– Маня! – раздается над моим ухом пронзительный детский визг.

И следом на меня приземляется пятнадцать килограммов бодрости. Издав болезненный вопль, пытаюсь стащить с себя сестру, но она уже вцепилась в меня, как обезьянка, и орет:

– Вставай! Встава-а-ай! Пора в садик!

– Ася, – рычу преувеличенно кровожадно, – я сейчас тебя покусаю! Ам!

Прикусываю ее круглую щечку, и она хохочет мне в ухо, скатываясь на постель рядом со мной.

– Господи, зачем только я завожу будильник?

– Я твой будильник! – заверяет мелкая и звонко чмокает меня в плечо.

Потом перекатывается на пол и бежит в коридор, откуда я все равно прекрасно ее слышу:

– Мам, Маша встала! Можно мне блинчик? Вася, ты уже кушаешь?

Закрываю лицо ладонями и протяжно стону. Этот ребенок – даже не батарейка, это гоночный болид, ракета, вечный двигатель. Пять лет, а дает жару за всех нас, а нас тут, знаете ли, немало.

Проверяю телефон и с сожалением отмечаю, что будильник зазвенел бы только через девять минут.

– Блаженные девять минут, – бормочу горько и зажмуриваюсь.

С порога снова раздается вопль:

– Маня, ты встаешь?!

– Встаю! – рявкаю, стукнув кулаками по постели.

Но мелкую совсем не беспокоит мой тон, она жизнерадостно сообщает «хорошо» и снова убегает, отбивая босыми пятками задорный ритм по нашей плитке в коридоре.

Сажусь на постели и снова растираю лицо ладонями. Как же тяжело просыпаться рано утром! Если бы можно было выбирать, после учебы, всей долгой и утомительной учебы, я нашла бы такую работу, где не надо подрываться в семь утра.

– Соизволила встать? – раздается насмешливый мальчишеский голос из дверей комнаты.

Убрав руки, смотрю на брата, который стоит в пижаме с Капитаном Америкой и одной ногой чешет другую.

– Вы закончитесь все или нет? – интересуюсь тоскливо.

– Уже закончились. Васек вряд ли у тебя что-то спросит.

Я хмурюсь и строго говорю:

– Егор.

– А че?

– Ниче, – передразниваю, – иди умываться.

– Умылся уже!

– Врешь же! Сейчас проверю! – я делаю вид, что поднимаюсь с кровати, и брат тут же сматывается.

Усмехнувшись, приземляюсь обратно. Просто бродячий цирк, ну как тут жить нормально?

Еще пару минут даю себе на раскачку. Зеваю, потягиваюсь, разминаю шею. В уме перебираю контрольные и самостоятельные, которые мне сегодня предстоят. Всего три, не так уж и много, тем более что я знаю – напишу их без единой ошибки.

Но, снова зевнув, я все равно морщусь. Ненавижу проверку знаний. Я всегда нервничаю и пытаюсь этого не показывать, боюсь насмешек над моими отличными результатами и делаю вид, что меня они не трогают. Просто стресс на стрессе.

Стягиваю витую резинку с запястья и откидываю свои рыжие волосы за плечи. Их я тоже ненавижу. Ну что за дешевый цвет?!

Собираю пучок на макушке и наконец поднимаюсь с постели. Выхожу в коридор и сразу прислушиваюсь, не занята ли ванная.

У нас их две, но мне нужна большая, в которой лежит моя косметичка. Кажется, там свободно. Берусь за ручку двери и бросаю взгляд в кухню. Вижу, как мама поднимает с пола ошметки еды, а Ася кидает ей на спину недоеденный блин. Как Егор закатывает глаза и запихивает в рот дольку яблока. Как Вася, наш самый младший, сосредоточенно смотрит в стену, запуская в кашу свою ладонь.

Ну цыганский табор же! Дайте мне карты таро или позолотите ручку.

Скрываюсь в ванной, пока сестра не заметила мое приближение. И, наконец обретя личное пространство, расслабляюсь. Замок хрупкий, но в уборную мы друг к другу не ломимся, слава Богу, так не делает даже Ася.

Я умываюсь и смотрю на себя в зеркало. Рыжие волосы, бестолковый вид, вы, должно быть, Уизли? Фыркаю своей же шутке и качаю головой. А что? Разве не так? Нас много, и мы все рыжие, один в один шумная семейка из вселенной Гарри Поттера.

Чищу зубы, одновременно проверяя соцсети. Наш девчачий чатик разрывается сообщениями со вчерашнего вечера. Все ждут новеньких, которые уже успели обрасти слухами так же, как корабль Дейви Джонса моллюсками. О, я обожаю практически все пыльные франшизы, это очевидно, да?

Честно говоря, мне до новеньких дела нет, но необходимо поддерживать статус, потому я активно включаюсь в переписку. Фонтанирую идеями, почему, на мой взгляд, этих пацанов могли взять на учет в милицию, и даже завести на них дело. Или всего на одного из них, в деталях я все еще путаюсь.

Зажав щетку зубами, строчу сообщения, особо не задумываясь над их смыслом. Мне просто нужно присутствовать в обсуждении. Что за парни к нам сегодня придут, мне абсолютно по фиг.

В дверь стучат, а затем мамин голос глухо вопрошает:

– Маш, ты скоро?

Сплевываю пасту в раковину и кричу:

– Не накрасилась даже! Что там?

– Егор не умывался.

– Он сказал, что умылся!

– Он не…

Вспыхнув раздражением, отпираю дверь и выговариваю:

– Не понимаю, в чем проблема, пусть идет в другую ванную!

Мама вздыхает и просительно изгибает брови:

– Солнышко, ты знаешь, он не любит там.

– Блин! – я захлопываю дверь прямо перед ее носом.

Полощу рот, наскоро умываюсь, забираю с собой косметичку, флакон с тоником и ватные диски. Каждое движение сопровождаю раздраженным ворчанием. В этой семье невозможно построить планы или хотя бы элементарно привести себя в порядок!

Распахиваю дверь и рычу:

– Пожалуйста! Все ради вас!

– Спасибо, солнышко, – мама говорит мягко, но я только возвожу глаза к потолку.

Ее солнышко в этом доме – чистая терпила. Все лучшее – детям, верно? А я давно уже таковой не являюсь. Примерно лет двенадцать, как Егор родился.

У себя в комнате быстро крашусь, стараясь игнорировать детские вопли с кухни. Рисую фиолетовые стрелки, чтобы мои зеленые глаза смотрелись ярче, и собираю волосы у лица в высокую «мальвинку». Свободные пряди мягкими густыми волнами ложатся мне на плечи. На самом деле мне нравятся мои волосы, вот если бы только не их дешевый медный цвет…

Я надеваю брюки палаццо, короткий топ, а белую рубашку сверху застегиваю на все пуговицы. Ее после выхода из дома я, конечно, сниму. Но родителям знать об этом необязательно.

– Маня, мы готовы! – орет мелкая.

– Тогда ждите, я еще не поела, – отвечаю ворчливо, двигаясь в сторону кухни, а потом замечаю, в каком виде сестра сидит у порога, – ты в пижаме еще, Ася!

– Я так пойду.

– Нет, так ты не пойдешь. Быстро одеваться.

– Я так пойду! – она хмурится, и голос ее приобретает одновременно агрессивную и плаксивую окраску.

Поймав взгляд мамы, которая ложкой выплясывает умоляющий танец у рта Васи, я спокойно, но твердо сообщаю:

– Ася, в пижаме ты не пойдешь. В сад нужно одеваться по-другому, все дети там придут в нормальной одежде, а ты вот так… разве это красиво?

Беру с ближайшей тарелки еле теплый блинчик и наблюдаю за тем, как сестра хмуро кивает.

– Давай лучше выберем что-то нарядное, – я продолжаю и тут же спохватываюсь, – в меру! Что-то повседневное и красивое. Чтобы ты выглядела суперклассно, и все девчонки хотели за тобой повторять.

Мгновенно светлея лицом, Ася подрывается и несется в детскую.

– Спасибо, Машунь, – мама говорит очень устало, но искренне.

Пожимаю плечами и заталкиваю остаток блинчика в рот. Когда дети начинают разговаривать, договариваться с ними становится легче. Мне кажется, я могла бы работать переговорщиком, так сильно прокачала этот навык со своими младшими.

С Васей только никак не выходит. С этим парнем вообще пока все сложно.

Я беру голубую кружку с Эльзой из мультика и отпиваю чай. Еще теплый, какая удача.

Мама уворачивается от детской руки, перемазанной кашей, и говорит рассеянно:

– Я тебе не положила? Сейчас сделаю, подожди.

– Сиди, мам. Мы пойдем уже скоро, и я наелась.

В подтверждение своих слов хватаю второй блинчик и торопливо откусываю.

– Ну как наелась? Васюш, давай, открывай ротик. Ам? Ам? Маш… что я говорила?

Секунду изучаю мамин затуманенный взгляд. Вздыхаю, стараясь делать это не так громко и разочарованно. Улыбаюсь и говорю:

– Я в порядке. Если Егор умылся, забираю их?

– Да, спасибо.

Тогда я иду собирать младших. Асю контролировать нужно более пристально, но и Егор порядком осложняет мне жизнь. Сначала удирает по коридору в другую сторону, потом мечется по своей комнате, швыряясь в стену предметами.

Кричит:

– Задрала школа!!! Не пойду, поняла?! Никогда в жизни не пойду туда больше!

Через двадцать минут мы все каким-то чудом собраны. Я натягиваю Асе снуд повыше на шею и подталкиваю в спину. Мама вручает мне два мешка, один розовый, другой цвета хаки. И в последний момент я вспоминаю, что не собрала свой рюкзак. Прямо в кедах несусь в комнату, быстро закидываю какие-то тетради, почти не глядя, и возвращаюсь к своим, которые уже расползлись в разные стороны как жуки.

Дальше стандартно. Пока едем в лифте, Егор недовольно пыхтит, Ася воркует с куклой. На улице я сама себе напоминаю пастушью собаку, притом достаточно опытную. Сначала в садик отводим сестру.

– Я не хочу ждать, – стонет Егор, – зачем мне тут торчать?! Я сам пойду, я не маленький!

– А ну тихо! – рявкаю, не сдерживаясь. – Тут стой, понял?

Надувшись, брат отворачивается и начинает пинать бордюр. Я покрепче перехватываю мешок с вещами Аси и звоню в домофон детского сада, пока сестра стучит головой куклы о кирпичную стену. Смотрю через стеклянные двери, как к нам идет воспитательница и борюсь с чувством вины. Я не люблю кричать на младших, но иногда мне просто не хватает терпения. Егору нужно подождать всего пару минут, пока у нас забирают Асю, мы отдаем ее на пороге и даже не раздеваем, но в целом он прав. Я сама не понимаю, почему он не может идти в школу сам. Просто так сказали родители, а с ними мы не спорим. Особенно с отцом.

– Машуля, здравствуй! – радостно говорит воспитательница, распахивая дверь и тут же переключаясь на сестру. – Ася, принцесса моя, доброе утро.

– Я с Эльзой! – радостно сообщает сестра, размахивая куклой.

Я передаю женщине розовый мешок с чистыми вещами и целую мелкую в макушку на прощание, едва успевая перед тем, как она уносится вглубь сада к шкафчикам.

Поворачиваюсь и говорю примирительно:

– Егор.

– Че надо? – буркает брат.

– Извини, не хотела кричать. Идем?

– Извинения свои знаешь куда засунь, – бросает он пренебрежительно, но все же идет со мной в сторону школы.

Перевожу дыхание и наконец расслабляюсь. Самая напряженная часть утра прошла, теперь можно достать наушники и, раз уж брат со мной не разговаривает, просто послушать музыку.

Вставляю наушник только в правое ухо и скольжу взглядом по голым ветвям деревьев, которые покрылись молодыми почками.

TEMNEE, Клава Кока – Без мозгов

В текст вслушиваюсь отстраненно, но на строчках «твоя любовь сквозь одежду достает и берется за душу» все же думаю о том, что не очень понимаю смысла этих слов. Таких отношений у меня пока еще не было, и я не уверена, что они вообще бывают. Наверное, их придумывают только для книг, фильмов и песен?

В школе мы с Егором расходимся, и он даже не прощается, только недовольно дергает плечом, когда я пытаюсь что-то ему сказать.

Да и ну его на хрен. Это происходит практически каждое утро, пора перестать психовать в ответ на их детские истерики.

Когда поднимаюсь и захожу в кабинет, сразу попадаю в эпицентр обсуждения новеньких.

– Ма-а-аш! – кричит Ира и машет мне рукой. – Прикинь, что?!

– Да тихо ты! – шикает на нее Яна.

– Да что? И так все знают!

Я кидаю рюкзак на пол и сажусь с девчонками, пристроив локти на спинку стула.

Интересуюсь, закатив глаза:

– Ну, что такое?

– Ой, не делай вид, что тебе не интересно!

– Просто бесит, что вокруг них такой ажиотаж.

Яна цокает и качает головой. Толкает меня в плечо:

– Зай, тебе по статусу не положено, мы поняли. Но ты только представь, они человека пырнули!

Вздохнув, я начинаю:

– Да откуда вы…

– Инфа сотка! – перебивает Ира. – А еще знаешь что? Говорят, рынок год назад из-за них горел!

– Какой рынок? – спрашиваю рассеянно, листая в телефоне ленту новостей.

– Ну наш. Ярмарка около парка.

