В. А. Жуковский Светлана

Баллады

Светлана

А. А. ВОЕЙКОВОЙ

Раз в Крещенский вечерок Девушки гадали: За ворота башмачок, Сняв с ноги, бросали; Снег пололи; под окном Слушали; кормили Счетным курицу зерном; Ярый воск топили; В чашу с чистою водой Клали перстень золотой, Серьги изумрудны; Расстилали белый плат И над чашей пели в лад Песенки подблюдны[1]. Тускло светится луна В сумраке тумана — Молчалива и грустна Милая Светлана. «Что, подруженька, с тобой? Вымолви словечко; Слушай песни круговой; Вынь себе колечко. Пой, красавица: “Кузнец, Скуй мне злат и нов венец, Скуй кольцо златое; Мне венчаться тем венцом, Обручаться тем кольцом При святом налое”». «Как могу, подружки, петь? Милый друг далёко; Мне судьбина умереть В грусти одинокой. Год промчался — вести нет; Он ко мне не пишет; Ах! а им лишь красен свет, Им лишь сердце дышит… Иль не вспомнишь обо мне? Где, в какой ты стороне? Где твоя обитель? Я молюсь и слезы лью! Утоли печаль мою, Ангел-утешитель». Вот в светлице стол накрыт Белой пеленою; И на том столе стоит Зеркало с свечою; Два прибора на столе. «Загадай, Светлана; В чистом зеркала стекле В полночь, без обмана Ты узнаешь жребий свой: Стукнет в двери милый твой Легкою рукою; Упадет с дверей запор; Сядет он за свой прибор Ужинать с тобою». Вот красавица одна; К зеркалу садится; С тайной робостью она В зеркало глядится; Тёмно в зеркале; кругом Мертвое молчанье; Свечка трепетным огнем Чуть лиет сиянье… Робость в ней волнует грудь, Страшно ей назад взглянуть, Страх туманит очи… С треском пыхнул огонек, Крикнул жалобно сверчок, Вестник полуночи. Подпершися локотком, Чуть Светлана дышит… Вот… легохонько замком Кто-то стукнул, слышит; Робко в зеркало глядит: За ее плечами Кто-то, чудилось, блестит Яркими глазами… Занялся от страха дух… Вдруг в ее влетает слух Тихий, легкий шепот: «Я с тобой, моя краса; Укротились небеса; Твой услышан ропот!» Оглянулась… милый к ней Простирает руки. «Радость, свет моих очей, Нет для нас разлуки. Едем! Поп уж в церкви ждет С дьяконом, дьячками; Хор венчальну песнь поет; Храм блестит свечами». Был в ответ умильный взор; Идут на широкий двор, В ворота тесовы; У ворот их санки ждут; С нетерпенья кони рвут Повода шелковы. Сели… кони с места враз; Пышут дым ноздрями; От копыт их поднялась Вьюга над санями. Скачут… пусто все вокруг, Степь в очах Светланы: На луне туманный круг; Чуть блестят поляны. Сердце вещее дрожит; Робко дева говорит: «Что ты смолкнул, милый?» Ни полслова ей в ответ: Он глядит на лунный свет, Бледен и унылый. Кони мчатся по буграм; Топчут снег глубокий… Вот в сторонке Божий храм Виден одинокий; Двери вихорь отворил; Тьма людей во храме; Яркий свет паникадил Тускнет в фимиаме; На средине черный гроб; И гласит протяжно поп: «Буди взят могилой!» Пуще девица дрожит; Кони мимо; друг молчит, Бледен и унылый. Вдруг метелица кругом; Снег валит клоками; Черный вран, свистя крылом, Вьется над санями; Ворон каркает: печаль! Кони торопливы Чутко смотрят в темну даль, Подымая гривы; Брезжит в поле огонек; Виден мирный уголок, Хижинка под снегом. Кони борзые быстрей, Снег взрывая, прямо к ней Мчатся дружным бегом. Вот примчалися… и вмиг Из очей пропали: Кони, сани и жених Будто не бывали. Одинокая, впотьмах, Брошена от друга, В страшных девица местах; Вкруг метель и вьюга. Возвратиться — следу нет… Виден ей в избушке свет: Вот перекрестилась; В дверь с молитвою стучит… Дверь шатнулася… скрыпит… Тихо растворилась. Что ж?.. В избушке гроб; накрыт Белою запоной; Спасов лик в ногах стоит; Свечка пред иконой… Ах! Светлана, что с тобой? В чью зашла обитель? Страшен хижины пустой Безответный житель. Входит с трепетом, в слезах; Пред иконой пала в прах, Спасу помолилась; И с крестом своим в руке, Под святыми в уголке Робко притаилась. Все утихло… вьюги нет… Слабо свечка тлится, То прольет дрожащий свет, То опять затмится… Все в глубоком, мертвом сне, Страшное молчанье… Чу, Светлана!.. в тишине Легкое журчанье… Вот глядит: к ней в уголок Белоснежный голубок С светлыми глазами, Тихо вея, прилетел, К ней на перси тихо сел, Обнял их крылами. Смолкло все опять кругом… Вот Светлане мнится, Что под белым полотном Мертвый шевелится… Сорвался покров; мертвец (Лик мрачнее ночи) Виден весь — на лбу венец, Затворёны очи. Вдруг… в устах сомкнутых стон; Силится раздвинуть он Руки охладелы… Что же девица?.. Дрожит… Гибель близко… но не спит Голубочек белый. Встрепенулся, развернул Легкие он крилы; К мертвецу на грудь вспорхнул… Всей лишенный силы, Простонав, заскрежетал Страшно он зубами И на деву засверкал Грозными очами… Снова бледность на устах; В закатившихся глазах Смерть изобразилась… Глядь, Светлана… о Творец! Милый друг ее — мертвец! Ax!.. и пробудилась. Где ж?.. У зеркала, одна Посреди светлицы; В тонкий занавес окна Светит луч денницы; Шумным бьет крылом петух, День встречая пеньем; Все блестит… Светланин дух Смутен сновиденьем. «Ах! ужасный, грозный сон! Не добро вещает он — Горькую судьбину; Тайный мрак грядущих дней, Что сулишь душе моей, Радость иль кручину?» Села (тяжко ноет грудь) Под окном Светлана; Из окна широкий путь Виден сквозь тумана; Снег на солнышке блестит, Пар алеет тонкий… Чу!.. в дали пустой гремит Колокольчик звонкий; На дороге снежный прах; Мчат, как будто на крылах, Санки кони рьяны; Ближе; вот уж у ворот; Статный гость к крыльцу идет… Кто?.. Жених Светланы. Что же твой, Светлана, сон, Прорицатель муки? Друг с тобой; все тот же он В опыте разлуки; Та ж любовь в его очах, Те ж приятны взоры; Те ж на сладостных устах Милы разговоры. Отворяйся ж, Божий храм; Вы летите к небесам, Верные обеты; Соберитесь, стар и млад; Сдвинув звонки чаши, в лад Пойте: многи леты! * * * Улыбнись, моя краса, На мою балладу; В ней большие чудеса, Очень мало складу. Взором счастливый твоим, Не хочу и славы; Слава — нас учили — дым; Свет — судья лукавый. Вот баллады толк моей: «Лучший друг нам в жизни сей Вера в провиденье. Благ Зиждителя закон: Здесь несчастье — лживый сон; Счастье — пробужденье». О! не знай сих страшных снов Ты, моя Светлана… Будь, Создатель, ей покров! Ни печали рана, Ни минутной грусти тень К ней да не коснется; В ней душа как ясный день; Ах! да пронесется Мимо — Бедствия рука; Как приятный ручейка Блеск на лоне луга, Будь вся жизнь ее светла, Будь веселость, как была, Дней ее подруга.

Людмила

«Где ты, милый? Что с тобою? С чужеземною красою, Знать, в далекой стороне Изменил, неверный, мне; Иль безвременно могила Светлый взор твой угасила». Так Людмила, приуныв, К персям очи преклонив, На распутии вздыхала. «Возвратится ль он, — мечтала, — Из далеких, чуждых стран С грозной ратию славян?» Пыль туманит отдаленье; Светит ратных ополченье; Топот, ржание коней; Трубный треск и стук мечей; Прахом панцири покрыты; Шлемы лаврами обвиты; Близко, близко ратных строй; Мчатся шумною толпой Жены, чада, обрученны… «Возвратились незабвенны!..» А Людмила?.. Ждет-пождет… «Там дружину он ведет; Сладкий час — соединенье!..» Вот проходит ополченье; Миновался ратных строй… Где ж, Людмила, твой герой? Где твоя, Людмила, радость? Ах! прости, надежда-сладость! Все погибло: друга нет. Тихо в терем свой идет, Томну голову склонила: «Расступись, моя могила; Гроб, откройся; полно жить; Дважды сердцу не любить». «Что с тобой, моя Людмила? — Мать со страхом возопила. — О, спокой тебя Творец!» — «Милый друг, всему конец; Что прошло — невозвратимо; Небо к нам неумолимо; Царь Небесный нас забыл… Мне ль Он счастья не сулил? Где ж обетов исполненье? Где святое Провиденье? Нет, немилостив Творец; Все прости; всему конец». «О Людмила, грех роптанье; Скорбь — Создателя посланье; Зла Создатель не творит; Мертвых стон не воскресит». — «Ах! родная, миновалось! Сердце верить отказалось! Я ль, с надеждой и мольбой, Пред иконою святой Не точила слез ручьями? Нет, бесплодными мольбами Не призвать минувших дней; Не цвести душе моей. Рано жизнью насладилась, Рано жизнь моя затмилась, Рано прежних лет краса. Что взирать на небеса? Что молить неумолимых? Возвращу ль невозвратимых?» — «Царь Небес, то скорби глас! Дочь, воспомни смертный час; Кратко жизни сей страданье; Рай — смиренным воздаянье, Ад — бунтующим сердцам; Будь послушна небесам». «Что, родная, муки ада? Что небесная награда? С милым вместе — всюду рай; С милым розно — райский край Безотрадная обитель. Нет, забыл меня Спаситель!» — Так Людмила жизнь кляла, Так Творца на суд звала… Вот уж солнце за горами; Вот усыпала звездами Ночь спокойный свод небес; Мрачен дол, и мрачен лес. Вот и месяц величавый Встал над тихою дубравой: То из облака блеснет, То за облако зайдет; С гор простерты длинны тени; И лесов дремучих сени, И зерцало зыбких вод, И небес далекий свод В светлый сумрак облеченны… Спят пригорки отдаленны, Бор заснул, долина спит… Чу!.. полночный час звучит. Потряслись дубов вершины; Вот повеял от долины Перелетный ветерок… Скачет по полю ездок: Борзый конь и ржет, и пышет. Вдруг… идут… (Людмила слышит) На чугунное крыльцо… Тихо брякнуло кольцо… Тихим шепотом сказали… (Все в ней жилки задрожали.) То знакомый голос был, То ей милый говорил: «Спит иль нет моя Людмила? Помнит друга иль забыла? Весела иль слезы льет? Встань, жених тебя зовет». — «Ты ль? Откуда в час полночи? Ах! едва прискорбны очи Не потухнули от слез. Знать, тронулся Царь Небес Бедной девицы тоскою? Точно ль милый предо мною? Где же был? Какой судьбой Ты опять в стране родной?» «Близ Наревы[2] дом мой тесный. Только месяц поднебесный Над долиною взойдет, Лишь полночный час пробьет — Мы коней своих седлаем, Темны кельи покидаем. Поздно я пустился в путь. Ты моя; моею будь… Чу! совы пустынной крики. Слышишь? Пенье, брачны лики. Слышишь? Борзый конь заржал. Едем, едем, час настал». «Переждем хоть время ночи; Ветер встал от полуночи; Хладно в поле, бор шумит; Месяц тучами закрыт». — «Ветер буйный перестанет; Стихнет бор, луна проглянет; Едем, нам сто верст езды. Слышишь? Конь грызет бразды, Бьет копытом с нетерпенья. Миг нам страшен замедленья; Краткий, краткий дан мне срок; Едем, едем, путь далек». «Ночь давно ли наступила? Полночь только что пробила. Слышишь? Колокол гудит». — «Ветер стихнул; бор молчит; Месяц в водный ток глядится; Мигом борзый конь домчится». — «Где ж, скажи, твой тесный дом?» — «Там, в Литве, краю чужом: Хладен, тих, уединенный, Свежим дерном покровенный; Саван, крест и шесть досток. Едем, едем, путь далек». Мчатся всадник и Людмила. Робко дева обхватила Друга нежною рукой, Прислонясь к нему главой. Скоком, лётом по долинам, По буграм и по равнинам; Пышет конь, земля дрожит; Брызжут искры от копыт; Пыль катится вслед клубами; Скачут мимо них рядами Рвы, поля, бугры, кусты; С громом зыблются мосты. «Светит месяц, дол сребрится; Мертвый с девицею мчится; Путь их к келье гробовой. Страшно ль, девица, со мной?» — «Что до мертвых? что до гроба? Мертвых дом земли утроба». — «Чу! в лесу потрясся лист. Чу! в глуши раздался свист. Черный ворон встрепенулся; Вздрогнул конь и отшатнулся; Вспыхнул в поле огонек». «Близко ль, милый?» — «Путь далек». Слышат шорох тихих теней: В час полуночных видений, В дыме облака, толпой, Прах оставя гробовой С поздним месяца восходом, Легким, светлым хороводом В цепь воздушную свились; Вот за ними понеслись; Вот поют воздушны лики: Будто в листьях повилики Вьется легкий ветерок; Будто плещет ручеек. «Светит месяц, дол сребрится; Мертвый с девицею мчится; Путь их к келье гробовой. Страшно ль, девица, со мной?» — «Что до мертвых? что до гроба? Мертвых дом земли утроба». — «Конь, мой конь, бежит песок; Чую ранний ветерок; Конь, мой конь, быстрее мчися; Звезды утренни зажглися, Месяц в облаке потух. Конь, мой конь, кричит петух». «Близко ль, милый?» — «Вот примчались». Слышат: сосны зашатались; Слышат: спал с ворот запор; Борзый конь стрелой на двор. Что же, что в очах Людмилы? Камней ряд, кресты, могилы, И среди них Божий храм. Конь несется по гробам; Стены звонкий вторят топот; И в траве чуть слышный шепот, Как усопших тихий глас… Вот денница занялась. Что же чудится Людмиле?.. К свежей конь примчась могиле Бух в нее и с седоком. Вдруг — глухой подземный гром; Страшно доски затрещали; Кости в кости застучали; Пыль взвилася; обруч хлоп; Тихо, тихо вскрылся гроб… Что же, что в очах Людмилы?.. Ах, невеста, где твой милый? Где венчальный твой венец? Дом твой — гроб; жених — мертвец. Видит труп оцепенелый; Прям, недвижим, посинелый, Длинным саваном обвит. Страшен милый прежде вид; Впалы мертвые ланиты; Мутен взор полуоткрытый; Руки сложены крестом. Вдруг привстал… манит перстом… «Кончен путь: ко мне, Людмила; Нам постель — темна могила; Завес — саван гробовой; Сладко спать в земле сырой». Что ж Людмила?.. Каменеет, Меркнут очи, кровь хладеет, Пала мертвая на прах. Стон и вопли в облаках; Визг и скрежет под землею; Вдруг усопшие толпою Потянулись из могил; Тихий, страшный хор завыл: «Смертных ропот безрассуден; Царь Всевышний правосуден; Твой услышал стон Творец; Час твой бил, настал конец».

Алина и Альсим

Зачем, зачем вы разорвали Союз сердец? Вам розно быть! вы им сказали — Всему конец. Что пользы в платье золотое Себя рядить? Богатство на земле прямое Одно: любить. Когда случится, жизни в цвете, Сказать душой Ему: ты будь моя на свете; А ей: ты мой; И вдруг придется для другого Любовь забыть — Что жребия страшней такого? И льзя ли жить? Алина матери призналась: «Мне мил Альсим; Давно я втайне поменялась Душою с ним; Давно люблю ему сказала; Дай счастье нам». — «Нет, дочь моя, за генерала Тебя отдам». И в монастырь святой Ирины Отвозит дочь. Тоска-печаль в душе Алины И день и ночь. Три года длилося изгнанье; Не усладил Ни разу друг ее страданье: Но все он мил. Однажды… о! как свет коварен!.. Сказала мать: «Любовник твой неблагодарен», И ей читать Она дает письмо Альсима. Его черты: Прости; другая мной любима; Свободна ты. Готово все: жених приходит; Идут во храм; Вокруг налоя их обводит Священник там. Увы! Алина, что с тобою? Кто твой супруг? Ты сердца не дала с рукою — В нем прежний друг. Как смирный агнец на закланье, Вся убрана; Вокруг веселье, ликованье — Она грустна. Алмазы, платья, ожерелья Ей мать дарит: Напрасно… прежнего веселья Не возвратит. Но как же дни свои смиренно Ведет она! Вся жизнь семье уединенной Посвящена. Алины сердце покорилось Судьбе своей; Супругу ж то, что сохранилось От сердца ей. Но все по-прежнему печали Душа полна; И что бы взоры ни встречали, — Все мысль одна. Так, безутешная, томила Пять лет себя, Все упрекая, что любила, И все любя. Разлуки жизнь воспоминанье; Им полон свет; Хотеть прогнать его — страданье, А пользы нет. Всё поневоле улетаем К мечте своей; Твердя: забудь! напоминаем Душе об ней. Однажды, приуныв, Алина Сидела; вдруг Купца к ней вводит армянина Ее супруг. «Вот цепи, дорогие шали, Жемчуг, коралл; Они лекарство от печали: Я так слыхал. На что нам деньги? На веселье. Кому их жаль? Купи, что хочешь: ожерелье, Цепочку, шаль Или жемчуг у армянина; Вот кошелек; Я скоро возвращусь, Алина; Прости, дружок». Товары перед ней открывши, Купец молчит; Алина, голову склонивши, Как не глядит. Он, взор потупя, разбирает Жемчуг, алмаз; Подносит молча; но вздыхает Он каждый раз. Блистала красота младая В его чертах; Но бледен; борода густая; Печаль в глазах. Мила для взора живость цвета, Знак юных дней; Но бледный цвет, тоски примета, Еще милей. Она не видит, не внимает — Мысль далеко. Но часто, часто он вздыхает, И глубоко. Что (мыслит) он такой унылый? Чем огорчен? Ах! если потерял, что мило, Как жалок он! «Скажи, что сделалось с тобою? О чем печаль? Не от любви ль?.. Ах! Всей душою Тебя мне жаль». — «Что пользы! Горя нам словами Не утолить; И невозвратного слезами Не возвратить. Одно сокровище бесценно Я в мире знал; Подобного Творец вселенной Не создавал. И я одно имел в предмете: Им обладать. За то бы рад был все на свете — И жизнь отдать. Как было сладко любоваться Им в день сто раз! И в мыслях я не мог расстаться С ним ни на час. Но року вздумалось лихому Мне повредить И счастие мое другому С ним подарить. Всех в жизни радостей лишенный, С моей тоской Я побежал, как осужденный, На край земной: Но ах! от сердца то, что мило, Кто оторвет? Что раз оно здесь полюбило, С тем и умрет». «Скажи же, что твоя утрата? Златой бокал?» — «О нет: оно милее злата». — «Рубин, коралл?» «Не тяжко потерять их». — «Что же? Царев алмаз?» — «Нет, нет, алмазов всех дороже Оно сто раз. С тех пор как я все то, что льстило, В нем погубил, Я сам на память образ милый Изобразил. И на черты его прелестны Смотрю в слезах: Мои все блага поднебесны В его чертах». Алина слушала уныло Его рассказ. «Могу ль на этот образ милый Взглянуть хоть раз?» Алине молча, как убитый, Он подает Парчою досканец обвитый, Сам слезы льет. Алина робкою рукою Парчу сняла; Дощечка с надписью златою; Она прочла: Здесь все, что я, осиротелый, Моим зову; Что мне от счастья уцелело; Все, чем живу. Дощечку с трепетом раскрыла — И что же там? Что новое судьба явила Ее очам? Дрожит, дыханье прекратилось… Какой предмет! И в ком бы сердце не смутилось?.. Ее портрет. «Алина, пробудись, друг милый; С тобою я. Ничто души не изменило; Она твоя. В последний раз: люблю Алину, Пришел сказать; Тебя покинув, жизнь покину, Чтоб не страдать». Алина с горем и тоскою Ему в ответ: «Альсим, я верной быть женою Дала обет. Хоть долг и тяжкий, и постылый: Все покорись; А ты — не умирай, друг милый; Но… удались». Алине руку на прощанье Он подает: Она берет ее в молчанье И к сердцу жмет. Вдруг входит муж; как в исступленье Он задрожал И им во грудь в одно мгновенье Вонзил кинжал. Альсима нет; Алина дышит: «Невинна я (Так говорит), Всевышний слышит Нас Судия. За что ж рука твоя пронзила Алине грудь? Но бог с тобой; я все простила; Ты все забудь». Убийца с той поры томится И ночь и день: Повсюду вслед за ним влачится Алины тень; Обагрена кровавым током Вся грудь ея; И говорит ему с упреком: «Невинна я».

