Для среднего школьного возраста

Давным-давно это было... Далеко-далёко. За морем-океаном, островом Буяном. Посреди болот поганых да лесов дремучих. Гор окаянных да пещер ледяных. На окраине Тридевятого Царства, сказочного государства. На поле брани, где испокон веков воздвигнута твердыня между двумя мирами: волшебным и человечьим.

Встретились на поле брани Иван-царевич и Бессмертный Кощей...

Ну как «встретились»? На самом деле Иван улепётывал от Кощея со всех ног. И не своих даже, а лошадиных. Конь под ним хрипел и мчал из последних сил. С его морды летела пена, глаза были выпучены, а грива стояла дыбом. Будь его воля, упал бы в траву, там бы и лежал. Да не мог – себе на погибель.

В хвост царскому коню дышал ледяным ужасом огромный чёрный зверь. Не понять: то ли тигра заморская, то ли лютый крокодил. За ним волочилось как приклеенное косматое облако – страшное до жути. Оно то разрасталось могучей тучей до самого горизонта, то сжималось в клубок шипящих змей, то оборачивалось глянцевым плащом, бешено пляшущим на ветру, убивающим всё живое. И тогда можно было различить всадника на чудище.

Кощей был закован в железо по самую макушку. В прорезях шлема горели красным два глаза – как раскалённые головешки. Злодей тянул вперёд костлявую руку, тыча в спину Царевича кривым указующим перстом, от которого во все стороны летели искры и молнии.

Иван, не оглядываясь, пришпоривал коня. Он понимал – дело худо. Без чуда не обойтись. «Кабы помогла мне моя любезная... Но, видать, сомлела она, – сокрушался Иван. – От жары да от скачки этой бешеной». Он даже не мог поправить берестяную торбу, притороченную к седлу, потому что обе его руки были заняты: правой Царевич цепко держал уздечку, а левой – сизую утку, заполошно бьющую крыльями.

Молнии втыкались в землю справа и слева, подпаливая сухую траву, оставляя выжженные пятна. «А Кощею тоже не сладко, – догадался Иван. – Вишь, окосел!» Сердце радостно всколохнулось: «Не всё, не всё ещё потеряно! Справимся с тобою, злыдень проклятый!»

Но рано Царевич обрадовался. Его конь вдруг взвился на дыбы, ужаленный молнией, и грохнулся оземь. Иван кубарем покатился в одну сторону, торба – в другую, а утка вырвалась из руки и, суматошно захлопав крыльями, улетела.

Оглохший от падения Иван-царевич лежал, раскинув руки, и смотрел в небо. Не видел, как из торбы высунулась Лягушка-Царевна в короне набекрень, покрутила головой туда-сюда и спряталась снова. Не видел, что Кощей затормозил и спешился. Видел только тёмное облако, которое расползлось на полнеба. Солнце померкло. Тьма сгустилась со всех сторон. Лишь тусклый луч зыбкого света перечёркивал небесную твердь широкой полосой.

Вдруг откуда ни возьмись появилась деревянная кадушка, в которой на зиму грузди с укропом солят. Только вместо гриба в ступе сидела Бабка Яга. С громким посвистом – куда там Соловью-разбойничку – она ловко рулила метлой, уклоняясь от хищных щупальцев мрака.

– Иван, лови! – прокричала Яга сверху.

На Царевича посыпались утиные перья – словно кто-то перину вспорол. А потом упало яйцо – больше куриного, меньше гусиного. Обычное яйцо. Странно, что не разбилось.

Иван вскочил, крепко сжимая яйцо обеими руками.

– Отдай! Моё-ё-ё! Не трожь! Не смей! – прорычал Кощей.

Он как будто ослаб. Или у него под тяжестью кованых лат ноги подкосились? Царевич не стал время зря терять. Подхватил торбу с царской невестой – и бежать! Кощей – за ним. Странно: ноги злыдень переставляет с трудом, а догоняет! Куда Царевичу деваться?

Вдруг с неба донёсся голос Бабы Яги:

– Прячься за твердыню, Иван! За твердыню! Прячься!

Тычет Яга метлой в воздух... И вдруг видит Царевич: не воздух это, а какая-то субстанция. Типа занавеска. Царевич – шасть туда! И затаился. Смотрит: что же будет?

– Хрясь! – и бабушка переломила пополам пластмассовую поварёшку, которой так удобно было наливать тесто на блинную сковороду. – Сломал Иван-царевич иглу! И не стало больше Кощея!

Бабушка отвернулась от плиты, воинственно сжимая части сломанной поварёшки в обеих руках. Она ждала от внука восхищения, изумления, или хоть какой-то реакции, соответствующей её драматичному рассказу. Но десятилетний Сенька сидел за столом, уткнувшись в телефон, и меланхолично жевал блинчики, обмакивая их то в сметану, то в малиновое варенье.

– БабЗин, ты зачем поварёшку сломала? – только и сказал он.

– Ничего, и так справлюсь.

Бабушка поставила перед внуком ещё одну порцию блинов с пылу с жару. А на плите, на двух сковородах, плюющихся маслом, жарились новые.

– ...Ты меня слушал вообще? Уткнулся в телефон, из рук не выпускаешь!

Сенька с трудом оторвался от телефона и наконец-то посмотрел на бабушку своими огромными небесно-голубыми глазами.

– Я не пятилетка! Чтобы в сказки верить.

БабЗина искренне возмутилась:

– Подумаешь, умник! Никто не знает, сказки это или на самом деле!

Сенька с сожалением пристроил на тарелке надкусанный блин.

– Хорошо. Когда это было? Кощей твой. И твердыня эта. В каком году?

Бабушка задумалась:

– Может, тыщу лет назад... Может, больше.

– Получается, 1022 год... Или около того. Ща загуглю...

Сенька снова погрузился в телефон, бубня себе под нос:

– ...Тут какой-то Генрих... и крестоносцы. Никакого Кощея нет... Во!

– Что? – встрепенулась Баба Зина.

– «Вики» говорит, что Кощей – сказочный персонаж. Ска-зоч-ный! Понимаешь? Нет его. И не было никогда.

БабЗина сердито отвернулась и загремела сковородами, снимая подоспевшие румяные блины. С трудом управляясь сломанной поварёшкой, она налила новые.

– Где-то у меня тут... половник спрятался. Им сподручнее будет...

Она потянулась к нижней кухонной дверце. Но вдруг охнула и схватилась за поясницу.

– Что ж такое! Вот незадача!

Сенька немедленно забыл про телефон и блины. Вскочил из-за стола, бросился к бабушке.

– БабЗин, давай помогу!

Та, морщась от боли, оперлась на плечо внука:

– Что-то у меня... спину прихватило. Надо полежать немного... должно отпустить.

Шаркая и охая, еле переставляя ноги, Баба Зина доковыляла до дивана в гостиной. Сенька помог ей прилечь, укрыл тёплым пледом:

– Может, скорую вызывать?

Бабушка махнула рукой.

– Да ну! Не надо врачей! У меня мазь волшебная есть, всё как рукой снимет. Посмотри там... в серванте. В тюбике. Синем.

Сенька, торопясь, распахнул дверцу серванта, вытащил коробку с лекарствами. Повозившись с минуту, он извлёк помятый тюбик.

– Этот, БабЗин?

Бабушка приоткрыла глаза:

– Вот дурья башка! Хотела же новый купить! И забыла.

Она в изнеможении откинулась на подушки. Сенька уже не скрывал своего беспокойства.

– Я сейчас! В аптеку сбегаю! Я мигом!

– Сбегай, Сенечка! – проговорила бабушка слабым голосом. – Что-то сильно меня скрутило. Пошевелиться не могу. А мне только эта мазь помогает.

Сенька зажал в кулаке мятый тюбик. Сунул в карман пару купюр. Метнулся на кухню за телефоном.

– ...Заодно и яблочек купи, – не сдавалась бабушка. – И муки. Завтра шарлотку соображу.

Сеня сдёрнул авоську с вешалки в прихожей.

– Ба, я быстро! Жди!

И выскочил за дверь.

Увы, ему не пришло в голову выключить плиту, на которой уже подгорали блины. Две сковороды, скворча и негодуя, плевались друг в друга раскалённым маслом и пускали к потолку облачка едкого дыма.

Едва за внуком захлопнулась дверь, Баба Зина позволила себе закрыть глаза... и отключилась.

Спина перестала болеть. Она вновь оказалась на бранном поле, где мчались друг за другом добрый молодец Иван-царевич и закованный в железные латы по самую макушку злобный Кощей.

Никитос обиделся. Даже если у Сени была какая-то своя тайна, нечего было убегать, ни слова не говоря! Допустим, они не были большими друзьями, скорее, приятелями, но... Кто кому-то подсказывал на контрольной таблицу умножения? И занимал место в столовой? И звал поиграть в приставку? И заходил по дороге на фехтование? Не без корысти, правда, а в надежде на вкусные пирожки Бабы Зины.

Никитос решил потребовать объяснений. Хотя бы на правах одноклассника. Поэтому он воинственно поправил очки на носу. И двинулся вслед за Сенькой.

Таиться смысла не было. И вовсе не потому, что пара лишних килограммов и красная толстовка делали Никитоса довольно заметным. А потому что Сеня всё равно его не увидел бы. Он метался по опушке леса – то туда, то сюда. Как будто что-то потерял. И вдруг!.. Никитос пересёк улицу и бросился через поле к лесу. Туда, где буквально секунду назад пропал Сеня.

Подбежав к деревьям, Никита притормозил. Лес впереди казался тёмным, страшным, загадочным. Одно дело, когда про такое смотришь в кино или читаешь в книжке. И совсем другое, когда стоишь перед косматой стеной из колючих ёлок, а они тянут к тебе дрожащие кривые лапы в липкой паутине.

Никитос, так же как Сенька, оглянулся на знакомую и понятную городскую улицу. Проводил взглядом машину, ехавшую мимо. Светофоры перемигнулись. Ему очень захотелось домой. Мама, наверное, уже вернулась... Может, ну их? Эти приключения. Себе дороже. Ноги сами повернули в сторону от леса. Интересно, что сегодня на обед? Но тут Никита остановился как вкопанный. А вдруг Сенька в опасности? Что, если ему нужна помощь? Никитос вздохнул. И шагнул на лесную тропу.

Сначала он подумал, что упустил приятеля однозначно и бесповоротно. Но потом впереди мелькнула знакомая футболка. Никита прибавил оборотов:

– Сенька! Подожди меня!

Звуки в лесу странно путались, будто дразнились. Никитос кричал в одну сторону, а слышалось в другой. Во всяком случае, ему никто не ответил.

Подбежав ближе, Никита увидел, что Сеня ползёт куда-то в кусты. И уже пропал наполовину. Из зелёных веток торчали только ноги.

– Эй, ты чего там потерял? – окликнул его Никитос.

Но Сенька полз вперёд, не отвлекаясь. Секунда – и он исчез! Целиком. Совсем.

Никита зажмурился. Как так?! Только что был. И вдруг – раз! И нету.

– Се-ень, ты где-е? – стараясь унять дрожь в голосе, спросил Никита.

Он осторожно подошёл ближе.

В кустах никого не было. Кроме самих кустов. От Сеньки не осталось и следа. Даже шнурков от ботинок.

– Аааааа! – закричал Никитос и, не разбирая дороги, ринулся прочь из леса.

Яга с утра хлопотала по хозяйству. Методично перетирала в решете сушёных гадюк с болотной жижей. Это, как известно, лучшая мазь от кривой спины. Варила в котле зелье из мухоморов с бузиной и полынью – для веселья духа и крепости сна. Даже почистила от паутины и мух слепые кривые окна. Поменяла одни дырявые занавески на другие, такие же.

Когда окнами занималась, обратила внимание на странные пузыри, плывущие над родным болотом. Нехорошие. Не здешние.

Пригляделась, щурясь – всё-таки возраст давал о себе знать. Тыща лет – не шутка. И увидела у ручья...

– Что за напасть! Не может такого быть!

Разъярившись, схватила метлу и бегом, вприпрыжку – на костяной-то ноге! Учить олухов уму-разуму.

Хотела напустить на себя вид самый страшный, да не занадобилось. И Леший, и Кикимора и без того в ужасе застыли под её свирепым взглядом.

– Человек?! – прогремела Яга. – Откуда?!

– Бабочка! Ягодочка! Он сам пришёл! – запричитала Кикимора. – Вон, Лешего спроси! Он знает! Он подтвердит!

– Леший не знает, – тут же среагировал Леший.

Кикимора злобно зыркнула на него:

– Приятель, называется! Ещё и родственничек!

Леший немедленно превратился в корягу – мол, ничего не вижу, ничего не слышу.

Яга в ярости замахнулась метлой на обоих.

Ступа решила, что её позвали, и, несмотря на неуклюжие габариты, мягко подплыла к хозяйке, слегка касаясь дном травы. Яга в сердцах кинула внутрь метлу. Ступа мягко крутанулась в воздухе – обиделась, значит. Она-то при чём?!

Сенька незаметно для себя перестал бояться и с восторженным любопытством переключился на эту штуку на воздушной подушке. Крутая история! Он присел, провёл рукой между дном ступы и травой:

– Вау, это флайборд? А можно покататься?

Ему никто не ответил. Кикимора стояла перед Бабой Ягой виновато потупившись. А Леший делал вид, что он теперь – здравствуй, дерево!

Сеньке захотелось разрядить обстановку.

– Вообще, прикольно тут у вас... – дружелюбно сказал он. – Вы кто? Актёры? Или влогеры? Про сказки вайны снимаете?

Яга, скрипя зубами, злобно изучала Сеню, как неведомую зверушку.

– Так вайны сейчас не в тренде! – продолжал мальчишка. – Хотя... может, таким олдам, как вы, зайдёт.

– Что он несёт?

Яга грозно повернулась к Кикиморе. Та пожала плечами, помотала головой. Сенька тем временем внимательно смотрел на древнюю старушенцию, которая казалась ему смутно знакомой:

– А! Вы же это! В театре играете! Ну, эту... как её... Вас ещё БабЗина любит!

И словно по волшебству вспомнил: точно! Бабушка! Она же ждёт!

– Простите! – обратился он к старухе. Сейчас она была не такой уж и страшной. – Мне это! Обратно в город надо. Я побежал!

Он шагнул раз-другой и вдруг... прилип к земле, как жвачка.

– Вы чё сделали? Э! Ноги пустите! – дёргался Сенька. – Что за фокусы?

Припадая на одну ногу, старуха подошла вплотную к нему. Обнюхала мальчишку, как дворняга. Затем повела крючковатым носом в сторону, проковыляла к Кикиморе и принюхалась к её сумке.

– Давно-о чуяла за тобо-ой человечи-ий душо-ок... – неожиданно тихим жутким голосом протянула старуха. – Думала, ты ко-осточки в болоте припря-ятала. А ты – вона ка-ак?!

Кикимора ещё больше позеленела от страха.

– В сумке что?! – накинулась на неё Яга.

Зелёная тётка тряслась и не отвечала.

Тогда Баба Яга рассекла когтем сумку Кикиморы. Содержимое высыпалось. По мху покатились конфеты, помада в яркой упаковке, экзотические фрукты – манго, апельсины, авокадо. Леший ожил и с интересом уставился на эти сокровища, даже руку-сучок протянул.