Закусив губу, киваю в знак согласия. Ярмарка выходного дня и правда горела, и слухи ходили на этот счет странные. Ковыряя пальцем парту, перевожу взгляд за окно. Если верить всему, что говорят об этих двоих, то выходит, что учиться мы будем с настоящими демонами. Совершенно непонятно, почему они до сих пор ходят в школу, а не сидят где-то в местах, не столь отдаленных. Или не варятся в адских котлах.

– Короче, я вчера не выдержала, кинула одному из них заявку, – тараторит тем временем Яна.

– Какую?

– Ну в друзья!

Я снова вздыхаю и верчу в воздухе раскрытой ладонью:

– Мы же так и не разобрались, их это профили или нет. На аватарках вообще ничего не видно.

– А чьи еще? Маш, опять окно открывать придется, душнишь невероятно.

Прикусив язык, я тут же беспечно смеюсь.

– Ладно, сорри, девчонки. Конечно, мне тоже капец как любопытно, – перехожу с веселого тона на заговорщицкий, – только не рассказывайте…

– Доброе утро, мой любимый класс, – перебивает нас историчка.

Размашистым шагом она пересекает помещение, кидает на стол рюкзак и сдувает с лица темную челку.

Мы здороваемся и довольно бодро расходимся по своим местам. Алевтина Борисовна крутая и, несмотря на молодой возраст, каким-то образом заполучила и наше доверие, и уважение. Лучшего классного руководителя нет ни у кого.

Историчка роется в своем рюкзаке, достает учебники и пособия, рассеяно ведет рукой по короткому ежику волос от шеи до затылка.

Говорит:

– Господи, где оставила-то?

– Очки? – уточняет Сема Аверин. – У вас на лбу.

Алевтина Борисовна обеими руками обшаривает свою голову, уже в том месте, где темные пряди длинные и лежат в идеальном порядке.

Смеется и восклицает:

– Супер! Вот это я растяпа. Ладно, приступим.

Глядя на то, как она резкими движениями перекладывает на столе свои вещи и открывает ноутбук, улыбаюсь. Потом подпираю подбородок ладонью и скучающим взглядом утыкаюсь в учебник. Сейчас будет маленький тест, всего на пять вопросов, так классная держит нас в тонусе. И все равно я их не люблю, хоть проверка безобидная, а моя память позволяет мне вообще не напрягаться. Не эйдетическая, конечно, и это даже не гипертимезия, но термины и большие объемы текста, как вы понимаете, даются мне очень легко. Отдельная гордость моего отца.

Беру распечатанный лист из рук исторички и тут же вписываю первый правильный ответ. Она всегда делает шесть разных вариантов, чтобы у нас не было возможности списать, но Яна все равно оборачивается ко мне с парты впереди и умоляюще сдвигает брови.

– Сокольская, – тут же говорит историчка, – а ну обратно к себе. Вот знаете же, что не подсмотреть ни у кого, а все равно начинаете эти свои кручения-верчения.

Развожу руками и пожимаю плечами. Девчонки знают, что я всегда помогаю, если есть возможность, но историчка реально держит руку на пульсе, при том очень крепко.

Тут дверь класса открывается широко и решительно. На пороге стоят два парня. Они, без шуток, одинаковые.

Мы знали, что к нам переходят два брата, предполагали, что они могут быть двойняшками, но…

Приоткрыв рот, смотрю на новеньких. Они полностью в черном – в джинсах, футболках и накинутых сверху рубашках. Темно-русые волосы лежат в таком идеальном беспорядке, на который, по ощущениям, было потрачено очень много времени. На двоих у них проколоты четыре уха и два крыла носа. Сияя похожими наглыми улыбками, они даже стоят зеркально друг другу.

Сраженные тяжелой аурой этих парней и флером слухов, которыми они обросли, мы молчим всем классом.

А потом один из них, тот, что ближе к партам, поворачивается и смотрит прямо на меня.

Бам.

От его карих глаз ко мне будто тянется какая-то незримая нить, и я вязну в этой сцепке, как в болоте, отстраненно ощущая, что моя сердечная мышца сходит с ума от аритмии.

Я точно помню, что это патологическое состояние, при котором нарушается частота сердцебиения, ритм и последовательность сокращения сердца. Все признаки в наличии.

– Е-мое, – говорит историчка озадаченно и снова проходится ладонью по коротким волосам на шее, – как же я вас отличу?

– Разные способы есть, – ухмыляется новенький, наконец отводя от меня взгляд, – можем поближе познакомиться.

От нахального тона Алевтина Борисовна не теряется ни на секунду. Улыбается и широким шагом устремляется к моей парте, от чего я оказываюсь как раз посередине их диалога. Классная слева, новенькие справа, а я, сцепив между собой подрагивающие пальцы, прямо в центре.

– Давайте, – голос ее звучит мелодично, но строго, – Алевтина Борисовна, учитель истории, ваш классный руководитель. Ценю субординацию, всегда защищаю своих и терпеть не могу придурков. Представитесь?

– Если вы классный руководитель, должны быть в курсе, – отзывается второй брат-близнец.

– Даю вам возможность проявить вежливость.

Пару секунд парни смотрят на историчку, не мигая. Потом коротко переглядываются и улыбаются так, будто только что обсудили между собой какой-то прикол. Разными уголками губ, но тем не менее – одинаково.

И тот, что стоит ближе, и по какой-то причине заставил мой организм только что пережить сильнейший стресс, говорит:

– Гордей Наумов.

– Ефим Наумов, – подхватывает его брат и добавляет, – ценим красивых девчонок и моменты, когда мяч прямо в кольцо идет, но своих тоже всегда защищаем.

– А субординация хрень собачья.

– Даже с тренером? – интересуется историчка, пропустив мимо лексику, но схватившись за деталь, которая, видимо, кажется ей важной.

Братья усмехаются, снова переглянувшись, и Гордей ленивым движением закатывает рукава на своей рубашке.

Уставившись на его руку, всю изрисованную мелкими татуировками, мимо которых вьется крупная детально прорисованная змея, почти не слышу, о чем говорят рядом со мной. Почему-то мне кажется, что если прямо сейчас не отведу глаза, то увижу, как она медленно двинется по коже Наумова, бликуя чешуей.

Моргаю и снова смотрю на свои переплетенные пальцы. Дрожь потихоньку сходит, и я успокаиваюсь. Не знаю, что это было, и знать не хочу. Как сказала Сокольская, мне по статусу не положено.

Когда поднимаю голову, историчка и братья Наумовы выглядят довольными друг другом. Алевтина Борисовна указывает мне за спину своими же очками и говорит:

– Пока садитесь сюда, за Машей Гордеевой.

Братья издают два характерных смешка, и Ефим говорит, усаживаясь на свое место:

– Смотри-ка, Гордый, у тебя тут даже своя Маша есть.

– Маша-а-а, – тихо тянет его брат, – мы твои медведи.

Передернув плечами, поджимаю губы. От звука его голоса по плечам рассыпаются колючие мурашки, и меня начинает это злить. Накидываю на себя рубашку и чуть поворачиваюсь вбок, чтобы бросить пренебрежительно:

– Цирковые, надеюсь? На велике кататься умеете?

– Я тебя прокачу, не сомневайся, – Гордей переходит на хриплый шепот, и они с братом заходятся громким смехом.

– Наумовы, – высекает наша классная строго, – первое предупреждение.

Закусив губу, раздраженно отвечаю на оставшиеся вопросы теста. Не люблю, когда так нахально ведут себя при учителях, особенно если это Алевтина Борисовна. Чувствую себя некомфортно. Ну, зато теперь вообще не удивляюсь сплетням о том, что они что-то там подожгли или кого-то порезали.

Твердо решив держаться подальше от обоих, остаток урока я на их провокационные реплики не реагирую. К тому же им хватает всего двух замечаний от исторички, чтобы заткнуться. Даже такие идиоты со скрипом, но принимают ее авторитет.

Когда звенит звонок, я стараюсь собраться максимально быстро, но на выходе меня останавливает голос учителя.

Замираю, услышав свою фамилию и поворачиваюсь к ней.

– После уроков зайди ко мне.

Пожевав губу, согласно киваю и все же решаюсь уточнить:

– А насчет чего?

Классная подходит ближе и говорит уже значительно тише:

– Насчет физкультуры.

– Папа звонил?

– Маш, просто зайди. Обсудим.

– Ладно, – вздыхаю и улыбаюсь ей.

Знаю, что она на моей стороне, но о чем там можно разговаривать, я понятия не имею. У меня выходит чистая, абсолютно заслуженная тройка. Единственная в моем аттестате. Классно, да?

Заталкиваю в рюкзак учебник и иду на выход, стараясь не смотреть в сторону новеньких. Один из них пялится на меня, и я почти физически ощущаю, как его взгляд блуждает по моему телу. Не потому, что это неприятно. Просто странно на уровне ощущений.

К тому же теперь я не понимаю, кто именно из двоих смотрит, они же одинаковые.

Проходя мимо, слышу:

– Рыженьких у тебя еще не было.

– И не будет, – огрызаюсь на ходу, даже не поворачивая головы.

Пока братья провожают меня громким смехом, выскакиваю за дверь и наконец вижу его. Своего парня.

– Слава! – выдыхаю радостно.

Стараясь не бежать, быстрым шагом приближаюсь к нему и утыкаюсь носом в его плечо, пока он крепко меня обнимает.

Смеется приглушенно, спрашивает:

– Соскучилась, малышка?

Киваю и поднимаю голову навстречу его поцелую. Слава целует сразу с языком, хоть и знает, что я это не люблю. Неловко, что все вокруг это видят, и к ощущениям я пока не привыкла, но отзываюсь послушно, чтобы не ругаться.

Сзади раздается тихий свист, и один из Наумовых говорит:

– Гордый, а она занята. По ходу реально не будет.

– Посмотрим, – насмешливо отвечает второй.

Слава отстраняется от меня, чтобы посмотреть на новеньких. Убирает свои длинные светлые волосы назад и уточняет:

– Это кто?

Я почему-то торможу. Оглядываюсь назад, будто бы проверяя, о ком именно он спрашивает. Скольжу взглядом по обоим братьям, отмечая, что их улыбки становятся вызывающими, а позы – напряженными. А еще теперь вижу, насколько они оба высокие. Намного выше меня, и даже значительно выше моего парня.

– Новенькие, – вдруг приходит мне на помощь Яна.

Сокольская чмокает Славу в щеку и доверительно понижает голос до свистящего шепота:

– Помнишь, которые в автобусе человека пырнули.

Я смотрю на своего парня и успеваю заметить странную эмоцию на его лице. Сказала бы, что это похоже на страх, но Слава Ковалев ведь никого не боится, разве нет?

– Нет, подзабыл, – фыркает он, – не такая уж важная инфа.

И тут же отворачивается, увлекая меня дальше по коридору. Я улыбаюсь и спешу за ним. От этих слухов вся школа гудела, вряд ли он забыл, но очень круто дал понять, что парни его не интересуют. Бросаю восторженный взгляд на Ковалева. Всегда хотела так же быстро и точно находить правильные реплики в спорах. Но у Славы мозг иначе заточен, он стендап-комик, и импровизирует просто виртуозно.

Когда доходим до подсобки, он вталкивает меня внутрь и тут же прижимает к стене, глубоко целуя. Закидываю руки ему на шею и автоматически принимаю весь его напор. Но когда Ковалев запускает руки под ткань моего топа, я пытаюсь увернуться и бормочу:

– Слав…Слава, стой.

– Малышка, ну что такое? – он прислоняется своим лбом к моему и тяжело дышит. – Что не так?

– Мы же в школе.

– Моя ты отличница, – смеется он тихо и целует меня в губы, коротко, но крепко.

– Лиана делает все, чтобы я не была отличницей, – бормочу тихо, поправляя одежду.

– Кто?

– Лиана.

– Забей, Маш, у нее климакс шарахнул, наверно, ее просто бесят девочки, – Слава смеется, а потом вдруг достает телефон и открывает заметки, – это, кстати, может быть забавно.

– Ковалев, блин! Можешь хоть раз серьезно выслушать?

Он дописывает предложение, блокирует экран телефона и берет меня за лицо, прижимая волосы к щекам:

– Я серьезен! Я су-у-упер серьезен, Маш! Через две недели у меня родители уезжают, сможешь остаться у меня?

Застываю, глядя в его светло-голубые глаза. Концентрируясь на зрачках, проваливаюсь в пучину противоречивых эмоций. В третий раз отказаться я уже не могу, он точно меня бросит. Соврать родителям? Они уже отпускали меня на ночевку к Ире. И так ли важно это все, если я еще не решила, готова ли. Мы встречаемся всего три месяца. Я люблю Славу, но его настойчивость меня немного… отпугивает..

– Останусь, – отвечаю едва слышно.

Просто не могу иначе. Знаю, что он ждет от меня именно этого. Разве я могу отказать?

Ковалев улыбается, снова целует меня, а потом отступает назад и говорит:

– Беги, малышка.

Тыльной стороной ладони вытираю губы и берусь за ручку двери.

– Маш!

– А? – оборачиваюсь, когда уже видна полоска света из коридора.

– Новенькие норм? Не пугают тебя?

Растягиваю губы в улыбке и качаю головой:

– Нет. Совсем нет.

И выхожу, не желая признаваться в том, что меня гораздо больше пугает перспектива провести со своим парнем ночь.

Забегаю в туалет, чтобы проверить макияж и заново накраситься прозрачным блеском. Потом салфеткой вытираю губы и наношу малиновый тинт. Не хочу, чтобы было видно, что я целовалась, поэтому скрываю все ярким цветом.

Когда подхожу к кабинету математики, Ира хватает меня за локоть и отводит к окну:

– Сосались?

