате мальчиков шестого класса. Там почти безлюдно, все либо гуляют, либо трахаются, либо сидят в своих спальнях.

Я включаю телевизор, чтобы отвлечься в ожидании Якова, но постоянные сообщения о похищениях и убийствах в новостях только усиливают мое и без того учащенное сердцебиение.

Яков возвращается через час, за ним тянутся тяжелые шаги. Он появляется в свете общего зала, и я сдерживаю ругательство.

Он выглядит чертовски грубо. Его черная куртка-бомбер и джинсы промокли от дождя, в глазнице правого глаза красуется фиолетовый синяк, где скоро появится новый фингал, а на щеке отпечатался багровый след от руки, такой яркий и рельефный, что кажется, будто его только что вытатуировали красными чернилами.

— Какого черта, — выдыхаю я.

Он пожимает плечами и снимает пиджак, бросая его на спинку кожаного кресла. Под ней на нем простая черная футболка, которая тоже намокла и прилипла к коже, но он не обращает на это внимания. Схватив бутылку пива из полуразорванной картонной коробки на приставном столике, он опускается в один из больших честерфилдов, поставив на стол свои грязные боевые ботинки.

— Ты доставил ее домой? — спрашиваю я, садясь напротив него.

Он кивает. — Да. Отвез ее в общежитие. Убедился, что она не улизнет обратно.

— Что случилось с твоим лицом?

Он делает глоток пива. — Крипто-брат ударил меня. Промахнулся мимо челюсти, но попал в глаз. Неплохой удар для такой мягкой киски.

— Он ударил тебя? — говорю я, прикрывая рот. — Это было смело с его стороны. Что ты сделал?

— Просто немного повалил его. Может быть, проломил ему череп своим — не уверен. Он упал, как мешок с кирпичами. Я хотел бросить его в Темзу, но твоя сестра умоляла меня пощадить его. У твоей сестры дерьмовый вкус на мужчин.

— Я знаю. — Я вздохнул. — Но она также, вероятно, не хотела, чтобы ты попал в тюрьму.

— Не, она хотела. — Яков делает еще один глоток, откидывая голову на подголовник кресла. — Вызвала на меня полицию.

— Что она, черт возьми, сделала?

Яков издал грубый смешок. — Позвонила им со своего телефона.

В его голосе звучит искреннее веселье. — Она, черт возьми, та еще штучка, знаешь ли.

— Господи, Кав. — В отличие от Якова, мне далеко не весело. Если мои родители узнают, чем она занималась, то на этот раз она окажется в настоящем монастыре. — Что они сказали?

Яков взмахивает рукой, и я замечаю, что костяшки его пальцев покрыты толстыми сгустками крови.

— Ничего. Как только они начали задавать ей вопросы, она потеряла самообладание. Сказала, что это был розыгрыш, и повесила трубку. Она извинилась перед ними — хорошие манеры, когда она хочет.

— Значит, она позволила тебе привести ее домой? — спрашиваю я.

Яков снова смеется. — Она вытряхнула из меня все дерьмо.

Он показывает на свою щеку — это излишне, поскольку форма руки светится на его лице, как маяк.

— Пришлось закинуть ее на плечо, как мешок с картошкой, и затащить в лимузин.

Он скривил лицо в гримасе, которая выглядит болезненной только при взгляде на нее. — Мрачновато. Заставил меня почувствовать себя твоей гребаной Шестёркой.

Я не уверена, о чем он говорит, но его синяки и голос говорят мне все, что нужно знать. — Мне так жаль, Кав. Ты этого не заслуживаешь.

— Да нет, все в порядке. — Яков мрачно усмехается, на этот раз без веселья. — И я это заслужил.

Я понятия не имею, что на это ответить, но, зная Якова, ему и не нужно, чтобы я что-то говорил. Схватив пиво из упаковки, я со вздохом откупориваю его и прижимаю свою бутылку к его.

— Спасибо, Кав.

В ответ он лишь полуулыбается сквозь маску синяков.

Закари

Следующий день — день раскаяния.

Я начинаю с Захары.

Организовать встречу не так-то просто. В Спиркресте нельзя обменяться взглядом с кем-то в коридоре между классами без того, чтобы об этом не узнала вся школа. У стен здесь есть глаза, и если один человек увидит что-то одно, социальные сети гарантируют, что об этом узнают все остальные.

К счастью для меня, кампус Спиркреста очень большой, и у меня есть ключ от мест, куда большинство студентов не имеют доступа. Я пишу Захаре и прошу ее встретиться со мной в кабинете математики на верхнем этаже Нового поместья. Из-за неудобного угла двери, даже если встать прямо напротив стеклянной панели в ее центре, можно увидеть лишь небольшой уголок класса.

Конечно, найти место для встречи — самое простое. Учитывая, как Заро была в ярости с тех пор, как узнала, что я попросил Якова присмотреть за ней, и то, что накануне вечером я ее похитил, не могу представить, что она испытывает ко мне большую доброжелательность.

Но сегодня день раскаяния, так что я готов подождать. Заро прочитала мое сообщение, но не ответила. Она может прийти, а может и нет. Неизвестно.

Поэтому я сажусь в самый дальний от двери угол аудитории, достаю из кармана пальто книгу в мягкой обложке — сборник эссе Дэвида Юма, на который я собираюсь сослаться в своем задании по эстетике для мистера Эмброуза, — и начинаю читать.

Она заставляет меня ждать почти два часа.

Она появляется перед самым полуднем.

Видеть ее — горько-сладкое чувство, странная смесь меланхолии и ностальгии. В ее лице я вижу остатки той младшей сестры, которую я так ярко помню: в больших темных глазах с лесом вьющихся ресниц, в естественном сиянии кожи и округлости щек, в надутых губах, которые напоминают мне о том, что ее рот подрагивал каждый раз, когда она собиралась заплакать, будучи маленькой девочкой.

Это остатки прежней Заро, но они, как драгоценные камни, вписаны в облик новой Заро. Более высокая Заро, с грацией и изяществом танцовщицы, Заро с прямым, вызывающим взглядом. Заро в колготках от Гуччи и безразмерном блейзере, пояс на талии, длинные черные локоны наполовину распущены, кончики теперь медово-золотистые.

Заро всегда была мягким существом, но все, что осталось в ней мягкого, сейчас хорошо спрятано. Даже от меня.

Может быть, особенно от меня.

— Доброе утро, Захара, — приветствую я ее. — Тебе не нужно было наряжаться из-за меня.

— Мне нужно кое-где побывать после этого, — огрызнулась она. — Так что лучше не задерживаться.

Я хочу сказать ей, что все уже закончилось бы, если бы она пришла раньше, но я слишком благодарен за то, что она вообще пришла, чтобы беспокоиться об этом. Я киваю. — Это не займет много времени. Куда ты направляешься?

— Зачем? — с усмешкой спрашивает она. — Чтобы натравить на меня свою собаку?

Я вздыхаю.

— Послушай, Захара. Я не собираюсь говорить об этом. Я сожалею, что попросил Якова присмотреть за тобой. Не потому, что я жалею об этом или думаю, что это плохая идея. Я сожалею о том, что ты чувствуешь из-за этого. Я никогда не хотел этого. Я никогда, никогда не хочу, чтобы ты чувствовала, что я тебе не доверяю или что я смотрю на тебя свысока.

Она разразилась гневным смехом.

— О, ты же не хочешь, чтобы я так себя чувствовала? Ты не хочешь, чтобы я чувствовала, что ты видишь во мне маленькую девочку, которая не может позаботиться о себе и принять собственное решение, поэтому, чтобы показать мне, что ты действительно уважаешь меня, ты не пачкаешь руки, пытаясь контролировать меня, а просто заставляешь своего большого страшного друга делать это за тебя?

— Я не пытаюсь тебя контролировать, — сразу же говорю я. — Я пытаюсь защитить тебя.

— Отлично. Отлично. Я чувствую себя такой благословенной и счастливой, что меня окружает столько мужчин, которые хотят защитить меня, контролируя меня.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя тщательно обдумать свои слова. Меньше всего мне сейчас хочется говорить от злости. Я попросил Заро встретиться со мной здесь, потому что хочу разобраться с ней, а не углублять пропасть между нами.

— Послушай, я понимаю, почему ты так думаешь, — медленно говорю я.

Она резко прерывает меня. — Не надо меня опекать.

— Хорошо. Тогда почему бы тебе не сказать мне, как это исправить?

Она смотрит на меня секунду, словно не ожидая, что я это скажу. Она быстро приходит в себя и говорит: —Я хочу, чтобы ты заставил своего тупого друга оставить меня в покое.

Я обдумываю свой ответ. Я понимаю, что играю с книгой, перебирая страницы и перелистывая их туда-сюда. Возможно, это заставляет меня нервничать, а я не хочу, чтобы Заро думала, что я нервничаю. Я закрываю книгу и откладываю ее в сторону.

— Хорошо. Я попрошу Якова перестать следить за тобой. Что будет дальше?

— Что ты имеешь в виду? — Ее тон короткий и раздраженный.

— Я имею в виду, когда ты станешь самостоятельной и независимой, без подстраховки и без моего вмешательства. Что будет после? Ты будешь ходить в частные клубы в Лондоне с руководителями технологических компаний, и что дальше?

Щеки Захары окрашиваются в тусклый цвет. Она скрещивает ноги и выдыхает через нос. Ее пальцы обхватывают край стола и сжимают его.

— Я не дура, ясно? — говорит она наконец. — Я бы не осталась на ночь в его номере.

— А если бы он не дал тебе выбора?

Она смотрит на меня, словно обиженная прямотой моего вопроса.

— Я бы вызвала полицию — как ты прекрасно знаешь.

— А если бы он забрал твой телефон?

Она закатывает глаза. — Не будь таким параноиком.

— Не будь такой наивной. — Я делаю глубокий вдох. — Слушай, я не говорю, что это случилось бы, Захара. Я говорю, что это могло случиться. Вот чего я боюсь — неужели ты не понимаешь? Я не боюсь, что не смогу тебе доверять или что ты все испортишь. Тебе позволено ошибаться. Я боюсь, что все пойдет не так, что кто-то причинит тебе боль. — Она снова закатывает глаза, но на этот раз более серьезно. — У тебя есть полное право жить так, как ты хочешь, но попробуй хоть на долю секунды представить, как бы я себя чувствовал, если бы с тобой что-то случилось, а я ничего не сделал, чтобы это остановить. Попробуй представить, что было бы наоборот — если бы что-то случилось со мной.

Она вздыхает, и ее плечи опускаются. Бравада исчезает из ее позы.

— Я знаю, что ты беспокоишься обо мне, Зак. Я знаю, что ты хочешь обеспечить мою безопасность, но ты не можешь обеспечить мою безопасность, держа меня в клетке.

— Это не то, что я хотел заставить тебя почувствовать. — Я поднимаю руки. — Я стараюсь изо всех сил, но я не знаю, как заботиться о тебе, не заставляя тебя чувствовать себя дерьмово из-за этого, Захара. Просто не знаю.

Она кивает и отползает от края стола, выдвигая стул рядом с моим и садясь рядом. Секунду мы смотрим друг на друга.

— Доверься мне немного больше, вот и все. Если ты боишься за меня, я начну носить с собой биту. Я… я буду держать тебя в курсе, где я. И если у меня будут проблемы, я позвоню тебе. Обещаю.

Я медленно киваю. — Хорошо. Я тоже готов встретиться с тобой на полпути. Я отзову Якова, но у меня есть два условия.

Она немного напрягается, но в ее глазах появляется искра надежды. — Какие условия?

— Я хочу, чтобы ты позволила Якову научить тебя самообороне.

— Нет, пожалуйста. Я ненавижу физические упражнения, Зак, и он такой большой — разве я не могу просто носить с собой нож или что-то в этом роде?

— Нож будет полезен до тех пор, пока кто-нибудь не выбьет его у тебя из руки. — Я беру ее руку в свою. — Я знаю, что это несправедливо, что ты должна учиться драться. Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Но бесполезно притворяться, что опасность не существует. И если ты не хочешь, чтобы я поручил Якову заботиться о тебе, тебе придется научиться заботиться о себе самой. По-настоящему, а не просто посылая мне данные о своем местонахождении, когда никто из нас ничего не сможет сделать, если что-то пойдет не так.

Она вздыхает и вскидывает руки в знак согласия.

— Ладно! Я буду учиться самообороне. — Она сужает глаза. — А какое еще условие?

— Ты не обязана быть монахиней, Захара, но ради бога — пожалуйста, не общайся со стариками. Есть причина, по которой эти мужчины не ищут отношений с женщинами своего возраста. Они не из тех, кто стремится относиться к тебе как к равной.

Она опускает взгляд, а затем бормочет: — Я знаю это.

— Правда?

Она смотрит на меня. — Да, Зак, конечно, знаю.

Закусив губу, она виновато отводит взгляд, а потом добавляет: — Я возвращалась в отель к тому парню только потому, что хотела позлить твоего друга.

На мгновение я просто смотрю на нее. Я ни на секунду не сомневаюсь, что в ее словах есть доля правды. Я не удивлюсь, если Заро просто проверяла Якова. Но Якова не было рядом, когда она была в Сент-Аньес, где ее обхаживал один из сотрудников.

Я не хочу судить Захару на основании того, жертвой чего она стала. Но знание о том, что произошло в Сент-Аньес, — это как рана в моем сознании. Даже если она заживет, то навсегда оставит шрам, который будет влиять на каждое мое решение, когда дело дойдет до нее.

— Пообещай мне, что будешь осторожна, — говорю я, протягивая ей руку.

Она закатывает глаза, но берет ее. Я сжимаю ее ладонь в своей. — Я буду осторожна.

— Я люблю тебя, сестренка.

Ее лицо смягчается. Когда гнев, обида и негодование не ожесточают ее черты, Заро из прежних времен — моя младшая сестра, которая любила растения и цветы и сидела у изножья моей кровати, играя в игры про фермеров, пока я читал книги вслух, — тает в ней, заставляя мою грудь болеть.

— Я тоже тебя люблю, старший брат.

Закари

Святой покровитель академиков Томас Аквинас считал, что покаяние зависит от трех условий:

Раскаяние — скорбь о грехе.

Исправление — признание грехов без упущений.

И удовлетворение посредством добрых дел.

Все это звучит разумно — возможно, даже благородно.

Сожалеть о грехах легко, потому что мой грех привел к тому, что Теодора обиделась, разозлилась и стала избегать меня, как чумного волдыря. И я не боюсь делать хорошую работу. Работа, хорошая или иная, никогда не пугала меня.

Но признаться в своих грехах без утайки — это геркулесова миссия, может быть, даже сизифова задача.

Ведь это значит рассказать Теодоре, почему я недоволен ею, почему я на нее набросился и почему я не могу читать сцену из "Отелло", не проецируя нас на персонажей. Это значит рассказать Теодоре, что я хочу первым поцеловать ее, хотя она никогда не обещала мне первый поцелуй, хотя ни одна вещь в этом мире не дает мне права на ее поцелуи, кроме того, что я их хочу. Мне пришлось бы признать, что она причинила мне боль, задела и мою гордость, и мои чувства.

Честность меня не смущает — я могу признаться в любом грехе перед любым человеком. Но, конечно, Теодора — не любой человек.

И все же не делать правильные вещи, потому что это трудно или потому что это стыдно, — недостаточно веская причина.

Сегодня холодный субботний день, достаточно холодный, чтобы ветер прогнал тучи и кристаллизовал бусинки влаги на листьях и оконных стеклах. Обычно, когда мне нужно найти Теодору, я просто выслеживаю ее на ее обычном месте в библиотеке, но сегодня ее там не будет.

Теодора использует социальные сети тактично: эстетично и часто, не раскрывая о себе много нового. Ее друзья, напротив, используют свои аккаунты в социальных сетях примерно так же, как викторианцы использовали дневники и письма — как средство, в которое можно излить все свои мысли и эмоции.

А Серафина Розенталь — Роза Спиркреста — менее получаса назад разместила GRWM.

В нем она сняла, как делает макияж и выбирает наряд, и хотя мой телефон был выключен, и я не слышал, что она говорит, ее подпись гласила: "Приготовься со мной: девчачье путешествие в Британию".

Я подумываю спросить Эвана, не хочет ли он поехать со мной в Лондон, ведь с ним всегда весело, но он стал серьезнее относиться к английскому языку с тех пор, как Софи Саттон начала его учить, и я не хочу отвлекать его. Поэтому я заказываю частное такси и отправляюсь в Лондон, имея в качестве компании только собрание сочинений Дэвида Хьюма.

Я немного нервничаю — гораздо больше, чем обычно в любых обстоятельствах, — но, к счастью для меня, стиль письма Дэвида Хьюма, основанный на потоке сознания, достаточно плотный, чтобы потребовать всего моего внимания, и вскоре я теряю себя в его словах.

К тому времени, когда такси останавливается, я все еще нахожусь на том же участке, на котором был в начале путешествия, но я выделил одну цитату, которая осталась со мной.

— Мы говорим не строго и не философски, когда говорим о борьбе страсти и разума. Разум есть и должен быть только рабом страстей.

Это высказывание идет вразрез с тем, во что я всегда верил: весь смысл разума в том, что он призван управлять низменными сторонами нашего разума — эмоциями. Я не уверен, что согласен с утверждением Хьюма, что у разума нет другой цели, кроме как "служить и подчиняться" нашим страстям, а не наоборот, но это дает мне много поводов для размышлений, пока я благодарю таксиста и направляюсь в галерею.

Оказавшись внутри, я замираю. Надо мной белая клетка стеклянного купола, который разделяет льдисто-голубое небо на квадраты, похожие на бледные сапфиры, вправленные в решетку из костей.

Я смотрю в небо и глубоко дышу, стараясь держать себя в руках. У меня возникает искушение открыть телефон и выяснить местонахождение Теодоры, проверив регулярные и многочисленные обновления истории, которые, несомненно, публикует Роза, но я понимаю, что мне это не нужно. Я пробираюсь по галерее, камера за камерой, и разглядываю картины, ища в каждой из них Теодору.

Не саму Теодору, а интерес Теодоры, ее внимание. Что могло бы привлечь ее взгляд?

Угрюмые, мерцающие картины Тернера, изображающие природу, яркое солнце, проглядывающее сквозь облака, как сквозь рваную вуаль. Длинноволосые, неулыбчивые женщины с картин Россетти — изображение женственности, не смягченной для мужского потребления. Падший Икар Дрейпера, с его коричневой кожей и трагическим веером крыльев.

Я замечаю Теодору раньше, чем какую-либо картину.

Мой взгляд падает на нее, как на произведение искусства. Она стоит прямо, как стрела, прижимая что-то к груди. На ней короткое кремовое платье и огромный жемчужно-серый кардиган.

Совершенно одна, она стоит лицом к лицу с Офелией Милле.

В тот момент, когда я замечаю ее, я остро осознаю, что теперь я наблюдаю за ней, делая ее центром своего внимания. Это выглядит как вторжение, и я понимаю, что у меня нет другого выбора, кроме как дать о себе знать.

Я встаю рядом с ней, плечом к плечу, так близко, как только могу подойти к ней, не создавая никакого контакта между ее телом и моим.

— Привет, Тео.

Она не смотрит на меня. Я улавливаю едва заметный намек на то, что ее поза стала жестче, она крепче обхватила руками то, что прижимает к груди — учебник, карту галереи и планшет в футляре цвета кафе-а-лаит.

— Привет, Зак. — На мгновение она замолкает, ее взгляд по-прежнему прикован к Офелии. Затем она добавляет: — Почему они всегда должны умирать за мужчин?

— Кто? Женщины Шекспира? Они не умирают.

— Не все, но те, кто умирает. Офелия. Дездемона. Джульетта. Почему они должны умирать? Почему мужчины должны носить своих мертвых женщин как аксессуары к своим трагедиям?

— Может быть, это не аксессуары. Может, они и есть настоящая трагедия — отражение невинных, которых засасывает в водоворот злых, несовершенных людей и которые при этом страдают.

— Может быть. — Теодора вздохнула. — Наверное, изучая литературу все эти годы, я немного устала от женщин-жертв, женщин-самоубийц, задушенных жен, истерии и эротомании.

Я на мгновение замолкаю, вникая в ее слова. Часть из них я принимаю за чистую монету. Женщинам приходится нелегко в литературе — искусство подражает жизни и, возможно, немного наоборот. Пробираться сквозь канон классической литературы, как мы это делали последние несколько лет, означает почти постоянное шествие страдающих или подвергающихся жестокому обращению женщин, время от времени прерываемое Джейн Эйр или Лиззи Беннет, но и тогда не без своей доли боли.

Но я не думаю, что Теодора говорит только о литературе.

Внутри Теодоры живет печаль, которая появилась, когда я впервые увидел ее, неподвижно сидящую в своем синем войлочном кресле, печаль, которая, кажется, облегает ее, как тяжелая мантия, и тянется за ней, куда бы она ни пошла.

Печаль, которую я хотел бы сорвать с нее — если бы только она была осязаема для меня.

Я не знаю, что сказать, и не уверен, что Теодора хочет, чтобы я что-то сказал. Я колеблюсь, а потом спрашиваю. — Как дела, Теодора?

Она наконец смотрит на меня, на ее лице появляется кривая улыбка. В ней есть какая-то хрупкость, словно фарфор, настолько хрупкий, что почти полупрозрачный. Она выглядит так, будто от одной лишь ласки по ней может пробежать трещина. Ее глаза холодны, не холодны, как далекий ледник, а холодны, как хрупкий иней.

— Я устала, — отвечает она. — Я так устала. И я понятия не имею, что буду писать для задания мистера Эмброуза по красоте.

Я хмурюсь. Теодора до сих пор преуспевала в программе. Она не пропустила ни одного задания, а мистер Эмброуз осыпал похвалами каждую ее работу.

На уроках литературы ей наконец-то удалось немного опередить меня: ее сочинения всегда получали более высокие оценки, чем мои. Насколько я понимаю, она процветает в академическом плане.

Услышав, что она зашла в тупик, я не испытываю удовлетворения, словно вижу, как мой соперник спотыкается в гонке. Я чувствую себя опустошенным, как если бы узнал, что враг, с которым ты с нетерпением ждал дуэли, заболел.

— Может, ты слишком много думаешь, — внезапно говорю я, вспомнив о чтении, которым я занимался, чтобы найти способ избежать написания эссе, которое заставит мистера Эмброуза понять, как отчаянно я люблю Теодору. — Мистер Эмброуз специально сказал, что хочет услышать о наших интерпретациях красоты — возможно, это все, о чем вам нужно написать.

— А что, если ты не уверен, что красиво, а что нет? Что, если ты находишься в жестоких отношениях с красотой? — Она больше не смотрит на меня, ее взгляд вернулся к лицу Офелии. — Что, если я — Офелия, а красота — Гамлет, заставляющий меня чувствовать себя так ужасно, что я хочу умереть?

Внизу моего живота разверзается яма — темная яма чистого ужаса.

— Ты хочешь умереть? — спрашиваю я, сохраняя спокойствие в голосе, насколько это возможно, когда задаешь такой вопрос и так боишься ответа.

Теодора вздыхает.

— Нет. Я не хочу умирать — я хочу жить. Я хочу этого очень отчаянно. Может быть, я все-таки не такая, как Офелия? — Наконец она отворачивается от картины. — Ты застал меня в неудачное время, Зак. — Она улыбается мне, причем так, будто только что снова надела маску. — Уверена, ты не ожидал такого уныния после того, как нашел время, чтобы найти меня здесь.

— Я пришел, потому что хотел извиниться перед тобой, — пролепетала я. — Я знаю, что это запоздалое извинение, поэтому я не хотел ждать дольше, чем уже ждал.

Она поднимает бровь. — Тебе не нужно извиняться.

— Нужно. Я не должен был быть таким грубым с тобой на уроке литературы на днях. Я не должен был быть таким угрюмым и незрелым. И я не должен был… Я не хотел драться в тот вечер на вечеринке, но я был так зол и обижен, я чувствовал, что ты причинила мне боль, и я хотел причинить тебе ответную боль. Но…

Я вспомнил правила покаяния Аквинского. Исповедовать грехи без упущений. Как я могу сказать Теодоре, что хочу ее первый поцелуй, что мне нужны все ее поцелуи?

Сказать ей об этом было бы и унизительно, и манипулятивно.

— Я сожалею о нашей ссоре, Тео. И я скучаю по нашей дружбе, даже если ты продолжаешь говорить, что мы не друзья.

Она смотрит на меня дольше всех. Я наблюдаю за ней в ответ, упираясь взглядом в голубые глаза, не в силах проникнуть в эмоции за их пределами. Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и галерея вокруг нас может просто не существовать.

Существование сейчас — это взгляд Теодоры, ее нежная кожа, длинные волосы, бурный океан сдерживаемых эмоций, в который мне хочется погрузиться, жар каждого поцелуя и ласки, которыми я хочу ее одарить.

Я дрожу, моя кожа горит от желания обладать ею.

— Я прощаю тебя, — говорит она наконец, голос удивительно мягкий. — И прости, что сказала, что мы не друзья. Мы и есть друзья. Ну… — Она слегка смеется. — Мы не друзья, не так ли? Но что-то есть.

Что-то вроде любви, ненависти и желания, что-то вроде чернильной глубины бездны и парящего дыхания зефира. Что-то болезненное и волнующее, золотые дворцы рая и темные пустоши ада. Что-то вроде родственных душ, любовников и врагов.

Что-то несовершенное и возвышенное.

— Да, Тео. — Я протягиваю руку между нами. — Давай снова станем кем-то. Не позволим ничему помешать нашему "что-то".

Она берет мою руку и улыбается, наконец. — Лучшие друзья навсегда.

Теодора

Мы с Закари почти месяц не ссорились.

Это последний месяц семестра, и поэтому значительную часть этого времени мы тратим на подготовку к экзаменам, но это все равно наша победа. Наш хрупкий союз привел к объединению наших территорий в библиотеке: мы с Заком сидим бок о бок, чтобы читать и писать в тишине часами напролет.

Во время семинаров "Апостолы" наши дискуссии проходят вежливо, даже когда мы не согласны друг с другом, и Зак, похоже, больше не выбирает свою точку зрения, основываясь на явном желании начать спор — это его особенность с тех пор, как мы были капитанами команд в клубе дебатов.

Но не спорить с Закари — это тоже непросто.

Сидеть рядом с ним, ощущая тепло его плеча, прижимающегося ко мне, напрягает совершенно по-другому. Прикосновение его руки к моей, когда он переворачивает страницу в своей книге, его бедро, когда он пересаживается на свое место после часа сидения в одной позе, становятся маленькими, затяжными пытками. Напоминания о том, что могло бы быть между нами, о том, что мне не позволено иметь.

Безымянному, невыносимому напряжению между нами, не имея места для аргументов, чтобы развеять его, некуда деваться. Поэтому оно остается на месте, плотно сжимаясь, делая воздух между нами темным, горячим и удушливым.

Как змея, готовящаяся нанести удар, она выжидает время.

В ночь перед выпускным экзаменом по литературе я сижу за своим обычным столом, тщательно составляя карточки для ревизии ключевых цитат, и тут приходит Закари.

Его учитель философии заставляет его помогать в дебатах в четверг вечером, поэтому я ожидала, что он опоздает. Я не раздражена, но напряжена. Завтра экзамен по закрытой книге, я не высыпаюсь, и скоро рождественские каникулы, от которых у меня мурашки по коже от невыразимой тревоги.

Это тошнотворное зелье эмоций, которое кипит и пузырится внутри меня, а я делаю все возможное, чтобы не дать ему выплеснуться наружу.

Зак снимает пальто, складывает его и откидывает на спинку кресла. Каждое его движение пронизано элегантностью и изяществом. Лазурный цвет свитера подчеркивает кремово-коричневый цвет его кожи, а золотая оправа очков ловит свет. Он выглядит старше своих лет, в нем чувствуется глубокая внутренняя уверенность, которой у меня никогда не будет, его умные глаза сосредоточены на какой-то мысли.

Его взгляд встречается с моим, и он улыбается.

Я быстро отворачиваюсь, когда он садится рядом со мной, как он обычно делает, доставая из своего кожаного ранца книги и ноутбук. Он устраивается рядом, его рука касается моей.

Я закрываю глаза. В библиотеке тепло, но мне холодно — в последнее время мне всегда холодно. Когда он перестает двигаться, упираясь подбородком в костяшки пальцев одной сомкнутой руки, я пересаживаюсь на свое место, наклоняясь к нему, чтобы моя рука оказалась прямо напротив его руки.

Тепло Закари не похоже на обычное тепло, которое исходит от пламени или кожи. Это восхитительное, расплавленное тепло, пропитанное ароматом его одеколона, его присутствия. Я почти таю на его фоне. Он не двигается, позволяя моей руке лежать на нем.

Мы так и сидим, его тепло — эликсир комфорта.

Когда мои ревизионные карточки наконец закончились, мне ничего не остается, как сдвинуться с места и собрать карточки в аккуратную стопку. Закари поднимает глаза от своей книги.

— Хочешь, я тебя проверю?

Я протягиваю ему стопку. — Давай.

Он берет стопку и двигается, поворачивая свой стул так, чтобы он оказался напротив моего. Я зеркально отражаю его, и мы садимся лицом друг к другу. Он расслабленно сидит в кресле, одна рука небрежно перекинута через подлокотник, другая подперта, держа карту перед лицом. Я сижу, скрестив ноги, сцепив пальцы на одном колене, и наблюдаю за ним. Наши кресла стоят так близко, что моя голень упирается в переднюю часть его кресла, между его ног.

— Хорошо. — Зак говорит совершенно спокойно. Он смотрит на меня и лениво улыбается. — Пора проверить свои знания об Отелло. Почему бы тебе не рассказать мне свои лучшие цитаты о репутации?

Я перечисляю цитаты одну за другой. Зак кивает на каждую из них, откладывает карточку, когда я заканчиваю, и берет следующую.

— Три цитаты об обмане и предательстве.

Я перечисляю их. Глаза Зака переходят на мои. — Ты молодец.

— Спасибо.

— Давай немного поднимем настроение, — ухмыляется Зак. — Твои лучшие цитаты о предрассудках и расизме.

Я подавляю улыбку и перечисляю их. Зак кивает. — Веселые вещи, да? Хорошо. А как насчет мужественности и чести?

— Мои любимые. — Я сухо улыбаюсь ему и перечисляю свои цитаты.

— Любовь, — говорит он.

Я повторяю свои цитаты. Он перебирает карточки, проверяя меня по каждой теме и персонажу. После того как он проверяет меня на последней карточке — Яго в роли злодея, — он наполовину бросает ее на остальную стопку.

— Это было идеально. Слово в слово все цитаты.

Он внезапно садится в кресло. Поскольку он расслабленно откинулся на спинку, я мог сидеть рядом с его креслом, не приближаясь к нему, но теперь, когда он сел, я оказался лицом к лицу с ним.

Он улыбается, демонстрируя ровные белые зубы, блеск улыбающейся щеки, две ямочки, глубоко вырезанные в резком строении его лица. У меня перехватывает дыхание.

— Скажи мне правду, — говорит он пониженным голосом. Я сглатываю, внезапно занервничав. — Ты на самом деле машина?

Его губы в нескольких сантиметрах от моих. Я знаю, что он ожидает, что я отступлю; я всегда отступаю. Но напряжение между нами тяжелое и электрическое, как ураган, и я не могу от него отстраниться, да и не хочу.

— Я похожа на машину? — спрашиваю я. — Чувствую ли я себя машиной?

— Хм… — Он хмыкает в чрезмерной драматизации мысли. — Конечно, ты выглядишь так, будто тебя могли сделать в лаборатории, да. — Он проводит пальцами по костяшкам моих рук, которые все еще лежат на коленях. — Твоя кожа холодная на ощупь. — Он поднимает руку к моей шее, прижимая два пальца прямо под челюстью, а большой палец упирается в ложбинку между ключицами. — Пульс есть, — бормочет он, — но это может быть просто отличная инженерная разработка для правдоподобия.

Он не убирает руку, и меня пробирает дрожь. Он отвечает на это задумчивым наклоном головы.

— Тебе холодно, Тео?

— Всегда.

Я смотрю на его рот. Я знаю, что он хочет меня поцеловать.

— Может, поэтому тебе всегда холодно, — говорит Зак тихим тоном. — Потому что ты не настоящий человек.

— Я реальный человек, — отвечаю я жестко. — Я такой же реальный, как и ты. У меня есть кожа и кости, разум и сердце, и кровь течет по моим венам — точно так же, как и у тебя.

— Тогда как же ты так совершенна?

Из голоса Зака исчезли насмешливые нотки.

— Я далеко не идеальна. Мне холодно, я устаю, испытываю стресс, злюсь и грущу.

Это более честный ответ, чем я собиралась ему дать. Может быть, часть меня хочет, чтобы он знал, насколько я сломлена.

Может быть, я не хочу, чтобы он больше не испытывал благоговения передо мной. Может быть, я не хочу быть ему равной, соперницей, заклятой врагом. Может быть, часть меня хочет, чтобы он увидел меня такой, какая я есть на самом деле, и пожалел меня. Может быть, я хочу, чтобы он захотел исправить меня, защитить, позаботиться обо мне.

Это кажется запретной мыслью. Я сильная и умная, феминистка в обществе, которое все еще глубоко, ужасающе патриархально, — я знаю, что я должна сама себя исправлять, защищать, заботиться о себе.

Но я так устала, и у меня так плохо получается.

Глаза Зака смотрят на меня, словно в поисках идеального ответа. Мне не нужен ответ. Я просто хочу быть спасенной.

Я хочу, чтобы он спас меня.

— Мой прекрасный заклятый враг, — вздохнув, шепчет он. — Что тебя злит? Что заставляет тебя грустить?

В моем горле стоит комок, а глаза горят. Я не беспокоюсь о том, что могу расплакаться в присутствии Зака. Мои слезы не падают, когда я одна, почему же они должны падать, когда я не одна?

— Все, — отвечаю я.

— Даже я?

Мои глаза переходят на его рот, на поцелуи, которые он отказывается мне дарить, на удовольствие, которое там мелькает, нерастраченное и эгоистично сдерживаемое.

— Даже ты, — говорю я ему. — Особенно ты.

— Мне жаль, — говорит Зак. Его рука движется вверх по моей щеке, чтобы нежно прижаться к моей челюсти. — Мне жаль, Тео. Не надо меня ненавидеть. Не надо меня ненавидеть. Пожалуйста. Люби меня.

— Как?

— Люби меня, как я люблю тебя, — говорит он. — Всеми возможными способами. Умом, сердцем и душой.

Тогда я понимаю, что собираюсь поцеловать его. Это неизбежно, не так ли?

Тень пересекает угол моего зрения, и я резко поднимаю взгляд. Из одного из уголков для чтения на верхнем этаже выходит студент и устало направляется к лестнице. Я не могу сказать, кто это, и мы сидим достаточно далеко в тени, чтобы сомневаться, что студент нас заметил, но я с ужасом возвращаюсь к реальности, как будто меня бросили в ледяную воду. Я отодвигаю стул и встаю, чувствуя себя глупо, уязвимо, как открытая рана.

— Нам нужно поспать перед экзаменом, — бормочу я. Не смея взглянуть на Зака, я бессистемно запихиваю свои вещи в сумку.

— Теодора.

Я хватаю свои карточки для ревизии, ноутбук, ручки и бросаю их в кучу среди книг и блокнотов. — Спокойной ночи, Зак.

— Теодора.

Закинув сумку на одно плечо, я машу рукой.

— Прости, что так странно провела вечер — мы почти ничего не успели пересмотреть и… — Он встает, напугав меня. Я делаю несколько шагов назад, широко раскрыв глаза, и бормочу: — Пожалуйста, не ообращай внимания на то, что я сказала. Я даже не была серьезной, я…

Он тянется ко мне, и я отшатываюсь назад, но его рука обхватывает ручку моей сумки, которую он снимает с моего плеча. Я отстраняюсь от него, нахмурившись, когда он аккуратно ставит мою сумку на стул, а затем подходит ко мне.

Я снова отступаю, отступая от него в тенистый коридор прохода. Мягкий зеленый ковер заглушает звук моих шагов. Зак следует за мной, погружаясь вместе со мной в темноту огромных викторианских книжных полок.

— Я бы хотела… я бы хотела… — бормочу я, сама не понимая, что говорю.

Медленными, спокойными движениями Зак снимает очки и складывает их, убирая в карман. Затем он тянется ко мне, и на этот раз он тянется именно ко мне.

Его рука ловит мою шею, проводит по волосам. Его прикосновения невероятно нежные, но твердые, когда он притягивает меня к себе за шею и прижимается своим ртом к моему.

Мои слова тают на языке, как снежинки, становясь жидкими и несущественными. Поцелуй Зака такой же нежный, как и его пальцы, скользящие по моей шее.

Это целомудренный, нежный поцелуй, затяжной и чистый. Он отстраняется первым, и я отступаю глубже в тень, мое сердце бьется неконтролируемым галопом, а щеки пылают, как горящие угли.

— Зак… — вздыхаю я.

— Теодора, — отвечает он, его голос низкий и твердый.

Он идет за мной, пока моя спина не упирается в конец прохода. Закари кладет руки на книжные полки по бокам от моей головы, зажав меня между своими руками. Мои чувства наполняются запахом старого дерева и старых книг, насыщенным ароматом сандалового дерева и черной смородины. У меня кружится голова, я дезориентирована, напугана и воодушевлена.

Он целует меня, как будто ему больно, долго, медленно и глубоко. Его рот раскрывается навстречу моему, и я тянусь вверх, беря в руки его воротник, чтобы притянуть его ближе. Его язык проносится мимо моих приоткрытых губ, дразня меня, пробуя на вкус. Я робко встречаю его своим, не понимая, что делаю.

Один поцелуй перетекает в другой, затем в третий. Горячие, обжигающие, настойчивые поцелуи, полные мучительного желания. Его рука обвивается вокруг моей талии, притягивая меня к себе. Его тело твердое, теплое и сильное, намного сильнее, чем я ожидала от такого ученого, как он.

Свободной рукой он обнимает мою голову, склоняя ее к себе, как цветок к солнцу. Его большой палец ласкает мою щеку и тянется к нижней губе.

И точно так же наши поцелуи меняются, становятся более горячими, голодными, грязными.

Закари поднимает меня на руки, и я обхватываю его за плечи, чтобы удержаться на ногах, и сжимаю его талию бедрами. Его рот влажно переходит с моих губ на щеку, на уголок челюсти, на шею. Мне тепло, тесно и больно между ног, я выгибаюсь, даже не собираясь этого делать, и моя голова откидывается на книги позади меня.

— Теодора, — пробормотал Закари мне в горло. Его голос грубее, чем я слышала раньше, грубее, как будто он кричал несколько часов, грубее, как будто он едва может говорить. — Мой прекрасный заклятый враг. Мой восхитительный, дорогой противник. Моя Теодора.

Его рот смыкается на впадине моего горла, и он сосет его, пока я не начинаю хныкать. Он прижимает меня ближе к себе за талию, другой рукой опираясь на книжную полку, и прокладывает дорожку из затяжных поцелуев по моей шее.

— Я обожаю тебя, — дышит он мне в ухо, прижимаясь губами к моим волосам. — Я обожаю в тебе все, и я хочу тебя, хочу, чтобы ты смеялась, побеждала и была счастлива, хочу, чтобы ты была пьяна от поцелуев, влажна и задыхалась от удовольствия. Я хочу тебя так сильно, что могу умереть от голода.

Его слова вызывают во мне дрожь, от которой стучат зубы. Мои пальцы так сильно вцепились в его плечи, что я уверена, что проткнула его джемпер. Я вжимаюсь в него бедрами, стремясь получить удовольствие, которое он обещает.

В темноте прохода, укрытая толстым красным деревом и молчаливыми томами, я чувствую себя свободной и дикой, словно с меня спали оковы самосохранения.