Лесной царь

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой. К отцу, весь издрогнув, малютка приник; Обняв, его держит и греет старик. «Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» — «Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул: Он в темной короне, с густой бородой». — «О нет, то белеет туман над водой». «Дитя, оглянися; младенец, ко мне; Веселого много в моей стороне: Цветы бирюзовы, жемчужны струи; Из золота слиты чертоги мои». «Родимый, лесной царь со мной говорит: Он золото, перлы и радость сулит». — «О нет, мой младенец, ослышался ты: То ветер, проснувшись, колыхнул листы». «Ко мне, мой младенец; в дуброве моей Узнаешь прекрасных моих дочерей: При месяце будут играть и летать, Играя, летая, тебя усыплять». «Родимый, лесной царь созвал дочерей: Мне, вижу, кивают из темных ветвей». — «О нет, все спокойно в ночной глубине: То ветлы седые стоят в стороне». «Дитя, я пленился твоей красотой: Неволей иль волей, а будешь ты мой». — «Родимый, лесной царь нас хочет догнать; Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать». Ездок оробелый не скачет, летит; Младенец тоскует, младенец кричит; Ездок погоняет, ездок доскакал… В руках его мертвый младенец лежал.

Адельстан

День багрянил, померкая, Скат лесистых берегов; Реин[3], в зареве сияя, Пышен тек между холмов. Он летучей влагой пены Замок Аллен орошал; Терема зубчаты стены Он в потоке отражал. Девы красные толпою Из растворчатых ворот Вышли на берег — игрою Встретить месяца восход. Вдруг плывет, к ладье прикован, Белый лебедь по реке; Спит, как будто очарован, Юный рыцарь в челноке. Алым парусом играет Легкокрылый ветерок, И ко брегу приплывает С спящим рыцарем челнок. Белый лебедь встрепенулся, Распустил криле свои; Дивный плаватель проснулся — И выходит из ладьи. И по Реину обратно С очарованной ладьей Поплыл тихо лебедь статный И сокрылся из очей. Рыцарь в замок Аллен входит: Все в нем прелесть — взор и стан; В изумленье всех приводит Красотою Адельстан. Меж красавицами Лора В замке Аллене была Видом ангельским для взора, Для души душой мила. Графы, герцоги толпою К ней стеклись из дальних стран — Но умом и красотою Всех был краше Адельстан. Он у всех залог победы На турнирах похищал; Он вечерние беседы Всех милее оживлял. И приветны разговоры И приятный блеск очей Влили нежность в сердце Лоры — Милый стал супругом ей. Исчезает сновиденье — Вслед за днями мчатся дни: Их в сердечном упоенье И не чувствуют они. Лишь случается порою, Что, на воды взор склонив, Рыцарь бродит над рекою, Одинок и молчалив. Но при взгляде нежной Лоры Возвращается покой; Оживают тусклы взоры С оживленною душой. Невидимкой пролетает Быстро время — наконец, Улыбаясь, возвещает Другу Лора: «Ты отец!» Но безмолвно и уныло На младенца смотрит он, «Ах! — он мыслит, — ангел милый, Для чего ты в свет рожден?» И когда обряд крещенья Патер должен был свершить, Чтоб водою искупленья Душу юную омыть: Как преступник перед казнью, Адельстан затрепетал; Взор наполнился боязнью; Хлад по членам пробежал. Запинаясь, умоляет День обряда отложить. «Сил недуг меня лишает С вами радость разделить!» Солнце спряталось за гору; Окропился луг росой; Он зовет с собою Лору Встретить месяц над рекой. «Наш младенец будет с нами: При дыханье ветерка Тихоструйными волнами Усыпит его река». И пошли рука с рукою… День на холмах догорал; Молча, сумрачен душою, Рыцарь сына лобызал. Вот уж поздно; солнце село; Отуманился поток; Черен берег опустелый; Холодеет ветерок. Рыцарь все молчит, печален; Все идет вдоль по реке; Лоре страшно; замок Аллен С час как скрылся вдалеке. «Поздно, милый; уж седеет Мгла сырая над рекой; С вод холодный ветер веет; И дрожит младенец мой». «Тише, тише! Пусть седеет Мгла сырая над рекой; Грудь моя младенца греет; Сладко спит младенец мой». «Поздно, милый; поневоле Страх в мою теснится грудь; Месяц бледен; сыро в поле; Долог нам до замка путь». Но молчит, как очарован, Рыцарь, глядя на реку… Лебедь там плывет, прикован Легкой цепью к челноку. Лебедь к берегу — и с сыном Рыцарь сесть в челнок спешит; Лора вслед за паладином; Обомлела и дрожит. И, осанясь, лебедь статный Легкой цепию повлек Вдоль по Реину обратно Очарованный челнок. Небо в Реине дрожало, И луна из дымных туч На ладью сквозь парус алый Проливала темный луч. И плывут они, безмолвны; За кормой струя бежит; Тихо плещут в лодку волны; Парус вздулся и шумит. И на береге молчанье; И на месяце туман; Лора в робком ожиданье; В смутной думе Адельстан. Вот уж ночи половина: Вдруг… младенец стал кричать. «Адельстан, отдай мне сына!» — Возопила в страхе мать. «Тише, тише; он с тобою. Скоро… ах! кто даст мне сил? Я ужасною ценою За блаженство заплатил. Спи, невинное творенье; Мучит душу голос твой; Спи, дитя; еще мгновенье, И навек тебе покой». Лодка к брегу — рыцарь с сыном Выйти на берег спешит; Лора вслед за паладином, Пуще млеет и дрожит. Страшен берег обнаженный; Нет ни жила, ни древес; Черен, дик, уединенный, В стороне стоит утес. И пещера под скалою — В ней не зрело око дна; И чернеет пред луною Страшным мраком глубина. Сердце Лоры замирает; Смотрит робко на утес. Звучно к бездне восклицает Паладин: «Я дань принес». В бездне звуки отразились; Отзыв грянул вдоль реки; Вдруг… из бездны появились Две огромные руки. К ним приблизил рыцарь сына… Цепенеющая мать, Возопив, у паладина Жертву бросилась отнять И воскликнула: «Спаситель!..» Глас достигнул к небесам: Жив младенец, а губитель Ниспровергнут в бездну сам. Страшно, страшно застонало В грозных сжавшихся когтях… Вдруг все пусто, тихо стало В глубине и на скалах.

Кубок

«Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой, В ту бездну прыгнет с вышины? Бросаю мой кубок туда золотой: Кто сыщет во тьме глубины Мой кубок и с ним возвратится безвредно, Тому он и будет наградой победной». Так царь возгласил, и с высокой скалы, Висевшей над бездной морской, В пучину бездонной, зияющей мглы Он бросил свой кубок златой. «Кто, смелый, на подвиг опасный решится? Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?» Но рыцарь и латник недвижно стоят; Молчанье — на вызов ответ; В молчанье на грозное море глядят; За кубком отважного нет. И в третий раз царь возгласил громогласно: «Отыщется ль смелый на подвиг опасный?» И все безответны… вдруг паж молодой Смиренно и дерзко вперед; Он снял епанчу[4], и снял пояс он свой; Их молча на землю кладет… И дамы и рыцари мыслят, безгласны: «Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?» И он подступает к наклону скалы И взор устремил в глубину… Из чрева пучины бежали валы, Шумя и гремя, в вышину; И волны спирались, и пена кипела: Как будто гроза, наступая, ревела. И воет, и свищет, и бьет, и шипит, Как влага, мешаясь с огнем, Волна за волною; и к небу летит Дымящимся пена столбом; Пучина бунтует, пучина клокочет… Не море ль из моря извергнуться хочет? И вдруг, успокоясь, волненье легло; И грозно из пены седой Разинулось черною щелью жерло; И воды обратно толпой Помчались во глубь истощенного чрева; И глубь застонала от грома и рева. И он, упредя разъяренный прилив, Спасителя-Бога призвал, И дрогнули зрители, все возопив, — Уж юноша в бездне пропал. И бездна таинственно зев свой закрыла: Его не спасет никакая уж сила. Над бездной утихло… в ней глухо шумит… И каждый, очей отвести Не смея от бездны, печально твердит: «Красавец отважный, прости!» Все тише и тише на дне ее воет… И сердце у всех ожиданием ноет. «Хоть брось ты туда свой венец золотой, Сказав: кто венец возвратит, Тот с ним и престол мой разделит со мной! — Меня твой престол не прельстит. Того, что скрывает та бездна немая, Ничья здесь душа не расскажет живая. Немало судов, закруженных волной, Глотала ее глубина: Все мелкой назад вылетали щепой С ее неприступного дна…» Но слышится снова в пучине глубокой Как будто роптанье грозы недалекой. И воет, и свищет, и бьет, и шипит, Как влага, мешаясь с огнем, Волна за волною; и к небу летит Дымящимся пена столбом… И брызнул поток с оглушительным ревом, Извергнутый бездны зияющим зевом. Вдруг… что-то сквозь пену седой глубины Мелькнуло живой белизной… Мелькнула рука и плечо из волны… И борется, спорит с волной… И видят — весь берег потрясся от клича — Он левою правит, а в правой добыча. И долго дышал он, и тяжко дышал, И божий приветствовал свет… И каждый с весельем: «Он жив! — повторял. — Чудеснее подвига нет! Из темного гроба, из пропасти влажной Спас душу живую красавец отважный». Он на берег вышел; он встречен толпой; К царевым ногам он упал; И кубок у ног положил золотой; И дочери царь приказал: Дать юноше кубок с струей винограда; И в сладость была для него та награда. «Да здравствует царь! Кто живет на земле, Тот жизнью земной веселись! Но страшно в подземной таинственной мгле… И смертный пред Богом смирись: И мыслью своей не желай дерзновенно Знать тайны, им мудро от нас сокровенной. Стрелою стремглав полетел я туда… И вдруг мне навстречу поток; Из трещины камня лилася вода; И вихорь ужасный повлек Меня в глубину с непонятною силой… И страшно меня там кружило и било. Но Богу молитву тогда я принес, И Он мне спасителем был: Торчащий из мглы я увидел утес И крепко его обхватил; Висел там и кубок на ветви коралла: В бездонное влага его не умчала. И смутно все было внизу подо мной В пурпуровом сумраке там; Все спало для слуха в той бездне глухой; Но виделось страшно очам, Как двигались в ней безобразные груды, Морской глубины несказанные чуды. Я видел, как в черной пучине кипят, В громадный свиваяся клуб, И млат водяной, и уродливый скат, И ужас морей однозуб; И смертью грозил мне, зубами сверкая, Мокой[5] ненасытный, гиена морская. И был я один с неизбежной судьбой, От взора людей далеко; Один меж чудовищ с любящей душой, Во чреве земли, глубоко Под звуком живым человечьего слова, Меж страшных жильцов подземелья немова. И я содрогался… вдруг слышу: ползет Стоногое грозно из мглы, И хочет схватить, и разинулся рот… Я в ужасе прочь от скалы!.. То было спасеньем: я схвачен приливом И выброшен вверх водомета порывом». Чудесен рассказ показался царю: «Мой кубок возьми золотой; Но с ним я и перстень тебе подарю, В котором алмаз дорогой, Когда ты на подвиг отважишься снова И тайны все дна перескажешь морскова». То слыша, царевна с волненьем в груди, Краснея, царю говорит: «Довольно, родитель, его пощади! Подобное кто совершит? И если уж должно быть опыту снова, То рыцаря вышли, не пажа младова». Но царь, не внимая, свой кубок златой В пучину швырнул с высоты: «И будешь здесь рыцарь любимейший мой, Когда с ним воротишься ты; И дочь моя, ныне твоя предо мною Заступница, будет твоею женою». В нем жизнью небесной душа зажжена; Отважность сверкнула в очах; Он видит: краснеет, бледнеет она; Он видит: в ней жалость и страх… Тогда, неописанной радостью полный, На жизнь и погибель он кинулся в волны… Утихнула бездна… и снова шумит… И пеною снова полна… И с трепетом в бездну царевна глядит… И бьет за волною волна… Приходит, уходит волна быстротечно: А юноши нет и не будет уж вечно.

Эолова арфа

Владыко Морвены, Жил в дедовском замке могучий Ордал; Над озером стены Зубчатые замок с холма возвышал; Прибрежны дубравы Склонялись к водам, И стлался кудрявый Кустарник по злачным окрестным холмам. Спокойствие сеней Дубравных там часто лай псов нарушал; Рогатых еленей И вепрей и ланей могучий Ордал С отважными псами Гонял по холмам; И долы с холмами, Шумя, отвечали зовущим рогам. В жилище Ордала Веселость из ближних и дальних краев Гостей собирала; И убраны были чертоги пиров Еленей рогами; И в память отцам Висели рядами Их шлемы, кольчуги, щиты по стенам. И в дружных беседах Любил за бокалом рассказы Ордал О древних победах И взоры на брони отцов устремлял: Чеканны их латы В глубоких рубцах; Мечи их зубчаты; Щиты их и шлемы избиты в боях. Младая Минвана Красой озаряла родительский дом; Как зыби тумана, Зарею златимы над свежим холмом, Так кудри густые С главы молодой На перси младые, Вияся, бежали струей золотой. Приятней денницы Задумчивый пламень во взорах сиял: Сквозь темны ресницы Он сладкое в душу смятенье вливал; Потока журчанье — Приятность речей; Как роза дыханье; Душа же прекрасней и прелестей в ней. Гремела красою Минвана и в ближних и в дальних краях; В Морвену толпою Стекалися витязи, славны в боях; И дщерью гордился Пред ними отец… Но втайне делился Душою с Минваной Арминий-певец. Младой и прекрасный, Как свежая роза — утеха долин, Певец сладкогласный… Но родом не знатный, не княжеский сын: Минвана забыла О сане своем И сердцем любила, Невинная, сердце невинное в нем. На темные своды Багряным щитом покатилась луна; И озера воды Струистым сияньем покрыла она; От замка, от сеней Дубрав по брегам Огромные теней Легли великаны по гладким водам. На холме, где чистым Потоком источник бежал из кустов, Под дубом ветвистым — Свидетелем тайных свиданья часов — Минвана младая Сидела одна, Певца ожидая, И в страхе таила дыханье она. И с арфою стройной Ко древу к Минване приходит певец. Все было спокойно, Как тихая радость их юных сердец: Прохлада и нега, Мерцанье луны, И ропот у брега Дробимыя с легким плесканьем волны. И долго, безмолвны, Певец и Минвана с унылой душой Смотрели на волны, Златимые тихо блестящей луной. «Как быстрые воды Поток свой лиют — Так быстрые годы Веселье младое с любовью несут». «Что ж сердце уныло? Пусть воды лиются, пусть годы бегут, О верный! о милый! С любовию годы и жизнь унесут». — «Минвана, Минвана, Я бедный певец; Ты ж царского сана, И предками славен твой гордый отец». «Что в славе и сане? Любовь — мой высокий, мой царский венец. О милый, Минване Всех витязей краше смиренный певец. Зачем же уныло На радость глядеть? Все близко, что мило; Оставим годам за годами лететь». «Минутная сладость Веселого вместе, помедли, постой; Кто скажет, что радость Навек не умчится с грядущей зарей! Проглянет денница — Блаженству конец; Опять ты царица, Опять я ничтожный и бедный певец». «Пускай возвратится Веселое утро, сияние дня; Зарей озарится Тот свет, где мой милый живет для меня. Лишь царским убором Я буду с толпой; А мыслию, взором, И сердцем, и жизнью, о милый, с тобой». «Прости, уж бледнеет Рассветом далекий, Минвана, восток; Уж утренний веет С вершины кудрявых холмов ветерок». — «О нет! то зарница Блестит в облаках; Не скоро денница; И тих ветерок на кудрявых холмах». «Уж в замке проснулись; Мне слышался шорох и звук голосов». — «О нет! встрепенулись Дремавшие пташки на ветвях кустов». — «Заря уж багряна». — «О милый, постой». — «Минвана, Минвана, Почто ж замирает так сердце тоской?» И арфу унылый Певец привязал под наклоном ветвей: «Будь, арфа, для милой Залогом прекрасных минувшего дней; И сладкие звуки Любви не забудь; Услада разлуки И вестник души неизменныя будь. Когда же мой юный, Убитый печалию, цвет опадет, О верные струны, В вас с прежней любовью душа перейдет. Как прежде, взыграет Веселие в вас, И друг мой узнает Привычный, зовущий к свиданию глас. И думай, их пенью Внимая вечерней, Минвана, порой, Что легкою тенью, Все верный, летает твой друг над тобой; Что прежние муки: Превратности страх, Томленье разлуки, Все с трепетной жизнью он бросил во прах. Что, жизнь переживши, Любовь лишь одна не рассталась с душой; Что робко любивший Без робости любит и более твой. А ты, дуб ветвистый, Ее осеняй; И, ветер душистый, На грудь молодую дышать прилетай». Умолк — и с прелестной Задумчивых долго очей не сводил… Как бы неизвестный В нем голос: навеки прости! говорил. Горячей рукою Ей руку пожал И, тихой стопою От ней удаляся, как призрак пропал… Луна воссияла… Минвана у древа… но где же певец? Увы! предузнала Душа, унывая, что счастью конец; Молва о свиданье Достигла отца… И мчит уж в изгнанье Ладья через море младого певца. И поздно и рано Под древом свиданья Минвана грустит. Уныло с Минваной Один лишь нагорный поток говорит; Все пусто; день ясный Взойдет и зайдет — Певец сладкогласный Минваны под древом свиданья не ждет. Прохладою дышит Там ветер вечерний, и в листьях шумит, И ветви колышет, И арфу лобзает… но арфа молчит. Творения радость, Настала весна — И в свежую младость, Красу и веселье земля убрана. И ярким сияньем Холмы осыпал вечереющий день: На землю с молчаньем Сходила ночная, росистая тень; Уж синие своды Блистали в звездах; Сравнялися воды; И ветер улегся на спящих листах. Сидела уныло Минвана у древа… душой вдалеке… И тихо все было… Вдруг… к пламенной что-то коснулось щеке; И что-то шатнуло Без ветра листы; И что-то прильнуло К струнам, невидимо слетев с высоты… И вдруг… из молчанья Поднялся протяжно задумчивый звон; И тише дыханья Играющей в листьях прохлады был он. В ней сердце смутилось: То друга привет! Свершилось, свершилось!.. Земля опустела, и милого нет. От тяжкия муки Минвана упала без чувства на прах, И жалобней звуки Над ней застенали в смятенных струнах. Когда ж возвратила Дыханье она, Уже восходила Заря, и над нею была тишина. С тех пор, унывая, Минвана, лишь вечер, ходила на холм И, звукам внимая, Мечтала о милом, о свете другом, Где жизнь без разлуки, Где все не на час — И мнились ей звуки, Как будто летящий от родины глас. «О милые струны, Играйте, играйте… мой час недалек; Уж клонится юный Главой недоцветшей ко праху цветок. И странник унылый Заутра придет И спросит: где милый Цветок мой?.. и боле цветка не найдет». И нет уж Минваны… Когда от потоков, холмов и полей Восходят туманы И светит, как в дыме, луна без лучей, — Две видятся тени: Слиявшись, летят К знакомой им сени… И дуб шевелится, и струны звучат.