К ногам Сеньки подкатился знакомый тюбик с мазью. Он дёрнулся, схватил его и спрятал в карман.

– Это моё! – крикнул Сенька. – Для бабушки!

Яга зло ткнула в него корявым пальцем. И Сенька онемел.

Заикаясь от страха, Кикимора заискивающе сказала:

– Р-родненькая, я ему зелье з-забудное дам! Малец ничего и не в-вспомнит! В-вытолкнем его обратно – и л-леший с ним!

Услышав эти слова, Леший ожил и возмущённо дрогнул своими сучками:

– Мой дом – лес!

Яга вперила в Сеньку глаза, горящие яростью, как два раскалённых гвоздя.

– Ну уж нет, – решительно проговорила она. – Обратно к людям я его не пущу.

Сенька похолодел от ужаса. А как же БабЗина?! А он?! Хотел что-то крикнуть, что-то возразить, но... Его рот был запечатан намертво. Даже губ не осталось.

Яга повернулась к Кикиморе:

– Давно к людям шастаешь?

– Всего разок-то и сходила! – вскинулась та, невинно хлопая глазами.

– Твой дом – лес! – неожиданно встрял Леший.

– Лучше не ври мне! – в ярости зарычала Яга. – Мигом в гадину ползучую оберну!

Кикимора видела, что Яга не шутит. Но вдруг осмелела – а чего теперь терять?

– Давно шастаю, подумаешь! Сначала в твердыне норка махонькая была! А потом всё ширше и ширше! Я ради интереса нос сунула...

Все молчали. Особенно Сенька, который ох как хотел сказать, да не мог. Во рту ни языка, ни зубов не осталось.

– Что ж мне теперь, от скуки здесь помирать?! Раньше хоть залётные богатыри захаживали! А теперича! – Кикимора безнадёжно махнула зелёной лапой. – Тыщу лет одни тут кукуем! Одичали совсем!

– По богатырям соскучилась? – зашипела Баба Яга, как будто водой на раскалённый камень плеснули. – Может, и по Кощею затосковала?!

– Тоже скажешь... – заскулила Кикимора. – Меня от одного его имени корёжит... Всех моих сестриц извёл, злодей.

Баба Яга вздохнула тяжко. Ведь знала: твердыня на ладан дышит! Всё надеялась: авось, ещё тыщу лет простоит...

– Показывай, где твердыня наша прохудилась, – велела она.

– Пойдём, Бабочка... Пойдём, родненькая... – засуетилась Кикимора.

И побежала вперёд на четырёх лапах, подобострастно прижимаясь к земле.

Яга отмахнулась от ступы, которая, как собака, поплелась за ней. Старуха самостоятельно доковыляла до того места на поляне, где был проход, через который Сенька просочился в волшебный мир. Она осторожно ткнула пальцем в твердыню. Купол загудел и показался. Кикимора восхищённо смотрела на прозрачную стену, уходящую в небеса. Баба Яга, сокрушаясь, изучала прорехи, которыми пестрел купол, как лоскутами – одеяло.

Волшебный лес затих и замер. Даже птицы перестали петь. Воздух трещал, как электричество. Кикимора поёжилась.

– А ты какого лешего припёрся? – спросила Яга, не оборачиваясь.

Леший стоял у неё за спиной, держа под мышкой человеческого детёныша.

– Человек!

– Пусти! Гад! – вдруг завопил Сенька, снова получивший возможность говорить.

Яга глянула на мальчишку, который ужом извивался в ветках-руках. Неожиданно наглец лягнул Лешего, выскользнул и помчался к дыре в твердыне. Яга расстроилась – силы волшебной в ней немного осталось. Заклятья больше пяти минут не держатся...

Прикрывшись ладонью от солнца, Яга летела над городом и обозревала окрестности. Ступу немного заносило на поворотах. Иногда она пробуксовывала в воздушных ямах. Но в целом шла хорошо, держала баланс и приличную скорость.

Внизу под Ягой змеились ленты дорог, проплывали разноцветные плоские крыши каких-то строений, мелькали машины, машины и снова машины. Улицы со всех сторон обступали огромные башни, похожие на мрачный частокол из камня и стекла.

– Телеги-то с конями куда делись? Избы где? – дивилась Яга. –Видать, хорошо зажили люди! Сплошь железо на колёсах да каменные столбы-гиганты. Тьфу!

Завидев деревья вдоль воды, Яга обрадовалась. Где лес да речка – там и деревня! А дивноцвет у людей под любым забором растёт! Не ценят человеки его, не понимают. Но, подлетев ближе, Яга увидела только дорожки и скамейки, двухколёсных людей и странные конструкции-лестницы, на которых резвились человечьи детёныши – чисто букашки-таракашки.

– ...Где ж деревни? Деревни тут были! – изумлялась Яга. – Люди где живут-то сейчас?

На том месте, где раньше была пыльная деревенская околица с козами да курами, теперь торчали каменные башни-столбы. Баба Яга снизилась. Пролетела мимо этажей, заглядывая в окна. Сообразила, что длиннющие коробки, упирающиеся в небо, – и есть дома. Многоэтажки.

Не веря собственным глазам, не понимая, куда рулить, Баба Яга развернулась обратно к деревьям.

Не то чтобы все загрустили без Бабы Яги, но в волшебном лесу сразу стало как-то пусто.

У костра, который сухо потрескивал в двух шагах от старой бабкиной избы, Кикимора меланхолично мешала веткой зелье в котле. Вокруг неё бродил упитанный кабанчик. Он пытался жевать то одни, то другие листья, но, попробовав, отплёвывался.

Сенька надеялся найти сладкие, сочные.

А попадалась, как назло, сплошная горечь.

– Попробую тебя обратно превратить, – сообщила Кикимора кабанчику. – Зельем забудным напою и к городу проведу. А здеся скажу, что волк сожрал. Понял?

Кабанчик резво захрюкал, соглашаясь.

Кикимора сорвала какие-то травы, стала с силой растирать их в ладонях, бормоча заклинания. От её рук повалил дым, побежали искры. Кабанчик в страхе отшатнулся, задрожал.

– Не рыпайся! Сто лет уж никого не оборачивала! – строго прикрикнула на него Кикимора. – Смирно стой!

– Тута чего? – раздался вдруг оглушительный хрип Лешего.

Кикимора от неожиданности вздрогнула и просыпала искрящиеся травы на Сеньку-кабанчика. Взлетело вверх сизое облачко, что-то затрещало и – рррраз!.. На пеньке сидел Сенька. В своей одежде. С обычными руками и ногами. Но со свинячьим пятачком и мохнатыми ушами.

Не успевший ещё осознать превращение, он визжал от испуга.

Леший замер.

– Чего орёшь? Оглашенный! – разозлившись, крикнула Кикимора непонятно кому – то ли ему, то ли Сеньке.

– Если вы меня сейчас же отсюда не выпустите, я полиции расскажу, как вы меня мучили! – выпалил мальчишка и закрыл себе рот ладонями, всё ещё не веря, что может говорить, а не хрюкать.

Кикимора рассматривала его с неодобрением.

– Кто тебя просил под руку лезть, дурень? – накинулась она на Лешего. – Куда его теперь? Такого!

Леший виновато сопел, прикрываясь ветками.

– Хватит прикалываться! – всерьёз возмутился Сеня. – Меня бабушка, наверное, ищет! Переживает. С ног сбилась. Отпустите! Люди вы или кто?!

Кикимора и Леший переглянулись.

– Люди? Мы? – переспросил Леший. – Ха-ха!

Он вдруг зашёлся от смеха, утирая слёзы сучками с листьями.

– Мы! Люди! Ой-ой-ой! – вторила ему Кикимора.

Она била себя по коленям, трясла зелёными патлами и всё никак не могла успокоиться.

Сенька смотрел на них и думал, что в нормальном мире этих двоих давно бы приняли за сумасшедших. А здесь... неадекватным, скорее, выглядел он.

– Хорошо. Не люди. А кто? – поинтересовался Сеня, когда Леший с Кикиморой устали смеяться.

Обитательница волшебного болота неожиданно приосанилась, задрала подбородок и бросила на мальчишку снисходительный взгляд.

– Я – Кикимора болотная! В тридевятом поколении, – с достоинством произнесла она, будто была английской королевой. –- А он – Леший! Тоже древний. Мы с ним – кузены. Тринадесятые.

Сенька с досады махнул рукой, думая, что это шутка.

– Хватит меня троллить! Леший... Кикимора... Не смешно!

Он разозлился до того, что вдруг... хрюкнул. В ужасе схватил себя за пятак. Испугался. Бросился к болоту. Лихорадочно разгрёб тину и уставился в воду.

В отражении он увидел знакомого мальчишку. Себя. Только со свиным рылом вместо носа. И с мохнатыми кабаньими ушами.

– А-а-а! – заорал Сенька и замолотил по воде кулаками.

Колени заскользили по влажной траве.

И он бухнулся в вонючую болотную жижу.

Неповоротливый Леший проявил недюжинную прыть, вылавливая мальчишку из трясины. Он подцепил его своими кривыми ветками и упорно тащил, пока человечий детёныш не оказался на берегу. Кикимора немедленно окатила Сеньку родниковой водой, смывая ядовитую грязь. Замотала в волчью шкуру и усадила греться у костра.

Сейчас у мальчишки в руках была жестяная помятая кружка с отваром дурмана, которую он держал обеими руками. Кикимора жарила жаб на длинном пруте. А Леший разложил на траве ближе к огню синие грибы, похожие на шампиньоны, в огромных тарелках- листьях.

– ...Почему вы от людей спрятались? – глядя на пламя костра, спросил Сеня. – Рассказывайте давайте! А то я ничего не понимаю.

Леший заскрипел, чтобы скрыть волнение. Кикимора вздохнула, вспоминая:

– Как Кощея не стало... люди про это прознали. Начали в волшебном лесу безобразничать.

– Как это?

– Ох! – сокрушённо махнула рукой Кикимора. – Русалок всех переловили. Для показу на ярмарках... Стыдобища! Она в одной бочке сидит. И в другую через огненное кольцо перепрыгивает!

– А Горыныч? – проскрипел Леший.

– Этого вообще! Заставили землю пахать! Кормили сеном, как обычную скотину. Он и сдох. Ему без мяса никак нельзя.

– И Яга! – опять подал голос Леший.

– За Бабочку нашу Ягу посулили цельный бочонок золота. Пошли в лес охотники косяком – кто на коне да с копьём, кто пешком да с сетью, кто в латах да со стрелами. Яга билась-билась и устала. Наложила заклятье, чтобы человечишки не могли пробраться в наш лес. Но и нам отсюдова было не выйти.

Грустная получалась история. «И чего все со всеми воюют? – подумал Сенька. – Зачем?»

– А где остальные? – он наморщил лоб. – Этот, как его... Лихо! И разбойник, который свистит! И кто там ещё, кто в сказках есть?

Кикимора будто бы рассердилась.

– Талдычим тебе, одни мы здесь кукуем! Кого Кощей не сгубил, тех люди извели!

Она повертела прут с жабами, пристально изучая подгоревшие тушки.

– Сготовились вроде!

Разломила деревянный вертел на три части – по количеству лягушек – и протянула угощенье Лешему и Сеньке.

Леший охотно цапнул сучком подгоревшую жабу и с трудом пропихнул её в узкий деревянный рот. По коре потекла коричневая жижа. Он жевал и урчал от удовольствия. А Сенька с отвращением смотрел на жабьи лапки, которые застряли у Лешего во рту и шевелились как живые во время каждого глотка.

Кикимора между тем пробовала грибы. Около огня они скукожились морщинистыми шляпками и превратились из синих в ярко-красные. Кикимора закидывала в рот гриб и жевала его с наслаждением. А Сенька смотрел, как в её зелёных волосах прорастают папоротники и кувшинки. Это было даже красиво, но... Сенька схватился за свой нос-пятачок: «А что, если у меня ещё что-нибудь вырастет? Ну уж нет!»

Он решительно вернул Кикиморе тушку жабы на палке.

– Я такое не ем. Нормальная человеческая еда у вас есть?

– Зря нос воротишь! – насупилась Кикимора.

– Вкусно! – поддержал её Леший.

– Спасибо. Я лучше яблоко пожую.

Сенька встал и решительно направился к яблоне. Откровенно говоря, она была такая красивая... И плоды на ней так соблазнительно светились в сумеречной тени волшебного леса... Сеня давно чувствовал, что хочет отведать яблочка, да и всё тут!

– Беда! – вскинулся Леший.

– Чё?

Кикимора резко обернулась. И в мгновение ока – как она умела – оказалась перед Сенькой, преграждая ему путь.

– Что опять? – вскинулся мальчишка. – Почему нельзя?!

Кикимора цепко схватила Сеню за руку. Оглянулась туда-сюда, будто кто-то мог подслушать, и забормотала:

– Не простые это яблочки, а молодильные! От них хворый здоровеет, а здоровый молодеет! Понял?

– Да! Понял! Вам просто жалко! Жадина!

Он выдернул руку из лапы Кикиморы и сунул её в карман куртки.

– Вот дурья башка! Молодильные яблоки только старым для подмоги! А ты если съешь – исчезнешь!

Сеня нащупал в кармане тюбик бабушкиной мази.

– Как-как вы сказали? – встрепенулся он. – Хворые – что? Здоровеют?

Путь к нехорошему дому из красного кирпича лежал через парк. Баба Яга оказалась здесь уже в третий раз, но опять этого не заметила. А то бы задумалась: кто ж её путает, водит кругами окрест этого места, словно заговорённую?

Опираясь на клюку, она ковыляла по мощёным чистым тропинкам, мимо бритой, как неживой травы, дивясь многочисленному люду и слишком аккуратным стриженым кустам. Всё здесь было чистенькое, гладенькое, ненастоящее. Тьфу!

Чем ближе Яга подходила к площади, тем больше становилось народу. Кто-то тащил на себе гирлянды неживых цветов, кто-то доски, короба, ворохи каких-то тряпок. Все суетились, спешили, перебрасывались словами – вроде русскими, но совершенно непонятными.

– Вау! Классный прикид! – подскочила к Яге девица в такой короткой юбке, что прямо срам. – Можно с вами сфоткаться?

– Это вы косплеите? Или актриса? – вторила ей подружка, обе руки которой по локоть были разрисованы какой-то нечистью.

Баба Яга метнула в наглых девиц злобный взгляд из-под косматых бровей. Тех как ветром сдуло. Девицы исчезли, оставив сладковато-приторный запах. Вроде бы цветочный, но Яге незнакомый.

Чтобы не сбиться с пути, пришлось остановиться и принюхаться. В нос шибануло чем-то густым и непонятным. На самом деле это была смесь ароматов духов и бензина, дезодорантов и красок, попкорна и кофе, нагретой резины и многого другого, чего Яга не знала. Впрочем, её интересовал только тот самый запах от нехорошего дома. И как раз его она больше не чувствовала.

Баба Яга закрутилась юлой. Поковыляла вправо – ничего. Отошла в другую сторону – опять пусто. Получалось, надо вернуться?