Закари прижимает меня к себе, а затем медленно ставит на ноги. Я поднимаю на него взгляд, и его лицо в тени становится торжественным, глаза — темным блеском, а от них, словно черное пламя, поднимается жгучая сила.

— Что… что ты делаешь? — спрашиваю я.

С бесконечной нежностью он зачесывает мои волосы назад, поправляет мою одежду, а затем и свою.

— Я подумал, что, возможно, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, — говорит он совершенно спокойно. — В любом случае, я отчаянно хотел тебя поцеловать. Я отчаянно хотел поцеловать тебя очень долгое время. Но я не буду давить на тебя, чтобы ты сделала что-то еще…

— Ты не давишь на меня, — быстро говорю я.

— К тому же завтра утром у нас экзамен.

Закари вытаскивает меня из прохода и возвращает в золотые огни. Я наполовину ожидала, что желание, пронизывающее меня, как жидкая молния, исчезнет, как только мы выйдем из тени, но этого не произошло. Вид Зака с его гладкой кожей, темными волосами, напряженным взглядом и нежной, уверенной улыбкой вызывает во мне новую волну желания.

— Не сердись на меня, — говорит Закари. — Есть тысяча вещей, которые я хотел бы сделать с тобой, моя Теодора, и я сделаю все, что ты попросишь. Если ты хочешь, чтобы я доставил тебе удовольствие в библиотеке Спиркреста, прямо на фоне работ философов и поэтов, которых мы любим, я сделаю это. Я буду целовать каждую частичку тебя и сделаю так хорошо, что твои крики заставят Китса содрогнуться в могиле. Я сделаю все, что ты пожелаешь, все, чего ты когда-либо жаждала. Тебе нужно только попросить.

— Ты же знаешь, что я не попрошу, — огрызаюсь я, хватая свою сумку, пока он неторопливыми движениями собирает свои вещи.

— Нет, — говорит он, глядя на меня через плечо, пока аккуратно укладывает свои вещи в сумку. — Я думаю, попросишь.

Теодора

На последнем в году занятии "Апостолов" мистер Эмброуз встречает нас в своем кабинете небольшим застольем и подарками.

Обычно строгий кабинет украшен зелеными гирляндами, перевязанными красными бархатными бантами, а у окна стоит рождественская елка, полностью украшенная гирляндами и сказочными огоньками.

К этому моменту нас осталось всего шестеро. Сначала мы все стоим в шоке, обмениваясь растерянными взглядами. Мистер Эмброуз приветствует нас с улыбкой.

— Я очень усердно занимался с вами в этом семестре. Я был требователен, неумолим и временами, я уверен, довольно язвителен. Но до Рождества осталась неделя, и не дай Бог, чтобы меня обвинили в скруджах. Так что, пожалуйста, угощайтесь глинтвейном и едой. Особенно рекомендую рождественское печенье — по крайней мере, рекомендую попробовать его до того, как оно неизбежно окажется у меня в животе.

Странно видеть мистера Эмброуза таким веселым, и поначалу мы все чувствуем себя немного неловко, обмениваясь неуверенными взглядами. Стол с блестящей выпечкой и разноцветным печеньем заставляет мой желудок неловко ерзать. Во время экзаменов я всегда ела не лучшим образом, но если совместить экзамены с оргиастической демонстрацией еды, которая, похоже, является определяющим фактором Рождества, то мне захочется заползти обратно в свою шкуру.

Плечо прижимается к моему, и я вижу, что рядом со мной стоит Закари с двумя маленькими чашками в руках. Он протягивает мне одну, слегка улыбаясь. — Выпьешь со мной хотя бы пару глотков глинтвейна? Достаточно для тоста или двух?

Я принимаю чашку с легкой улыбкой. — Спасибо. За что мы выпьем?

— Мм, — он постукивает себя по подбородку. — Наверное, за мистера Эмброуза, хозяина праздника. За тебя, мой обожаемый соперник. И… ну, за поцелуи?

— Ты смешон, — говорю я ему, но подношу свой кубок к его, и мы оба пьем.

Он непринужденно пожимает плечами и криво усмехается, от чего у меня в груди все трепещет.

Мы сидим бок о бок возле стола мистера Эмброуза, и, когда все расселись, мистер Эмброуз произносит краткую речь о том, как мы его впечатлили, как он убежден, что мы — одна из лучших когорт за последние годы, и как он рад, что многие из нас все еще участвуют в программе.

Он поднимает тост за каждого из нас в отдельности, и мы поднимаем тост за него в ответ.

Закари говорит, как всегда, уверенно. — Ваше великодушие означает, что на каникулах не будет никаких заданий, сэр?

Мистер Эмброуз разражается громким смехом. — Боюсь, что нет. Без задания, которое будет держать вас в тонусе во время вашего отсутствия, вы все можете вернуться в новом году с мозгами, превратившимися в кашу. Нет, я должен найти способ заставить вас хотя бы раз или два за каникулы взять в руки книгу.

— Нет, сэр, — восклицает Саи Махал. Вундеркинд в физике и математике, он также единственный мальчик, вместе с Закари, который все еще участвует в программе.

— Спокойно, Саи, — говорит мистер Эмброуз, откидываясь на спинку своего стола и скрещивая руки. — Я не тиран и, как обещал, не Скрудж. Это задание будет уникальным среди заданий для ваших апостолов. Видите ли, меня особенно впечатлили ваши эссе по эстетике, и ключ к тому, что вы все успешно справились с этим заданием, я думаю, кроется в том, что я попросил вас отойти от исследований, ссылок и препарирования. Я попросил вас заглянуть внутрь себя, написать о своих собственных эмоциях и мнениях, и в результате получилась коллекция эссе, которая меня не только впечатлила, но и, что еще важнее, заинтриговала. И поверьте мне, после четверти века преподавания найти эссе интересным — это целое испытание.

Он делает паузу, и его лицо озаряется лучом.

— Итак, для вашего следующего задания я хотел бы представить вам новый вызов: счастье.

После его заявления наступает тишина. Его луч не прерывается.

— Счастье, сэр? — недоверчиво спрашивает одна из девушек.

— Да. Счастье. Рождество — интересное время: праздник, который демонстративно празднует счастье, и в то же время врачи и специалисты по психическому здоровью отмечают более высокий уровень депрессии и психических расстройств в этот период. О чем это говорит? О том, что ожидание счастья противопоказано самому счастью? Так что же такое счастье и откуда оно берется? Создаете ли вы свое счастье сами или черпаете его из чего-то? От Платона до Франкла, от Аль-Газали до Ницше — философы всех эпох, стран и культур пытались исследовать смысл счастья. От атараксии и эвдемонии до утилитаризма и нигилизма, от цинизма до гедонизма — большинство философских школ в меньшей или большей степени затрагивают вопрос о счастье.

— Поэтому в этом задании я желаю всем вам того же. Заботьтесь о счастье — вот и все. Вы можете делать это любым способом, каким пожелаете. Вы можете читать и изучать эту идею, вы можете исследовать ее в поэзии, художественной литературе, искусстве, — он почтительно кивнул в сторону Сая, — или даже с помощью формул и алгоритмов. Вы можете попробовать самый простой — и, возможно, самый сложный — подход и отправиться на поиски самого счастья, а затем записать свои результаты. Вы можете сделать это в форме дневниковых записей, научных заметок и графиков — все зависит от вас. Количество слов не устанавливается, библиография не требуется, если вы этого не хотите. Я буду оценивать ваше задание по единственному критерию: нашел ли я в нем истинное исследование счастья.

Он хлопнул в ладоши, напугав нескольких из нас. — И это все! Это ваше задание — ни больше, ни меньше. Надеюсь, вы все чему-то научитесь. Крайний срок сдачи будет в первый понедельник. Если у вас есть вопросы — умоляю вас — не пишите мне во время каникул.

Следующий час мистер Эмброуз отвечает на вопросы и обсуждает возможные идеи со студентами, в группах или по одному. Закари уже достал из сумки блокнот и старательно записывает все, что говорит мистер Эмброуз, даже если это адресовано не ему.

Наконец, когда приходит время уходить, мистер Эмброуз желает всем нам удачи и отличных каникул. Мы все прощаемся друг с другом и по одному выходим из комнаты. Закари уходит последним — подозреваю, что он ждал, чтобы подстеречь мистера Эмброуза в засаде с дюжиной последних вопросов, — но на лестнице он догоняет меня.

— Теодора.

Он слегка запыхался, как будто бежал всю дорогу от офиса мистера Эмброуза.

Я поднимаю глаза и, прислонившись к черной блестящей балюстраде, наблюдаю за ним, пока он догоняет меня. Он спускается на пару ступенек мимо меня, поворачивается лицом ко мне и впервые с тех пор, как мы были детьми, стоит лицом к лицу.

— Вот.

Закари достает из кармана белый сверток и протягивает его мне. Я открываю ее: два рождественских печенья мистера Эмброуза, одно в форме колокольчика, а другое — в виде подарка, аккуратно уложены в белоснежный платочек.

Закари смотрит на меня с легкой улыбкой. — Подумал, что ты захочешь попробовать их в одиночку, позже. Или нет — как тебе больше нравится.

Я складываю печенье обратно в платок и аккуратно кладу его в карман пиджака.

— На самом деле я хотела их попробовать, — говорю я ему. — Так что спасибо.

— Да, я заметил, как ты пару раз взглянула на них. Ласкала их взглядом.

Я закатываю глаза. — Я ничего не ласкала своим взглядом.

— Ах, мои извинения, возможно, я ошибся. Если ты захочешь приласкать что-то взглядом, знай, я всегда буду твоим слугой во всем.

— У тебя сегодня довольно нелепое настроение, Зак, — замечаю я. — Что случилось?

— У меня один из тех дней, которые я не могу объяснить. Знаешь, один из тех дней, когда кажется, что удача на твоей стороне, как будто тебе сдали карты и ты знаешь, что они будут хорошими еще до того, как посмотришь на них. Такой день.

— Не могу сказать, что у меня когда-нибудь был такой день, — говорю я ему.

Но веселье Закари странно заразительно. У меня возникает странное чувство, что какая бы удача ни сопутствовала Закари, она распространится от него прямо через меня, если я буду стоять достаточно близко к нему.

Следуя этому импульсу, я наклоняюсь вперед и целую его улыбающийся рот.

Когда я отстраняюсь, он слегка приподнимает брови, словно в вопросе. Я касаюсь пальцем своих губ. — Надеюсь, теперь мне повезет.

— Мм, тот поцелуй был не очень удачным, я могу сказать. Вот. — Он прижимает поцелуй к моему рту, мягкий, теплый и сладкий, как сахарное печенье. — Теперь ты точно поймаешь мою удачу.

Взяв мои руки в свои, он целует их обе. — И руки тоже.

Он поднимается и целует мои веки. — Счастливые глаза.

Я смеюсь и отталкиваю его. — Ладно, ладно, хватит. Если ты продолжишь, у тебя не останется удачи.

Он наклоняет голову. — Ты можешь вернуть мне часть, если хочешь.

— Нет, Ромео, ты ничего не получишь обратно.

Я отталкиваюсь от перил и продолжаю спускаться по лестнице, но Закари останавливает меня, мягко взяв за руку.

— Тео.

— Да?

— Проведи каникулы со мной.

Мое сердце замирает и останавливается, как отказавший двигатель. Мой разум дает сбой: Я смотрю на него, сложив рот буквой "О", не в силах сформулировать ответ.

— Прости? — говорю я наконец, скорее для того, чтобы выиграть время, чем потому, что хочу, чтобы он повторил.

— Приезжай провести каникулы у меня дома. Мои родители всегда приглашают родственников и гостей и устраивают эти возмутительные рождественские вечеринки, так что ты не будешь единственным гостем, и я думаю, моим родителям будет приятно познакомиться с тобой — даже если они иногда бывают чрезмерными. И ты можешь познакомиться с моей младшей сестрой.

— Я не хотела бы навязываться, — говорю я, украв фразу прямо из дипломатического разговорника моей матери.

— Ты никогда не сможешь навязаться, — говорит Закари. — В любом случае, я намерен очень серьезно отнестись к заданию мистера Эмброуза, и в исследовательских целях будет лучше, если мне не придется разлучаться с тобой на все каникулы.

— Мне придется спросить у родителей… — пробормотала я.

Одна мысль об этом наводит на меня ужас.

Мой отец, вероятно, скорее повесит меня, чем позволит провести каникулы в доме мальчика. С другой стороны, Закари не мой парень, а его семья — старая, влиятельная и могущественная — из тех, на ком женился мой отец.

А если я что-то и знаю о своем отце, так это то, что он никогда не недооценивает важность приобретения друзей в высших кругах.

Реальность такова, что в тот момент, когда я предстану перед ним, чтобы задать вопрос, мои слова застынут в горле, как мраморное яйцо, и я подавлюсь ими, так и не успев произнести.

— А что, если мы пошлем официальное приглашение? — говорит Закари. — От моих родителей, на их бланке, в твой дом? Твои родители могут отказать тебе, но они могут дважды подумать, прежде чем отклонить приглашение Блэквудов. — Он поднимает бровь. — Мы можем пригласить их тоже, если ты хочешь.

— Нет.

— Нет?

Я колеблюсь, а затем сообщаю ему наиболее тактичную версию правды. — Мне тоже нужно поработать над заданием мистера Эмброуза, и… я могу сделать это в вашем окружении, но не в их.

Выражение его лица меняется почти незаметно.

В его глазах мелькает что-то похожее на боль и так же быстро исчезает. Некоторое время он молча наблюдает за мной, изучая мое лицо своими умными глазами.

Наконец он кивает. — Я понимаю.

Это самый простой ответ, но от него у меня так сжимается горло, что я едва могу дышать. Я чувствую себя так, словно только что передала Закари крошечную, нежную частичку себя — частичку, которой я никогда не делилась ни с кем раньше, никогда не раскрывала.

А Закари просто взял ее, сложил в своей осторожной, спокойной манере и спрятал, надежно и мягко, прямо в своем сердце.

Закари

В первый день каникул мои родители присылают официальное приглашение в дом Теодоры.

Они не спрашивают меня об этом — что удивительно, — но очевидно, что они более чем заинтригованы встречей с таинственной девушкой, которая мешала мне быть лучшим в классе на протяжении всей моей учебной карьеры.

На третий день каникул Яков приезжает погостить. Когда он появляется в дверях, одетый во все черное, со снежинками, сверкающими на черных шипах его стрижки и тающими на плечах его кожаной куртки, я смотрю на него, как на привидение.

— Что ты здесь делаешь?

Он пожимает плечами. — Твоя колючая сестра.

— Тебя пригласил Захара? — Я отхожу в сторону, и он входит со своей черной сумкой. — Я думал, она тебя ненавидит.

— Ненавидит.

— А, Яков! — восклицает голос у меня за спиной. Я поворачиваюсь и вижу, как по лестнице спускается Заро, сияющая в слишком пышном платье и смотря на Якова так, словно он ее самый старый и близкий друг. — Ты не забыл про мои макароны?

С молчаливым согласием Яков достает из кармана кожаной куртки розово-золотую коробку Ladurée. Захара берет ее, вздрогнув.

— Правда? Ты не придумал ничего лучше, чем носить ее в кармане?

Он пожимает плечами. — Приехал сюда на велосипеде.

— Ненавижу эту штуку, — отвечает она. — Я бы прислала лимузин, если бы тебе понадобилось.

— Я в порядке.

— С каких это пор вы двое стали друзьями? — перебиваю я их.

— Мы не друзья, — тут же отвечает Яков.

— Мы не друзья, — почти одновременно говорит Захара. — Но мы с моими настоящими друзьями собираемся встретить Новый год в Париже, и нам нужно, чтобы он поехал с нами.

— В Париж? На Новый год? Зачем он вам нужен? Я думал, ты хочешь, чтобы я… — Я кривлю лицо и жестикулирую. — Я отзову мою собаку. — Я киваю на Якова. — Извини, Кав.

— Нет, я, конечно, просила об этом. — Захара не выказывает ни малейшего чувства стыда, пожимает плечами и открывает коробку с макаронами. — Но оказалось, что благодаря твоей собаке мои друзья чувствуют себя в большей безопасности, когда мы ходим в клубы, поэтому мы решили оставить ее рядом.

— Он не настоящая собака, Захара. — Я смотрю на нее в полном недоумении. — И он также не твой чертов телохранитель. Он просто присматривал за тобой в качестве одолжения мне.

— А теперь он присматривает за моими друзьями в качестве одолжения мне — ты ведь не против, Фидо? — С хихиканьем озорного тирана Захара потянулась на кончиках пальцев, чтобы погладить его по голове.

Выражение лица Якова все это время совершенно пустое, как будто ему все равно, что происходит. Когда она гладит его по голове, он позволяет ей это сделать, и когда это происходит, он действительно напоминает мне собаку. Черного доберман-пинчера, мускулистого, устрашающего и почти царственного.

Такую собаку, которая может охранять ворота ада — или грубых аристократических отпрысков, в данном случае.

Позже я беседую с ними по отдельности. Поскольку мы оба уже слишком взрослые, чтобы я мог забраться на ее балкон, я застаю Заро в павильоне, где она по привычке прячется, пока курит.

Павильон скрыт от посторонних глаз полукругом дубов и ив, которые окружают наше озеро, и в центре его есть небольшой очаг, чтобы она могла согреться.

— Ты не можешь так разговаривать с Яковом, — говорю я Заро, как только она поднимает на меня глаза.

Она закатывает глаза и выдыхает. Я вздрагиваю, избегая ядовитого дыма, и прижимаюсь плечом к колонне.

— Он не возражает, — говорит она, небрежно махнув рукой. — Он же не обижается.

— Это неважно, Захара. Он все еще человек, и он заслуживает того, чтобы к нему относились с тем же уважением и вежливостью, с которыми мы должны относиться ко всем — а не только к тем, кого мы считаем достойными нашего уважения.

— Ты делаешь из этого нечто большее, чем есть на самом деле.

— Как и следовало. Тем более что единственным грехом Якова было оказать мне услугу и позаботиться о моей неблагодарной сестре.

— Неблагодарной? — Она приподняла бровь. — Прости, что не целую пол у твоих ног, потому что ты решил заставить своего друга шпионить за мной.

Прежде чем я успеваю напомнить ей, что у нас уже был этот спор, она добавляет: — В любом случае, я уверена, что твой Яков предпочел бы провести Рождество в нашем прекрасном доме и в парижском "Ритце", чем жить в этой ужасной дыре в Санкт-Петербурге, ожидая, что его отец разобьет ему лицо.

Меня пронзает ужасное чувство, словно я внезапно проваливаюсь в ледяную грязь. Такое чувство я испытываю нечасто, но оно точно такое же, как и тогда, когда Теодора сказала мне, что не может быть счастлива рядом с родителями. Секунду я не могу ничего сделать, кроме как смотреть на Заро. Она хмурится, потом ее глаза расширяются, а потом лицо опускается.

Впервые за долгое время на ее лице отражается искреннее сожаление и сокрушение.

— О. Ты не знаешь?

Я даже не знаю, что сказать.

Печальная, ужасающая правда заключается в том, что я даже не знаю, чего я не знаю. Когда речь заходит о Молодых королях, наша дружба — это нечто со своими правилами. Мы вместе веселимся, тусуемся. Мы ближе друг к другу, чем к кому-либо еще в Спиркресте.

Но наша дружба подобна призраку, привязанному к дому. Как только мы покидаем Спиркрест, наша дружба становится эфемерной. Максимум, что я напишу Эвану и Севу. Яков слишком занят, и я не смею даже представить, чем занимается Лука, когда он не ограничен правилами, связанными с пребыванием на территории школы.

Те из нас, кто хочет поговорить о своей личной жизни, о своей семье или о своих праздниках, говорят. Те из нас, кто хочет сохранить свою личную жизнь, делают это. Мы не выпытываем друг у друга интимные подробности — у нас нет такой дружбы.

Если уж на то пошло, некоторые из нас из кожи вон лезут, чтобы сохранить секреты, как, например, Эван, влюбившийся в своего префекта, или то, как Сев тихо одержим невестой, которую, как он утверждает, ненавидит.

Или я, скрывающий от всех Захару.

Так почему же у Якова не должно быть своих секретов?

Вот только мои секреты безобидны. Синяки и шрамы Якова — такая же его часть, как его татуировки и черные боевые ботинки, но раньше я никогда не задавался этим вопросом. Я видел Якова на ночных гулянках, знаю, каким кровожадным он может стать, когда ночь становится темной, а в его жилах течет больше водки, чем крови.

Но кого я обманываю? Предположить, что Яков сам нанес себе эти травмы, было самым простым и безопасным предположением. Предполагать, что я меньше всего виноват в том, что наплевал на своего друга.

— Он рассказал тебе об этом? — спрашиваю я Заро.

Она выглядит искренне расстроенной тем, что случайно раскрыла то, что, как она думала, я уже знал о Якове, и от этого мне становится намного хуже.

— Нет. — Она качает головой. — Нет, но это… ну, это было так очевидно. Он исчезал на выходные, чтобы повидаться с отцом или сделать для него работу, а потом возвращался домой, похожий на мясо. Однажды я спросила его об этом, полушутя, полусерьезно, желая, чтобы он все отрицал, но он не стал этого делать. Он просто пожал плечами и сказал, что отец на него сердится. Боже, какая сволочь. Заставляет задуматься о том, как нам повезло с нашими, верно?

Я уставился на нее. Холодное, мутное чувство внутри меня распространяется. Меня почти тошнит от него.

— Я никогда не знал, — говорю я. — Мне и в голову не приходило спросить.

— Ничего не говори, — быстро говорит она. Она раздавливает остаток сигареты о мраморную скамью, на которой сидит, бросает ее в куст рододендронов позади себя и опрыскивает себя из флакона "Miss Dior". Затем она встает и бросается ко мне, хватая меня за руку. — Пожалуйста, Зак. Не говори ему ничего. Я не хочу, чтобы он подумал… — Она качает головой и нетерпеливо машет рукой. — Просто ничего не говори, хорошо?

— Нет, Захара, я не собираюсь устраивать засаду на своего друга и расспрашивать его о жестоком отце, — резко говорю я. — Тебе не стоит об этом беспокоиться.

Она сужает глаза. — Тебе не нужно срываться на мне. Я не виновата, что ты не общаешься со своими друзьями.

Я бросаю на нее взгляд, хотя не могу отрицать, что она, возможно, права.

— Если это будет передышка от его дерьмовой семейки, — говорю я Захаре, когда мы выходим из павильона, — может, хоть ты будешь с ним повежливее? Я говорю совершенно серьезно, Зи. Сделай над собой усилие.

— Уф. Я же говорила, он не против! Но ладно. В духе Рождества… я перестану называть его собачьими кличками.

— Ты называешь его собачьими кличками? Регулярно?

— Это наша шутка, — неубедительно говорит Захара.

— Ты хуже всех.

Она закатывает глаза и убегает от меня.

В разговоре с Яковым, состоявшемся много позже в тот же вечер, я также ощущаю вонь сигарет.

После ужина Яков спросил, где он может покурить, никому не мешая, и я предложил показать ему место. Вооружившись от темноты и холода старым штормовым фонарем и пальто, мы отправляемся к озеру. Придя туда, Яков приседает на берег, и его сапоги оказываются как раз там, где край озера омывает гальку. Он прикуривает сигарету, а я остаюсь стоять в стороне.

— Мне жаль, что моя сестра — такая заноза в заднице, — неожиданно говорю я.

Я не могу придумать более элегантного способа начать извинения, но сомневаюсь, что Якову есть дело до элегантности. Ему важно сказать то, что он хочет сказать, как можно меньшим количеством слов — умение, которое идет вразрез со всем, что я отстаиваю.

Он пожимает плечами и машет рукой, окурок его сигареты светится красным светом. — Да нет, все в порядке.

— Она сказала мне, что называет тебя собачьими именами.

— Наша шутка, — говорит он.

Хотя Захара сказала то же самое, это прозвучало как ложь, когда она это сказала. Из уст Якова это звучит как правда.

Или так, или сухой сарказм. С ним это почти невозможно определить.

Я слегка нажимаю. — Ты уверен, что не хотел бы провести каникулы с семьей, а не присматривать за Захарой и ее друзьями?

— Определенно нет.

— Ты уверен, Кав?

— Да, поверь мне. — Он неожиданно разразился смехом. — Мой отец — мудак.

Он не предлагает никаких подробностей, и я не прошу его об этом.

Яков расскажет мне больше, если захочет, и я, возможно, когда-нибудь попрошу его о дополнительной информации, но сейчас не тот момент, чтобы делать это. Сначала мне нужно время, время, чтобы обдумать то, что рассказала Захара, время, чтобы привыкнуть к этой внезапной перемене в статус-кво моей жизни.

Переход от мира, где Яков — грубый, молчаливый гигант со склонностью к насилию, к миру, где Яков — грубый, молчаливый гигант со склонностью к насилию и жестоким отцом.

На следующий день приезжает Теодора.

Ее встречает дворецкий, который проводит ее в Голубую гостиную — нашу самую уютную гостиную, где я сижу в кресле и читаю, а Яков развалился на диване и играет в видеоигру.

Мы оба поднимаем глаза, когда открывается дверь. Теодора стоит чуть позади Артура, который представляет ее, а затем извиняется. Она благодарит его и смотрит, как он уходит, потом поворачивается и смотрит на меня, потом на Якова.

— Привет, — говорит он, ненадолго оторвавшись от своей игры.

Она наклоняет голову. — Привет, Яков.

Она поворачивается ко мне и жестко улыбается. — Ты пригласил всех из Спиркреста?

— Не будь смешной. — Я показываю на Якова с моей копией "Этики" Спинозы. — Его не приглашали.

— Лжец, — говорит Яков без всяких эмоций.

— Ну, он был приглашен, но не мной.

— Теодора стоит и смотрит на меня. На ней кремовое пальто из тончайшей шерсти, волосы собраны назад и зажаты в золотой заколке. Ее поза строгая, плечи слегка сгорблены, а руки скрещены над лацканами пальто.

И все же она выглядит такой мягкой, что мне приходится прилагать сознательные усилия, чтобы не обхватить ее руками.

— Хотите, чтобы я оставил вас вдвоем? — неожиданно спрашивает Яков, опуская свой контроллер, чтобы перевести взгляд с меня на Теодору.

— Для чего? — спрашиваю я, и резкость моего тона полностью соответствует резкости, с которой Теодора поворачивается, чтобы бросить на него взгляд.

Он пожимает плечами. — Драться. Флиртовать. Трахаться. Чем бы вы двое ни занимались.

— Яков, — говорит Теодора тоном предупреждения.

— Мы ничего такого не делаем, — добавляю я.

— Это "да" или "нет"? — спрашивает он. — Я не могу поставить игру на паузу.

Он показывает на экран, где за стеной сидит человек в нелепых доспехах, а вокруг угрожающе летают ястребы с ножами на когтях. — Решай.

— Нет. — Я закатываю глаза, откладываю книгу в сторону и встаю. — Оставайся и делай — я указываю на экран — то, что ты делаешь. Я провожу Теодору в ее комнату.

Он ворчит и продолжает свою игру. Когда я подхожу к Теодоре, я протягиваю руку между нами, ладонью вверх. Она оглядывается на Якова, который смотрит на экран, где его персонаж подвергается жестокому нападению ястребов-бекнидов, а затем снова на меня.

На ее лице появляется крошечная улыбка, и вся ее поза смягчается, словно лед, сковывавший ее, внезапно растаял.

Она кладет свою руку в мою, и я вывожу ее из комнаты.

Теодора

Увидев Закари в его собственном доме, вы одновременно и удивитесь, и поймете, в чем дело. Его семейный дом — точнее, его родовое поместье — представляет собой идеальный образ британской аристократии. Красивый старинный дом, ухоженный и уютный, но с определенным шиком старого мира.

Я не сразу знакомлюсь с его родителями, но он не теряет времени и знакомит меня со своей сестрой.

Она выглядит точно так же, как он. Высокая, элегантная, кожа такая же гладкая, кремово-коричневая, в карих глазах — острый ум. У нее длинные, почти до пояса, волосы — взрыв локонов, черных у корней и пронизанных теплыми золотистыми прядями.

Если стиль Закари старомоден и научен, то ее стиль кажется его более возвышенной, женственной версией. Когда я встречаю ее, на ней вязаный топ бледно-коричневого оттенка, темная клетчатая юбка и черные носки до бедра.

— Теодора, это моя младшая сестра, Захара. — Он жестом показывает от меня к ней.

— О, это вдруг Захара, а не неблагодарное отродье? — спрашивает она, но ее тон скорее дразнящий, чем обвиняющий.

Он закатывает глаза и продолжает, как ни в чем не бывало. — Захара, это…

— Не будь таким идиотом, я прекрасно знаю, кто это! — Она смотрит на меня с выражением полнейшего восторга. — Знаменитая, почитаемая, единственная и неповторимая Теодора Дорохова. — Не дожидаясь, пока я что-то скажу, она обнимает меня. — Я не могу быть более взволнована тем, что наконец-то встретила тебя!

— Мне тоже очень приятно с тобой познакомиться, — отвечаю я, мой голос заглушают душистые кудри, которые я чувствую, когда она меня обнимает.

— Можно я покажу ей библиотеку? — спрашивает Захара у своего брата, освобождая меня из объятий. — Пожалуйста, Зак? Ты можешь показать ей остальную часть дома, и я уже точно знаю, что ты будешь хранить ее для себя, не говоря уже о том, что мама и папа, вероятно, будут одержимы ею, как только вернутся домой, и не то чтобы я был здесь все каникулы, так что ты сможешь…

— Ты можешь показать ей библиотеку, — говорит Зак, снимая очки, чтобы ущипнуть себя за переносицу. — Господи, Захара. Она же не твоя девушка.

— Прости, она твоя? — отвечает его сестра со скоростью орла. Затем ее глаза расширяются, и она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — О… ты ведь нет, да?

Я качаю головой, но мои глаза встречаются с глазами Зака, и в его взгляде появляется вызывающее выражение.

— Я… нет, — осторожно отвечаю я, отрывая взгляд от его глаз.

— Слово "девушка" никогда не сможет точно описать то, чем она для меня является, — говорит Закари таким серьезным тоном, что мы с сестрой только и делаем, что смотрим на него, пораженные.

— Если ты так говоришь.

Захара пожимает плечами, а затем берет меня за локоть и ведет прочь.

Библиотека Блэквудов выглядит именно так, как я ожидала от библиотеки детства Захара. Длинная прямоугольная комната, глянцевые доски пола и книжные полки от пола до потолка, заставленные коллекциями в кожаных переплетах. В коллекции Блэквуда не найти ни художественной литературы, ни пестрых обложек.

Когда я медленно иду вдоль полок, прослеживая золотую гравировку на корешках, кончики моих пальцев касаются энциклопедий, классиков английской и французской литературы, томов поэзии и впечатляющей коллекции нехудожественной литературы — от философии и политики до астрофизики и теоретической математики.

Если Блэквуды и любят триллеры или романы эпохи Регентства, то хранят эти книги в другой части своего поместья.

Во главе комнаты три французских окна отбрасывают толстые столбы света на огромный письменный стол на ножке, который выглядит прямо как в викторианской Англии. Возле стола стоит кожаное кресло, похожее на трон, на котором в беспорядке лежат закрытый ноутбук и небольшая стопка книг.

— Конечно, это не библиотека Спиркреста, — говорит сестра Зака, запрыгивая на угол стола-пьедестала и скрещивая ноги. — Но она не так уж и плоха.

Я поворачиваюсь, чтобы одарить ее удивленной улыбкой.

— Библиотека Спиркреста? Но ты же не учишься в Спиркресте… — Я пытаюсь вспомнить, видела ли я когда-нибудь Захару в Спиркресте. Я уверена, что знала бы, если бы сестра Зака училась в той же школе, что и мы. Я понимаю, что он никогда не упоминал об этом. — Или?

Она слегка вздыхает. — Это долгая история. Я только начала учиться в этом году.

— О. Я не знала.

— Никто не знает. Кроме Зака и его странного друга.

У Зака, конечно, может быть множество причин не говорить никому, что его сестра в Спиркресте. Подозреваю, что статус Молодого Короля имеет как недостатки, так и привилегии — то, что обязательно должно случиться, когда вы — группа молодых людей, действующих как преступный синдикат или город-государство. Поэтому меня не удивляет, что Зак может хотеть сохранить присутствие Захары в Спиркресте в тайне.

Что не имеет смысла, так это то, что он рассказал об этом Якову Кавински. Зачем Заку рассказывать одному из своих соратников-королей, а не остальным? Нет, если Яков знает, то и остальные Молодые Короли должны знать.

Точно так же, как они узнают о том, что я останусь в доме Закари на каникулы.

Несколько дней назад, когда я приехала домой из Спиркреста, мама встретила меня двумя новостями: что мне пришло официальное приглашение на каникулы в поместье Блэквудов и что мой отец не приедет к нам на праздники, как это бывает в большинстве случаев.

— Какие-то деловые проблемы мешают ему, — объяснила мама, — и, кроме того, следующее Рождество ты все равно проведешь с ним.

От напоминания о том, что после окончания 13-го года обучения я перееду к отцу, у меня заныло в животе, как будто меня вот-вот стошнит. Мы с мамой никогда не говорим о моем переезде в Россию — если это ее беспокоит, если это ее тревожит или печалит, она этого не показывает.

Хотя, возможно, ее это беспокоит не так, как меня. Ей было всего двадцать, когда ее саму отправили в Россию, чтобы выдать замуж за моего отца, и только когда ей исполнилось сорок, она переехала обратно в Великобританию, чтобы я могла получить образование и проводить время со своим больным отцом.

За всю свою жизнь я ни разу не слышалс, чтобы мама жаловалась на что-то из этого, ни разу.

Может быть, она не возражает. А может, это просто ее жесткая позиция.

Когда она сказала мне, что я должна провести каникулы с Блэквудами, я ообрадовалась но не удивилась. Моя мама прекрасно владеет искусством завоевания своего места в британском высшем обществе, а выше Блэквудов места нет.

— Папа не будет возражать, если я проведу каникулы вдали от дома? — спросила я ее.

— Конечно, нет. Почему он должен возражать? Твоему папе будет приятно узнать, что ты заводишь такие мощные связи. И он доверяет тебе — мы оба доверяем. Ты такая хорошая девочка, Теодора.

Когда я была моложе, похвала родителей значила для меня многое. Если они называли меня умной, послушной или хорошей, я думала, что это означает, что меня любят.

Теперь я знаю лучше.

Поэтому я приняла приглашение Блэквуда и пришла. Я пришла, потому что в кои-то веки не хотела быть хорошей, послушной Теодорой, Теодорой-куклой, марионеткой. Я пришла, потому что хотела чего-то для себя, хотела быть эгоистичной, неразумной и, может быть, даже немного дикой.

Я пришла из-за той ночи в библиотеке Спиркреста, из-за того, что Закари сказал мне, что я буду просить его поцелуев. Я пришла, чтобы просить его, как он велел, как я уверяла его, что никогда этого не сделаю.

Вся жизнь прошла в правильных поступках — почему бы мне хоть раз, хотя бы один раз перед отъездом в Россию, не сделать то, что я хочу?

Вот только приехав сюда, я оказалась лицом к лицу с Яковом Кавинским. Молодой король, и более того — русский. Если Яков знает, что я здесь, его отец тоже может знать. Его отец и мой отец — две стороны одной медали: два могущественных, мрачных человека, один из которых встал на сторону закона и общества, а другой — на сторону преступности и коррупции. Но мир ультрабогатых в России невелик.

Сейчас я здесь, и возвращаться назад уже поздно.

Но я еще не совершила ничего безрассудного. Я не сделала ничего, что могло бы вызвать гнев отца. Все, что я сделала, — это усложнила себе задачу, оставаясь идеальной, послушной дочерью. Но именно такой я и должна оставаться, пока нахожусь здесь. Какой у меня есть выбор?

— Эй, ты в порядке?

Нежная рука внезапно сжимает мою руку, и я поворачиваюсь, медленно моргая. Захара стоит рядом со мной и хмурится от беспокойства. Я улыбаюсь.

— Да, мне жаль, я была глубоко в своих мыслях. — Я качаю головой. — Это было так грубо с моей стороны, и я не расслышала, что ты сказала. Мне жаль, Захара.

— О, не извиняйся. Честно говоря, я просто разглагольствовала. — Она сжимает мою руку. — Ты уверена, что с тобой все в порядке, Теодора? Ты выглядишь бледной и немного дрожишь.

— Мне просто холодно, — говорю я, отодвигаясь от нее. — Я в полном порядке, обещаю. Мне всегда холодно.

Я оглядываюсь по сторонам, отчаянно пытаясь найти выход из разговора, отвлечься. Мой взгляд падает на небольшую стопку книг на роскошном столе, тисненые названия сверкают в прохладном дневном свете.

— О! Твой экземпляр "Питера Пэна" прекрасен.

Захара смеется и подходит к столу, чтобы взять его. — Это не моя. Это Зака.

— Я думала, он ненавидит детские книги.

— Да. Но он одержим этой. — Она протягивает мне книгу. — Ты бы видела его примечания. Они похожи на каракули сумасшедшего.

Я беру книгу и поворачиваю ее в руках.

Это первое издание в оливково-зеленом тканевом переплете с позолоченными иллюстрированными рамками вокруг названия. Страницы мягкие от времени, пока я листаю их, а тщательно прорисованные иллюстрации Бедфорда оживляют историю с помощью множества деталей.

Если бы у меня было первое издание "Питера Пэна", я бы никогда не осмелилась написать на внутренней стороне обложки даже свое имя. Книга слишком красива, и ей уже более ста лет, слишком стара, чтобы ее мог испортить мой почерк. А вот Закари, похоже, не испытывал подобных угрызений совести. Его сестра не ошиблась, когда назвала его примечания каракулями сумасшедшего, хотя, возможно, это отчасти объясняется косым, размашистым почерком Закари.

Пролистывая страницы, я нахожу места, где его примечания наиболее плотные. Его заметки намекают на довольно мрачную интерпретацию причудливой истории: кажется, он зациклился на Неверленде, тени Питера Пэна и, более всего, на Джеймсе Крюке.

Пятая глава, в которой впервые на странице появляется Крюк, так сильно аннотирована, что его слова покрывают все поля, а некоторые заметки даже плотно втиснуты между строк. Мой взгляд скользит по подчеркнутым частям: Он был трупным и черноволосым; его красивое лицо; голубые глаза и глубокая меланхолия; он был известным рассказчиком; изящество его дикции; человек неукротимого мужества.

Заметки Зака гласят: Смуглый, красивый, печальный, храбрый и хорошо говорящий. Злодей — но меланхоличный злодей. Сложный персонаж, а не просто пират. Ему чего-то не хватает, какой-то части себя — его рука — метафора? Не хватает прежней жизни/реального мира?

Внизу страницы он написал мелкими буквами: "Видит ли она в нем меня?" Это вычеркнуто и заменено на "Видит ли она в нем себя?"

Я вдруг вспомнила Закари на вечеринке в честь Хэллоуина на деревьях, пьяного и одетого как Крюк. В ту ночь он назвал меня "ангелом" и был достаточно пьян, чтобы вести себя немного безрассудно. Он сказал мне, что переоделся в Крюка, чтобы развлечь меня.

Я сказала ему, что когда-то была влюблена в Крюка.

Смех вырывается из моей груди, как птица из клетки, пугая меня не меньше, чем Захара.

— Ты права, — отвечаю я на ее вопросительный взгляд. — Поистине, это каракули сумасшедшего.

Теодора

Через день я знакомлюсь с родителями Закари, а на следующий день мы все вместе ужинаем.

К этому моменту все нервы и тревоги, которые я могла испытывать по поводу пребывания в поместье Блэквудов на праздники, исчезли. За два дня до Рождества в доме собралось множество гостей: дальние родственники, близкие друзья семьи и даже несколько человек, которых я знаю через маму.