Варвик

Никто не зрел, как ночью бросил в волны Эдвина злой Варвик; И слышали одни брега безмолвны Младенца жалкий крик. От подданных погибшего губитель Владыкой признан был — И в Ирлингфор уже как повелитель Торжественно вступил. Стоял среди цветущия равнины Старинный Ирлингфор, И пышные с высот его картины Повсюду видел взор. Авон, шумя под древними стенами, Их пеной орошал, И низкий брег с лесистыми холмами В струях его дрожал. Там пламенел брегов на тихом склоне Закат сквозь редкий лес; И трепетал во дремлющем Авоне С звездами свод небес. Вдали, вблизи рассыпанные села Дымились по утрам; От резвых стад равнина вся шумела, И вторил лес рогам. Спешил, с пути прохожий совратяся, На Ирлингфор взглянуть, И, красотой картин его пленяся, Он забывал свой путь. Один Варвик был чужд красам природы: Вотще[6] в его глазах Цветут леса, вияся блещут воды, И радость на лугах. И устремить, трепещущий, не смеет Он взора на Авон: Оттоль зефир во слух убийцы веет Эдвинов жалкий стон. И в тишине безмолвной полуночи Все тот же слышен крик, И чудятся блистающие очи И бледный, страшный лик. Вотще Варвик с родных брегов уходит — Приюта в мире нет: Страшилищем ужасным совесть бродит Везде за ним вослед. И он пришел опять в свою обитель: А сладостный покой, И бедности веселый посетитель, В дому его чужой. Часы стоят, окованы тоскою; А месяцы бегут… Бегут — и день убийства за собою Невидимо несут. Он наступил; со страхом провожает Варвик ночную тень: Дрожи! (ему глас совести вещает) Эдвинов смертный день! Ужасный день: от молний небо блещет; Отвсюду вихрей стон; Дождь ливмя льет; волнами с воем плещет Разлившийся Авон. Вотще Варвик, среди веселий шума, Цедит в бокал вино: С ним за столом садится рядом Дума, — Питье отравлено. Тоскующий и грозный призрак бродит В толпе его гостей; Везде пред ним: с лица его не сводит Пронзительных очей. И день угас, Варвик спешит на ложе… Но и в тиши ночной, И на одре уединенном то же; Там сон, а не покой. И мнит он зреть пришельца из могилы, Тень брата пред собой; В чертах болезнь, лик бледный, взор унылый И голос гробовой. Таков он был, когда встречал кончину; И тот же слышен глас, Каким молил он быть отцом Эдвину Варвика в смертный час: «Варвик, Варвик, свершил ли данно слово? Исполнен ли обет? Варвик, Варвик, возмездие готово; Готов ли твой ответ?» Воспрянул он — глас смолкнул — разъяренно Один во мгле ночной Ревел Авон, — но для души смятенной Был сладок бури вой. Но вдруг — и въявь средь шума и волненья Раздался смутный крик: «Спеши, Варвик, спастись от потопленья; Беги, беги, Варвик!» И к берегу он мчится — под стеною Уже Авон кипит; Глухая ночь; одето небо мглою; И месяц в тучах скрыт. И молит он с подъятыми руками: «Спаси, спаси, Творец!» И вдруг — мелькнул челнок между волнами; И в челноке пловец. Варвик зовет, Варвик манит рукою — Не внемля шума волн, Пловец сидит спокойно над кормою И правит к брегу челн. И с трепетом Варвик в челнок садится — Стрелой помчался он… Молчит пловец… молчит Варвик… вот, мнится, Им слышен тяжкий стон. На спутника уставил кормщик очи: «Не слышался ли крик?» — «Нет; просвистал в твой парус ветер ночи, — Смутясь, сказал Варвик. — Правь, кормщик, правь, не скоро челн домчится, Гроза со всех сторон». Умолкнули… плывут… вот снова, мнится, Им слышен тяжкий стон. «Младенца крик! Он борется с волною; На помощь он зовет!» — «Правь, кормщик, правь, река покрыта мглою, Кто там его найдет?» «Варвик, Варвик, час смертный зреть ужасно; Ужасно умирать; Варвик, Варвик, младенцу ли напрасно Тебя на помощь звать? Во мгле ночной он бьется меж водами; Облит он хладом волн; Еще его не видим мы очами; Но он… наш видит челн!» И снова крик слабеющий, дрожащий, И близко челнока… Вдруг в высоте рог месяца блестящий Прорезал облака; И с яркими слиялася лучами, Как дым прозрачный, мгла, Зрят на скале дитя между волнами; И тонет уж скала. Пловец гребет; челнок летит стрелою; В смятении Варвик; И озарен младенца лик луною; И страшно бледен лик. Варвик дрожит — и руку, страха полный, К младенцу протянул — И со скалы спрыгнув младенец в волны, К его руке прильнул. И вмиг… дитя, челнок, пловец незримы; В руках его мертвец: Эдвинов труп, холодный, недвижимый, Тяжелый, как свинец. Утихло все — и небеса, и волны: Исчез в водах Варвик; Лишь слышали одни брега безмолвны Убийцы страшный крик.

Рыцарь Тогенбург

«Сладко мне твоей сестрою, Милый рыцарь, быть; Но любовию иною Не могу любить: При разлуке, при свиданье Сердце в тишине — И любви твоей страданье Непонятно мне». Он глядит с немой печалью — Участь решена; Руку сжал ей; крепкой сталью Грудь обложена; Звонкий рог созвал дружину; Все уж на конях; И помчались в Палестину, Крест на раменах[7]. Уж в толпе врагов сверкают Грозно шлемы их; Уж отвагой изумляют Чуждых и своих. Тогенбург лишь выйдет к бою: Сарацин бежит… Но душа в нем все тоскою Прежнею болит. Год прошел без утоленья… Нет уж сил страдать; Не найти ему забвенья — И покинул рать. Зрит корабль — шумят ветрилы, Бьет в корму волна — Сел и поплыл в край тот милый, Где цветет она. Но стучится к ней напрасно В двери пилигрим; Ах, они с молвой ужасной Отперлись пред ним: «Узы вечного обета Приняла она; И, погибшая для света, Богу отдана». Пышны праотцев палаты Бросить он спешит; Навсегда покинул латы; Конь навек забыт; Власяной покрыт одеждой, Инок в цвете лет, Неукрашенный надеждой Он оставил свет. И в убогой келье скрылся Близ долины той, Где меж темных лип светился Монастырь святой: Там — сияло ль утро ясно, Вечер ли темнел — В ожиданье, с мукой страстной, Он один сидел. И душе его унылой Счастье там одно: Дожидаться, чтоб у милой Стукнуло окно, Чтоб прекрасная явилась, Чтоб от вышины В тихий дол лицом склонилась, Ангел тишины. И дождавшися, на ложе Простирался он; И надежда: завтра то же! Услаждала сон. Время годы уводило… Для него ж одно: Ждать, как ждал он, чтоб у милой Стукнуло окно; Чтоб прекрасная явилась; Чтоб от вышины В тихий дол лицом склонилась, Ангел тишины. Раз — туманно утро было — Мертв он там сидел, Бледен ликом, и уныло На окно глядел.

Доника

Есть озеро перед скалой огромной; На той скале давно стоял Высокий замок и громадой темной Прибрежны воды омрачал. На озере ладья не попадалась; Рыбак страшился удить в нем; И ласточка, летя над ним, боялась К нему дотронуться крылом. Хотя б стада от жажды умирали, Хотя б палил их летний зной: От берегов его они бежали Смятенно-робкою толпой. Случалося, что ветер и осокой У озера не шевелил: А волны в нем вздымалися высоко, И в них ужасный шепот был. Случалося, что, бурею разима, Дрожала твердая скала: А мертвых вод поверхность недвижима Была спокойнее стекла. И каждый раз — в то время, как могилой Кто в замке угрожаем был, — Пророчески, гармонией унылой Из бездны голос исходил. И в замке том, могуществом великий, Жил Ромуальд; имел он дочь; Пленялось все красой его Доники: Лицо — как день, глаза — как ночь. И рыцарей толпа пред ней теснилась: Все душу приносили в дар; Одним из них красавица пленилась: Счастливец этот был Эврар. И рад отец; и скоро уж наступит Желанный, сладкий час, когда Во храме их священник совокупит Святым союзом навсегда. Был вечер тих, и небеса алели; С невестой шел рука с рукой Жених; они на озеро глядели И услаждались тишиной. Ни трепета в листах дерев, ни знака Малейшей зыби на водах… Лишь лаяньем Доникина собака Пугала пташек на кустах. Любовь в груди невесты пламенела И в темных таяла очах; На жениха с тоской она глядела: Ей в душу вкрадывался страх. Все было вкруг какой-то полно тайной; Безмолвно гас лазурный свод; Какой-то сон лежал необычайный Над тихою равниной вод. Вдруг бездна их унылый и глубокий И тихий голос издала: Гармония в дали небес высокой Отозвалась и умерла… При звуке сем Доника побледнела И стала сумрачно-тиха; И вдруг… она трепещет, охладела И пала в руки жениха. Оцепенев, в безумстве исступленья, Отчаянный он поднял крик… В Донике нет ни чувства, ни движенья: Сомкнуты очи, мертвый лик. Он рвется… плачет… вдруг пошевелились Ее уста… потрясена Дыханьем легким грудь… глаза открылись… И встала медленно она. И мутными глядит кругом очами, И к другу на руку легла, И, слабая, неверными шагами Обратно в замок с ним пошла. И были с той поры ее ланиты Не свежей розы красотой, Но бледностью могильною покрыты; Уста пугали синевой. В ее глазах, столь сладостно сиявших, Какой-то острый луч сверкал, И с бледностью ланит, глубоко впавших, Он что-то страшное сливал. Ласкаться к ней собака уж не смела; Ее прикликать не могли; На госпожу, дичась, она глядела И выла жалобно вдали. Но нежная любовь не изменила: С глубокой нежностью Эврар Скорбел об ней, и тайной скорби сила Любви усиливала жар. И милая, деля его страданья, К его склонилася мольбам: Назначен день для бракосочетанья; Жених повел невесту в храм. Но лишь туда вошли они, чтоб верный Пред алтарем обет изречь: Иконы все померкли вдруг, и серный Дым побежал от брачных свеч. И вот жених горячею рукою Невесту за руку берет… Но ужас овладел его душою: Рука та холодна, как лед. И вдруг он вскрикнул… окружен лучами, Пред ним бесплотный дух стоял С ее лицом, улыбкою, очами… И в нем Донику он узнал. Сама ж она с ним не стояла рядом: Он бледный труп один узрел… А мрачный бес, в нее вселенный адом, Ужасно взвыл и улетел.

Алонзо

Из далекой Палестины Возвратясь, певец Алонзо К замку Бальби приближался, Полон песней вдохновенных: Там красавица младая, Струны звонкие подслушав, Обомлеет, затрепещет И с альтана[8] взор наклонит. Он приходит в замок Бальби, И под окнами поет он Все, что сердце молодое Втайне выдумать умело. И цветы с высоких окон, Видит он, к нему склонились; Но царицы сладких песней Меж цветами он не видит. И ему тогда прохожий Прошептал с лицом печальным: «Не тревожь покоя мертвых; Спит во гробе Изолина». И на то певец Алонзо Не ответствовал ни слова: Но глаза его потухли, И не бьется боле сердце. Как незапным дуновеньем Ветерок лампаду гасит, Так угас в одно мгновенье Молодой певец от слова. Но в старинной церкви замка, Где пылали ярко свечи, Где во гробе Изолина Под душистыми цветами Бледноликая лежала, Всех проник незапный трепет: Оживленная, из гроба Изолина поднялася… От бесчувствия могилы Возвратясь незапно к жизни, В гробовой она одежде, Как в уборе брачном, встала; И, не зная, что с ней было, Как объятая виденьем, Изумленная спросила: «Не пропел ли здесь Алонзо?..» Так, пропел он, твой Алонзо! Но ему не петь уж боле: Пробудив тебя из гроба, Сам заснул он, и навеки. Там, в стране преображенных, Ищет он свою земную, До него с земли на небо Улетевшую подругу… Небеса кругом сияют, Безмятежны и прекрасны… И, надеждой обольщенный, Их блаженства пролетая, Кличет там он: «Изолина!» И спокойно раздается: «Изолина! Изолина!» — Там в блаженствах безответных.

Эльвина и Эдвин

В излучине долины сокровенной, Там, где блестит под рощею поток, Стояла хижина, смиренный Покоя уголок. Эльвина там красавица таилась, — В ней зрела мать подпору дряхлых дней, И только об одном молилась: «Все блага жизни ей». Как лилия была чиста душою, И пламенел румянец на щеках — Так разливается весною Денница в облаках. Всех юношей Эльвина восхищала; Для всех подруг красой была страшна, И, чудо прелестей, не знала Об них одна она. Пришел Эдвин. Без всякого искусства Эдвинова пленяла красота: В очах веселых пламень чувства, А в сердце простота. И заключен святой союз сердцами: Душе легко в родной душе читать; Легко, что сказано очами, Устами досказать. О! сладко жить, когда душа в покое И с тем, кто мил, начав, кончаешь день; Вдвоем и радости все вдвое… Но ах! они как тень. Лишь золото любил отец Эдвина; Для жалости он сердца не имел; Эльвине же дала судьбина Одну красу в удел. С холодностью смотрел старик суровый На их любовь — на счастье двух сердец. «Расстаньтесь!» — роковое слово Сказал он наконец. Увы, Эдвин! В какой борьбе в нем страсти! И ни одной нет силы победить… Как не признать отцовской власти? Но как же не любить? Прелестный вид, пленительные речи, Восторг любви — все было только сон; Он розно с ней; он с ней и встречи Бояться осужден. Лишь по утрам, чтоб видеть след Эльвины, Он из кустов смотрел, когда она Шла по излучине долины, Печальна и одна; Или, когда являя месяц роги Туманный свет на рощи наводил, Он, грустен, вдоль большой дороги До полночи бродил. Задумчивый, он часто по кладбищу При склоне дня ходил среди крестов: Его тоске давало пищу Спокойствие гробов. Знать, гроб ему предчувствие сулило! Уже ланит румяный цвет пропал; Их горе бледностью покрыло… Несчастный увядал. И не спасут его младые леты; Вотще в слезах над ним его отец; Вотще и вопли и обеты!.. Всему, всему конец. И молит он: «Друзья, из сожаленья!.. Хотя бы раз мне на нее взглянуть!.. Ах! дайте, дайте от мученья При ней мне отдохнуть». Она пришла; но взор любви всесильный Уже тебя, Эдвин, не воскресит: Уже готов покров могильный, И гроб уже открыт. Смотри, смотри, несчастная Эльвина, Как изменил его последний час: Ни тени прежнего Эдвина; Лик бледный, слабый глас. В знак верности он подает ей руку И на нее взор томный устремил: Как сильно вечную разлуку Сей взор изобразил! И в тьме ночной, покинувши Эдвина, Домой одна вблизи кладбища шла, Души не чувствуя, Эльвина; Кругом густела мгла. От севера подъемлясь, ветер хладный Качал, свистя во мраке, дерева; И выла на стене оградной Полночная сова. И вся душа в Эльвине замирала; И взор ее во всем его встречал; Казалось — тень его летала; Казалось — он стонал. Но… вот и въявь уж слышится Эльвине: Вдали провыл уныло тяжкий звон; Как смерти голос, по долине Промчавшись, стихнул он. И к матери без памяти вбежала — Бледна, и свет в очах ее темнел. «Прости, все кончилось! (сказала) — Мой ангел улетел! Благослови… зовут… иду к Эдвину… Но для тебя мне жаль покинуть свет». Умолкла… мать зовет Эльвину… Эльвины больше нет.

Рыцарь Роллон

Был удалец и отважный наездник Роллон; С шайкой своей по дорогам разбойничал он. Раз, запоздав, он в лесу на усталом коне Ехал, и видит, часовня стоит в стороне. Лес был дремучий, и был уж полуночный час; Было темно, так темно, что хоть выколи глаз; Только в часовне лампада горела одна, Бледно сквозь узкие окна светила она. «Рано еще на добычу, — подумал Роллон, — Здесь отдохну», — и в часовню пустынную он Входит; в часовне, он видит, гробница стоит; Трепетно, тускло над нею лампада горит. Сел он на камень, вздремнул с полчаса и потом Снова поехал лесным одиноким путем. Вдруг своему щитоносцу сказал он: «Скорей Съезди в часовню; перчатку оставил я в ней». Посланный, бледен как мертвый, назад прискакал. «Этой перчаткой другой завладел, — он сказал. — Кто-то нездешний в часовне на камне сидит; Руку он всунул в перчатку и страшно глядит; Треплет и гладит перчатку другой он рукой; Чуть я со страха не умер от встречи такой». — «Трус!» — на него запальчиво Роллон закричал, Шпорами стиснул коня и назад поскакал. Смело на страшного гостя ударил Роллон: Отнял перчатку свою у нечистого он. «Если не хочешь одной мне совсем уступить, Обе ссуди мне перчатки хоть год поносить», — Молвил нечистый; а рыцарь сказал ему: «На! Рад испытать я, заплатит ли долг сатана; Вот тебе обе перчатки; отдай через год». — «Слышу; прости, до свиданья», — ответствовал тот. Выехал в поле Роллон; вдруг далекий петух Крикнул, и топот коней поражает им слух. Робость Роллона взяла; он глядит в темноту: Что-то ночную наполнило вдруг пустоту; Что-то в ней движется; ближе и ближе; и вот Черные рыцари едут попарно; ведет Сзади слуга в поводах вороного коня; Черной попоной покрыт он; глаза из огня. С дрожью невольной спросил у слуги паладин: «Кто вороного коня твоего господин?» — «Верный слуга моего господина, Роллон. Ныне лишь парой перчаток расчелся с ним он; Скоро отдаст он иной, и последний, отчет; Сам он поедет на этом коне через год». Так отвечав, за другими последовал он. «Горе мне! — в страхе сказал щитоносцу Роллон. — Слушай, тебе я коня моего отдаю; С ним и всю сбрую возьми боевую мою: Ими отныне, мой верный товарищ, владей; Только молись о душе осужденной моей». В ближний пришед монастырь, он приору сказал: «Страшный я грешник, но Бог мне покаяться дал. Ангельский чин я еще недостоин носить; Служкой простым я желаю в обители быть». «Вижу, ты в шпорах, конечно, бывал ездоком; Будь же у нас на конюшне, ходи за конем». Служит Роллон на конюшне, а время идет; Вот наконец совершился ровнехонько год. Вот наступил уж и вечер последнего дня; Вдруг привели в монастырь молодого коня: Статен, красив, но еще не объезжен был он. Взять дикаря за узду подступает Роллон. Взвизгнул, вскочив на дыбы, разъярившийся конь; Грива горой, из ноздрей, как из печи, огонь; В сердце Роллона ударил копытами он; Умер, и разу вздохнуть не успевши, Роллон. Вырвавшись, конь убежал, и его не нашли. К ночи, как должно, Роллона отцы погребли. В полночь к могиле ужасный ездок прискакал; Черного, злого коня за узду он держал; Пара перчаток висела на черном седле. Жалобно охнув, Роллон повернулся в земле; Вышел из гроба, со вздохом перчатки надел, Сел на коня, и как вихорь с ним конь улетел.