Пораскинув мозгами, старая сообразила, что источник тяжёлого духа – огромная каменная поляна и многочисленный люд на ней. Минуешь поляну – и запах-поводырь вернётся!

Не глядя по сторонам, ни на что не отвлекаясь, Яга ковыляла через площадь. Пока перед ней не выскочил – как чёрт из короба – какой-то потный человечишко.

– Стоп-стоп-стоп! – закричал он и попытался схватить её за руку, но Яга не далась.

Наглец цепко оглядел Бабу Ягу с ног до головы.

– Во-о-от! Уже неплохо! Вполне аутентично!

– Утверждаем? – вклинился тот, кто стоял за его спиной как серая тень.

– Да! Но – платок! Сказал же, нужно яркое! Где костюмерша?! Немедленно её сюда!

Откуда ни возьмись появилась девушка с ворохом цветных тряпок.

– Я! Хочу! Платок! – заорал человечишко, как будто костюмерша была глухой. – Яркий как кровь! Или бордовый как вино! Огненный! Понятно?

Девушка кивнула.

– Если! Через пять минут! Яга не будет готова!.. Считайте, вы уволены! – прокричал ей наглый чёрт и буквально растворился среди нечисти, которая дружной гурьбой топала на сцену.

Согласившись идти в отделение полиции, Баба Яга теряла время. Это было глупо, неправильно. Но, следуя волшебной логике, что бы ни делалось, всё – к лучшему. «Если уж Марья Искусница встретилась мне на пути, – думала Яга, – это что-то да значит. Пригодится». Вслед за Марьей она спокойно доковыляла до палат дружинников. И даже дала заковать свои руки в железные браслеты. Избавиться от них было легче лёгкого, но Яга не пыталась. Она чуяла: всё идёт как по писанному. Надо просто подождать.

К старухе, да и к Марье дружинники отнеслись с уважением. Девицу усадили за стол. Вручили перо самописное, которым та бойко водила по бумаге, рисуя красивые ровные строчки. Иногда перо замирало – Марья задумывалась. Но потом, преодолев запинку, бойко строчила дальше.

– Как писать? Бабушка превратила машину в телегу? – снова запнувшись, спросила она полицейского, который был постарше и выглядел солиднее.

Старший лейтенант Назаров внимательно посмотрел на девушку: вроде в себе и не дура. Красивая даже. Может, они сговорились?

Ладно, разберёмся.

Полицейский перевёл взгляд на старуху – древнюю, как стены старого кремля.

– Превращали, бабушка? – строго спросил он, втайне надеясь, что та опомнится и войдёт в разум.

– И тебя превращу! – злобно пригрозила старуха. – А ну сымай оковы! Если не хочешь жабой болотной век вековать!

– Тоже мне! Нашли лягушку-царевну, – вздохнул старший лейтенант.

Теперь он чётко понимал: это дело так просто не решится. Полицейские переглянулись. Митрохин, которого в отделе для солидности звали Петровичем, незаметно покрутил пальцем у виска – мол, похоже, девица с бабкой не в себе. Его напарник кивнул в знак согласия.

– Так и пишите, – грустно сказал он Марье. – Бабуся превратила одно дорожно-транспортное средство в другое.

– Какая я тебе бабуся? – вскинулась Яга. – Леший тебе бабуся!

Девушка бросила на старуху испуганный взгляд и с усердием налегла на самописное перо. «Почему перо?! Обычная ручка! Что это я в архаизмы ударился?» – подивился сам себе полицейский.

Пока напарник оформлял протокол, Петрович взялся за осмотр вещдоков. Он придвинул к себе ветхую холщовую сумку, изъятую у старухи. По очереди стал выкладывать на стол пузырьки, тряпичные кульки с травами, прочий мусор: ссохшиеся куриные лапки, какие-то порошки в берестяных коробках, то ли грязные камешки, то ли комки глины... На самом деле это были сушёные глаза, но Яга не стала об этом рассказывать. Её и не спрашивали.

Каждый предмет Петрович пристально разглядывал, нюхал и морщился.

– Какого года рождения, вы сказали? – продолжал заполнять протокол старший лейтенант Назаров.

– ...Горыныч когда Новгород дотла пожёг? – задумалась сумасшедшая бабка. – Вот и прибавь к энтому пять веков.

Полицейские снова переглянулись: всё понятно. Пора, не привлекая внимания, вызывать скорую помощь. Но не простую, а золотую. То есть психиатрическую.

Старший лейтенант Назаров стал набирать номер в телефоне...

Марья заметила эти взгляды. Они ей совершенно не понравились. Похоже, странной бабушке грозит опасность. А может, наоборот – полицейским. Как бы она чего не выкинула... Марья с удивлением поняла, что в любой ситуации примет сторону сказочной старухи. Хотя бы потому, что та обещала ей порассказать историй про маму, бабку Марью, и даже дальше, чего уже никто не знал и не помнил.

На стене напротив светился экран телевизора. Пока шла реклама, старая не обращала внимания на мелькание лиц и предметов, но как только началась трансляция из городского парка, она удивлённо вскинула косматые брови и с интересом включилась в происходящее:

– Что это за блюдечко у вас такое чудное? Не круглое? И без яблочка?

– Это, бабушка, телевизор. Не узнали? – пояснил Назаров.

И прибавил звук для наглядности.

Петрович хмыкнул, рассматривая очередной пузырёк.

Старушенция не ответила. Не поняла сарказма.

По сцене на экране проскакали какие-то ряженые. Затем начались частушки-прибаутки. Показался журналист, сжимающий в руке грушу микрофона:

– Праздник Ивана Купала в городском парке в самом разгаре! Сотни гостей и десятки актёров готовятся приветствовать цвет нашего города! Людей, которые денно и нощно работают над тем, чтобы жизнь горожан становилась всё лучше! Всё веселее!

Яге стало скучно. Она опять не понимала смысла слов, хотя этот, в блюдечке, говорил вроде по-русски.

Но тут камера сместилась чуть вбок, и в центре внимания оказался человек, идущий на сцену по красной ковровой дорожке. По мере того, как он приближался, Яга всё внимательнее, следила за его чуть подпрыгивающей походкой.

– И вот! На сцену поднимается... меценат! Спонсор сегодняшнего праздника! Почётный гражданин города! – захлёбывался от восторга журналист, подобострастно меняя точки на восклицательные знаки. – Профессор! Академик исторических наук! Уважаемый всеми директор Главнейшего исторического музея! Иван! Додонович! Царский!

Додоныч предстал перед камерой крупным планом – лощёный, слегка лысоватый, в дорогой шёлковой рубахе в стиле «а-ля рус», с радушно-снисходительной улыбкой на лице.

– Здорово! – по-простецки кивнул он в камеру.

– Ва-анька?! Живой?! – как ужаленная подскочила Яга к телевизору. – Ты откуда такой взялся? Точно блин румяный-масленый?

Отец города и меценат тем временем отвернулся от камеры, пошагал дальше и легко взбежал по ступенькам на сцену.

– А ну стой! Не признал, што ли?! – Яга яростно тыкала в спину Додоныча кривым перстом.

– Пожалуйста, не трогайте экран! – рассердился старший полицейский. – Отойдите от телевизора!

Он мягко оттеснил старуху, усадил на место. Они с Петровичем снова обменялись многозначительными взглядами. «Что-то это уже слишком, – подумали оба не сговариваясь. – Темнит бабка, переигрывает. Косит под сумасшедшую, явно. Хочет уйти от ответственности. Похоже, поторопились мы с диагнозом».

– Проживаете где? – спросил Назаров, продолжая оформлять протокол.

– Известно где, в избушке, – буркнула та.

– На курьих ножках! – прыснул Петрович, не сдержался.

Старший лейтенант кинул на младшего недовольный взгляд и снова углубился в протокол, стараясь скрыть раздражение. Он только-только подозреваемую в чувства привёл, а Петрович опять! Провоцирует!

Младший лейтенант Митрохин понял, что дал маху. Он деятельно нахмурился, откупорил первую попавшуюся мутную склянку, сунул в неё мизинец, поддел оранжевую слизь и понюхал. Апчхи!

– Будь здоров, – привычно отреагировал напарник.

Тишина.

Старший лейтенант Назаров оторвался от бумаг и обернулся. Петровича не было.

Полицейский встал. Медленно подошёл к тому месту, где Митрохин только что разбирал вещдоки.

Оглянулся. Напарника нигде не было.

Старший лейтенант Назаров заглянул под стол – пусто.

– Валера? Петрович? – позвал он. – Э-э-эй, друг! Ты куда делся?

Яга окинула взглядом пузырьки на столе.

– Это он перемётного зелья нюхнул, – пояснила она. – Ищи теперь, свищи его.

Марья следила за происходящим широко распахнутыми, огромными и прозрачными, как озёра, глазами.

– Чё ты несёшь, ведьма, какое зелье? – возмутился полицейский.

– Перемётное, – невозмутимо ответила старуха.

Старший лейтенант Назаров посмотрел на неё, дико вращая глазами, и вышел в коридор:

– Петрович! Харэ шутить! Ты где?

Каждый новый день в жизни Ивана Додоновича был как праздник. Во всяком случае, так полагали простаки. С утра Директора главнейшего музея можно было встретить в городском парке в спортивном костюме. Профессор и академик бежал по дорожкам, здороваясь буквально с каждым, иногда останавливался для объятий. Все-то его знали! А многие уважали. Неважно, светило солнце или хмурились тучи, сыпались с деревьев пожелтевшие листья или снежинки с неба, Додоныч всегда был вежлив, радушен и готов пообщаться со всяким, кому это было надо.

Завтракал он в одной и той же кофейне, по дороге из дома на работу. Едва завидев в дверях его энергичную фигуру, официанты уже несли крепкий чай с мёдом-лимоном и свежую булочку. А потом – чего душа господина Царского пожелает. Хочешь – омлет! Хочешь – сырники со сметаной! А не хочешь – овсяную кашу с орехами и голубикой! И за всё-то Иван Додоныч благодарил так искренне, так душевно, что даже денег с него никто брать не хотел.

За завтраком Додоныч уже был в рабочем: костюм, галстук, начищенные остроносые туфли. Никаких вольностей типа кедов, джинсов или футболок он при исполнении не признавал. И правильно: ответственную должность надо занимать в солидном виде, а не скоморошничать. Если ты большой человек, так и одевайся значительно, людей не путай.

Из той же серии важных аксессуаров была ретромашина Додоновича – мощная лупоглазая чёрная «Чайка». Её Додоныч оставлял у главного входа в свой Главнейший музей. И правильно! А где ещё парковаться Директору? Удобно. И сразу все от мала до велика знают: профессор-академик на службе. Думает. Мыслями скрипит. И всем понятно – идёшь в музей или даже мимо, веди себя культурно, не балуй.

Иногда жителям города казалось, что Додоныч вездесущ, как природа, и непредсказуем, как погода. Смотришь, скажем, телевизор, где он открывает выставку или фестиваль – и вдруг ррра-аз! Он уже встречает делегацию тибетских монахов в аэропорту, руки жмёт. И в рекламе тоже – всё время он! То про пасту рассказывает, от которой зубы белее некуда. То про таблетку, от которой живот не пучит.

И в шоу соревнуется, романсы поёт! И сказки детям в специальном подкасте читает. И даже блог ведёт по истории родного края. Да всего и не упомнишь! Такой уникальный человек Иван Додоныч, наша гордость и краса!

Сам господин Царский держал себя скромно, по-свойски. Чем очень всем импонировал. Даже сейчас – ехал по городу не торопясь, хотя спешил. Вежливо тормозил перед каждым пешеходным переходом, подавая правильный пример. Брови не хмурил, хотя было о чём. Озабоченности своей не показывал.

Подъехав к музею скромно, без лихачества, окинул хозяйским взором знакомый фасад из красного кирпича. Вышел из машины, бережно прихлопнув дверь без лишних усилий. И легко, как мальчишка, взбежал по ступеням, чтобы пройти под триумфальной аркой вывески из золотых аршинных букв: «Главнейший исторический музей».

Не то чтобы Иван Додоныч не видел чёрной тучи, нависшей над родным и любимым зданием музея... Не то чтобы она его не беспокоила... Но он владел ситуацией, сохранял невозмутимость и знал наверняка, что в конечном итоге всё обернётся к лучшему. То есть так, как ему надо.

В этот день и час посетителей в музее было немного. Группа гостей из далёкой Африки – шумных, белозубых, ярко одетых. Несколько интеллигентных старушек – кто в соломенной шляпе, кто с ридикюлем. Да компания студентов, у которых в музее проходила летняя практика. Иван Додоныч по-хозяйски шагал по залам – то есть стремительно и бесшумно, стараясь никого не отвлекать от изучения экспозиции.

Спустившись, он миновал один этаж. Оказался в запасниках, где никаких посетителей в помине не было. Но шагу не убавил, а ступать стал и вовсе почти на цыпочках.

Наконец Додоныч остановился у неприметной двери. Оглянулся туда-сюда, чтобы удостовериться: никто его не видит. Осторожно щёлкнул замком. Стараясь не шуметь, приоткрыл дверь. И... скрылся за нею, оказавшись в кромешной темноте.

Так... где-то здесь должен быть фонарь... Иван Додоныч нащупал рукой деревянное древко, щёлкнул кнопкой. Что-то заискрилось, но не загорелось. Он попробовал снова. Неожиданно вспыхнуло пламя. В руке у Додоныча был никакой не фонарь, а факел. Пляшущие огненные языки зловеще осветили густую паутину на низком потолке и ступени лестницы, круто уходящие вниз, в черноту.

Додоныч половчее перехватил факел и стал спускаться.

Оказалось, если миновать музейные хранилища-закрома, повернуть направо, потом налево, пройти через конференц-зал и узкий тёмный коридорчик, попадаешь в огромный аквариум – оранжерею, заросшую всякой зеленью сверху донизу. Здешний стеклянный потолок подпирали двадцатиметровые пальмы: та с кокосами, эта с финиками, а вдалеке ещё одна – с бананами.

– Скрещивать пытаемся, чтоб на одной пальме сразу всё росло, – пояснил Марье Иван Додонович. – Ещё арбузы хотим привить. И авокадо.

– Ничего себе! Получается? – загорелась та.

– Пока нет, – скромно потупился Академик-профессор. – Но! Это вопрос времени.

Худосочные, вытянувшиеся вверх кипарисы рядом с пальмами-гигантами казались двоечниками-второгодниками. В лицо лезли кусты и лианы – то белоснежные гортензии, то голубые глицинии.

– Зимние сорта выводим. До минус двадцати пяти, – сообщил Директор.

– Вывели? – заинтересовалась Марья.

– Да! Но только до минус пяти. Работаем над этим.

Марья сделала шаг и почувствовала, что ступает по мягкому, как по перине. Пригляделась – под ногами стелился разноцветный мох.

– Антивандальный! – с гордостью сказал Директор. – Ни машины ему, ни гололёд – всё нипочем!

– Надо же! – восхитилась девушка. – Этот мох, получается, можно и на дорогу, и на тротуар! Это же как красиво будет!

– Да. Можно, – согласился Додоныч. И тут же поправился. – Но... нельзя. Со всех дорог асфальт придётся снимать. Тротуары переделывать. Дорого.

– А-а, – разочарованно протянула Марья.