– Блин, Карпова! – шиплю уязвленно, стреляя глазами по сторонам.

Подруга только смеется:

– Ты всегда потом губы красишь, я тебя уже знаю.

– Наша умняшечка врать не умеет, – радостно подключается Яна.

– Девчонки, ну хорош.

– Это Ковалев твой хорош, – кривляется Ира, но потом сдается и понижает голос, – ничего про новеньких не сказал?

– А должен был?

Она пожимает плечами:

– Не знаю, мне показалось, он все слышал.

– Что «все»?

– Ой, Маш!

Я подаюсь назад и прислоняюсь бедром к подоконнику. Складываю руки на груди и смотрю за окно. На улице стоят Наумовы и курят одну электронную сигарету на двоих. Рукава рубашек закатаны, и я вижу, что одна рука у обоих чистая, а вторая покрыта татуировками. Интересно, как им разрешили? С другой стороны, если они такие… ну, как о них говорят, то в этом нет ничего удивительного. Может быть, они вообще из неблагополучной семьи. Иначе какие нормальные родители позволят детям делать то, чем занимаются эти двое?

Один из них поднимает голову наверх, скользит взглядом по окнам и находит место, где я стою. Отсюда непонятно, видит он меня или нет, но я снова покрываюсь мурашками. Слишком пугающий за ними тянется флер. Задерживаю дыхание, глядя с высоты третьего этажа на красивое лицо Наумова.

Они, наверное, никогда не уговаривали девушку провести с ними ночь. Наверняка даже не спрашивали. Мне стоит быть благодарной за то, что Слава ведет себя так деликатно.

Моргаю и отвожу взгляд.

Поворачиваюсь к девочкам и говорю с беспечной улыбкой:

– Слава ничего не сказал. Ему до них дела нет.

Яна вздыхает:

– Похоже на Ковалева. Когда у него эфир?

Возвожу глаза к потолку, подсчитывая, потом отвечаю:

– Либо в эту пятницу, либо в следующую, либо уже в конце месяца. Он дня за четыре только узнает.

Девчонки активно кивают. Знаю, что немного завидуют, но стараются это не показывать. Если Ковалев выбрал меня, значит, с этим никто не смеет спорить. Переключив внимание на математика, указываю подругам на него подбородком. А сама бросаю вороватый взгляд за окно. Там пусто.

Испытывая то ли разочарование, то ли удовлетворение, я хмурюсь. Сжимаю лямку рюкзака и иду вместе со всеми к кабинету. Наверное, мне просто приятно внимание. До того, как Слава предложил мне встречаться, никто из парней не был всерьез мной заинтересован. Скорее всего, эти двое просто вскрывают какую-то мою заветную потребность в том, чтобы быть заметной.

Сажусь на свое место и, закусив губу, рассеянно листаю тетрадь. Мне нравится, как шуршат исписанные страницы. Звук успокаивает.

Нельзя вечно гнаться за чужим одобрением. Или можно? Разве Ира с Яной не в той же самой гонке вместе со мной?

Смотрю на место справа от себя. Пустует уже четыре недели, и мое сердце каждый раз неприязненно сжимается при мысли об этом.

Отвлекаюсь на то, как резко распахивается дверь. Уже стоя на пороге, братья Наумовы показательно стучат в дверной откос.

– Можно? – интересуется один из них.

И почему-то мне кажется, что это Ефим. То ли у него лицо чуть более узкое, то ли взгляд менее тяжелый, но я будто на мгновение улавливаю отличие. А потом тут же утрачиваю, когда они встают в одинаковую стойку, засунув руки в карманы джинсов.

– О, – весело отзывается Виктор Валентинович, – тангенс и котангенс. Прошу!

Близнецы фыркают, а затем смеются, но не издевательски, что меня порядком удивляет, потому что математик наш очень крутой преподаватель, но явно на своей волне, и не заметить это невозможно. А Наумовы похожи на парней, которые будут гнобить людей, стоит им только почуять первую каплю крови.

Они снова садятся за мной, а я автоматически свожу вместе полы рубашки и концентрируюсь на учителе.

– Машу, – шепчет один из них, делая ударение на последний слог.

Я молчу, записывая тему урока, но меня снова догоняет тяжелый шепот:

– Машу.

Обернувшись через плечо, шиплю:

– Меня зовут Маша.

– Машу, – повторяет он упрямо, – это твой парень?

– Виктор Валентинович? – не удерживаюсь от тупой шутки. – Нет, это наш математик.

– А чувак с волосами до пола?

Разозлившись, поворачиваюсь к ним и агрессивно обвожу взглядом обоих. Понятия не имею, кто из них кто.

Говорю тихо, но твердо:

– Это не ваше дело. И не надо так о нем говорить.

– Не скоро ты распечатаешь рыженьких, – притворно вздыхает один из них, который до этих пор молчал.

Я закатываю глаза и возвращаюсь к своей тетради. Честно говоря, просто не могу им достойно ответить, поэтому делаю вид, что не собираюсь с ними разговаривать в принципе. У меня есть парень. Ему бы это не понравилось.

И больше не реагирую на то, как Гордей, а я теперь уверена, что это именно он, на разные лады повторяет за моей спиной «Машу». С ударением на последний слог.

Мы пишем контрольную, и я решаю сосредоточиться на важном.

На последнем уроке литературы близнецы почему-то отсутствуют, и я вздыхаю спокойно. Слушаю про Ахматову и сдерживаюсь от ненужных критичных комментариев. Я точно знаю, как себя надо вести и что писать в сочинениях, чтобы получать «отлично». Одного тройбана по физкультуре мне достаточно, поэтому со своим мнением я не лезу.

После звонка прощаюсь с девочками и отправляюсь к Алевтине Борисовне как на голгофу. Не знаю, что она мне предложит, но ощущаю себя в очереди на смертную казнь.

Когда захожу в кабинет, с удивлением обнаруживаю там обоих Наумовых.

– …и я надеюсь, что мы друг друга поняли, – договаривает наша классная, – Ефим теперь свободен, а Гордей задержится.

Неловко замираю на пороге, два раза стучу в открытую дверь:

– Можно?

Замираю в ожидании, пока историчка задумчиво изучает того Наумова, который остался. Как будто бы не уверена в том, кто из них ушел. Гордый смотрит в ответ насмешливо, развалившись на своем стуле.

Алевтина Борисовна наконец переводит взгляд на меня и говорит:

– Да, заходи, конечно.

Выдерживая дистанцию, я присаживаюсь на другой ряд и устремляю на классную внимательный взгляд.

Она по своему обыкновению передвигает предметы на столе, открывает ежедневник, листает его бездумно. Потом захлопывает так, что звук отдается эхом по кабинету.

Выпрямляю спину и смотрю на историчку в покорном ожидании. Эта тройка, конечно, жизнь мне не испортит, а вот аттестат – вполне вероятно.

Она говорит:

– Маш, я с твоим отцом говорила.

– Лиана просто, – начинаю запальчиво и тут же сбиваюсь, – то есть Лиана Адамовна… она не очень меня любит.

– Господи, Гордеева, я это, знаешь, сколько раз слышала? А я тут не так уж долго работаю!

Историчка хлопает в ладоши, от чего я моргаю:

– Короче, Лиана Адамовна согласилась изменить оценку, если ты сдашь нормативы по списку, – она прислоняет к губам пальцы, а потом растирает все лицо, не обращая внимания на косметику, – там непросто, я сразу скажу.

Я киваю без особых эмоций. Мне вообще без разницы. Спорт от меня так же далек, как Хогвартс. Для меня любые нормативы – это капец как сложно, а уж список, который заготовила для меня наша ведьма-физручка… Но классная уже переключается на Гордея:

– Теперь с тобой, друг мой. Я знаю, что твой электронный дневник мониторит тренер. И, – она делает паузу, одаривая его выразительным взглядом, – тебе нужны хорошие оценки, чтобы вернуться к тренировкам. Так?

Краем глаза вижу, как Наумов сжимает зубы, от чего на его лице проступают желваки, и следом кивает:

– Так.

– Отлично, – сообщает историчка скорее себе, чем нам, – тогда предлагаю вам следующую схему. Вы подтягиваете друг друга по нужным предметам. У Гордеевой хромает физкультура, у Наумова крайне плохо с химией, русским, литературой и, как ни странно, историей. С остальным, прямо скажем, тоже не очень, но это уже вторично. Так что даю вам две недели на подготовку, потом начнете сдаваться, и посмотрим на результат. Если его не будет, боюсь, другого шанса может не представиться.

Втягивая воздух через раскрытые губы, я оборачиваюсь к Гордею и встречаю его крайне самодовольный взгляд.

Крайняя степень возмущения заливает жаром мое лицо.

– Меня все устраивает, – говорит Наумов, глядя на меня из-под челки.

Я же прижимаю к груди рюкзак и, стараясь звучать не слишком агрессивно, уточняю:

– Могу идти?

– Да, свободны. С вашими родителями согласовано, все считают эксперимент жизнеспособным. Маш – твои нормативы, Гордей – это список работ, которые нужно сдать.

Алевтина Борисовна раздает нам распечатанные листы, и я свой хватаю, не глядя. Подскакиваю на ноги и из класса вылетаю пулей. Пробегаю мимо Ефима и лечу по коридору. Но меня быстро догоняет задорный мальчишеский смех, а потом и сами братья близнецы. Пристраиваясь с обеих сторон от меня, идут в ногу. При этом каким-то образом я почти бегу, а они расслабленно шагают.

– Рыженькая разозлилась? – спрашивает Ефим.

Я тут же огрызаюсь:

– У меня имя есть.

– Фим, у нее имя есть, – говорит Гордей с откровенным весельем в голосе, которое маскирует притворно назидательным тоном.

– Простите, Мария! Вы злитесь, миледи?

Молчу и натужно гоняю воздух. Вдыхаю, выдыхаю. Эти двое меня смущают. И выкручивают напряжение, моральное и физическое, просто на максимум. Чувствую себя как сжатая пружина, только тронь, и выстрелю куда-то в небо.

– Классная сказала, что мы должны подтянуть друг друга по разным предметам. Я теперь личный тренер Машу, – поясняет Гордей брату.

Краем глаза вижу, как они переглядываются и ржут.

Торможу и с возмущением смотрю на Гордого, как зовет его Ефим. Закидываю рюкзак на плечо и цежу:

– Тебе не кажется, что мы не в равных условиях? У тебя только физра, а у меня хренова туча предметов! Ты наверняка тупой как валенок, как я тебя научу?!

Братья снова заходятся смехом. Ефим хлопает меня ладонью по плечу и сочувственно сообщает:

– Тяжело же тебе придется, подруга.

– С каких пор мы друзья?

– Видимо с тех, когда ты получила задание обучать моего тупого братца.

Смотрю то на одного, то на другого. Скуластые узкие лица, нахальные взгляды, сережки-кольца блестят в крыльях носа. Я странно себя чувствую рядом с ними, и мне это не нравится. Совершенно точно робею, ужасно смущаюсь, все остальные эмоции описанию и какому-либо понимаю не поддаются. Из-за смятения огрызаюсь:

– Может, вы сядете скоро, и учить никого не придется.

Об этой вспышке жалею сразу же. Вижу, как застывают оба. Карие глаза темнеют, желваки прочерчивают косые линии по лицам. Мне казалось, они знают о своей репутации, и что их это забавляет в некотором смысле. Что они куражатся из-за этих слухов. Но, возможно, их история чуть сложнее, чем мы с одноклассниками себе придумали.

Гордей наконец кивает, глядя на меня бесстрастно, и говорит:

– Да, может быть. Немного осталось подождать.

И, переглянувшись, они уходят, будто за этот короткий зрительный контакт успевают обсудить, что со мной им ловить больше нечего.

Я остаюсь стоять посреди школьного коридора, сжимая лямку рюкзака. Чувствую себя виноватой. Вдруг все, что говорят о Наумовых, неправда? Вдруг я их только что сильно обидела?

Глубоко вздыхаю и начинаю двигаться. Иду к лестнице, на ходу достаю телефон. Пишу Славе, что закончила, но он не отвечает. Знаю, что Яна с Ирой уже ушли в торговый центр за покупками, так что я с ними уже не успеваю. Пока доеду, уже нужно будет идти за Асей.

Когда спускаюсь на первый, какое-то время еще топчусь на лестничной клетке. Хватаюсь рукой за поручень и выстукиваю нервный ритм большим пальцем. Гипнотизирую взглядом одну галочку на своем сообщении. Ковалев даже не читает.

Тогда, испытывая, ко всему прочему, еще и острое разочарование, иду одеваться. Егор обычно возвращается из школы сам, я его только отвожу. Его обратный путь мама прослеживает по часам с геолокацией. Я забираю брата только по вторникам и четвергам, когда он задерживается допоздна на секции по баскетболу.

Поэтому выхожу на крыльцо одна и вдыхаю холодный весенний воздух полной грудью. Нечасто у меня получается остаться в одиночестве. Вдеваю наушники в уши, включаю случайный выбор, сбегаю по ступеням и иду домой.

Всю дорогу отчаянно наслаждаюсь всем вокруг. Тем, как красиво и отчаянно быстро пробуждается после зимы природа, но в большей степени тем, что вокруг меня не орет ни один ребенок. Роскошь, учитывая весь наш цыганский табор. Ну вы помните.

Телефон вибрирует, и сердце с ходу начинает стучать нервно и радостно. Слава прочитал и хочет встретиться?