Уллин и его дочь

Был сильный вихорь, сильный дождь; Кипя, ярилася пучина; Ко брегу Рино, горный вождь, Примчался с дочерью Уллина. «Рыбак, прими нас в твой челнок; Рыбак, спаси нас от погони; Уллин с дружиной недалек: Нам слышны крики; мчатся кони». «Ты видишь ли, как зла вода? Ты слышишь ли, как волны громки? Пускаться плыть теперь беда: Мой челн не крепок, весла ломки». «Рыбак, рыбак, подай свой челн; Спаси нас: сколь ни зла пучина, Пощада может быть от волн — Ее не будет от Уллина!» Гроза сильней, пучина злей, И ближе, ближе шум погони; Им слышен тяжкий храп коней, Им слышен стук мечей о брони. «Садитесь, в добрый час; плывем». И Рино сел, с ним дева села; Рыбак отчалил; челноком Седая бездна овладела. И смерть отвсюду им: открыт Пред ними зев пучины жадный; За ними с берега грозит Уллин, как буря беспощадный. Уллин ко брегу прискакал; Он видит: дочь уносят волны; И гнев в груди отца пропал, И он воскликнул, страха полный: «Мое дитя, назад, назад! Прощенье! возвратись, Мальвина!» Но волны лишь ответ шумят На зов отчаянный Уллина. Ревет гроза, черна как ночь; Летает челн между волнами; Сквозь пену их он видит дочь С простертыми к нему руками. «О, возвратися, возвратись!» Но грозно раздалась пучина, И волны, челн пожрав, слились При крике жалобном Уллина.

Замок Смальгольм, или Иванов вечер

До рассвета поднявшись, коня оседлал Знаменитый Смальгольмский барон; И без отдыха гнал, меж утесов и скал, Он коня, торопясь в Бротерстон. Не с могучим Боклю совокупно спешил На военное дело барон; Не в кровавом бою переведаться мнил За Шотландию с Англией он; Но в железной броне он сидит на коне; Наточил он свой меч боевой; И покрыт он щитом; и топор за седлом Укреплен двадцатифунтовой. Через три дни домой возвратился барон, Отуманен и бледен лицом; Через силу и конь, опенен, запылен, Под тяжелым ступал седоком. Анкрамморския битвы[9] барон не видал, Где потоками кровь их лилась, Где на Эверса грозно Боклю напирал, Где за родину бился Дуглас; Но железный шелом был иссечен на нем, Был изрублен и панцирь, и щит, Был недавнею кровью топор за седлом, Но не английской кровью покрыт. Соскочив у часовни с коня за стеной, Притаяся в кустах, он стоял; И три раза он свистнул — и паж молодой На условленный свист прибежал. «Подойди, мой малютка, мой паж молодой, И присядь на колена мои; Ты младенец, но ты откровенен душой, И слова непритворны твои. Я в отлучке был три дни, мой паж молодой; Мне теперь ты всю правду скажи: Что заметил? Что было с твоей госпожой? И кто был у твоей госпожи?» «Госпожа по ночам к отдаленным скалам, Где маяк, приходила тайком (Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам Не прокрасться во мраке ночном). И на первую ночь непогода была, И без умолку филин кричал; И она в непогоду ночную пошла На вершину пустынную скал. Тихомолком подкрался я к ней в темноте; И сидела одна — я узрел; Не стоял часовой на пустой высоте; Одиноко маяк пламенел. На другую же ночь — я за ней по следам На вершину опять побежал, — О Творец, у огня одинокого там Мне неведомый рыцарь стоял. Подпершися мечом, он стоял пред огнем, И беседовал долго он с ней; Но под шумным дождем, но при ветре ночном Я расслушать не мог их речей. И последняя ночь безненастна была, И порывистый ветер молчал; И к маяку она на свиданье пошла; У маяка уж рыцарь стоял. И сказала (я слышал): «В полуночный час, Перед светлым Ивановым днем, Приходи ты; мой муж не опасен для нас; Он теперь на свиданье ином; Он с могучим Боклю ополчился теперь; Он в сраженье забыл про меня — И тайком отопру я для милого дверь Накануне Иванова дня». «Я не властен прийти, я не должен прийти, Я не смею прийти (был ответ); Пред Ивановым днем одиноким путем Я пойду… мне товарища нет». «О, сомнение прочь! безмятежная ночь Пред великим Ивановым днем И тиха и темна, и свиданьям она Благосклонна в молчанье своем. Я собак привяжу, часовых уложу, Я крыльцо пересыплю травой, И в приюте моем, пред Ивановым днем, Безопасен ты будешь со мной». «Пусть собака молчит, часовой не трубит, И трава не слышна под ногой, — Но священник есть там; он не спит по ночам; Он приход мой узнает ночной». «Он уйдет к той поре: в монастырь на горе Панихиду он позван служить: Кто-то был умерщвлен; по душе его он Будет три дни поминки творить». Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел, Он ужасен стоял при огне. «Пусть о том, кто убит, он поминки творит: То, быть может, поминки по мне. Но полуночный час благосклонен для нас: Я приду под защитою мглы». Он сказал… и она… я смотрю… уж одна У маяка пустынной скалы». И Смальгольмский барон, поражен, раздражен, И кипел, и горел, и сверкал. «Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец? Он, клянусь небесами, пропал!» «Показалося мне при блестящем огне: Был шелом с соколиным пером, И палаш боевой на цепи золотой, Три звезды на щите голубом». «Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой; Сей полуночный мрачный пришлец Был не властен прийти: он убит на пути; Он в могилу зарыт, он мертвец». «Нет! не чудилось мне; я стоял при огне, И увидел, услышал я сам, Как его обняла, как его назвала: То был рыцарь Ричард Кольдингам». И Смальгольмский барон, изумлен, поражен, И хладел, и бледнел, и дрожал. «Нет! в могиле покой; он лежит под землей, Ты неправду мне, паж мой, сказал. Где бежит и шумит меж утесами Твид, Где подъемлется мрачный Эльдон[10], Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам Потаенным врагом умерщвлен. Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд; Оглушен был ты бурей ночной; Уж три ночи, три дня, как поминки творят Чернецы[11] за его упокой». Он идет в ворота, он уже на крыльце, Он взошел по крутым ступеням На площадку, и видит: с печалью в лице, Одиноко-унылая, там Молодая жена — и тиха, и бледна, И в мечтании грустном глядит На поля, небеса, на Мертонски леса, На прозрачно бегущую Твид. «Я с тобою опять, молодая жена». — «В добрый час, благородный барон. Что расскажешь ты мне? Решена ли война? Поразил ли Боклю иль сражен?» «Англичанин разбит; англичанин бежит С Анкрамморских кровавых полей; И Боклю наблюдать мне маяк мой велит И беречься недобрых гостей». При ответе таком изменилась лицом И ни слова… ни слова и он; И пошла в свой покой с наклоненной главой, И за нею суровый барон. Ночь покойна была, но заснуть не дала. Он вздыхал, он с собой говорил: «Не пробудится он; не подымется он; Мертвецы не встают из могил». Уж заря занялась; был таинственный час Меж рассветом и утренней тьмой; И глубоким он сном пред Ивановым днем Вдруг заснул близ жены молодой. Не спалося лишь ей, не смыкала очей… И бродящим, открытым очам, При лампадном огне, в шишаке и броне Вдруг явился Ричард Кольдингам. «Воротись, удалися», — она говорит. «Я к свиданью тобой приглашен; Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит, — Не страшись, не услышит нас он. Я во мраке ночном потаенным врагом На дороге изменой убит; Уж три ночи, три дня, как монахи меня Поминают — и труп мой зарыт. Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной! И ужасный теперь ему сон! И надолго во мгле на пустынной скале, Где маяк, я бродить осужден; Где видалися мы под защитою тьмы; Там скитаюсь теперь мертвецом; И сюда с высоты не сошел бы… но ты Заклинала Ивановым днем». Содрогнулась она и, смятенья полна, Вопросила: «Но что же с тобой? Дай один мне ответ — ты спасен ли иль нет?.. Он печально потряс головой. «Выкупается кровью пролитая кровь, — То убийце скажи моему. Беззаконную небо карает любовь, — Ты сама будь свидетель тому». Он тяжелою шуйцей[12] коснулся стола; Ей десницею[13] руку пожал — И десница как острое пламя была, И по членам огонь пробежал. И печать роковая в столе вожжена: Отразилися пальцы на нем; На руке ж — но таинственно руку она Закрывала с тех пор полотном. Есть монахиня в древних Драйбургских стенах: И грустна и на свет не глядит; Есть в Мельрозской обители мрачный монах: И дичится людей и молчит. Сей монах молчаливый и мрачный — кто он? Та монахиня — кто же она? То убийца, суровый Смальгольмский барон; То его молодая жена.

Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди

На кровле ворон дико прокричал — Старушка слышит и бледнеет. Понятно ей, что ворон тот сказал: Слегла в постель, дрожит, хладеет. И вопит скорбно: «Где мой сын чернец? Ему сказать мне слово дайте; Увы! я гибну; близок мой конец; Скорей, скорей! не опоздайте!» И к матери идет чернец святой: Ее услышать покаянье; И тайные Дары несет с собой, Чтоб утолить ее страданье. Но лишь пришел к одру с Дарами он, Старушка в трепете завыла; Как смерти крик ее протяжный стон… «Не приближайся! — возопила. — Не подноси ко мне святых Даров; Уже не в пользу покаянье…» Был страшен вид ее седых власов И страшно груди колыханье. Дары святые сын отнес назад И к страждущей приходит снова; Кругом бродил ее потухший взгляд; Язык искал, немея, слова. «Вся жизнь моя в грехах погребена, Меня отвергнул Искупитель; Твоя ж душа молитвой спасена, Ты будь души моей спаситель. Здесь вместо дня была мне ночи мгла; Я кровь младенцев проливала, Власы невест в огне волшебном жгла И кости мертвых похищала. И казнь лукавый обольститель мой Уж мне готовит в адской злобе; И я, смутив чужих гробов покой, В своем не успокоюсь гробе. Ах! не забудь моих последних слов: Мой труп, обвитый пеленою, Мой гроб, мой черный гробовой покров Ты окропи святой водою. Чтоб из свинца мой крепкий гроб был слит, Семью окован обручами, Во храм внесен, пред алтарем прибит К помосту крепкими цепями. И цепи окропи святой водой; Чтобы священники собором И день и ночь стояли надо мной И пели панихиду хором; Чтоб пятьдесят на крылосах дьячков За ними в черных рясах пели; Чтоб день и ночь свечи у образов Из воску ярого горели; Чтобы звучней во все колокола С молитвой день и ночь звонили; Чтоб заперта во храме дверь была; Чтоб дьяконы пред ней кадили; Чтоб крепок был запор церковных врат; Чтобы с полуночного бденья Он ни на миг с растворов не был снят До солнечного восхожденья. С обрядом тем молитеся три дня, Три ночи сряду надо мною: Чтоб не достиг губитель до меня, Чтоб прах мой принят был землею». И глас ее быть слышен перестал; Померкши очи закатились; Последний вздох в груди затрепетал; Уста, охолодев, раскрылись. И хладный труп, и саван гробовой, И гроб под черной пеленою Священники с приличною мольбой Опрыскали святой водою. Семь обручей на гроб положены; Три цепи тяжкими винтами Вонзились в гроб и с ним утверждены В помост пред Царскими дверями. И вспрыснуты они святой водой; И все священники в собранье: Чтоб день и ночь душе на упокой Свершать во храме поминанье. Поют дьячки все в черных стихарях Медлительными голосами; Горят свечи надгробны в их руках, Горят свечи пред образами. Протяжный глас, и бледный лик певцов, Печальный, страшный сумрак храма, И тихий гроб, и длинный ряд попов В тумане зыбком фимиама, И горестный чернец пред алтарем, Творящий до земли поклоны, И в высоте дрожащим свеч огнем Чуть озаренные иконы… Ужасный вид! колокола звонят; Уж час полуночного бденья… И заперлись затворы тяжких врат Перед начатием моленья. И в перву ночь от свеч веселый блеск. И вдруг… к полночи за вратами Ужасный вой, ужасный шум и треск; И слышалось: гремят цепями. Железных врат запор, стуча, дрожит; Звонят на колокольне звонче; Молитву клир усерднее творит, И пение поющих громче. Гудят колокола, дьячки поют, Попы молитвы вслух читают, Чернец в слезах, в кадилах ладан жгут, И свечи яркие пылают. Запел петух… и, смолкнувши, бегут Враги, не совершив ловитвы; Смелей дьячки на крылосах поют, Смелей попы творят молитвы. В другую ночь от свеч темнее свет, И слабо теплятся кадилы, И гробовой у всех на лицах цвет, Как будто встали из могилы. И снова рев, и шум, и треск у врат; Грызут замок, в затворы рвутся; Как будто вихрь, как будто шумный град, Как будто воды с гор несутся. Пред алтарем чернец на землю пал, Священники творят поклоны, И дым от свеч туманных побежал, И потемнели все иконы. Сильнее стук — звучней колокола, И трепетней поющих голос: В крови их хлад, объемлет очи мгла, Дрожат колена, дыбом волос. Запел петух… и прочь враги бегут, Опять не совершив ловитвы; Смелей дьячки на крылосах поют, Попы смелей творят молитвы. На третью ночь свечи едва горят; И дым густой, и запах серный; Как ряд теней, попы во мгле стоят; Чуть виден гроб во мраке черный. И стук у врат: как будто океан Под бурею ревет и воет, Как будто степь песчаную оркан[14] Свистящими крылами роет. И звонари от страха чуть звонят, И руки им служить не вольны; Час от часу страшнее гром у врат, И звон слабее колокольный. Дрожа, упал чернец пред алтарем; Молиться силы нет; во прахе Лежит, к земле приникнувши лицом; Поднять глаза не смеет в страхе. И певчих хор, досель согласный, стал Нестройным криком от смятенья: Им чудилось, что церковь зашатал Как бы удар землетрясенья. Вдруг затускнел огонь во всех свечах, Погасли все и закурились; И замер глас у певчих на устах, Все трепетали, все крестились. И раздалось… как будто оный глас, Который грянет над гробами; И храма дверь со стуком затряслась И на пол рухнула с петлями. И он предстал весь в пламени очам, Свирепый, мрачный, разъяренный; И вкруг него огромный Божий храм Казался печью раскаленной! Едва сказал: «Исчезните!» цепям — Они рассыпались золою; Едва рукой коснулся обручам — Они истлели под рукою. И вскрылся гроб. Он к телу вопиёт: «Восстань, иди вослед владыке!» И проступил от слов сих хладный пот На мертвом, неподвижном лике. И тихо труп со стоном тяжким встал, Покорен страшному призванью; И никогда здесь смертный не слыхал Подобного тому стенанью. И ко вратам пошла она с врагом… Там зрелся конь чернее ночи. Храпит, и ржет, и пышет он огнем, И как пожар пылают очи. И на коня с добычей прянул враг; И труп завыл; и быстротечно Конь полетел, взвивая дым и прах; И слух об ней пропал навечно. Никто не зрел, как с нею мчался он… Лишь страшный след нашли на прахе; Лишь, внемля крик, всю ночь сквозь тяжкий сон Младенцы вздрагивали в страхе.

Двенадцать спящих дев. <emphasis>Старинная повесть в двух балладах</emphasis>

Опять ты здесь, мой благодатный Гений, Воздушная подруга юных дней; Опять с толпой знакомых привидений Теснишься ты, Мечта, к душе моей… Приди ж, о друг! дай прежних вдохновений, Минувшею мне жизнию повей, Побудь со мной, продли очарованья, Дай сладкого вкусить воспоминанья. Ты образы веселых лет примчала — И много милых теней восстает; И то, чем жизнь столь некогда пленяла, Что Рок, отняв, назад не отдает, То все опять душа моя узнала; Проснулась Скорбь, и Жалоба зовет Сопутников, с пути сошедших прежде И здесь вотще поверивших надежде. К ним не дойдут последней песни звуки; Рассеян круг, где первую я пел; Не встретят их простертые к ним руки; Прекрасный сон их жизни улетел. Других умчал могущий Дух разлуки; Счастливый край, их знавший, опустел; Разбросаны по всем дорогам мира — Не им поет задумчивая лира. И снова в томном сердце воскресает Стремленье в оный таинственный свет; Давнишний глас на лире оживает, Чуть слышимый, как Гения полет; И душу хладную разогревает Опять тоска по благам прежних лет: Все близкое мне зрится отдаленным, Отжившее, как прежде, оживленным. Leicht aufzuritzen ist das Reich der Geister; Sie liegen wartend unter dünner Decke Und, leise hörend, stürmen sie herauf.

Schiller[15]