Иван Додонович понял, что этот раунд в борьбе за сердце красавицы он проиграл.

Баба Яга меж тем копалась в грядках среди экзотических растений. Некоторые отдалённо напоминали дивноцвет, но при ближайшем рассмотрении оказывались вовсе не тем, что надо.

Аквариум оранжереи, ещё недавно залитый солнечным цветом, постепенно погружался во тьму из-за наползающего мрачного облака.

Марья бросала тревожные взгляды на грозовую тучу, которая теперь висела прямо над ними. Иван Додоныч, казалось, ничего не замечал, продолжая с энтузиазмом шмеля кружить над девушкой, словно над прекрасным цветком.

– Обратите внимание, редчайшие экземпляры, все из Красной книги! – показывая куда-то в кусты, не сдавался Директор. – ...А вы, простите, замужем?

– Нет, я пока одна.

В глазах Ивана Додоныча загорелась надежда.

– Вы сами растения сажаете? И ухаживаете? – Марья попыталась развернуть тему разговора в другую сторону.

– Сам, всё сам! Изучаю... с научной точки зрения. Пытаюсь сохранять, что осталось... Старательно тружусь на ниве флоры и фауны...

Неожиданно из кустов выскочила растрёпанная, злая Яга.

– Насажал не пойми чего, а дивноцвета нету! – недовольно сказала она. – Раньше, как грязи... Под каждой избой. Дожили!

– Так избы-то где? У нас теперь кругом – каменные джунгли!

– Твоя правда, Иван, – признала Яга. – Джунгли и есть.

– А как выглядит этот цветок? Может, я помогу? – осмелилась вмешаться Марья.

Баба Яга поморщилась, будто зуб заболел:

– Ан смотрю, совсем тебя бабка ничему не учила...

Она протянула девице древний кисет с вышивкой цветка – очень старой, полинявшей, затёртой.

– Ой! – пригляделась Марья. – Точно как бабушка моя вышивала!

– Дык! Она его и вышила! Энтот самый!

Марья бережно провела пальцами по цветку.

– Я тоже умею. Только как у бабушки не получается, – грустно призналась она. – А баба Марья всюду его шила – и на блузках, и на сарафанах. Только грустила. Говорила, что нет его больше.

– Как нет?! – вытаращилась Яга. – Не может энтого быть!

– Извели его люди. Решили, сорняк. Вроде вредный он был. Вот весь и выкорчевали.

Громовая грозная туча нахлобучилась на стеклянный потолок оранжереи, словно шапка. Вдруг раздался зловещий стон, будто из-под земли. Растения вздрогнули. Марья и Яга настороженно переглянулись и отступили на пару шагов, где им казалось безопаснее. Додоныч занервничал, забегал глазами туда-сюда, но из последних сил держал себя в руках и делал вид, что ничего особенного не происходит.

Он подскочил к Яге и развёл руками:

– Значит, не нашли дивноцвет?

Старуха насупленно смотрела на него и не отвечала.

– Не может быть, чтоб весь извели, – сказал Иван Додоныч особенным, оптимистичным директорским голосом. – Отыщем, Матушка Ягиня! Обещаю: подниму все свои связи!

– Что за связи такие? – подозрительно спросила Яга.

– Да разные... Всё-таки я – большой человек, академик-профессор, музеем командую.

Он кинул многозначительный взгляд на часы:

– Проводил бы вас... Но – пора, важная встреча.

Иван Додоныч посмотрел на Марью. Вдруг по-гусарски нырнул в кусты и вернулся, протягивая девице куцый цветочек:

– Это вам!

Сказал и шаркнул остроносым лакированным ботинком.

Марья взяла цветок, понюхала, зарделась:

– Благодарю, – смущённо проговорила она.

Яга смотрела на них, брезгливо морщась:

– Тьфу! На черта он тебе сдался? Пятьсотлетний дурак? Пойдём!

Старуха вырывала у Марьи цветок, швырнула его в кусты и потянула девицу за собой к выходу.

– Всего наилучшего! – крикнул им вслед Иван Додоныч.

И почти беззвучно, но от души добавил:

– Чтоб ты сгинула, зараза старая!

В самом обычном многоквартирном доме на ничем не примечательной улице жила-была Марья Искусница, сама не ведая того, что она – настоящая волшебница и кудесница.

Воспитывала её бабушка – пироги пекла, прибаутки пела. Учила Марьяшу всему понемногу – тому, что сама умела: шить-вышивать, травками лечить, погоду понимать. Учила на совесть, но не главному. Всё казалось, рано девчонке силу волшебную применять. Пусть повзрослеет, поумнеет, с характером своим пообвыкнется-справится, вот тогда... Знала бы, как сложится, не откладывала бы волшебную науку в долгий ящик. А так... пошла за хлебом да под машину попала. К старости совсем раздружилась с этими монстрами автомобильными, всё по телегам-лошадкам скучала. И по своей деревенской улице, которая ей кругом мерещилась.

...Тута вместо клумбы колодец был. Там чуть дальше в горку – девки с парнями собирались на завалинке. Песни пели, семечки лузгали. Где автобусная остановка, их дом стоял – изба огромная, добротная, в пять окон. И в палисаде всегда цветы: по весне – сирень, летом – астры-ромашки, а по осени – золотые шары... Тосковала баба Марья.

Вот и в тот день затуманились глаза, слёзы навернулись. Не различала уже, где дорога эта окаянная, где тротуар. Монстра железная наскочила из-за угла с диким рёвом. Вспыхнуло всё вокруг, озарилось... И возникла перед бабой Марьей деревенская улица как наяву. И дом. И колодец. И дорога кособокая, сельская, с колеёй от телеги. И пошла она по ней походкой молодой, лёгкой. А потом и вовсе помчалась вприпрыжку – к своим, к родным – как девчонка.

А внучка осталась одна. Двадцать лет тогда Марье было – по людскому счёту взрослая уже. А для них, для кудесниц – совсем дитя.

Ночь Ивана Купала в этом году получилась нехорошая. Редкие костры, что развела молодёжь на берегу, пыхтели горьким тяжёлым дымом, который стелился по низинам, смешиваясь с туманом. Вода в реке была ледяной. Смельчаки, решившиеся на ночное купанье, с разбегу плюхались в воду – и тут же выскакивали на берег, будто кто-то гнал их прочь.

Папоротник попрятался в крапиве. Не то что цветка – листьев не найти. В довершение ко всему, откуда ни возьмись набежали тучи и пролились на землю ледяным дождём – хоть и коротким, но хлёстким, злым.

Мокрое небо после дождя развиднелось до звёзд. И только над музеем продолжала сгущаться мрачная пустота, образуя чёрную слепую дыру. Тартарары, куда, казалось, может провалиться весь город, не только музей.

Парни и девицы не обращали особого внимания на зловещую тучу. Все устали, промокли, загрустили, разбрелись по домам. Костры тлели сырыми головёшками – некому было через них прыгать, некому хороводы водить. И хотя спать в эту ночь разгула нечисти было нехорошо, но... Одно за другим гасли окна в домах. Город погружался во тьму и сон.

Только Директор не спал. Его приметная машина так и стояла около главного входа в музей, что означало: доблестный Иван Додонович всё ещё на посту. Бдит.

Хотя если бы кому-то да кабы пришло в голову поговорить с господином Царским в столь поздний час, в директорском кабинете хозяина никто бы не обнаружил. Над зелёным сукном добротного письменного стола горела лампа, освещая бумаги и стакан в подстаканнике – с остывшим чаем. На вешалке уныло висели шляпа и плащ. Сам же Додоныч в данный момент находился тремя этажами ниже, в темнице. Переминался, как школьник, с ноги на ногу, опасаясь своего собеседника. Тот сидел в кресле странного дизайна с высокой спинкой – наподобие трона. Чахоточно кашлял и выглядел не очень: бледный, тощий, лысый и злой. Вылитый Кощей.

– Чего опять припёрся? Покою от тебя нет! – проскрипел древний старик, что сидел на троне.

Было понятно, что никакого пиетета к Директору-академику-профессору он не испытывает.

– Пришёл сказать... – промямлил Додоныч, утирая испарину со лба. – Она здесь.

– Без тебя знаю... Я её за сто шагов чую.

– Она ищет дивноцвет.

Кощей зло осклабился.

– Пусть ищет... Не найдёт. Извёл я его. На корню.

– Это разумеется, – заспешил словами Иван Додонович, – а коли разыщет всё ж?

– Эх, Додоныч! Не тем тебя в сказке назначили! Не царевич ты, а Иван-дурак, как есть!

Директор музея совсем скис. Второй раз за день его назвали дураком. Он к такому не привык.

– Не умеешь мыслить масштабно! Государственно, – тем временем скрипел Кощей. – Коли она решилась из леса выйти, это что значит?

– ...Что? – не зная правильного ответа, переспросил Додоныч.

– Твердыня прохудилась! Скоро падёт! – загромыхал Кощей и тут же закашлялся. – Пришло наше время... Пора выбираться из этого гнилого подвала.

– А... куда? – робко уточнил Иван Додонович.

– Во вселенную! Теперь всё что ни на есть – волшебный мир, человечий – всё наше! А ты и не понял!

По правую руку от Кощея – в исполинской стеклянной колбе – вздыхала и клубилась какая-то тёмная субстанция. Кощей открыл пробку. Мрачное нечто вырвалась наружу, забурлило недовольно и издало жуткий утробный стон, похожий на тот, что слышали днём в оранжерее Яга да Марья.

– Проголодалось... – улыбнулся железными зубами Кощей.

Додоныч икнул со страху.

Кощей с трудом выкарабкался из кресла-трона. Размял старые косточки. Потянулся. С хрустом переставляя тощие, закованные в латы ноги, он двинулся в дальний угол подвала, где громоздились одна на другой железные клетки. Мрачная субстанция присмирела и тихо двинулась за ним.

Большинство клеток были пустыми. Только в двух, забившись в дальние углы, сидели домовые.

Афанаська смотрел на Кощея, не отводя взор.

Второй домовой спрятался подальше, думая, что так станет незаметнее.

Кощей поразмыслил немного, открыл клетку и схватил за шиворот трусливого домового. Тот страшно заверещал, моля о пощаде. Кощей протащил его мимо клетки Афанаськи. Кинул на того взгляд мельком:

– Жирный ты. Тебя напоследок оставлю.

Афанаська снял дырявую шляпу, с издёвкой поклонился.

Кощей повернулся к клубящейся мути. Поднял за шкирку осипшего от ужаса домового. И швырнул его в чёрную жижу. Субстанция поглотила угощенье с чавканьем и довольным утробным урчанием.

Додоныч отвернулся. Ему неприятно было смотреть на такое зверство. Если вдуматься, он тут вообще ни при чём.

Отряхнув ладони, Кощей кинул мрачный взгляд на Ивана:

– Корм заканчивается. Всех поймал?

– Да-да! – вскинулся Директор. – Ни одного домового в городе не осталось!

Кощей поразмыслил немного и сказал:

– Тогда нужно торопиться. Приведи мне Ягу.

– ...Я попытаюсь, но... – замялся Додоныч. – Вы обещали...

– Наглый ты, Ванька. Это хорошо.

Кощей устало плюхнулся на трон, снова закашлялся:

– Волшебный лес под себя подгребём... Деревце оборвём. Ещё на тыщу лет молодильных яблочек хватит... Короче, приведи мне Ягу. И рассчитаемся.

Младший лейтенант Митрохин очнулся на рассвете. Посреди леса. Кругом торчали какие-то замшелые деревья и пни, но полицейского огорчало не это... А то, что кто-то шерстяной, вонючий и колючий придавил его ногу и тыкался носом в плечо, глухо ворча. Митрохин повернул голову и увидел огромную пасть, очень отдалённо напоминающую собачью. Он зажмурился, надеясь, что это дурной сон. Снова открыл глаза. Медведь никуда не делся. Напротив, стал обнюхивать лицо Петровича, обдавая щёки и уши тяжёлым дыханием.

В ужасе от происходящего, младший лейтенант отвернул голову. Попытался выкарабкаться из объятий медведя. Но тот наседал нешуточно... Кое-как выпростав из-под свалявшейся медвежьей шкуры руку с пузырьком, Петрович дотянулся до носа. Изо-всех сил втянул ноздрями знакомый сладкий аромат и... исчез.

Медведь отпрянул от пустого места. Шерсть на загривке встала дыбом. Не мешкая ни секунды, он развернулся и со всех ног почесал обратно в чащу.

Никитос решил: раз уж Сенька пропал – это не шутки. Он будет дежурить у дома друга с утра до вечера. А вдруг что увидит? Заметит? Сообразит?

Вчера он пробыл на посту до самых сумерек. Пока мама не позвонила и не позвала его домой истеричным голосом, срывающимся на плач. Понимая, что надо уступить, Никитос покинул пост, прилежно сжевал дома весь ужин. И даже лёг спать. Но с самого утра он поднялся, объявил, что ему надо в библиотеку, на тренировку, в музей, быстро собрался, и вот он здесь. Сидит себе на лавочке около дома Сеньки, смотрит на закопчённый фасад и жуёт оладушки, которые мама предусмотрительно положила ему в рюкзак.

Честно говоря, вести наблюдение было довольно скучно. На детской площадке гомонили малыши. Их мамы обсуждали между собой вчерашнее происшествие.

– Ещё повезло, что пожарные и скорая быстро приехали, – говорила одна. – Спасли Зинаиду Фёдоровну! А то у моей свекрови случай был...

– О чём родители думают? – вторила ей подруга. – Оставить мальчишку со старой бабкой одного... Мало ли что может случиться?

– А Сеню видел кто? Или нет? – подавала голос третья.

Сеню никто не видел. Да, заявили куда надо. Ищут. Но... в квартире его точно не обнаружили.

«Конечно! – хмыкнул Никитос про себя. – Его там и не было!» Он пытался рассказать вчера кому надо о пропаже друга в лесу, но... На том месте, где Сенька на четвереньках полез в кусты и исчез, все теряли интерес к сообщению Никитоса. Так он понял, что правду говорить не то чтобы неприятно... но... нелегко и необязательно. Особенно если эта правда похожа на бред сумасшедшего.

Он-то точно знал и видел, что произошло. Поэтому сидел сейчас на скамейке, глядя на обуглившийся подъезд. И ждал, что вот-вот случится что-то важное. Невероятное.

Оно и случилось.

Стилист-парикмахер Василий был таковым не по профессии, а от души. Работа делала его ужасно счастливым – каждый день, каждый час. Глядя, как вспыхивают радостью глаза клиентов, он сам заряжался их положительной энергией, словно телефон.

Вот сегодня с утра была мамочка – замороченная, невыспавшаяся. Голову в плечи втянула, сгорбилась, как орангутан, – смотреть больно. Волосы тусклые, глаза усталые. И говорит всё об одном: у младшего сына – колики, у среднего – двойки, у старшего – вообще не разберёшь: какие-то блоги, тик-токи, а учиться когда?

Но мало-помалу, когда постриглись-покрасились, дама перестала от зеркала отворачиваться. А уж когда волосы уложили... Спину выпрямила, подбородок задрала, заулыбалась, глазами заблестела, ну чисто королева! Василий смотрел на неё и чувствовал себя настоящим волшебником. Не потому что может из любой замарашки красавицу сотворить. А потому что имеет в себе колдовскую силу: делать несчастных людей счастливыми.