Гордей Наумов хочет добавить вас в друзья

На следующий день в школу я прихожу в отвратительном настроении. Ася сдана в детский сад, а Егор снова со мной не разговаривает, потому что я психанула и наорала на него еще дома. В итоге идем, глядя в разные стороны, в угрюмом молчании, но будто на привязи. Вот бы ему действительно разрешили ходить в школу одному, в конце концов, он уже давно не малыш.

В холле расходимся, не проронив ни слова. Я слишком раздражена, а Егор слишком упрям. Уверена, собрался молчать лет до восемнадцати минимум.

Слава так больше и не писал, а я сама не решилась. Может быть, это глупо, ведь мы в отношениях, но я стараюсь лишний раз его не злить. А он иногда расценивает мои сообщения как излишнее давление. Особенно, когда он с пацанами или пишет материал для монолога.

Забегаю в туалет, чтобы немного модифицировать свой образ. Юбку поднимаю с бедер на талию, чтобы сделать ее короче, полы свободной рубашки завязываю узлом, а волосы распускаю. Густые волнистые пряди ложатся на плечи, и я морщусь, снова отмечая их дешевый цвет. Даже если перекрашусь, веснушки с кожи никак не отмыть. Они рассыпаны не только по моему лицу, но помечают еще и мои плечи. А несколько особо упрямых скатываются аж на кисти рук.

Взбиваю волосы у корней, кидаю последний оценивающий взгляд в зеркало и выхожу. Тороплюсь на химию, когда вдруг за очередным поворотом кто-то перехватывает меня за талию и резко дергает на себя. Коротко взвизгиваю и тут же радостно выдыхаю:

– Слава!

– Привет, малышка, – успевает сказать он перед тем, как меня поцеловать.

На все движения его языка реагирую привычно послушно и старательно. Следую ритму, который он задает, а сама думаю – может быть, это я какая-то не такая?

Когда Ковалев лезет мне под рубашку, дергаюсь и шепчу:

– Ты чего, увидят же.

– Маша-а-а, – тянет он, оставляя еще один поцелуй у меня на губах, – такая ты правильная. Заводит.

Смеюсь, выворачиваясь из объятий Ковалева, и бросаю на него кокетливый взгляд, проверяя, не раздражен ли. Но он улыбается, убирает назад волосы. Стягивая с запястья резинку, собирает их в аккуратный хвост. Чмокает меня в щеку и сообщает тихо:

– Через две недели все в силе? Я тебя очень жду.

Стараясь смотреть не слишком затравленно, я киваю.

Потом говорю:

– На химию опаздываю, Слав.

– Беги, моя отличница.

Приподнявшись на носочки, целую его в губы и говорю, стараясь звучать уверенно:

– Я еще рассказать хотела, нас с одним из новеньких в пару поставили.

Ковалев смотрит в телефон, что-то пишет, потом хмурится и спрашивает, не глядя на меня:

– В какую еще пару?

– Вроде как подтянуть по предметам. Я его по химии, он меня по физре. Наша Алевтина с родителями уже договорилась.

– По физре? А у тебя там что?

– Слав, – говорю неуверенно, – я же рассказывала про Лиану. И тройку.

– Точно, – он блокирует телефон и улыбается, – ну хорошо. Сдавайте свои зачеты. Мне есть о чем переживать?

– Нет. Конечно, нет.

– Хорошо. Скажи, если что-то будет смущать, окей?

– Окей, – соглашаюсь озадаченно.

Мой парень снова переключает внимание на телефон и, кивнув мне, первым уходит. Какое-то время остаюсь стоять посреди коридора. Слушаю звонок, но даю себе пару секунд передышки. Три месяца на вулкане, а я все еще не привыкла.

Это вообще достаточный срок? Ну, понимаете, да? Через две недели у нас будет почти четыре месяца. Наверное, Слава прав, и мне нужно подтвердить свою любовь?

Когда меня таранит плечом какой-то младшеклассник, я наконец прихожу в себя. Придерживая лямку рюкзака на плече, несусь к нужному кабинету. Кажется, опаздываю всего на минуту, но все равно внутренне сжимаюсь. Учитель на меня даже не смотрит, и я торопливо падаю на свое место. Боковым зрением отмечаю, что парта за мной пустует. Конечно, вряд ли братья Наумовы настолько дисциплинированы, что будут приходить к первому уроку вовремя.

Быстро раскладываюсь и устремляю к доске внимательный взгляд. Для поступления в медицинский этот предмет мне нужно сдать на отлично, и у меня, конечно, есть репетитор, но и в школе я сачковать не намерена.

Ко мне поворачиваются Ира и Яна, и мы обмениваемся воздушными поцелуями. Девчонки классные, с ними весело проводить время, но я как будто все время чувствую себя в напряжении. Мы точно не лучшие подруги, но я однозначно рада тому, что мы близко общаемся.

До девятого класса я была просто тихой отличницей, притом достаточно полненькой. Еще и рыжая, прикиньте? Это такое непаханое поле для буллинга, мечта любого школьника. А потом мы переехали, за лето я немного вытянулась и похудела, и в новую школу пришла уже немного другой. А когда Слава предложил мне встречаться, мой статус очень сильно изменился. Ира с Яной приняли в свою компанию, да и в школе в целом зауважали. Никогда не думала, что такой парень, как Ковалев, может обратить на меня внимание, конечно, но…

Дверь распахивается, и вереница моих рассуждений разваливается, как дженга, из которой неудачно вытащили брусок. По коже ползут мурашки, холодные спазмы охватывают все тело в рандомных местах – затылок, плечи, грудная клетка. Выпрямляю спину и утыкаюсь взглядом в тетрадь. Просто не буду смотреть.

– Можно? – слышу знакомую наглую интонацию.

Тут же, не в силах бороться с собой, я вскидываю взгляд на ее обладателя. Сейчас уверена, что это Гордый. Вопрос он задал химичке, но смотрит на меня. И я снова вязну в нашем зрительном контакте, на этот раз ощущая его не болотом, а чем-то более чистым, но ужасно пугающим. Как будто стою на вышке над обрывом, а в ушах ветер свистит. Да, определенно похоже на «горную болезнь». Наумов чуть наклоняет голову и продолжает сверлить меня взглядом из-под челки. Меня размазывает. Не могу отвести глаз, просто не могу. Тогда он подмигивает и улыбается только одним уголком губ. Чувствую, как щеки теплеют.

Ничего необычного, просто гиперемия. Это всего лишь значит, что сосуды кровеносной системы какого-то органа или области тела переполнены кровью.

Черт, все мои области тела под угрозой, это точно. Усилием воли заставляю веки опуститься, а голову повернуться. Записываю в тетради дату, старательно выводя каждую цифру. Пытаюсь сморгнуть странное ощущение, которое Гордей накинул на мое тело, словно тяжелое одеяло.

Я не хочу все это ощущать. Мне страшно и стыдно. Не знаю точно, от чего, но предчувствие у меня плохое.

Пока Наумовы садятся на свои места за моей спиной, я старательно концентрируюсь на чем угодно, только не на голосе Гордого, который едва слышно тянет:

– Машу, взяла с собой шортики?

Выдыхаю через сжатые зубы и неосознанно встряхиваю головой, стараясь выкинуть дурные мысли и закинуть туда желание учиться. Снова смотрю на доску, бездумно переписываю в тетрадь все, что там вижу.

Идиотские Наумовы. Идиотский Гордей. Чтоб он провалился вместе со своими проникновенными взглядами. Снова кошусь на пустое место за моей партой. Боже, дождаться бы.

Весь урок старательно концентрируюсь на том, что говорит химичка. Игнорирую собственные эмоции и то, как периодически печет то мой затылок, то место между лопаток. В эти моменты точно знаю, что это Гордей на меня смотрит. Объяснить не могу, но осознание очень четкое. В итоге весь урок пролетает мимо меня. Через сорок пять минут остаюсь раздраженной и странным образом изможденной.

Оставшийся день я сражаюсь с собственными эмоциями. Стараюсь отвлечься на болтовню с Карповой и Сокольской и ловлю редкие моменты близости со Славой, когда удается пересечься с ним где-то в школьных коридорах. И получается вполне удачно.

Но после последнего урока возмездие догоняет меня. Гордей ловит меня за локоть в коридоре и говорит:

– Рыжик, я ответа не услышал. Форму взяла?

– А что?

Он ухмыляется:

– Ты знаешь, что. Поразглядывать хочу.

– Наумов, – шиплю предупреждающе.

Мы стоим слишком близко, я чувствую тепло от его тела, а его пальцы до сих пор сжимают мой локоть. Стыдно, безумно стыдно признаваться самой себе в том, что все эти ощущения – приятные. Против воли ловлю их каждой клеточкой своего организма. Это ведь ничего? Я же ничего плохого не делаю?

Но, представив в аналогичной ситуации Славу, я внезапно трезвею. Моргаю в попытке разрубить этот чудовищно эмоциональный зрительный контакт. Аккуратно выворачиваюсь из захвата Гордея и отступаю на шаг.

Произношу максимально ровно:

– Форму взяла. Мы сегодня занимаемся?

Наумов смотрит на меня сверху вниз, какое-то время молчит, видимо, оценивая смену моего настроения. Потом чуть откидывает голову назад и улыбается.

Отвечает с иронией:

– Занимаемся.

Я снова чувствую, как предательски теплеют щеки. Никогда еще не встречала такого, чтобы люди смотрели вот так. Как будто он с меня не только одежду глазами снимает, но и всю кожу, слой за слоем.

Вздыхаю преувеличенно тяжело и говорю:

– Слушай, окей. Давай поможем друг другу с уроками. Но усмири свои тестостероновые шуточки. Дай мне список работ.

Протягиваю ладонь и нетерпеливо трясу ею в воздухе. Гордый достает из спортивной сумки лист бумаги и протягивает его мне, но в последний момент отдергивает.

Говорит:

– Обменяю на список твоих нормативов.

– Справедливо, – соглашаюсь угрюмо.

Какое-то время изучаем задания друг друга, так и стоя посреди коридора.

Я долго блуждаю взглядом по перечню, с трудом концентрируясь. Когда у меня выходит, почти задыхаюсь от возмущения. Поднимаю взгляд на Гордея, и он интересуется:

– Ну что, ты в афиге?

– Это несправедливо! Твой список гораздо длиннее!

– Я еще не видел, как ты отжимаешься, мандаринка.

– У меня, – рычу, с хрустом сжимая бумагу в кулаке, – есть имя!

Наумов начисто игнорирует мою ремарку и продолжает:

– Возможно, я в гораздо худшем положении.

– Придурок, – выдыхаю сердито.

Но остаюсь стоять на месте. Почти ненавижу себя в этот момент, потому что мне рядом с Гордеем приятно и очень волнительно, интересно, интригующе и безумно страшно. Уговариваю себя, что это только ради задания и нормальной оценки в аттестате. Глупо будет испортить стройный ряд пятерок одной тройкой по физре, верно?

С высоты своего роста Гордей наклоняется ко мне и понижает голос:

– Ну что? Пойдем? Позанимаемся?

Последнее слово у него выходит особенно двусмысленным. Я дергаюсь и говорю укоризненно:

– Я предупреждала. Насчет шуток.

– Это не шутка, Машу.

Отворачиваюсь и сдержанно выдыхаю. Прижимаю к груди рюкзак, как единственную свою защиту.

Говорю, откашлявшись:

– У меня есть время до семи вечера. Потом нужно забирать брата.

– У тебя есть брат?

– Не твое дело, – огрызаюсь, потому что он снова двигается чуть ближе, и меня опаляет жаром, – большой спортзал занят, но в маленьком сегодня нет занятий. Встретимся там. Дорогу сам найдешь.

Развернувшись на пятках, устремляюсь к лестнице. Бегу зачем-то наверх, хотя мне нужно этажом ниже. И там прячусь в первом туалете, который попадается мне на пути. Закрываюсь в кабинке и забираюсь на унитаз с ногами. Зажмуриваюсь, все еще притискивая к груди рюкзак, и упираюсь лбом в его лямку.

Боже. Боже. Боже.

Что это? Временное помутнение? Может, просто любопытство? Или тяга к чему-то уродливому и губительному? Как авария на дороге, которую ты зачем-то начинаешь рассматривать.

Он почти уголовник. Преступник. Незнакомец. Я ничего о нем не знаю! У меня есть парень, в конце концов! И я его люблю!

Через какое-то время успокаиваюсь. Неловко соскакиваю с унитаза и разминаю затекшие ноги.

Ладно! Ладно. Все в порядке. Я просто напугана. Братья Наумовы действительно выглядят устрашающе. А меня смущают все люди, у которых есть смелость пересекать общепринятые границы. Гордей вообще не имеет понятия ни о каких границах. Но мне нужно смириться и просто перетерпеть. Я сдам свои нормативы, он сдаст свои работы, и мы разойдемся, как в море корабли.

Смачиваю холодной водой руки и прикладываю их к щекам. Затем провожу ладонями по волосам. Так лучше. Мне просто нужна была пауза.

Я медленно спускаюсь на второй и иду в раздевалку. Переодеваюсь и, скрестив руки на груди, выхожу в зал. Там на матах уже сидит Гордей.

Когда вижу его, сердце пропускает удар. Злюсь на собственное тело за эти странные реакции и совсем не хочу все это чувствовать.

Парень одет в тайтсы, баскетбольные шорты и широкую футболку. Сосредоточенно смотрит в телефон и большим пальцем листает что-то на экране. Преступно привлекателен. Может быть, его проблемы с полицией заключаются именно в этом?

Прикрываю глаза на мгновение, а потом говорю громко:

– Я готова.