Среди гостей легко смешаться, и никто, кажется, не находит особенно странным мое присутствие, что избавляет меня от беспокойства.

Ужин с Блэквудами — познавательный и странный опыт. Мы сидим за длинным столом в столовой, подходящей для аристократов: полированный пол, бархатные кресла с высокими спинками, старинные люстры и канделябры с настоящими свечами, столовое серебро и тканевые салфетки, вышитые гербом Блэквудов.

Я сижу в конце стола, ближе всего к семье Блэквуд. Слева от меня сидит Захара, справа — его мать, леди Блэквуд, а во главе стола, лицом к нам, — его отец, лорд Блэквуд.

Закари и Захара выглядят как идеальная смесь своих родителей: у них голубые глаза матери и длинные, завитые ресницы, точеные, изящные кости отца — выдающиеся скулы, гордый подбородок, аквилонский нос. Родители Блэквудов, как и их дети, очень артикулированы, любознательны, серьезны и склонны к сарказму.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, дорогая, — говорит мне леди Блэквуд, когда Зак представляет меня ей. — Ваше имя здесь произносят с благоговением — вы стали в этом доме не менее мифической фигурой.

На ней платье насыщенного пурпурного оттенка, на руках золотые браслеты, а вьющиеся волосы, черные с серебристыми прожилками, повязаны шарфом из охристого шелка. Ее стиль не может быть более непохожим на стиль моей матери: Леди Блэквуд почти не красится, а если и красилась, то очень тонко. Вокруг глаз есть морщинки, но в остальном ее лицо гладкое и отполированное, как у Закари.

Даже ее улыбка — смесь теплоты и высокомерия — в точности такая же, как у него.

— Она имела в виду мифическую фигуру, вроде Святого Георгия, победившего дракона, — говорит мне Закари, бросая взгляд на мать. — А ты — святая, владеющая мечом, а я — убитое чудовище.

— Я совсем не это имела в виду, — говорит его мать, приподняв бровь.

— Конечно, так это звучало из года в год. Ты наконец-то победил Теодору Дорохову? Сбросил ее с вершины списка результатов? Вернули ее голову, чтобы она красовалась на вершине наших валов?

— Всем нужно к чему-то стремиться, — пожимает плечами его мать.

Только что были поданы закуски, и комната наполнилась серебристым звоном столовых приборов. Хотя я часто бывала на званых обедах и других мероприятиях с мамой, я никогда не видела, чтобы она занималась чем-то другим, кроме как потягивала шампанское из фужеров.

Но Блэквуды, подав еду в свой дом и устроив званый ужин, на самом деле едят. Даже Захара ест свои закуски с явным удовольствием.

Я опускаю взгляд на свою тарелку: крошечные белые кружочки хлеба, крем-фреш, икра, похожая на крошечные черные жемчужины. Порция небольшая — это всего лишь закуска, но я не могу побороть волну паники, поднимающуюся в моей груди.

— Не похоже, что ваш сын когда-либо терпел поражение, — быстро говорю я, пока Закари или его мать не заметили моего дискомфорта. — Мы всего лишь сыграли вничью. — Я горько улыбаюсь. — Почему-то это было еще хуже.

— Я не согласен, — говорит Зак, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. — Наши имена на верхних строчках этих табличек каждый год могли бы стать предметом споров в семье Блэквудов, но я полюбил это зрелище.

— Или, возможно, ты стал самодоволен, — вмешивается лорд Блэквуд.

До сих пор он слушал молча. Когда он наконец заговорил, его тон был игривым, а не обвинительным, и все же в его глазах читался вызов.

Зак наклоняет голову и некоторое время смотрит на отца, а затем с легкой улыбкой поворачивается ко мне.

— Прости моего отца — он привык к политике, где к соперникам всегда нужно относиться с презрением.

Лорд Блэквуд, к моему удивлению, отвечает точно так же, как его сын, и поворачивается ко мне с легкой улыбкой.

— Простите моего сына — в духе юношеского бунтарства он должен презирать политику изо всех сил. Когда-нибудь он одумается и поймет, что страна не может держаться только на интеллектуальных дебатах.

— Калеб, — предостерегающе произносит леди Блэквуд, — я думала, мы договорились не поднимать тему политики за обеденным столом.

— Мы договорились, моя дорогая, и я выполнил свою часть. Закари был единственным, кто заговорил об этом.

— И ты можешь быть тем, кто оставит это, — говорит леди Блэквуд.

— Страна не может управляться только на интеллектуальных дебатах, — отвечает Закари на заявление отца, как будто его и не прерывали, — но образование — это то, с чего начинается любая цивилизация. Без образования не было бы ни цивилизации, ни страны, которой можно было бы управлять, ни политиков, которые могли бы ею управлять.

Лорд Блэквуд откинулся в кресле, сузив глаза.

— Пекарь печет хлеб, а голодный человек его ест. Отними хлеб, и голодный человек не сможет прокормиться одним лишь присутствием пекаря.

— Убери пекаря, и не будет хлеба. — Зак разразился смехом. — Даже по логике вашей аналогии, отец, пекарь все равно имеет наибольшее значение.

— Ты намеренно неверно истолковал мою аналогию, Закари. — Его отец сохраняет спокойствие. — Я говорю о том, что пекарь необходим для выпечки хлеба, да, но сам хлеб — это то, что утоляет голод человека и поддерживает его жизнь. Смысл моей аналогии в том, что пекарь и хлеб выполняют разные функции, и что функция хлеба, в конечном счете, важнее функции человека, который его создает. Политику может преподавать учитель, но именно политик заботится о стране и ее народе.

— Если не считать того, что при нынешнем правительстве пекарь печет тонкие, изысканные пирожные, которые могут порадовать вкусом человека, который уже поел, но не коснуться губ голодного человека.

— Ха! — Лорд Блэквуд разразился громким смехом. — Пекари в вашей школе, должно быть, не умеют готовить те прекрасные пироги, о которых ты говоришь, Закари. Я отправляю своего сына в частную школу, а он возвращается домой социалистом!

Закари ухмыляется отцу. — Ах, да, социализм — самое грязное слово в вашем лексиконе, отец.

Лорд Блэквуд внезапно поворачивается ко мне.

— Пожалуйста, простите меня, Теодора. Мы с сыном подошли к тому рубежу, к которому в конце концов должны прийти каждый отец и сын. Я хочу, чтобы он пошел по моим стопам и использовал свой голос, свой интеллект и свои привилегии, чтобы войти в политический мир, который очень нуждается в таких молодых людях, как он. Он же, напротив, хочет принести свой интеллект в жертву на алтарь науки и образования. — Он делает глоток из своего бокала. Его тон по-прежнему несколько игрив, но лишь слегка скрывает его недовольство. — А как насчет тебя, Теодора? Твой отец занимается политикой, не так ли? Думаешь ли ты пойти по его пути?

От этого вопроса у меня скрутило живот. Я с тревогой смотрю на Зака, вновь вспоминая о тайне, которую я от него скрываю, о важнейшей информации, которую я утаиваю.

Оглянувшись на лорда Блэквуда, я выдаю ему идеальную смесь правды и лжи.

— Вообще-то я мечтаю стать писателем.

Правда — потому что это моя мечта — учиться, читать и писать.

Ложь — потому что, в отличие от Закари, который так смело и открыто бросает вызов желаниям отца относительно его будущего, я буду следовать по пути отца. Именно так, как сказал лорд Блэквуд, только не как равный моему отцу, а как лорд Блэквуд видит Закари. Я буду идти по его пути с золотым ошейником на горле и поводком в руке, инструментом, а не коллегой.

— Писатель? — спрашивает леди Блэквуд с добротой в голосе. — Что бы вы написали?

— Пока не знаю. — Я поворачиваюсь, чтобы слегка улыбнуться Заку. — Может быть, детские книги.

После этого разговор переходит на другие темы, и я стараюсь есть маленькими кусочками, когда на меня никто не смотрит. Когда приносят основное блюдо, мое сердце замирает, но вскоре я чувствую теплое прикосновение к пояснице.

Закари наклоняется ко мне, его пальцы нежно гладят мою спину.

— Ты в порядке?

Я киваю. Сначала я не понимаю, почему он вдруг спрашивает меня об этом.

Потом он говорит: — Ты не должна заставлять себя есть, если не хочешь. Я могу отвести тебя на кухню позже, если хочешь.

Это так легко слетает с его губ, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Конечно, Закари заметил бы мое беспокойство. Конечно, Закари захотел бы утешить меня, когда я расстроена. Наблюдательный, острый, прекрасный Закари.

— Не волнуйся, — бормочу я в ответ. — Со мной все в порядке.

Я улыбаюсь ему. — Еда прекрасна.

— Тогда ешь сколько хочешь, Тео. — Его большой палец проводит по позвоночнику сквозь тонкую шерсть моего джемпера, и я сопротивляюсь желанию закрыть глаза, вздохнув от удовольствия. — Никто не заметит — не тогда, когда мой отец так стремится монополизировать как можно больше внимания.

Он бросает на отца язвительный взгляд.

Лорд Блэквуд увлеченно рассказывает о споре, который он вел в палате лордов. У него такая же дикция и изящество речи, как у Закари, но его голос глубокий и рокочущий, разносящийся по столу, как раскаты грома.

— Твой отец, похоже, очень… страстный человек, — осторожно говорю я.

Закари поднимает бровь.

— Мм… Мой отец похож на проповедника, чьи собственные проповеди приводят его в неистовство. Его страсть проистекает изнутри. Боюсь, ему очень трудно принять любую мысль или идею, которая не родилась в его собственном разуме. — Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня. — Я всегда обещал себе, что никогда не буду таким, как он, что всегда буду стремиться обогатить свой ум новыми понятиями, что буду искать знания у других, а не убеждать себя в них.

— Ты действительно не собираешься заниматься политикой? — спрашиваю я тихим тоном.

Он качает головой. — Никогда.

Его рука все еще лежит на моей пояснице. Он не убирает ее, и я понимаю, что не хочу этого. Его прикосновение согревает, успокаивает и настолько естественно, что я удивляюсь, почему мы не сидим так всегда.

— Похоже, твой отец действительно хочет, чтобы ты пошёл по его стопам. — Я оглядываюсь на лорда Блэквуда, его черты лица под черно-серой бородой приобретают мрачное выражение. — Ты не боишься, что он будет… — Я хочу сказать — рассержен. — Расстроен?

— Он расстроен, — говорит Закари. — Не позволяй его игривому тону и причудливым аналогиям обмануть тебя. На самом деле он не просто расстроен. Я подозреваю, что он, скорее всего, в ярости на меня.

Пока он говорит, я не могу не думать о своем отце, и одна мысль о его ярости леденит кровь в моих жилах и заставляет меня содрогнуться.

— Не заставляет ли это тебя… ну, не знаю, колебаться? Нервничать?

Бояться?

Закари снова покачал головой.

— Почему? Моя жизнь — моя, и я могу делать с ней все, что захочу. В этом же отношении эмоции моего отца — его эмоции, он может злиться, как ему вздумается. Он не может заставить меня изменить мои заявления в университет или мои мечты, так же как я не могу заставить его прекратить высмеивать меня.

Я думаю о своем отце, о его холодных темных глазах, о его руке, сжимающей мою руку, о его ледяных приказах.

Слово отца всегда было законом в моей жизни, и он всегда говорил и вел себя так, как будто иначе и быть не могло. Объективно я вижу правду в словах Закари: моя жизнь — моя, а эмоции отца — его, и он не может принудить меня так же, как я не могу принудить его.

Вот только я не могу представить себе лорда Блэквуда, заставляющего Закари делать что-либо против его воли.

Но мой отец?

Мой отец мог бы легко заставить меня, с его пальцами вокруг моей руки, с его вооруженными людьми, окружающими нас, с его частными самолетами и связями, которые он имеет по всему миру. Мой отец мог бы легко заставить меня подчиниться его желаниям. Сомневаюсь, что я была бы первым человеком, которого он заставил бы сделать то, чего он не хотел.

— Я восхищаюсь тобой, — пробормотала я, поворачиваясь к Закари и улыбаясь, чтобы скрыть темный поток отчаяния, который, кажется, топит меня. — Твоей храбростью, твоей решимостью, твоим бесстрашием.

— Мое бесстрашие? — Закари тихонько смеется. — Ты самый бесстрашный человек из всех, кого я знаю.

Его пальцы, поглаживая мою спину, находят подол моего джемпера и скользят под него, чтобы прикоснуться к моей коже в эфемерной ласке. Затем его рука убирается, и его прикосновение исчезает.

— Я бы хотела существовать в этом мире в том виде, в котором я есть в твоем воображении, — говорю я ему.

— Ты такая и есть, — отвечает он, голос его полон нежности, — если бы только ты видела себя такой, какой вижу тебя я.

Закари

Следующие несколько дней были долгими и полными изнурительных светских мероприятий.

Во-первых, это вечеринка в канун Рождества, где все гости одеты от кутюр, неуклюже танцуют под рождественскую музыку и все пьют слишком много шампанского.

В какой-то момент вечера, обычно чуть позже полуночи, всегда наступает переломный момент, когда настроение переходит от веселого к дикому, и внезапная грань повисает в воздухе, как невидимая гильотина.

Обычно в этот момент я незаметно ухожу, и этот год не стал исключением.

Подхватив одной рукой Теодору за талию, а другой — Захару за плечи, я вывожу нас из бального зала. У Теодоры небольшой румянец на щеках, но она выглядит вполне трезвой и идет со мной без протеста. Глаза Захары остекленели, и она всю дорогу жалуется.

— Герцог Брайдхолл приглашал меня провести уик-энд на его яхте, — хнычет она, пока я тащу ее по коридору. — У меня даже не было времени сказать "да".

— Ты не проведешь никаких выходных на яхте Брайдхолла, — говорю я, не упуская из виду, что Теодора слегка нахмурилась, глядя на Заро.

— Разве герцогу Брайдхоллу не за пятьдесят? — спрашивает Теодора.

— Да. — Захара хихикает. — Горячо, да?

Теодора смеется, скорее удивленно, чем весело. — Я бы не сказала, что горячо, нет.

— Я тоже. — Я бросаю взгляд на Захару. — Я бы даже сказал, что это отталкивающе.

— Это немного зловеще, — говорит Теодора с большей добротой. — Захара, ты молода, умна и необычайно красива. Разве ты не знаешь, как много ты можешь сделать лучше?

— Если бы я могла сделать лучше, — бормочет Захара, — разве ты не думаешь, что я бы уже сделала?

Я хмуро смотрю на нее. — Тебе шестнадцать, Захара, к чему такая спешка? У тебя есть все время в мире.

Она вздыхает и прижимается ко мне, положив голову мне на плечо, чуть не столкнув меня с Теодорой. — Но сейчас мне одиноко.

Мы с Теодорой обмениваемся взглядами, и никто из нас не знает, что сказать.

Мне никогда не приходило в голову, что Заро может быть одинока. Социальные сети говорят мне, что у нее есть небольшая армия друзей, с которыми она проводит время — даже в Спиркресте, несмотря на то, что пробыла там всего один семестр. И Заро никогда не испытывала трудностей с поиском друзей.

Но не факт, что дружба — это гарантированный щит от одиночества.

Мы проводили Захару в ее спальню, и я наблюдал с порога, как Теодора помогает ей лечь в постель. Я снимаю каблуки, расстилаю одеяла, даже стираю макияж с ее лица, прежде чем позволить ей откинуть голову на подушки.

Уложив Заро в постель, Теодора целует ее в щеку и выпрямляется, но прежде чем она успевает уйти, Захара хватает ее за запястье.

— Не уходи, — пробормотала она. — Останься. Почитай мне сказку.

Теодора смотрит на меня, расширив глаза в безмолвной мольбе о помощи, пока Заро тянет ее вниз, и я прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех.

Теодора сужает глаза, а затем говорит Захаре, — Не волнуйся, мы останемся. Зак прочитает нам обоим сказку.

Она смотрит на меня так, словно бьет перчаткой по лицу. Поскольку Теодора никогда не предлагала мне вызов, от которого я бы не отказался или не принял, я отталкиваюсь от дверного проема, к которому прислонился, и закрываю за собой дверь. У Заро рядом с письменным столом есть небольшая книжная полка, и я бросаю быстрый взгляд на ее книги, отодвигая в сторону изящные гирлянды ее растений из нити сердец.

— Боже мой, Захара. — Я поморщился, глядя на ее книги, ища хоть одно название, которое не звучало бы возмутительно. — У тебя литературный вкус озабоченной девы.

— Перестань осуждать людей за то, что они читают, — немедленно вмешивается Теодора, устроившаяся у изножья кровати Захары.

Ее голова откинута на одну из декоративных подушек Захары, а пряди волос, выбившиеся из элегантной прически, сверкают в мягком свете розовых ламп Захары, как бледное золото. Ее ноги перекинуты через ноги Захары. Серебряные туфли на каблуках валяются на полу у кровати, а ногти на ногах выкрашены в тот же светло-голубой оттенок, что и ногти.

Редко можно увидеть Теодору такой раскованной и расслабленной, и я не могу найти в себе силы раздражаться на нее.

— Хорошо, — говорю я ей, — как насчет того, чтобы помочь мне выбрать, Тео, раз уж ты такая непредвзятая? Что бы ты предпочла — я достаю одну из книг на полках Захары — "Плененную невесту пиратского лорда" или "Одну ночь с безжалостным султаном"?

— "Плененная невеста пиратского лорда", — без колебаний отвечает Теодора.

— Тоже неплохо, — одобрительно бормочет Захара со своей подушки.

Я бросаю взгляд на Теодору, затем на обложку книги, на которой изображена женщина с длинными светлыми волосами и алыми щеками, тающая в мускулистых объятиях пирата без рубашки.

Слишком поздно я вспомнил о склонности Теодоры к злодейским пиратам.

— Давай с безжалостным султаном, — быстро говорю я.

— Нет! — кричит Захара.

— Ни в коем случае, — добавляет Тео.

С безнадежным вздохом обреченного человека я опускаюсь в кресло у кровати Захара, открываю "Плененную невесту пиратского лорда" и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на мечтательные вздохи Теодоры, пока читаю.

Следующее событие — само Рождество.

На этот раз тон сдержанный, темп более медленный. В местной часовне проходит утренняя служба, на которой присутствуют почти все гости моих родителей, предположительно, чтобы искупить тот факт, что они пропустили полуночную мессу, чтобы надраться в стельку и приставать к подросткам.

Сам не имея никаких религиозных наклонностей и не желая искупать грех, кроме как читать плохо написанные пиратские романы моей сестре и любви всей моей жизни, я пропускаю службу, чтобы позавтракать с Теодорой. Она одета в мягкие выцветшие джинсы и свитер бледно-фиолетового цвета. Ее волосы завязаны в простой хвост, и на ней нет никаких украшений, кроме сережек в форме серебра. Вырез ее топа обнажает кремовое горло, где я жажду рассыпать ожерелье поцелуев.

Хотя на кухне уже суетятся повара и обслуживающий персонал, мы с Тео сидим в маленьком уголке для завтрака, который построила моя мама, — в нише, окруженной окнами, из которых открывается вид на травяной сад и полосу деревьев, ведущих к озеру. Утро холодное и морозное, листья и трава призрачны под ледяной пеленой.

Тео сидит с большой кружкой зеленого чая, а мы делим стопку банановых блинчиков и свежие фрукты.

— Захара еще спит? — спрашивает Тео, когда я сажусь рядом с ней с чашкой черного кофе.

Я киваю.

— Учитывая то, в каком состоянии она была прошлой ночью, она проснется с убийственной головной болью и похмельем, которое может стать последним похмельем.

Тео морщится. — Думаю, да. — Она колеблется. — Она… в порядке?

— Это сложный вопрос. — Я смотрю в окно на бледно-голубое небо вдалеке. — Если честно, я не совсем уверен.

— Она ведь не шутила насчет яхты герцога, верно? Сначала я подумала, что это так, но… — Взгляд Теодоры последовал за моим в окно. — Но ты выглядел искренне обеспокоенным, и я заметила некоторую… наверное, холодность между ней и вашими родителями. Сначала я думала, что мне это показалось, но теперь я не уверена.

— Тебе это не показалось. — Я вздыхаю и снова поворачиваюсь к ней. — В последнее время они не очень довольны ею. Хотя, наверное, можно сказать, что, строго говоря, они никогда не были довольны ни одним из нас, никогда. Но совсем недавно Захара училась в частной школе для девочек во Франции, и ее застукали за связью с учителем. — Я обхватываю пальцами свою чашку и сжимаю горячую керамику. — Именно по этой причине ее забрали из школы и отправили в Спиркрест — ну, ты понимаешь, под моим присмотром. И это причина "холодности", которую ты почувствовала. Не думаю, что мои родители до конца простили ее за то, что произошло.

— Простили? — тон Тео потрясен. — Простили ее за что? За то, что ее обхаживал один из сотрудников школы? — Она покачала головой. — Этот человек должен сидеть в тюрьме. Я очень надеюсь, что твои родители выдвинули обвинения.

— Предъявление обвинений сделает все слишком публичным. Я искренне верю, что мои родители скорее умрут, чем узнают из новостей, что их дочь была замешана в таком скандале. — Я вздыхаю и качаю головой. — Честно говоря, в этом отношении я согласен с родителями, хотя и не по тем же причинам. Жизнь Захары закончится, если произошедшее станет достоянием общественности. Жертва или нимфетка — неважно, как ее будут изображать в СМИ, — ее жизнь будет такой же, как и их. Ее съедят заживо, разжуют и выплюнут журналы, газеты и веб-сайты, разорвут на части все читатели таблоидов и блогеры-сплетники, раздавят под пристальным вниманием на долгие годы, возможно, десятилетия. Ей никогда не дадут забыть о случившемся, она никогда не сможет жить дальше. Это убьет меня, если это случится с ней.

— Мне так жаль, что это случилось, Зак.

Тео кладет свою руку на мою. Ее пальцы, обычно такие холодные, теплые от кружки с чаем.

Я поворачиваю свою руку под ее, так что мы оказываемся ладонь к ладони, и переплетаю свои пальцы с ее.

— Мне тоже очень жаль. Я бы хотел лучше защитить Захару. Я все еще хочу сделать больше, чтобы защитить ее. Я даже пытался уговорить Якова присматривать за ней, но это только разозлило ее.

Теодора поднимает кружку свободной рукой, оставляя другую в моих руках.

— Ей могло показаться, что вы шпионите за ней или, что еще хуже, пытаетесь ее контролировать.

— Именно это она и чувствовала, она сама мне сказала. Она очень откровенна, когда дело доходит до высказывания своего мнения, как ты, я уверен, заметила. — Я отпиваю глоток кофе и качаю головой. — Но она не могла быть так зла на то, что Яков шпионит за ней, раз уж решила пригласить его на Рождество.

— Правда?

— Да. Думаю, она и ее друзья используют его в качестве телохранителя, когда ходят по клубам.

— Я могу это понять. — Тео смеется, сидя за чаем. — Могу себе представить, что Яков — идеальный парень, если ты хочешь, чтобы другие парни оставили тебя в покое.

— О? — Я наклоняюсь к Теодоре и поднимаю бровь. — Может, тебе с Захарой нужно создать что-то вроде фан-клуба Якова?

— Не нужно, — отвечает Теодора самым приятным тоном. — У него уже есть один.

Я отступаю. — Правда?

— Конечно. Это называется женское население Спиркреста. Подождите, нет. — Теодора прерывает себя. — Кого я обманываю? Это не только девушки. Давай просто назовем это большей частью населения Спиркреста.

— Мы говорим об одном и том же Якове? Сильный, высокий, почти не говорит полными предложениями?

— Высокий, сильный, молчаливый? — Теодора пожимает плечами. — А что может не нравиться?

Меня охватывает внезапное чувство предательства. Не от Теодоры, а от Якова, который все эти годы выдавал себя за моего друга, пьющего водку и дерущегося на кулаках, и вдруг обнаруживает себя гораздо более сложным, многослойным и, очевидно, вызывающим восхищение.

— Через два дня он уезжает с Захарой в Париж, — говорю я Теодоре, сузив глаза. — Так что не вынашивай никаких идей и придерживайся своих мрачных, хорошо говорящих пиратов.

Наконец я отпускаю ее руку, беру нож и вилку и откусываю кусочек бананового блинчика. Теодора наблюдает за мной с лукавой улыбкой.

— Похоже, ты и сам полюбил Джеймса Крюка, — говорит она невинным тоном. — Судя по твоим интересным аннотациям к книге.

— Моя…

Я останавливаюсь и сужаю глаза. Голубые глаза Теодоры сияют весельем — редкое выражение на ее серьезном лице. Ее розовые губы подрагивают, когда она пытается сохранить невинную улыбку.

— Стол в библиотеке, — говорю я, осознав это. — Ты видела мою книгу?

Она кивает. — Я взяла ее.

Я пристально смотрю на нее. Она пожимает плечами и добавляет: — Это было первое издание моей любимой книги, аннотированное моим любимым академиком. Как я могла не взять?

— Маленькая воровка. — Пока мы разговариваем, я нарезаю маленькие кусочки банановых блинчиков и клубники и кормлю ими Тео, который послушно откусывает их с кончика моей вилки. — Отдай.

— Позволь мне оставить это. Пожалуйста. Это может быть моим рождественским подарком.

— Если бы это был твой рождественский подарок, то каким бы был мой?

— Какая твоя любимая книга? Какая-нибудь претенциозная и обременительная, без сомнения, Толстой или Пруст, или, нет, Джойс. «Поминки по Финнегану». Я найду тебе первое издание «Поминки по Финнегану» и сделаю к нему аннотацию.

— Мне не нужны «Поминки по Финнегану» — мне даже не нравится Джеймс Джойс. Мне больно, Тео. Я думал, что ты хотя бы это обо мне знаешь.

Она пожимает плечами.

— С моей стороны было естественно предположить, что так и будет, раз тебе не нравятся веселые, причудливые книги.

— Я никогда не говорил, что мне это не нравится.

— Хорошо. — Обхватив обеими руками кружку с чаем, уже почти пустую, Теодора наклоняется вперед через стол. Стол маленький, круглый, и мы не совсем напротив друг друга, так что теперь мы лицом к лицу, почти нос к носу. — Какая твоя любимая книга?

— Я не хочу экземпляр своей любимой книги в качестве рождественского подарка.

— А что ты хочешь? — Она смотрит на мои губы и снова поднимает взгляд, чтобы посмотреть мне в глаза. — Только не говори "поцелуй".

— Потому что я могу получить его бесплатно?

— Потому что нельзя завернуть поцелуй и надеть на него красивый бантик.

— Я не заворачивал свою украденную копию "Питера Пэна" и не завязывал на ней бант.

— Я сделаю это сама.

— Мне все равно не нужен поцелуй. Я хочу то, что ты можешь завернуть.

Она закрывает рот рукой в выражении шока. — Ты не хочешь поцелуя?

— Конечно, я хочу тебя поцеловать — как я могу не хотеть целовать твои малиновые губы, когда они выглядят так аппетитно? — но не ради моего рождественского подарка.

— Хорошо. — На ее щеках появился легкий румянец, но она не отстраняется от меня. — Что именно?

— Я хочу твою первую книгу.

Она хмурится. — Что ты имеешь в виду?

— Ты сказала, что мечтаешь стать писательницей, нет?

— Да, я сказала "мечтаю", а не то, что я им являюсь. Я не написала ни одной книги.

— Вот и прекрасно — когда напишешь, тогда я захочу эту книгу.

— Я не могу подарить тебе на Рождество подарок, которого еще нет.

— Я с удовольствием подожду.

— Прекрасно… Что ты имеешь в виду, говоря, что хочешь книгу? Ты имеешь в виду копию книги? Первое издание, как у Питера Пэна?

— Нет. Я хочу книгу. Мне не нужна ее копия. Я хочу владеть ею.

— Ты хотите украсть мою интеллектуальную собственность?

— Я хочу, чтобы ты подарила мне свою интеллектуальную собственность, да.

— А что, если моя первая книга будет состоять всего из одной страницы, на которой снова и снова будет написано "Закари Блэквуд — вор"?

— Тогда я стану ее гордым владельцем.

Она наконец отодвигается и садится обратно в мягкое кресло у окна. — Я бы не стала этого делать — слишком сильно тешит ваше самолюбие то, что о вас написана целая книга, пусть даже всего на одну страницу.

— Во что бы то ни стало, напиши что-нибудь другое.

Она задумчиво поджала губы. — Может быть, я напишу книгу, подобную "Плененной невесте пиратского лорда". — Что-то вроде — "Украденная невеста капитана браконьеров".

— Ты слишком взрослая и утонченная, чтобы быть настолько одержимой пиратами.

— Ты слишком взрослый и утонченный, чтобы так ревновать к вымышленному персонажу.

— Ревность? Зеленоглазое чудовище, которое насмехается над мясом, которым питается? Не я, нет.

— Очень хорошо. Ты гораздо взрослее и утонченнее, чем я считала. — Теодора на секунду замирает, чтобы съесть вилку блинчика с черникой, которую я подношу к ее рту, а затем продолжает. — Тогда решено. Твоим рождественским подарком будет моя первая книга "Украденная невеста капитана браконьеров". — Она задумчиво постукивает кончиком пальца по губам. — Может быть, у украденной невесты будут голубые глаза и длинные волосы, а капитан браконьеров будет высоким и угрюмым, с коротко стриженными волосами и татуировками.

— Не могу дождаться, когда прочитаю ее, — вру я самым учтивым тоном.

Позже, когда Теодора уходит на прогулку с Захарой, а я сижу в Голубой гостиной с Яковом, пока он молча потягивает гоголь-моголь и играет в видеоигры, я все время борюсь с детским желанием ударить его по затылку.

Закари

Через два дня после Рождества гости разъезжаются, и вскоре после этого мои родители отправляются в Эдинбург на Хогманай, который они религиозно посещают каждый год, а Захара вместе с Яковом едет к своим друзьям в Париж.

Дом, когда все они уезжают, становится жутко пустым. Обычно в этот момент я тоже уезжаю, иногда на юг Франции, чтобы встретить Новый год с Севом, иногда — чтобы встретиться с Эваном в Нью-Йорке. Однако в этом году Эван пригласил свою бывшую подругу, смертельного врага и неохотного репетитора Софи Саттон погостить у него в доме в Великобритании.

Удивительно, что она согласилась, ведь эти двое никогда не упускают возможности вымазать имя друг друга в грязи, но я знаю, что лучше не вставать у них на пути.

Я бы только попал под прицел их вечного конфликта.

Кроме того, у меня есть свой гость, о котором нужно подумать.

— Что бы ты хотела сделать в новогоднюю ночь? — спросил я Теодору вечером, когда все ушли.

Мы ели пиццу из коробки в Голубой гостиной, по телевизору шли рождественские фильмы. Теодора брала кусок и разрывала его на две части, потом снова разрывала и откусывала крошечные кусочки. Я был просто счастлив видеть, как она ест.

— Я не уверена, — ответила она, деликатно вытирая уголок рта кончиком безымянного пальца. — А ты?

— Я просто хочу сделать тебя счастливой, — сказал я ей совершенно искренне. — Все, что ты захочешь сделать, в любой точке мира — я отвезу тебя.

Она на мгновение задумалась. — Я счастлива здесь.

От этих слов у меня защемило сердце. Я мог бы подумать, что она лжет, если бы не видел, как она изменилась. Легкий румянец на щеках, легкость, с которой она расслабляется в креслах и подушках, блеск в глазах и то, что я никогда не видел, чтобы она улыбалась так часто, как в последние несколько дней.

— Ну что ж. Давай встретим Новый год здесь. Только мы вдвоем? Никаких вечеринок?

Она быстро покачала головой. — О, нет. Я уже устала от вечеринок.

— Да, я полагаю, что социальный календарь моих родителей, мягко говоря, слишком усерден.

— Не только в этот праздник, — ответила Теодора. — Просто в целом.

Я нахмурилась. — Правда?

Она кивнула. — Да, правда.

— Если ты не получаешь удовольствия от вечеринок в Спиркресте, зачем тогда ходить?

— Если бы я ходила только из удовольствия, я бы вообще не ходила.

Мы смотрели друг на друга, свет от телевизора погружал нас то в голубой, то в оранжевый, то снова в голубой цвет.

— Теодора, дорогая, неужели ты в душе не тусовщица? Кто бы мог подумать, — сказал я, скорее мягко, чем насмешливо.

Она рассмеялась, развеяв эмоции, которые внезапно нахлынули.

В течение бессмысленных дней между Рождеством и Новым годом мы входим в привычную колею: встречаемся за завтраком, отправляемся на долгие прогулки по территории, а затем проводим темные полдни и вечера, работая над различными заданиями. Позже мы ужинаем, чем-нибудь легкое и полезное, а потом, иногда, сидим и ничего не делаем, играем в карты, шахматы или просто смотрим вместе телевизор.

— Если ты не любишь вечеринки, почему ты ходишь на все вечеринки Спиркреста? — спрашиваю я ее однажды вечером, потому что этот вопрос не выходит у меня из головы.

— Потому что этого от меня ждут, — отвечает она.

Я хмуро смотрю на нее. — С каких это пор ты делаешь то, чего от тебя ждут?

Она лежит на животе на диване в голубой атласной пижаме, ее волосы длинной косой свисают набок. Подперев подбородок руками, она бросает на меня недоверчивый взгляд.

— О чем ты говоришь? — спрашивает она надменным тоном. — С каких это пор я делаю то, чего от меня не ждут?

Я смотрю на нее, ожидая, что она начнет рассказывать, но она не рассказывает.

— Как это? — спрашиваю я.

Она смеется, лишенная какого-либо веселья или тепла.

— О, с чего бы начать? Я веду себя, как полагается, хожу в Спиркрест, как полагается, выгляжу так, как полагается, говорю то, что полагается. Дома я веду себя так, как ожидает мой отец, а в Спиркресте я веду себя так, как ожидают от меня все. Я провожу время с девушками, с которыми у меня нет ничего общего, я хожу на вечеринки, когда я даже почти не пью, я танцую под музыку, которая мне даже не нравится. И все это потому, что от меня этого ждут.

Меня охватывает то же чувство дезориентации, которое я испытал, узнав о личной жизни Якова от Захары. Чувство, похожее на осознание того, что кто-то, кто все это время стоял рядом с тобой, был смертельно ранен.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Если ты не хочешь делать эти вещи, почему бы просто не прекратить?

Она со вздохом качает головой.

— Потому что все не так просто, Зак. Я не могу просто так взять и отказаться от ожиданий родителей — это не то, что может сойти мне с рук, даже если я попытаюсь. А что касается Спиркреста, то мы с тобой оба знаем, что иерархия существует независимо от того, хотим мы ее признавать или нет. Я не могу просто отказаться от иерархии — я не могу существовать без роли. Если я не возвышаюсь, значит, я должна быть низкой. Если я не королева, я должна быть крестьянкой. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Я не… Я просто не могу принять… Я просто не понимаю, как ты можешь вести такое существование… чего? Долга?

— А какой у меня выбор?

Я сажусь, наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени, внезапно желая схватить Теодору, встряхнуть ее, заставить ее увидеть то, что вижу я, заставить ее узнать то, что знаю я.

— У тебя есть выбор, Тео. Ты человек с независимым умом. У тебя есть выбор.

Она сидит и смотрит на меня сузившимися глазами, так же, как она смотрела на меня во времена нашей команды по дебатам, когда я чувствовал ее презрение к моим идеям, как мороз, и страсть ее идей, как пламя.

— Я человек с независимым умом, — говорит она, голос ясный и твердый, — который все еще связан правилами и ожиданиями мира и людей вокруг меня. Да, мой разум свободен, но и заключенный в тюремной камере может думать все, что ему вздумается, — это все равно не делает его свободным.

— Но ты же не в тюремной камере.

— Это аллегория.

— Я знаю, что такое аллегория. Но заключенный не может сбежать из камеры, потому что она заперта снаружи, потому что там есть бетонные стены, ворота, замки и охранники, потому что ему физически не дают выйти. Что мешает тебе?

Секунду она просто смотрит на меня, ее рот беззвучно шевелится.

Она молчит, потому что я прав? Или она просто ошеломлена тем, что воспринимает как мою глупость?

Я не могу сказать, и в конце концов она ничего не говорит.

Разговор заканчивается без какого-либо разрешения; он заканчивается как тяжелый, неудобный клиффхэнгер, где мы оба висим над краем невысказанного, а под нами зияет пропасть, которая ждет, чтобы нас поглотить.

Оставшийся после нашего незаконченного разговора язвительный хруст выводит меня из равновесия и мешает сосредоточиться на следующий день, когда мы садимся в кабинет, чтобы поработать над заданием по апостолам.

Теодора сидит в большом кожаном кресле, делая заметки в блокноте и хмурясь от сосредоточенности, которая бывает у нее всегда, когда она над чем-то напряженно работает. Я сижу напротив нее, по другую сторону стола, между нами открыт мой ноутбук. Курсор текстового процессора мигает, ожидая, когда я напечатаю что-нибудь острое и пронзительное.

Но, несмотря на то что у меня уже готовы заметки и план сочинения, я все еще не могу писать. Я продолжаю украдкой поглядывать на Теодору, привлеченный красотой ее лица, этими тонкими чертами, этим малиновым ртом. Мое желание к Теодоре углубляется с каждым мгновением между нами, каждый раз приобретая новые грани.

Раньше мое желание к Теодоре было не более чем интеллектуальным любопытством — жаждой знаний. Я хотел понять ее, проникнуть сквозь броню, которую она надела на себя, познать ее. Помню, я думал о ней как о книге на загадочном языке, желая взломать код и воспользоваться словами.

В итоге я так и не сделал этого.

Потом, конечно, я стал старше, и мое желание превратилось в нечто более живое и физическое. Желание завоевателя: желание прикасаться, держать и обладать. Теодора изысканно красива во всех отношениях — даже ее недостатки делают ее еще прекраснее.

Как я мог не желать ласкать эту фарфоровую кожу, целовать эти сладкие губы, укладывать ее обнаженную, мокрую и желанную в свою постель?

И вот появляется новое желание, подхватывая все остальные желания.

Это ужасное, тошнотворное, жгучее желание любить Теодору. Не просто любить ее издалека, как рыцарь из сказки. Но любить ее вблизи, любить ее так, как любят настоящего человека. Лелеять ее во всех отношениях, а главное — беречь ее.

Я хочу обнять Теодору и сделать так, чтобы с ней никогда не случилось ничего плохого.

Мне никогда не приходило в голову спасать Теодору, потому что я ни на секунду не допускал мысли, что она может нуждаться в спасении.

Теперь я в этом не уверен.

Мой взгляд падает на последние слова в плане моего сочинения.

Необходимость счастья.

Я поднимаю взгляд.

— Ты счастлива, Теодора?

Ее глаза поднимаются к моим. Сначала она вообще не двигается, но потом ее ручка перестает двигаться. — В каком смысле?

— В общем смысле. В своей жизни, в своем существовании. Ты счастлива?

Она тихонько выдыхает смех. — Что за вопрос. А кто-нибудь?

— Я не об этом спрашиваю.

Вздохнув, она кладет ручку на место и скрещивает руки на столе, наклоняясь вперед и понижая голос. — Ты уверен, что хочешь получить честный ответ?

— А зачем мне что-то еще?

— Потому что правда, как мы оба знаем, часто может быть довольно уродливой.

Я качаю головой. — Нет, Тео, я в это не верю.

Она наклоняет голову и смотрит на меня оценивающим взглядом.

— Нет, Зак, — говорит она наконец. — Я не счастлива.

Ее слова словно нож вонзаются в мою грудь. Боль настолько острая, что кажется, будто она нанесла настоящую рану. Но она издаёт тоскливый смешок и говорит: — Думаешь, это значит, что я провалила задание мистера Эмброуза?

— Не думаю, что мистер Эмброуз может наказать тебя за грусть, — говорю я, с трудом сдерживая горло. — Я не думаю, что он это сделает.