А мальчишка на прошлой неделе был? Зажатый, неуверенный. А как причёску ему модную сбацали – точно как у любимого голкипера – с кресла сорвался и бежать! На тренировку. На футбольное поле.

Надо ли говорить, что Василий не боялся трудных задач? Наоборот: чем сложнее клиент, тем интереснее! Так он думал всегда.

Но сейчас сомневался.

Сперва он решил, что Марьяна привела актрису – грим поправить. Присмотрелся, пригляделся – ну нет. Грим великолепный, править здесь нечего. И морщины наклеенные от настоящих не отличишь, и брови косматые – какие надо. А уж парик и подавно загляденье: сидит как влитой, один грязный взлохмаченный волосок к другому волоску.

Василий всё же усадил престарелую актрису в кресло, завистливо поцокал языком, на всякий случай спросил Марьяну:

– Чья работа? Твоя?

– Нет, – засмеялась та. – Это всё родное, настоящее.

– Не может быть! – вскинулся Василий. – Шутишь!

Марья развела руками.

– Думаешь, парик? Проверь!

– Вы позволите? – обратился парикмахер к актрисе.

Дождавшись её кивка, запустил пальцы в космы и дёрнул.

– О-ой! Изверг! Чё творишь?! – заголосила старуха.

Василий отнял руку, как обжёгся. На самом деле – укололся. Покопался немного в бабкиных патлах и вытащил нечто похожее на стальную иглу. Вернее, её половинку.

– А эт-то что?

Брезгливо зажав обломок иглы двумя пальцами, он повернулся к Марьяне.

– Это? Э-эм... Народное средство. От головной боли. Хорошо помогает.

Тут старушка с неожиданной прытью выкинула вперёд костлявую руку и р-р-аз! Игла была уже у неё в кулаке.

– Не твоё – не трожь! – злобно сказала она и спрятала иголку в свой потёртый шопер из рогожи.

Парикмахер удивлённо воззрился на Марьяну. Та сделала вид, что не заметила.

– Волосы когда последний раз мыли? – осторожно поинтересовался Василий у странной клиентки.

– Той весной мыла, – гордо ответила она. – Я в чистоте понимаю.

– Чем?

– Водой болотной, самой лучшей.

– Я имел в виду... средства какие используете? Шампуни? Бальзамы?

– Про шампуню твою ничего не знаю, не слыхала. А вот бальзам из помёта – ой, до чего хорош!

– Минуточку! – сказал Василий и отошёл к Марьяне пошептаться.

– Это какой-то дремучий винтаж! – сказал он ей на ухо. – Красота моя, ты же понимаешь, здесь требуется тотальная смена имиджа. Или я не знаю.

– Вот и делай, – ответила Марья. – Всё в твоих руках.

– Боязно, – промямлил Василий. – Она голову реально раз в год моет?

– Какая разница? Одно точно могу сказать – другую такую клиентку ты в свою коллекцию не добудешь.

Это был удар под дых. Марья знала, что Василий собирает коллекцию фото «до и после». Потом хвастается-гордится ею, благо есть чем. Со всех фотографий «до» смотрели унылые грустные лица. А на тех, что «после», казалось, были совсем другие люди – довольные, красивые, уверенные в себе.

Василий подобрался, вернулся к клиентке, как будто на бой вышел:

– Позвольте фото на память?

– Да уже делай что-нибудь, любезный! А то маята одна! – ответила старуха.

Парикмахер сфотографировал её на телефон, засучил рукава и принялся распутывать свалявшиеся космы, которых явно никогда не касалась расчёска человека.

– Сначала приведём голову в порядок, потом вымоем. Тон подберём. Пока будем краску ждать, могу предложить маску для лица и коррекцию бровей.

Старуха слушала его и как будто не понимала.

– Делаем всё! – подала голос Марьяна.

Она вольготно расположилась в приёмной, разложив на диване свою кофту и бабкин платок. Василий погрузился в работу.

Не будь он так сосредоточен, заметил бы, что время от времени из-под вещей за спиной Марьи появляется хитрая детская мордочка.

– Катька, кыш! Не светись, – шёпотом сердилась девица.

– А чё? Мне тоже интересно!

Тем не менее девчонка-домовёнок послушно исчезала. Чтобы через несколько минут появиться вновь. Когда её никто не видит.

Скука смертная... Она была многоногая, равнодушная, ничем не примечательная. Пронырливыми осьминожьими щупальцами вползала в железное сердце Кощея. Сжимала его внутренности, превращая холод в лёд, а лёд – в осколки. В тоску и безнадёжность. Никто лучше Кощея не понимал, что это значит. Самое страшное, что может случиться, – скука смертная.

За сотни лет заключения в подвале он изучил каждую трещинку сводчатого потолка. Каждого паука знал в лицо. Каждый камень из тех, что мостили пол, был ему знаком – на взгляд и на ощупь.

Кощей искал любую возможность, чтобы развлечься. Даже стал читать книжки, которые приносил ему Додоныч, втайне надеясь его перевоспитать. Ха!

Самое интересное: когда будущее выглядело безнадёжно серо, было легче. Но как только забрезжила надежда выйти на белый свет... Мука и скука стали нестерпимы.

Кощей понимал и чувствовал, что стареет. С головы, как листья в ноябре, облетали последние волосы. Зубов, окромя железных, не осталось. Его время заканчивалось, ссыпалось в бездну вечности песчинками песочных часов...

Особенно он понимал это, когда в голову лезли странные мысли. А что, если б жил по чести, по совести? Была бы семья, дети, внуки... И пра-пра-правнуки. Возился бы сейчас с малышнёй и думать не думал злых мыслей: кабы захватить весь мир – и сказочный, и человечий.

Вот вчера ночью. Скормил очередного домового чёрной жиже и понял: убивает, грешит как будто себе назло. Чтобы пути обратно не было.

Как будто то, что он назван Кощеем, обязывает его уничтожать живое ради развлечения, собственного существования, власти – неважно.

По ночам, вспоминая и содрогаясь от собственных злодеяний, Кощей думал: ну не случайно же всё это? Зачем-то он нужен? А раз есть он такой на свете, значит, так тому и быть.

Когда одолевали его подобные мысли, он знал, чем от них защититься. Есть мелкие сущности – их огромное количество, их большинство. Они никчёмные, слабые, никому не нужные, глупые. А есть он – гора, единица, сила – Кощей. Он равнозначен этому миру. И должен таковым оставаться. Чего бы это ни стоило.

Мда...

– Что-то тошно мне... Поиграем? – произнёс Кощей в пустоту и откупорил пробку стеклянной колбы.

Чёрная жижа вспенилась и полезла в узкое горлышко прозрачного сосуда, пока вся не вытекла, не распласталась по полу.

– На! Держи!

Кощей кинул ей меч. Тот остался лежать где упал. А само мрачное месиво стало подниматься с пола, мяться, как пластилин, пока не образовалась объёмная чёрная фигура, ростом и телосложением похожая на самого Кощея.

Медленно, подрагивая, словно не веря самой себе, мрачная тень подняла с пола меч. Кощей снял со стены другой. Такой же.

– Сразимся? – спросил он, зная, что не услышит ответа.

Чёрная тень молча кивнула. И стала обходить его с фланга, готовясь к атаке.

Кощей не выдержал, дёрнулся первым. И хотя всё у него получилось – отсёк полголовы у соперника – это было неважно. Рана срослась, как не было, а чёрная тень продолжала ходить кругами и примериваться – где бы атаковать?

Кощей сражался со своим бессмертием. Хорошо, что это было в шутку, не всерьёз. Он сделал несколько выпадов. Бессмертие применило хитрый приём. Кощей отпрыгнул, защищаясь. И упал. Чёрная тень бессмертия воткнула меч в пол в миллиметре от его черепа.

Домовой Афанаська в клетке зашёлся довольным смехом.

Только этого не хватало!

– На место! – злобно крикнул Кощей тени.

Та сгорбилась, поникла. Потеряла человеческий облик. Понуро потекла в колбу.

Он внимательно проследил, чтобы чёрная жижа целиком заползла в стеклянный сосуд, а после закупорил его пробкой.

– Чего, костлявый? – веселился Афанаська, бегая по клетке. – Проиграл? Даже своему бессмертию!

Кощей грозно вздохнул и направился к домовому, с тяжёлым скрипом переставляя закованные в латы ноги.

– Веселишься? Не страшно?

Он не глядя ткнул костлявым пальцем себе за спину, указывая на колбу с кипящей чернотой:

– Сожрёт ведь.

Афанаська щурился на Кощея, нагло улыбался ему в лицо:

– Я уж пожил... Хорошо-о-о... А тебе, Костлявый, и вспомнить нечего.

– Врёшь! – вскинулся Кощей. – Я помню каждого, кто меня обидел!

– То-то и оно! Злоба да ненависть, – откликнулся Афанаська. – Это потому, что никого не любил. Был бы добрее, глядишь... всё было бы иначе.

Кощей приблизил лицо к клетке, к Афанаське.

– Что ты обо мне знаешь? Ничтожество! – воскликнул он. – Я был наследный принц, царь и Король-Королевич! Меня любили люди, ибо я любил людей!

– Да ладно! – удивился домовой.

Не поверил.

И тогда Кощей стал рассказывать. Правду. Как есть.

Сенька решительно шагал по городской улице, рассекая встречный поток людей на две половины, как нос корабля. Кикимора не успевала за шустрым мальчишкой, поэтому бежала-торопилась следом, но иногда пропадала и появлялась вновь рядом с Сенькой, как она умела.

Люди, которые шли им навстречу, ничего особенного не замечали. Большинство смотрели в свои телефоны словно зачарованные.

– Не гони, – запыхавшись, сказала Кикимора мальцу в ухо, когда, устав догонять, очередной раз исчезла и появилась рядом. – Старая я уже, не поспеваю!

Сенька чуть притормозил, перебросил из руки на руку авоську с продуктами.

– Очень мне надо поскорее яблоко молодильное добыть, – признался он. – Боюсь, бабушке помочь не успею.

– Дурья ты башка! – разозлилась Кикимора. – Цельная яблоня была у тебя над головой! Нарвал бы про запас, никто и не заметил.

– Я тогда не знал, что они мне понадобятся! – сказал Сенька. – Но даже дело не в этом! Не могу я воровать, как вы. Я по-честному прошу.

Кикимора надулась, пожала плечами:

– Для бабки мог бы и своровать. Подумаешь!

– Да что вы такое говорите! – возмутился Сенька и... врезался башкой в женщину. С ребёнком. Той самой девчонкой, что вчера, на празднике Ивана Купала, заметила Бабу Ягу, летящую по небу в ступе. Но никто, кроме неё, об этом не знал.

Сейчас они с мамой топали с детского утренника, где девочке нарисовали щекотной кисточкой шикарный аквагрим – зебру. Белые и чёрные полоски разбегались от её носа ко лбу и ушам. Всё это ей ужасно нравилось, пока... Она уставилась на Сеньку во все глаза. Вот это нос-пятачок! Как настоящий! И уши мохнатые – такие классные!

Когда Сенька, лавируя между прохожими, со всего маху врезался в её маму, та от неожиданности выронила телефон.

– Мальчик! – воскликнула она. – Можно поаккуратнее?!

Сенька пробормотал извинения, поднял телефон.

– Вроде норм, не разбился. И экран цел, – виновато пробормотал он.

– Женщина! – обратилась маман к Кикиморе. – Научите своего сыночка по сторонам смотреть.

– Это как?

– За детьми следить надо! Вы об этом не слышали?

– Не-ет, – изумлённо протянула Кикимора.

– Тоже мне, мамаша! – всё больше злилась тётка с дочкой и телефоном.

– Кто мамаша? Я? – растерянно произнесла Кикимора и неуверенно ткнула пальцем себя в грудь.

– А кто? Я? – всерьёз рассердилась тётка. – Смотреть надо за сыном своим! А не ворон ловить!

Девочка тем временем внимательно изучала Сенькин мокрый пятак и прекрасные шерстяные уши. Она даже потянулась, чтобы их потрогать, но потом опомнилась и отдёрнула руку.

– Мам, – капризно сказала она. – Я тоже хочу такой грим! И пятачок! Как у мальчика!

Женщина схватила дочку за руку и потащила вперёд.

– Не выдумывай! Твоя зебра в сто раз лучше!

Сенька с Кикиморой смотрели им вслед.

– Она сказал «сыночек»? – чуть не плача, переспросила Кикимора. – Мой сыночек?! Да?

Сеньке стало её жалко. Он осторожно погладил Кикимору по зелёным патлам-волосам, похожим на мочалку из болотной травы.

Сегодня в музее было многолюдно. Додоныч с Ягой миновали школьников, которые с визгом бегали по залам. Прошли мимо студентов, прилежно зарисовывающих в блокноты скелеты динозавров. Разминулись с отрядом китайских экскурсантов, пристально изучающих раздел палеонтологии. Спустились по лестнице и оказались на пустынном нижнем этаже, вход в который был перегорожен лентой с табличкой «ЗАКРЫТО НА УЧЁТ».

Здесь было темновато и мрачновато. Кругом – куда не кинь взгляд – торчали кости и черепа доисторических монстров.

– Матушка Ягиня... Подождите, я за семенами схожу, – засуетился Додоныч. – Они у меня в подвале! Редкие растения, сами понимаете. Нужны особые условия.

Яга проницательно посмотрела на господина Царского.

– Что-то ты частишь, милай... И вспотел. Боишься чего?

– Не придумывайте лишнего! – натянуто улыбнулся Додоныч, бегая глазами. – Я мигом! Одна нога здесь – другая там!

Баба Яга рассеянно кивнула.

Иван Додонович со всей прыти кинулся вниз по лестнице.

Яга осталась в одиночестве. Огляделась. Заметила среди крупных черепов один. Изменилась в лице:

– Чудо-Юдо, ты, что ли? Вот изверги, не закопали даже...

Она подошла и положила ладонь на череп, выцветший до белизны. С грустью заглянула в пустые дыры, где раньше были зелёные Чудо-Юдовы глаза.

Вдруг из-за спины повеяло холодом. Да не простым сквозняком, а чем-то ледяным, ядовитым, зловещим. Баба Яга, не оборачиваясь, втянула ноздрями воздух.

Замерла. Прислушалась. Чуяла, старая, – за спиной было что-то нехорошее. Но что? Или кто...

Неужели?!

– То-то мертвечиной потянуло... – громко сказала Яга, не оборачиваясь. – Как я сразу твой покойницкий дух не учуяла?!

Тут только она резко развернулась. За её спиной стоял тот, кого она ожидала увидеть. Догадалась уже, что жив бессмертный злодей проклятый.

Кощей вырастал прямо из каменного пола у неё на глазах – чёрный, страшный, с горящими ненавистью глазами. В руке он сжимал меч.

Яга окаменела как скала, не собираясь бежать:

– Выходит, не в игле твоя погибель... Раз земля до сих пор тебя носит!

Кощей оскалился, обнажив железные зубы, просипел с присвистом, как несмазанные дверные петли:

– Долго же я ждал... пока твердыня твоя ослабнет. И рухнет.