АЛЕКСАНДРЕ АНДРЕЕВНЕ ВОЕЙКОВОЙ

Громобой. Баллада первая Моих стихов желала ты — Желанье исполняю; Тебе досуг мой и мечты И лиру посвящаю. Вот повесть прадедовских лет. Еще ж одно — желанье: Цвети, мой несравненный цвет, Сердец очарованье; Печаль по слуху только знай; Будь радостию света; Моих стихов хоть не читай, Но другом будь поэта. * * * Над пенистым Днепром-рекой, Над страшною стремниной, В глухую полночь Громобой Сидел один с кручиной; Окрест него дремучий бор; Утесы под ногами; Туманен вид полей и гор; Туманы над водами; Подернут мглою свод небес; В ущельях ветер свищет; Ужасно шепчет темный лес, И волк во мраке рыщет. Сидит с поникшей головой И думает он думу: «Печальный, горький жребий мой! Кляну судьбу угрюму; Дала мне крест тяжелый несть; Всем людям жизнь отрада: Тем злато, тем покой и честь — А мне сума[16] награда; Нет крова защитить главу От бури, непогоды… Устал я, в помощь вас зову, Днепровски быстры воды». Готов он прянуть с крутизны… И вдруг пред ним явленье: Из темной бора глубины Выходит привиденье, Старик с шершавой бородой, С блестящими глазами, В дугу сомкнутый над клюкой, С хвостом, когтьми, рогами. Идет, приблизился, грозит Клюкою Громобою… И тот как вкопанный стоит, Зря диво пред собою. «Куда?» — неведомый спросил. «В волнах скончать мученья». — «Почто ж, бессмысленный, забыл Во мне искать спасенья?» — «Кто ты?» — воскликнул Громобой, От страха цепенея. «3аступник, друг, спаситель твой: Ты видишь Асмодея». — «Творец Небесный!» — «Удержись! В молитве нет отрады; Забудь о Боге — мне молись; Мои верней награды. Прими от дружбы, Громобой, Полезное ученье: Постигнут ты судьбы рукой, И жизнь тебе мученье; Но всем бедам найти конец Я способы имею; К тебе нежалостлив Творец, — Прибегни к Асмодею. Могу тебе я силу дать, И честь и много злата, И грудью буду я стоять За друга и за брата. Клянусь… свидетель ада Бог, Что клятвы не нарушу; А ты, мой друг, за то в залог Свою отдай мне душу». Невольно вздрогнул Громобой, По членам хлад стремится; Земли не взвидел под собой, Нет сил перекреститься. «О чем задумался, глупец?» — «Страшусь мучений ада». — «Но рано ль, поздно ль… наконец Все ад твоя награда. Тебе на свете жить — беда; Покинуть свет — другая; Останься здесь — поди туда, — Везде погибель злая. Ханжи-причудники твердят: Лукавый бес опасен. Не верь им — бредни; весел ад, Лишь в сказках он ужасен. Мы жизнь приятную ведем; Наш ад не хуже рая; Ты скажешь сам, ликуя в нем: Лишь в аде жизнь прямая. Тебе я терем пышный дам И тьму людей на службу; К боярам, витязям, князьям Тебя введу я в дружбу; Досель красавиц ты пугал — Придут к тебе толпою; И, словом, — вздумал, загадал, И все перед тобою. И вот в задаток кошелек: В нем вечно будет злато. Но десять лет — не боле — срок Тебе так жить богато. Когда ж последний день от глаз Исчезнет за горою, В последний полуночный час Приду я за тобою». Стал думу думать Громобой, Подумал, согласился И обольстителю душой За злато поклонился. Разрезав руку, написал Он кровью обещанье; Лукавый принял — и пропал, Сказавши: «До свиданья!» И вышел в люди Громобой — Откуда что взялося! И счастье на него рекой С богатством полилося; Как княжеский, разубран дом; Подвалы полны злата; С заморским выходы вином, И редкостей палата; Пиры — хоть пост, хоть мясоед; Музыка роговая; Для всех — чужих, своих — обед И чаша круговая. Возможно все в его очах, Всему он повелитель: И сильным бич, и слабым страх, И хищник, и грабитель. Двенадцать дев похитил он Из отческой их сени; Презрел невинных жалкий стон И родственников пени; И в год двенадцать дочерей Имел от обольщенных; И был уж чужд своих детей И крови уз священных. Но чад оставленных щитом Был ангел их хранитель: Он дал им пристань — Божий дом, Смирения обитель. В святых стенах монастыря Сокрыл их с матерями: Да славят Вышнего Царя Невинных уст мольбами. И горней благодати сень Была над их главою; Как вешний ароматный день, Цвели они красою. От ранних колыбельных лет До юности златыя Им ведом был лишь Божий свет, Лишь подвиги благие; От сна вставая с юным днем, Стекалися во храме; На клиросе, пред алтарем, Кадильниц в фимиаме, В священный литургии час Их слышалося пенье — И сладкий непорочных глас Внимало провиденье. И слезы нежных матерей С молитвой их сливались, Когда во храме близ мощей Они распростиралась. «О! дай им кров, Небесный Царь (То было их моленье); Да будет Твой святой алтарь Незлобных душ спасенье; Покинул их родной отец, Дав бедным жизнь постылу; Но призри Ты сирот, Творец, И грешника помилуй…» Но вот… настал десятый год; Уже он на исходе; И грешник горьки слезы льет: Всему он чужд в природе. Опять украшены весной Луга, пригорки, долы; И пахарь весел над сохой, И счастья полны сёлы; Не зрит лишь он златой весны: Его померкли взоры; В туман для них погребены Луга, долины, горы. Денница ль красная взойдет — «Прости, — гласит, — денница». В дубраве ль птичка пропоет — «Прости, весны певица… Прости, и мирные леса, И нивы золотые, И неба светлая краса, И радости земные». И вспомнил он забытых чад; К себе их призывает; И мнит: они Творца смягчат; Невинным Бог внимает. И вот… настал последний день; Уж солнце за горою; И стелется вечерня тень Прозрачной пеленою; Уж сумрак… смерклось… вот луна Блеснула из-за тучи; Легла на горы тишина; Утих и лес дремучий; Река сравнялась в берегах; Зажглись светила ночи; И сон глубокий на полях; И близок час полночи… И, мучим смертною тоской, У Спасовой иконы Без веры ищет Громобой От ада обороны. И юных чад к себе призвал — Сердца их близки раю — «Увы! молитесь (вопиял), Молитесь, погибаю!» Младенца внятен небу стон: Невинные молились; Но вдруг… на них находит сон… Замолкли… усыпились. И всё в ужасной тишине; Окрестность как могила; Вот… каркнул ворон на стене; Вот… стая псов завыла; И вдруг… протяжно полночь бьет; Нашли на небо тучи; Река надулась; бор ревет; И мчится прах летучий. Увы!.. последний страшный бой Отгрянул за горами… Гул тише… смолк… и Громобой Зрит беса пред очами. «Ты видел, — рек он, — день из глаз Сокрылся за горою; Ты слышал: бил последний час; Пришел я за тобою». — «О! дай, молю, хоть малый срок; Терзаюсь, ад ужасен». — «Свершилось! неизбежен рок, И поздний вопль напрасен». — «Минуту!» — «Слышишь? Цепь звучит». — «О страшный час! помилуй!» — «И гроб готов, и саван сшит, И роют уж могилу. Заутра день взойдет во мгле. Подымутся стенанья; Увидят труп твой на столе, Недвижный, без дыханья; Кадил и свеч в дыму густом, При тихом ликов пенье, Тебя запрут в подземный дом Навеки в заточенье; И страшно заступ застучит Над кровлей гробовою; И тихо клир провозгласит: “Усопший, мир с тобою!” И мир не будет твой удел: Ты адово стяжанье! Но время… идут… час приспел. Внимай их завыванье; Сошлись… призывный слышу клич… Их челюсти зияют; Смола клокочет… свищет бич… Оковы разжигают». — «Спаситель-Царь, вонми слезам!» — «Напрасное моленье!» — «Увы! позволь хоть сиротам Мне дать благословенье». Младенцев спящих видит бес — Сверкнули страшно очи! «Лишить их царствия небес, Предать их адской ночи… Вот слава! мне восплещет ад И с гордым Сатаною». И, усмирив грозящий взгляд, Сказал он Громобою: «Я внял твоей печали глас; Есть средство избавленья; Покорен будь, иль в ад сей час На скорби и мученья. Предай мне души дочерей За временну свободу, И дам, по милости своей, На каждую по году». — «Злодей! губить невинных чад!» — «Ты медлишь? Приступите! Низриньте грешника во ад! На части разорвите!» И вдруг отвсюду крик и стон; Земля затрепетала; И грянул гром со всех сторон; И тьма бесов предстала. Чудовищ адских грозный сонм; Бегут, гремят цепями, И стали грешника кругом С разверзтыми когтями. И ниц повергся Громобой, Бесчувствен, полумертвый; И вопит: «Страшный враг, постой! Постой, готовы жертвы!» И скрылись все. Он будит чад… Он пишет их рукою… О страх! свершилось… плещет ад И с гордым Сатаною. Ты казнь отсрочил, Громобой, И дверь сомкнулась ада; Но жить, погибнувши душой, — Коль страшная отрада! Влачи унылы дни, злодей, В болезни ожиданья; Веселья нет душе твоей, И нет ей упованья; Увы! и красный Божий мир И жизнь ему постылы; Он в людстве дик, в семействе сир; Он вживе снедь могилы. Напрасно веет ветерок С душистыя долины; И свет луны сребрит поток Сквозь темны лип вершины; И ласточка зари восход Встречает щебетаньем; И роща в тень свою зовет Листочков трепетаньем; И шум бегущих с поля стад С пастушьими рогами Вечерний мрак животворят, Теряясь за холмами… Его доселе светлый дом Уж сумрака обитель. Угрюм, с нахмуренным лицом Пиров веселых зритель, Не пьет кипящего вина Из чаши круговыя… И страшен день; и ночь страшна; И тени гробовыя Он всюду слышит грозный вой; И в час глубокой ночи Бежит одра его покой; И сон забыли очи. И тьмы лесов страшится он: Там бродит привиденье; То чудится полночный звон, То погребально пенье; Страшит его и бури свист, И грозных туч молчанье, И с шорохом падущий лист, И рощи содроганье. Прокатится ль по небу гром — Бледнеет, дыбом волос; «То мститель, послан Божеством; То казни страшный голос». И вид прелестный юных чад Ему не наслажденье. Их милый, чувства полный взгляд, Спокойствие, смиренье, Краса — веселие очей, И гласа нежны звуки, И сладость ласковых речей Его сугубят муки. Как роза — благовонный цвет Под сению надежной, Они цветут: им скорби нет; Их сердце безмятежно. А он?.. Преступник… он, в тоске На них подъемля очи, Отверзту видит вдалеке Пучину адской ночи. Он плачет; он судьбу клянет; «О милые творенья, Какой вас лютый жребий ждет! И где искать спасенья? Напрасно вам дана краса; Напрасно сердцу милы; Закрыт вам путь на небеса; Цветете для могилы. Увы! пора любви придет: Вам сердце тайну скажет, Для вас украсит Божий свет, Вам милого покажет; И взор наполнится тоской, И тихим грудь желаньем, И, распаленные душой, Влекомы ожиданьем, Для вас взойдет краснее день, И будет луг душистей, И сладостней дубравы тень, И птичка голосистей. И дни блаженства не придут; Страшитесь милой встречи; Для вас не брачные зажгут, А погребальны свечи. Не в Божий, гимнов полный, храм Пойдете с женихами… Ужасный гроб готовят нам; Прокляты небесами. И наш удел тоска и стон В обителях геенны… О, грозный жребия закон, О, жертвы драгоценны!..» Но взор возвел он к небесам В душевном сокрушенье И мнит: «Сам Бог вещает нам — В раскаянье спасенье. Возносятся пред вышний трон Преступников стенанья…» И дом свой обращает он В обитель покаянья: Да странник там найдет покой, Вдова и сирый друга, Голодный сладку снедь, больной Спасенье от недуга. С утра до ночи у ворот Служитель настороже; Он всех прохожих в дом зовет: «Есть хлеб-соль, мягко ложе». И вот уже из всех краев, Влекомые молвою, Идут толпы сирот, и вдов, И нищих к Громобою; И всех приемлет Громобой, Всем дань его готова; Он щедрой злато льет рукой От имени Христова. И Божий он воздвигнул дом; Подобье светла рая, Обитель иноков при нем Является святая; И в той обители святой, От братии смиренной Увечный, дряхлый, и больной, И скорбью убиенный Приемлют именем Творца Отраду, исцеленье: Да воскрешаемы сердца Узнают Провиденье. И славный мастер призван был Из города чужого; Он в храме лик изобразил Угодника святого; На той иконе Громобой Был видим с дочерями, И на молящихся святой Взирал любви очами. И день и ночь огонь пылал Пред образом в лампаде, В златом венце алмаз сиял, И перлы на окладе. И в час, когда редеет тень, Еще дубрава дремлет И воцаряющийся день Полнеба лишь объемлет; И в час вечерней тишины — Когда везде молчанье И свечи, в храме возжены, Льют тихое сиянье, — В слезах раскаянья, с мольбой, Пред образом смиренно Распростирался Громобой, Веригой[17] отягченный… Но быстро, быстро с гор текут В долину вешни воды — И невозвратные бегут Дни, месяцы и годы. Уж время с годом десять лет Невидимо умчало; Последнего двух третей нет — И будто не бывало; И некий неотступный глас Вещает Громобою: «Всему конец! твой близок час! Погибель над тобою!» И вот… недуг повергнул злой Его на одр мученья. Растерзан лютою рукой, Не чая исцеленья, Всечасно пред собой он зрит Отверзту дверь могилы; И у возглавия сидит Над ним призрак унылый. И нет уж сил ходить во храм К иконе чудотворной — Лишь взор стремит он к небесам, Молящий, но покорный. Увы! уж и последний день Край неба озлащает; Сквозь темную дубравы сень Блистанье проникает; Все тихо, весело, светло; Все негой сладкой дышит; Река прозрачна, как стекло; Едва, едва колышет Листами легкий ветерок; В полях благоуханье, К цветку прилипнул мотылек И пьет его дыханье. Но грешник сей встречает день Со стоном и слезами. «О, рано ты, ночная тень, Рассталась с небесами! Сойдитесь, дети, одр отца С молитвой окружите И пред судилище Творца Стенания пошлите. Ужасен нам сей ночи мрак; Взывайте: Искупитель, Смягчи грозящий гнева зрак; Не будь нам строгий мститель!» И страшного одра кругом — Где бледен, изможденный, С обезображенным челом, Все кости обнаженны, Брада до чресл, власы горой, Взор дикий, впалы очи, Вопил от муки Громобой С утра до поздней ночи — Стеклися девы, ясный взор На небо устремили И в тихий к Провиденью хор Сердца совокупили. О вид, угодный небесам! Так ангелы спасенья, Вонмя раскаянья слезам, С улыбкой примиренья, В очах отрада и покой, От горнего чертога Нисходят с милостью святой, Предшественники Бога, К одру болезни в смертный час… И, утомлен страданьем, Сын гроба слышит тихий глас: «Отыди с упованьем!» И девы, чистые душой, Подъемля к небу руки, Смиренной мыслили мольбой Отца спокоить муки: Но ужас близкого конца Над ним уже носился; Язык коснеющий Творца Еще молить стремился; Тоскуя, взором он искал Сияния денницы… Но взор недвижный угасал, Смыкалися зеницы. «О дети, дети, гаснет день». — «Нет, утро; лишь проснулась Заря на холме; черна тень По долу протянулась; И нивы пусты… в высоте Лишь жаворонок вьется». — «Увы! заутра в красоте Опять сей день проснется! Но мы… уж скрылись от земли; Уже нас гроб снедает; И место, где поднесь цвели, Нас боле не признает. Несчастные, дерзну ль на вас Изречь благословенье? И в самой вечности для нас Погибло примиренье. Но не сопутствуйте отцу С проклятием в могилу; Молитесь, воззовем к Творцу: Разгневанный, помилуй!» И дети, страшных сих речей Не всю объемля силу, С невинной ясностью очей Воскликнули: «Помилуй!» «О дети, дети, ночь близка». — «Лишь полдень наступает; Пастух у вод для холодка Со стадом отдыхает; Молчат поля; в долине сон; Пылает небо знойно». — «Мне чудится надгробный стон». — «Все тихо и спокойно; Лишь свежий ветерок, порой Подъемлясь с поля, дует; Лишь иволга в глуши лесной Повременно воркует». «О дети, светлый день угас». — «Уж солнце за горою; Уж по закату разлилась Багряною струею Заря, и с пламенных небес Спокойный вечер сходит, На зареве чернеет лес, В долине сумрак бродит». — «О вечер сумрачный, постой! Помедли, день прелестный! Помедли, взор не узрит мой Тебя уж в поднебесной!.. О дети, дети, ночь близка». — «Заря уж догорела; В туман оделася река; Окрестность побледнела; И на распутии пылят Стада, спеша к селенью». — «Спасите! полночь бьет!» — «Звонят В обители к моленью: Отцы поют хвалебный глас; Огнями храм блистает». — «При них и грешник в страшный час К тебе, Творец, взывает!.. Не тмится ль, дети, неба свод? Не мчатся ль черны тучи? Не вздул ли вихорь бурных вод? Не вьется ль прах летучий?» — «Все тихо… служба отошла; Обитель засыпает; Луна полнеба протекла; И Божий храм сияет Один с холма в окрестной мгле; Луга, поля безмолвны; Огни потухнули в селе; И рощи спят и волны». И всюду тишина была; И вся природа, мнилось, Предустрашенная ждала, Чтоб чудо совершилось… И вдруг… как будто ветерок Повеял от востока, Чуть тронул дремлющий листок, Чуть тронул зыбь потока… И некий глас промчался с ним… Как будто над звездами Коснулся арфы серафим Эфирными перстами. И тихо, тихо Божий храм Отверзся… Неизвестный Явился старец дев очам; И лик красы небесной И кротость благостных очей Рождали упованье; Одеян ризою лучей, Окрест главы сиянье, Он не касался до земли В воздушном приближенье… Пред ним незримые текли Надежда и Спасенье. Сердца их ужас обуял… «Кто этот, в славе зримый?» Но близ одра уже стоял Пришлец неизъяснимый. И к девам прикоснулся он Полой своей одежды: И тихий во мгновенье сон На их простерся вежды[18]. На искаженный старца лик Он кинул взгляд укора: И трепет в грешника проник От пламенного взора. «О! кто ты, грозный сын небес? Твой взор мне наказанье». Но, страшный строгостью очес, Пришлец хранит молчанье… «О, дай, молю, твой слышать глас! Одно надежды слово! Идет неотразимый час! Событие готово!» — «Вы лик во храме чтили мой; И в том изображенье Моя десница над тобой Простерта во спасенье». «Ах! Что ж Могущий повелел?» — «Надейся и страшися». — «Увы! какой нас ждет удел? Что жребий их?» — «Молися». И, руки положив крестом На грудь изнеможенну, Пред неиспытанным Творцом Молитву сокрушенну Умолкший пролиял в слезах; И тяжко грудь дышала, И в призывающих очах Вся скорбь души сияла… Вдруг начал тмиться неба свод — Мрачнее и мрачнее; За тучей грозною ползет Другая вслед грознее; И страшно сшиблись над главой; И небо заклубилось; И вдруг… повсюду с черной мглой Молчанье воцарилось… И близок час полночи был… И ризою святою Угодник спящих дев накрыл, Отступника — десною. И, устремленны на восток, Горели старца очи… И вдруг, сквозь сон и мрак глубок, В пучине черной ночи, Завыл протяжно вещий бой — Окрестность с ним завыла; Вдруг… страшной молния струей Свод неба раздвоила, По тучам вихорь пробежал, И с сильным грома треском Ревущей буре бес предстал, Одеян адским блеском. И змеи в пламенных власах — Клубясь, шипят и свищут; И радость злобная в очах — Кругом, сверкая, рыщут; И тяжкой цепью он гремел — Увлечь добычу льстился; Но старца грозного узрел — Утихнул и смирился; И вмиг гордыни блеск угас; И, смутен, вопрошает: «Что, мощный враг, тебя в сей час К сим падшим призывает?» «Я зрел мольбу их пред собой». — «Они мое стяжанье». — «Перед Небесным Судией Всесильно покаянье». — «И час суда Его притек: Их жребий совершися». — «Еще ко благости не рек Он в гневе: удалися!» — «Он прав — и я владыка им». — «Он благ — я их хранитель». — «Исчезни! ад неотразим». — «Ответствуй, Искупитель!» И гром с востока полетел; И бездну туч трикраты[19] Рассек браздами ярких стрел Перун огнекрылатый; И небо с края в край зажглось И застонало в страхе; И дрогнула земная ось… И, воющий во прахе, Творца грядуща слышит бес; И молится хранитель… И стал на высоте небес Средь молний ангел-мститель. «Гряду! и вечный Божий суд Несет моя десница! Мне казнь и благость предтекут… Во прах, чадоубийца!» О всемогущество словес! Уже отступник тленье; Потух последний свет очес; В костях оцепененье; И лик кончиной искажен; И сердце охладело; И от сомкнувшихся устен Дыханье отлетело. «И праху обладатель ад, И гробу отверженье, Доколь на погубленных чад Не снидет искупленье. И чадам непробудный сон; И тот, кто чист душою, Кто, их не зревши, распален Одной из них красою, Придет, житейское презрев, В забвенну их обитель; Есть обреченный спящих дев От неба искупитель. И будут спать: и к ним века В полете не коснутся; И пройдет тления рука Их мимо; и проснутся С неизменившейся красой Для жизни обновленной; И низойдет тогда покой К могиле искупленной; И будет мир в его костях; И претворенный в радость, Творца постигнув в небесах, Речет: Господь есть благость!..» Уж вестник утра в высоте; И слышен громкий петел[20]; И день в воздушной красоте Летит, как радость светел… Узрели дев, объятых сном, И старца труп узрели; И мертвый страшен был лицом, Глаза, не зря, смотрели; Как будто, страждущ, прижимал Он к хладным персям руки, И на устах его роптал, Казалось, голос муки. И спящих лик покоен был: Невидимо крылами Их тихий ангел облачил; И райскими мечтами Чудесный был исполнен сон; И сладким их дыханьем Окрест был воздух растворен, Как роз благоуханьем; И расцветали их уста Улыбкою прелестной, И их являлась красота В спокойствии небесной. Но вот — уж гроб одет парчой; Отверзлася могила; И слышен колокола вой; И теплятся кадила; Идут и стар и млад во храм; Подъемлется рыданье; Дают бесчувственным устам Последнее лобзанье; И грянул в гроб ужасный млат; И взят уж гроб землею; И лик воспел: «Усопший брат, Навеки мир с тобою!» И вот — и стар и млад пошли Обратно в дом печали; Но вдруг пред ними из земли Вкруг дома грозно встали Гранитны стены — верх зубчат, Бока одеты лесом, — И, сгрянувшись, затворы врат Задвинулись утесом. И вспять погнал пришельцев страх; Бегут, не озираясь; «Небесный гнев на сих стенах!» — Вещают, содрогаясь. И стала та страна с тех пор Добычей запустенья; Поля покрыл дремучий бор; Рассыпались селенья. И человечий глас умолк — Лишь филин на утесе И в ночь осенню гладный волк Там воют в черном лесе; Лишь дико меж седых брегов, Спираема корнями Изрытых бурею дубов, Река клубит волнами. Где древле окружала храм Отшельников обитель, Там грозно свищет по стенам Змея, развалин житель; И гимн по сводам не гремит — Лишь веющий порою Пустынный ветер шевелит В развалинах травою; Лишь, отторгаяся от стен, Катятся камни с шумом, И гул, на время пробужден, Шумит в лесу угрюмом. И на туманистом холме Могильный зрится камень; Над ним всегда в полночной тьме Сияет бледный пламень. И крест поверженный обвит Листами повилики: На нем угрюмый вран сидит, Могилы сторож дикий. И все как мертвое окрест: Ни лист не шевелится, Ни зверь близ сих не пройдет мест, Ни птица не промчится. Но полночь лишь сойдет с небес — Вран черный встрепенется, Зашепчет пробужденный лес, Могила потрясется; И видима бродяща тень Тогда в пустыне ночи: Как бледный на тумане день, Ее сияют очи; То взор возводит к небесам, То, с видом тяжкой муки, К непроницаемым стенам, Моля, подъемлет руки. И в недре неприступных стен Молчание могилы; Окрест их, мглою покровен, Седеет лес унылый: Там ветер не шумит в листах, Не слышно вод журчанья, Ни благовония в цветах, Ни в травке нет дыханья. И девы спят — их сон глубок; И жребий искупленья, Безвестно, близок иль далек; И нет им пробужденья. Но в час, когда поля заснут И мглой земля одета (Между торжественных минут Полночи и рассвета), Одна из спящих восстает — И, странник одинокий, Свой срочный начинает ход Кругом стены высокой; И смотрит в даль, и ждет с тоской: «Приди, приди, Спаситель!» Но даль покрыта черной мглой… Нейдет, нейдет спаситель! Когда ж исполнится луна, Чреда приходит смены; В урочный час пробуждена, Одна идет на стены, Другая к ней со стен идет, Встречается и руку, Вздохнув, пришелице дает На долгую разлуку; Потом к почиющим сестрам, Задумчива, отходит, А та печально по стенам Одна до смены бродит. И скоро ль? Долго ль?.. Как узнать? Где вестник искупленья? Где тот, кто властен побеждать Все ковы обольщенья, К прелестной прилеплен мечте? Кто мог бы, чист душою, Небесной верен красоте, Непобедим земною, Все предстоящее презреть И с верою смиренной, Надежды полон, в даль лететь К награде сокровенной?.. Du mußt glauben, du mußt wagen, Denn die Götter leih’n kein Pfand: Nur ein Wunder kann dich tragen In das schöne Wunderland.