Гордый поднимает голову и обшаривает все мое тело оценивающим взглядом. Делает это нарочно медленно и обстоятельно. Я крепче стискиваю руки и переминаюсь с ноги на ногу. Нервно смотрю за тем, как Наумов оглядывает мои ноги в велосипедках. Смущаюсь. Вспоминаю, как меня дразнили в старой школе. Хорошо, произошла какая-то перестройка организма, и я все-таки похудела. Смотрел бы на меня сейчас так Гордей, если бы я весила как раньше?

Я жду от него какую-нибудь скабрезную шутку, но парень почему-то говорит серьезно:

– Отлично выглядишь.

– Спасибо, – отвечаю тихо.

– Начнем?

Киваю, глядя на то, как он поднимается на ноги. Высокий, поджарый, небрежным движением поправляет челку и кидает телефон на маты, туда, где до этого сидел.

– С чем у тебя проблемы? – спрашивает, снова без всяких шуток.

Фыркаю, наконец расцепляю руки и развожу их в стороны:

– Со всем? Я…я вообще не спортивная.

– Просто у тебя был плохой тренер.

Наумов подмигивает и указывает рукой направление:

– Отожмешься? Нужно двадцать раз.

– Шутишь? Пять – мой максимум.

– Сделай, я посмотрю.

– С колен?

Он отрицательно качает головой:

– Нет.

Тяжело вздохнув, опускаюсь на пол, принимаю упор лежа и начинаю отжиматься. Первые пять идут бодро, но потом тело резко сдает. Как и всегда рядом с Наумовым, но теперь уже по другой причине.

Он опускается рядом со мной и отрывисто командует:

– Таз ниже. Напряги пресс.

Я злюсь, одновременно стараясь выполнять его инструкции. Руки дрожат, и все тело ходуном ходит, лицо горит, и мне очень хочется просто сдаться.

– Соберись, – говорит Гордей отрывисто, – не жалей себя.

Снова опускаюсь и на трясущихся руках поднимаюсь. В пиковой точке замираю, потому что, кажется, больше не могу. Сгибаю локти и мешком валюсь на пол. Прижимаюсь пылающей щекой к прохладному полу. Чувствую себя уязвленной. Мне как будто снова лет десять, и одноклассники улюлюкают, когда я крайне медленно преодолеваю тридцатиметровку.

– Девять раз, почти половина, рыжик.

– Я не сдам, – выдавливаю глухо.

Закрываю глаза, все еще лежа на полу. Мне уже почти плевать на эту тупую тройку. Пусть останется, разве это так важно? Папа не занимается спортом, но проводит сложнейшие операции. И что, ему разве помогают мышцы или хорошая оценка по физре в школе? Я иногда из любопытства читаю разные форумы, там родители больных детей на моего отца буквально молятся. Ну вот и при чем тут отжимания?

– Сдашь, Джинни.

Распахивая глаза, я даже чуть приподнимаюсь, чтобы посмотреть на Гордея. Спрашиваю удивленно:

– Ты смотрел?

– Читал, – улыбается он уголком губ.

– Ого.

Собираю свое тело в кучу и сажусь, обхватив руками колени. Наумов пожимает плечами и поднимается на ноги.

Говорит:

– Что тебя так удивляет? Что я знаю алфавит?

– Нет, просто… – немного теряюсь, – не знаю, мало встречала парней, кто читал «Гарри Поттера».

– Не с теми общаешься, Машу. Подтянешься?

– Чего? – выдаю с возмущением.

Он кивает на перекладину турника около шведской стенки:

– Давай, покажи мне.

– Этого вообще нет в нормативах!

– В твоих – есть.

– Чего? – повторяю тупо.

– Машу, и ты еще называла меня тупым? Нужно подтянуться два раза.

– Два? – переспрашиваю с надрывом, как будто мы в спектакле.

Наумов смотрит на меня с откровенным весельем во взгляде. А когда улыбается, я замечаю, что у него на щеке появляется полукруг. Как будто дополнительный смайлик.

Отвожу взгляд и заявляю твердо:

– Я не смогу.

– Придется смочь, – Гордей берет меня за локоть и тянет наверх.

Послушно поднимаюсь на ноги и замираю, глядя ему в глаза. Если бы не знала анатомию, решила бы, что мое сердце увеличилось в размерах и тяжело толкается в ребра, завоевав все место в грудной клетке. Из-за непривычной физической нагрузки. Точно.

Наумов отпускает меня и первым отходит. Устанавливает турник на такой высоте, чтобы я могла достать и делает приглашающий жест рукой.

В сотый раз за день тяжело вздыхаю и тоскливо смотрю на перекладину. Какое-то непрекращающееся унижение. Почему физкультуру нельзя сдать в теории? Я бы что угодно выучила!

– Давай, Джинни, – ободряюще говорит мне новоиспеченный тренер, – запрыгивай.

– Слишком высоко, – отвечаю упрямо и вытягиваю наверх руку.

Смотрю на Гордея с непонятным даже для себя самой вызовом. Я бы достала, если бы действительно постаралась. Но Наумова это не смущает. Без раздумий он подходит, обхватывает с обеих сторон мою талию под ребрами, и отрывает от земли. Делает это так легко, как будто я вешу не больше баскетбольного мяча.

Ладони у него теплые и крепкие, а прикосновение жжется даже через футболку. На автомате цепляюсь за перекладину турника и висну на ней, как безвольный мешок.

Гордый смотрит на меня внимательно и сообщает:

– Ты просто висишь.

– А что еще мне делать? – пыхчу, чувствуя, как пальцы соскальзывают. – У меня руки слабые.

– Дело не в руках.

И он вдруг сам хватается за тот же самый турник и повисает на нем, прямо напротив меня. Наши тела соприкасаются по всей площади. Задыхаюсь.

Наумов тем временем говорит спокойно:

– Я покажу. Обхвати ногами.

Напрягаю шею, чтобы отвести свою голову максимально далеко. Ошарашенно смотрю ему в глаза, в шоке от собственных ощущений. Все огнем горит. Очаги там, где он меня касается. Спрашиваю непослушными губами:

– Как?

– Закинь ноги на талию.

Делаю, как Гордей говорит, и он смотрит мне в глаза. Контакт убийственный. Какие, к черту, красные кровяные тельца? Не кровь, а магма течет по венам.

Он напрягает мышцы и подтягивает наверх нас обоих. Животом чувствую кубики его пресса. Боже, кажется, умираю. Или жива еще?

Под моими бедрами его косточки, и я про себя проговариваю – верхняя передняя подвздошная кость. Только тут немного трезвею.

Наумов говорит мне:

– Не руки тянут наверх, задействовано все тело. Попробуй почувствовать лопатки, они должны работать.

Но работают не мои лопатки, а Гордей за нас двоих. Дает мне инструкции, спрашивает:

– Понимаешь?

А я вообще ничего не понимаю. Просто стараюсь делать хоть что-то, чтобы ему не было слишком тяжело поднимать и свой вес, и мой.

– Давай, рыжик, подтягивай себя спиной. Я же чувствую, что ты ничего не делаешь. Руки в конце дотягивают уже. Пресс напряги.

– Да нет у меня пресса! – выдыхаю раздраженно.

Все злит. Его спокойный и назидательный тон, мои собственные эмоции и главное – физиология. Организм беснуется.

Но я всеми силами стараюсь уловить смысл того, что говорит Гордей. Пытаюсь следовать указаниям и вдруг с удивлением обнаруживаю, что у меня что-то получается. Если делать упражнение правильно, оно, оказывается, выглядит уже не таким невыполнимым. Конечно, без Наумова я бы не подняла вес собственного тела на руках, но впервые понимаю, что не безнадежна. Он подтягивает нас еще несколько раз, сопровождая все комментариями, а потом ступает на пол и помогает мне спрыгнуть.

Гордый смотрит прямо на меня, а я старательно обшариваю взглядом все вокруг. К такой близости я была не готова.

Он заключает ровно, почти даже не сбившись дыханием:

– Умница. Бег покажешь?

– Ты на просмотре, что ли?

– Машу, не мешай собирать пазл. Это зал для маленьких, пробегись.

– Когда сядем делать уроки, – шиплю раздраженно, – тебе конец.

Наумов только хмыкает:

– Договорились.

Он гоняет меня еще полтора часа, и я совсем выбиваюсь из сил. К концу этой странной тренировки ненавижу не только спорт, но и самого Гордея. В этом есть жирный плюс – прикосновения Наумова больше меня не волнуют. Мне просто хочется, чтобы он от меня отстал. Он, Алевтина Борисовна, мой отец и ведьма-физручка. Просто отвалите и дайте прилечь где-нибудь в углу!

Когда расходимся по раздевалкам, я уже на пределе. И физическом, и эмоциональном.

Поэтому, когда Гордый вдруг вспоминает про свое офигенное чувство юмора, я срываюсь.

Он кидает мне в спину:

– Помочь переодеться, рыжик?

Оборачиваюсь и рявкаю:

– Я просила! Шутки свои запихни в самое темное место своего организма! У меня парень есть, ясно?!

– А что, – он подходит непозволительно близко и склоняется к моему уху, – если меня это не волнует?

Открываю рот и пытаюсь вдохнуть, но, кажется, забываю, как именно это делается. Только через какое-то время я со всхлипом втягиваю в себя воздух. Сдвигаю брови и сиплым от возмущения голосом выдаю:

– Что это значит?

– Я тебя заберу-у-у, лисий хвост, – говорит с такой интонацией, будто рассказывает детскую страшилку у костра.

Я концентрируюсь почему-то только на новом прозвище. Оно кажется мне таким дурацким и одновременно милым, что я застываю и просто смотрю, как Гордый скрывается за дверью своей раздевалки.

Пугающий и самонадеянный. Я таких не люблю, потому что совсем не понимаю, как с ними общаться. Я другая, я вообще не думаю, что у нас может получиться какое-то человеческое общение, потому что мы слишком разные.

Смотрю на себя в зеркало и пораженно качаю головой – вид у меня дикий. Растрепанная и красная, а в глазах такое выражение, какого я у себя еще не видела.

Приходится потратить много времени на то, чтобы привести себя в порядок.

А когда выхожу в коридор, то с удивлением обнаруживаю там Наумова. Одетый с иголочки, расслабленный и спокойный, он сидит на полу и сосредоточенно смотрит в телефон. Заметив меня, вытаскивает из уха наушник и говорит:

– Ну что, идем брата забирать?

– Какого? – интересуюсь как умалишенная.

– Ну, – он чуть хмурится и задумчиво говорит, – так как Фим сейчас на тренировке перед важной игрой, остается твой младший?

– Вы играете в одной команде?

– О, рыжик проявляет интерес? Первый вопрос о личном! Осторожнее, скоро втянешься и жить без меня не сможешь.

Гордей поднимается с пола, отряхивает свои джинсы и закидывает на плечо спортивную сумку. Смотрит на меня иронично и вместе с тем выжидающе.

Если близнецы играют вместе, но Гордый отстранен от тренировок… наверное, ему сейчас непросто. Внимательнее вглядываюсь в его лицо, пытаясь отыскать признаки душевного смятения, и он, будто чувствуя, закрывается. Выражение лица становится показательно хамским, а взгляд – стеклянным.

Тогда я медленно проговариваю:

– Мой брат заканчивает через двадцать минут. Тебе совсем необязательно ждать.

– Я подожду, – перебивает он.

Потерянно молчу. Нам незачем общаться вне тренировок и занятий. Мне нужно сказать о том, что я справлюсь сама. Но вместо этого почему-то киваю.

Следующим движением головы обозначаю направление, и первая иду вперед. Он просто проводит, ничего страшного не произойдет. В конце концов, мне не так уж часто предлагают помощь. Может, Егор притихнет хотя бы в компании незнакомого парня.

По крытому переходу идем в другой корпус и останавливаемся у дверей раздевалок.

Говорю тихо:

– Надо здесь подождать.

– Это большой спортзал?

– Да, когда будет физкультура, посмотришь. И на Лиану тоже, – добавляю, поджав губы.

– Черт, – Гордей смеется, – что ж там за физручка, мне уже интересно.

– Увидишь.

– А тренажерка у вас есть?

Делаю маленький шаг в сторону, чтобы движение не было таким уж очевидным, и прислоняюсь спиной к стене. Не хочу стоять близко к нему, мозги туманом заволакивает. Надо запомнить, и на экзамене отсесть в другой конец кабинета. Или на другую планету.

– Мандаринка? – зовет он.

Отвечаю сердитым взглядом, но про то, что у меня есть имя, больше не ору. Очевидно, что он не собирается звать меня Машей, как все адекватные люди.

Качаю головой:

– Только пара тренажеров, которые ты видел.

– Отведу тебя в клуб, там потреним.

– В какой? – кошусь на Наумова с подозрением.

– В баскетбольный. В наш с Фимом.

– Тебя разве не отстранили от тренировок?

Повернув голову, наблюдаю как под его кожей желваки приходят в движение. Потом Гордый хмыкает и отвечает:

– Помещения посещать могу.

Мы замолкаем, и я отворачиваюсь. Стыдно, что ковырнула незажившее. Пропускаем раскрасневшихся мальчишек, которые покидают раздевалки, и наконец видим Егора.

Он выходит с заранее заготовленным выражением претензии на лице. Разумеется, ведь он «не маленький», и встречать его было не нужно.

Но, когда брат видит Гордея, то как-то меняется. Прищуривается и подходит к нам, говорит:

– Привет.

Смотрит то на меня, то на Наумова, как будто проверяя, вместе мы пришли или нет.

– Привет, – отвечаю, – это…

– Здорово, – перебивает меня новенький и протягивает брату раскрытую ладонь, – я Гордей.