– Не рухнула ещё! – бесстрашно шагнула вперёд Яга.

– Рухнет! – злобно засмеялся Кощей. – Никуда не денется! И ты тоже! Никуда не денешься. От меня.

Тут вдруг под потолком завыла сирена и раздался неживой механический голос: «Внимание! Внимание! В связи с аномальными атмосферными явлениями, зафиксированными в районе Главнейшего исторического музея, просим всех покинуть помещение! В интересах вашей безопасности! Необходимо всем срочно покинуть здание музея!»

– Вона оно как! Заговорило! – закрутила головой Яга, не понимая: кто это? Что это?

Кощей тоже выглядел удивлённым. Он выставил перед собой меч и озирался по сторонам в поисках источника опасности.

– Что, не ожидал, старый чёрт? – с удовольствием злорадствовала Яга. – Не всё идёт по твоему хотенью? Твоему веленью?

С верхних этажей до них доносились суматошные крики, топот бегущих ног.

Из кабинета сбоку выскочил сотрудник в белом халате. Промчался между Кощеем и Ягой, не обратив внимания на странный вид обоих, и припустил вверх по лестнице. Но спустя минуту вернулся.

– Вы разве не слышали?! Всем покинуть помещение! Срочно! Или вас это не касается?!

– Беги, милок! Спасайся! Мы следом! – сладко пропела Баба Яга, начиная понимать, что вся эта суматоха не случайна.

И совершенно неожиданна для Кощея, что главное.

Катька да Марья подошли к музею как раз в тот момент, когда от посетителей не осталось и следа. Все уже выскочили на улицу и разбежались кто куда, успев по дороге снять на камеры телефонов аномальное природное явление в небе над музеем... Марья остановилась у главного входа и, задрав голову, смотрела на тёмную тучу, висящую аккурат над зданием из красного кирпича. В крышу музея, как разряды тока при замыкании, безостановочно били молнии. А само чёрное облако закручивалось в воронку, образуя жуткий пляшущий столб торнадо.

Катька дёрнула задумчивую девицу за рукав, тыча грязным пальцем в ретромобиль Додоныча:

– Раз эта машину здеся – то и дедонька тута, сердцем чую.

Они поднялись по ступенькам и дёрнули дверь. Та не поддалась.

– Закрыто... – удивлённо протянула Марья.

– Точно! Заперто! – расстроилась Катька.

– Сегодня разве понедельник?

Катька в неведении пожала плечами.

– Да нет же! Пятница, – сама себе ответила Марья. – Странно. Но ничего, это проблема поправимая.

Она сняла с шеи бабушкино наследство – кулон в виде ключа. Показала Катьке:

– Вот этим откроешь любую дверь.

– Покажь-ка! – раздался за спиной незнакомый женский голос.

Марья вмиг спрятала ключ в кулаке, обернулась.

Рядом стояли двое – неряшливо одетая во всё зелёное тётка с волосами, похожими на мочалку из болотной тины. И мальчик. Обычный современный пацан, но только с розовым пятачком вместо носа и острыми поросячьими ушами, поросшими мягкой щетинкой. В руках он держал авоську с продуктами.

– Заколдованный... – высунула мордочку спрятавшаяся было Катька.

И ткнула в Сеньку пальцем – прямо в пятачок.

– Отстань! – отмахнулся тот. – Чего надо?

– Ой, девка! Домовушка! – восхитилась Кикимора. – Ты такая откель?

Катька немедленно спряталась Марье в рукав. Кикимора перевела настороженный взгляд на девицу.

– Простите... – промямлила та. – А вы тоже? Из наших будете?

Кикимора смерила Марью сердитым взглядом:

– Из каких ещё «из ваших»? Мы сами по себе!

Но любопытство взяло верх:

– Ты-то сама! Кто ещё такая?

– Марья... Искусница я. Мне про это бабушка Ядвига... то есть Баба Яга... объяснила.

– Ягодка наша! Бабунечка! Ты её видала? Где она? Что с ней? – заволновалась Кикимора.

– Кажется, она сейчас здесь, в музее, – сказала Марья, дёрнув запертую дверь. – И... похоже, ей грозит опасность.

– Ох ты батюшки, ох ты матушки! – закудахтала Кикимора. – Что делать-то? Как помочь? Не понима-аю, я, глу-упая, не ве-едаю-ю!

Она принялась было рвать болотную паклю на собственной голове, но тут из тучи над музеем шарахнуло так, что все присели.

Гром, прокатившийся над их головами, был похлеще свиста Соловья-разбойника. Показалось, что кто-то неведомый схватил небо обеими руками и хорошенько встряхнул, оглушив всё вокруг. Эта адова музыка раскатилась до горизонта мощными волнами.

Кикимора вжала голову в плечи:

– Ох, не к добру это-о...

– К добру или нет, не важно! – рассердился Сенька.

Ох уж эти женщины! Сплошные эмоции, никакого толку. Он повернулся к Марье:

– Извините, вы, кажется, дверь собирались открыть?

Марья кивнула. Дрожащими руками попыталась вставить ключ-кулон в замок. Ничего не получилось: ключ не поворачивался, дверь не открывалась.

– Можно я? – спросил Сеня.

Он подналёг на дверь, стараясь провернуть ключ. Но нет. Не вышло.

– Это я должна! – подала голос Кикимора. – Ключик-то не простой, нашенский, волшебный!

Сенька без слов отошёл от двери. Кикимора поплевала на лапы, взялась за ключ... Ничего.

– А дедунька не так говорил... – высунула мордочку Катька. – Он говорил...

– Чего зря языком молоть? Показывай! – прервал её Сеня. – Времени нет!

Катька кивнула. Взялась за ключ, вытащила его из замка. И осторожно постучала им по двери три раза.

– Ну и что? И ничего! – дёрнул дверь Сенька.

А та вдруг взяла – да и открылась...

В нижнем зале музея посреди костей и черепов валялись друг супротив друга Яга и Кощей. Гром, потрясший здание, свалил обоих с ног, расшвырял по полу.

Оба незаметно потирали ушибленные места. И не торопились подниматься.

– Ой, что-то сомлела я, – первой призналась в слабости Баба Яга. – Голову кружит. Поясницу ломит. И нога костяная ноет...

– От суставов лучшее всего хвощ помогает, – проскрипел Кощей, как старый самовар.

Он устроился поудобнее, хрустя своими ржавыми латами, опираясь на рукоять древнего меча.

– Хвощ?! Да ты сдурел, старый?! – возмутилась Яга. – Поучи меня ещё!

– Тебя поучишь, дуру! – парировал Кощей. – И раньше никого не слушала, и сейчас.

Баба Яга, отдыхаючи, вытянула перед собой костяную ногу.

– Признавайся, чем Ваньку сманил? – устало произнесла она.

Кощей усмехнулся:

– Тем, что ты смертным запрещала брать!

Яга охнула:

– Неужто молодильным яблоком? И всё?!

Кощей глянул на неё с превосходством:

– А что ещё надо-то? Смертным? Людишкам? – он покачал головой, удивляясь. – Ты же сама тыщи лет прожила! Неужто ничего не поняла?

Баба Яга поморщилась, не желая признавать правоту Кощея.

Оба молчали. Оба вспоминали. Всякое разное...

Марья с Катькой в рукаве, Кикимора и Сенька, стараясь не шуметь, шли по залам музея. В окнах кипела и кружила туча, погружая всё окрест в кромешный мрак. Поэтому в помещении было черным-черно. Тьму разгоняли только тусклые лампочки в полу – аварийная сигнализация. Но от них становилось только жутче, потому что из-за такого освещения тени скелетов доисторических монстров выросли многократно и плясали по стенам и потолку, щеря зубастые пасти, пугая пустыми дырами-глазницами.

Вдруг с потолка раздался странный голос, как будто механический:

– Внимание! Внимание! В связи с аномальным природным явлением, наблюдающимся в зоне Главнейшего исторического музея, необходимо покинуть здание. Немедленно!

Марья, Кикимора и Сенька замерли, словно их заколдовали.

– Страсти-мордасти... – прошептала Кикимора. – Хто это с нами разговаривает?

– Система оповещения. Ничего страшного, – стараясь сохранять спокойствие, проговорила Марья.

– Это из-за тучи, что ли? – очнулся Сенька и перестал втягивать ушастую голову в плечи. – Туча как туча, ничего особенного. Пошли!

– Не советую торопиться! – проговорил с потолка механический голос. – Настоятельно прошу покинуть здание!

– Оно нас видит... – зашлась в ужасе Кикимора. – Всевидящее око!

– И слышит, – пискнула Катька.

– Конечно, видит! Камеры по всему музею понатыканы! – рассердился Сенька. – Мы Бабу Ягу ищем? Или так и будем стоять?

– Пойдемте! – сказала Марья и решительно шагнула вперёд.

– В последний раз предупреждаю! – немедленно раздался голос, в котором слышалась явная угроза. – Покиньте музей!

– А то что? – задиристо крикнул Сенька.

– В противном случае ваше местонахождение будет расцениваться как незаконное.

Все непонимающе переглянулись.

– То есть... противозаконное вторжение на территорию государственного музея с бесценными экспонатами, – поправился голос. – Весомый повод для того, чтобы вызвать полицию.

– Вот и вызывайте! – бесстрашно воскликнула Марья. – Я очень даже за!

Пока они переговаривались с механическим голосом, никто не обратил внимание, что Катька пропала.

Она лучше всех видела в темноте, передвигалась быстро и бесшумно и отчётливо слышала: несмотря на то, что механический голос разносится по всему огромному залу, источник звука где-то здесь, близко, прямо за стеной.

Катька нащупала и распахнула одну дверь, вторую, третью... И вдруг обнаружила интересную картину. В тесной каморке, утыканной экранами мониторов, сидел Иван Додонович. Он говорил в микрофон, который преобразовывал его голос в механический.

– А-ага-а! Попалси! – заверещала Катька и тут же шмыгнула подальше от страшного дядьки – в рукав подбежавшей Марьи.

– Так вот, оказывается... с кем мы беседуем... – удивлённо протянула та.

– Царевич, ты, что ли?! – узнала Кикимора. – Постарел... Пожирнел... И с голосом у тебя что сталось?

Иван Додонович не обратил на неё внимания. Во все глаза таращился на пылающую гневом девицу.

– Эх, Марья Степановна, Марья Степановна... – с укоризной покачал он головой.

Но забыл отодвинуть микрофон, преобразующий голос, поэтому эти слова в исполнении механической куклы раздались по всему залу. Додоныч крякнул с досадой и выключил микрофон.

– Такая воспитанная! Интеллигентная! Образованная девушка... – он поднялся и вышел из каморки с невозмутимым видом, как будто ничего особенного не случилось. – Вы-то что здесь делаете? В такой странной компании? Давайте-ка отправляйтесь домой! Подобру-поздорову...

– Нет! – воскликнула Марья.

– Мы за Бабой Ягой пришли! Где она? – грозно насупилась Кикимора.

– И за дедонькой! – высунулась Катька.

– И за дивноцветом! – добавила Марья.

– И! И! – хотел ещё чего-нибудь добавить Сенька, но не придумал что.

Они все вместе, не сговариваясь, теснили Додоныча прочь из зала. Растерявшийся под таким напором Директор отступал шаг за шагом, отходил назад, пока не оказался на верней ступеньки лестницы, ведущей вниз:

– Всё. Стоп! – решительно воскликнул он, растопырив руки в обе стороны. – Дальше не пущу!

– Да кто тебя спрашивать станет! – усмехнулась Кикимора.

И вдруг исчезла. Чтобы через мгновение возникнуть за спиной Додоныча, уже на лестнице, на несколько ступеней ниже.

Катька перепрыгнула через голову Директора со свистом. Тот только хлопнул руками. Глядь – в ладонях пустота. А Катька уже сидит на плече Кикиморы и показывает язык.

Пока Додоныч озирался по сторонам, Сенька, по-бойцовски хрюкнув, прошмыгнул у него под рукой.

И только Марья осталась стоять где была.

– Марья Степановна! Марьюшка! – чуть не плача, понизив голос, проговорил Додоныч. – Прошу вас, не ходите туда, не надо!

Марья смотрела на него с отвращением, как на жабу болотную. Но Директору было всё равно.

– Давайте договоримся... – лихорадочно шептал он, роясь в карманах. – Я вам – дивноцвет, а вы...

– А я уйду, да?

– Да! Да! – обрадовался Директор.

Он наконец вытащил из кармана кисет Бабы Яги с вышитым дивноцветом.

– Вот! Забирайте, Марья Степановна. И уходите! Заклинаю вас, нельзя вам дальше.

Он настойчиво протягивал Марье кисет.

– Это не моё! – сказала она.

Сделала шаг назад. И даже спрятала руки за спину.

– Берите! Вы же его искали? Так вот!

– А как же мешок семян? – насмешливо спросила Марья. – Вы обещали!

– И мешок, разумеется! Только позже. Не всё сразу. А сейчас – уходите! Потом рассчитаемся!

– Отдайте этот кисет тому, кому он принадлежит!

Девица гордо подняла голову и проплыла мимо Додоныча словно пава. Директор сник. Всего-то компания – мальчишка со свиным рылом, девчонка- домовёнок да две бабы. А вот поди ж ты, и с ними не справился!

Сенька с Катькой думали: стоит им только оказаться в подвале, они тут же найдут и освободят дедоньку Афанаську. Ан нет. Подвал оказался тёмным и пустым. То есть абсолютно пустым. Ни окон, ни дверей. В который раз обегая помещение, заглядывая во все закутки, они ничего – совершенно ничего – не обнаружили. Казалось, они кружат внутри бетонной пустоты, как мыши в консервной банке. На очередном круге Катька споткнулась и оперлась рукой о стену. Вдруг раздался пустой звук, как будто в бочку постучали. Оба начали простукивать стену и обнаружили, где спрятан вход. Но ни замка, ни замочной скважины видно не было.

Катька достала ключ и сосредоточенно тюкнула им в стену три раза.

Вдруг откуда ни возьмись появилась дверная ручка. Сенька дернул за неё и вошёл.

Сначала ему показалось – кругом темно, хоть глаз выколи. Но потом он привык и разглядел факел, висящий на стене.

– Это здесь не случайно! – вслух подумал он.

Снял факел со стены, принялся крутить-разглядывать. Непонятно что нажал – факел вдруг вспыхнул ясным электрическим светом.

– Ого! – обрадовался Сенька. – Ты нам пригодишься!

Тем более оказалось, что прямо у него из-под ног круто уходят вниз затёртые каменные ступени.

Сенька начал спускаться, уверенный, что Катька идет за ним. Но вдруг понял – девчонки-домовёнка рядом не было.

Он обернулся. Катька стояла на пороге и не двигалась.

– Ты чего?

– Там... злое, нехорошее... – обычно бойкая, розовощёкая, сейчас она выглядела бледной и испуганной. – Не пущает меня туда что-то... Шагу не могу ступить.

– Жди здесь! Я сам! – мгновенно сориентировался Сенька.

– Подожди! Возьми!

Катька протянула ему ключ на грязной ладошке. Сенька схватил его и, освещая себе путь факелом, помчался вниз, в черноту.