Schiller[21]

ДМИТРИЮ НИКОЛАЕВИЧУ БЛУДОВУ

Вадим. Баллада вторая Вот повести моей конец — И другу посвященье; Певцу ж смиренному венец Будь дружбы одобренье. Вадим мой рос в твоих глазах; Твой вкус был мне учитель; В моих запутанных стихах, Как тайный вождь-хранитель, Он путь мне к цели проложил. Но в пользу ли услуга? Не знаю… Дев я разбудил, Не усыпить бы друга. * * * В Великом Новграде Вадим Пленял всех красотою, И дерзким мужеством своим, И сердца простотою. Его утеха — по лесам Скитаться за зверями; Ужасный вепрям и волкам Разящими стрелами, В осенний хлад и летний зной Он с верным псом на ловле; Ему постелей — мох лесной, А свод небесный — кровлей. Уже двадцатая весна Вадимова настала; И, чувства тайного полна, Душа в нем унывала. «Чего искать? В каких странах? К чему стремить желанье?» Но все — и тишина в лесах, И быстрых вод журчанье, И дня меняющийся вид На облаке небесном, Все, все Вадиму говорит О чем-то неизвестном. Однажды, ловлей утомлен, Близ Волхова на бреге Он погрузился в легкий сон… Струи в свободном беге Шумели, по корням древес С плесканьем разливаясь; Душой весны был полон лес; Листочки, развиваясь, Дышали жизнью молодой; Все благовонно было… И солнце с тверди голубой К холмам уж нисходило. И к утру видит сон Вадим: Одеян ризой белой, Предстал чудесный муж пред ним — Во взоре луч веселый, Лик важный светел, стан высок, На сединах блистанье, В руке серебряный звонок, На персях крест в сиянье; Он шел, как будто бы летел, И, осенив перстами, Благовестящими воззрел На юношу очами. «Вадим, желанное вдали; Верь небу; жди смиренно; Все изменяет на земли, А небо неизменно; Стремись, я провожатый твой!» Сказал — и в то ж мгновенье В дали явилось голубой Прелестное виденье: Младая дева, лик закрыт Завесою туманной, И на главе ее лежит Венок благоуханный. Вздыхая жалобно, рукой Манило привиденье Идти Вадима за собой… И юноша в смятенье К ней, сердцем вспыхнув, полетел… Но вдруг… призрак сокрылся, Вдали звонок один гремел, И бледный луч светился; И вместе с девою пропал Старик в одежде белой… Вадим проснулся: день сиял, А в вышине… звенело. Он смотрит вдаль на светлый юг: Там ясно все и чисто; Оттоль через обширный луг Струею серебристой Катился Волхов; небеса Сливались там с землею; Туда, за холмы, за леса, Мчал облака толпою Летучий, вешний ветерок… Смятенный, в ожиданье, Он смотрит, слушает… звонок Умолк — и всё в молчанье. Три сряду утра тот же сон; Душа его в волненье. «О, что же ты, — взывает он, — Прекрасное явленье? Куда зовешь, волшебный глас? Кто ты, пришлец священный? Ах! где она? Увижу ль вас? И сердцу откровенный Предел откроется ль очам?» Но тщетно он очами Летит к далеким небесам… Туман под небесами. И целый мир его мечтой Пред ним одушевился. Восток ли свежею красой Денницы золотился — Ему являлся там покров На образе прелестном. Дышал ли запахом цветов — В нем скорбь о неизвестном, Стремленье в даль, любви тоска, Томление разлуки; И в каждом шуме ветерка Звонка призывны звуки. И он, не властный победить Могущего стремленья, К отцу и к матери просить Идет благословенья. «Куда (печальная, в слезах, Сказала матерь сыну)? В чужих испытывать странах Неверную судьбину? Постой; на родине твоей Дом отчий безопасный; Здесь сладостна любовь друзей; Здесь девицы прекрасны». «Увы! желанного здесь нет; Спокой себя, родная; Меня от вас в далекий свет Ведет рука святая. И не задремлет ни на час Хранитель постоянный. Но где он? Чей я слышал глас? Кто вождь сей безымянный? Куда ведет? Какой стезей? Не знаю — и напрасен В незнанье страх… жив спутник мой; Путь веры безопасен». Надев на сына крест златой, Ответствует родная: «Прости, да будет над тобой Его любовь святая!» Снимает со стены отец Свои доспехи ратны: «Прости, вот меч мой кладенец, Мой щит и шлем булатный». Сын в землю матери, отцу; Целует образ; плачет; Конь борзый подведен к крыльцу; Он сел — он крикнул — скачет… И пыльный по дороге след Поднял конь быстроногий; Но вот уже и следу нет; И пыль слилась с дорогой… Вздохнул отец; со вздохом мать Пошла в свою светлицу; Ей долго ночь в слезах встречать, В слезах встречать денницу; Перед Владычицей зажгла С молитвою лампаду; Чтобы ему покров была, Чтоб ей дала отраду. Вот на распутии Вадим. Весь мир неизмеримый Ему открыт; за ним, пред ним Поля необозримы; В чужбине он; в желанный край Неведома дорога. «Что ж медлишь? Верь — не выбирай; Вперед, во имя Бога; Куда и как привесть меня, То вождь мой знает боле». Так он подумал — и коня Пустил бежать по воле. И добрый конь как будто сам Свою дорогу знает; Он все на юг; он по полям Путь новый пробивает; Поток ли встретит — и в поток; Лишь только пена прыщет. Ко рву ль примчится — разом скок, Лишь только воздух свищет. Заглох ли лес — с ним широка Дорога в чаще леса; Утес ли крут — он седока Стрелой на круть утеса. Бегут за днями дни; Вадим Все дале; конь послушный Не устает; и всюду им В пути прием радушный: Ко граду ль случай заведет, К селу ль, к лачужке ль дымной — Везде пришельцу у ворот Привет гостеприимный; Везде заботливо дают Хлеб-соль на подкрепленье, На темну ночь святой приют, На путь благословенье. Когда ж застигнет мрак ночной В лесу иль в поле чистом — Наш витязь, щит под головой, Спит на ковре росистом Благоуханной муравы; Над ним катясь, сияют Ночные звезды; вкруг главы Младые сны летают; И конь, не дремля, сторожит; И к стороне той, мнится, И зверь опасный не бежит И змей приползть боится. И дни бегут — весна прошла, И соловьи отпели, И липа в рощах зацвела, И нивы пожелтели. Вадим все дале; уж пред ним Широкий Днепр сияет; Он едет берегом крутым, И взор его летает С высот по злачным берегам: Здесь видит луг цветущий, Там златоверхий город, там Близ вод рыбачьи кущи. Однажды — вечер знойный рдел На небе; лес дремучий Сквозь пламень зарева синел, И громовые тучи, Вслед за багровою луной, С востока поднимались, И яркой молнии змеей В их недре извивались — Вадим въезжает в темный лес; Там все в тени молчало; Лишь трепетание древес Грозу предвозвещало. И дичь являлася кругом; Чуть небеса сквозь сени Светили гаснущим лучом; И дерева, как тени, Мелькали в бездне темноты С разверзтыми ветвями. Вадим вперед — хрустят кусты Под конскими ногами; Везде плетень из сучьев им Дорогу задвигает… Но их мечом крушит Вадим, Конь грудью разрывает. И едет он уж целый час; Вдруг — жалобные крики; То нежный и молящий глас, То яростный и дикий. Зажглась в нем кровь; на вопли он Сквозь чащу ветвей рвется; Конь пышет, лес трещит, и стон Все ближе раздается; И вдруг под ним в дичи глухой, Как будто из тумана, Чуть освещенная луной, Открылася поляна. И что ж у витязя в глазах? Шумя между кустами, С медвежьей кожей на плечах, С дубиной за плечами, Огромный великан бежит И на руках могучих Красавицу младую мчит; Она, в слезах горючих, То силится бороться с ним, То скорбно вопит к Богу… «Стой!» — крикнул хищнику Вадим И заслонил дорогу. Ни слова тот на грозну речь; Как бешеный отпрянул, Сорвал дубину с крепких плеч, Взмахнул, в Вадима грянул, И очи вспыхнули, как жар… Конь легкий отшатнулся, В корнистый дуб пришел удар, И дуб, треща, погнулся; Вадим всей силою меча Ударил в исполина — Рука отпала от плеча, И в прах легла дубина. И хищник, рухнув, захрипел Под конскими ногами; Рванулся встать; оцепенел И стих, грозя очами; И смерть молчаньем заперла Уста, вопить отверзты; И, роя землю, замерла Рука, разинув персты. Спешит к похищенной Вадим; Она как лист дрожала И, севши на коня за ним, В слезах к нему припала. «Скажи мне, девица, кто ты? Кто буйный оскорбитель Твоей девичьей красоты? И где твоя обитель?» — «Князь киевский родитель мой; Град Киев недалеко; Проедем скоро лес густой, Увидим брег высокий: Под брегом тем кипят, шумят В скалах струи Днепровы, На бреге том и Киев-град, Озолоченны кровы; Я там дни мирные вела, Не знаяся с кручиной, И в старости отцу была Утехою единой. Не в добрый час литовский князь, Враг церкви православной, Меня узрел и, распалясь Душою зверонравной, Послал к нам в Киев-град гонца, Чтоб, тайною рукою Меня похитив у отца, Умчал в Литву с собою. Он скрылся на Днепре-реке В лесном уединенье, От Киева невдалеке; О дерзком замышленье Никто и сонный не мечтал; Губитель не встречался В лесу ни с кем; как волк, он ждал Добычи — и дождался. Я нынче раннею порой В луг вышла, полевые Сбирать цветки; пошли со мной Подружки молодые. Мы росу брали на цветах, Росою умывались, И рвали ягоды в кустах, И громко окликались. Уж солнце жгло с полунебес; Я шла одна; кустами Вилась дорожка; темный лес Чернел перед глазами. Вдруг шум… смотрю… злодей за мной; Страх подкосил мне ноги; Он сильною меня рукой Схватил — и в лес с дороги. Ах! что б в удел досталось мне, Что было бы со мною, Когда б не ты? В чужой стране Изныла б сиротою. От милых ближних вдалеке Живет ли сердцу радость? И в безутешной бы тоске Моя увяла младость; И с горем дряхлый мой отец Повлекся бы ко гробу… Но слабость защитил Творец, Сразил Всевышний злобу». Меж тем с поляны в гущину Въезжает витязь; тучи, Толпясь, заволокли луну. Стал душен лес дремучий… Гроза сбиралась; меж листов Дождь крупный пробивался, И шум тяжелых облаков С их ропотом мешался… Вдруг вихорь набежал на лес И взрыл дерев вершины, И загорелися небес Кипящие пучины. И все взревело… дождь рекой; Гром страшный, треск за треском; И шум воды, и вихря вой; И поминутным блеском Воспламеняющийся лес; И встречу, справа, слева Ряды валящихся древес; Конь рвется; в страхе дева; И, заслонив ее щитом, Вадим смятенный ищет, Где б приютиться… но кругом Все дичь, и буря свищет. И вдруг уж нет дороги им; Стена из камней мшистых; Гром мчался по бокам крутым; В расселинах лесистых Спираясь, вихорь бушевал, И молнии горели, И в бездне бури груды скал Сверкали и гремели. Вадим назад… но вдруг удар! Ель, треснув, запылала; По ветвям пробежал пожар, Окрестность заблистала. И в зареве открылась им Пещера под скалою. Спешит к убежищу Вадим; Заботливой рукою Он снял сопутницу с коня, Сложил с рамен кольчугу, Зажег костер и близ огня, Взяв на руки подругу, На броню сел. Дымясь, сверкал В костре огонь трескучий; Поверх пещеры гром летал, И бунтовали тучи. И прислонив к груди своей Вадим княжну младую Из золотых ее кудрей Жал влагу дождевую; И, к персям девственным уста Прижав, их грел дыханьем; И в них вливалась теплота; И с тихим трепетаньем Они касалися устам; И девица молчала; И, к юноши прильнув плечам, Рука ее пылала. Лазурны очи опустя, В объятиях Вадима Она, как тихое дитя, Лежала недвижима; И что с невинною душой Сбылось — не постигала; Лишь сердце билось, и порой, Вся вспыхнув, трепетала; Лишь пламень гаснущий сиял Сквозь тень ресниц склоненных, И вздох невольный вылетал Из уст воспламененных. А витязь?.. Что с его душой?.. Увы! сих взоров сладость, Сих чистых, под его рукой Горящих персей младость, И мягкий шелк кудрей густых, По раменам разлитых, И свежий блеск ланит младых, И уст полуоткрытых Палящий жар, и тихий глас, И милое смятенье, И ночи таинственный час, И вкруг уединенье — Всё чувства разжигало в нем… О власть очарованья! Уже, исполнены огнем Кипящего лобзанья, На девственных ее устах Его уста горели И жарче розы на щеках Дрожащей девы рдели; И всё… но вдруг смутился он, И в радостном волненье Затрепетал… знакомый звон Раздался в отдаленье. И долго, жалобно звенел Он в бездне поднебесной; И кто-то, чудилось, летел, Незримый, но известный; И взор, исполненный тоской, Мелькал сквозь покрывало; И под воздушной пеленой Печальное вздыхало… Но вдруг сильней потрясся лес, И небо зашумело… Вадим взглянул — призрак исчез; А в вышине… звенело. И вслед за милою мечтой Душа его стремится; Уже, подернувшись золой, Едва-едва курится В костре огонь; на небесах Нет туч, не слышно рева; Небрежно на его руках, Припав к ним грудью, дева Младенческий вкушает сон И тихо, тихо дышит; И близок уж рассвет; а он Не видит и не слышит. Стал веять свежий ветерок, Взошла звезда денницы, И обагрянился восток, И пробудились птицы; Копытом топнув, конь заржал; Вадим очнулся — ясно Все было вкруг; но сон смыкал Глаза княжны прекрасной; К ней тихо прикоснулся он; Вздохнув, она одела Власами грудь сквозь тонкий сон, Взглянула — покраснела. И витязь в шлеме и броне Из-под скалы с княжною Выходит. Солнце в вышине Горело; под горою, Сияя, пену расстилал По камням Днепр широкий; И лес кругом благоухал; И благовест далекий Был слышен. На коня Вадим, Перекрестясь, садится; Княжна по-прежнему за ним; И конь по брегу мчится. Вдруг путь широкий меж древес: Их чаща раздалася, И в голубой дали небес, Как звездочка, зажглася Глава Печерская с крестом. Конь скачет быстрым скоком; Уж в граде он; уж пред дворцом; И видят: на высоком Крыльце великий князь стоит; В очах его кручина; Перед крыльцом народ кипит, И строится дружина. И смелых вызывает он В погоню за княжною И избавителю свой трон Сулит с ее рукою. Но топот слышен в тишине; Густая пыль клубится; И видят, с девой на коне Красивый всадник мчится. Народ отхлынул, как волна; Дружина расступилась; И на руках отца княжна При кликах очутилась. Обняв Вадима, князь сказал: «Я не нарушу слова; В тебе Господь мне сына дал Заменою родного. Я стар: будь хилых старца дней Опорой и усладой; А смелой доблести твоей Будь дочь моя наградой. Когда ж наступит мой конец, Тогда мою державу И светлый княжеский венец Наследуй в честь и славу». И громко, громко раздалось Дружины восклицанье; И зашумело, полилось По граду ликованье; Богатый пир на весь народ; Весь город изукрашен; Кипит в заздравных кружках мед, Столы трещат от брашен; Поют певцы; колокола Гудят не умолкая; И от огней потешных мгла Зарделася ночная. Веселье всем; один Вадим Не весел — мысль далёко. Сердечной думою томим, Безмолвен, одинокий, Ни песням, ни приветам он Не внемлет, равнодушный; Он ступит шаг — и слышит звон; Подымет взор — воздушный Призрак летает перед ним В знакомом покрывале; Приклонит слух — твердят: «Вадим, Не забывайся, дале!» Идет к Днепровым берегам Он тихими шагами И, смутен, взор склонил к водам… Небесная с звездами Была в них твердь отражена; Вдали, против заката, Всходила полная луна; Вадим глядит… меж злата Осыпанных луною волн Как будто бы чернеет, В зыбях ныряя, легкий челн, За ним струя белеет. Глядит Вадим… челнок плывет… Натянуто ветрило; Но без гребца весло гребет; Без кормщика кормило; Вадим к нему… К Вадиму он… Садится… челн помчало… И вдруг… как будто с юга звон; И вдруг… все замолчало… Плывет челнок; Вадим глядит; Сверкая, волны плещут; Лесистый брег назад бежит; Ночные звезды блещут. Быстрей, быстрей в реке волна; Челнок быстрей, быстрее; Светлее на небе луна; На бреге лес темнее. И дале, дале… все кругом Молчит… как великаны, Скалы нагнулись над Днепром; И, черен, сквозь туманы Глядится в реку тихий лес С утесистой стремнины; И уж луна почти небес Дошла до половины. Сидит, задумавшись, Вадим; Вдруг… что-то пролетело; И облачко луну, как дым Невидимый, одело; Луна померкла; по волнам, По тихим сеням леса, По брегу, по крутым скалам Раскинулась завеса; Шатнул ветрилом ветерок, И руль зашевелился, Ко брегу повернул челнок, Доплыл, остановился. Вадим на брег; от брега челн; Ветрило заиграло; И вдруг вдали, с зыбями волн Смешавшись, все пропало, В недоумении Вадим; Кругом скалы как тучи; Безмолвен, дик, необозрим, По камням бор дремучий С реки до брега вышины Восходит; всё в молчанье… И тускло падает луны На мглу вершин сиянье. И тихо по скалам крутым, Влекомый тайной силой, Наверх взбирается Вадим. Он смотрит — все уныло; Как трупы, сосны под травой Обрушенные тлеют; На сучьях мох висит седой; Разинувшись, чернеют Расселины дуплистых пней, И в них глазами блещет Сова, иль чешуями змей, Ворочаясь, трепещет. И, мнится, жизни в той стране От века не бывало; Как бы с созданья в мертвом сне Древа, и не смущало Их сна ничто: ни ветерка Перед денницей шепот, Ни легкий шорох мотылька, Ни вепря тяжкий топот. Уже Вадим на вышине; Вдруг бор редеет темный; Раздвинулся… и при луне Явился холм огромный. И на вершине древний храм; Блестящими крестами Увенчаны главы, к дверям Тяжелыми винтами Огромный пригвожден затвор; Вкруг храма переходы, Столбы, обрушенный забор, Растреснутые своды Трапезы, келий ряд пустых, И всюду по колени Полынь, и длинные от них По скату холма тени. Вадим подходит: невдали Могильный виден камень, Крест наклонился до земли, И легкий, бледный пламень, Как свечка, теплится над ним; И ворон, птица ночи, На нем, как призрак, недвижим Сидит, унылы очи Вперив на месяц. Вдруг, крылом Взмахнув, он пробудился, Взвился… и на небе пустом, Трикраты крикнув, скрылся. Объял Вадима тайный страх; Глядит в недоуменье — И дивное тогда в глазах Вадимовых явленье: Он видит, некто приподнял Иссохшими руками Могильный камень, бледен встал, Туманными очами Блеснул, возвел их к небесам, Как будто бы моляся, Пошел, стучаться начал в храм… Но дверь не отперлася. Вздохнув, повлекся дале он, И тихий под стопами Был слышен шум, и долго, стон Пуская, меж стенами, Между обломками столбов, Как бледный дым, мелькала Бредуща тень… вдруг меж кустов Вдали она пропала. Там, бором покровен, утес Вздымался, крут и страшен, И при луне из-за древес Являлись кровы башен. Вадим туда: уединен, На груде скал мохнатых, Над черным бором, обнесен Оградой стен зубчатых, Стоит там замок, тих, как сна Безмолвное жилище, И вся окрест его страна Угрюма, как кладбище; И башни по углам стоят, Как призраки седые, И сгромоздилися у врат Скалы сторожевые. Душа Вадимова полна Смятенным ожиданьем — И светит сумрачным луна Сквозь облако сияньем. Но вдруг… слетел с луны туман, И бор засеребрился, И замок весь, как великан, Над бором осветился; И от востока ветерок Подул передрассветный, И, чу!.. из-за стены звонок Послышался приветный. И что ж он видит? По стене, Как тень уединенна, С восточной к западной стране, Туманным облеченна Покровом, девица идет; Навстречу к ней другая; И та, приближась, подает Ей руку и, вздыхая, Путь одинокий вдоль стены На запад продолжает; Другая ж, к замку с вышины Спустившись, исчезает. И за идущею вослед Вадим летит очами; Уж, ясен, молодой рассвет Встает меж облаками; Уж загорается восток… Она все дале, дале; И тихо ранний ветерок Играет в покрывале; Идет — глаза опущены, Глава на грудь склонилась — Пришла на поворот стены; Поворотилась; скрылась. Стоит как вкопанный Вадим; Душа в нем замирает: Как будто лик свой перед ним Судьба разоблачает. Бледнее тусклая луна; Светлей восток багровый; И озаряется стена, И ярко блещут кровы; К восточной обратясь стране, Ждет витязь… вдруг вспылала В нем кровь… глядит… там на стене Идущая предстала. Идет; на темный смотрит бор; Как будто ждет в волненье; Как бы чего-то ищет взор В пустынном отдаленье… Вдруг солнце в пламени лучей На крае неба стало… И витязь в блеске перед ней! Как облак, покрывало Слетело с юного чела — Их встретилися взоры; И пала от ворот скала, И раздались их створы. Стремится на ограду он; Идет она с ограды; Сошлись… о вещий, верный сон! О час святой награды! Свершилось! все — и ранних лет Прекрасные желанья, И озаряющие свет Младой души мечтанья, И все, чего мы здесь не зрим, Что вере лишь открыто, — Все вдруг явилось перед ним, В единый образ слито! Глядят на небо, слезы льют, Восторгом слов лишенны… И вдруг из терема идут К ним девы пробужденны: Как звезды, блещут очеса; На ясных лицах радость, И искупления краса, И новой жизни младость. О сладкий воскресенья час! Им мнилось: мир рождался! Вдруг… звучно благовеста глас В тиши небес раздался. И что ж? храм Божий отворен; Там слышится моленье; Они туда: храм освещен; В кадильницах куренье; Перед угодником горит, Как в древни дни, лампада, И благодатное бежит Сияние от взгляда; И некто, светел, в алтаре Простерт перед потиром[22], И возглашается горе Хвала незримым клиром. Молясь, с подругой стал Вадим Пред царскими дверями, И вдруг… святой налой пред ним; Главы их под венцами; В руках их свечи зажжены; И кольца обручальны На персты их возложены; И слышен гимн венчальный… И вдруг… все тихо! гимн молчит; Безмолвны своды храма; Один лишь, таинствен, блестит Алтарь средь фимиама. И в сем молчанье кто-то к ним Приветный подлетает, Их кличет именем родным, Их нежно отзывает… Куда же?.. о священный вид! Могила перед ними; И в ней спокойно; дерн покрыт Цветами молодыми; И дышит ветерок окрест, Как дух бесплотный вея; И обвивает светлый крест Прекрасная лилея[23]. Они упали ниц в слезах; Их сердце вести ждало, И трепетом священный прах Могилы вопрошало… И было все для них ответ: И холм помолоделый, И луга обновленный цвет, И бег реки веселый, И воскрешенны древеса С вершинами живыми, И, как бессмертье, небеса Спокойные над ними… Промчались веки вслед векам… Где замок? где обитель? Где чудом освященный храм?.. Все скрылось… лишь, хранитель Давно минувшего, живет На прахе их преданье. Есть место… там игривых вод Пленительно сверканье; Там вечно зелен пышный лес; Там сладок ветра шепот И с тихим говором древес Волны слиянный ропот. На месте оном — так гласит Правдивое преданье — Был пепел инокинь сокрыт: В посте и покаянье При пробе грешника-отца Они кончины ждали И примиренного Творца В молитвах прославляли… И улетела к небесам С земли их жизнь святая, Как улетает фимиам С кадил, благоухая. На месте оном — в светлый час Земли преображенья — Когда, послышав утра глас, С звездою пробужденья, Востока ангел в тишине На край небес взлетает И по туманной вышине Зарю распростирает, Когда и холм, и луг, и лес — Все оживленным зрится И пред святилищем небес, Как жертва, все дымится, — Бывают тайны чудеса, Невиданные взором: Отшельниц слышны голоса; Горе хвалебным хором Поют; сквозь занавес зари Блистает крест; слиянны Из света зрятся алтари; И, яркими венчанны Звездами, девы предстоят С молитвой их святыне, И серафимов тьмы кипят В пылающей пучине.