— Будем надеяться, — говорит она, выпрямляясь и беря в руки ручку. — Ты счастлив, Зак?

— Сейчас — нет. В целом — да. Думаю, да.

— Что ж, — ее губы кривятся в грустной полуулыбке, — наконец-то мы нашли то, в чем ты разбираешься лучше меня. Может быть, ты сможешь меня научить.

Я хочу сказать ей, что сделаю все, чтобы она была счастлива, что если бы я мог вычерпать из своей души все крупицы счастья и влить их в ее душу, я бы так и сделал. Я хочу сказать ей, что ее счастье может быть самым важным в моей жизни, потому что она — самое важное в моей жизни.

— Я постараюсь, — говорю я вместо этого, даря ей свою самую очаровательную улыбку. — Надеюсь, ты найдешь во мне достойного учителя.

— Надеюсь, ты найдешь во мне достойного ученика.

Теодора

В канун Нового года Зак велит мне одеться потеплее и везет нас двадцать минут по темным, извилистым проселочным дорогам. Мы паркуемся в ледяной грязи у обочины, и Зак берет меня за руку, чтобы повести по плохо освещенной пешеходной тропе, а затем через тенистую рощу вечнозеленых деревьев, освещая путь фонариком.

— Почему это похоже на место, куда люди приходят, чтобы быть убитыми? — спрашиваю я тихим голосом, придвигаясь ближе к руке Зака, которую я держу в своей.

Он поворачивает голову и отвечает, касаясь губами моих волос.

— Как будто я могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось под моим присмотром.

Когда мы наконец выходим из-за деревьев, то оказываемся на краю, который кажется чем-то вроде обрыва. Под нами огни города светятся, как плотное созвездие желтых звезд. Зрелище потрясающее, захватывающее дух.

Мы устраиваемся на скамейке, прижавшись плечами друг к другу, чтобы согреться. Зак достает бутылку шампанского и два бокала. Напитки в руках, мы сидим и смотрим на сияющий город, раскинувшийся у наших ног. То и дело вспыхивают фейерверки и взрываются в небе внезапной вспышкой света.

— Я не хотел, чтобы ты пропустила фейерверк, — говорит Зак. — Но я подумал, что ты предпочтешь посмотреть на них в тишине и покое.

Мое сердце сжимается в груди. Часть меня сожалеет о том, что я так много рассказывала ему на протяжении всего праздника — та часть меня, которая чувствует себя незащищенной, уязвимой и боится. Но другая часть меня знает, что я не могла никому лучше доверить это драгоценное, печальное знание — часть меня, которая в глубине души знает, что Зак любит меня больше и лучше, чем кто-либо другой в мире.

Я опускаю голову ему на плечо.

— Невероятная история, Блэквуд. Ты просто хотел убедиться, что мы будем как можно дальше от остальной цивилизации, когда закончится обратный отсчет, чтобы никто не смог украсть мой первый поцелуй в этом году.

— Я разумный человек, — говорит Зак. — Я бы предпочел, чтобы это был я, но если ты хочешь подарить свой первый поцелуй в году кому-то другому, то, конечно, Теодора, дорогая, сделай это. Но ты знаешь, что твоя судьба на весь год будет связана с тем, кого ты выберешь, так что выбирай тщательно.

— Если я тебя поцелую, это будет означать, что я застряну с тобой до конца года?

— Ты бы предпочла застрять с кем-нибудь другим?

— Нет, — отвечаю я. Я хочу остаться с тобой до конца года — до конца жизни. Потому что быть рядом с тобой — все равно что стоять под солнечными лучами, и потому что я не верю, что рядом с тобой мне могут причинить вред. Потому что расставание с тобой будет похоже на вырывание сердца из груди, а каждый разрыв сердечной струны — на собственную смерть.

— Думаю, нет, — вздыхаю я.

Мы пьем в тишине, наблюдая за фейерверками, вспыхивающими в воздухе под пологом белых звезд. Алкоголь согревает меня изнутри, достаточно сильный, чтобы вызвать в голове приятное жужжание, но не настолько сильный, чтобы голова закружилась.

— Ты собираешься принимать решения на следующий год? — спрашивает Зак.

— Только одну. Выиграть приз в конце программы "Апостолы" и наконец-то доказать свое интеллектуальное превосходство над тобой.

— Ты и так по литературе успеваешь больше, чем я.

— Это еще ничего не гарантирует. Ты как-нибудь догонишь.

— Я ценю твое доверие ко мне, мой дорогой заклятый враг. — Он прижимается губами к моей макушке в мимолетном прикосновении, как будто не осознавая, что делает. — А что, если моя новогодняя резолюция также заключается в том, чтобы выиграть премию Апостолов и заявить о своем интеллектуальном превосходстве над тобой?

— Тогда, полагаю, мы поступим так, как поступали всегда: сопоставим наши воли и позволим судьбе определить победителя.

— Да, полагаю, что так. — Его голос низкий и задумчивый. — Какая честь для меня, Теодора Дорохова, быть вашим противником. Если бы я сам создал вас в лаборатории, то не смог бы создать более совершенного противника.

Искренность этого внезапного заявления напоминает мне о том, как я впервые увидела его, как он напомнил мне иконы святых в Смольном соборе.

Может быть, именно эта ассоциация заставила меня вдруг пролепетать: — Я солгала тебе. Я никогда не целовалась с Лукой.

Он поворачивается так внезапно, что моя голова чуть не падает с его плеча. В далеком свете фейерверков я вижу, как взлетают его брови.

— Ты никогда не целовалась с Лукой?

— Нет. Я солгала. Я была… ну ладно, я была мелочной.

Он замолкает на мгновение и медленно качает головой. — Ты попросила его солгать об этом?

— Нет, конечно, нет. Я ему не доверяю. Он мне вообще не нравится.

— Однако он подтвердил твою ложь.

— Это меня не удивляет. Я думала, что он может.

— Меня это тоже не удивляет. — На губах Зака появляется ухмылка, медленная и злая, как блеск лезвия ножа. — Ну что ж, он все равно заслужил то, что получил.

— Что он получил?

— То, что он получил. — Внезапно Зак опускает свой стакан и поворачивается ко мне лицом. Он берет мои щеки в свои руки, притягивает меня к себе и заглядывает в глаза. — Значит ли это, что это был твой первый поцелуй — в тот раз в библиотеке?

— Да, — вздыхаю я, сердцебиение учащается.

— И тебе понравилось?

— Мне понравилось.

Его руки скользят по моим щекам к шее. Его ладони удивительно теплые, несмотря на холодную ночь. — Ты хотела меня? Тогда, когда я тебя поцеловал?

— Я всегда хочу тебя. Я просто не могу получить тебя.

— Почему? — Его рот приблизился к моему, и наши дыхания смешались в теплом тумане. — Какие стены, замки или охранники держат тебя сейчас в плену? Кто вообще может знать?

— Я бы знала, — шепчу я.

— Теодора. Если ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что я тебе не нужен, что ты предпочла бы, чтобы я никогда больше не прикасался к тебе, то скажи это. Скажи это, и я буду уважать твое решение. Единственное, что меня волнует, — это твое желание.

Я открываю рот, чтобы сказать, но ничего не выходит. Мой разум, разбитый на осколки, представляет собой путаницу из столкнувшихся мыслей и воспоминаний.

Суровое лицо отца, когда он спрашивает меня: — Ты знаешь, что такое шлюха, Теодора?

Камилла, в десятом классе, выбегающая из класса, где я застала ее с мальчиком, пристыженная и нераскаявшаяся одновременно.

Закари, в ночь вечеринки на Хэллоуин, признавшийся мне в любви еще до того, как я призналась ему в любви.

Каждая ночь, проведенная в моей постели с закрытыми глазами, с Закари в мыслях и пальцами, двигающимися между ног, внезапный прилив удовольствия и стыда.

Пальцы Закари на моем пульсе, когда он спрашивал меня, не робот ли я в библиотеке, и его горячий и голодный рот на моем.

Постоянная боль в груди, давящее одиночество, черная безысходность, которая поселяется во мне всякий раз, когда я думаю о том, чтобы покинуть Спиркрест и переехать в Россию.

Впервые за долгое время на глаза наворачиваются слезы, возвращая меня к реальности. Настоящие слезы, редкие, как черные опалы. Я сокращаю расстояние между Закари и прижимаюсь губами к его губам.

Мы пропустили отсчет времени до Нового года, и к тому моменту, когда небо взорвалось фейерверком, мы уже целовались. Глубокие, голодные, ноющие поцелуи, как будто мы можем умереть, если остановимся, как будто мы можем умереть, если продолжим.

Зак тянет меня к себе на колени, я обхватываю его шею и целую его сверху, как богиня и ее смертный. Его рот невыносимо мягок, и из его горла вырывается рваный вздох, когда я поддаюсь искушению прикусить его нижнюю губу.

Его руки проникают под одежду, пальцы находят и обхватывают мою талию, а большие пальцы проводят по гребням грудной клетки. Я выгибаюсь дугой, качая бедрами навстречу его твердости, ликуя от доказательства его желания, доказательства того, что он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

Он мог бы попросить меня снять с себя всю одежду, и я, возможно, сделала бы это. Я бы позволила ему взять меня прямо там и тогда, под фейерверками и равнодушными звездами.

Только вот пошел снег. Сначала ничтожные снежинки, которые нерешительно порхают и тают на нашей коже, потом все настойчивее, пока мы не вынуждены расстаться со вздохами разочарования.

Мы едем обратно сквозь густой ливень тяжелых снежинок и вбегаем в дом Зака, смеясь и задыхаясь.

Мы топаем сапогами, освобождая их от снега, и снимаем их, оставляя прямо на полу в атриуме. Зак стягивает с моих плеч пальто и бросает его на пол, оттаскивая меня, когда я пытаюсь его поднять. Он ловит мой рот в поцелуе, пока снимает свое пальто, и мы бежим вверх по центральной лестнице, моя рука в его руке.

Он не ведет меня в мою комнату. Вместо этого он ведет меня по другому коридору, наши шаги заглушает старинный ковер под нашими ногами, пока мы не достигаем двери, которую Зак распахивает и втаскивает меня внутрь.

Я даже не успеваю заглянуть в его спальню, как он захлопывает дверь и поднимает меня на руки. Я встречаю его голодный поцелуй за поцелуем, удивляясь, почему я так долго себя лишала.

Зак усаживает меня на кровать, и мы наконец отстраняемся друг от друга, когда он приподнимается на локтях и смотрит на меня сверху вниз. Его веки тяжелые, а карие глаза темные от желания. Он не улыбается — его лицо имеет то выражение, которое я так хорошо знаю.

Серьезное. Пылкое. Преданное.

Как святой перед богом.

— Не смотри на меня так, — шепчу я, пораженная интенсивностью его взгляда.

— Как я могу не смотреть? — вздыхает он. — Как я могу не смотреть, Теодора? Когда все мои мечты были об этом? О тебе? О том, чтобы моя прекрасная заклятая соперница лежала прямо здесь, в моей постели?

Он ловит мои губы в поцелуе, а затем проводит поцелуем по моей щеке к уху.

— Знаешь ли ты, Теодора, какие сны я видел в этой самой постели? — Его голос — хриплое бормотание. — Сны о том, что я жаждал сделать с тобой — с тобой? Мечты о твоем рте, твоем теле и тысяче разных способов доставить тебе удовольствие?

Я извиваюсь под ним. — Зак, остановись.

Его рот перемещается от моего уха к горлу. Он покрывает мою шею влажными, затяжными поцелуями и останавливается на впадине моего горла. Он поднимает голову и смотрит на меня лихорадочным взглядом.

— Я тебе тоже снился?

В его голосе слышится бормотание.

Я облизываю губы и киваю.

Он берет подол моего свитера, и я приподнимаюсь, чтобы позволить ему снять его. Мы сидим лицом друг к другу, лоб в лоб. Его пальцы находят крошечные перламутровые пуговицы моей шелковой блузки и расстегивают их. Он спускает тонкую одежду с моих плеч, и я позволяю ей упасть.

Я ложусь на спину и расстегиваю брюки, приподнимая бедра, чтобы Закари мог их снять. Мое нижнее белье — простой зеленый комплект, но Закари смотрит на меня так, словно я настолько красива, что у него перехватывает дыхание.

И в его взгляде я чувствую себя красивой.

Я всегда изо всех сил стараюсь быть красивой, но никогда не чувствовала этого так, как сейчас, когда карие глаза Закари путешествуют по моему телу.

Я провожу кончиками пальцев по своей груди и мягко улыбаюсь Закари.

— Тебе нравится мой лифчик? — спрашиваю я, наполовину насмешливо, наполовину для того, чтобы разрядить атмосферу момента.

— Шалфейно-зеленый, — пробормотал он. — Это цвет, который приходит мне на ум, когда я думаю о тебе. — Он наклоняется и целует одну бретельку бюстгальтера, затем другую. — Теперь он навсегда останется цветом моего удовольствия.

Я смеюсь, но смех затихает в горле, когда рот Закари опускается по линии бледной плоти между моими грудями.

— Это прекрасный бюстгальтер, — добавляет он в ответ на мой вопрос, — но его придется снять.

Он снимает его с меня, и когда я пытаюсь прикрыться руками, он целует мой рот, щеку, висок.

— Со мной ты в безопасности, — бормочет он. — Моя прекрасная Теодора. Позволь мне взглянуть на тебя.

Я всегда ожидала, что секс заставит меня нервничать, но это не так. Чистая близость момента потрясает меня до глубины души, заставляет напрячься каждый нерв в моем теле, заставляет сердце неудержимо колотиться в груди.

Позволить Закари смотреть на меня — значит увидеть обожание в его глазах, то, как смягчается его взгляд, как темнеют его глаза от желания. Когда он целует меня, это не жестко и голодно — это неторопливо и нежно.

Он целует мою грудь, словно солнечный свет, касающийся лепестков розы. Влажность струится по мне, словно все мое тело тает, а боль между ног пульсирует. Закари берет в рот один сосок, затем другой, посасывая их оба, пока они не напрягаются под его языком, а мои бедра не подпрыгивают, поднимаясь с кровати по собственной воле.

Я хочу сказать ему, что я готова, что я готова сейчас, но Зак не торопится.

Он облизывает мои соски и проводит линию поцелуев по моей груди, по животу. Он ласкает мою грудную клетку, талию, бедра. Он целует кожу над моими бедрами и так нежно целует меня через трусики, что я вынуждена выгибаться в его руках, ища трения, которое мне так необходимо, чтобы найти свое освобождение.

Когда Зак наконец оттягивает пояс моих трусиков, спуская их с моих ног, я испускаю вздох облегчения. Сейчас, — хочу сказать я. Сейчас.

Я так долго этого ждала… Я даже не представляла, как сильно я этого хочу. Я не представляла, как сильно мне нужны поцелуи Зака, его рот на моей груди, на моем теле — как сильно мне нужно чувствовать его внутри себя.

Однако Зак не реагирует на мою просьбу. Он поднимает мои ноги, чтобы поцеловать коленки и пройтись поцелуями по бедрам, маленькими, нежными, медленными поцелуями, сначала одну ногу, потом другую. Каждый поцелуй — это электрический разряд желания, напоминание об освобождении, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

— Поторопись, — бормочу я, и разочарование заставляет меня броситься на Закари, открыв рот для требования, но он ловит мое лицо в свои руки и целует мой открытый рот.

— Ты знаешь, как долго я ждал этого, как долго я жаждал этого? — Он отстраняется, его глаза буравят меня, не позволяя отвести взгляд. — Я не намерен торопиться — совсем наоборот. Ты замучила меня ожиданием, и теперь я не буду торопиться. Я буду любоваться и целовать каждую частичку твоего великолепного тела; я попробую на вкус все те тайные места, к которым ты никому не позволяла прикасаться. Я встану на колени и буду поклоняться тебе, Теодора, своими руками, ртом и всеми частями тела. — Он толкает меня обратно на кровать и смотрит на меня сверху вниз с жидким огнем в глазах. — А теперь раздвинь для меня ноги, моя жестокая богиня.

Закари

Тело Теодоры — бледная карта, и я наношу на нее поцелуи, как маркеры. Мягкие пики грудей, розовые ледники сосков, кремовые равнины живота и бедер, гребни ребер.

Я помечаю их поцелуями, как исследователь, осваивающий новую землю.

Я не тороплюсь, как и обещал ей, но для меня это тоже пытка. Я настолько тверд, что болит, и моя потребность пожирает меня.

Часть меня — дикая, первобытная часть — не желает ничего, кроме как прижать ее к себе и зарыться в нее, смотреть, как она корчится и дрожит от моих толчков, как ее глаза закатываются к затылку, а рот открывается в диком крике.

Я знаю, что лучше не слушать эту часть меня.

Теодору не нужно ломать — ее нужно соблазнять. Ледяная королева в моей постели может разбиться от слишком сильного воздействия, но медленный жар может растопить ее.

Когда мой рот наконец-то оказывается между ее ног, я поднимаю взгляд и вижу, как ее губы раздвигаются в беззвучном крике. Ее пальцы впиваются в мою кровать, все ее тело дрожит. Ее волосы золотой вуалью рассыпаются по кровати, а щеки и грудь заливает яркий румянец.

Видеть Теодору в таком виде — зрелище одновременно божественное и непристойное, как будто у меня под губами обнаженный ангел.

Но Теодора не ангел, как бы сильно она на него ни походила. Ее киска пульсирует под моим языком, и она такая мокрая, что вскоре ее бедра становятся скользкими. Она восхитительно мокрая и восхитительно отзывчивая. С каждым движением и погружением моего языка ее мышцы подергиваются, бедра выгибаются, изо рта вырывается симфония стонов.

Когда я просовываю в нее пальцы, она сжимается вокруг меня. Она скользкая и такая горячая, что мне приходится игнорировать ощущение, будто мой член упирается в боксеры.

Но она еще не готова. Это ее первый раз, а я большой — больше, чем она может себе представить.

Поэтому я раздвигаю ее, расслабляю, дразню, пока она не начинает стонать, отдавая мне бессвязные команды вперемешку с мольбами и оскорблениями.

— Кто бы мог подумать, что у тебя такой грязный рот, моя Теодора? — говорю я ей, выпрямляясь, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. — Кто бы мог подумать, что за ледяной внешностью скрывается такой восхитительный жар? — Поднеся пальцы к губам, я кладу их в рот, не сводя с нее взгляда и пробуя ее на вкус. — У тебя горький язык, моя дорогая заклятая соперница, но на вкус ты о-о-очень сладкая.

Она резко садится, отталкивая меня и заставляя встать. Сев на край кровати, она хватается за мой пояс и расстегивает его.

— Хватит болтать, раздевайся, — приказывает она.

Я ухмыляюсь. — Я твой слуга во всем и всегда.

Я стягиваю с себя свитер и футболку, затем снимаю брюки, которые Теодора так услужливо расстегнула для меня. Я наблюдаю за ней, пока раздеваюсь, и когда остаюсь в одних боксерах, с удовлетворением наблюдаю, как расширяются ее глаза. Она облизывает губы в нервном жесте.

Подложив два пальца под ее подбородок, я поднимаю ее лицо, чтобы она посмотрела на меня. Ее взгляд не нервничает, когда встречается с моим.

Он пылает голубым огнем полного сгорания.

— Сними это, — говорит она.

Я повинуюсь. Мой член высвобождается, и горло Теодоры вздрагивает, когда она сглатывает.

— О, — говорит она.

— Хочешь потрогать его?

Мой вопрос был скорее дерзостью, чем просьбой, но, конечно, Теодора никогда не отступает перед вызовом. Она обхватывает меня обеими руками. Моя челюсть сжимается, и я подавляю стон в своей груди. Мой член подергивается в ее пальцах.

Сколько раз я фантазировал об этом сценарии?

Реальность гораздо совершеннее, чем все мои фантазии.

Ее прикосновения твердые, но неопытные. Она гладит меня, широко раскрытыми глазами наблюдая, как я твердею под ее прикосновениями. Она поднимает на меня глаза, почти не решаясь, и я киваю ей, каждый мускул в моем теле напрягается.

Потому что почему-то отсутствие у нее опыта так чертовски заводит. Не потому, что я у нее первый, а из-за нее. Из-за ее манящего любопытства, смелости перед лицом этой новой ситуации и того, чего я никогда не смог бы в ней предугадать.

Ее природная чувственность.

Это величайшая ирония судьбы.

Эта холодная, подавленная молодая женщина, эта святая, которая живет нецелованной и нетронутой, должна иметь такую естественную склонность к удовольствиям. Это видно по ее взгляду, по ее движениям. В том, как быстро она учится читать язык моего удовольствия, как она подстраивает каждое движение под мои реакции и двигается так, что мне становится чертовски приятно. В том, как она опускает на меня свой рот, раскрывает малиновые губы, чтобы пососать кончик моего члена, и поднимает глаза, чтобы оценить мою реакцию.

— Тебе нравится? — спрашивает она, улыбаясь, прижимаясь губами к моему дергающемуся члену, и на мгновение я искренне пугаюсь, что могу кончить прямо там и тогда, в этом ее прекрасном рту.

— Мне это даже слишком нравится, ты, восхитительная гребаная соблазнительница.

Мне хватает двух секунд, чтобы взять с прикроватной тумбочки презерватив, освободить его от упаковки и надеть. Затем я обхватываю ее за талию и тащу на середину кровати, опираясь на один локоть и располагая свои бедра между ее.

Наклонившись к ней, я покрываю себя горячей влагой между ее ног. Я надавливаю на ее вход, и она напрягается подо мной, хватаясь за мои руки, впиваясь ногтями в бицепсы.

Я делаю паузу и дышу: — Хорошо?

Она кивает, но ее глаза расширены, а тело под моим телом дрожит.

Я глажу ее по щеке, поглаживая большим пальцем. — Мы можем остановиться, если ты хочешь.

— Нет. — Она качает головой. — Я готова. Пожалуйста.

Она поднимает ноги, сжимая мои бедра своими бедрами. Мой член напрягается, дергается в ее руках. Я так сильно хочу ее, а она такая чертовски мокрая, что было бы так легко вонзиться в нее, зарыться в ее восхитительный жар.

Но я сдерживаюсь. Я прижимаюсь к ней, лежу с ней сердце к сердцу, целую ее рот, а потом шепчу ей на ухо: — Расслабься, Тео.

Скользнув свободной рукой между нами, я ласкаю влажную длину ее киски, крошечный бутон ее клитора. — Дыши для меня, дорогая, и расслабься.

Я медленно надавливаю на нее.

— Я не собираюсь причинять тебе боль. Я никогда не причиню тебе вреда, я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Она расслабляется, и я вхожу в нее еще глубже. Она такая тесная, что я едва могу это вынести. Мой голос становится хриплым, почти срывается.

— Ах, ты так хорошо принимаешь меня, дорогая. Тео. Мой дорогой гребаный противник, я… — Слова сыплются у меня изо рта, как литания удовольствия и желания, когда я проникаю в нее все глубже. — Ты так хороша, я так хочу тебя, я чертовски обожаю тебя, я…

Мои бедра встречаются с ее бедрами, и все, что я чувствую, — это ее горячую влажность вокруг моего члена, ее подрагивающие бедра вокруг меня. Я смотрю на нее сверху вниз: ее щеки пунцовые, голубые глаза — океан желания.

— Боже, ты так чертовски красива. — произношу я с неровным, благоговейным вздохом.

Я начинаю двигаться, потом медленно, давая ей время привыкнуть. Она извивается подо мной, ее горло вздрагивает от каждого нервного вдоха. Ее руки скользят от моих бицепсов к предплечьям, ласкают их, а затем хватают. Я замедляю толчки, и она поднимает на меня глаза.

— Черт… — задыхается она. — Боже, Зак, еще. Мне н-нужно больше. Пожалуйста.

Это все, что ей нужно сказать.

Мое самообладание, и без того державшееся на волоске, срывается.

Тогда я трахаю ее — трахаю со всем отчаянием от того, что не могу заполучить ее для себя, со всеми годами, когда она была на расстоянии вытянутой руки от меня, когда я хотел ее так, как не хотел ничего другого в своей жизни. Я трахаю ее с желанием всех моих снов о ней, всех моих прикосновений к себе, когда я думаю о ней. Я трахаю ее до тех пор, пока она не начинает кричать и впиваться ногтями в мои руки и грудь. Пока она не откинет голову назад, ее тело не оттолкнется от кровати, а бедра не начнут неконтролируемо содрогаться вокруг моих бедер.

Ее удовольствие становится сигналом для меня, и я кончаю с неожиданным криком, глубоко погружаясь в нее.

Прилив удовольствия ошеломляет — он врывается в меня с ужасающей силой, и на мгновение я не могу ничего сделать, кроме как отчаянно выгибаться в Теодоре. Мое лицо утопает в ее шее, и я целую и кусаю ароматную плоть в животном желании пометить ее.

Когда волны моего оргазма отступают, я выскальзываю из нее и выбрасываю презерватив, пока она наблюдает за мной. Она приподнимается на локтях, как будто собирается встать, но я отталкиваю ее назад с хриплым смехом.

— О нет, мой похотливый ангел. Я еще не закончил с тобой.

Ее глаза расширяются, когда я опускаюсь на колени у кровати и хватаю ее за бедра, без усилий притягивая к себе. Положив ее ноги себе на плечи, я целую кремовую кожу ее внутренней поверхности бедер, делая резкий укус, от которого она задыхается. Затем я опускаю свой рот на ее губы, проводя по ним медленными, долгими движениями языка.

Сначала она извивается и стонет, а потом ее бедра становятся мертвенно неподвижными. Я ухмыляюсь ей.

— Да, — шиплю я. — Да, дорогая. Кончи для меня, моя Теодора.

Я ласкаю ее языком и облизываю до тех пор, пока она не начинает пульсировать во мне, пока ее бедра внезапно не сжимаются вокруг моей головы, пока она не упирается в меня, словно пытаясь трахнуть мой рот, пока ее голос не срывается на долгий, умоляющий крик.

Я держу ее бедра неподвижно, заставляя бороться со мной, пока оргазм не омывает ее, пока она не оттаскивает меня от себя, схватив за волосы. Тогда я смеюсь, жестко и дико, и наконец отпускаю ее, обхватываю за талию и переворачиваю нас обоих на середину кровати, а ее — на меня.

Мы долго лежим, затаив дыхание. Я провожу рукой по ее спине, наслаждаясь ощущением того, что ее бедра все еще неконтролируемо дрожат.

Я целую ее макушку, потом плечо, удивляясь тому, как это чудесно — целовать Теодору.

— Почему ты солгала о своем первом поцелуе? — спрашиваю я ее сквозь сонный зевок.

— Мм? — Она поднимает голову с моего плеча и бросает на меня недоуменный взгляд.

— Почему ты солгала тогда, что поцеловала Луку?

Она смеется и берет мою челюсть в руку. — Правду? И это то, о чем ты сейчас беспокоишься?

Ее бедра обхватывают мою талию, влага между ее ног размазывается по моему животу — ощущение, которое заставляет кровь приливать к моему члену.

— Я не волнуюсь, — говорю я ей. — Мне любопытно. Ты же знаешь, у меня пытливый ум.

Она смотрит на меня сверху вниз, ее глаза ищут мои.

— Я солгала тебе, потому что Камилла сказала мне, что поцеловала тебя на заднем сиденье лимузина, и я хотела отомстить.

— Камилла Алави? — спросил я, нахмурившись.

— Я подумала, что если у тебя был мой первый поцелуй, то будет справедливо, если у меня будет твой.

С ленивой улыбкой я переворачиваю нас на своей кровати, прижимаю ее к себе, а мой твердеющий член упирается ей в бедро.

— Ты получила мой первый поцелуй, Тео. Я никогда не целовал Камиллу на заднем сиденье лимузина, да и вообще кого бы то ни было. Но я бы поцеловал тебя на заднем сиденье лимузина.

— Я получила твой первый поцелуй? — спросила она, сверкнув глазами.

— Угу. Все мои первые поцелуи — твои, Тео. Моя первая влюбленность, моя первая фантазия. Мой первый поцелуй. Моя первая любовь. Мой первый раз.

— Твой первый раз? — спрашивает она. — Ты уверен?

— Думаю, я должен знать.

— Наверное, новичкам везет, — пробормотала она.

Я ухмыляюсь. — Или я просто быстро учусь.

— Определенно везение.

— Есть только один способ опровергнуть твою теорию. Исследование на основе данных с помощью практического эксперимента.

— Какие пошлые разговоры, — вздыхает она. С лукавой улыбкой она выгибается, и ее соски скользят по моей груди, посылая кровь к моему члену. — Кто бы мог подумать, что ты такая шлюха, Закари Блэквуд?

— Я не шлюха. — Я смеюсь. — Я твой.

— Ты мой? — спрашивает она, обхватывая меня за шею, в ее незабудковых глазах расцветает нежность.

— Да, мой дорогой противник. Я твой. Отныне и навсегда.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Теодора

Возвращаясь в Спиркрест, я чувствую себя другим человеком.

Не потому, что я потеряла девственность, — я не верю, что секс меняет человека, — и не потому, что я чувствую, будто внезапно постарела. Я всегда чувствовала себя старше своих лет, и секс никогда этого не изменит.

Я чувствую себя по-другому, потому что впервые не чувствую холода, оцепенения или пустоты.

Последние дни каникул, проведенные в тепле Захары, сплетни и игры с Захарой, даже уютные вечера, когда мы делились закусками, наблюдая за тем, как Яков упорно играет в свою видеоигру, несмотря на то что он продолжает умирать, — это были лучшие дни в моей жизни.

Никогда раньше я не понимала, насколько это важно — проводить время рядом с любящими людьми. Как будто попадаешь из холодной, бессолнечной зимы в лето, залитое солнечным светом.

Солнечный свет ласки Захары, то, как она спрашивала у меня совета, ходила со мной на прогулки, сидела и заплетала мне волосы, пока я продолжала читать "Плененную невесту пиратского лорда". Солнечное сияние восхищения Блэквудов, то, как они постоянно вовлекали меня в дискуссии на самые разные темы, словно им было искренне интересно, что я скажу. То, как они беззастенчиво выражали свое одобрение мне, словно Закари привел меня домой в качестве невесты и они были рады принять меня в семью — хотя мы с Закари никогда не выдавали изменившийся характер наших отношений.

От Закари исходила любовь, более насыщенная и теплая, чем солнечный свет, когда он целовал мою шею, когда мы сидели в его кабинете и работали над заданиями, или когда он пробирался ночью в мою спальню, чтобы лечь между моих ног и лизать меня, пока я не захлебывалась стонами и плачем в подушки.

К концу каникул у меня даже сложились самые близкие дружеские отношения с Яковом, учитывая, что он почти не разговаривал, а Закари вел себя как вертлявый сопровождающий, когда он был рядом.

Наше возвращение в Спиркрест было горько-сладким.

В ночь перед возвращением мы с Закари занимались любовью так, как будто не хотели, чтобы она заканчивалась, — медленно, мучительно, отчаянно прижимаясь друг к другу, целуясь так, будто каждый поцелуй мог стать последним. После этого мы лежали в моей постели, положив голову ему на плечо и прижавшись ртом к моему лбу.

— Пожалуйста, — сказала я ему с замиранием сердца, — никому не рассказывай о нас.

— Больше верь в меня, — сказал он. — Я скорее умру, чем предам твое доверие.

Но, конечно, я не учла, как сильно счастье меняет человека. Я вернулась в Спиркрест, чувствуя себя по-другому — потому что исчезло давящее одиночество, потому что ушла мрачная тьма отчаяния, — но я полагала, что эти изменения во мне были только внутренними.

Я ошибалась.

Я понял это в первый же вечер после возвращения, когда в своей спальне распаковывал вещи. За стуком сразу же следует открытие двери, и только один человек, не дожидаясь меня, входит в мою комнату.

— С Новым годом, Несс, — говорю я через плечо.

— С Новым годом, Дора. — Инесса обхватывает меня за шею и целует в щеку. — Как прошли каникулы?

Я поворачиваюсь, чтобы ответить ей, но она сужает глаза и отходит от меня, оглядывая меня с ног до головы.

— В чем дело? — спрашиваю я, окидывая себя взглядом.

На мне выцветшие голубые джинсы, белый шерстяной джемпер и белые кроссовки — ничего необычного.

— Ты выглядишь иначе, — говорит Инесса, глядя на меня с подозрительным выражением лица. — Ты выглядишь… я не знаю. — Она размахивает рукой, пытаясь придумать, что сказать. — Ты выглядишь счастливой.

Я смеюсь. — Ты хочешь сказать, что раньше я выглядела несчастной?

— Очевидно, нет. Не несчастной. Но не такой.

— Какой? — Я сажусь на край кровати, скрещиваю ноги и переплетаю пальцы вокруг одного колена. — Используй слова, Несс. Опиши, что ты имеешь в виду.

Она стоит передо мной, причмокивая губами. — Хм. Вся розовая, мягкая и… не знаю. Кремовая.

— Кремовая? — Я снова смеюсь. — Что это вообще значит?

— Ты завела себе парня во время каникул? — спрашивает Инесса, сузив на меня глаза. — И ты мне не сказала? Мы переписывались каждый день!

— Есть вещи, которыми нельзя делиться по смс, — говорю я, слегка пожимая плечами.

— Ты маленькая шлюха! — плачет Инесса. От этого слова мои внутренности неловко сжимаются, и на секунду моя кровь становится холодной. — Ты же знаешь, что я живу только тобой! Я хочу знать каждую деталь!

Я колеблюсь. Слово "шлюха" неприятно напоминает обо всем том, о чем я избегала беспокоиться, когда была с Закари: о моем отце и обещании, которое он заставил меня дать — что я никогда не позволю никому прикасаться к себе до брака, что я никогда не стану шлюхой.

И то, что он сказал мне после того, как я дала это обещание, — слова, которые неизгладимо впечатались в меня.

— Нарушь это обещание, Теодора, и я буду наказывать тебя за это до конца жизни.

— Что это? — спрашивает Инесса, нахмурившись. — Я не хотела давить на тебя, Дора, мне очень жаль. — Она садится рядом со мной и берет мои руки в свои. — Ты не должна говорить мне ничего, чего не хочешь. Я просто рада, что ты счастлива.

— Нет, нет, — говорю я, переплетая свои пальцы с ее и сжимая. — Ты моя лучшая подруга, Несс, конечно, я хочу тебе рассказать. Я просто нервничаю, вот и все. Мне нужно, чтобы ты поклялась мне, что никому не расскажешь.

Она откидывает назад свои длинные волосы и достает крошечный золотой крестик, который носит на шее.

— Клянусь, — говорит она, берет крестик и целует его.

Хотя я уже давно перестала верить в святых и кресты, Инесса верит преданно, и поэтому меня сразу успокаивает торжественность ее клятвы.

— Ладно, — говорит она, заправляя крестик обратно в топик и беря меня за руки, как делала это раньше, — расскажи мне все, скандалистка!

Я смеюсь. — Откуда ты знаешь, что это будет скандально?

— Потому что ты заслуживаешь того, чтобы хоть раз быть скандальной.

К тому времени, когда я заканчиваю рассказывать, мы с Инессой оба лежим на животе на моей кровати, Инесса подперла подбородок руками, а я зарылся головой в бархатную подушку.

— Это так хитро! — говорит Инесса, пинаясь в мою ногу. — Ты подлый маленький дьявол!

— Я не хитрила! Я не знала, что это случится.

— Врешь, зачем еще ты ходила к нему домой? Чтобы посидеть, поговорить и сделать домашнее задание?

— На самом деле мы и этим занимались, — замечаю я, выглядывая из-за подушки.

— Да, да — между поцелуями, облизыванием и трахом.

— Несс! — кричу я, шлепая ее подушкой.

Она вырывает подушку у меня из рук и отбрасывает ее в сторону. — О, значит, тебе можно, а мне нельзя?

— Я знаю, что ты младше меня, но не могла бы ты постараться быть взрослой в этом вопросе?

— Хорошо, я буду зрелой. — Она выпрямилась и приняла торжественное выражение лица, сцепив пальцы и положив на них подбородок. — Сколько раз он заставлял тебя кончать?

Я разражаюсь смущенным смехом, и на этот раз моя очередь бить по ее ноге. — Как это — быть зрелой?

Инесса поджимает губы и вжимает свое лицо в мое. — Отвечай на вопрос, юная леди.

— Я не знаю, хорошо! Несколько раз — каждый раз, когда мы это делали.

— Каждый раз? — Она отшатывается назад. — Сколько раз ты это делала, грязная девчонка?

— Я не помню, я не считала.

— Нет, я уверена! Ты, наверное, сбилась со счета.

Я смеюсь и закатываю глаза. — Ты такая нелепая. В любом случае, я рассказала тебе все, как ты просила, так что теперь твоя очередь рассказать мне о своих каникулах.

— Ты с ума сошла? Ты даже не рассказала мне никаких подробностей!

— Я дала тебе гораздо больше, чем ты заслуживаешь. — Я наполовину спихнула ее с кровати. — Ты не получишь больше никаких подробностей, так что иди уже.

— Ладно, ладно. — Она садится, а потом вздыхает, и выражение ее лица становится более серьезным. — Хорошо, но искренне. Ты была, ну знаешь. Осторожна?

— Конечно. — Я прячу лицо в ладонях. — Нам действительно нужно поговорить об этом, Несс?

— Да, нужно. Я сомневаюсь, что ты рассказала кому-то еще, и это накладывает на меня ответственность.

— Успокойся, — смеюсь я, тыкая ее в руку, — ты не моя мать.

— Нет, скорее твоя богатая, горячая, одинокая тетя. — Она ловит меня за одну руку и сжимает. — Ты знаешь, что я люблю тебя, Дора. Я просто хочу, чтобы для тебя было лучше. Я рада, что ты была осторожна. — Она смотрит на меня, ее серые глаза буравят меня. — И ты счастлива?

Мое сердце учащенно забилось, а на щеках появился румянец. Я честно отвечаю ей. — Думаю, да, Несс.

— Тогда это все, что меня волнует. — Она улыбается и целует меня в щеку. — Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо в этом мире, ты знаешь это?

— Прекрати, — говорю я, но в груди становится невыносимо тепло, а глаза щиплет, хотя я не могу плакать.

— Я серьезно, — говорит Инесса. — Я люблю тебя, Дора.

— Я тоже тебя люблю.

Закари

Когда за день до возобновления занятий мы все собираемся в общей гостиной, среди Молодых Королей царит напряженная атмосфера. Лука Флетчер-Лоу, явно оправившийся от отравления и обладающий грацией падающего метеора, передает бутылку смехотворно старого виски и поднимает свою любимую тему.

Ставка.

— К черту пари, — говорит Эван. Его обычно солнечное выражение лица практически исчезло. Под глазами залегли тени, а лицо превратилось в одну большую хмурую гримасу. — Это было глупо с самого начала.

— Никто еще не включил твою Софи в список, если ты из-за этого так переживаешь, — усмехается Лука.

— Софи слишком хороша для твоего списка дерьма.

— Ты имеешь в виду, что она слишком хороша, чтобы спать с тобой.

— Отвали, Лука.

Лука смеется: страдания Эвана явно не приносят ему ничего, кроме радости. Ублюдок практически сияет, когда он поворачивается к Севу. — А ты, Сев? Завоевал что-нибудь в отпуске, пока жил на юге Франции?

— Я помолвлен, — с большим достоинством отвечает Сев.

В отличие от Эвана, он, кажется, в прекрасном настроении, но это, похоже, не делает его более отзывчивым на вопиющие попытки Луки создать хаос и драму.

— В любом случае, отвалите от моего гребаного дела, — добавляет он, сделав глоток виски. — Я работал над этим годами. Половина имен в этом списке появилась благодаря мне. Мне можно сделать перерыв.

— Но зачем тебе перерыв? — спрашивает Лука, вскидывая бледную бровь. — Твоя невеста взяла тебя за поводок?

— Я бы чертовски хотел, — говорит Сев.

Я громко смеюсь, восхищаясь его честностью.