– Здаров, – отзывается Егор с крайне серьезной мордашкой и отвечает на рукопожатие, – Егор.

Мысленно усмехаюсь, но показать свое веселье не смею, не хочу спугнуть.

Наумов кивает в сторону зала:

– Спортсмен?

– Баскетболист. А ты? Ты не ее парень.

Гордей наклоняется ниже и доверительным шепотом сообщает:

– Я ее будущий парень.

Округлив глаза, смотрю на самодовольного Наумова с возмущением. Что он себе позволяет?!

– А, – отзывается Егор, засунув руки в карманы, – понятно. Ну удачи.

– Она пригодится. Пойдем, расскажешь по дороге про баскет.

Брат снова прищуривается и спрашивает:

– А тебе-то что?

– Слышал про БК «Черная База»?

Я громко фыркаю, и эти двое поворачиваются на меня. Мило, что соизволили заметить мое присутствие! Закатываю глаза:

– Что за пафосное название? База? Еще и черная!

– Мань, вообще-то это птица, – говорит Егор таким тоном, как будто это он старше.

Наумов же приобнимает моего брата за плечо и сообщает:

– Полегче со своей сестрой, малой. Я там играю, могу на матч провести. Если, разумеется, будешь хорошо себя вести.

Брат энергично кивает и начинает засыпать Гордого вопросами. Я смотрю, как они идут по коридору, и недоуменно молчу. Может, я не в своем уме? Что, если Гордей действительно кого-то поранил? Мне бы самой держаться от него подальше и к младшим его не подпускать тем более.

Тут новенький оборачивается ко мне с сияющей улыбкой.

– Мань! – специально закидывает мое семейное прозвище. – Чего встала? Догоняй.

Утром просыпаюсь от вибрации телефона. Сначала накрываю голову подушкой, а потом думаю, вдруг это Маша?

Проверив сообщения, хмыкаю. Долго пацан держался, но не вытерпел.

Сегодня мы с Ефимом снова в одинаковом. Широкие черные джинсы, простые белые футболки и в несколько рядов чокеры из разноцветных бусин, среди которых вплетены нецензурные слова. Вообще это просто прием, чтобы смутить окружающих, которые видят нас в первый раз. Так-то мы обычно свой гардероб не сверяем. А носили одно и то же только в детстве, потому что из-за разных футболок начинали скандал и потасовку.

Близкие отличают нас без проблем, иногда даже со спины. Маме, Алисе, тренеру и парням из команды мы совсем не кажемся одинаковыми.

Забавно, но мне думается, что и Гордеева уже смутно уловила отличие. На меня она смотрит иначе, даже когда мы с братом вдвоем.

– Фим, – говорю, когда выходим из подъезда, – дай завтра вместо тебя сыграю.

– Гонишь? Тебе Дед таких люлей вломит, разминку не успеешь начать.

Я ржу:

– Попробовать стоило.

Перешагиваю низкий заборчик, которым асфальтовая дорожка отделена от газона у нашей девятиэтажки, и по пути легким движением касаюсь угла дома. Трижды стучу по стене указательным пальцем, когда Фим сообщает:

– Он сказал, чтоб ты был на игре.

– Знаю, у меня от Деда триста сообщений по этому поводу.

– Ты ответил?

– Нет.

– Гордый, че ты как маленький?

Морщусь и отмахиваюсь:

– Я разберусь.

– Да, как же.

Ефим качает головой и достает наушники, показывая, что разговор окончен. На самом деле мы любим тренера, и он, конечно, совсем не старый. Кажется, лет на пять старше отца, а прозвище выросло из фамилии – Дедулин. Мы к нему в баскетбольную школу пацанами пришли, а когда папу убили, он нам в каком-то смысле его заменил. Исключительно на тренировках, но и это было уже неплохо.

Только теперь вот, пожалуйста, – иди-ка ты в жопу, Гордей, раз у тебя проблемы с законом.

Не знаю, чего Дед добивается. Наказывает, мотивирует или просто высказывается по поводу ситуации, но ощущения паршивые в любом случае.

Я достаю свой кейс с наушниками и следую примеру брата. Вообще-то он тоже не зайчик. И в том замесе мы были с ним вместе.

Потом все-таки хлопаю Ефима по плечу и, дождавшись его взгляда, спрашиваю:

– Как дела у Кирича?

– Узнаешь, если перестанешь ныкаться как идиот.

Я цокаю языком:

– Что ж ты за собака такая, можешь просто ответить?

– Нормально дела. Мамка на ушах, с нашей постоянно на телефоне, до сих пор не отошла. А так в поряде он. Чат сними с мьюта.

Я киваю и отворачиваюсь. Включаю случайное воспроизведение, и какая-то с первых нот ванильная песня почему-то цепляет меня.

TEMNEE, Клава Кока – без мозгов

На строчках «я еще так никого и никогда, твой приход самый сладкий, боюсь представить, какие могут быть отхода» добавляю трек к себе и надеюсь, что Ефим не застебет меня при первой же возможности за это. Уже на подходе к школе замечаю две рыжие головы и ускоряюсь. Чувствую, что и брат делает то же самое, словив мое намерение.

Догоняю Гордеевых и говорю весело:

– Опаздываете?

Глаза Егора тут же загораются любопытством, хоть внешне он и напускает на себя безразличный вид. Протягивает мне ладонь для рукопожатия. А когда с другой стороны Ефим выдает радостное «привет», взгляд пацана становится максимально охреневшим. Он смотрит то на меня, то на моего брата, и мы смеемся.

– А ты тоже баскетболист? Тоже с «Черной Базы»? Вы близнецы? – тарахтит Егор.

Я глазами показываю Ефиму, чтобы он встал рядом с мальчишкой, и мы быстро меняемся местами так, что я наконец оказываюсь рядом с Гордеевой. Она дергается и локтем прижимает к своему боку рюкзак, будто хочет отгородиться от меня.

Наклоняюсь к Маше, и ноздри щекочет запах ее волос. Какой-то необычный парфюм. Она пахнет нагретой на солнце кожей и морской солью.

Говорю:

– Привет, Рыжик.

Девушка сосредоточенно глядит себе под ноги, потом бросает косой взгляд на наших братьев, которые оживленно болтают, и только тогда поворачивается. Смотрит на меня своими сумасшедшими зелеными глазами, как у кошки, и произносит:

– Привет.

– Что-то болит сегодня?

– В смысле?

– Мышцы. Болят? – забалтываю, хочу, чтобы расслабилась хоть немного.

– Да, слегка.

Вижу, что то ли правду не говорит, то ли не привыкла себя жалеть. Я хоть и сказал ей в зале этого не делать, но имел в виду совсем другое. Пожалуй, такими фразами бросаться больше не буду.

– Завтра игра у Ефима, не хотите сходить? С Егором.

Гордеева закусывает губу, и у меня все тело простреливает, через макушку молния бьет сверху до низу. Дыхание сбивается, как после тренировки. Моргаю, стараясь себя не выдать, и демонстрирую очередную наглую улыбку. За таким фасадом эмоции надежно спрятаны.

Маша снова смотрит на наших братьев. Знаю, что в замешательстве. Хочет порадовать Егора, одного его не отпустит, но и сама идти желанием не горит. А вот почему – это мне только предстоит выяснить. И по возможности исправить.

Наконец выдавливает тихо:

– Я подумаю.

– А ты не думай, Лисий хвост. Иногда нужно выключать голову.

Гордеева вдруг прыскает от смеха и зажимает рот ладонью. Потом качает головой и говорит словно сама себе:

– Класс. Новенький пришел научить меня отжиманиям и выключать голову. Как включить-то потом, ты знаешь?

– Это ты должна знать, – произношу ровно, зачарованный весельем в ее звонком голосе.

Дальше она идет, с улыбкой глядя куда-то в сторону. И я не выдерживаю. Зову тихо:

– Маш.

Гордеева вскидывает на меня удивленный взгляд, и я ловлю его. Мысленно захлопываю дверь, запирая нас в зрительном контакте. Хочу, чтобы тонула, но хваталась именно за меня. Вместе выплывем, я же знаю.

Смотрю, как Рыжая бестия приоткрывает нежные губы, почти вижу воздух, который она втягивает в себя. Сползаю взглядом на аккуратную ямочку на ее подбородке, к которой нестерпимо хочется прикоснуться.

Может быть, в ней весь смысл? В этой девушке. Пап, в ней? Или я путаю?

И картинка вдруг разбивается некрасивой «паутиной», когда я слышу откуда-то спереди:

– Малышка, привет!

Перевожу взгляд на худощавого блондина. Ублюдский Слава.

Горячие волны гнева бьют в голову и раздувают грудную клетку. У него есть то, что мне нужно.

Слышу, как Маша выдыхает немного растерянно, но вместе с тем радостно:

– Слава!

Ускоряет шаг и оказывается в его объятиях. Парень тянется, чтобы поцеловать Гордееву, но она чуть отклоняется и шепчет ему что-то на ухо. Должно быть, напомнила про младшего брата.

Стреляю глазами в сторону, замечаю, каким агрессивным взглядом маленький Егор сверлит парня своей сестры. А когда ему на плечо ложится ладонь Ефима, враз становится спокойнее и увереннее. Откидывает голову, улыбается нахально и говорит:

– Что, не получилось язык ей в рот засунуть?

И вся моя злость рассыпается, уступая место громогласному смеху. Ефим ржет тоже, прижимает к себе мальчишку ближе, треплет по рыжей голове.

Смеемся искренне и громко, как настоящая банда, как будто объединенные общей эмоцией. В этот момент точно решаю написать Киричу.

Маша поворачивается к нам, и я вижу, как краска залила ее щеки, от чего веснушки на щеках и переносице просто горят. Красиво.

Запускаю руку в волосы и произношу лениво:

– Кажется, кто-то злится. Егор, уже пора бежать?

Мальчишка хихикает:

– Не, это предупредительный взгляд. Бежим на следующем.

Слава неодобрительно оглядывает всех нас, но почему-то молчит. Только кладет руку Маше на живот и прижимает ее спиной к себе. А потом все-таки открывает свой проклятый рот:

– А почему эти двое в твоем классе, малышка? Они же ровесники твоего брата?

Скинув с лица улыбку, отвечаю враждебным взглядом. Еще слово, и весь мой контроль отлетит к чертям собачьим. Смотрю на бледную руку на животе Гордеевой и чувствую, как начинает мутить.

Ефим, не отпуская пацана, двигается ближе и обхватывает мое плечо тоже. Поворачивает голову, как будто хочет просто окинуть взглядом дорогу за нами, а сам шепчет:

– Тормози.

Цепляюсь за его взгляд, концентрируюсь на точках зрачков. Сглатываю вязкую слюну. Брат докидывает:

– Одной уголовки достаточно.

Моргаю и шумно выдыхаю. Он прав, конечно. Сейчас совсем не время искать новые неприятности. Мне бы разобраться с тем, что уже есть, и хотя бы вернуться к тренировкам. Даже если играть не буду.

Навешиваю на лицо привычную наглую ухмылку и поворачиваюсь к Славе. Говорю:

– Да, нам одиннадцать. Жопа, сиськи, многочлен.

– Пестики и тычинки, – подсказывает Ефим.

Я киваю:

– И это тоже.

А потом брат подталкивает меня вперед, и мы втроем, обнявшись, идем к школе. Какое-то время молчим. Я сосредоточенно дышу. Пытаюсь не думать о чужих длинных пальцах на животе девушки, которая мне нравится.

Двадцать четыре секунды.

Выворачиваюсь из рук Славы и улыбаюсь, заглядывая ему в глаза. Взгляд хмурый и какой-то стеклянный. Я тараторю, стараясь звучать беспечно:

– Новенькие странные, не обращай внимания, Слав. Правда дураки, как мой мелкий. Не обижайся на него.

– Не обижаюсь. Я ему не нравлюсь?

– О… – немного теряюсь, – я не знаю. Вы не общались, он, наверное, просто так сказал. Достает меня, вот и все.

– А почему новенькие с ним общаются? – Ковалев смотрит на меня внимательно.

Отвожу взгляд и смеюсь:

– Да не общаются они. Просто встретились по дороге. Про баскетбол начали говорить, вот Егор и клюнул.

Слава берет меня за руку и ведет к воротам школы. Проводит рукой по волосам, приглаживая их до хвоста.

Спрашивает рассеянно:

– Ему баскетбол нравится?

От вопроса испытываю какое-то глухое разочарование. Ну я же сто раз говорила. Может быть, голова Ковалева занята другим? И на дурацкие мелочи просто не хватает оперативной памяти? Ему же нужно текст для выступлений запоминать. Или… ему просто все равно?

Проговариваю ровно:

– Он на секцию ходит в нашей школе. Не особо серьезно занимается, но просто очень увлечен.

– Понятно. У меня эфир в эту пятницу. С пацанами хочу посмотреть у Владюхи.

Я киваю, глубже проваливаясь в уныние. Для Славы всегда на первом месте сначала стендап, затем пацаны, а потом уже я.

Но он вдруг спрашивает:

– Придешь?

– К Владу? – уточняю удивленно.

– Ну да.

– Конечно!

Улыбаюсь и прижимаюсь щекой к рукаву его куртки. Если он зовет меня на тусовку с друзьями, значит, я и правда ему важна. Славу не первый раз будут показывать по телевизору, но в этот раз он наконец-то хочет, чтобы я была рядом. Это же очень круто!

После урока Саша поворачивается и говорит:

– Пойдем поболтаем?

– Думала ты не спросишь! – фыркаю, притворно округлив глаза.