Стихотворения

Сельское кладбище. <emphasis>Элегия</emphasis>

Уже бледнеет день, скрываясь за горою; Шумящие стада толпятся над рекой; Усталый селянин медлительной стопою Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой. В туманном сумраке окрестность исчезает… Повсюду тишина; повсюду мертвый сон; Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает, Лишь слышится вдали рогов унылый звон[26]. Лишь дикая сова, таясь под древним сводом Той башни, сетует, внимаема луной, На возмутившего полуночным приходом Ее безмолвного владычества покой. Под кровом черных сосн и вязов наклоненных, Которые окрест, развесившись, стоят, Здесь праотцы села, в гробах уединенных Навеки затворясь, сном непробудным спят. Денницы тихий глас, дня юного дыханье, Ни крики петуха, ни звучный гул рогов, Ни ранней ласточки на кровле щебетанье — Ничто не вызовет почивших из гробов. На дымном очаге трескучий огнь, сверкая, Их в зимни вечера не будет веселить, И дети резвые, встречать их выбегая, Не будут с жадностью лобзаний их ловить. Как часто их серпы златую ниву жали И плуг их побеждал упорные поля! Как часто их секир дубравы трепетали И потом их лица кропилася земля! Пускай рабы сует их жребий унижают, Смеяся в слепоте полезным их трудам, Пускай с холодностью презрения внимают Таящимся во тьме убогого делам; На всех ярится смерть — царя, любимца славы, Всех ищет грозная… и некогда найдет; Всемощныя судьбы незыблемы уставы: И путь величия ко гробу нас ведет! А вы, наперсники фортуны ослепленны, Напрасно спящих здесь спешите презирать За то, что гробы их непышны и забвенны, Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать. Вотще над мертвыми, истлевшими костями Трофеи зиждутся, надгробия блестят, Вотще глас почестей гремит перед гробами — Угасший пепел наш они не воспалят. Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою И невозвратную добычу возвратит? Не слаще мертвых сон под мраморной доскою; Надменный мавзолей лишь персть их бременит. Ах! может быть, под сей могилою таится Прах сердца нежного, умевшего любить, И гробожитель-червь в сухой главе гнездится, Рожденной быть в венце иль мыслями парить! Но просвещенья храм, воздвигнутый веками, Угрюмою судьбой для них был затворен, Их рок обременил убожества цепями, Их гений строгою нуждою умерщвлен. Как часто редкий перл, волнами сокровенный, В бездонной пропасти сияет красотой; Как часто лилия цветет уединенно, В пустынном воздухе теряя запах свой. Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный[27], Защитник сограждан, тиранства смелый враг; Иль кровию граждан Кромвель[28] необагренный, Или Мильтон[29] немой, без славы скрытый в прах. Отечество хранить державною рукою, Сражаться с бурей бед, фортуну презирать, Дары обилия на смертных лить рекою, В слезах признательных дела свои читать — Того им не дал рок; но вместе преступленьям Он с доблестями их круг тесный положил; Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям И быть жестокими к страдальцам запретил; Таить в душе своей глас совести и чести, Румянец робкия стыдливости терять И, раболепствуя, на жертвенниках лести Дары небесных муз гордыне посвящать. Скрываясь от мирских погибельных смятений, Без страха и надежд, в долине жизни сей, Не зная горести, не зная наслаждений, Они беспечно шли тропинкою своей. И здесь спокойно спят под сенью гробовою — И скромный памятник, в приюте сосн густых, С непышной надписью и резьбою простою, Прохожего зовет вздохнуть над прахом их. Любовь на камне сем их память сохранила, Их лета, имена потщившись начертать; Окрест библейскую мораль изобразила, По коей мы должны учиться умирать. И кто с сей жизнию без горя расставался? Кто прах свой по себе забвенью предавал? Кто в час последний свой сим миром не пленялся И взора томного назад не обращал? Ах! нежная душа, природу покидая, Надеется друзьям оставить пламень свой; И взоры тусклые, навеки угасая, Еще стремятся к ним с последнею слезой; Их сердце милый глас в могиле нашей слышит; Наш камень гробовой для них одушевлен; Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит, Еще огнем любви для них воспламенен. А ты, почивших друг, певец уединенный, И твой ударит час, последний, роковой; И к гробу твоему, мечтой сопровожденный, Чувствительный придет услышать жребий твой. Быть может, селянин с почтенной сединою Так будет о тебе пришельцу говорить: «Он часто по утрам встречался здесь со мною, Когда спешил на холм зарю предупредить. Там в полдень он сидел под дремлющею ивой, Поднявшей из земли косматый корень свой; Там часто, в горести беспечной, молчаливой, Лежал, задумавшись, над светлою рекой; Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, — Когда мы с поля шли и в роще соловей Свистал вечерню песнь, — он томными очами Уныло следовал за тихою зарей. Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной, Он часто уходил в дубраву слезы лить, Как странник, родины, друзей, всего лишенный, Которому ничем души не усладить. Взошла заря — но он с зарею не являлся, Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил; Опять заря взошла — нигде он не встречался; Мой взор его искал — искал — не находил. Наутро пение мы слышим гробовое… Несчастного несут в могилу положить. Приблизься, прочитай надгробие простое, Чтоб память доброго слезой благословить». Здесь пепел юноши безвременно сокрыли, Что слава, счастие, не знал он в мире сем. Но музы от него лица не отвратили, И меланхолии, печать была на нем. Он кроток сердцем был, чувствителен душою — Чувствительным Творец награду положил. Дарил несчастных он — чем только мог — слезою; В награду от Творца он друга получил. Прохожий, помолись над этою могилой; Он в ней нашел приют от всех земных тревог; Здесь все оставил он, что в нем греховно было, С надеждою, что жив его Спаситель-Бог.

Вечер. <emphasis>Элегия</emphasis>

Ручей, виющийся по светлому песку, Как тихая твоя гармония приятна! С каким сверканием катишься ты в реку! Приди, о муза благодатна, В венке из юных роз, с цевницею златой; Склонись задумчиво на пенистые воды И, звуки оживив, туманный вечер пой На лоне дремлющей природы. Как солнца за горой пленителен закат, — Когда поля в тени, а рощи отдаленны И в зеркале воды колеблющийся град Багряным блеском озаренны; Когда с холмов златых стада бегут к реке И рева гул гремит звучнее над водами; И, сети склав, рыбак на легком челноке Плывет у брега меж кустами; Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам, И веслами струи согласно рассекают; И, плуги обратив, по глыбистым браздам С полей оратаи[30] съезжают… Уж вечер… облаков померкнули края, Последний луч зари на башнях умирает; Последняя в реке блестящая струя С потухшим небом угасает. Все тихо: рощи спят; в окрестности покой; Простершись на траве под ивой наклоненной, Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой, Поток, кустами осененный. Как слит с прохладою растений фимиам! Как сладко в тишине у брега струй плесканье! Как тихо веянье зефира по водам И гибкой ивы трепетанье! Чуть слышно над ручьем колышется тростник; Глас петела вдали уснувши будит селы; В траве коростеля я слышу дикий крик, В лесу стенанье филомелы[31]… Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч? Восточных облаков хребты воспламенились; Осыпан искрами во тьме журчащий ключ; В реке дубравы отразились. Луны ущербный лик встает из-за холмов… О тихое небес задумчивых светило, Как зыблется твой блеск на сумраке лесов! Как бледно брег ты озлатило! Сижу задумавшись; в душе моей мечты; К протекшим временам лечу воспоминаньем… О дней моих весна, как быстро скрылась ты С твоим блаженством и страданьем! Где вы, мои друзья, вы, спутники мои? Ужели никогда не зреть соединенья? Ужель иссякнули всех радостей струи? О вы, погибши наслажденья! О братья! о друзья! где наш священный круг? Где песни пламенны и музам и свободе? Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг? Где клятвы, данные природе, Хранить с огнем души нетленность братских уз? И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою, Лишенный спутников, влача сомнений груз, Разочарованный душою, Тащиться осужден до бездны гробовой?.. Один — минутный цвет — почил, и непробудно, И гроб безвременный любовь кропит слезой. Другой… о небо правосудно!.. А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть? Ужель красавиц взор, иль почестей исканье, Иль суетная честь приятным в свете слыть Загладят в сердце вспоминанье О радостях души, о счастье юных дней, И дружбе, и любви, и музам посвященных? Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей, Но в сердце любит незабвенных… Мне рок судил: брести неведомой стезей, Быть другом мирных сел, любить красы природы, Дышать под сумраком дубравной тишиной И, взор склонив на пенны воды, Творца, друзей, любовь и счастье воспевать. О песни, чистый плод невинности сердечной! Блажен, кому дано цевницей оживлять Часы сей жизни скоротечной! Кто, в тихий утра час, когда туманный дым Ложится по полям и холмы облачает И солнце, восходя, по рощам голубым Спокойно блеск свой разливает, Спешит, восторженный, оставя сельский кров, В дубраве упредить пернатых пробужденье И, лиру соглася с свирелью пастухов, Поет светила возрожденье! Так, петь есть мой удел… но долго ль?.. Как узнать?.. Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой Придет сюда Альпин[32] в час вечера мечтать Над тихой юноши могилой!

Певец

В тени дерев, над чистыми водами Дерновый холм вы видите ль, друзья? Чуть слышно там плескает в брег струя; Чуть ветерок там дышит меж листами; На ветвях лира и венец… Увы! друзья, сей холм — могила; Здесь прах певца земля сокрыла; Бедный певец! Он сердцем прост, он нежен был душою — Но в мире он минутный странник был; Едва расцвел — и жизнь уж разлюбил И ждал конца с волненьем и тоскою; И рано встретил он конец, Заснул желанным сном могилы… Твой век был миг, но миг унылый, Бедный певец! Он дружбу пел, дав другу нежну руку, — Но верный друг во цвете лет угас; Он пел любовь — но был печален глас; Увы! он знал любви одну лишь муку; Теперь всему, всему конец; Твоя душа покой вкусила; Ты спишь; тиха твоя могила, Бедный певец! Здесь, у ручья, вечернею порою Прощальну песнь он заунывно пел: «О красный мир, где я вотще расцвел; Прости навек; с обманутой душою Я счастья ждал — мечтам конец; Погибло все, умолкни, лира; Скорей, скорей в обитель мира, Бедный певец! Что жизнь, когда в ней нет очарованья? Блаженство знать, к нему лететь душой, Но пропасть зреть меж ним и меж собой; Желать всяк час и трепетать желанья… О пристань горестных сердец, Могила, верный путь к покою, Когда же будет взят тобою Бедный певец?» И нет певца… его не слышно лиры… Его следы исчезли в сих местах; И скорбно все в долине, на холмах; И все молчит… лишь тихие зефиры, Колебля вянущий венец, Порою веют над могилой, И лира вторит им уныло: Бедный певец!

Светлане

Хочешь видеть жребий свой В зеркале, Светлана? Ты спросись с своей душой! Скажет без обмана, Что тебе здесь суждено! Нам душа — зерцало! Все в ней, все заключено, Что нам обещало Провиденье в жизни сей! Милый друг, в душе твоей, Непорочной, ясной, С восхищеньем вижу я, Что сходна судьба твоя С сей душой прекрасной! Непорочность — спутник твой И веселость — гений Всюду будут пред тобой С чашей наслаждений. Лишь тому, в ком чувства нет, Путь земной ужасен! Счастье в нас, и Божий свет Нами лишь прекрасен. Милый друг, спокойна будь, Безопасен твой здесь путь: Сердце твой хранитель! Все судьбою в нем дано: Будет здесь тебе оно К счастью предводитель!

Голос с того света

Не узнавай, куда я путь склонила, В какой предел из мира перешла… О друг, я все земное совершила; Я на земле любила и жила. Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья? Без страха верь; обмана сердцу нет; Сбылося все; я в стороне свиданья; И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет. Друг, на земле великое не тщетно; Будь тверд, а здесь тебе не изменят; О милый, здесь не будет безответно Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд. Не унывай: минувшее с тобою; Незрима я, но в мире мы одном; Будь верен мне прекрасною душою; Сверши один начатое вдвоем.