— Жалко, — насмехается Лука, качая головой.

— И какой вклад ты внес в ставку за последнее время, Лука? — спрашиваю я с ухмылкой. — А как насчет твоих завоеваний?

Известно, что он затаскивает девушек в постель, потому что он Молодой Король, но он не способен удержать их там дольше одной ночи. Что бы он с ними ни делал, они убегают в горы.

Кажется, его это не беспокоит. Он поворачивается ко мне, снова устраиваясь в своем кресле, темная кожа которого контрастирует с тусклой бледностью его белокурых волос.

— По крайней мере, я внес свой вклад в спор, епископ Блэквуд. — Он отвечает на мою ухмылку одной из своих — а ухмылки Луки подобны холодному блеску стали. — Ты все еще девственник?

— Ты все еще хладнокровная змея?

Он смеется, но это скорее резкий смешок. — В последний раз, когда я проверял.

Я закатываю глаза и потягиваю виски. Моя нога нетерпеливо подпрыгивает, и я понимаю, как сильно мне не хватает Теодоры.

Жизнь с ней — это то, к чему я мог бы легко привыкнуть. Кормить ее банановыми оладьями на завтрак, целовать в шею, когда она наклонялась, чтобы написать в тетради, даже просто лежать рядом с ней в Голубой гостиной, слушая, как она читает эту дурацкую книгу про пиратов, пока Захара заплетает золотые волосы в косы.

Я слишком быстро привык к этой жизни, и теперь, когда она закончилась, я скучаю по ней, как скучают по конечности, ее отсутствие — постоянное напоминание о том, чего у меня больше нет.

Мои глаза встречаются с глазами Якова. Он сидит в кресле, перекинув ноги через подлокотник, и смотрит на свой телефон. Он поднимает глаза, когда мой взгляд падает на него, и наши взгляды ненадолго встречаются.

Он садится, убирая телефон в карман.

— Пойду закурю, — ворчит он, поднимаясь на ноги. Он поворачивает свое большое тело, хрустя костями в позвоночнике. — Сев, хочешь пойти с нами?

Сев качает головой и отмахивается рукой, на которой блестят кольца. — Нет, чувак, я пытаюсь бросить. Это грязная привычка.

— Кто сказал? — спрашивает Яков.

— Моя жена, — говорит Сев.

— Романтичный ублюдок, — ласково говорит Яков.

Яков проявляет примерно столько же эмоций, сколько кирпичная стена, но он всегда был нежен, когда дело касалось Сева. Моя теория заключается в том, что Яков в душе рыцарь, а длинные ресницы и драгоценности Сева каким-то образом обманули мозг Якова, заставив его относиться к нему как к девушке.

— Я пойду с тобой, — говорю я.

— Ты даже не куришь, — замечает Лука.

Я игнорирую его и следую за Яковом к двери.

— Теодора! — Лука зовет меня следом, и я останавливаюсь в дверях. — Значит, я добавляю ее в список?

— С чего бы это?

— Я просто спрашиваю.

— Ее имени не место в твоем дурацком, бессмысленном списке, — огрызаюсь я. — И никого это не волнует, кроме тебя. Перестань позориться.

— Я добавлю ее на всякий случай, — говорит Лука с режущей улыбкой. — Поскольку вы двое обязательно когда-нибудь трахнетесь.

Очевидно, что он хочет от меня реакции, как и от Эвана. Но я не дам ему такого удовольствия. Он этого не заслуживает.

Я отмахиваюсь от него и выхожу из комнаты, размышляя, стоит ли мне еще раз навестить олеандровое дерево в оранжерее.

— Почему мы снова подружились с Лукой? — спрашиваю я.

Яков прислонился к стволу ивы, а я стою на краю одного из старых заброшенных фонтанов, мрамор которого наполовину скрыт под зарослями мха и кустарника.

Якову не нужно было заходить так далеко на территорию, чтобы найти место для курения: он и так курит, где ему вздумается.

Тем не менее свежий воздух и зелень вокруг освежают после недели снега, которая только что прошла.

— Не знаю. — Яков засовывает сигарету между губами и прикуривает. — Он богат как черт?

— Мы все богаты, как бляди.

— Вы все богаты, как бляди. — Яков издаёт рычащий смешок. — Мой дом — дерьмовая квартира в Чертаново, а ты живешь в гребаном дворце.

Я приостанавливаюсь посреди круга, который осторожно обхожу вокруг фонтана, и смотрю на Якова. Он встречает мой взгляд ровным взглядом.

Я выдерживаю его.

— Что тебе сказала Захара? — спрашиваю я.

Он выдыхает струйку дыма. — Сказала, что наговорила тебе гадостей, которых не должна была.

— Она не хотела.

Он улыбается, что делает его похожим на оскалившегося волка. — Это не было секретом. Вы двое. Такие чертовы британцы. Какая разница, где я живу?

— Тогда почему ты ничего не сказал?

Он пожимает плечами. — Ты никогда не спрашивал.

— А Захара спросила?

— Ха. Нет. Одолжила мой телефон и подглядывала. Маленький гребаный шпион. Хотя из нее получился бы хороший агент ФСБ.

Хотя я потрясен действиями Захары, я также не удивлен. Удивительно, что Яков еще не убил ее. На его месте я бы это сделал, но, возможно, он более терпелив, когда дело касается выходок избалованных богатых девочек.

— Как Париж? — спрашиваю я.

Он машет рукой. — Шумно. Хотя отель был хороший. Еда была чертовски вкусной.

Я смеюсь. — Ты любишь французскую кухню, Яков? Никогда не знал.

— Да. — Он издал сухой, грубый смешок. — Я чертовски люблю petit four.

— Что " petit"?

Он протягивает руку с большим и указательным пальцами на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга, чтобы показать что-то маленькое. — Ну, знаешь. Крошечные пирожные.

Я смотрю на него, совершенно ошарашенный. — Правда?

— Мм.

Я пытаюсь представить себе Якова во весь рост, с его татуировками, синяками, скобками и большими черными ботинками, держащего в руках крошечную, нежную тарталетку с клубникой, и качаю головой от этой нелепой картины.

— Спасибо, что присматриваешь за Захарой, — говорю я вместо этого. — Я беспокоюсь о ней.

— Ничего страшного, — говорит Яков. Он укоризненно смотрит на меня. — Как все прошло с твоей женщиной?

О, как бы я хотел, чтобы она была.

— Она не моя женщина, — говорю я без обиды. Не в силах сдержать улыбку, появившуюся на губах, я продолжаю обводить круг вокруг фонтана, осторожно переступая через колючки и мокрый лишайник. — Все прошло хорошо.

Я показываю на него. — Она сказала, что ты нравишься всем в Спиркресте.

Яков смеется. — Хах.

Он откидывает голову назад и смотрит на меня своими глазами, сузившимися до черных щелей. — Но только не ей.

Он затягивается сигаретой и выдыхает ее. — Судя по тому, как вы двое смотрели друг на друга, я сомневаюсь в том, что являюсь конкурентом.

Его намек понятен — как и обещание, которое я дал Теодоре.

— Думаю, ее семья религиозная, — говорю я, уклоняясь в сторону осторожной правды. — Как бы сильно я ее ни любил — как бы сильно она ни любила меня — я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь быть вместе.

Это ложь, за которой скрывается горькая правда.

Мы с Теодорой никогда не говорили о том, какими будут наши отношения теперь, когда мы вернулись в Спиркрест. Несмотря ни на что, я знаю, что никогда не стану для нее чем-то большим, чем секрет. И я могу принять это. Я могу принять это, веря в то, что будущее будет другим, что судьба не будет постоянно разлучать нас — что Теодора однажды сможет сама сделать выбор.

— Да. — Яков мрачно кивает. — Ее отец — мудак. — Он докуривает сигарету и затаптывает окурок. — Жаль, парень. У вас с ней милые отношения.

— Мило?

Я поднимаю брови, пораженный тем, что услышал это мягкое слово в его волчьей пасти.

Он хмурится.

— Ты имеешь в виду милые, как твои маленькие французские пирожные? — спрашиваю я, отступая от края фонтана.

— Несчастный ублюдок. — Он ухмыляется и обнимает меня за плечи. — Давай выпьем наши печали вместе.

— У нас завтра занятия, — замечаю я.

— И что? — Он пожимает плечами, оттаскивая меня. — Завтрашние проблемы останутся на завтра.

Теодора

Следующий месяц — это шквал работы. Нужно выполнить курсовую работу, написать бесконечное количество эссе и, конечно, надвигаются сроки подачи документов в университет.

Я заполняю их безукоризненно и подаю раньше срока. Это горько-сладкое чувство: подавать документы на курсы и в университеты, в которых я бы с удовольствием училась, с единственной целью — скрыть тот факт, что я туда не поеду. Быть одной из самых успевающих учениц в школе — это обоюдоострый меч: мистер Шоукросс, наш староста года, лично следит за моими заявлениями. Если я не подам заявление, мне будут задавать вопросы, и в дело может вмешаться сам мистер Эмброуз. Этого я допустить не могу.

Время, проведенное в поместье Блэквудов, научило меня кое-чему важному.

Счастье, которое, как я думала, всегда будет для меня недостижимым, находится в пределах досягаемости.

Просто я не могу хранить его вечно.

Но если я могу удержать его, хотя бы на время, хотя бы сейчас, то я это сделаю.

Я буду цепляться всеми силами.

И именно так я решила поступить с тем, что осталось от моего пребывания в Спиркресте.

Счастье — это позволить себе погрузиться в учебу, наслаждаться ею. Это значит сидеть с Заком в библиотеке в свободное время и позволять ему уговаривать меня есть. Это значит позволить себе прислониться к нему, когда мы оба работаем бок о бок, или позволить ему накинуть свой блейзер, еще теплый от его тела, на мои плечи, когда мне холодно. Это значит позволить ему заманить меня в тень под деревом, когда он провожает меня обратно в здание для девочек шестого класса, и поцеловать его, задыхаясь от холодного ночного воздуха.

Для остального мира мы точно такие же, какими были всегда. На уроках литературы наши дискуссии такие же жаркие и спорные, как и всегда. На собраниях апостолов мы спорим, как враждующие политики в палате лордов, разрывая идеи друг друга словесными когтями.

Хуже всего — вечеринки. Манящая близость в сочетании с низким освещением, громкой музыкой и жгучим алкоголем в наших венах — это смертельный коктейль из риска и соблазна. Самый безопасный подход — держаться подальше друг от друга, но это практически невозможно.

Мы неизбежно возвращаемся друг к другу.

Тогда воздух между нами превращается в электричество, которое бьет по коже, превращаясь в медленную, неумолимую пытку. Наши тела хотят соприкоснуться, наши рты хотят встретиться, но мы не можем.

Поэтому мы делаем то, что у нас получается лучше всего. Мы спорим, дискутируем и ссоримся.

Любая тема подойдет, и даже когда мы заканчиваем разговор на согласной теме, Зак берет на себя роль адвоката дьявола. Что угодно, лишь бы наш разговор продолжался, лишь бы оправдать то, что мы так близко.

Все, что угодно, лишь бы мы сохранили хоть какие-то остатки самоконтроля.

После каникул проходит полмесяца, и кажется, что они еще короче: последний месяц превращается в бесконечную череду изнурительных экзаменов. К этому моменту в программе "Апостолы" нас осталось всего четверо. Все, включая меня, измотаны и вымотаны.

Поэтому, конечно же, Молодые короли устраивают вечеринку. Они всегда устраивают вечеринки сразу после экзаменов — вероятно, чтобы дать выход накопившемуся стрессу. Послеэкзаменационные вечеринки обычно начинаются медленно и вяло, а затем переходят в насилие или разврат — или и то, и другое.

Возможно, именно поэтому я позволила Камилле Алави выбрать для меня наряд.

Обычно я придерживаюсь своей коллекции бледных платьев и сохраняю естественный и консервативный макияж. Мое присутствие на таких вечеринках — формальность, и я слежу за своим внешним видом. Но в этот раз все по-другому.

На этот раз я иду на вечеринку, чтобы развеяться.

Стресс от экзаменов и программы "Апостолы", конец моего пребывания в Спиркресте, который становится все ближе, и сдерживаемое напряжение от того, что я всегда так близко к Закари и не могу ничего сделать — все это достает меня.

Мне кажется, что моя кожа горит и нужно найти способ погасить пламя, если я не хочу превратиться в кучку пепла.

— Вот это, — говорит Камилла, доставая из шкафа платье. Он так забит, что ей приходится физически протискиваться сквозь одежду, чтобы извлечь платье. — Я умирала от желания увидеть тебя в этом, Тео.

Я поднимаю взгляд с кровати, на которой сижу, пока Роза закручивает свободные волны на концах моих волос.

— Красный — не мой цвет, — говорю я, глядя на платье, которое Камилла с триумфом протягивает мне.

— Но он мог бы быть, — говорит она. — Поверь мне.

Она взмахивает рукой. — Я видела его в видении.

Я с сомнением смотрю на нее. — Видение?

— Поверь мне, — повторяет она.

Причесавшись, я встаю, и Камилла, не теряя времени, стягивает с меня шелковый халат. Она бросает взгляд на мое нижнее белье — простой бледно-голубой комплект — и качает головой.

— Тебе придется отказаться от нижнего белья ради этого платья.

— Я не собираюсь выходить на улицу без нижнего белья.

— Линии трусиков — это модно, — замечает Роза с кровати, на которой она сейчас лежит.

— Надень платье, — успокаивающе говорит Камилла, — а потом решай.

Она помогает мне влезть в платье, прохладный атлас скользит по моей коже, как вода. Я поворачиваюсь к зеркалу, но она останавливает меня рукой.

— Подожди, — говорит она. Она наливает три неаккуратные рюмки и раздает их. — Так, девочки. Выпиваем за удачу на счет три. Раз, два, три.

Я выпиваю свою рюмку, больше для того, чтобы успокоить нервы, чем для чего-то еще, и морщусь от жжения алкоголя и вкуса текилы. Ненавижу текилу.

— Хорошо, можешь взглянуть.

Я поворачиваюсь к зеркалу. Платье простого А-образного фасона, но шнуровка на спине расположена низко, почти до бедер, а юбка настолько коротка, что останавливается прямо на верхней части бедер.

— Видишь? — говорит Камилла, упираясь подбородком в мое плечо. — Я говорила тебе, что красный может быть твоим цветом.

Иногда Камилла бывает лгуньей, но не в этот раз.

Цвет платья — глубокий, сочный красный цвет граната — идеально оттеняет мою кожу. Благодаря кружеву платье обнимает мою талию и бедра, а короткая юбка удлиняет ноги.

Я поворачиваюсь, любуясь собой и удивляясь тому, насколько я изменилась. Моя первая мысль — реакция Закари, и я чуть не подпрыгиваю, когда Камилла смеется и говорит: — Не могу дождаться, когда увижу лицо Закари Блэквуда, когда он увидит тебя.

А Роза злобно хихикает. — Это будет лицо века.

Камилла с нетерпением кивает.

— Епископ Блэквуд наконец-то сломается. — Она шевелит бровями в мою сторону. — Ну же, Тео, сбрось трусы, девочка. Разве ты не хочешь немного свести его с ума?

— Вы двое такие незрелые, — говорю я.

Но когда позже мы отправляемся на вечеринку, на мне нет нижнего белья.

Когда он наконец-то видит меня, Закари не дает мне и трещины на лице, не говоря уже о трещине на лице века. Он просто поднимает бровь и наклоняет голову, словно задавая немой вопрос.

Я поднимаю свой бокал за него через толпу. На этот раз вечеринка проходит в часовне — один из Молодых Королей, должно быть, дал солидную взятку, чтобы заполучить ключ.

Кажется, что немного кощунственно напиваться и танцевать под громкую, пульсирующую музыку под пустым взглядом статуй святых, освещенных свечами, но это, похоже, никого не останавливает.

Камилла тянет меня за собой, и я теряю Закари из виду.

— Забудь о нем! — кричит она мне в ухо сквозь музыку. — У него все равно палка в заднице. Давай найдем симпатичных мальчиков, с которыми можно потанцевать.

Я неохотно следую за ней и пользуюсь возможностью сбежать, когда замечаю, что на алтаре скопились напитки. Там я натыкаюсь на громадную фигуру и смотрю в пару узких темных глаз.

— Привет, — говорит Яков Кавинский.

— Привет, Яков. — Я опускаю взгляд. — Что будешь?

— Водку, — говорит он. Он протягивает мне бутылку. — Хочешь?

— А с чем ты ее смешиваешь?

Он смеется, но не отвечает, как будто я только что рассказала анекдот.

— Ты просто пьешь ее?

Он пожимает плечами. — Ты не хочешь?

— Дай мне бутылку.

Он дает мне ее, и я пью, а потом с гримасой отдаю ему бутылку обратно. — Боже, какая гадость.

— Да. — Он ухмыляется.

Позади него я замечаю Камиллу, которая хмурится, оглядываясь по сторонам — возможно, в поисках меня и напитков, которые я обещала принести. Пригнувшись за Яковым, я использую его как барьер.

— Кого ты избегаешь? — спрашивает он.

— Мою подругу Камиллу, она… она хочет потанцевать.

— Тебе не хочется танцевать?

— Не очень. А тебе?

Яков пожимает плечами. — Чаще всего мне просто хочется размозжить себе череп о камень.

Тут я понимаю, что он пьян.

— Тогда кто может быть телохранителем Захары? — говорю я, надеясь сбавить тон.

— Она найдет какого-нибудь другого тупого ублюдка, который будет ходить за ней как собачка.

— Ты не тупой ублюдок, Яков.

— Да. — Он издаёт рычащий смешок и делает глоток водки.

Я хватаю его за руку и начинаю тянуть в сторону танцующей толпы. — Давай, Яков, взбодрись. Жизнь становится лучше.

— Иногда становится хуже.

Я замираю и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он ухмыляется безрадостной ухмылкой, от которой у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

— Мы в одной лодке, Дорохова, направляемся в один и тот же ад. — Он внезапно обхватывает меня за шею, едва не отправляя на пол. — Давай. Давай потанцуем, как обреченные ублюдки.

На этот раз, когда он протягивает мне бутылку водки, я делаю глубокие, долгие глотки.

Яков Кавински танцует, как сумасшедший, под саундтрек, который слышит только он, и который, я уверена, должен состоять только из хэви-метала и криков проклятых.

Сначала это немного пугает, а потом просто забавляет. Я подражаю ему, размахивая руками и трясясь, как сумасшедшая. Он смеется, запрокидывая голову назад, и я тоже смеюсь.

Затем между нами появляется темная тень.

— Веселитесь, вы двое?

Закари одет во все черное, верхняя пуговица его рубашки расстегнута. Его волосы безупречны, а на красивом лице застыло строгое выражение.

— Епископ Блэквуд, добро пожаловать. — Я обхватываю его за шею и прижимаюсь к нему всем телом. — Ты должен потанцевать с нами.

— О, так вот что вы двое делаете? Танцуете? — Тон Закари язвителен, но он кладет руку на низ моей спины, запутывая пальцы в шнурках. — Потому что вы двое выглядите так, будто сражаетесь с демонами.

— Я танцую, — хрипло кричит Яков в такт музыке. — Не боритесь с моими демонами — они уже победили.

Закари бросает взгляд на бутылку водки в руке Якова. — Ясно.

— Тебе нравится мое платье? — спрашиваю я у него на ухо.

— Ему нравится твое платье, — отвечает Яков. — Поверь мне.

— Ты пьян, — вздыхает Закари. Он переводит взгляд с Якова на меня. — Вы оба пьяны.

— Я немного навеселе, — признаю я.

— Я абсолютно трезв, — говорит Яков. — Скажи своей женщине, что тебе нравится ее платье, Блэквуд, черт возьми.

— Я не его женщина, — поспешно говорю я, отстраняясь от Захара.

— Мне нравится твое платье, — говорит Закари. Он загибает палец и тянет за одну из моих бретелек. — На самом деле я его обожаю.

Я бросаю на Якова обеспокоенный взгляд, пораженная внезапным страхом, что он знает больше, чем должен, но он берет обе головы — мою и Захара — в свои большие руки, наклоняется вперед и очень серьезно говорит: — Вам двоим действительно стоит когда-нибудь потрахаться.

А потом с раскатистым смехом топает в толпу.

— Ты ему не сказал, — говорю я Закари с некоторым удивлением.

— Конечно, нет. Я не сказал ни одной живой душе.

— Ты действительно хороший человек, Закари Блэквуд. — Я вздыхаю, придвигаясь к нему ближе. — Настоящий святой.

Он сжимает челюсть. — О, если бы ты знала характер моих мыслей сейчас, моя Теодора, ты бы поняла, что я далеко не святой.

Я медленно поворачиваюсь, двигаясь в такт музыке, и тереблю пальцами подол юбки. — И какова природа этих мыслей?

Зак берет меня за бедра и толкает в себя сзади, твердая выпуклость давит на меня, давая понять характер его мыслей.

— Ты играешь в опасную игру, — пробормотал он мне на ухо. — Я не святой, Теодора, поверь мне, когда я говорю это.

Затем он отталкивает меня и поворачивает лицом к себе. Его глаза лихорадочно блестят, когда он наклоняется и тихо говорит со мной.

— Один из нас должен уйти прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что мой самоконтроль держится на волоске, и я подозреваю, что ты можешь быть голой под своим маленьким красивым платьем. — Он поправляет одежду, мышцы на его челюсти подергиваются. — Так что если ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь, посреди вечеринки, на всеобщее обозрение, то я предлагаю одному из нас уйти сейчас.

Закари

Я успеваю дать Теодоре пятнадцатиминутную фору, прежде чем выхожу вслед за ней.

Холодный ночной воздух мало помогает охладить жгучий жар моей кожи, и я перехожу на бег. Я догоняю ее на главной тропинке, вдоль которой растут березы, и обнимаю за талию, зарываясь лицом в ее душистые волосы.

— Пойдем, — стону я, беря ее за руку.

Мы доходим до первого класса, который находим в Старом поместье. Ключи дрожат в моей руке, когда я отпираю дверь, и я захлопываю ее за нами. Как только я это делаю, Теодора оказывается на мне, ее руки обхватывают мои плечи, а ее рот приникает к моему.

У нее вкус водки и малины.

Этот вкус вызывает привыкание, и я знаю, что больше никогда не смогу пить водку, не думая о ее поцелуе.

Я притягиваю ее к себе, осыпая ее рот жадными поцелуями, и несу ее к учительскому столу, подпирая его краем. Когда я отстраняюсь, она смотрит на меня, ее рот открыт, влажный и розовый.

— Подними юбку, — приказываю я ей.

Она закусывает нижнюю губу и медленно поднимает юбку. Пунцовая ткань делает ее еще бледнее, в темноте неосвещенной комнаты она почти светится.

— Без нижнего белья, Теодора?

— Оно не подошло к платью, — объясняет она со смехом в голосе. — Модный трюк.

— А для чего было нужно это платье, если не для того, чтобы довести меня до безумия?

— Чтобы поставить тебя на колени, — отвечает она. — Конечно.

Так я и делаю. Я встаю на колени и зарываю голову между ног Теодоры, пируя на ней, пробуя сладкий нектар между ее бедер, пьянящее доказательство ее желания для меня. Она невероятно отзывчива, каждое движение моего языка вызывает у нее дрожь и хриплые крики.

Это самое захватывающее ощущение, которое я когда-либо испытывал, — ощущение того, что я доставляю Теодоре удовольствие.

Это своего рода власть, единственная власть, которую я когда-либо мог надеяться иметь над ней. Это сила, которую я держу в своем языке, в своих пальцах, сила, которую я использую, чтобы подвесить ее прямо над краем обрыва. Когда она замирает, ее дыхание перехватывает в горле, а пальцы хватаются за край стола, ощущения становятся почти ошеломляющими. Она кончает мне в рот с криком, полным шока и удовольствия, и я не даю ей до конца отойти от оргазма, отчаянно желая ощутить его вместе с ней.

Вскочив на ноги, я переворачиваю ее так, чтобы она оказалась лицом к столу. Она по собственной воле опускается на пол, растопырив пальцы, и наклоняет бедра навстречу мне в молчаливом приглашении. Я надеваю презерватив и ввожу себя в нее. Она вся мокрая, и я издаю стон, когда вхожу в нее одним толчком, заставляя себя сделать паузу, чтобы дать ей привыкнуть.

Сначала это жесткий, отчаянный трах, когда я беру то, чего так долго жаждал, беру то, что нужно мне больше, чем воздух. А потом я опускаюсь на нее, переплетая свои пальцы с ее пальцами на столе. Ее голова поднимается, устраиваясь в ложбинке между моим плечом и шеей, наполняя мои чувства ароматом ее волос.

— Мне так хорошо, — прошептала она, выгибаясь во мне. — О Боже, Закари, пожалуйста… так хорошо.

Я кончаю, содрогаясь от неожиданности, и из моего горла вырывается прерывистый крик. Мои толчки сначала становятся все более неистовыми, а потом и вовсе прекращаются. Мы долго лежим, прижавшись к столу, пока я размягчаюсь внутри нее, а когда я пытаюсь встать, пальцы Теодоры сжимают мои.

— Нет, — шепчет она. — Еще одну минуту. Пожалуйста.

С хриплым смешком я прижимаюсь к ней и целую ее голову в волосы.

— Было бы удобнее, если бы мы лежали в кровати, — замечаю я.

— У нас нет кровати, — отвечает она.

— Нет. Но когда-нибудь будет. У нас будет квартира, спальня и кровать, где мы сможем заниматься сексом столько, сколько захотим, а потом обниматься вдвое дольше.

Тело Теодоры напрягается подо мной, и я хмурюсь, думая, не собирается ли она оттолкнуть меня. Но она этого не делает.

Мы долго лежим, потом приводим себя в порядок, и я провожаю ее обратно в здание для девочек. Мы желаем друг другу спокойной ночи и расстаемся, но на всю оставшуюся ночь в моей груди поселяется странный груз необъяснимого страха.

Когда я в следующий раз вижу Теодору на нашем обычном месте в библиотеке, она приветствует меня быстрой улыбкой, которая сразу же настраивает меня на нужный лад.

— Ты уже начал выполнять задание мистера Эмброуза по Гегелю? — Она качает головой и потирает лоб. — Это должно быть худшее задание по Апостолам.

— Значит, ты не фанат Гегеля? — спрашиваю я легким тоном, устраиваясь рядом с ней.

Она показывает на стопку книг на столе рядом с ноутбуком. Она достаточно высокая, чтобы быть выше ее головы. — Это все чтение. И оно такое плотное. Я действительно не знаю, как я найду время.

— Не хочешь ли посотрудничать?

— Сотрудничать с тобой? — Она сужает глаза. — Я не знаю, доверяю ли я тебе. — Я открываю рот в скандальном порыве, и она спешит добавить: — В академическом плане, то есть. Я не знаю, могу ли я доверять тебе в академическом плане.

— Я достаточно хорош, чтобы затащить тебя в постель, но недостаточно хорош, чтобы помочь тебе с заданием?

Она обеспокоенно оглядывается по сторонам, а когда убеждается, что нас никто не слышит, наклоняется ко мне и говорит, понизив голос: — Это потому, что я доверяю тебе, что ты заставишь меня кончить, но не доверяю тому, что ты готов сделать, чтобы победить меня.

Я разразился откровенным смехом, польщенный и позабавленный ее честностью.

— Теперь, когда нас всего четверо, конкуренция жесткая, — признаю я, открывая ноутбук.

— Именно.

— Ну, если я не могу помочь тебе с чтением, то не хотела бы ты хотя бы взглянуть на мои записи?

Она колеблется, глядя на экран моего ноутбука. Я открываю документ и показываю ей свои составленные заметки. Она хмурится и бросает на меня встревоженный взгляд.

— Как и когда ты успел все это сделать?

— На выходных, вероятно, пока ты восстанавливалась после того, что, как я могу предположить, было впечатляющим похмельем.

Она смотрит на меня, а потом вздыхает. — Это было худшее, что я когда-либо чувствовала.

— Это то, что ты получаешь за то, что пьешь водку Якова.

— Ревнуешь? — спросила она с ухмылкой.

— Может, ты и пила его водку, но кончила ты на мой язык. — Я улыбаюсь, наслаждаясь внезапным румянцем на ее щеках. — Так что нет, Тео. Я не ревную.

На секунду она теряет дар речи, а потом берет себя в руки, разглаживает рукава и заправляет волосы за уши.

— Может, мне нужно переспать с кем-то еще, — говорит она чопорно. — Чтобы ты был скромнее.

— Ты можешь это сделать, но я могу отравить того, кого ты выберешь для этой цели.

Она задыхается. — Ты не отравишь.

— Не до смерти, конечно. Достаточно, чтобы они провели несколько очень неприятных недель. Лука ведь еще жив, не так ли?

— Ты бы не стал. — На этот раз ее голос едва превышает шепот. — Не стал.

Я смеюсь и снова указываю на свой ноутбук. — Как насчет того, чтобы дать тебе пять минут — только пять минут — на просмотр моих записей? После этого ты будешь предоставлена сама себе.

Она колеблется, но как только я устанавливаю таймер на своем телефоне, она бросается к ноутбуку и читает так быстро, что ее глаза бегают по экрану, словно она сошла с ума.

После этого мы погружаемся в работу.

Теодора не преувеличивала сложность последнего задания мистера Эмброуза. Даже моя фора не дает мне особого преимущества, когда тема настолько плотная. Сложность идей, которые нам приходится усваивать и синтезировать, требует полной тишины, и в течение следующих нескольких часов никто из нас не разговаривает.

Но время от времени Теодора прислоняет голову к моему плечу, сосредоточившись на одной из своих книг, или я кладу руку на низ ее спины, поглаживая ее большим пальцем, пока перечитываю только что написанный абзац.

Когда мы заканчиваем свои сочинения, я спускаюсь к кофейному автомату, чтобы принести нам обоим напитки — черный кофе для меня и чай для Теодоры.

Вернувшись наверх, я застаю ее прислонившейся головой к стопке книг, и она с сонной улыбкой смотрит на меня, когда я протягиваю ей чашку чая. Я сажусь рядом с ней и, прежде чем мы успеваем сделать глоток, наклоняюсь, чтобы поцеловать мягкий цветок ее губ.

— Зачем это? — спрашивает она.

— Потому что у тебя рот, созданный для поцелуев.

Она прижимает пальцы к губам. — Правда?

— Мм. — Одной рукой я откидываю волосы с ее плеч. — И тело, созданное для наслаждения, и ум, созданный для восхищения, и душа, созданная для поклонения. Ты — создание любви, Теодора, и я не хочу ничего, кроме как дарить тебе эту любовь вечно, пока мы живы.

— Ты любишь меня? — удивленно произносит она. — Ты никогда не говорил об этом раньше.

Я качаю головой в унылом жесте. — Нужно быть жестокой богиней, чтобы издеваться над своими поклонниками.

Она хватает меня за галстук и властно притягивает к себе.

— Я тоже тебя люблю, — бормочет она мне в губы, а потом целует меня долгим, голодным поцелуем, который роскошен и длителен и наполняет золотую тишину библиотеки мягкими влажными звуками.

В ту ночь происходит нечто странное. Я просыпаюсь посреди глубокого и беспробудного сна, сердце колотится в груди. Я сажусь и включаю лампу на прикроватной тумбочке, наполовину ожидая увидеть темную тень, нависшую над моей кроватью.

Но там ничего нет.

Я хмуро оглядываю прибранную комнату. Что меня разбудило? Мне не снился кошмар — я вообще почти никогда не вижу снов. Я жду, но нет ни шума, ни движения. Я один в своей комнате. Я проверяю свой телефон. Сейчас почти четыре утра.

Я ложусь обратно, сердце все еще стучит, и поворачиваюсь на бок. Вот уже несколько лет у меня не было панических атак, и ни разу они не случались во сне. Не знаю, возможно ли это вообще.

Заставляя себя делать глубокие, долгие вдохи, я напоминаю себе, что все в порядке. В конце концов я снова засыпаю, а когда просыпаюсь, со мной все в полном порядке.

В тот же день я сижу на уроке литературы, плечом к плечу с Теодорой, мы обе склонились над тетрадями, практически переписывая лекцию профессора Эльмахеда. Стук в дверь застает всех в комнате, включая профессора Эльмахеда, который поднимает голову и хмурится.

— Войдите, — зовет она.

Дверь открывается, и мистер Кларк, личный помощник мистера Эмброуза, извиняется за то, что прервал ее урок. — У вас есть Теодора Дорохова?

Все поворачиваются, чтобы посмотреть на Теодору, которая всем телом прижимается ко мне. Она поднимает руку. — Я здесь.

— Мне очень жаль, что я прервала ваш урок, Теодора, но мистер Эмброуз хотел бы видеть вас в своем кабинете.

— Сейчас? — Ее голос такой, какого я никогда раньше не слышал, маленький и хрупкий, такой хрупкий, что почти ломается.

Он напоминает мне ее голос, когда я впервые встретил ее у кабинета мистера Эмброуза, когда она была такой маленькой и такой хрупкой на вид.

— Да, Теодора, мне очень жаль, — говорит мистер Кларк.

Теодора собирает свои вещи. Я наблюдаю за ней, сжимая кулаки на коленях, чтобы не взять ее руку в свою и не заключить ее в объятия. Выражение ее лица такое, какого я никогда раньше не видел: смятение и ужасный страх, от которого краска исчезает с ее губ. Она уходит, а я шепчу: — Увидимся позже, Тео.

Она ненадолго оборачивается и бросает на меня взгляд, полный удивления, словно забыла о моем присутствии, словно мы незнакомы и она удивляется, откуда я знаю ее имя.

А потом она пересекает класс, дверь за ней закрывается, и она уходит.

Теодора

Гнев моего отца — это ползучая, зияющая тьма, заполняющая все пространство вокруг него.

Кабинет мистера Эмброуза — место, где я провела так много времени, место, где я сидела, училась и росла, место, где я всегда чувствовала себя в безопасности, — полностью преображается от присутствия моего отца, от его ощутимого гнева.

Когда я вхожу в комнату, мистер Эмброуз стоит, и его глаза и голос теплы, когда он приветствует меня.

— Доброе утро, Теодора, присаживайся, пожалуйста.

Мой отец не смотрит на меня. Его взгляд прикован к мистеру Эмброузу. Я вижу, что он сердится и на него.

Но я также знаю, что мой отец — расчетливый человек, который никогда не направляет пулю гнева в цель, в которую не может попасть.

Мистер Эмброуз мог бы быть завернут в кевлар, а я, лань со сломанными ногами, могла бы лежать у ног отца.

Я так напугана, что мои колени едва выдерживают вес моего дрожащего тела. Я полуразвалилась на сиденье, не смея взглянуть на отца.

— Спасибо, что присоединились к нам, Теодора, — говорит мистер Эмброуз, устраиваясь на своем месте. — Ваш отец пришел, чтобы обсудить некоторые… — Он замешкался на долю секунды, его взгляд переместился с моего лица на лицо моего отца. — Некоторые вопросы. Некоторые из них носят частный характер, и я ничего не могу с ними поделать; однако я надеялся, что мы сможем обсудить наши возможности в свете…

— Никаких вариантов, — огрызнулся отец. — Теодора возвращается домой. Сегодня же.

Сердце замирает в груди, а в животе поднимается волна тошноты, от которой еда в желудке почти ползет по горлу. Обычно я пропускаю завтрак, но Закари дал мне половинку своего клементина и треугольник тоста.

Лучше бы я их не ела.

— Я объяснил вашему отцу, что скоро экзамены, — успокаивает мистер Эмброуз. — Но…

— Она не будет сдавать экзамены, — прерывает меня отец. — Я исключаю ее из Академии Спиркрест.

— Мистер Дорохов, — говорит мистер Эмброуз, — я призываю вас пересмотреть это решение. Исключение Теодоры из Академии Спиркрест будет иметь серьезные последствия для ее будущего, и я не могу преуменьшить, насколько настоятельно я бы советовал вам не принимать это решение.

Я пристально смотрю на мистера Эмброуза: высокого, сильного, умного мужчину, который за время моего пребывания в Спиркресте всегда пользовался непререкаемым авторитетом. Он еще не осознает этого, но в этом споре мистер Эмброуз не победит.

В комнате с любым другим человеком мистер Эмброуз был бы старшим. Старшинство по возрасту, по опыту, по образованию.

В комнате с моим отцом мистер Эмброуз — не более чем персонал.

И все же он старается.

— Возможно, вы не в курсе, но Теодора сейчас проходит программу "Апостолы Спиркреста", в рамках которой отбираются только самые лучшие ученики в группе. Ее работы, представленные для участия в программе, отличаются выдающимся качеством — некоторые из них даже достаточно хороши для публикации. И я не должен говорить об этом в данный момент, но если это побудит вас пересмотреть свою позицию, мистер Дорохов, то это стоит сказать. Теодора является лидером программы и, скорее всего, станет кандидатом, который получит полную стипендию в Оксфордском университете, чтобы учиться под руководством…

— Теодора не поедет в Оксфордский университет, — вклинился мой отец, в его голосе зазвучал смертельный лед. — Она вообще не собирается в университет. Она переезжает в Россию, чтобы жить со мной.

Мистер Эмброуз на мгновение умолкает.

Его глаза переходят с отца на меня, и его взгляд останавливается на мне. Его молчание — подтверждение моей судьбы, и я сразу понимаю, что он ничем не сможет мне помочь. Вся власть, которой обладает мистер Эмброуз, ничего не значит перед лицом воли моего отца.

— Мистер Дорохов, — осторожно говорит мистер Эмброуз, — я понимаю ваше желание, чтобы Теодора была рядом — она ваша дочь, и после того, как она все эти годы воспитывалась в Великобритании, я понимаю ваше желание воссоединиться с ней. Но Теодора — одна из самых академически одаренных студенток, которых я когда-либо имел честь обучать, и я знаю, что получение высшего образования — это то, чего она очень хочет…

— Ты не пойдешь в университет, — говорит мой отец, наконец поворачиваясь ко мне. — Ты это знаешь.

Я киваю. Я снова становлюсь одиннадцатилетней девочкой, мой голос — твердое яйцо в горле, я захлебываюсь им, сглатывая слезы. Я не смею произнести ни слова, не смею даже пошевелиться. Я сижу неподвижно, как марионетка, сцепив руки на коленях.

Все мое существование — одна большая черная клякса ужаса.

Отец интерпретирует мое молчание так, как ему заблагорассудится. Чаще всего он принимает его за послушание. Сегодня он принял его за бунт.

— Или ты не сказала об этом школе? Ты солгала им, Теодора, как солгала мне?

Я никогда не лгала тебе, хочу сказать я. Я никогда не лгала им. Я скрывала правду, чтобы защитить себя, чтобы защитить ваши планы.

— Школа рекомендовала Теодоре поступать в университет, мистер Дорохов, — вмешивается мистер Эмброуз. — Мы призываем всех наших учеников подавать документы, даже тех, кто не уверен в своих силах, поскольку часто обстоятельства или цели учеников могут измениться после дня получения результатов.

— Вы подтолкнули ее к поступлению в университет? — Мой отец усмехается, глядя прямо на меня. Я смотрю себе под ноги, потому что не решаюсь заглянуть в бездну его глаз, но чувствую, как его вес сжимает мое горло, затрудняя дыхание. — Вы также поощряли ее быть шлюхой?

Я оцепенела всем телом, мой разум стал пустым.

Он знает. Но откуда он знает?

Откуда он вообще может знать?

Ведь кто-то должен был ему рассказать.

Единственный человек, которому я рассказала, была Инесса, и Инесса поклялась на кресте, что никогда никому не расскажет.

Закари тоже поклялся, что никому не расскажет. Но Закари не стал клясться — да и не нужно было, я слишком хорошо ему доверяла. Закари не давал клятв, но разве он когда-нибудь предаст меня?

И тут я вспомнила о дурацком пари Молодого короля, о том отвратительном списке девушек, с которыми они переспали. Если я проверю этот список, будет ли в нем мое имя?