К своему удивлению, спускаясь, он всё громче и громче слышал возмущённый голос Марьи:

– У нас зоозащита знаете какая?! Никто не посмеет жителей леса даже пальцем тронуть!

Девица перевела дыхание, набрала воздуху и продолжила вдохновенно тараторить:

– Вы себя в зеркало видели? Кто за таким пойдёт?! Страшный! Злобный! Старый! Бессовестный! Не ждите, не пойдут за вами люди! И нечего кичиться, будто вы нас – людей – знаете! Это ложь! И пустозвонство! Тоже! Нашёлся психопат! На нашу голову!

– Во... видишь! Один ты на своей стороне, Кощей! – от души засмеялась Яга. – Пока есть среди людей такие Марьюшки – не бывать тебе властелином мира!

Возникла пауза.

Сенька понимал, что слушает трансляцию из музейного зала. И конечно, не мог видеть того, что там происходит. Да и некогда ему было. Он увидел трон. Стеклянную огромную колбу с бурлящей чёрной жижей. И длинные ряды железных клеток. Все они были пусты.

За пять минут до того Кощей, колдуя, очертил костлявым пальцем силуэт Марьи, лишая её воли и сил. Иван Додоныч дёрнулся было возразить, но замешкался, побоялся.

– Будеш-ш-шь мое-е-ей, – прошипел Кощей.

Яга ринулась наперерез, выставила клюку, встряла между ним и девицей:

– Ручонки-то убери! Нету в тебе былой силы!

Кощей осклабился, поднял над головой древний меч, замахнулся на Ягу.

– И не стыдно? С женщиной биться? – очнулась Марья.

– Не стыдно! Могу и с вами двумя!

Тут с лестницы из тени выскочила Кикимора:

– С тремя!!!

Кощей поморщился с досады – что, мол, с вами, дурами, делать? Но меч, направленный на трёх тёток, не убрал.

И как раз тут из подвала донёсся тоскливый стон. Кощей резко изменился в лице:

– Что происходит?!

Никто не ответил.

– Не сметь! Не трогать! Моё!!! – заорал Кощей.

Когда Сенька подлетел к твердыне, проход между мирами стал таким большим, что ступа въехала в волшебный лес, как телега в открытые ворота. Твердыня на глазах истончалась, трещала, искрила по краям нелатанных дыр. Полупрозрачный в начале, защитный купол всё мутнел, провисал лохмотьями. С каждым мгновением он всё больше походил на ветхую грязную простынь.

Ступа затормозила прямо перед Ягой, вытряхнула Сеньку с авоськой и метлой и устало поковыляла к избе.

– Замаялась, сердечная! – пожалела её Яга.

Она забрала у Сеньки свою метлу. Скомандовала Марье:

– Кощеево бессмертие у мальца возьми!

– Можно? – протянула руку Искусница.

Сенька без сожаления отдал тяжёлую авоську, держать которую было неприятно, как змею. Чёрный сгусток внутри шара бесновался. Марья взяла и не поморщилась.

– Далеко от твердыни не уходи, – напомнила Искуснице Яга. – Рассчитывай, чтобы сил хватило забросить Кощеево бессмертие в человечий мир. Жди, когда дам знак.

Марья сосредоточенно кивнула, взвесила в руке клубящийся чёрный шар.

Защитники волшебного леса стояли плечом к плечу: Кикимора, Марья, Леший, Яга и мальчишка со свиным пятачком. Все напряжённо ждали. «Как на соревнованиях, – подумал Сеня. – Будто сейчас невидимый судья скажет: «На ста-арт! Внима-ание! Ма-арш!» – и выстрелит в воздух из стартового пистолета».

Леший со скрипом задрал голову:

– Закат близко!

– Ох, если не поспеем, беда-а буде-ет! – сокрушенно запричитала Кикимора. – А беда-а будет – всем ху-удо...

– Ну-ка цыц! – зыркнула на неё Яга.

Она достала кисет с дивноцветом и в него заглянула.

– Половина только пыльцы... Ну да ничего. Должно хватить.

Яга внимательно оглядела свою немногочисленную армию:

– Здесь будем с Кощеем биться.

Она повернулась к Кикиморе:

– Но не ты!

Яга протянула Кикиморе пустую ладонь. Вжииик! И в руке у неё уже были две половинки Кощеевой иглы.

– Держи крепко, – напутствовала Яга, вкладывая сломанную иглу в лапу Кикиморы. – Постарайся увести Кощея как можно дальше.

– А если не получи-ится у ме-еня-я? – заныла Кикимора.

– Чтой-то не получится? Главное не хнычь! Дразни его. Отвлекай. Заманивай в лес. Пока я твердыню обратно не возведу.

Кикимора мелко закивала. Было видно, что ей страшно.

– Человек! – вдруг сказал Леший.

Все повернулись к нему.

– Его дом – не лес!

Сенька посмотрел на Лешего с обидой. Не ожидал он такого коварства от старого пня!

– Я, между прочим, вам помогал! – воскликнул он и рассерженно хрюкнул.

– Твой дом – там! Лес – мой дом! – упрямился Леший.

Баба Яга, Марья и Кикимора переглянулись.

– А ведь прав Корявый, – согласилась Кикимора.

– Мне тоже так кажется, – призналась Марья.

Яга задумалась ненадолго, будто что-то вспоминая. Покопалась в своей сумке и достала... молодильное яблоко.

– Держи! – она кинула яблочко Сеньке.

Тот поймал.

– Знаю от Кикиморы... про твою беду, – сказала Яга. – Отдашь яблоко молодильное бабушке. Но сам, смотри, не ешь! А то пропадёшь! Мал ещё.

– Спасибо! Только...

Сенька поверить не мог собственным мохнатым ушам. Вот тебе на! Как же так?! Выпихивают его из сказки на самом интересном месте!

Яга пригляделась, поняла всё – будто мысли прочитала.

– Не серчай, малец! Не дорос ты ещё до ратных подвигов. У тебя они все впереди.

Она потихоньку наступала на Сеньку, теснила его к твердыне:

– Беги, сколько есть мочи!

– А вдруг я ещё пригожусь? – сопротивлялся он.

– Пригодишься! А как же! Если не сдюжим мы перед Кощеем, он человеков пойдёт губить... Богатыри вроде тебя знаешь как понадобятся?

Сенька смирился. Кивнул:

– Хорошо.

Надо так надо.

Он постоял мгновение. И рванул к твердыне – шустро, как заяц.

Яга вдруг окликнула:

– Погоди-ка!

Сенька тут же повернул обратно. Неужто передумала?

Яга махнула перед его лицом рукой. Ррраз! И Сенька снова превратился в обычного мальчишку, без свиного пятака и мохнатых ушей. Он ощупал голову, лицо... Эх... Честно говоря, стать снова обыкновенным было немного жалко.

– Спасибо, БабЯга, – тем не менее поблагодарил он.

Вдруг Кикимора всплеснула руками и кинулась обниматься:

– Дружочек мой! Сыночек!

Сенька засопел от смущения. Кикимора покопалась в карманах, вытащила мутный пузырёк.

– На вот тебе! На память! Забудное зелье! – она сунула пузырёк ему в руку. – Кто будет антересоваться, где был, куда шлялся, – макни травинку и коснись их. Сразу позабудут, что выспрашивали.

– Класс! – восторженно воскликнул Сенька.

Получить волшебный подарок было приятно. И в школе пригодится.

– Беги! – вдруг с угрозой проскрипел Леший, тыча корявым сучком мальчишке за спину.

Сенька не понял. Обернулся.

Небо над ним было черным-черно. Мрачная туча, закрутившаяся винтом ещё над музеем, приближалась к твердыне, изрыгая молнии. Тьма двигалась стремительно и бесшумно, отчего было только жутче. Лес как будто вздрогнул от ужаса – всеми листочками, каждой травинкой.

– Беги! – заверещала Кикимора.

– Беги-и!!! – громовым голосом загудела Баба Яга.

Сенька метнулся к проходу из твердыни...

Вдруг что-то железное и огромное сбило его с ног. «Как это? Что это?» – успел подумать Сенька, перед тем как оказался под колёсами ретроавтомобиля Ивана Додоновича, прихвостня Кощеева.

«Чайка» Директора Главнейшего исторического музея заткнула собой проход в твердыне, как пробка бутылку. И застряла.

Туча прильнула к куполу, обволокла его, пытаясь поглотить. Сквозь прорехи нитями мрака просочилась внутрь. В волшебном лесу наступили сумерки – света белого не видать. Штормовой ветер выгнул в дугу деревья, причесал травы грубой пятернёй. По зелёной глади трясины прошлась зловещая рябь. Будто содрогнулось болото.

Иван Додоныч неловко выбрался из машины, потирая ушибленный лоб. Увидел Сеньку, охнул. Схватил мальчишку за подмышки и оттащил в сторону от машины.

– Сыночек! Золотко! – кинулась к Сеньке Кикимора.

Леший поковылял за нею, возмущённо скрепя.

Расправляя закованные в латы плечи, посреди поляны вырос Кощей. Но никто не оценил его эффектного появления. И Марью, и Ягу интересовал только один вопрос: жив ли малец?

Кощей огляделся, увидел Искусницу, прижимающую к себе бессмертие в авоське.

– Верни... Моё!

Яга, которая было кинулась к Сеньке, вдруг стала перед Кощеем, как лист перед травой:

– На меня зол! Со мной и разговор веди! – выкрикнула она, косясь одним глазом на Сеньку, вокруг которого суетились Додоныч и Леший с Кикиморой.

– С тобой после разберусь, – махнул на неё Кощей злым перстом.

И отбросил ослабившую внимание Ягу на много шагов.

Яга плюхнулась рядом с мальчишкой безжизненным мешком. Додоныч, Кикимора и Леший в отчаянии переглянулись.

– Яблоко! – сообщил Леший.

– Точно! – тут же поняла Кикимора и полезла копаться в карманах куртки Сеньки.

– Царевич! – сказал Леший.

Кикимора бросила взгляд на Директора музея.

– Слыш, Додоныч, чего встал?! Иди! Защищай Марью! Она одна супротив Кощея не сдюжит! А мы тут сами... Разберёмси!

Господин Царский кивнул и неловко потрусил через поляну. Не видел, как Кикимора извлекла из кармана Сеньки наливное румяное молодильное яблочко.

Памятуя неудачный эксперимент с Сенькиным свиным рылом, сейчас Кикимора старалась делать всё правильно. Аккуратно. Не отвлекаясь на то, что там творит Кощей, она сосредоточенно колдовала над Ягой и сыночком. Сенькой.

В сумке Яги Кикимора нашла два старинных флакона, похожих друг на друга, как близнецы-братья. Капнула из одного на ближайший лопух – тот заскучал, поник. Капнула из другого – лопух встрепенулся, как молодой. Отлично! Главное теперь не перепутать. Живую воду от воды мёртвой отличить.

Она капнула из одного флакона и на Ягу, и на Сеньку, которые лежали рядком, не шевелились. Оба стали прозрачными до синевы. Кикимора перепугалась, но виду не подала. Тут главное без суеты. Не торопиться.

Дождавшись, пока руки-ноги у мальчонки и Яги стали ледяными, Кикимора помазала их ладони водой из другого флакона. И села наблюдать. Смотреть.

У Сеньки первого на щеках появился румянец. Затем зашевелилась-заохала и Яга.

Старуха распахнула глаза и села. Попыталась вскочить, но вывернутая костяная нога не дала. Сенька тоже, едва очнулся, хотел бежать, но... чем-то Додонова железяка повредила мальчонке. Хочет встать – да не может.

Кикимора обтёрла о подол молодильное яблоко. Протянула Яге. Та отвела её руку.

– Бабунечка! Ягодка моя! Всего один кусочек! И будешь как новенькая! – запричитала Кикимора, уговаривая.

Яга без возражений взяла яблоко. Откусила. И тут же протянула его Сеньке. Тот похлопал себя по пустым карманам, всё понял.

– Вы чего?! Это же яблоко для БабЗины!

– Только один кусочек. Маленький, – просипела Яга. – Бабе Зине твоей тоже хватит.

Делать нечего. Сенька послушался. Откусил. И тут же почувствовал, как руки-ноги наливаются силой.

– Круто! – он подскочил. – Мне теперь море по колено!

Баба Яга тоже поднялась, огляделась. Увидела рядом бездыханного Додоныча:

– Ну-кось? – изрекла она. – Что тут у нас происходит?

Кощей всё никак не мог отлипнуть от Марьи. То ли потому, что девица сразила его своей красой и бес-страшием. То ли потому, что она по-прежнему цепко держала в руках авоську с его бессмертием.

– Ну что, Искусница, – нудел Кощей. – Пойдёшь со мной?

Марья устало вздохнула. Надоел, право.

– Можете меня убить, – уверенно сказала она. – Или превратить в ведьму, как бабушку Ядвигу! Но... нет.

– Неужто в земле лучше гнить? – поинтересовался Кощей.

– Я вас не люблю. И не полюблю, – честно призналась девица. – И никто не полюбит. Вы – злой!

Кощей вдруг озверел, замахнулся на Марью. Видать, ему тоже это всё надоело. Но тут за его спиной раздался голос Кикиморы:

– А что у меня есть...

Кощей обернулся к ней и закостенел. Увидел: Кикимора зажала в зелёной лапе две половинки иглы. Его иглы! Глаза Кощея вспыхнули как угли:

– Отдай!

Кикиморе бежать бы, а она от страха вросла босыми ногами в землю, словно дерево.

– Беги! – грозно крикнул ей Леший, как подстегнул.

Кикимора сорвалась с места, помчалась прочь.

Кощей понёсся за ней, сшибая всё на своём пути – лопухи, мухоморы, деревья и кусты. Из его пальцев летели молнии и жалили как змеи – то в спину, то за пятки.

Кикимора бежала со всех ног, пока могла. Пока не упала как подрубленная. Половинки иглы выскочили из её пригоршни. Зудя и подрагивая, полетели прямо Кощею в руки.

У всех на глазах Кощей соединил обломки в одно. Целое. Игла накалилась, засветилась оранжевым и зелёным. Авоська в руках Марьи задёргалась. Потянула к Кощею, как коза строптивая.

И тут между ними вклинилась Яга – как кинжал воткнули. Игла распалась на две половинки. А Кощей расстроился, аж вспотел.

Сенька тем временем бросился Искуснице помогать. Вцепился в авоську – и вовремя. Марья ослабла, чуть не отпустила гремучий шар.

Кощей, удерживая Ягу на расстоянии вытянутой руки, снова попытался соединить иглу. Та вновь засветилась сине-алым пламенем.

Иван Додоныч тряс за плечо Кикимору, приводя в чувство. Леший подставлял ей руки-сучки, помогал подняться.

Сенька выдернул авоську из рук Марьи, осмотрелся и припустил к твердыне.

– Эй, Кощей! Кочерыжка железная! Смотри, что сейчас будет! – бесстрашно кричал он.

Кощей соединил иглу. Довольно улыбнулся. И только после этого повернул голову к Сеньке:

– Хороший мальчик. Верни мне бессмертие! Я тебя озолочу.

– Ага! Счас! – закричал Сенька в ответ. И воззвал ко всем, стоящим на поляне. – Ну вы что?! Не видите ничего?! Ослепли?