Деревенский сторож в полночь

Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас! Как все молчит!.. В полночной глубине Окрестность вся как будто притаилась; Нет шороха в кустах; тиха дорога; В пустой дали не простучит телега, Не скрипнет дверь; дыханье не провеет, И коростель замолк в траве болотной. Все, все теперь под занавесом спит; И легкою ль, неслышною стопою Прокрался здесь бесплотный дух… не знаю. Но чу… там пруд шумит; перебираясь По мельничным колесам неподвижным, Сонливою струей бежит вода; И ласточка тайком ползет по бревнам Под кровлю; и сова перелетела По небу тихому от колокольни; И в высоте, фонарь ночной, луна Висит меж облаков и светит ясно, И звездочки в дали небесной брезжут.. Не так же ли, когда осенней ночью, Измокнувший, усталый от дороги, Придешь домой, еще не видишь кровель, А огонек уж там и тут сверкает?.. Но что ж во мне так сердце разгорелось? Что на душе так радостно и смутно? Как будто в ней по родине тоска! Я плачу… но о чем? И сам не знаю! Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас! Пускай темно на высоте; Сияют звезды в темноте. То свет родимой стороны; Про нас они там зажжены. Куда идти мне? В нижнюю деревню, Через кладбище?.. Дверь отворена. Подумаешь, что в полночь из могил Покойники выходят навестить Свое село, проведать, все ли там, Как было в старину. До сей поры, Мне помнится, еще ни одного Не встретил я. Не прокричать ли: полночь! Покойникам?.. Нет, лучше по гробам Пройду я молча, есть у них на башне Свои часы. К тому же… как узнать! Прошла ль уже их полночь или нет? Быть может, что теперь лишь только тьма Сгущается в могилах… ночь долга; Быть может также, что струя рассвета Уже мелькнула и для них… кто знает? Как смирно здесь! знать, мертвые покойны? Дай бог!.. Но мне чего-то страшно стало. Не все здесь умерло: я слышу, ходит На башне маятник… ты скажешь, бьется Пульс времени в его глубоком сне. И холодом с вершины дует полночь; В лугу ее дыханье бродит, тихо Соломою на кровлях шевелит И пробирается сквозь тын со свистом, И сыростью от стен церковных пашет — Окончины трясутся, и порой Скрипит, качаясь, крест — здесь подувает Оно в открытую могилу… Бедный Фриц! И для тебя готовят уж постелю, И каменный покров лежит при ней, И на нее огни отчизны светят. Как быть! а всем одно, всех на пути Застигнет сон… что ж нужды! все мы будем На милой родине; кто на кладбище Нашел постель — в час добрый; ведь могила Последний на земле ночлег; когда же Проглянет день и мы, проснувшись, выйдем На новый свет, тогда пути и часу Не будет нам с ночлега до отчизны. Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас! Сияют звезды с вышины, То свет родимой стороны: Туда через могилу путь; В могиле ж… только отдохнуть. Где был я? где теперь? Иду деревней; Прошел через кладбище… Все покойно И здесь и там… И что ж деревня в полночь? Не тихое ль кладбище? Разве там, Равно как здесь, не спят, не отдыхают От долгия усталости житейской, От скорби, радости, под властью Бога, Здесь в хижине, а там в сырой земле, До ясного, небесного рассвета? А он уж недалёко… Как бы ночь Ни длилася и неба ни темнила, А все рассвета нам не миновать. Деревню раз, другой я обойду — И петухи начнут мне откликаться, И воздух утренний начнет в лицо Мне дуть; проснется день в бору, отдернет Небесный занавес, и утро тихой Струей прольется в сумрак; наконец Посмотришь: холм, и дол, и лес сияют; Все встрепенулося; там ставень вскрылся, Там отворилась дверь; и все очнулось, И всюду жизнь свободная взыграла. Ах! Царь Небесный, что за праздник будет, Когда последняя промчится ночь! Когда все звезды, малые, большие, И месяц, и заря, и солнце вдруг В небесном пламени растают, свет До самой глубины могил прольется, И скажут матери младенцам: утро! И всё от сна пробудится; там дверь Тяжелая отворится, там ставень; И выглянут усопшие оттуда!.. О, сколько бед забыто в тихом сне! И сколько ран глубоких в самом сердце Исцелено! Встают, здоровы, ясны; Пьют воздух жизни; он вливает крепость Им в душу… Но когда ж тому случиться? Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас! Еще лежит на небе тень; Еще далеко светлый день; Но жив Господь, Он знает срок: Он вышлет утро на восток.

Тленность

Внук Послушай, дедушка, мне каждый раз, Когда взгляну на этот замок Ретлер, Приходит в мысль: что, если то ж случится И с нашей хижинкой?.. Как страшно там! Ты скажешь: смерть сидит на этих камнях. А домик наш?.. Взгляни: как будто церковь, Светлеет на холме, и окна блещут. Скажи ж, как может быть, чтобы и с ним Случилось то ж, что с этим старым замком? Дедушка Как может быть?.. Ах! друг мой, это будет. Всему черед: за молодостью вслед Тащится старость: все идет к концу И ни на миг не постоит. Ты слышишь: Без умолку шумит вода; ты видишь: На небесах сияют звезды; можно Подумать, что они ни с места… нет! Все движется, приходит и уходит. Дивись, как хочешь, друг, а это так. Ты молод; я был также молод прежде, Теперь уж все иное… старость, старость! И что ж? Куда бы я ни шел — на пашню, В деревню, в Базель — все иду к кладбищу! Я не тужу… и ты, как я, созреешь. Тогда посмотришь, где я?.. Нет меня! Уж вкруг моей могилы бродят козы; А домик, между тем, дряхлей, дряхлей; И дождь его сечет, и зной палит, И тихомолком червь буравит стены, И в кровлю течь, и в щели свищет ветер… А там и ты закрыл глаза; детей Сменили внуки; то чини, другое; А там и нечего чинить… все сгнило! А поглядишь: лет тысяча прошло — Деревня вся в могиле; где стояла Когда-то церковь, там соха гуляет. Внук Ты шутишь: быть не может! Дедушка Будет, будет! Дивись, как хочешь, друг; а это так! Вот Базель наш… сказать, прекрасный город! Домов не счесть — иной огромней церкви; Церквей же боле, чем в иной деревне Домов; все улицы кипят народом; И сколько ж добрых там людей!.. Но что же? Как многих нет, которых я, бывало, Встречал там… где они? Лежат давно За церковью и спят глубоким сном. Но только ль, друг? Ударит час — и Базель Сойдет в могилу; кое-где, как кости, Выглядывать здесь будут из земли: Там башня, там стена, там свод упадший На них же, по местам, береза, куст, И мох седой, и в нем на гнездах цапли… Жаль Базеля! А если люди будут Все так же глупы и тогда, как нынче, То заведутся здесь и привиденья, И черный волк, и огненный медведь, И мало ли… Внук Не громко говори; Дай мост нам перейти; там у дороги, В кустарнике, прошедшею весной Похоронен утопленник. Смотри, Как пятится Гнедко и уши поднял; Глядит туда, как будто что-то видит. Дедушка Молчи, глупец; Гнедко пужлив: там куст Чернеется — оставь в покое мертвых, Нам их не разбудить; а речь теперь О Базеле; и он в свой час умрет. И много, много лет спустя, быть может, Здесь остановится прохожий: взглянет Туда, где нынче город… там все чисто, Лишь солнышко над пустырем играет; И спутнику он скажет: «В старину Стоял там Базель; эта груда камней В то время церковью Петра была… Жаль Базеля». Внук Как может это статься? Дедушка Не верь иль верь, а это не минует. Придет пора — сгорит и свет. Послушай: Вдруг о полуночи выходит сторож — Кто он, не знают — он не здешний; ярче Звезды блестит он и гласит: Проснитесь! Проснитесь, скоро день!.. Вдруг небо рдеет И загорается, и гром сначала Едва стучит; потом сильней, сильней; И вдруг отвсюду загремело; страшно Дрожит земля; колокола гудят И сами свет сзывают на молитву: И вдруг… все молится; и всходит день — Ужасный день: без утра и без солнца; Все небо в молниях, земля в блистанье; И мало ль что еще!.. Все, наконец, Зажглось, горит, горит и прогорает До дна, и некому тушить, и само Потухнет… Что ты скажешь? Какова Покажется тогда земля? Внук Как страшно! А что с людьми, когда земля сгорит? Дедушка С людьми?.. Людей давно уж нет: они… Но где они?.. Будь добр; смиренным сердцем Верь Богу; береги в душе невинность — И все тут!.. Посмотри: там светят звезды; И что звезда, то ясное селенье; Над ними ж, слышно, есть прекрасный город; Он невидим… но будешь добр, и будешь В одной из звезд, и будет мир с тобою; А если Бог посудит, то найдешь Там и своих: отца, и мать, и… деда. А может быть, когда идти случится По Млечному Пути в тот тайный город, — Ты вспомнишь о земле, посмотришь вниз И что ж внизу увидишь? Замок Ретлер. Все в уголь сожжено; а наши горы, Как башни старые, чернеют; вкруг Зола; в реке воды нет, только дно Осталося пустое — мертвый след Давнишнего потока; и все тихо, Как гроб. Тогда товарищу ты скажешь: «Смотри: там в старину земля была; Близ этих гор и я живал в ту пору, И пас коров, и сеял, и пахал; Там деда и отца отнес в могилу; Был сам отцом, и радостного в жизни Мне было много; и Господь мне дал Кончину мирную… и здесь мне лучше».

Утешение в слезах

«Скажи, что так задумчив ты? Все весело вокруг; В твоих глазах печали след; Ты, верно, плакал, друг?» «О чем грущу, то в сердце мне Запало глубоко; А слезы… слезы в сладость нам; От них душе легко». «К тебе ласкаются друзья, Их ласки не дичись; И что бы ни утратил ты, Утратой поделись». «Как вам, счастливцам, то понять, Что понял я тоской? О чем… но нет! оно мое, Хотя и не со мной». «Не унывай же, ободрись; Еще ты в цвете лет; Ищи — найдешь; отважным, друг, Несбыточного нет». «Увы! напрасные слова! Найдешь — сказать легко; Мне до него, как до звезды Небесной, далеко». «На что ж искать далеких звезд? Для неба их краса; Любуйся ими в ясну ночь, Не мысли в небеса». «Ах! я любуюсь в ясный день; Нет сил и глаз отвесть; А ночью… ночью плакать мне, Покуда слезы есть».

Верность до гроба

Младый Рогер свой острый меч берет: За веру, честь и родину сразиться! Готов он в бой… Но к милой он идет: В последний раз с прекрасною проститься. «Не плачь: над нами щит Творца; Еще нас небо не забыло; Я буду верен до конца Свободе, мужеству и милой». Сказал, свой шлем надвинул, поскакал; Дружина с ним; кипят сердца их боем; И скоро строй неустрашимых стал Перед врагов необозримым строем. «Сей вид не страшен для бойца; И смерть ли небо мне судило — Останусь верен до конца Свободе, мужеству и милой». И, на врага взор мести бросив, он Влетел в ряды, как пламень-истребитель; И вспыхнул бой, и враг уж истреблен; Но… победив, сражен и победитель. Он почесть бранного венца Приял с безвременной могилой, И был он верен до конца Свободе, мужеству и милой. Но где же ты, певец великих дел? Иль песнь твоя твоей судьбою стала?.. Его уж нет; он в край тот улетел, Куда давно мечта его летала. Он пал в бою — и глас певца Бессмертно дело освятило; И он был верен до конца Свободе, мужеству и милой.

Горная дорога

Над страшною бездной дорога бежит, Меж жизнью и смертию мчится; Толпа великанов ее сторожит; Погибель над нею гнездится. Страшись пробужденья лавины ужасной: В молчанье пройди по дороге опасной. Там мост через бездну отважной дугой С скалы на скалу перегнулся; Не смертною был он поставлен рукой — Кто смертный к нему бы коснулся? Поток под него разъяренный бежит; Сразить его рвется и ввек не сразит. Там, грозно раздавшись, стоят ворота: Мнишь: область теней пред тобою; Пройди их — долина, долин красота, Там осень играет с весною. Приют сокровенный! желанный предел! Туда бы от жизни ушел, улетел. Четыре потока оттуда шумят — Не зрели их выхода очи. Стремятся они на восток, на закат, Стремятся к полудню, к полночи; Рождаются вместе; родясь, расстаются; Бегут без возврата и ввек не сольются. Там в блеске небес два утеса стоят, Превыше всего, что земное; Кругом облака золотые кипят, Эфира семейство младое; Ведут хороводы в стране голубой; Там не был, не будет свидетель земной. Царица сидит высоко и светло На вечно незыблемом троне; Чудесной красой обвивает чело И блещет в алмазной короне; Напрасно там солнцу сиять и гореть: Ее золотит, но не может согреть.

Невыразимое. <emphasis>Отрывок</emphasis>

Что наш язык земной пред дивною природой? С какой небрежною и легкою свободой Она рассыпала повсюду красоту И разновидное с единством согласила! Но где, какая кисть ее изобразила? Едва-едва одну ее черту С усилием поймать удастся вдохновенью… Но льзя ли в мертвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать? Невыразимое подвластно ль выраженью?.. Святые таинства, лишь сердце знает вас. Не часто ли в величественный час Вечернего земли преображенья, Когда душа смятенная полна Пророчеством великого виденья И в беспредельное унесена, — Спирается в груди болезненное чувство, Хотим прекрасное в полете удержать, Ненареченному хотим названье дать — И обессиленно безмолвствует искусство? Что видимо очам — сей пламень облаков, По небу тихому летящих, Сие дрожанье вод блестящих, Сии картины берегов В пожаре пышного заката — Сии столь яркие черты — Легко их ловит мысль крылата, И есть слова для их блестящей красоты. Но то, что слито с сей блестящей красотою — Сие столь смутное, волнующее нас, Сей внемлемый одной душою Обворожающего глас, Сие к далекому стремленье, Сей миновавшего привет (Как прилетевшее незапно дуновенье От луга родины, где был когда-то цвет, Святая молодость, где жило упованье), Сие шепнувшее душе воспоминанье О милом радостном и скорбном старины, Сия сходящая святыня с вышины, Сие присутствие Создателя в созданье — Какой для них язык?.. Горе душа летит, Все необъятное в единый вздох теснится, И лишь молчание понятно говорит.

Лалла Рук

Милый сон, души пленитель, Гость прекрасный с вышины, Благодатный посетитель Поднебесной стороны, Я тобою насладился На минуту, но вполне: Добрым вестником явился Здесь небесного ты мне. Мнил я быть в обетованной Той земле, где вечный мир; Мнил я зреть благоуханный Безмятежный Кашемир; Видел я: торжествовали Праздник розы и весны И пришелицу встречали Из далекой стороны. И блистая и пленяя — Словно ангел неземной — Непорочность молодая Появилась предо мной; Светлый завес покрывала Отенял ее черты, И застенчиво склоняла Взор умильный с высоты. Все — и робкая стыдливость Под сиянием венца, И младенческая живость, И величие лица, И в чертах глубокость чувства С безмятежной тишиной — Все в ней было без искусства Неописанной красой! Я смотрел — а призрак мимо (Увлекая душу вслед) Пролетал невозвратимо; Я за ним — его уж нет! Посетил, как упованье; Жизнь минуту озарил; И оставил лишь преданье, Что когда-то в жизни был! Ах! не с нами обитает Гений чистый красоты; Лишь порой он навещает Нас с небесной высоты; Он поспешен, как мечтанье, Как воздушный утра сон; Но в святом воспоминанье Неразлучен с сердцем он! Он лишь в чистые мгновенья Бытия бывает к нам И приносит откровенья, Благотворные сердцам; Чтоб о небе сердце знало В темной области земной, Нам туда сквозь покрывало Он дает взглянуть порой; И во всем, что здесь прекрасно, Что наш мир животворит, Убедительно и ясно Он с душою говорит; А когда нас покидает, В дар любви у нас в виду В нашем небе зажигает Он прощальную звезду.

Море.<emphasis> Элегия</emphasis>

Безмолвное море, лазурное море, Стою очарован над бездной твоей. Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью, Тревожною думой наполнено ты. Безмолвное море, лазурное море, Открой мне глубокую тайну твою: Что движет твое необъятное лоно? Чем дышит твоя напряженная грудь? Иль тянет тебя из земныя неволи Далекое светлое небо к себе?.. Таинственной, сладостной полное жизни, Ты чисто в присутствии чистом его: Ты льешься его светозарной лазурью, Вечерним и утренним светом горишь, Ласкаешь его облака золотые И радостно блещешь звездами его. Когда же сбираются темные тучи, Чтоб ясное небо отнять у тебя — Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь, Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу… И мгла исчезает, и тучи уходят, Но, полное прошлой тревоги своей, Ты долго вздымаешь испуганны волны, И сладостный блеск возвращенных небес Не вовсе тебе тишину возвращает; Обманчив твоей неподвижности вид: Ты в бездне покойной скрываешь смятенье, Ты, небом любуясь, дрожишь за него.

Привидение

В тени дерев, при звуке струн, в сиянье Вечерних гаснущих лучей, Как первыя любви очарованье, Как прелесть первых юных дней — Явилася она передо мною В одежде белой, как туман; Воздушною лазурной пеленою Был окружен воздушный стан; Таинственно она ее свивала И развивала над собой; То, сняв ее, открытая стояла С темнокудрявой головой; То, вдруг всю ткань чудесно распустивши, Как призрак, исчезала в ней; То, перст к устам и голову склонивши, Огнем задумчивых очей Задумчивость на сердце наводила. Вдруг… покрывало подняла… Трикраты им куда-то поманила… И скрылася… как не была! Вотще продлить хотелось упоенье… Не возвратилася она; Лишь грустию по милом привиденье Душа осталася полна.

Таинственный посетитель

Кто ты, призрак, гость прекрасный? К нам откуда прилетал? Безответно и безгласно Для чего от нас пропал? Где ты? Где твое селенье? Что с тобой? Куда исчез? И зачем твое явленье В поднебесную с небес? Не Надежда ль ты младая, Приходящая порой Из неведомого края Под волшебной пеленой? Как она, неумолимо Радость милую на час Показал ты, с нею мимо Пролетел и бросил нас. Не Любовь ли нам собою Тайно ты изобразил?.. Дни любви, когда одною Мир для нас прекрасен был, Ах! тогда сквозь покрывало Неземным казался он… Снят покров; любви не стало; Жизнь пуста, и счастье — сон. Не волшебница ли Дума Здесь в тебе явилась нам? Удаленная от шума И мечтательно к устам Приложивши перст, приходит К нам, как ты, она порой И в минувшее уводит Нас безмолвно за собой. Иль в тебе сама святая Здесь Поэзия была?.. К нам, как ты, она из рая Два покрова принесла: Для небес лазурно-ясный, Чистый, белый для земли: С ней все близкое прекрасно; Все знакомо, что вдали. Иль Предчувствие сходило К нам во образе твоем И понятно говорило О небесном, о святом? Часто в жизни так бывало: Кто-то светлый к нам летит, Подымает покрывало И в далекое манит.

Замок на берегу моря

«Ты видел ли замок на бреге морском? Играют, сияют над ним облака; Лазурное море прекрасно кругом». «Я замок тот видел на бреге морском; Сияла над ним одиноко луна; Над морем клубился холодный туман». «Шумели ль, плескали ль морские валы? С их шумом, с их плеском сливался ли глас Веселого пенья, торжественных струн?» «Был ветер спокоен; молчала волна; Мне слышалась в замке печальная песнь; Я плакал от жалобных звуков ее». «Царя и царицу ты видел ли там? Ты видел ли с ними их милую дочь, Младую, как утро весеннего дня?» «Царя и царицу я видел… Вдвоем Безгласны, печальны сидели они; Но милой их дочери не было там».

Любовь

На воле природы, На луге душистом, В цветущей долине, И в пышном чертоге, И в звездном блистанье Безмолвныя ночи — Дышу лишь тобою. Глубокую сладость, Глубокое пламя В меня ты вливаешь. В весне животворной, В цветах благовонных Меня ты объемлешь Спокойствием неба, Святая любовь!