И если да, то что это значит?

Имеет ли это значение?

Мое предательство могло произойти только по вине Закари — случайно или нет. Имеет ли это значение?

Имеет ли хоть что-то значение?

Говорит мистер Эмброуз, его голос жестче, чем обычно. Он просит моего отца сохранять уважение и воздерживаться от подобных выражений. Моему отцу все равно. Мне тоже все равно. Я хочу сказать мистеру Эмброузу, чтобы он сдался, оставил все как есть, что это ничто по сравнению с тем, что сделает мой отец, когда мы покинем Спиркрест.

Это ничто по сравнению с наказанием, которое отец приготовил для меня на всю жизнь.

— Теодора, — обращается ко мне мистер Эмброуз. — Ты в порядке?

Я смотрю на него и улыбаюсь. — Спасибо вам за все, мистер Эмброуз.

Он хмурится в замешательстве, но мой отец встает, прежде чем он успевает сказать что-то еще.

— Я попрошу своих людей забрать ее вещи, — холодно говорит он. — Мы уходим.

Он бросает на меня взгляд, полный ненависти и отвращения. — Идем.

Он игнорирует рукопожатие мистера Эмброуза и выходит из кабинета.

— Теодора, — говорит мистер Эмброуз так тихо, что я едва его слышу, — ты не одна.

Я бросаю на него удивленный взгляд, но спешу за отцом, который уже бежит по коридору.

Мы покидаем Спиркрест в тишине.

Проходя по коридорам, я вижу лица учеников, те самые фотографии, которыми я восхищалась, когда пришла сюда в первый раз. Портрет моей старосты смотрит на меня в ответ, чужое лицо, потому что я не она, не совсем.

Как это возможно, что я пришла сюда маленькой девочкой одиннадцати лет, испуганной и безголосой, и что я ухожу сейчас, молодая женщина восемнадцати лет, такая же испуганная и безголосая?

Потому что у меня нет выбора. Потому что я попала в ловушку и никогда не смогу освободиться от отца, от страха, который сковывает мое сердце, когда он рядом.

Мы спускаемся по ступеням из Старого поместья, и я останавливаюсь, потрясенно моргая.

Небо безоблачное, глубокого сине-голубого цвета. Лучи солнца еще не горят, но они теплые и яркие. Сквозь распускающуюся листву деревьев, выстроившихся вдоль дорожек, пробиваются блики света. Сейчас весна, и в воздухе пахнет дождем, солнцем и травой.

Заключенный не может сбежать из своей камеры, потому что здесь есть стены, ворота, замки и стража. Голос Закари звучит в моем сознании мягко, его высокомерный смех звенит в его словах. Что тебя останавливает, Теодора Дорохова?

Я так и не ответила на его вопрос, но я даю себе труд ответить на него. Покопаться в себе, собрать всю имеющуюся информацию и синтезировать ее в новые свежие идеи. Тезис или решение.

Что тебя останавливает, Теодора Дорохова?

Я задала себе этот вопрос, как вопрос для эссе — последнее задание в моей академической карьере.

Закари

Теодора не возвращается из кабинета мистера Эмброуза.

Я жду ее у других классов, но она не приходит ни на один из них. Вечером я иду в библиотеку, к нашему месту на верхнем этаже, в золотом свете, где наша любовь вспыхивала и угасала, как луна. Ее там нет.

На следующий день я застаю всех ее друзей и расспрашиваю их всех. Роза, Камилла, Каяна, Жизель. Никто из них ее не видел. Я разыскиваю Инессу, кузину Теодоры и ее единственную настоящую подругу в Спиркресте, но Инесса хмурится и говорит мне то же самое, что и остальные: что она не видела Теодору. Озабоченность на ее лице отражает мою собственную, заставляя мой желудок сжиматься от ужаса.

В голове прокручиваются возможные варианты. Прием у врача. Семейная неприятность. Несчастный случай.

Наступает конец недели, и я иду на собрание "Апостолов" с крошечной искоркой надежды в груди. Искра гаснет, когда мистер Эмброуз тоскливо объявляет, что в программе осталось два кандидата. Я бросаю взгляд на Саи Махал, которая сидит рядом со мной, и мы обмениваемся шокированными взглядами.

После собрания я жду, пока Саи Махал уйдет, и обращаюсь к мистеру Эмброузу. Мне не нужно ни о чем его спрашивать. Он вздыхает и переплетает пальцы.

— Мне очень жаль, Закари. Мне очень, очень жаль.

— Почему она бросила учебу, сэр? Где она?

— Ее отец приехал за ней в понедельник. Он решил забрать ее из Спиркреста.

— Что?

Мистер Эмброуз наклонил голову. Я никогда не видел на его лице такого жалостливого выражения. — Он сказал мне, что она не будет учиться в университете, потому что переезжает в Россию, чтобы жить с ним.

— Нет-нет, но она будет учиться в университете, она будет учиться в Оксфорде — мы оба.

— Я так не думаю, Закари. Мне очень жаль.

В груди внезапно становится тесно, сердце колотится от внезапного сжатия грудной клетки. Я потянул за воротник, заикаясь.

— Она не может поехать в Россию, она не может… может быть, он не сказал ей, и…

— Она знала, Закари. — Мистер Эмброуз опускается в кресло и проводит руками по лицу. Впервые за все годы, что я его знаю, он выглядит совершенно измученным. — Я подозреваю, что она не сказала тебе по той же причине, по которой не сказала мне, по той же причине, по которой подала заявление. Потому что она не хотела, чтобы мы знали правду, которую она хотела отрицать.

Что же такого сказала мне Теодора?

Да, мой разум свободен, но и заключенный в тюремной камере может думать все, что угодно, — это все равно не сделает его свободным.

— Она не может уйти. — Моя грудь слишком напряжена, горло слишком сжато. Слова вырываются с трудом.

— Она ушла, Закари.

Мое сердце колотится, а горло сжимается. Я сжимаю грудь и смотрю на мистера Эмброуза расширенными глазами. Осознание заливает его лицо; он мгновенно встает. Он оказывается рядом со мной, когда я падаю на колени. Мое лицо искажается, когда я пытаюсь отдышаться, сердце бьется слишком быстро, а в голове раздается вопль.

Теодора. Теодора. Теодора.

— Закари, мой дорогой мальчик, ты должен дышать. Ты должен дышать, хорошо? Ты не умираешь, я обещаю тебе, даже если тебе кажется, что это так. Тебе просто нужно дышать.

Он сжимает мое плечо, пока я задыхаюсь и шиплю. Я знаю, что у меня приступ паники, я знаю, что на самом деле не умираю, так почему же мне кажется, что это так?

Я падаю назад, корчась на полу в кабинете мистера Эмброуза. Каждый вдох дается с огромным трудом, словно я пытаюсь процедить океан через отверстие размером с булавочную головку. Я должен был бы привыкнуть к этому, но я не привык.

Я не хочу умирать. Мне нужна Теодора. Она нужна мне.

Когда я восстанавливаю дыхание, после того как мне кажется, что прошла целая вечность на грани удушья, я поднимаюсь. Мистер Эмброуз сидит, наблюдая за мной.

— Закари, может, тебе стоит пойти в лазарет?

— Нет, сэр, — задыхаюсь я. Я неуверенно поднимаюсь на ноги, чуть не падаю, упираясь в край его стола. — Я… я отказываюсь. Я отказываюсь принять это. Я отказываюсь отпускать ее. Она не может уйти. Я не позволю ей уйти.

Я встаю. По щеке скатывается слеза, удивляя меня. Я вытираю ее тыльной стороной ладони.

— Закари… — говорит мистер Эмброуз, вставая, но я уже повернулся, с силой распахнул дверь и выскочил из его кабинета.

Вернувшись в свою комнату, я дрожащими руками пишу Теодоре сообщение.

Закари: Ты в порядке?

Закари: Где ты?

Закари: Пожалуйста, скажи мне, что с тобой все в порядке, что ты в безопасности. Пожалуйста, скажи мне, что ты не ушла.

Закари: Где бы ты ни была, что бы ни происходило, я рядом. Я приду за тобой, я помогу тебе, чем смогу. Я сделаю все, что угодно.

Закари: Пожалуйста. Теодора. Я умоляю тебя. Пожалуйста вернись.

Закари: Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке.

Закари: Я люблю тебя.

Закари: Я люблю тебя. Я не знаю, как существовать без тебя.

Этой ночью я заснул с зажатым в руке телефоном. На следующее утро я просыпаюсь и обнаруживаю, что все мои сообщения не прочитаны. Я пытаюсь позвонить ей, но вежливый голос робота сообщает мне, что номер отключен.

Она ушла.

Она действительно ушла.

Моя Теодора.

Ангел, соперница, возлюбленная.

Прекрасная, разбитая Теодора, чье существование для меня дороже, чем мое собственное.

Ее больше нет.

Закари

Куда бы я ни пошел, отсутствие Теодоры преследует меня воспоминаниями.

Ее призрак сидит рядом со мной на уроке литературы, ее золотистая голова освещена светом ранней весны, ее пальцы щекочут края следующей страницы, когда она читает. Ее призрак бродит по коридорам и усаженным деревьями дорожкам Спиркреста. Ее призрак задерживается на верхнем этаже библиотеки, тихо печатая на ноутбуке или склонившись над блокнотом, или простирая над головой свои тонкие руки, как нимфа, искушающая бога.

Я решил остаться в Спиркресте на полсрока, чтобы сосредоточиться на учебе, но через два дня передумал и уехал домой.

Если я надеялась, что дома будет легче и меньше призраков, то жестоко ошибалась. Воспоминания о Теодоре не покидали меня и там, каждое из них было более душераздирающим, чем предыдущее.

Воспоминания о Теодоре, сидящей в мамином уголке для завтрака и обхватившей руками кружку с чаем. Воспоминания о Теодоре на диване в Голубой гостиной, ее голова на подлокотнике, пиратская книга Захары лежит у нее на животе, пока она читает. Воспоминания о том, как Теодора гуляла по саду с Захарой под руку, их руки были соединены вместе, красиво контрастируя с черными кудрями Захары и шелковистыми золотыми локонами Теодоры.

Воспоминания о Теодоре в моих объятиях и в моей постели, заглушающей крики наслаждения в подушки, о ее теле, распростертом под моим, о ее сияющей звездами коже, о ее чувственной влажности.

Каждое воспоминание мучительнее предыдущего. Чаще всего по ночам я отказываюсь от сна и спускаюсь вниз, чтобы посидеть за обеденным столом с чашкой кофе, отвлекаясь на исследования, эссе и работу, всегда больше работы.

Каждый день я достаю телефон и звоню Теодоре, но безрезультатно.

Где бы она ни была, что бы ни случилось, она отключила телефон или сменила номер. А может, у нее вообще нет телефона. Возможно, она не хочет ни с кем разговаривать — или у нее отняли право выбора.

Незнание — самое страшное.

Однажды вечером Захара спускается вниз, кутаясь в халат и тапочки, и сонно моргает в свете единственной включенной лампы. Она выдвигает стул рядом со мной и садится, прижав ногу к ноге.

— Привет, ты в порядке? Что-то случилось? Ты не выглядишь как обычно.

Я собирался ничего не говорить, держать свои страдания при себе. Но пребывание дома напомнило мне о времени, которое Заро и Теодора проводили вместе, о легкой дружбе между ними, о сестринских узах, как будто они уже были невестками.

— Теодора ушла.

Захара нахмурилась, и все ее лицо стало хмурым. — Что значит "ушла"? Куда ушла?

— Понятия не имею. Возможно, в Россию. Ее отец приехал за ней перед самым окончанием полугодия. Забрал ее из школы.

— Что? — Озабоченность Заро успокаивает, когда он озвучивает мою. — Что значит "забрал"? Может, у них просто семейные обстоятельства и…

— Нет, ее забрали из школы. Из школы. Он сказал мистеру Эмброузу, что она не собирается поступать в университет, что она переезжает в Россию, чтобы жить с ним.

— Что? Он может так поступить? Но ведь еще даже не закончился учебный год — как же экзамены?

— Не думаю, что его это волнует. И да, он может это сделать. Похоже, он может делать все, что пожелает.

Заро на мгновение умолкает, а затем шепотом озвучивает пришедшую ей в голову мысль: — Вроде как наш отец?

Я вспоминаю первую встречу с Теодорой, высокого смуглого мужчину, с которым она шла, как мало он был похож на нее, как он приказал ей следовать за ним, не удостоив ее даже взглядом.

— Нет, совсем не похож на нашего отца. — Я со вздохом покачала головой. — Наш отец может быть суровым, это правда, и он не всегда добр — особенно к тебе. Но он никогда не лишил бы тебя образования, не стал бы выбирать за тебя твое будущее.

— Не из-за отсутствия попыток.

— Отец хочет для нас лучшего, но только своим жестким способом. Он может не одобрять наш выбор, но он никогда не лишит нас его.

— Может, отец Теодоры тоже хочет для нее добра, — говорит Захара, и грусть в ее голосе говорит о том, что она верит в это примерно так же, как и я.

— А может, он просто хочет добра для себя.

Захара наклоняется вперед и обхватывает мое плечо рукой, притягивая меня к себе в объятия.

— Зак. Бояться худшего — это нормально. Но если ты будешь твердить себе, что она несчастна, ты сведешь себя с ума.

— Я знаю, что она несчастна, Захара.

— Откуда ты можешь знать?

— Потому что она сама мне об этом сказала. — Я закрываю лицо руками. — Думаю, она все это время пыталась сказать мне своим тайным, тонким, молчаливым способом, что что-то не так. Я просто не улавливал подсказки, которые она мне оставляла. Я думал, что я такой умный, Захара, думал, что я такой чертовски умный, но все это время я был слеп, и сейчас я слеп, как никогда. Все разрушено, она пропала, и я ничего не могу сделать, чтобы найти ее, помочь ей, спасти ее. Что, если я должен был спасти ее, Захара?

— Может, Теодоре нужно спастись самой, — говорит Захара. — Может, иногда сломанные люди должны исправлять себя сами.

— Но они не должны делать это в одиночку. Она не должна делать это одна.

— Она знает это, — говорит Заро, беря меня за руку. — Она знает это, Зак. Она умна — она самый умный человек, которого я когда-либо встречала — намного умнее тебя, на самом деле. Если кто-то и сможет разобраться в этом, то только она. Ты просто должен ей доверять.

— Я не доверяю не ей. — Я бросаю на Захару мрачный взгляд. — Это все ее отец.

— Он ее отец, — говорит Захара. — Он не причинит ей вреда.

— Отцы постоянно обижают своих дочерей. — Я сжимаю ее пальцы, которые все еще обхватывают мои. — Независимо от того, хотят они этого или нет. Думаю, ты это знаешь.

Она смотрит на меня, но ничего не говорит.

Нечего сказать.

На следующий день я уже собираюсь идти в кабинет, как вдруг где-то в доме раздается шум. Я замираю, чтобы прислушаться. Голоса, бегущие шаги, а затем один голос, громкий, твердый и рокочущий, возвышающийся над остальными.

Я поспешно спускаюсь в коридор и направляюсь к главной лестнице, в сторону суматохи, которая, похоже, происходит в атриуме. Когда я дохожу до лестницы, голоса становятся отчетливее, превращаясь в хаотическое месиво.

— Сэр, пожалуйста, следуйте за мной…

— Дэмиен, ты должен пойти за лордом Блэквудом, поторопись.

— Сэр, вам нужно…

И прежде всего — жесткий, суровый голос.

— Где моя дочь? Я знаю, что она здесь. Приведите ее ко мне. Приведите ее ко мне сейчас же.

Я спускаюсь по ступенькам, от всплеска адреналина кожа покрывается невидимыми колючками, поднимается каждый волосок на теле.

Посреди атриума стоит мужчина. Высокий, внушительный, с неприятной, уродливой силой бруталистского завода. Он одет во все черное, в его темных волосах пробивается седина, но выглядит он именно так, как я его помню.

— Ты. — Его глаза обращены ко мне, две темные пули сверлят меня со смертельным намерением. — Мерзкий пес, осквернивший мою дочь.

Тогда все встает на свои места.

Теодора, в девятом классе, отказывается от моего приглашения на Летний бал и говорит, что ей нельзя встречаться.

Яков в двенадцатом классе своим бесстрастным тоном упоминает, что отец Теодоры назначил награду за любого, кто к ней прикоснется. Тогда я решил, что он просто пошутил, возможно, чтобы поддержать идею о том, что Теодора не имеет права на пари.

Теодора, после того как мы переспали, заставила меня поклясться, что я никогда не расскажу об этом ни одной живой душе. Теодора, сказавшая мне, что она так же свободна в своем выборе, как и заключенный. Теодора, всегда такая бледная, печальная и разбитая, и этот ужасный страх на ее лице, когда мистер Кларк пришел, чтобы отвести ее в кабинет мистера Эмброуза.

— Это все? — спрашиваю я, встречаясь взглядом с мистером Дороховым и не желая отводить глаза. — Вы готовы пожертвовать образованием Теодоры — почему? Потому что она не подчинилась какому-то архаичному, женоненавистническому правилу, которое вы ей установили?

Мистер Дорохов резко подается вперед, и я замечаю, как окружающие его сотрудники внезапно отступают назад, на их лицах появляется страх. Сотрудникам Блэквуда, находящимся в самом сердце дома Блэквудов, нечего бояться этого человека — и все же они боятся.

Я помню, как говорил Теодоре, что она не может быть пленницей, потому что здесь нет ни стен, ни замков, ни охранников, которые держат ее в заточении. Стыд бурлил во мне, густой, как смола. Каким холодным и бесчувственным я, должно быть, показался ей.

Как ничтожно мало я понимал, что она пыталась мне сказать.

— Моя дочь, — шипит господин Дорохов, — моя дочь, и я могу делать с ней все, что захочу. А ты, мальчишка, превратил ее не более чем в шлюху.

Я спускаюсь по остальным ступеням в таком гневе, какого никогда не испытывал. Я стою перед господином Дороховым и подавляю волну своей ярости. Я превращаю себя в лед, как это вынуждена была делать Теодора все эти годы.

— Вы больше не будете так говорить о ней в моем присутствии, — говорю я, мой голос низкий и смертельно спокойный.

— Я буду говорить о ней так, как мне заблагорассудится, — шипит господин Дорохов. — Я ее отец. Кем ты себя возомнил?

— Я человек, который ее любит. Человек, который всю жизнь будет заботиться о том, чтобы она была в безопасности — в безопасности от вас. И однажды, мистер Дорохов, я стану тем, кто женится на ней.

Он разразился противным смехом. — Я остыну в могиле, прежде чем позволю этому случиться.

— Это можно устроить, — отвечаю я.

Он поднимает на меня руку, но насилие глупо и предсказуемо. Я ловлю его руку, останавливая удар, и смотрю ему в глаза.

— Теодора заслуживает лучшего, чем иметь вас в качестве отца.

Господин Дорохов вырывает у меня свою руку, выпустив гнусный поток проклятий.

Ровный голос прерывает его.

— В моем доме нет необходимости в подобных выражениях. — Я поворачиваюсь и вижу, как из дверного проема появляется мой отец. Он медленно опускает закатанные рукава и застегивает их. — Доброе утро. Господин Дорохов, не так ли?

Господин Дорохов поворачивается к моему отцу и выплевывает: — Вы прекрасно знаете, кто я такой.

— Тогда позвольте представиться. Я — лорд Блэквуд, и вы, сэр, находитесь в моем доме. Вы будете проявлять уважение ко мне, моей семье и персоналу, иначе вас выпроводят из дома.

— Уважение? Какое уважение я должен проявлять к людям, которые украли у меня дочь? Какое уважение я должен проявить к мальчику, который развратил ее? — Господин Дорохов снова поворачивается ко мне. — Какое уважение вы проявили к моей дочери, когда использовали ее как шлюху?

— Господин Дорохов, хватит. — Голос моего отца — глубокий, спокойный раскат далекого грома. В нем нет отрицания. — Я высказал вам свои ожидания — вы не способны их оправдать. Теперь я попрошу вас удалиться из моего дома.

— Я не уеду без своей дочери! — кричит господин Дорохов.

Мы с отцом на долю секунды обмениваемся взглядами. Господин Дорохов думает, что Теодора здесь. Мой отец не знает, здесь она или нет — может быть. Но я знаю, что ее здесь нет. И с отцом ее тоже нет.

Так где же она?

Господин Дорохов кричит в сторону лестницы.

— Теодора! Я знаю, что ты здесь! — Он оборачивается к моему отцу, указывая обвиняющим пальцем. — Я знаю, что она здесь, и ты не имеешь права скрывать ее от меня. Приведи ее ко мне сейчас же, Блэквуд, или я…

Мой отец поднимает руку, без труда прерывая мистера Дорохова. Мои внутренности сжимаются от ужаса. Неужели он собирается сказать мистеру Дорохову правду?

— Вы ничего не сделаете, господин Дорохов. Вы повернетесь и уйдете из этого дома. За моей дверью вы найдете несколько агентов частной охраны, которые сопроводят вас из здания в частный аэропорт, откуда вы прибыли. Вы немедленно покинете Соединенное Королевство и больше не вернетесь. Угрожать лорду в его собственном доме было крайне неразумно, и я уверяю вас, что ваше возвращение в эту страну будет рассматриваться как вопрос национальной безопасности. — Мой отец делает шаг вперед, а господин Дорохов отступает назад. — А теперь, мистер Дорохов, о более личном. Если вы приблизитесь ко мне или кому-то из моих близких — будь то мои собственные дети или моя будущая невестка, — я лично позабочусь о том, чтобы ваше присутствие навсегда исчезло из нашей жизни. Внезапная улыбка озарила лицо моего отца. — Это понятно?

На мгновение господин Дорохов ничего не говорит. В нем кипит черная ярость, а его рука дергается у лацкана пальто. Я странно спокоен, учитывая, насколько очевидно, что господин Дорохов носит при себе оружие.

Позади него открывается дверь. Агенты частной охраны моего отца ждут за дверью безмолвной черной тенью.

Господин Дорохов грубо поворачивается и топает к двери. Дойдя до порога, он останавливается, поворачивается и говорит моему отцу.

— Ступишь в Россию, Блэквуд, и не успеешь глазом моргнуть, как будешь мертв.

Мой отец наклоняет голову. Его улыбка расширяется. — Я вижу, мы поняли друг друга. До свидания, мистер Дорохов.

Закари

— Это было самое безумное, чему я когда-либо была свидетелем.

Голос Захары позади испугал меня. Я даже не заметил, что она стоит прямо здесь, мое внимание было полностью поглощено черной дырой присутствия мистера Дорохова.

Наш отец уже развернулся и ушел в маленькую гостиную, где он проводит совещания или сидит с нашей матерью в свободное время. Я иду за ним, и Заро следует за мной по пятам.

— Ты это серьезно? — спрашивает она нашего отца. — Не можешь же ты на самом деле заставить кого-то убить?

Он стоит в дверях своей гостиной и держит дверь открытой, пропуская нас вперед и закрывая за нами дверь. Наша мать ушла к друзьям, так что в комнате остались только мы трое. Спокойная атмосфера резко контрастирует с адреналином, все еще бурлящим во мне.

Бросив на Захару неодобрительный взгляд, отец говорит: — Я не говорил, что убью его, Захара. Просто уберу.

— Ты можешь это сделать? — Голос Захары затих, когда она опустилась на одну из кушеток. — Просто убрать кого-то?

Мой отец наклоняет голову и дарит ей странную улыбку, в которой смешались раздражение и удовлетворение. — Конечно. Как ты думаешь, почему я не выдвинул обвинения против того хищника в твоей школе?

У Захары открывается рот. Мой отец, невозмутимый, как всегда, стоит у маленького глянцевого шкафа своего бара, наливает три коньяка и протягивает нам по одному.

— Вы убили мистера Перрина? — объясняет Захара, рассеянно беря свой бокал, ее внимание полностью приковано к нашему отцу.

— Убрали. — Он пожимает плечами и устраивается рядом с ней на диване. — Он причинил боль моей дочери, и я никогда не позволю никому причинить вред хоть одному волоску на голове моих детей. Он получил именно то, что заслужил, Захара. Он не был хорошим человеком.

Она смотрит на него, но он переключает внимание на меня. — Теодора здесь?

Я все еще стою посреди комнаты, бокал с коньяком в моих руках. Янтарная жидкость плещется в бокале, и тогда я понимаю, что мои руки слегка дрожат.

— Ее здесь нет. — Я сажусь на край кресла.

— Где она? — спрашивает отец.

Я игнорирую его вопрос. — Почему ты позволил господину Дорохову поверить, что она здесь?

— Чтобы он перестал ее искать, естественно. — Мой отец делает глоток своего напитка. — Где она, Закари?

— Я не знаю. Не знаю. — Я смотрю в свой стакан, на мутную поверхность алкоголя, в то время как мои руки неконтролируемо трясутся. — Я не знаю.

— Нам нужно найти ее. У вас есть идеи, куда она могла поехать?

— Она живет с матерью, когда не ходит в школу, — где-то в Суррее, — но это первое место, где ее отец мог бы искать. И она не в Спиркресте — он забрал ее из школы. Возможно, она с кем-то из своих друзей, я не знаю. Ее телефон… Я пробовал писать и звонить ей, но ее телефон не работает.

— Без сомнения, он находится у ее отца, — задумчиво пробормотал отец. — Хм. Очень хорошо. Мне нужно, чтобы ты назвал имена ее друзей — всех, к кому, по твоему мнению, она могла обратиться за помощью. Я сделаю несколько звонков. — Он встает, осушает свой бокал и ставит его на место. — Мы найдем ее, Закари.

Проведя большую часть следующего дня за звонками, мой отец присоединяется к нам за ужином и садится за стол с тяжелым вздохом.

— Есть новости? — спрашивает мама. Ее голос спокоен, но она не может скрыть вспышку страха и печали на своем лице.

Отец качает головой.

— Нет. Ничего. — Он смотрит на меня. — Это все имена, которые тебе пришли в голову?

Я киваю.

Когда я передал ему список, у меня не хватило духу сказать ему, что я сомневаюсь, что она пойдет к кому-то из них. Потому что если бы Теодоре нужна была помощь, если бы ей нужно было безопасное место, она бы не пошла ни к Розе, ни к Камилле, ни к Жизель, ни даже к Кайане, которая тоже живет в Великобритании. Она не пошла бы к Инессе, своей лучшей подруге.

Она бы пришла сюда. Она пришла бы ко мне.

— Что нам делать? — спрашивает Захара, тяжело сглатывая. — Как мы ее найдем?

— Есть люди, которых я могу нанять, чтобы они попытались ее разыскать, но если у нее нет с собой телефона, это будет непросто.

— Куда она могла пойти? — Мама вздохнула, покачав головой. — Бедная девочка. Я никогда бы не подумала, что с ней может такое случиться. Такая яркая, милая девочка. Она заслуживает лучшего, чем это.

Моя грудь сжимается. Она была напряжена весь день — с тех пор как исчезла Теодора. Но она продолжает сжиматься, и меня охватывает внезапный ужас. Я хватаюсь за грудь, понимая, что у меня вот-вот начнется очередной приступ паники.

Захара осознает это первой. Она вскакивает со стула и кричит: — Зак! Зак, ты в порядке?

Я встаю, и мой стул отлетает назад, разбиваясь об пол. Моя мать вскакивает, а у отца опускается лицо. Я отступаю назад, не желая, чтобы они видели меня в таком состоянии, но спотыкаюсь о свой упавший стул. Я сильно падаю.

Я лежу на полу, свернувшись калачиком, и отчаянно пытаюсь набрать в легкие воздуха. Мой пульс бьется как оглушительный барабанный бой, слишком быстро, слишком быстро.

Это всего лишь паническая атака, — пытаюсь я вспомнить.

Это всего лишь паническая атака.

Я знаю это точно, но, как я уже понял, иногда одного знания недостаточно. Я знаю, что мне делать. Не двигаться, напоминать себе, что это пройдет, стараться дышать как можно медленнее, правило "три-три-три". Я знаю все эти вещи, но эти знания подобны книге в руках человека, который не умеет читать. Совершенно бесполезно.

Захара опускается на колени рядом со мной и берет мою голову, чтобы пристроить ее у себя на коленях. Она наклоняется надо мной и поглаживает мое плечо.

— Все в порядке, Зак, с тобой все в порядке. Я обещаю тебе, что с тобой все в порядке, хорошо? Ты в порядке. — Ее рука нежно лежит на моем плече, пока я задыхаюсь и хриплю. — Все в порядке, Зак, тебе просто нужно дышать. Дыши за меня, хорошо? Я никогда не прошу тебя об одолжениях, правда? Поэтому ты должен сделать это для меня. Дыши. Хорошо и медленно. Вот так, вот так.

Все это время она терпеливо продолжает, бормоча подбадривания и шутки. Когда мое сердцебиение наконец утихает, дырочка, через которую я дышу, наконец расширяется, и воздух начинает поступать обратно в легкие, она улыбается мне.

— Я уверена, что только что спасла тебе жизнь.

Я издаю придушенный смешок. — Идиотка.

— Королева драмы.

Я поднимаю глаза и вижу наших родителей, стоящих над нами. Мой отец, как всегда, сохраняет спокойствие, но он держит мою мать на руках, и она выглядит расстроенной. Я никогда не видел ее такой.

Я сажусь, и мама вырывается из объятий отца и опускается на колени, собирая нас с Захара в объятия и обнимая так сильно, что чуть не размозжила нам черепа.

— Я в порядке, мама, — шепчу я.

Она целует в лоб Захару, потом меня.

— Мы найдем ее, — шепчет она мне в висок. — Мы найдем твою прекрасную Теодору, Зак. Я обещаю.

Но мы ее не находим, и вскоре половина семестра заканчивается, и мы с Заро возвращаемся в Спиркрест.

Кажется, все возвращается на круги своя: уроки, сроки сдачи курсовых работ, лекции Апостолов. Публикуются официальные расписания экзаменов, и мы начинаем последний рывок в учебе.

Но ничего нормального не происходит. Призрак Теодоры все еще живет рядом со мной, куда бы я ни пошел, и ее отсутствие тяжким грузом ложится на мои плечи, иногда настолько тяжелым, что вытесняет воздух из легких. Каждый день я все еще открываю телефон, чтобы набрать ее номер. Каждую ночь я просыпаюсь с тем же чувством паники, что и накануне ее отъезда.

Первая неделя возвращения в Спиркрест проходит невероятно быстро, мучительно медленно, петля безнадежности, которую я ношу на своей шее, становится все туже.

И вот в понедельник утром я выхожу из здания для мальчиков шестого класса, направляясь на занятия, и чуть не спотыкаюсь обо что-то. Опустив взгляд, я вижу, как светловолосая девушка поспешно встает.

Инесса. Ее губы бледные, а глаза красные и налитые кровью.

— Ты знаешь, где она? — спрашивает она без предисловий.

Я качаю головой. — Она ушла.

— Но куда? — Глаза Инессы наполняются слезами. — Я не думала, что она уйдет… Я не знала, что это случится.

Моя кровь холодеет, и тут же сменяется раскаленным приливом адреналина. — Что ты сделала?

Она качает головой, ее рот открывается и закрывается, как будто она пытается говорить. Она разражается рыданиями, зарываясь лицом в рукава, ее плечи подрагивают. Я наблюдаю за ней, каждая частичка моего тела превратилась в лед, лишенный всякого сочувствия.

Потому что я точно знаю, что она сделала.

— Ты рассказала ее отцу. — У меня нет никаких сомнений, и фраза вырывается из моих уст как утверждение, а не вопрос. — Она рассказала тебе, а ты рассказала ее отцу. — Я смотрю на нее, и холодное отвращение заставляет меня ползти по коже. — Ты — человек, которому она доверяет больше всех в Спиркресте. Ты ее лучшая подруга, мать твою. Она любит тебя. Я думала, ты любишь ее.

— Конечно, я люблю ее! — Инесса смотрит на меня сквозь слезы. — Но ее отец… он хочет для нее лучшего, а Теодора никогда не найдет хорошего мужа, если она… если она не девственница, и…

— Теодора заслуживает мужа, который будет ценить ее больше, чем та цена, которую он назначит за идею чистоты. Миф о чистоте, Инесса, потому что это не настоящая чертова штука и уж точно не определяет ценность Теодоры как человека.

— Тебе легко говорить! — восклицает Инесса, вытирая слезы рукавом. — Никого не волнует, что делают мальчики, никто не осудит тебя за то, что ты спишь с кем попало. Но с Теодорой все иначе! Ей нужно думать о будущем, она должна выйти замуж, и тогда…

— Ты действительно думаешь, что она этого хочет? Все это время ты провела с ней — ты ее лучшая, мать твою, подруга, — и ты все еще думаешь, что она хочет именно этого для своего будущего? Быть каким-то гребаным трофеем для своего отца, чтобы потом передать его другому мужчине, который тоже будет относиться к ней как к собственности?

— А что насчет тебя? — Инесса с усмешкой смотрит на меня. — Думаешь, ты лучше? Ты тоже использовал ее как предмет, как очередную девчонку для траха!

Я сжимаю кулаки на боку. Может, Блэквуды и не верят в физическое насилие, но я испытываю холодное, смертельное желание похоронить ее заживо только за то, что она это сказала.

— Теодора — не другая девушка, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Она — девушка. Она моя пара, моя ровня, мой партнер по гребаному величию. И если бы она позволила мне, я бы женился на ней, но не из-за ее имени, власти ее отца или ценности ее тела. Я бы женился на ней, потому что ее разум и душа стоят больше, чем все деньги в мире, все звезды на гребаном небе. Я бы женился на ней, если бы у нее был секс с другим мужчиной, и если бы у нее был секс с сотней других мужчин — это не имело бы значения. Я бы женился на ней, потому что в этом мире нет никого, кого бы я любил больше, чем ее, и потому что она заслуживает этой любви больше, чем кто-либо другой.

Щеки Инессы ярко покраснели, но у нее не хватило смелости усомниться в моей искренности. Я смеюсь ей в лицо, холодным, уродливым смехом. — И подумать только, что Теодора растратила свою любовь на тебя. — Я окидываю ее взглядом, полным отвращения.

Глаза Инессы снова наполняются слезами, но на этот раз без рыданий.

— Пожалуйста. Не говори ей.

— Я не знаю, где она, и я не откажусь найти ее. Но когда я найду ее, то могу поклясться, что не скажу ни слова о том, что ты сделала. Знаешь, почему?

Она не отвечает. Ей и не нужно, это был риторический вопрос.

— Потому что она любит тебя — несмотря на то, что ты этого не заслуживаешь, несмотря на то, что ей было бы лучше любить ядовитую змею. И ее чертово сердце разорвется, если она узнает, что это ты предала ее доверие. И в отличие от тебя, я люблю ее. Я люблю ее всем сердцем и душой — то, чего ты явно не умеешь. И единственное, чего я хочу для нее, — это счастья и безопасности, даже если для этого придется защитить ее от уродливой правды о том, что ты сделала.

Губы и подбородок Инессы неконтролируемо дрожат. Я качаю головой и сжимаю челюсть, не обращая внимания на ее печаль. Затем я поворачиваюсь и ухожу, а звук тихих рыданий Инессы стихает на ветру.

Закари

Проходит еще одна тоскливая, изнурительная неделя. Каждый день я пытаюсь дозвониться до Теодоры, но безуспешно. Это становится своего рода ритуалом, способом признания ее призрака. Перед сном я читаю Китса, бормоча вслух строки, словно заклинания, призванные вызвать ее.

В пятницу вечером я пытаюсь пойти в библиотеку, но быстро сдаюсь, не в силах сосредоточиться ни на одной из своих работ. Я уже возвращаюсь в свою комнату, когда чуть не сталкиваюсь с Яковом, который отходит от моей двери.

— Что случилось с твоей сестрой? — спрашивает он, не потрудившись поприветствовать меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Я оставил ее в покое, как ты и просил. Но она улизнула из кампуса.

— Что?

Мое сердце замирает. Переживая за Теодору, я совсем перестал беспокоиться о Заро. Почему-то мне казалось, что все стало лучше, что она немного поумнела. Потом я вспомнил ее поведение на вечеринке в канун Рождества, приглашение герцога Брайдхолла на свою яхту.

Но ведь Заро всего лишь пошутила, верно?

Или я просто отказываюсь учиться на своих ошибках? Отказываюсь видеть ущерб в людях, которых люблю, боль, причиняемую им? Что бы ни было сломано внутри Захары, это не то, что просто исправится само собой, и я был глуп, полагая иначе.

И Захара знает, насколько я сейчас отвлечен.

— Ты знаешь, куда она ходила? — спрашиваю я, открывая дверь своей спальни и пропуская Якова внутрь.

Он качает головой. — Хочешь, я узнаю?

— Как бы ты это сделал?

Он усмехается. — Легко. Проследив за ней.

Я колеблюсь. С одной стороны, было бы так просто позволить Якову сделать именно это — проследить за Захарой, выяснить, что она задумала, и решить проблему по-своему. Но Захара — не его младшая сестра, и она ясно дала мне понять, что ей не нравится, когда ее назначают сторожевой собакой.

Нет. Захара — моя младшая сестра. Это я должен защищать ее, а не мой лучший друг. Именно я должен присматривать за ней и защищать ее. Я не смог сделать этого для Теодоры.

Я не подведу и Захару.

Мы с Яковом каждую ночь в течение недели караулим на узкой проселочной дороге, ожидая появления Заро из трещины в старом заборе, о которой все знают.

За время наших слежек мы видим бесконечный парад беглецов: Девочки 12-го класса в крошечных платьицах, улизнувшие на вечеринку, мальчики, держащие девочек за руку, и даже Серафина Розенталь, роза Спиркреста, одетая в винтажный тренч и туфли на каблуках Louboutin, ускользает, несомненно, чтобы встретиться со своим тайным городским парнем, о котором все знают.

В четверг вечером сердце замирает у меня в груди, когда сквозь щель в заборе появляется стройная фигура с копной вьющихся волос. Черное такси уже ждет ее, и Заро бежит вдоль забора и забирается в такси. Яков, не говоря ни слова, заводит мотор, и мы следуем за такси, насколько это возможно.

К моему удивлению, оно не направляется в Лондон, куда все стремятся на вечеринки и свидания. Вместо этого такси едет по узкой, ветреной дороге прямо в Фернуэлл, местный городок.

Никто из Спиркреста никогда туда не ездит, поскольку это маленькая, сонная деревушка, в которой нет ничего, кроме церкви, супермаркета и множества маленьких ремесленных лавочек. Но такси Заро везет ее именно туда, и мы с Яковом обмениваемся недоуменными взглядами, когда машина паркуется перед уютным коттеджем, стоящим в нескольких минутах езды от деревни.

Заро выходит из машины, накидывает на себя пальто и входит в коттедж. Над ярко-зеленой дверью висит табличка с надписью "Коттедж Примроуз".

— Что за хрень?

Лицо Якова, обычно выразительное, как камень, показывает недоумение, которое было бы смешным, если бы ситуация не была такой странной.

— Может, это не то, что мы думаем? — спрашиваю я, не менее озадаченный.

— А что еще может быть? — спрашивает он.

Мы смотрим друг на друга.

Внезапное осознание выкристаллизовывается в моем сознании.

И вот я уже дергаю ремень безопасности и выбегаю из машины, поднимаюсь по маленькой галечной дорожке к зеленой двери, которую открываю ключом. За прилавком сидит женщина лет сорока, ее каштановые волосы собраны в косичку, перед ней лежит большая книга в твердом переплете.

— Чем могу помочь? — спрашивает она, поднимая глаза.

— Девушка, которая приходила сюда, куда она делась?

Она хмурится. — Кто вы?

Прихожая уютно обставлена, но невелика, и легко заглянуть в соседний коридор. Там я замечаю зонтик Chanel, который я подарил Захаре на Рождество, стоящий возле двери.

— Мне очень жаль, извините, я сейчас вернусь! — кричу я женщине за стойкой и бегу по коридору.