Хватаю свои вещи. Обхожу парту, чтобы потянуть Джипа за рукав уже с другой стороны. От нетерпения почти пританцовываю.

Останавливаюсь только в тот момент, когда мимо проходит Гордей и рукой чуть двигает меня в сторону. Без шуточек и пошлостей просто чуть надавливает ладонью на мое плечо, чтобы он мог пройти. Обычный жест, но я замираю, а в грудной клетке все как будто с воплями с обрыва летит. Не глядя на Наумова, делаю шаг в сторону, пропуская его.

– Хьюстон, у нас проблемы?

– А? – поворачиваюсь к Джипу с растерянным видом.

Он резюмирует:

– У нас проблемы. Погнали, расскажешь.

Беру друга под локоть, и мы идем в библиотеку. Обитель Ларисы Петровны и по совместительству наш укромный уголок. С Саней мы подружились сразу и крепко, еще в старой школе. Как два аутсайдера, мы отчаянно нуждались в поддержке и нашли ее друг в друге. И так вышло, что сначала я перевелась сюда, а через год он. Мне удалось похудеть, а Джипу – наплевать на общественное мнение, поэтому мы больше не были забитыми школьниками, но дружить не перестали.

Не знаю, может быть, наша библиотечная владычица в своей школе тоже была не на первых ролях, но мы с ней сразу нашли общий язык. Лариса Петровна любила книги, сплетничать с завхозом и дремать в подсобке. А еще шоколадки, которые мы с Джипом регулярно ей носим. А мы любили библиотеку за то, что это самое непопулярное место во всей школе. Здесь можно спокойно разговаривать и не бояться, что кто-то услышит.

– Саша! – восклицает сухонькая женщина в круглых очках, как только мы переступаем порог.

Фокин широко улыбается и протягивает ей две плитки шоколада:

– Здрасьте! Из Германии вам вез.

– Спасибо, дорогой! Господи, тарабарщина какая, что за язык у них такой, – она щурится на шоколадку на вытянутой руке.

– Я вам переведу, – строит он серьезное лицо, – тут написано «для самого лучшего библиотекаря».

Пока Лариса Петровна отмахивается и хихикает, я закатываю глаза.

– Скажешь тоже… Ладно, проходите. Давно вас не было.

Улыбаюсь ей и заверяю:

– Теперь будем почаще появляться.

Мы садимся за наш привычный стол у окна, который удачно отгорожен от общего помещения стеллажами с книгами. Вообще-то библиотека у нас хорошая, и, кроме учебной литературы, тут даже есть Гарри Поттер, например. Естественно, я проверяла.

– Почему не рассказал, что придешь сегодня? – налетаю на друга сразу с вопросом.

– Хотел сюрприз сделать.

– Получилось, блин! Чуть сердце не выпрыгнуло.

Кидаю рюкзак на пол и складываю ноги на соседний стул. Обмахиваюсь ладонями, пока Джип говорит:

– Зато какая неподдельная радость, дружочек. Теперь я точно знаю, что ты меня любишь. Последняя проверка пройдена!

– Ой, иди ты, проверяльщик.

Саня смеется и достает контейнер с огурцами, нарезанными соломкой. С радостью запускаю туда руку. Этого мне тоже очень не хватало. Он с детства обожает их, а я обожаю воровать у Фокина еду.

– Показать новый гаджет? – спрашивает он.

– Давай заценю.

Друг задирает футболку, и я изучаю прямоугольник с гладкими краями на его животе. Одобрительно заключаю:

– Санич, ты теперь почти киборг.

– Я и был киборгом! А теперь я Оптимус Прайм.

– Да? А по виду скорее Бамблби.

Джип, смеясь, грозит мне пальцем, и тут же говорит:

– Ну, рассказывай. Я-то из своих больничек тебе все новости передавал, а ты пожадничала.

– Да как-то нечего было, – я почему-то смущаюсь, но тщательно это маскирую задумчивым взглядом, – новостей особых не было. Про учебу я тебе все рассказывала. У Славы новый эфир в эту пятницу, он меня позвал посмотреть. Вместе с ним и его пацанами.

– Вы со Славиком еще не расстались? – Фокин хрустит огурцом и делает вид, что удивлен.

Поджав губы, отвечаю укоризненным взглядом.

Он улыбается:

– Ну все, все. Новый эфир, класс, я понял. Куда позвал?

– К Владу.

Друг вытягивает губы трубочкой и шумно втягивает воздух. Потом сдержанно сообщает:

– Спорная компания.

– Сань!

– Я молчу.

– Ты не молчишь, Джип.

Он наклоняется через стол и успокаивающе гладит меня по запястью.

Говорит:

– Дружочек, не будем ссориться, ладно? Расскажи лучше про новеньких в нашем серпентарии. Что за типы?

Отвожу взгляд и пытаюсь перестроиться. Фокину никогда не нравился Слава. Друг слишком уважительно относится ко мне, чтобы открыто высказывать свое отрицательное мнение о моем парне, но отпечаток недовольства и легкие шутки я ловлю от него постоянно. На старте отношений с Ковалевым мне было легко противостоять этому, но теперь мнение Джипа только больше меня путает. Хочется защищать своего парня, но я сама слишком потеряна в эмоциях и мыслях.

Беру еще одну огуречную палочку и задумчиво жую. Рассказываю все, что знаю о близнецах по слухам и все, что успела понять сама.

– Спроси у Гордея, – безапелляционно говорит Саня, – глупо слушать курочек из нашего класса и отголоски по углам школы.

– Думаешь, можно?

– Конечно. И на игру сходи.

– Думаешь?

– Машулик, ты хочешь, чтобы я тебя уговорил?

Насупившись, отворачиваюсь и ворчу:

– Нет. Зачем?

– За тем, что я тебя знаю, – говорит он мягко, а потом зовет, – Маш.

Я вздыхаю, обреченно поворачиваю голову и смотрю Фокину в глаза.

Спрашиваю:

– Ну что?

– Нравится тебе новенький?

– Их там двое, – сражаюсь из последних сил.

– Да, – он постукивает палочкой огурца себя по носу, – одинаковые капе-е-ец. Даже родинка над губой, я вообще в шоке, что такое бывает. Одинаковая родинка!

– Она разная, – вырывается у меня вдруг.

Тут же поджимаю губы, сожалея об утечке информации. Теперь мне точно не отвертеться. Тру лоб ладонью, со смирением ожидая издевательского вопроса. И Саня, конечно, тут же интересуется с чудовищной иронией:

– Разные родинки?

– М-м-м…Там, да. У Гордея она другой формы и чуть выше, вот здесь, – указываю пальцем в нужное место на своем лице, – а у Ефима не такая крупная, и э-э-э… пониже.

К концу фразы голос мой совсем глохнет, а лицо клонится к столешнице. Покорно жду реакции друга, и он начинает смеяться.

Громко, со вкусом, разок прикладывая ладонь об парту.

Выдавливает наконец:

– Дурында… Господи, какая же ты дурында.

Я обиженно соплю. Но, глядя на то, как Джип хохочет, то и дело срываясь на тонкое хихикание, сама начинаю улыбаться. Словно со стороны чувствую, как плечи вздрагивают, и вот я уже тоже смеюсь.

– Он мне не нравится, – говорю, когда мы оба успокаиваемся.

– Как скажешь.

В голосе Фокина снова сквозит ирония, так что я проговариваю упрямо:

– У меня есть парень, и я его люблю.

– Славик, – подсказывает он, – я помню.

– Просто я… – вздыхаю, стараясь подобрать слова, – странно чувствую себя рядом с Гордеем. Иногда.

– Иногда?

– М-м-м… – мычу, разглаживая складки на плиссированной юбке, – почти всегда. Но это ничего не значит.

– Маш, если он тебе нравится…

Я с возмущением пытаюсь перебить:

– Он мне не!..

Но Джип чуть повышает голос:

– Если он тебе нравится, в этом нет ничего плохого.

Молчу, обкусывая губы изнутри. Смотрю в окно. Сегодня небо серое, как бывает весной, когда ты все ждешь солнца, но оно никак не пробьется через тучи, а снег до конца не сходит. Две птицы своим полетом рисуют плавные полукружья, как будто в догонялки играют.

Произношу тихо:

– Я не собираюсь ничего делать.

– Тебе и не придется.

– В смысле?

– Давай пока просто подождем, хорошо?

Саня убирает в рюкзак контейнер и встает. Я поднимаюсь следом, а он дергает меня за прядь волос и говорит:

– А вообще-то лучше не слушай меня. Слушай себя.

Я улыбаюсь и киваю, все равно ощущая внутреннее смятение. Когда друг по-настоящему болеет, как-то неловко делиться с ним своими идиотскими душевными метаниями.

После уроков я провожаю Джипа до холла первого этажа и крепко его обнимаю. Оглядываясь, вижу, как Гордей заходит в столовую, бросив на меня взгляд из-под челки. Приоткрыв рот, вдыхаю. Выдыхаю дробно. Да что за чертовщина?!

Поворачиваюсь к Фокину и смотрю на него жалобно.

– Ну, что? – интересуется он со вздохом.

– Как мне сейчас сидеть рядом с ним?

– На жопе, Маш.

Он чмокает меня в щеку и дважды повелительно машет рукой, будто выгоняет. Сам движется к выходу.

– Предатель, – говорю ему в спину.

– Ага!

Застыв, провожаю взглядом Сашу. Понимаю, что нет смысла оттягивать, тем более что я сама позвала Наумова. Учиться. Позвала учиться. Поэтому я сейчас просто пойду, разберу с ним план работы и буду вести себя сдержанно и спокойно.

Сосредоточенно киваю собственным мыслям. Покрепче берусь за лямку рюкзака на плече обеими руками и решительно направляюсь в столовую. В дверях оглядываю помещение и сразу вижу Гордого. Сидит у окна с двумя кружками.

Подхожу, сажусь напротив и сразу достаю ежедневник.

Говорю:

– Так, давай для начала посмотрим…

– Ты что любишь? – перебивает он как ни в чем не бывало.

Сбившись, я замираю рукой над исписанными страницами:

– А?

– Что любишь? Чай или кофе?

Смотрю на два стакана на столе. Он предлагает мне выбрать? Поднимаю на Гордея взгляд и молчу. Пауза затягивается, но он почему-то не торопит.

– Чай.

Наумов двигает ко мне одну из кружек. Я снова листаю ежедневник, но как-то бесцельно, больше чтобы занять руки. Нахмурившись, снова смотрю на Гордого.

Спрашиваю:

– А там что? Кофе?

– Да, не знал, что ты пьешь, взял на выбор.

– А ты любишь кофе? – уточняю немного нервозно. – Потому что, если нет, можем поменяться.

Он смеется и качает головой:

– Маш, пей свой чай, пожалуйста.

– Мне теперь неловко.

Откинувшись на спинку стула, Гордей изучает меня с таким видом, будто я сказала что-то страшно забавное. От его прямого взгляда я почти готова залезть под стол, потому что весь организм начинает сбоить. Дышится странно, температура тела неестественная, все системы отправляют в мозг нечитаемые сигналы.

Хочется хотя бы разозлиться, чтобы вывести общение в привычную и безопасную плоскость, но повода нет.

Наумов говорит ровно:

– Можешь просто сказать «спасибо». Если я так сделал, значит был готов к тому, что буду пить то, что останется. Но, вот удача, я действительно люблю кофе. К тому же это школьная столовая, а не дорогой ресторан. Теперь тебе не так неловко?

– Спасибо, – говорю растерянно.

Он указывает на ежедневник:

– Так что там?

– Да, – спохватившись, снова листаю, – так, я посмотрела, тут ничего сложно. По русскому и литературе ты должен сдать пару эссе, темы я выписала. Я помогу, ошибки проверим, сдашь чистые работы. По химии только презентация и лабораторная, тоже делать нечего. Тест по истории проблемный, придется подучить, но мы такой уже писали, я вопросы помню. Алевтина Борисовна делает шесть вариантов, так что я не знаю, какой тебе достанется, но…

Подняв голову от ежедневника, замечаю наконец, что Гордей сидит, подперев подбородок ладонью и смотрит на меня с улыбкой.

Кашлянув, уточняю:

– Все понятно пока?

– Все предельно ясно.

– Э-э-э, – я снова буксую, блуждая взглядом по странице, – вариант может быть другой, но… я уже знаю…Господи, ну что ты так смотришь?!

– Как?

– Никак! – отрезаю раздраженно. – Не знаю! Странно.

– Просто ты красивая.

Замираю, пойманная в ловушку его карих глаз и этой простой фразой. Красивая? С веснушками и рыжими волосами?

Спрашиваю недоверчиво:

– Ты прикалываешься?

– Нет, конечно. Тебе ведь уже говорили, что ты красивая?

Снова смотрю на Наумова молча. Говорили, конечно. Джип говорил. Мама, папа. А парни? Никак не могу вспомнить. Но Слава постоянно делает мне комплименты. Правда, как-то по-своему. В любом случае вопрос этот несерьезный, наверняка риторический.

И я пытаюсь вернуться к нужной теме:

– Неважно. Тест по истории. Я уже знаю, на что обратить внимание, так что подготовимся. Я выписала, чем нужно заняться в первую очередь.

Вырываю лист со списком и двигаю по столу в сторону Гордея.

– Рыжик, чай остынет, – произносит он спокойно.

Я машинально беру кружку и делаю несколько больших глотков. Ставлю ее на место и говорю:

– Я даты расписала, обрати, пожалуйста, внимание.

– Обратил. А что со спортом?

– А что с ним? Будем заниматься, как скажешь. Постараемся все успеть.