В прогал, образовавшийся во мраке тучи, как последняя надежда, заглянули лучи заходящего солнца. Они пробивались сквозь прорехи твердыни, как в дырявое решето.

– Закат, – сказал Леший.

– Ох, горе-горькое! Не успели! – вцепилась в свои космы-водоросли Кикимора.

Сенька вскинул авоську над головой:

– БабЯга, дивноцвет! Бросайте!

Хитрая старуха тут же сообразила: швырнула кисет с волшебной пыльцой в твердыню. Сенька раскрутил авоську над головой и запульнул её следом.

Все окоченели и молча смотрели...

Как кулёк с бессмертием пролетел через закрывающуюся щель твердыни и приземлился с другой стороны.

Как пыльца дивноцвета рассыпалась по ветхому куполу. Тот стал на глазах заращивать трещины и дыры. И засиял, будто золотой.

Как авоська с бессмертием подкатилась к стене твердыни, словно бешеный колобок. Чёрная жижа вытекла наружу и, устремившись к Кощею, облепила искрящийся купол.

Как бессмертие Кощея, визжа и стеная, билось о твердыню, с каждым ударом становясь всё меньше, всё слабее.

Превратившись в жидкую грязь, похожую на плесень, бессмертие стекло по куполу, стало лужей.

– Погибло! – сообщил Леший.

Кощей, сжимая в руке свою совершенно бесполезную целую иглу, уставился на прозрачную стену твердыни, дико вращая глазами.

– Да чтоб вас! Окаянные! – завопил он. – Не-е-ет!

И вдруг стал уменьшаться внутри своих железных доспехов, становясь всё дряхлее, всё старее.

И вот уже покатился по траве пустой шлем с забралом.

Осыпались латы.

Звякнули шпоры.

Там, где только что был Кощей, осталась груда металлолома и горстка пепла. Последней упала игла, вонзившись в пепел, как дротик.

– Получается, всё? ...Мы победили? Он больше не вернётся? – слегка ошалев, решился уточнить Сенька.

Яга подошла к кучке пепла, оставшегося от Кощея, поковыряла ботинком. Подняла иглу, внимательно изучила.

– Пока есть в людях злоба и ненависть, Кощей будет жить, – задумчиво произнесла она. – Но мы не дадим ему вернуться.

И старуха победно приколола иглу к вороту своей кофты – как медаль повесила.

Чёрная туча над куполом давно закрутилась в воронку и исчезла, поглотив саму себя. Никто и не заметил. Волшебный лес приходил в чувство. Затрещали по кустам птицы, обмениваясь важной информацией. Довольно забулькало болото, выдувая и лопая пузыри, как обычно. Всё искрилось и переливалось в последних лучах заходящего солнца. Мухоморы распахнулись как зонтики, демонстрируя весёлый горох на огромных шляпах. Заскрипела волшебная трава, распространяя кругом сладкий пьяный дух. Огромные деревья в вышине склонили кроны на плечи друг другу. Всё вокруг было ярким, сияющим, праздничным!

Яга тяжело подошла к защитному куполу, опёрлась рукой на твердыню.

Обернулась. Улыбнулась.

Кикимора, Леший, Марья и Сенька потянулись к ней, словно уставшие путники к огню.

Только Директор Главнейшего музея Иван Додонович Царский остался стоять в сторонке.

Все посмотрели на него. Он откашлялся. Потоптался. Нашёл место посуше. И вдруг бухнулся на колени.

– Люди добрые! – возопил он. – Виноват перед вами! Если можете – простите великодушно! А если нет, то и поделом мне! Нет для таких, как я, прощения!

Кикимора, Леший, Марья и Яга смотрели на Додоныча грустно, но без сожаленья. «Только тебя не хватало, – подумал про себя Сенька. – Откуда энтузиазма столько? У меня вот вообще сил не осталось...»

– Всю жизнь был уверен, что я – Иван-царевич! – продолжал Директор. – А оказалось – Иван-дурак я! Как есть дурак!

Кикимора, Марья, Леший и Яга переглянулись.

– В общем, судите-рядите! Всё приму.

Додоныч покаянно повесил голову на грудь. Но вдруг встрепенулся, вспомнил важное:

– Матушка Ягиня, у меня к вам просьба. Превращайте в кого угодно! Только не в лягушку... Для меня это слишком личное.

Яга хмыкнула, обернулась к Марье:

– А это пусть она решает! Что с тобой делать. Если слово за тебя молвит, я, может, и пожалею.

– Почему я? – встрепенулась Марья.

– Дык! Искусница ж! – непонятно выступила Кикимора.

– Гад! – проскрипел Леший.

– А ты что скажешь? – поинтересовалась у Сеньки Баба Яга.

– Не знаю, – честно ответил тот. – Музей у него хороший. И баскетбольную площадку нам во дворе сделал...

– Не надо его ни во что превращать, – попросила Марья. – Ни в лягушку, ни в квакушку. Он не плохой. Только подвержен дурному влиянию.

– Вот! Именно! – вскочил на ноги коленопреклонённый Додоныч. – А ежели рядом со мной люди добрые... Да девица-краса! Я таких хороших дел наворотить могу!

Яга соскучилась, махнула на Додоныча рукой. Он и рад был. Бросился под шумок Марье руки целовать, благодарить за своё спасение.

Сенька поднапрягся, наконец-то додумал мысль, которая не давала покоя.

– БабЯга... А мы больше туда никак? – он осторожно постучал в купол твердыни.

Та отозвалась гулким эхом. Яга покачала головой:

– Твердыня закрылась на века.

Марья, Додоныч и Сенька с ужасом переглянулись.

– Чё напужались? – встряла Кикимора. – У нас тут и климат, и еда! Поганки да жабы знамо какие вкусные!

Додоныч содрогнулся.

– Наш дом – лес! – поделился сокровенным Леший.

– Что, совсем-совсем туда никак отсюда нельзя? – чуть не плача спросил Сенька. – Может, хотя бы яблоко перебросить? Я записку напишу, пусть передадут БабЗине!

Он достал из кармана и покрутил в руке надкусанное с двух сторон молодильное яблоко.

Яга решительно замотала головой: никак нельзя, мол.

Сенька поник и пошагал прочь. Вдруг вскинулся, осенённый догадкой. Увидел застрявшую в куполе твердыни ретромашину Додоныча. Одна её половина – бампер и передние двери – как была, так и осталась в волшебном лесу. А другая – исчезла, словно обрезали.

Сенька весь засветился надеждой, как лампочку внутри зажгли.

– Иван Додонович! – закричал он. – У вас багажник открывается?

– Открывался... Когда был, – задумчиво ответил Директор.

Сенька бросился к машине. Хлопнул дверцей и пропал внутри.

Секунды бежали за секундами. Ничего не происходило. Марья, Кикимора, Додоныч, Леший и Яга напряжённо ждали – что же будет?

Наконец мальчишка выскочил из машины. Рот у него был до ушей, вид довольный:

– Там можно выбраться! Понимаете?! Туда-сюда, как раньше!

Все перевели дух.

– Места много!

Сенька повернулся к Директору, смерил взглядом:

– Даже вы пролезете!

Марья расцвела улыбкой. Яга заметила это и постаралась скрыть, что расстроилась. Спокойно поинтересовалась:

– Уйдёшь?

– Я в городе и родилась, и выросла. Привыкла, – ответила Искусница, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть бабушку Ядвигу. – Но вы же теперь дорогу знаете. Прилетайте с ночёвкой! Я балкон разберу, чтобы ступу можно было ставить.

Баба Яга радостно вскинула брови.

– В салон сходим! На муникур! – засмеялась Марья. – И Афанаську позовём на чай. С Катькой! В музей заглянем...

Марья бросила лукавый взгляд на Ивана Додоныча.

Тот расцвёл, как пион.

– Да забирай уже! Дурака своего, – махнула рукой Яга. – Пока я добрая.

Сенька, Марья, Иван Додоныч, не торопясь, направились к автомобилю. Но, не дойдя до него, остановились. Обернулись.

На поляне стояла Яга. По одну её руку – Кикимора. По другую – Леший. Такие одинокие. Далёкие и близкие.

Сенька не выдержал, рванул обратно. Обхватил руками Ягу, Кикимору. Зарылся носом в тряпки- лохмотья. Яга растерялась, боязливо положила руку на Сенькину вихрастую голову. Кикимора сжала его в объятьях до хруста в рёбрах. А Леший осторожно погладил мальца по плечу сломанным сучком...

В Главнейшем историческом музее гремел праздник. На фасаде были густо развешаны гирлянды цветных флажков и фонарей. На ступенях парадного входа разместился духовой оркестр, музыканты которого старательно дудели в трубы, особенно в геликоны.

Иван Додоныч в небесно-голубом костюме, в сияющих, как зеркало, ботинках, открывал выставку. Говорил перед собравшейся публикой и камерами-микрофонами журналистов складно, как по писанному:

– Мы открываем важную для музея экспозицию, посвящённую русским сказкам. Фольклору! В связи с грандиозным событием прежде всего хочу представить автора этого великолепия. Нового куратора музея. Мою, так сказать, правую руку! Марью Степановну Искусную!

Додоныч пригласительным жестом показал на девицу-красу.

Не богатый сарафан, шитый серебряной нитью, и не пышная русая коса делали из этой красавицы королевну. А гордая посадка головы и огромные, как озёра, спокойные глаза.

– Здравствуйте! – лучезарно улыбнулась Марья Степановна. – Мы далеко не всё знаем про сказочных персонажей. Таких как Баба Яга, Змей Горыныч, Кощей. Соловей-разбойник. Кикимора и Леший. И других. Но всё же мы знаем достаточно, чтобы познакомить с ними широкую публику. Приглашаю всех вас на экскурсию! В сказку. Милости прошу!

Куратор выставки махнула рукой в широком рукаве. На мгновение из него высунулась хитрая мордочка домовушки Катьки. Но никто, кроме Марьи, этого не заметил.

Двери новой экспозиции распахнулись как по волшебству. Публика потекла в залы, минуя мощные дубовые двери и вывеску «Затвердыней», писанную не простыми буквами, а золотыми.

Посетители, среди которых затерялись Сенька с Баб Зиной, чинно ходили по музейным залам. Изумлялись. Внимательно всматривались. Уж больно выставка была хороша. Все экспонаты как живые!

Серебряными монетами переливалась-сияла чешуя на теле Змея Горыныча в натуральную величину. Все три его башки были разными. Одна – свирепая, с устрашающе раскрытой пастью. Другая – задумчивая, похожая на профессора. А третья – весёлая, с выбитым зубом и по-хулигански обаятельной улыбкой.

В стеклянном кубе скромно стояла ступа Бабы Яги. Второй век до нашей эры. В пояснении к экспонату было указано: материал, из которого сделана ступа, науке неизвестен.

Чучело Соловья-разбойника, обросшего перьями, угнездившегося на ветке, мало походило на безобидную пташку. Усатая разбойничья харя то ли кабана, то ли прохиндея нагло улыбалась.

Ржавый Кощей выглядел как настоящий. Сенька сразу узнал редкую седую поросль на черепе и два красных глаза, сверкающих, как головёшки. Кощей стоял на полусогнутых, и было понятно: этот долго не протянет.

Переходя от одного экспоната к другому, Марья наконец остановилась у панно во всю стену с изображением двух всадников. Один, в кольчуге поверх русской рубахи, сидел на коне свободно и ловко, замахнувшись копьём для решающего удара. Другой, закованный в железные латы, перекосился в сторону – вот-вот упадёт. Лицо почти поверженного всадника было землисто-серым и злым. Зато победителя художник изобразил румяным добрым молодцем с залихватским чубом.

– Обратите внимание на картину. На этом фрагменте эпохальной битвы художник запечатлел миг победы Царевича над Кощеем, – прокомментировала Марья.

Её особо никто не слушал. Зрители отвлеклись. Всё-таки картина на этой выставке была не самым интересным экспонатом.

– Кстати, в соседнем зале представлена точная копия иглы, в которой была заключена смерть злодея, – добавила Искусница.

– Простите. Чего-чего копия? – громко уточнил Никитос, которого Сенька тоже притащил на выставку.

Марья едва заметно усмехнулась.

– Копия иглы. В которой заключена смерть Кощея.

– А где оригинал? – продолжал любопытствовать Никитос. – С которого копию делали?

– Эта информация – профессиональная тайна. Прошу, пройдёмте!

Группа экскурсантов, гомоня и толкаясь, влекомая Марьей, потопала дальше. Впереди всех бежал Никитос. Уж больно ему не терпелось взглянуть на настоящую Кощееву иглу.

Ну, хорошо. Не настоящую. Но почти.

Иван Додоныч задержался перед панно, с самодовольной улыбкой разглядывая чубастого добра молодца с румянцем во всю щёку. То есть самого себя.

Директор втянул живот. Выпятил грудь колесом. В таком виде читалось некоторое сходство с его прототипом на картине.

Таким Додоныч нравился себе гораздо больше.

Налюбовавшись, Директор отправился на голос Марьи в соседний зал.

– Здесь представлены ключевые персонажи всеми нами любимых сюжетов, – продолжала экскурсию куратор.

Она указала на фигуру Яги:

– Это моя любимая героиня. Мы очень мало знаем о ней. А между тем, она – сокровище русских сказок! И удивительный человек.

Марья посмотрела на Ягу с нежностью.

И пошла дальше:

– В следующем зале представлены образцы старинной вышивки. Я объясню значение некоторых традиционных славянских узоров.

Отбившись от толпы посетителей, словно от стада, Сенька оказался один в пустынном зале. Он подошёл к Яге и едва слышно произнес:

– Можно, все ушли.

Восковая Яга вдруг ожила, зашевелилась. Яростно потёрла нос.

– Чуть не чихнула! Едва сдержалась! Приметил кто?

– Не, – улыбнулся Сенька. – Я внимательно следил. Всё норм.

Яга обрадовалась, потрепала мальчишку по голове:

– Пора мне! Нельзя Кикимору с Лешим без присмотра оставлять. Они же как дети малые! Не поссорятся, так подерутся!

Сенька понимающе улыбнулся.

Баба Яга, разминая затёкшую поясницу, поковыляла прочь из зала. За ней бесшумно двигалась ступа – ещё один экспонат.

– А Марье передай! Пущай моё чучело на место вернёт! Сил моих нет на публике представляться!

Сенька согласно кивнул.

Яга распахнула дверь и вышла на балкон. Кряхтя, забралась в ступу:

– Ну... Я полетела.

Кадушка с Ягой взлетела стремительно и вертикально, как стрекоза. Рраз! И она превратилась в точку в небе. Вроде комара.

Сеня проводил Бабу Ягу грустным взглядом. Всё-таки жаль, когда сказка заканчивается так прозаично.

В дверях вдруг появилась БабЗина. После капельницы с молодильным яблочком она сменила халат на спортивный костюм, занялась йогой и начала изучать китайский язык. С каждым днём она выглядела всё здоровее и моложе.

Скоро должны были вернуться родители Сеньки. Он боялся, что они БабЗину не узнают.

– Ты чего отстал? – спросила бабушка внука. – Пойдём скорее, там так интересно! Всё главное пропустишь!

Сенька радостно кивнул и пошёл следом, не заметив, как...