Достигнув двери, я иду открывать ее, но она заперта. Я бью кулаками по двери, в моей голове проносятся мысли в метель надежды и страха. — Захара, открой! Это я!

Дверь открывается, и я оказываюсь лицом к лицу с Захарой, которая стоит, положив руку на бедро, с неодобрительным выражением на лице. — Я знала, что ты следишь за мной! Ты такой…

Я протискиваюсь мимо нее и вхожу в комнату. Она небольшая и по-провинциальному милая: кровать с лоскутным гагачьим пухом, маленький голубой коврик на деревянном полу, маленькая стойка с кофеваркой, чайные чашки и керамические горшочки с сахаром и чайными пакетиками рядом с узким шкафом, растения и вазы с полевыми цветами. В другом конце комнаты — небольшое кресло у окна, обитое голубым войлоком.

На нем, поджав под себя ноги, сидит Теодора.

— Мне попросить его уйти? — озабоченно спрашивает Захара, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Теодору.

Теодора качает головой, и я разражаюсь смехом. В голосе смешались шок, облегчение и веселье — веселье от одной только мысли, что Захара может заставить меня уйти, в то время как ни одна сила на земле не может заставить меня уйти прямо сейчас.

— Захара. — Голос Якова за моей спиной спокоен и серьезен. Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Пойдем.

— Я… я пойду. — Захара подходит к Теодоре и сжимает ее руку. — Я подожду снаружи с этим здоровенным головорезом. — Она бросает взгляд через мое плечо, где, должно быть, стоит Яков. — Все в порядке?

Теодора кивает.

Захара переводит обеспокоенный взгляд с Теодоры на меня, но наши взгляды не отрываются друг от друга. Она проходит мимо меня с неловкой гримасой, а затем дверь закрывается, оставляя нас с Теодорой наедине в сыром, тягостном молчании.

Она выглядит точно так же, как я помню, и в то же время совершенно по-другому.

Именно так, как я помню, потому что в ее незабудковых глазах все еще есть то странное качество, нежная мечтательность, подчёркнутая острым умом. Черты ее лица те же, эти неземной красоты черты, этот малиновый рот, где все мои поцелуи хотят жить и умереть, эта кремовая кожа. На ней свободные джинсы с высокой талией и белый атласный камзол под мягким голубым кардиганом с огромными рукавами.

Она другая, потому что, несмотря на меланхолию, глубоко засевшую в ее глазах и чертах, она выглядит самой здоровой из всех, кого я видел за долгое время, — самой здоровой из всех, кого я когда-либо видел.

Она немного прибавила в весе, который прекрасно прижился в ее теле, смягчая выступающие кости груди и смягчая ее тонкие черты. На ее щеках появился слабый румянец, кожа приобрела розовый оттенок, который делает ее теплой и располагающей к поцелуям.

Она отличается из-за волос: тех длинных, тяжелых локонов бледно-золотистого цвета больше нет. Ее волосы подстрижены прямо под подбородком и свисают вниз легкими волнами, словно освобожденные от тяжести, они приобрели новую легкость.

При виде этого у меня сжимается горло, и меня охватывает внезапное, ужасное желание заплакать. Словно почувствовав тяжесть моего взгляда, Теодора самозабвенно поднимает руку к волосам, расчесывая пряди кончиками пальцев.

— Как это выглядит?

Ее голос — стрела прямо в мое сердце. Я едва не падаю от него. Я делаю шаг вперед. — Почему ты обрезала их?

— Потому что я всегда хотела их постричь. — Она наклоняет голову и дарит мне странную улыбку, полную жалости и нежности. — И я поняла, что ничто не мешает мне это сделать. Ни стены, ни замки, ни стража.

Она встает и делает полный оборот, медленно и грациозно, как балерина из музыкальной шкатулки, прежде чем шагнуть ко мне.

— Я сама их подстригла. Как это выглядит?

— Это твои волосы, Теодора. Как они могут быть не красивыми? — Мой слишком хриплый голос затихает в горле.

И тогда я делаю то, что делают святые, когда видят своих ангелов. Я падаю на колени у ее ног и плачу.

Теодора

Когда я противостояла отцу и убегала от него, мне было страшнее всего на свете, но видеть, как Закари Блэквуд падает на колени со слезами, текущими по его лицу, — самое печальное, что я когда-либо испытывала.

За последние недели у меня было достаточно времени, чтобы разобраться в своих чувствах к нему.

Желание, привязанность, восхищение, любовь, обида, предательство, ненависть. Весь спектр любви и ненависти и всех эмоций между ними. Именно ненависть позволила мне держаться от него подальше, не бежать к нему за помощью и утешением, когда я только этого и хотела.

И все же сейчас, глядя на боль, вытравленную на его прекрасном лице, которое становится еще прекраснее от жалкого отчаяния, искажающего его, моя ненависть вытекает из меня, как яд, высасываемый из кровотока.

Взяв его подбородок в руку, я поднимаю его лицо к себе. Он поднимает взгляд, в его глазах безмолвная мольба. Слезы текут по гладким коричневым щекам. Я вытираю их пальцами.

— Почему ты плачешь? — спрашиваю я его.

— Потому что. — Его голос густой и сырой. — Потому что я был так чертовски напуган. И потому что я скучал по тебе, и потому что я думал, что тебя больше нет, и потому что… потому что я так зол на тебя.

— Злишься? На меня? На себя?

— Я… да, я. Злюсь на тебя, да. На тебя, Теодора Дорохова, жестокая богиня, которой ты являешься. Знаешь ли ты, через какую гребаную боль ты меня заставила пройти?

Я сжимаю его челюсть в своей руке. — А как насчет боли, через которую ты заставил меня пройти?

— Я бы отрезал себе руку, прежде чем использовать ее для причинения тебе боли.

— А как насчет твоего языка?

Я смотрю на него сверху вниз. В его глазах все еще блестят слезы, когда он хмурится. Затем его ищущий взгляд сменяется внезапным осознанием.

— Ты думаешь, это моя вина. Ты думаешь, я рассказал твоему отцу о нас.

— Нет, не думаю. — Мои пальцы сжимаются вокруг его челюсти. Он такой красивый, и я так его обожаю, но часть меня хочет причинить ему боль. — Я думаю, ты рассказал кому-то, кто отнес эту информацию моему отцу, прямо или косвенно. Я так не думаю — я так знаю.

Он смотрит на меня, и я чувствую, как вздрагивает его горло, когда он тяжело сглатывает, и как напрягаются мышцы его челюсти, когда он сжимает зубы.

— Как ты думаешь, кому я рассказал?

— Разве это не очевидно? — усмехаюсь я. — Только один из твоих друзей останавливался в твоем доме в то же время, что и я, и это не совпадение, что он живет в той же стране, что и мой отец.

— Ты считаешь, что Яков предал тебя?

— Нет. Я никогда не доверяла Якову. Я доверилась тебе.

— И ты действительно думаешь, что я когда-нибудь предам твое доверие? Какие у меня могут быть причины для этого?

В голове промелькнуло воспоминание: я открываю телефон и судорожно ищу тот проклятый список, который ведут Молодые Короли о своих завоеваниях. Прокручивая имена, я всеми фибрами души надеялась, что не найду то, что искала, а потом острые клыки отчаяния впились в мое сердце, когда я дошла до конца списка.

Никогда еще мое имя не было так похоже на имя незнакомки, как сейчас.

Наконец я отпустила челюсть Закари. — Полагаю, я не могу тебя винить. Тебе пришлось долго ждать, чтобы избавиться от своего прозвища, и твой вклад в это дурацкое пари, должно быть, действительно велик: в конце концов, ты человек, покоривший девственницу Спиркреста.

Он поднимается на ноги и встает во весь рост. В этот момент я понимаю, как сильно он изменился с тех пор, как я видела его в последний раз, хотя это было всего несколько недель назад. Во-первых, он стал выше, а во-вторых, в нем появилась твердость, которой раньше не было, — ощутимая внутренняя сила, которая заставляет меня отступить на шаг.

— Ты умная женщина, Теодора. — Влажные следы слез все еще блестят на его щеках, но его голос тверд и холоден, как мрамор. — Слишком умная, чтобы поверить в то, что ты говоришь.

— Мой отец не догадывался о том, что произошло. Он знал. Как он мог знать?

— Если кто-то узнал о случившемся от меня, он мог только догадываться, или я мог случайно проболтаться, сам того не понимая. Я могу поклясться, что никогда никому не рассказывал об этом специально.

Убежденность в его тоне, горящем той же силой, которой он всегда был полон, когда был моложе, заставляет меня почти вздрогнуть.

— В чем поклясться? — спрашиваю я, качая головой. — Ты ни во что не веришь.

— Ты ошибаешься. Я верю в тебя — клянусь тебе, Теодора. В тебя и твою душу, которую я люблю больше, чем свою собственную. Если я и выдал наш секрет, то только случайно.

— А пари? — спрашиваю я, мой голос трещит, хотя до сих пор я была такой сильной. — Почему мое имя было в том отвратительном списке?

— Твое имя было в списке? — Его глаза расширяются, а затем его кулаки сжимаются по бокам. — Лука, — вырывается у него. — Этот гребаный социопат.

Он качает головой. — Он пошутил, что внесет туда твое имя, но он постоянно шутит об этом. Это его способ напомнить мне, что я никогда не смогу заполучить тебя. Ему просто нравится влезать людям в душу.

Он смотрит на меня, и его взгляд смягчается. Он тянется ко мне, но я отстраняюсь от него.

— Ты можешь злиться на меня, если хочешь. — Его голос полон нежного пыла. — Можешь ненавидеть меня столько, сколько захочешь. Я буду ждать твоего прощения столько, сколько тебе потребуется, а если ты никогда не простишь меня, я буду жить слугой твоей ненависти. Ты можешь наказывать меня каждый день моей жизни, Теодора, если пожелаешь. Но ты не можешь ненавидеть меня издалека. Ты не сможешь, — он обводит жестом комнату, коттедж, — прятаться от меня. Ты не веришь мне, тебе больно, и ты можешь чувствовать это. Но ты не можешь отталкивать меня, потому что я знаю, что не сделал ничего плохого. Моя любовь так же действительна, как и твоя ненависть. Ты можешь нанести мне тысячу ударов, а я отвечу на каждый удар лаской. Так что не ненавидь меня издалека, Тео. Ненавидь меня вблизи.

Я издала недоверчивый смешок.

— Ты и твое высокомерие. Ты не центр мира, Закари. Я здесь не потому, что прячусь от тебя — я здесь потому, что прячусь от своего отца.

— Твой отец не вернется в эту страну. Я могу это гарантировать. Так что тебе не нужно от него прятаться.

У меня перехватило дыхание. Когда я наконец дозвонилась до Захары, она рассказала мне, что произошло у нее дома. Услышанное из уст Зака делает это более реальным, но страх внутри меня не позволяет мне полностью поверить в то, что отца действительно больше нет.

Подозреваю, что этот страх никогда полностью не исчезнет.

Зак подходит ко мне ближе. Его присутствие, полное власти и напряженной силы, кажется, заполняет небольшое пространство спальни.

— Если ты пряталась от отца, почему ты попросила Захару не говорить мне, что ты здесь?

Я облизываю губы и одергиваю рукава кардигана. — Я не просила ее держать это в секрете от тебя.

— Лгунья.

— Я не вру. Она спросила меня, стоит ли ей кому-то рассказывать. Я сказала ей, что мне нужно больше времени. Вот и все. — Я смеюсь, качая головой. — Неужели ты думаешь, что она позволила бы тебе последовать за ней сюда, если бы пыталась сохранить меня в тайне? Она практически привела тебя сюда.

Он хмурится. — Она не вела меня сюда. Это Яков понял, что она крадется за пределы кампуса.

— И Захара определенно не знает, что Яков следит за ней — по твоему приказу?

— Она попросила меня сказать ему, чтобы он прекратил, и я это сделал. — Захара скрещивает руки. — Даже я не знал, что Яков все еще следит за ней.

— И ты действительно думаешь, что Захара не знала?

— Если она хотела привести меня сюда, — требует Закари, — почему бы ей сразу не сказать мне, что ты здесь?

— Потому что она знала об этом всего несколько дней. Полагаю, она ожидала, что ее поймают раньше. — Я ухмыляюсь. — Яков, должно быть, не справляется со своими обязанностями.

Мы смотрим друг на друга через всю комнату. Закари снова делает шаг вперед, но на этот раз задние части моих ног ударяются о край сиденья у окна. Мне некуда отступать.

В насыщенно-карих глазах Закари поселяется мрачная решимость. Он начинает перекрестный допрос.

— Когда ты приехала сюда?

— Несколько дней назад.

— Где ты была?

— Путешествовала из Суррея.

— Пешком?

— И поездами, и автобусами.

— Почему ты не отвечала на звонки?

— Отец забрал его, когда привез меня домой.

Закари заметно сглотнул. Теперь, когда между нами почти не осталось свободного пространства и я оказалась в тепловой дымке его полного внимания и сосредоточенности, моя кожа начинает покрываться мурашками.

— Что произошло между тобой и твоим отцом?

— Я наконец-то поговорила с ним. — Я одариваю Закари небольшой улыбкой. — Я вспомнила, что ты говорил о заключенном и его камере. Наверное, я поняла, что мне не обязательно быть заключенной. И я вспомнила, как ты разговаривал с отцом — я никогда не думала, что смогу это сделать. Ну, я и сделала.

В его взгляде появилась мягкость — пылающая мягкость расплавленной лавы.

— Ты боялась? — Его голос звучит хрипло и грубо, словно он нездоров.

— Да. Больше, чем когда-либо.

— Он причинил тебе боль?

— Только немного.

Его кулаки сжимаются по бокам, и он делает глубокий вдох, его грудь резко поднимается и опускается. — Почему ты не позвонила мне?

— У меня не было телефона.

— А если бы был, ты бы мне позвонила?

Дыхание покидает мои легкие, а глаза щиплет. Правда срывается с моих губ, как розы и бриллианты с уст девушки во французской сказке.

— Возможно, даже если бы я ненавидела тебя тогда. Я могла, потому что какая-то часть меня всегда хотела, чтобы ты спас меня.

Мой голос дрожит — я помню, как боялась плакать, как гневался отец при звуках моих рыданий, как Закари опускался на колени и плакал, не стесняясь, у моих ног.

— Я так долго хотела, чтобы ты спас меня, Закари Блэквуд. Иногда мое сердце так громко взывало к тебе, чтобы ты спас меня, что я не могла понять, как ты можешь его не слышать. Я знаю, что принцев и рыцарей не существует и что девы должны спасать себя сами. Но я считала тебя кем-то другим, святым или ангелом, чтобы уберечь меня, когда я сама не могу этого сделать.

В глазах Закари расцветает слеза и падает прямой линией по щеке.

— Я бы так и сделал, — прохрипел он прерывающимся голосом. — Я бы сделал это, если бы только ты позволила мне. Я бы спас тебя, защитил и не позволил причинить тебе вред. Если бы только ты всегда не настаивала на том, чтобы держать меня на расстоянии.

— На расстоянии одного шага от незнакомца, — говорю я. — Я знаю. Мне было страшно. Я боялась очень долгое время.

— А сейчас?

— Теперь? Не знаю. Мне уже не так страшно, хотя я подозреваю, что в моем сердце всегда будет жить маленькая опухоль страха. Сейчас, в основном, я чувствую себя потерянной.

— Ты не потеряна. — Он делает еще один шаг вперед, почти закрывая пространство между нами, и берет мои руки в свои. Впервые его пальцы холодные, а мои теплые. — Ты не потерялась, Теодора. Я нашел тебя. Наконец-то я нашел тебя. И я больше никогда не потеряю тебя.

Теодора

Легко позволить Закари обнять меня, смягчиться в его объятиях. Его прикосновение такое же теплое и успокаивающее, как и всегда, но оно несколько испорчено, необратимо испорчено.

Повреждено страхом и предательством, через которые я прошла, шоком и болью, когда я поняла, что Закари, должно быть, выдал мой секрет, воспоминаниями о том, как увидела свое имя в конце списка.

Повредили и крики отца, его хватка на моей руке, когда он заталкивал меня на заднее сиденье своего лимузина и обзывал грязными словами. Слово "шлюха" неизгладимо впечаталось в мои кости, о чем никто, кроме меня, никогда не узнает.

Все эти повреждения еще слишком свежи, раны все еще ярко кровоточат.

Возможно, Закари чувствует это; он отпускает меня со вздохом и нежно берет мое лицо в свои руки. — Вернись в Спиркрест со мной.

Я качаю головой, отстраняясь и садясь на край кровати, чтобы создать расстояние между нами. — Я не могу.

— Еще не поздно наверстать то, что ты пропустила, и мистер Эмброуз поймет, он…

— Нет, ты не понимаешь, Зак. Я не могу. Мой отец заплатил за мое образование — он заплатил за все. Даже если бы я каким-то образом связалась с матерью, подозреваю, что большая часть ее финансов связана с его. Я не могу вернуться в Спиркрест — просто не могу себе этого позволить.

Он хмурится и оглядывает комнату. — Как ты за это заплатишь?

— Я взяла с собой немного денег, когда убегала. Этого хватило, чтобы оплатить дорогу сюда, и этого достаточно для комнаты. Этого будет достаточно, чтобы жить, пока я не придумаю, чем заняться. — Я криво усмехаюсь. — Но, конечно, не хватит, чтобы оплатить обучение в Спиркресте.

— Мистеру Эмброузу будет все равно, я уверен в этом, он…

— Академия Спиркрест — это не благотворительная организация, Зак. Ты не наивен. Мистер Эмброуз вполне может захотеть проявить великодушие и вернуть меня в Спиркрест, но он не волен делать все, что ему заблагорассудится. У него есть управляющие, перед которыми он должен отчитываться.

Закари наблюдает за мной, а потом со вздохом садится на сиденье у окна, опираясь локтями на бедра.

Он смотрит на меня и резко произносит. — Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я это говорил, но…

— Тогда не говори, — перебиваю я.

— Я должен. Все равно мы оба об этом думаем.

— Нет, не думаем. Мне ничего от тебя не нужно.

— Я ничего тебе не предлагаю. Но мои родители — мой отец не из чистого альтруизма угрожал судебными и политическими мерами против твоего отца, Теодора. Ты нравишься моим родителям — они, кажется, думают, что ты… — Он встречает мой взгляд и качает головой, словно решает не заканчивать предложения. — Мои родители помогли бы тебе в одно мгновение.

— Мне тоже не нужна их помощь.

— Тогда позволь мне одолжить тебе денег, ради всего святого.

— Ты никогда не позволишь мне вернуть тебе долг.

Он не отрицает этого. Он расширяет глаза от разочарования.

— Ты действительно собираешься сдаться, пустить всю свою тяжелую работу на самотек из-за своей гордости?

— Моей гордости? — Я громко смеюсь. — Если ты надеешься спровоцировать меня на то, чтобы я сделал то, что ты хочешь, Зак, тебе придется постараться.

— Ты не бедная девочка со спичками, умирающая от холода, Теодора. — Его голос тверд. — Это не сказка, и ты не беспомощная, трагическая жертва. Помощь, в которой ты нуждаешься, уже предложена тебе — если ты откажешься от нее, то станешь жертвой самой себя.

— Я никогда не утверждала, что являюсь беспомощной, трагической жертвой, — отвечаю я. — Я не сижу на холоде и не жду смерти. Я собираюсь найти работу, подать заявление в качестве внешнего кандидата в местный колледж, сдать экзамены и поступить в университет, как я всегда и хотела. Ты единственный, кто видит во мне жертву.

Он внезапно встает, его руки сворачиваются в кулаки по бокам.

— А как же программа "Апостолы"?

— Это единственное, что тебя волнует, не так ли? — говорю я. — Программа "Апостолы" и победа. Та победа, которую ты всегда жаждал, тот трофей, который ты хочешь поднять, чтобы все знали, что ты превзошел меня.

— Да, ты права. Я не слишком горд, чтобы признать правду. — Мышцы на его челюсти подпрыгивают, когда он сжимает зубы. Он выпрямляется, поправляя рубашку и галстук, как он всегда делал, когда вставал в дискуссионном клубе, чтобы представить свои заключительные аргументы. — Не возвращайся в Спиркрест ради меня, не возвращайся, потому что хочешь, не возвращайся ради благотворительности или потому что я тебя люблю. Возвращайся как деловой обмен — я даю тебе то, что тебе нужно, а ты даешь мне то, что я хочу.

— Чего ты хочешь?

— Мне нужна моя гребаная победа. Я слишком долго и упорно работал ради нее. Не хочешь брать мои деньги — тогда обменяй меня. Я оплачу твой последний срок в Спиркресте, а в обмен ты вернешься, доделаешь пропущенные задания, и мы доведем дело до конца. И когда я наконец возьму в руки этот образный трофей, о котором ты говоришь, когда я наконец смогу кричать с крыш, что наконец-то победил тебя, ты будешь знать, что долг уплачен и тебе больше никогда не придется ничего для меня делать. — Он встает передо мной и властно протягивает руку. — Ты согласна?

Я смотрю в его глаза, в них пылает огонь, мрачная, безрадостная убежденность. Взяв его руку в свою, я пожимаю ее формальным движением.

— Я принимаю.

Возвращение в Спиркрест похоже на возвращение из сна, только на этот раз я бодрствую.

Наконец-то наступила весна: все лиственные деревья проросли свежими листьями, а на холмах и полях кампуса распустились покрывала из кроки, пролесков и нарциссов. Башенки и шпили пронзают небо, голубое, как яйцо малиновки, а окна ловят солнечный свет, как грани бриллиантов. Прекрасное зрелище, прямо из сказки.

За исключением того, что это реальность, и она ощущается как реальность.

Все эти годы я не понимала, насколько жизнь похожа на сон наяву. Как я порхала от класса к классу, никогда не осознавая себя полностью.

Но теперь я проснулась, и все поражает меня заново. Красота кампуса, аромат травы, цветов и свежей земли в воздухе, величие залов, коридоров и колонн Спиркреста.

Даже мои друзья, девушки, с которыми я проводила так много времени, никогда не позволяя им приблизиться, кажутся другими в моем новом пробужденном состоянии. Я впервые замечаю, какой счастливой кажется Роза. Она встречается с мальчиком из Фернуэлла, и в ней появилась новая легкость. Камилла, которую я никогда не воспринимала иначе как отъявленную кокетку, проводит большую часть времени за учебой. Раньше я не замечала, как она усердно работает. А Каяна, беззаботная, блистательная тусовщица, обрела ту грань грусти, которая до сих пор была для меня незаметна.

Является ли все это чем-то новым или я замечаю это только сейчас, когда завеса моих страданий снята? Трудно сказать, да и в любом случае времени на самоанализ не так много.

Как только я устроилась в своей комнате, меня вызывают на встречу с мистером Эмброузом. Я прихожу и вижу, что в комнате собрались все мои учителя. Теплота, с которой они меня приветствуют, едва не доводит меня до слез, но мне удается сохранять подобие достоинства, пока они с нетерпением обсуждают, как я собираюсь вернуться на круги своя.

Мой учитель литературы объясняет, что мне не стоит слишком беспокоиться о литературе, поскольку все мои последние пробные экзамены получили полные оценки, и я уже выучила большую часть экзаменационного материала. Но я отстала по истории и русскому языку, поэтому учителя составили расписание дополнительных занятий и индивидуальных репетиторов, чтобы я могла наверстать упущенное.

Когда все улажено, мистер Эмброуз дает мне два задания, которые я пропустила по программе "Апостолы". Он не удосужился спросить меня, хочу ли я продолжать, и я рада этому. Я уже приготовилась умолять его разрешить мне вернуться.

— Одно из этих заданий уже было и прошло, а второе — то, на котором мы сейчас находимся. В программе остались только ты, Закари и Сай — так что работай усердно, Теодора. — На лице мистера Эмброуза — одна широкая улыбка, светящаяся добротой и удовольствием. — У тебя есть жестокие конкуренты, но ты была лидером, когда уходила. Пора вернуть себе трон, моя дорогая девочка.

Я благодарю его перед уходом, и как только я открываю его дверь, он говорит: — Я не могу быть более счастлив, чем сейчас, Теодора.

Я приостанавливаюсь в дверях. — Я не могу быть более счастлива, чем сейчас, мистер Эмброуз.

— Я знаю.

В выходные, когда я возвращаюсь, мои друзья устраивают небольшую вечеринку в общей комнате для девочек.

Это далеко от избытка вечеринок в Спиркресте или разврата лондонских ночных тусовок. Но для меня это идеальный вариант, и я подозреваю, что так и было задумано.

Здесь есть напитки и закуски, которые я с осторожностью пробую, подавляя инстинктивную волну тошноты. Камилла пытается расспросить меня о том, что случилось, пока меня не было, но я отвечаю туманно, придерживаясь своей истории о том, что уехала по семейным обстоятельствам.

— Не обращай внимания на меня и мои скучные семейные дела, — говорю я, расслабляясь на одном из плюшевых бархатных диванов в общей комнате. — Я хочу услышать о городском парне Розы.

Лицо Розы немного опускается, и она обменивается взглядом с Камиллой. Жизель, сидящая рядом со мной, напрягается, но ничего не говорит.

— Он самый прекрасный мужчина, которого я когда-либо встречала, — вздыхает Роуз тоном влюбленной принцессы, прильнувшей к окну. — И благодаря ему я чувствую себя такой любимой и защищенной.

— И, судя по всему, он просто чудовище в постели, — добавляет Камилла. — Судя по всему, даже лучше, чем мистер Голд.

— Если мы сравниваем мужчин с вибраторами, то планка становится слишком низкой, — замечает Жизель.

В этом есть какое-то невидимое напряжение, хотя я не знаю, почему. Камилла одаривает Жизель ухмылкой. — Для вибраторов, ты имеешь в виду.

Мы смеемся, и я возвращаю свое внимание к Розе. — Думаю, ты поступила мудро, встретившись с кем-то за пределами Спиркреста.

— О, правда? — говорит Роза, с энтузиазмом садясь и отбрасывая свои золотистые локоны с плеч. — Спиркрестовские мальчики такие избалованные и незрелые. Они понятия не имеют, чего хотят.

— Они просто хотят того, чего не могут иметь, — замечает Жизель. — Вот почему они не хотят нас. Я не могу дождаться, когда поступлю в университет и смогу наконец встречаться с настоящими мужчинами.

Разговор быстро переходит на университет, и вскоре Роза перехватывает разговор, радостно разглагольствуя о поступлении в школу моды в Лондоне, работе над своей первой коллекцией и запуске собственной линии от кутюр.

Я с удовольствием слушаю ее приятную болтовню, осматривая комнату.

Из всех, кто приветствовал мое возвращение в Спиркрест, Инесса — единственный человек, с которым я еще не поговорила как следует. В первый день моего возвращения я увидела ее мельком, но она лишь робко помахала мне рукой и поспешила прочь. Тогда я подумала, что это потому, что меня окружали самые популярные девочки 13-го года обучения, а я знаю, что ей они никогда особо не нравились.

Но с тех пор она со мной не разговаривала, а когда я пыталась постучать в дверь ее спальни, ее всегда не было дома.

Сначала я говорю себе, что она, наверное, занята подготовкой к летним экзаменам. И только на следующей неделе, когда я замечаю ее по дороге на урок, я наконец понимаю, что происходит.

Наши глаза встречаются в освещенном солнцем коридоре на втором этаже Старой усадьбы — я только что вышла с урока русского языка, а она направляется на свой. Я машу ей рукой и улыбаюсь. Ее лицо опускается, когда ее глаза встречаются с моими. Она останавливается на полушаге, поворачивается и бежит в ту сторону, откуда пришла, оставляя меня стоять посреди коридора, застыв в шоке.

Инесса не была застенчивой или занятой.

Она просто избегала меня.

Теодора

В эту ночь, как бы я ни старалась, я не могу заснуть.

Почему Инесса избегает меня? Сначала я не могу придумать ни одной причины. Инесса была моей самой близкой и верной подругой с тех пор, как перевелась в Спиркрест. Я делала все возможное, чтобы оградить ее от других девушек, и она — единственный человек, которого я когда-либо полностью впускала в свою жизнь, которому полностью доверяла.

Но чем больше я об этом думаю, тем больше причин нахожу для того, чтобы она меня избегала.

Возможно, она не знает, что отец конфисковал мой телефон, и злится, что я так долго не писала ей. Она может быть расстроена тем, что я проводила больше времени со своими друзьями из 13-го класса, а не с ней, хотя она знает, что я предпочитаю ее общество их. Она может обидеться на меня за то, что я не сказала ей, где нахожусь, за то, что меня так долго не было.

Возможно, она даже расстроилась из-за того, что произошло с моим отцом, ведь чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что она узнает об этом от своего собственного отца. Инесса возвращается домой в Россию на каждый праздник — пока она была дома, а меня не было, ее семья могла ей что-нибудь сказать.

Неужели она думает, что, отвернувшись от моего отца, от моей семьи, я отвернусь от нее? Если бы она только поговорила со мной, то поняла бы, что это не так. Я никогда не отвернусь от Инессы, несмотря ни на что.

Этой ночью я принимаю решение встретиться с ней на следующий день, но, проснувшись утром после нескольких часов плохого сна, меняю свое решение. Инессе, вероятно, нужно время и пространство, ей не нужно, чтобы ее загоняли в угол и допрашивали.

Я помню, что сказал мне Закари в той маленькой комнатке в коттедже Примроуз.

Не ненавидь меня издалека. Ненавидьте меня вблизи.

Впервые я понимаю, что он чувствует. Даже если Инесса злится на меня — яростно злится — даже если она ненавидит меня всеми фибрами своего существа, я все равно предпочла бы, чтобы она ненавидела меня прямо в лицо, ненавидела меня вблизи, только чтобы я все еще могла быть рядом с ней.

Я размышляю, чем заняться в ближайшие два дня, хотя должна сосредоточиться на учебе и заданиях. Когда я сижу рядом с Закари на уроке литературы, его молчаливое, уверенное присутствие — это стена света рядом со мной.

Я испытываю отчаянное искушение повернуться и спросить у него совета. Я знаю, что, несмотря ни на что, он даст мне хороший совет. Хорошо продуманный, взвешенный, добрый и разумный совет.

Я украдкой бросаю на него взгляд, и он ловит мой взгляд. Он улыбается мне — прекрасная улыбка Блэквуда, яркие зубы на красивом смуглом лице, ямочки на острых щеках. Улыбка светится легким высокомерием и бесстыдным обожанием. От этого у меня защемило сердце, и я быстро опустила взгляд.

В конце концов, так как я не могу заставить себя спросить у него совета, я решаю следующую лучшую задачу и отправляюсь на поиски Захары.

Через несколько дней после моего возвращения в Спиркрест мне пришла посылка, в которой были школьная форма моего размера, совершенно новая одежда и пижамы кремового, белого, голубого и шалфейного оттенков, туалетные принадлежности, совершенно новый флакон моих духов и новый телефон, все еще в нетронутой белой коробке.

Ни отправителя, ни записки не было, но когда я включила телефон, на новом счету было записано два номера.

Захара и Закари.

Хотя я никогда не пользовалась номером Захара, с тех пор мы с ним переписывались почти каждый день. Поэтому, когда я написала ей, что мне нужен ее совет, она ответила почти сразу.

Захара: Приходи к жуткому фонтану у старой оранжереи. Я буду там.

Когда я прихожу туда, солнце уже высоко в небе, и мягкие солнечные блики падают на поросший мхом мрамор фонтана. Я застаю там Захару, сидящую на бортике фонтана в своей летней форме, ее волосы наполовину забраны в золотой заколке, локоны каскадом рассыпаются по ее стройным плечам. Она курит сигарету и, кажется, с кем-то разговаривает.

Я подхожу ближе к фонтану и замечаю темную тень, возвышающуюся среди деревьев.

— О. Это ты.

— Привет.

Яков в униформе — всегда неприятное зрелище, но на него она почти не похожа. Его рубашка расстегнута, верхние пуговицы расстегнуты, а татуировки, покрывающие руки и грудь, делают его похожим на преступника, а не на студента.

Я опускаю глаза и поворачиваюсь к Захаре.

— Может, мне зайти попозже?

— Нет, нет. — Она поглаживает сухой мох на бортике фонтана. — Мы просто ненадолго займем место Фидо для курения.

— Я могу вернуться позже, — жестко говорю я. — Как только ты останешься одна.

Она хмурится и переводит взгляд с меня на Якова. — Ты не хочешь, чтобы он был здесь?

— Я не хочу, чтобы все, что я тебе скажу, сразу же вернулось к моему отцу, нет. — Я холодно улыбаюсь Якову. — Думаю, достаточно моих личных дел уже вернулось в Россию, нет?

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Не был там с октября.

— Он ничего не скажет твоему отцу, — говорит Захара. — Он никогда бы этого не сделал.

— Он шпионил за тобой для Зака, не так ли? Почему ты думаешь, что он не будет шпионить за мной?

— Это другое дело, — говорит Захара. Хмурое выражение ее лица одновременно удивляет и огорчает. — Я не понимаю. Что ты хочешь сказать?

— Спроси его, — говорю я.

Яков медленно моргает на меня. Его узкие черные глаза ничего не выдают. Его выражение лица остается совершенно нейтральным. Он посасывает сигарету и выдыхает густые клубы дыма.

Когда он наконец заговорил, его глубокий голос был спокоен. — Ты думаешь, я настучал твоему папе?

— Что ты имеешь в виду? — Захара переводит взгляд с Якова на меня, теряясь. — О чем настучал?

— Ты знаешь, о чем, — говорю я Якову.

Его взгляд остается пустым.

— Мы с Закари, — выплевываю я. — Что мы сделали. Твое глупое, отвратительное, женоненавистническое пари.

— А, — говорит Яков. — Вы двое трахались, да?

— Что? — Голос Захара — это скандальный писк. — Вы двое занимались сексом? Когда? Я имею в виду, слава богу, потому что смотреть на это было уже утомительно, и… ох, я так рада это слышать, не в жутком смысле, а потому что вы двое такие идеальные, но… — Она снова поворачивается к Якову. — О каком пари она говорит?

— Не притворяйся, что ты не знал, — говорю я Якову.

— Я не знал. — Он равнодушно пожимает плечами, как будто ему все равно, верю я ему или нет. — Зак сказал мне, что вы двое ничего не делали. — Он разражается рычащим смехом. — Лживый ублюдок.

— Я бы с удовольствием тебе поверила, Яков. — Мой голос ломается от правды, от того, как отчаянно я хочу ему верить. — Но если ты не знал, то как мое имя оказалось в твоем списке?

Его нейтральное выражение лица наконец-то ломается. — В каком списке?

— В твоем дурацком списке для твоего дурацкого пари!

— Какого пари? — восклицает Захара.

— Он и его друзья — так называемые Молодые Короли. Они заключили это ужасное пари в конце 11-го класса, что переспят с каждой девушкой в нашей группе. И они внесли мое имя в этот список после того, как я… после того, как я переспала с Заком.

Яков отталкивается от дерева, к которому он прислонился, и отрывает сигарету от губ, чтобы заговорить.

— Всем плевать на это пари. Всем. Эван каждую минуту одержим этим своим префектом. Сев влюблен в свою красивую невесту и не может говорить ни о чем другом. Лука вынужден уходить из кампуса, чтобы переспать, потому что все девушки здесь его боятся. Мне, конечно, плевать на это гребаное пари. А Закари — ха! — Он заливается смехом. — Он любил только тебя, хотел только тебя. Он трахал тебя не ради пари. Он трахал тебя, потому что поклонялся земле, по которой ты ходишь. И когда он это сделал, он солгал об этом мне и ни слова не сказал остальным. Если твое имя есть в этом списке, то это потому, что Лука — садистский кусок дерьма с нездоровым чувством юмора, и он, вероятно, просто надеялся, что вас двоих это заебет. — Он сминает кончик сигареты, гася ее, и засовывает за ухо. — Печально видеть, что это сработало. — Он засовывает руки в карманы и выпрямляется. — Закари трахнул тебя и держал это в секрете, потому что он скорее умрет, чем причинит тебе боль. Если твой дрянной отец и узнал, то не по его вине. Он не рассказал ни одной живой душе. Можешь ли ты сказать то же самое?

И с грубым, резким смехом он качает головой и уходит, исчезая за поникшими ветвями ивы. Я смотрю ему вслед, сердце колотится, в голове пустота.

Легкое прикосновение возвращает меня в реальность, и я опускаю взгляд, чтобы увидеть изящную руку Захары на своей.

— Ты в порядке? — Она тоже затушила сигарету и озабоченно кусает нижнюю губу. — Яков не стал бы лгать, Тео, и он прав. Зак никогда бы не сделал ничего, чтобы причинить тебе боль. Он любил тебя так нелепо долго.

Я смотрю на нее, на ее губы, складывающиеся в слова, на ее искренние карие глаза, такого же насыщенного оттенка, как и у брата, почти золотые. Я слышу ее слова, но не воспринимаю их.

Мой разум слишком напряженно работает, мысли сами собой упорядочиваются. Впервые за долгое время у меня появилась ясность. Я прорабатываю то, что знаю, методично, без эмоций.

— Сядь, Тео, пожалуйста. — Тон Захары умоляющий и обеспокоенный. — Ты хотела меня о чем-то спросить — тебе нужен мой совет. Почему бы тебе не рассказать мне?

— Все в порядке. — Я сжимаю ее руку и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку. — Я знаю, что мне нужно сделать. — Я отстраняюсь от нее. — Мне жаль, что я ухожу вот так, но это то, с чем я должна разобраться сейчас. Поговорим позже, хорошо?

Она кивает, и я чувствую на себе ее обеспокоенный взгляд, пока иду прочь.

Прочь от заброшенного фонтана и обратно в здание для девочек шестого класса, чтобы увидеться с человеком, который избегал меня с тех пор, как я вернулась.

Единственного человека, которому я доверяла настолько, чтобы рассказать свой секрет.

Теодора

В этот раз, когда я стучусь в дверь спальни Инессы, я не позволяю ей игнорировать меня и не ухожу после нескольких стуков. Я остаюсь до тех пор, пока у нее не останется выбора, кроме как открыть дверь и посмотреть мне в глаза.

Она выглядит худее с тех пор, как я видела ее в последний раз, блеск ее волос немного потускнел, глаза окантованы розовым. Ее глаза встречаются с моими, и весь воздух выходит из нее.

— Мне так жаль, Дора. Мне так жаль.

Я проталкиваюсь мимо нее в ее комнату и позволяю ей закрыть за собой дверь. Ее спальня, где мы так много времени проводили, сидя на ее кровати и болтая, где мы делили ее стол, пока я помогала ей с эссе, теперь кажется холодной и незнакомой.

Я чувствую холод.

Сначала, в момент осознания, я чувствовала себя ледяной, застывшей в шоке от понимания. Но теперь нет льда, который бы меня заморозил. Эмоции пылают внутри меня, гнев, обида и негодование, жгучая боль в груди.

— Я не понимаю. — В конце концов мой голос становится не твердым и решительным, а слабым и дрожащим. — Ты сказала ему? Зачем тебе говорить ему?

— Мой отец работает у вас, и он предложил оплатить мое образование, все… Но Дора, он сказал мне, что хотел, чтобы я убедилась, что с тобой все в порядке, что у тебя не будет никаких проблем, и…

— Ты была… — Я провела рукой по лицу, внезапно обессилев. — Ты шпионила за мной? Все эти годы?

— Не шпионила, просто… просто следила, чтобы с тобой все было в порядке, чтобы с тобой не случилось ничего плохого… Дора, ты мне как сестра, и у твоего отца такие большие планы на тебя, что я просто хотела поступить правильно и помочь.

— Все это время. — Вся злость вытекает из меня. Я чувствую себя такой слабой, что могу упасть. Я отступаю назад, хватаясь за дверную ручку. — Ты шпионила за мной. Ты… — Мои глаза наполняются слезами так быстро, что изображение Инессы превращается в искаженное размытое пятно. — И ты рассказала ему о нас с Закари. Он пришел из-за тебя.

— Я рассказала ему только потому, что волновалась. — Инесса делает шаг вперед, поднимая руки. — И я никогда не думала, что через миллион лет он будет так зол, я никогда не думала, что все это когда-нибудь случится, клянусь тебе, Дора, клянусь своей жизнью, перед Богом.

Я смотрю на нее сквозь слезы и ничего не говорю.

Я вообще ничего не чувствую.

Правда в том, что я ей верю. Инесса любит меня — любит слишком сильно, слишком открыто, чтобы это было ложью. И у моего отца и у нее, вероятно, было много времени, чтобы забить ей голову ложью, убедить ее в том, что все, что она делает, — для моего же блага.

Мой логичный, здравый ум может понять все эти вещи. Мои логичные, здравые глаза видят Инессу, в каком она состоянии, как она опустошена.

Но мое сердце, которое я так хорошо оберегала все эти годы, которое доверяло больше всего на свете, — мое сердце не чувствует ничего, кроме боли.

Глубокой, темной, уродливой боли.

Боль, от которой, как мне кажется, я никогда не смогу исцелиться.

— Он обещал мне, что не скажет тебе, — фыркает она. — Он обещал, что ты не узнаешь.

Я вытираю слезы с глаз и выпрямляюсь. — Мой отец не очень хороший человек, Инесса.

— Не он — твой Закари. Он сказал мне, что не расскажет тебе.

— Он не говорил.

— Тогда откуда ты знаешь? — Ее голос срывается на крик.

— Ты была единственным человеком, который знал. Единственной, кому я рассказала. Единственной, кому я доверяла.

И тогда, поскольку мне больше нечего ей сказать, я поворачиваюсь спиной и покидаю ее спальню.

Противостояние с Инессой никогда не входило в мои планы, но в конце концов это стало тем завершением, которое мне было необходимо. В ту ночь я плакала до упаду, но на следующее утро проснулся с необычным новым чувством. Освеженной. Возрожденной.

Я смотрю на себя в зеркало: мои короткие волосы, такие светлые сейчас, ловящие золотистые отблески раннего утреннего солнца, легкий румянец на щеках, глаза, которые кажутся гораздо менее пустыми.

Я не просто выгляжу по-другому, я чувствую себя по-другому. Легче, свободнее, но и старше.

Впервые я чувствую себя полностью, целиком и полностью собой.

Настоящей Теодорой.

И, как оказалось, настоящая Теодора — сильная, стойкая, умная и трудолюбивая.

Я догоняю задания по "Апостолам" и пропущенные материалы по предметам. На экзаменах мой разум кристально чист, все знания, хранящиеся во мне, предстают передо мной с идеальной ясностью.

С началом экзаменов большинство классов распалось, и семинары "Апостолов" были приостановлены. Последняя неделя экзаменов — это еще и срок сдачи последнего задания по апостолам.

— "Есть только одно добро — знание, и только одно зло — невежество" — Сократ. Обсудите.

Мистер Эмброуз не ограничивает нас в количестве слов для этого эссе. Я думаю, это его способ проверить нас, увидеть, как много мы узнали и насколько мы способны выразить себя. Я пишу эссе на шесть страниц; у меня было много времени, чтобы поразмышлять о природе добра и зла, знании и невежестве.

Но я также до сих пор не разговаривала с Закари. Не знаю, почему. Я твержу себе, что это потому, что я слишком занята экзаменами — мы оба заняты. Это часть правды, но не вся.

Правда в том, что я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, как отменить все, что было сделано, или исправить все, что было сломано.

Я не знаю, как сделать так, чтобы все стало хорошо, но я знаю одну вещь, которой Закари хочет больше всего на свете. Я знаю, что он тоже этого заслуживает.

И вот в день последнего срока сдачи задания по "Апостолам" я подаю заявку.

Но это не мое шестистраничное эссе.

Это, в своем роде, мое извинение перед Закари и признание в любви.

Я выхожу с выпускного экзамена по литературе, испытывая странное чувство безмятежности.

Взяв сумку в маленьком коридорчике за пределами экзаменационного зала, я выхожу на теплый солнечный свет и делаю глубокий вдох, наполняя легкие ароматом свежескошенной травы и жимолости.

Отойдя от здания, я задерживаюсь среди деревьев, стараясь не раздавить колокольчики у своих ног. Студенты по одному или парами выходят из темного портала входа в экзаменационный зал, и я жду, пока не замечу Закари.

Он выходит на улицу и останавливается.

Его рюкзак перекинут через грудь, которая теперь стала широкой грудью молодого человека. Его темные кудри блестят в солнечном свете, и он поднимает лицо к небу, делая глубокий вдох, как и я.

На моем губах расцветает улыбка, и я делаю шаг в его сторону.

И тут Эван Найт, сияющий, золотистый и взволнованный, как щенок, выбегает из холла и бросается к Закари, обхватывая его руками за шею и крепко сжимая.

Я чуть не смеюсь, когда Закари отпихивает его, вздрогнув, и поправляет форму с достоинством монаха. Они разговаривают какое-то время, а затем Эван поворачивает голову и смотрит на Софи Саттон, которая только что вышла из экзаменационного зала.

Они втроем стоят и разговаривают некоторое время. Софи и Закари ведут себя как обычно, оба стоят чопорно, прямо и правильно, но на лице Эвана появляется улыбка, которая может соперничать с солнечным сиянием, когда он смотрит на Софи.

Это то, чего я никогда не пойму, — любовь между ними и то, как она живет в черном замке ненависти, который они построили для себя за эти годы. Но любовь Эвана к Софи безошибочна.

У меня болит сердце, когда я смотрю на это — не потому, что я хочу того, что есть у них, а потому, что я могла бы иметь это все время.

В конце концов группа распадается: Софи уходит первой, а Эван и Закари расходятся в разные стороны. Я наблюдаю за их уходом со вздохом, охваченная внезапной меланхолией.

Чувство облегчения, которое я надеялась испытать теперь, когда экзамены закончились, еще не пришло, и я знаю, что не получу его, пока не поговорю с Закари.

Поскольку у меня впервые с момента приезда в Спиркрест нет работы и я не в настроении общаться с другими людьми, я бесцельно прогуливаюсь по кампусу, втайне прощаясь с местом, которое так долго называла своим домом.

Я прохожу мимо сада мира, где сейчас вовсю цветут цветы, а беседка возвышается в центре, словно мраморная корона. Я прохожу мимо дендрария с его вечнозелеными растениями и ковром из сосновых иголок, мимо старого ботанического сада с его занавесом из плюща и длинными пыльными окнами. Затем я иду по задней части кампуса, мимо парковки для сотрудников, по мощеной дорожке к башне с часами, а затем возвращаюсь в главный кампус.

Наконец, я направляюсь в библиотеку. В это время года там тихо, почти совсем безлюдно.

Солнечный свет толстыми, тяжелыми лентами падает через стеклянный купол, пыль, вращаясь в замедленной съемке, искрится, как волшебный порошок. Я поднимаюсь этаж за этажом, скользя рукой по гладкой поверхности бронзовых перил, мимо уголков для чтения с большими честерфилдами, мимо монстров и тележки с книгами, мимо полированных книжных полок с их накопленными сокровищами знаний.

На последнем этаже я поворачиваю налево и, словно завороженная, шагаю к своему маленькому уголку, своему старому пристанищу. Туда, где мы с Закари провели годы, перемещаясь по странному полю битвы наших отношений.

— Добрый день, мой прекрасный заклятый враг.

Его голос низкий, нежный и чувственный, и поначалу я уверена, что это эхо из прошлого, призрак, память, поднимающаяся от старых книг и золотых ламп.

И тут мой взгляд падает на мой стол — стол, за которым я прочитала столько книг и написала столько эссе.

Старый деревянный стул стоит под углом к столу, и на нем сидит Закари Блэквуд, его тело расслаблено, длинные ноги скрещены в лодыжках. Одна изящная рука поддерживает его лицо, другая с небрежным изяществом свисает с подлокотника.

На его красивом лице сияет легкая улыбка, а луч теплого солнечного света, преломляясь в бронзовых перилах соседней полки, заставляет его глаза светиться, как янтарь.

Это великолепная улыбка, теплая, как ласка. Я отодвигаю стул рядом с его креслом — кресло, на котором он просиживал так много часов, прижимаясь к моей руке, когда работал у меня под боком, — и сажусь напротив него.

— Добрый день, — отвечаю я. — Мой уважаемый противник.

Закари

Чем больше я смотрю на нее, тем больше восхищаюсь короткими волосами Теодоры. Их естественная волнистость, словно неземные духи; то, как она зажимает кончики заколкой в форме лунного полумесяца.

Когда я не увидел ее после экзамена по литературе, отвлекшись на Эвана и его выходки влюбленного щенка, я решил, что она вернулась в свою комнату, чтобы переодеться, но она все еще в школьной форме. В отличие от всех остальных, она все еще носит зимнюю форму, с рубашкой с длинными рукавами.

Но, конечно, даже в форме ей удается выглядеть неземной красавицей. Сейчас она выглядит лучше, чем когда-либо, а в ее движениях появилась уверенность, от которой у меня замирает сердце при каждом взгляде на нее.

Что я и делаю, когда она медленно, спокойно отодвигает кресло рядом с моим — место, которое я всегда занимал во время наших долгих часов, проведенных в этом самом месте. Она садится прямо в кресло и скрещивает одну ногу с другой, переплетая пальцы на коленях в своей чопорной манере. Это вызывает во мне жаркий прилив смешанной любви и желания, и мне приходится сопротивляться желанию подняться с кресла и заключить ее в свои объятия.

Она садится, и ее взгляд останавливается на моем, выражение лица нейтральное, но спокойное.

— Добрый день, — говорит она, — мой уважаемый противник.

— Комплимент, Теодора? Как неожиданно щедро.

Она слегка улыбается. — Да. Последний комплимент, чтобы добавить к вашему жалкому списку.

— Последний? — говорю я легким тоном. — Я так не думаю, нет.

— Я вижу, у тебя одно из твоих высокомерных настроений.

— А разве я не всегда такой?

Она смеется. — К сожалению, да. Я так понимаю, экзамен по литературе прошел хорошо?

— Превосходно. Я украл у Эвана его драгоценного репетитора; ее помощь и твое отсутствие могли бы дать мне преимущество, необходимое для того, чтобы сравняться с тобой в получении полной оценки.

— Откуда ты можешь знать, получу ли я полную оценку? Я могла бы сделать все ужасно на том экзамене.

Я наклоняю голову и смягчаю взгляд. — За исключением того, что ты этого не сделала.

— Я завидую твоей уверенности.

— Ты так же, как и я, уверена, что отлично сдала тот экзамен.

Она смеется, почти неохотно. — Я забываю. Ты знаешь меня лучше, чем я сама — не так ли?

— Вовсе нет. Я знаю тебя очень даже хорошо, но подозреваю, что твоя природа столь же сложна и непостижима, как глубочайший океан, и я рассчитываю провести большую часть своего будущего, размышляя над ее тайнами.

— Ты мог бы найти более интересное занятие, когда покинешь Спиркрест.

— Нет, Теодора. Ты всегда будешь самым интересным занятием в моей жизни. — Я сохраняю легкий тон, добавляя: — Независимо от того, решишь ли ты остаться в ней.

— Полагаю, у тебя будет лето, чтобы поразмыслить обо мне, поскольку твоя сестра любезно пригласила меня погостить в твоем доме.

— Она также сказала тебе, что будет отдыхать на юге Франции с нашими родителями?

— Да. — Теодора слегка пожимает плечами — жест расчетливой беззаботности. — Я сказала ей, что лучше останусь в поместье Блэквуд и отдохну.

— Правда? — пробормотал я. — Какое совпадение. Я тоже.

— Интересно, — говорит она.

— Не правда ли?

Мы смотрим друг на друга. Снаружи, на дальних деревьях за куполом, птицы поют ленивые песни весенних вечеров. Солнце на закате с каждой минутой становится все более золотым, окрашивая небо над нами в персиково-розовый цвет. Сонная тишина опускается на библиотеку, как тяжелое покрывало.

Наконец молчание нарушает Теодора.

— Почему ты не сказал мне, что это Инесса? Почему ты позволил мне поверить, что это ты?

Несмотря на то что от ее тона у меня защемило сердце, я не свожу с нее глаз и отвечаю ей спокойным голосом.

— Я не позволял тебе поверить, что это был я. Я рассказал тебе правду о себе и надеялся, что ты поверишь мне. Я не рассказал тебе об Инессе, потому что знал, что тебе будет больно узнать правду, а твоя боль — это то, что я не могу вынести.

— Ты не можешь защитить меня от всего, — говорит она.

— Я вообще ни от чего тебя не защищал, — говорю я ей. — Я не защитил тебя, когда должен был — когда ты нуждалась во мне, — как бы сильно я этого ни хотел. Я не выполнил свой священный долг, и я проведу остаток жизни, пытаясь искупить его.

— В твои обязанности никогда не входило заботиться обо мне, — говорит она, качая головой.

— Входило. Мистер Эмброуз дал мне его, когда я впервые встретил тебя. Я поклялся, что никогда не подведу. В конце концов, я ее выполнил.

— Ты не потерпел неудачу. Ты старался изо всех сил… Это я оттолкнула тебя, помнишь? Всегда на шаг от незнакомца?

Я сажусь, сокращая расстояние между нами.

— Я всегда хотел только любить тебя.

— Я хотела быть любимой только тобой. — Искренность в ее голосе разбивает сердце. — Я просто боялась все это время.

— И я был слишком слеп, чтобы увидеть твой страх таким, каким он был. — Я одариваю ее язвительной улыбкой. — Ты называешь меня высокомерным, Тео, и думаешь, что я считаю себя лучше других. Но это не так — я всегда считала, что мы лучше всех. Я поставил тебя на пьедестал рядом с собой, и мне никогда не приходило в голову, что там тебя может настигнуть страх.

— А сейчас? — спрашивает она, повторяя мое предыдущее движение и наклоняясь вперед. — Ты все еще веришь, что ты лучше, чем все остальные?

— Как я мог? — Я рассмеялся. — Посмотри на моих друзей, этих воздушных, упрямых идиотов. Сев положил свое сердце на рукав и признался в любви к своей невесте на глазах у всех во время выставки Spearcrest. Даже Эван, потратив столько лет на обмен колкостями и ударами со своей Софи, сумел совершить невозможное — заставить ее влюбиться в него. Что толку быть самым умным среди своих сверстников, если они счастливее меня?

— То, что ты менее счастлив, чем кто-то, не делает тебя ниже его.

— Нет, я в это не верю. Я вообще в это не верю — больше нет. Скорее наоборот. Счастье — вот истинный признак превосходства, а не богатство, власть или статус. И даже не интеллект.

— Посмотрим, веришь ли ты в это до сих пор, — жестоко скривив губы, говорит она, — когда в пятницу мистер Эмброуз объявит победителя программы "Апостолы".

— Да. Так и будет.

Я улыбаюсь, мои губы покалывает от поцелуев, которые я хочу осыпать ее поцелуями. Ее глаза переходят на мой рот, и я думаю, чувствует ли она силу моего желания. Разжав пальцы, она обнимает мое лицо ладонями. По мне пробегает дрожь, наполовину от предвкушения, наполовину от страха.

Она не целует меня.

Вместо этого она говорит: — Мне очень жаль, Закари.

Я расширяю глаза. — За что?

— За то, что сомневалась в твоей преданности, хотя ты никогда не был мне ничем иным, кроме как непоколебимо преданным. За то, что не доверяла тебе, хотя ты никогда не давал мне для этого никаких оснований. За то, что наказала тебя за преступление, которое не было твоим. За… — Ее голос срывается. Она сглатывает и продолжает говорить дрожащим голосом. — За то, что не позволила тебе полюбить меня — за то, что запретила себе любить тебя в ответ, хотя это все, чего я когда-либо хотела. За то, что потратила все это время впустую.

— Я прощаю тебя, — сразу же отвечаю я. — Я прощаю тебя за все — хотя прощать нужно меньше, чем ты думаешь, ведь ты не виновата в большинстве вещей, о которых говорила. Я прощаю тебе все, что только можно простить, — я готов простить тебе все. Ты можешь прямо сейчас вонзить нож мне в грудь, и я все равно прощу тебя.

Она улыбается, и в ее глазах блестят зарождающиеся слезы. Я никогда не видел, чтобы Теодора плакала; я должен был знать, что даже ее слезы будут прекрасны.

Солнце уже почти село, и библиотека, незаметно для нас, наполнилась красным светом и тенями.

— Я могла бы стать тираном, — говорит она, — если бы мои проступки так легко прощались.

— И я все равно буду любить тебя, мой изысканный деспот.

Она смеется, и слеза, сорвавшись с ресниц, катится по щеке, как росинка. Я целую ее смеющийся рот, перехватывая дыхание. Я целую ее с трепетным благоговением первого поцелуя, с отчаянной преданностью последнего поцелуя и с яростным голодом каждого поцелуя, который я хотел ей подарить.

Я целую ее до тех пор, пока не перестают капать слезы, пока все ее тело не становится теплым и трепетным под моими руками.

А потом мы стоим, обнявшись, и спотыкаемся о малиновые лезвия угасающего солнечного света и мягкие тени библиотеки. Я подхватываю ее на руки, прижимаю к себе, а затем заталкиваю в темную нишу книжных шкафов, и она шепчет мне на ухо бешеные слова, заклинание желания.

— О Зак, я скучала по тебе, я люблю тебя, ты мне нужен, сейчас-сейчас.

Я заглатываю ее заклинание в свой рот, обхватывая одной рукой ее талию и забираясь свободной рукой под юбку.

Мой рот жаждет ее, пока я глажу ее между ног, находя ее горячей и влажной, как спелый летний фрукт. Она обхватывает мои бедра и тянется между нами, чтобы подергать мой ремень, бормоча команды мне на ухо.

И я подчиняюсь ей — моему похотливому тирану.

Я крепко прижимаю ее к себе, целую ее малиновый рот и ввожу свой твердый член глубоко в нее, глотая ее хриплые стоны. Одной рукой сжимая мою шею, а другой держась за книжные полки, она выгибается на мне, скользя вверх и вниз по моей длине, заставляя меня с трудом сдерживать стон.

— Что ты со мной делаешь? — простонал я, зарываясь головой в ее шею.

— Делаю тебя своим, — говорит она с хриплым вздохом.

— Я уже твой. — Я глубоко вхожу в нее, погружаясь в нее до самого основания и теряясь в ней. — Я уже твой — я всегда был твоим.

— Да, — шипит она, и я чувствую удовольствие по напряжению ее шеи, по напряжению в голосе, по напряжению ее бедер. — Моим. О, пожалуйста…

— Я твой, любовь моя. — Я целую ее шею, челюсть, рот. Протянув руку между нами, я провожу большим пальцем по крошечному бутону ее клитора, скользкому от ее влаги. — Моя Теодора. Моя любовь. Кончи для меня, ангел.

Она кончает с испуганным криком и бьется об меня, сжимаясь вокруг моего члена. Я прижимаю ее бедра, заставляя оставаться неподвижной, ее оргазм взывает к моему, пока я трахаю ее с остервенением. Ее крики становятся громкими, рваными, и я вынужден заглушать их одной ладонью, пока мои толчки не становятся быстрее, жестче, сильнее, пока у меня не остается выбора, кроме как кончить, тяжело и головокружительно, внутри нее.

Мы так и лежим, прижавшись к книжным полкам, моя голова прижата к ее горлу, а ее — к книгам. Наши задыхающиеся дыхания — единственный звук в библиотеке, и мы ждем, пока сердцебиение обоих не успокоится, чтобы наконец отстраниться друг от друга.

Я осторожно опускаю Теодору на пол, поправляю ее нижнее белье и юбку, заправляю волосы за уши. Она позволяет мне это, закрыв глаза и откликаясь на каждое нежное прикосновение. Когда я заканчиваю, я привожу себя в порядок, и мы стоим, глядя друг на друга с овечьими выражениями.

— Я кончил в тебя, — шепчу я, прикрывая рот рукой. — Нам нужно найти аптеку, или…

Она смеется и отдергивает мою руку.

— Не надо так драматизировать. Я начала принимать противозачаточные таблетки, как только вернулась с рождественских каникул.

— О.

Ее лицо все еще раскраснелось от удовольствия, и уверенности в ее смехе достаточно, чтобы кровь снова прилила к моему члену. Я хватаю ее за талию и целую — жадно целую.

— Я действительно чертовски люблю тебя, ты знаешь это?

— Какой грязный рот, лорд Блэквуд. — Она смеется, но отвечает мне таким же жадным поцелуем.

— Лорд Блэквуд — мой отец, — говорю я ей. — Технически говоря, ты должна называть меня достопочтенным Закари Блэквудом.

Она отстраняется от меня с издевательским смехом. — Только не ради тебя. И не для всех лордов в стране.

— Даже в постели?

— Нет, пока ты не найдешь способ заставить меня сделать это, нет.

Я ухмыляюсь. — Я найду способ принудить тебя.

— Или я тебя вынужу.

— Ты всегда вынуждаешь меня. Я был вынужден с того момента, как встретил тебя. У тебя убедительное лицо, и убедительный рот, и убедительная…

Она затыкает мне рот поцелуем.

Это эффективный метод.

Если бы только она открыла его раньше.

Закари

Когда в последний день нашей работы в Спиркресте мистер Эмброуз вызывает нас в свой кабинет, на его лице застыло мрачное выражение, которого я никогда раньше не видела. Мы с Теодорой обмениваемся хмурыми взглядами, но ничего не говорим, когда он предлагает нам сесть в кресла напротив его стола.

— Итак, — говорит он, пощипывая себя за переносицу, словно пытаясь унять головную боль. — С чего бы начать? Ну, начнем с самого простого: как видите, Закари и Теодора, вы — оставшиеся два апостола в программе. Так что поздравляю вас с этим.

— Что случилось с Саем, сэр? — спрашиваю я, нахмурившись.

— Саю предложили стажировку в Novus, и он будет учиться в Америке. Он пришел ко мне на прошлой неделе с новостями и решил отказаться ради справедливости, поскольку не сможет принять оксфордскую стипендию. — Он поднимает руку, чтобы отметить выражения наших лиц. — Благородно с его стороны — я знаю. Не зря Сай всегда был моим любимчиком.

— Любимчиком, сэр? — пробормотал я неодобрительно и, да, с некоторой горечью.

— Конечно. Любой учитель, утверждающий, что у него нет любимчиков, лжет — даже если эта ложь призвана успокоить самолюбие ученика. Итак. Программа. Я, разумеется, получил оба ваших итоговых задания, которые вы, как обычно, сдали в срок. С тех пор я пытаюсь решить дилемму — нет, головоломку — кто должен быть выбран моим апостолом в этом году.

Я бросаю на Теодору косой взгляд. Она кусает нижнюю губу, волнуясь.

Она кажется немного встревоженной — но я знаю, почему мистер Эмброуз ведет себя так странно, и знаю, что в этом нет ее вины.

— Здравый смысл подсказывает, что приз должна получить ты, Теодора. Ты была лидером на протяжении всей программы. Твои работы всегда были невероятно добросовестными, тщательными, хорошо изученными и великолепно написанными. Ты проявила себя как невероятно одаренная в академическом плане девушка, а также целеустремленная, решительная и удивительно стойкая.

Он делает паузу, устремляя на Теодору каменный взгляд.

Я хмурюсь. Все, что он говорит, достаточно мило, но почему это звучит так, будто должно предшествовать важному "но"?

— К сожалению… — Я замираю на своем месте при его словах. — Я был разочарован, обнаружив, что твоя итоговая оценка, хотя и была увлекательным чтением, не соответствовала критериям оценки и не пыталась ответить на поставленный вопрос. Ты даже не представила эссе. Правильно ли я понимаю, что это было сделано намеренно, а не является грубой административной ошибкой?

Он поднимает бровь на Теодору, которая смущенно кивает. — Да, сэр.

Он вздыхает. — Как я и думал.

— Что ты представила? — спрашиваю я, глядя на Теодору.

— Мисс Дорохова представила начальную главу весьма увлекательной, хотя и довольно… буйной истории — воодушевляющего и развратного приключения в открытом море.

Лицо Теодоры стало ярко-розовым.

Мой рот открывается.

— Это не… не пиратский роман? — спрашиваю я, разрываясь между ужасом и изумлением.

— А, я вижу, ты поклонница "Украденной невесты капитана браконьеров", — совершенно серьезным тоном говорит мистер Эмброуз.

— Должна быть, — легкомысленно отвечает Теодора. — Это его книга.

Теперь мистер Эмброуз грозно хмурится. — Ты, конечно, не имеешь в виду, что Закари является ее автором?

— Нет, сэр, — отвечает Теодора. — Я написала ее, а интеллектуальная собственность принадлежит ему.

Я со стоном опускаю лицо на руки.

— Похоже, это сложный личный и, возможно, юридический вопрос, — говорит мистер Эмброуз. — Факт остается фактом: несмотря на то, что это прекрасное чтение — хотя и более смелое, чем те книги, к которым я привык, — твоя работа, Теодора, не может считаться обсуждением заявления, которое тебе дали. А теперь… — Он переводит взгляд с Теодоры на меня, и я опускаю руки на колени, наблюдая за ним. — Я могу только предположить, Теодора, что ты представила это конкретное произведение в надежде, возможно, сорвать свое выступление и позволить Захарию, который находится здесь, стать победителем программы "Апостолы". Я прав в своем предположении?

Она ничего не говорит, но мистер Эмброуз читает ее ответ в молчании с широко раскрытыми глазами.

— Именно так я и думал. Смелый гамбит, несомненно. Могу только представить, что у тебя были веские причины поступить именно так — подарить Закари победу, которой он, без сомнения, отчаянно желал, а ты, в конце концов, была ужасно близки к тому, чтобы вырвать у него эту победу. — Он указывает рукой на меня в учтивом жесте. — Однако я уверен, что вы не могли предположить, что Закари превзойдет тебя на другой арене.

Мы с Теодорой снова обмениваемся взглядами, на этот раз хмурыми.

— Может, Закари и не превзошел тебя в академическом плане, Теодора, но в области самосаботажа он вышел победителем без всяких сомнений. На итоговую аттестацию он представил единственный чистый лист бумаги.

Мистер Эмброуз откидывается на спинку стула, сцепив пальцы и устремив на нас тяжелый взгляд.

— Почему ты… — начала Теодора, ее щеки стали ярко-красными, а глаза гневно вспыхнули голубым.

— Даже не начинай, — отвечаю я, выпрямляясь на своем стуле и отвечая на ее взгляд.

— Спасибо, — буркнул мистер Эмброуз, прервав нас обоих. — Сегодня последний день учебного года, и я занятой человек, у которого есть дела поважнее, чем выслушивать оправдания и аргументы двух влюбленных юных дурачков. Оставьте свои выговоры и уговоры при себе, вы двое. Я долго и тщательно все обдумывал и принял решение, с которым ни у кого из вас не будет возможности поспорить.

Мы смотрим на него, застыв и нервничая в своих креслах.

— В этом году победителя просто не будет. Ни один из ваших портретов не будет висеть в большом зале в качестве Апостола Спиркреста. Вы двое, хотя и являетесь моими самыми многообещающими кандидатами, умудрились нарушить мою программу. Возможно, это благо и бремя обучения столь ярких молодых умов. А может, это риск, на который я пошел, выбрав вас двоих и надеясь, что возвышенная любовь между вами поможет вам достичь больших высот, а не отправит вас обоих в пучину отчаяния и самопожертвования.

Мое лицо так пылает, что я едва осмеливаюсь смотреть мистеру Эмброузу в глаза, а когда я украдкой бросаю взгляд на Теодору, ее губы поджаты, а щеки пунцовые.

— Несмотря на то что в этом году не будет официального победителя, эта программа и ее партнерство с Оксфордом — давняя традиция, которую я слишком уважаю, чтобы отвергать или игнорировать. Поэтому оксфордскую стипендию я решил присудить тебе, Теодора.

Она открывает рот, но он властно поднимает руку.

— Я еще не закончил. Ты получишь эту стипендию, потому что ты была лидером программы на протяжении почти всего срока ее действия, потому что ты исключительно усердно работала в крайне сложных обстоятельствах, и потому что я лично считаю, что ты заслуживаешь этой стипендии. Мое решение окончательное и уже доведено до сведения университета и моей замечательной подруги леди Эштон. Вот и все — это мое решение.

Он взмахивает рукой. — Теперь ты можешь ответить, и это не должно быть сложнее, чем искренняя благодарность.

Теодора издала слабый смешок. — Спасибо, мистер Эмброуз.

Он благосклонно кивает. Она смотрит на меня, а потом добавляет: — И спасибо вам, мистер Эмброуз, за то, что попросили Закари присматривать за мной, когда я только начала работать.

Мистер Эмброуз улыбается. — Я верил, что он подходит для этой задачи.

— Так и было.

— Что ж, всегда пожалуйста. — Мистер Эмброуз бодро поднимается на ноги. — Вам обоим всегда рады. И прежде чем вы уйдете, я хотел бы поблагодарить вас обоих. За то, что вы были образцовыми студентами и достойными капитанами нашей команды по дебатам. Теодору — за то, что она решительная и целеустремленная староста, а Закари — за то, что так впечатляюще представлял нашу шахматную команду. Спасибо вам обоим за все, что вы дали Спиркресту. Для меня было честью и удовольствием быть вашим директором. Сомневаюсь, что в скором времени мне снова доведется учить таких учеников, как вы.

У двери он пожимает мне руку, и в горле у меня вдруг становится сухо и тяжело.

— Спасибо, мистер Эмброуз. За все. Вы были лучшим примером для подражания, о котором я только мог мечтать.

Мистер Эмброуз кивает.

— Напишите мне из Оксфорда, вы двое, ладно? — Он улыбается. — Я буду ждать ваших писем с большим нетерпением. — Его улыбка расширяется. — А что касается неизбежного приглашения на свадьбу, пожалуйста, адресуйте его мистеру Беллами Эмброузу.

— Сэр! — восклицаю я, бросая взгляд на Теодору.

Но она улыбается и берет руку мистера Эмброуза, чтобы пожать ее. — Мы и не мечтали о том, чтобы вы не присутствовали, сэр.

Он ухмыляется.

— Надеюсь, что нет. — Отпустив руку Теодоры, он машет рукой в сторону двери. — А теперь отправляйтесь вдвоем! Я полагаю, что у нас есть ужасно секретная вечеринка по случаю окончания года на берегу озера, на которую вам двоим следует отправиться.

Поскольку мы оба опоздали на вечеринку, мы с Теодорой угрюмо соглашаемся оставить наш спор на потом. Мы расходимся за пределами Старого поместья, оба направляемся к своим зданиям, но в последний момент я оборачиваюсь, чтобы поймать руку Теодоры.

Она кружится, и я ловлю ее в свои объятия, прижимаясь к ее губам жарким, жаждущим поцелуем.

— Веди себя хорошо на вечеринке, — бормочу я ей в губы.

— Буду, если ты будешь, — отвечает она.

— Я буду нежным, как ягненок.

— Наверное, волком в овечьей шкуре.

— Если бы я был волком, Тео, я бы давно тебя сожрал.

Она смеется. — Извращенец.

— Соблазнительница.

Закари

Но, конечно же, мы спорим на вечеринке.

Даже несмотря на туманный весенний полдень, спокойный и ароматный воздух, плеск воды, звуки музыки и смеха. Даже Эван и Софи пребывают в хорошем настроении, сменив вражду на игривый флирт. Лука сидит на берегу озера, нехарактерно задумчивый и неразговорчивый, а Яков валяется в траве, лениво постукивая сигаретой по своему телефону.

Вдалеке Сев гонится за своей странной, очаровательной невестой по деревьям, как смертный за неуловимой наядой.

В воздухе витает смешанное чувство удовлетворения и ностальгии. Ветер, дующий через озеро, шевелит пушистые хвосты и колючие тростники по краям.

Все кажется мирным, почти волшебным.

Но мы все равно боремся.

На Теодоре летнее платье с бледным цветочным узором и толстыми лямками, завязанными в бант. Ее короткие волосы развеваются на ветру, щекоча щеки и губы. Иногда ветер треплет ее юбки, обнажая ноги.

Теодора выглядит великолепно, и, когда я подхожу ближе, она тоже великолепно пахнет, а ее глаза в туманном золотистом солнечном свете — мечтательно-голубые. И все это великолепие не позволяет быть кротким, как ягненок.

— Какой смысл в самосаботаже? — спрашиваю я, увлекая ее в чащу деревьев, чтобы уединиться. — Я не хотел, чтобы ты отдала мне победу.

— И все же ты хотел отдать ее мне.

— Это другое дело, и ты это знаешь.

— И как? — спрашивает она.

— Потому что мне не нужна была победа.

— Мне тоже.

Я сжимаю кулаки и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Позволь мне перефразировать. Я не заслужил победу.

— Откуда ты можешь знать? Мы только сегодня узнали, что я была лидером.

— Мистер Эмброуз уже сказал мне.

Ее глаза расширились. — Он не говорил.

— Когда ты ушла. Он сказал мне.

— Тогда почему ты занимался самосаботажем? Почему ты просто не сдал свое сочинение?

— Потому что тебя так долго не было, и если бы я выиграл только из-за того, что случилось, из-за того, что тебе пришлось пережить, — это не та победа, которую я хотел.

— Значит, ты думал, что просто вручишь мне трофей?

Я пожал плечами. — Ты пыталась вручить его мне.

Она бросает на меня надменный взгляд. — Не ошибись, Блэквуд, я требую реванша. Ты и я, на арене величайшего учебного заведения страны.

Я торжественно киваю.

— Я за. Оксфорд, три года, один матч-реванш. На этот раз честный. Никакого самосаботажа, никаких жертв любви или демонстрации преданности.

— Согласна. — Мы пожимаем друг другу руки. — Только постарайся в этот раз не присылать пустых страниц.

— По крайней мере, я никогда не напишу главу из пикантного пиратского романа.

Ее губы дрогнули. — Откуда ты можешь знать, пикантный он или нет?

— Потому что это книга о пиратах, а мы все знаем, как ты к ним относишься.

Она ухмыляется и подходит ближе, заложив руки за спину. — Все еще ревнуешь к вымышленному персонажу, Закари Блэквуд? Это плохой вид.

— Все еще влюблена в злодея-пирата из детской книжки, Теодора Дорохова? Это плохо выглядит. — Я протягиваю к ней раскрытую ладонь. — И я хочу вернуть свой экземпляр "Питера Пэна".

Она отбивает мою руку.

— Ты не получишь его обратно. Никогда. — Ее улыбка расширяется. — И чтобы ответить на твой вопрос, я не вижу себя в Джеймсе Крюке, и он мне не нравится, потому что он похож на тебя.

— Я никогда не спрашивал тебя об этом — я бы никогда не задал такой бессмысленный вопрос.

— Ты задал его черным по белому в своих аннотациях.

Я сжимаю руки в кулаки. — Теодора. Это были мои личные аннотации.

— Да, и я отвечаю тебе на частный вопрос. Он мне нравится не потому, что похож на тебя. Ты мне нравишься, потому что ты похож на него.

— Чем — кадавром и чернокнижником?

— Тем, что ты человек несгибаемого мужества.

Я смеюсь и качаю головой. — Потому что мне потребовалось столько мужества, чтобы сдать чистый лист бумаги для задания?

— Потому что тебе потребовалось столько мужества, чтобы полюбить меня, когда меня было так трудно любить.

Я делаю шаг ближе и ловлю ее взгляд своим, не решаясь отвести. Разница в росте у нас теперь достаточно существенная, и ей приходится откидывать голову назад, чтобы посмотреть на меня.

— Слушай меня, Теодора Дорохова, и слушай хорошо. Тебя не трудно любить — тебя никогда не было трудно любить. Что бы ни случилось в твоей жизни, чтобы ты поверила, что это так, — это трагедия и предательство, преступление против истины. Тот, кто сказал тебе или заставил поверить в то, что тебя трудно любить, — лжец. Тебя не трудно любить. Тебя так легко любить, что я влюбился в тебя, даже не собираясь этого делать, я влюбился в тебя, даже когда ты мне не позволила, и я продолжаю влюбляться в тебя каждый день. Я даже не думаю, что когда-нибудь перестану влюбляться в тебя. На самом деле я влюбился в тебя раньше, когда увидел тебя в том летнем платье, и я влюбился в тебя пять минут назад, когда ты говорила о Джеймсе Крюке. И я верю, что влюблюсь в тебя через несколько минут, когда возьму тебя за руку и отведу на дерево, чтобы поцеловать там, где нас никто не увидит, и встану на колени, чтобы поклониться тебе так, как я умею лучше всего. И я влюблюсь в тебя этим летом, когда мы будем купаться в озере и ездить в Оксфорд, и я буду влюбляться в тебя каждую ночь, когда возьму тебя в свою постель или когда ты решишь быть упрямой и возьмешь меня в свою постель вместо моей. И я влюблюсь в тебя, когда ты дочитаешь эту проклятую книгу о пиратском романе, и я влюблюсь в тебя, когда мы будем в университете и ты будешь злиться на меня за то, что я смотрю на тебя сквозь пальцы, потому что я изучаю философию, а ты — нет. Я буду продолжать влюбляться в каждую твою частичку, потому что каждая твоя частичка совершенно, абсолютно прекрасна.

В ее глазах появляются слезы. В глубине моей груди болит сердце, потому что я знаю, что какая-то часть ее души нуждалась в том, чтобы услышать это.

Теодора, вероятно, всегда считала, что ее нелегко любить, и я подозреваю, что часть ее всегда будет верить в эту коварную, подлую ложь.

Неважно. Я буду атаковать эту ложь каждый день, буду бороться с ней зубами и когтями, пока она полностью не исчезнет, пока Теодора не забудет о ее существовании.

— Может, тебе стоит стать писателем, — говорит она тоненьким голоском, улыбаясь сквозь слезы.

— Я собираюсь выбросить свою жизнь на академию и образование — помнишь? Кроме того. — Я смахиваю слезы большим пальцем и беру ее за руку, уводя глубже в лес. — Мне не нужно становиться писателем — у меня уже есть девушка-писательница.

— Девушка-писательница? — спрашивает она, следуя за мной. — С каких пор?

— С вечности. С Рождества. С сегодняшнего дня. — Ветер развевает ее волосы по лицу, и я со смехом отбрасываю их в сторону. — Она немного неуловима, эта моя девушка.

— Но я думаю, она тебя очень любит. — Теодора берет мою руку в свою и встает на цыпочки, чтобы прошептать мне на ухо. — Я думаю, она любит тебя и давно хотела стать твоей девушкой.

— Она меня любит? — спрашиваю я непринужденным тоном.

— О, она до безумия влюблена в тебя.

— Как ты думаешь, она хотела бы, чтобы ее соблазняли среди деревьев? — шепчу я в ответ.

— Да. Часто.

— Тогда я должен начать немедленно.

Я подхватываю ее на руки, как принцессу в сказке, и она с удивленным возгласом бросается мне на шею.

— Я могу ходить, ты знаешь!

Я целую ее в губы. — Но зачем тебе это, если я могу тебя нести?

Она смеется и бьет ногами, откидывая назад голову. — Теперь я действительно чувствую себя невинной девой, попавшей в плен к красивому пирату.

— Кто бы мог подумать, что у моей девушки могут быть такие фривольные фантазии?

Она проводит пальцем по моим губам. — Меньше осуждения, больше восхищения.

— Да, моя прекрасная дорогая.

— Спасибо, моя прекрасная любовь.

Я останавливаюсь, и мы секунду смотрим друг на друга.

— Слишком много? — спрашивает она.

— Нет. Никогда.

Она смеется, и я целую ее смеющийся рот, и мое сердце наполняется этим идеальным, светлым звуком — звуком смеха Теодоры Дороховой.