– Карт-бланш? – спрашивает Гордый, приподнимая уголок губ.

– Нет! То есть да. Но только по части тренировок, – говорю поспешно и добавляю с некоторой долей смущения, – я тебе доверяю. Эту сферу. Ты, вроде бы, нормально все объясняешь.

– Вот спасибо! – он смеется, снова откидываясь на спинку стула. – Пока это самые приятные слова от тебя в мой адрес.

Закусив губу, смотрю на него. Спросить сейчас? О том, что произошло. Или это неуместно? Как будто момент неподходящий.

Но тут Гордей вдруг интересуется:

– Джип твой друг?

– Да. Лучший.

– Кажется, он крутой.

Улыбаюсь и с гордостью подтверждаю:

– Он самый лучший.

Снова берусь за чай и кошусь в сторону ежедневника. Кажется, уже можно расходиться, мы ведь все обсудили. И не так уж плохо все прошло.

– Придешь на игру? С Егором?

Прячусь за кружкой и судорожно соображаю. Мы же не в лес идем, а на баскетбол. В этом вообще нет ничего зазорного, а Егор будет рад. Не уверена только, что Слава правильно поймет.

Равнодушно пожимаю плечами:

– Может быть. А во сколько?

– В семь. Давай, рыжик, это не больно.

– Я спрошу у родителей.

Наумов хмыкает, и я чувствую, как вся сжимаюсь. Может быть, ему кажется это глупым, но у нас так заведено. Зря я вообще это ляпнула, ясно же, что с такими татуировками ему мнение семьи вообще до одного места.

Но он говорит:

– Спроси. Если хочешь, могу зайти за вами, поедем вместе. Ну, и расскажу твоим, что я не бармалей.

Против воли улыбаюсь. Спрашиваю:

– А это точно?

– Ну давай проверим.

Все внутри сжимается так сладко и так больно. Слышу себя, но слушать не хочу. Это неправильно. Так нельзя.

Откашлявшись, поднимаюсь и захлопываю ежедневник. Говорю:

– Я пойду.

– Я провожу.

– Зачем? – спрашиваю испуганно.

Я сбежать от него хочу, покинуть зону поражения, причесать свои мысли. Мне его компания в этом вообще не поможет.

Говорю:

– Еще даже не поздно.

– Мне по пути.

– Ты ведь не знаешь, где я живу.

– Знаю, – заявляет Гордей уверенно, – по пути к моему дому.

– Наумов! – одергиваю резко. – У меня парень есть. Ему не понравится.

Пусть обидится на мой тон, мне все равно, только бы не шел со мной. Я даже на это надеюсь. Меня и так достаточно размотало.

Гордый морщится, а потом беспечно кидает мне:

– Помню. Только я его здесь что-то не вижу.

И идет к выходу. Спохватившись, я догоняю и говорю:

– Он занят, ясно? И это вообще не твое дело.

– Конечно, не мое. Это ты мне своим парнем тыкаешь. Боишься забыть про него?

– Что за бред?

– Ну тогда шагай, Лисий хвост. Я провожу.

– Мне не надо! – выдаю агрессивно.

– Да, я понял. Мне надо, ладно?

По улице идем медленно. Я торможу сознательно, потому что действительно не знаю, где живет Гордеева. Вдруг где-то совсем рядом? Не хочется, чтобы прогулка закончилась через пять минут. А она просто приноравливается к моему темпу.

Поначалу молчим. Я как-то подсознательно чую, что давить на эту девочку не нужно. По крайней мере, не сейчас. Хочу, чтобы перестала так меня шугаться, чтобы доверилась хоть немного. Точно знаю, что у нее миллион вопросов, и жду хотя бы маленького и незначительного, чтобы он потянул за собой все остальные, более весомые. Не уверен, что готов на все ответить, но если в ней весь смысл, стоит и самому чем-то пожертвовать.

Поэтому просто жду. Ловлю ее пугливые косые взгляды и иногда прикасаюсь. Когда мимо пробегают дети, я придерживаю Машу за локоть, чтобы они ее не задели. Не убили бы, конечно, просто очень хочется ее потрогать, пусть даже через куртку.

Не знаю, что за желание, почти первобытное какое-то. Тянет страшно, едва держусь. Останавливаемся на какое-то время, глядя друг другу в глаза. Потом Гордеева моргает и забирает свой локоть, как будто он в любой момент сдетонировать может.

– А где Ефим? – наконец задает она первый вопрос. Тот самый, незначительный.

– На тренировке.

– Он только на первом уроке был, – озвучивает Маша то, что я и так знаю.

– Да, у Фима тоже есть некоторые… обязательства. Так что он ходит на те уроки, на которые может. А потом летит на базу. Балансирует, короче.

Смотрю на Гордееву. Отмечаю то, как красиво смотрятся волнистые рыжие волосы на фоне черного бомбера. Помолчав, она снова интересуется:

– А вот у вас так много татуировок… ваши родители не против?

Я смеюсь:

– А что они сделают, рыжик? Мочалкой отмоют?

– То есть вы не спрашиваете?

– Разрешения? Нет. Просто делаем.

– А в салоне не нужно как-то подтверждать свой возраст? – интересуется она озадаченно.

– Во-первых, не везде и не всегда, во-вторых, мы почти не ходим в салоны.

– Это как?

Я задираю рукав и демонстрирую ей изображение маленького грустного привидения.

Произношу с улыбкой:

– Эту, например, мне Фим сделал.

Гордеева округляет глаза и отшатывается, как будто я только что в убийстве сознался. Спрашивает:

– Сам?!

– Ну да. Машу, ты с какой планеты? Я брату тоже парочку татух набил. Хочешь, и тебе сделаю, – докидываю с ухмылкой, рассчитывая на бурную реакцию.

И Гордеева, конечно, оправдывает мои ожидания. На повышенных тонах выпаливает:

– Нет!

Я ржу. Слишком она искренняя в своих реакциях, совсем другая, нежели с подружками из класса или со своим долбанутым парнем. Если правильно ее подловить, сразу становится настоящей.

На кураже заверяю:

– Не бойся, насильно я тебе татуировки делать не буду. А то так испугалась, как будто я сейчас тебя наручниками пристегну и машинку достану.

Гордеева вцепляется тонкими светлыми пальчиками в лямку рюкзака. Все время от меня им отгораживается. Отвечает ворчливо:

– Вот и нет.

Я легко соглашаюсь:

– Как скажешь.

Мне все нравится. И эта неспешная прогулка, и прохладный воздух, в котором тем не менее отчетливо слышится весна, и Маша.

– А чтобы делать татуировки, надо уметь рисовать?

Я усмехаюсь:

– Надо. Мы умеем немного. Даже в художку ходили, потом, правда, на баскет отвлеклись.

– Может, я бы и хотела одну, – вдруг задумчиво выдает рыжая бестия, глядя куда-то наверх, – маленькую.

– Поверь мне, Джинни, очень сложно остановиться на одной.

– Почему?

Ловлю взгляд ее зеленых ведьминых глаз, в которых любопытство смешано с осторожностью. Наклоняюсь к Маше и понижаю голос:

– Тебе понравится. А зачем тормозить, если что-то в кайф?

Слежу за ее дрожащими ресницами, как маньяк. Смотрю, как моргает, как приоткрывает губы, как дергает головой потом, разрывая наш контакт.

Говорит тихо:

– Затем, что это может быть неправильно.

Против воли я хмурюсь. Мы все еще про татуировки говорим?

Спрашиваю:

– Как может быть неправильным то, что тебе нравится?

– Да? – по тону слышу, что начинает злиться. – А если мне людей убивать нравится?

– Мы же с тобой в рамках разумного мыслим. Зачем проваливаться в крайности.

– Потому что вопрос надо изучать со всех сторон, – говорит Гордеева назидательно.

Хмыкаю:

– Пока ты будешь один вопрос под микроскопом изучать, жизнь пройдет.

– Но не лететь же сразу, не подумав!

– Я обычно так и делаю.

– Да, я уже поняла. Неудивительно, что… – тут она сбивается и смотрит на меня круглыми глазами.

Хорошее настроение сдувает, как семена-парашютики с перезревшего одуванчика.

Смотрю на Машу исподлобья и уточняю:

– Неудивительно что? Что я котят по подвалам мучаю и ожерелье из пальцев ношу? Или что я забитый татухами уголовник? Или что для слухов обо мне нужно отдельное посадочное место?

Дальше идем молча. Я злюсь. Не знаю, на что конкретно. Я в курсе своей репутации, и в целом не могу сказать, что длинные языки по району передают совсем уж вранье. Мы с Ефимом за шесть лет успели дел наворотить, и я не ждал, что кто-то будет разбираться в мотивах. Просто, наверное, мне впервые неприятно это слышать. Потому что именно Маша напоминает мне о косяках, даже сама толком их не зная.

– А это правда? – спрашивает она почти шепотом.

– Что?

– Слухи. Правда?

– Не знаю, Маш. Если ты ждала благоприятного момента, то это был не он.

Отворачиваюсь и борюсь с гневом, который вязкой темной волной поднимается из самого нутра. Гордеева ничего и не сказала толком, чтобы меня обидеть. Да и мне некого обвинить в том, что у нее такое мнение обо мне. Кроме себя.

Хулиган, дебошир, преступник. Разве это так далеко от правды?

И тут Маша вдруг вкидывает вопрос, которого я не ожидал:

– Тебе нравятся «Пираты Карибского моря»?

– Ну да, – отвечаю, немного растерявшись.

– Старый же фильм.

– Ну и что? У нас отец любил, мы смотрели всегда вместе.

Она сосредоточенно кивает, а потом поднимает на меня взгляд, уточняя:

– Любил?

Черт. Подставился на ровном месте, долбач.

Этот факт, конечно, не тайна. А подробности легко можно найти в интернете, правда, только если знать, что именно искать. Например, чтобы отыскать инфу о конкретном сбитом самокатчике, вам придется перелопатить сводки за несколько лет.

А много ли оперуполномоченных, которых зарезали около продуктового магазина? Не на службе, а вечером, когда он просто вышел за детским йогуртом, вот ведь ирония, а? Сколько их? Миллион? Две сотни? Один? Один-то точно есть.

От всей молочки до сих пор воротит.

Я глубоко вдыхаю, потом шумно выдыхаю. Знаю, что подробностей Маша от меня сейчас не требует. Но даже на то, чтобы подтвердить:

– Любил, – мне нужны все мои силы.

Гордееву провожаю до подъезда. С десяток последних метров она все пытается попрощаться, как будто не хочет подпускать меня слишком близко к своему дому. Все ее попытки меня слить я успешно игнорирую, и в итоге мы останавливаемся у стеклянной двери.

Маша смотрит себе под ноги и произносит едва слышно:

– Извини.

– За что? – удивляюсь искренне.

– Я… я так думаю, что задавала вопросы, которые не стоило озвучивать.

Снова смотрю на ее ресницы. Кажется, они светлые, но сейчас тщательно прокрашены тушью.

– Все в порядке, рыжик, – говорю максимально мягко, стараясь задвинуть свои эмоции подальше. Потому что давно уже знаю, если их не перекрыть, быть беде. Поэтому провожу по лбу рукой и, опустив ее, нервно обтряхиваю пальцы друг о друга. Надеюсь, что жест не выглядит подозрительным.

А Маша вдруг вскидывает на меня взгляд, пронизывающий до костей. Вцепляется в мои зрачки и оттуда начинает свое путешествие внутрь моего организма. Все огнем заливает.

Гордеева твердо заявляет:

– Не в порядке.

Я зашториваю лицо привычной наглой ухмылкой и спрашиваю:

– Тогда, может, поцелуешь? В качестве моральной компенсации.

– Ты совсем дебил? – выпаливает она.

– А в щечку?

– Наумов, – шипит, отшагивая назад, – ты вообще без мозгов.

– Повторяешься, ласка моя.

– Гордей! – одергивает она с возмущением, забывая, что только что извинялась.

– Машу, это не измена. Просто коснись губами, – заканчивая предложение, только тут соображаю, что почти ее упрашиваю.

Но мне уже все равно. Вот она стоит, совсем рядом, и нас обоих колошматит, я же вижу. Как можно это сдерживать, я вообще не понимаю.

Исступленно смотрю ей в глаза. Осознаю, что веду себя странно, но мне уже все равно. Ну что такого в прощальном поцелуе в щеку, черт бы драл всех, кто Гордееву загнал в такую непроницаемую колбу.

Знаю, что мог бы сам это сделать. Просто чмокнуть в щечку. Но мне надо, чтобы инициатива была ее. Просто чувствую, что так нужно. Хоть чуть-чуть ее выманить.

– Или я не уйду, – выдвигаю предупреждение.

И Маша вдруг поднимается на носочки, тянется ко мне, и я едва успеваю склонить голову ей навстречу. Мажет губами по моей щеке, разворачивается, и как Флэш, скрывается за дверью подъезда.

Благодаря тому, что весь первый этаж жилого комплекса Гордеевой выполнен в стекле, вижу, как она вызывает лифт. Как сжимает кулаки. И как влетает в едва раскрывшиеся двери кабины, не глядя на меня.

Даю себе фору в несколько минут. Стою на прежнем месте как идиот. Знаю, что она не вернется, но уходить мне не хочется. Просто ловлю отголоски первого поцелуя, пусть он и пришелся сантиметров на семь левее, чем мне бы того хотелось.

Наконец заставляю себя повернуться лицом к дороге. Засовываю руки в карманы джинсов и глубоко вздыхаю. Интересно, сколько осталось от двадцати четырех? Девятнадцать? Меньше?

Постояв еще с минуту, иду наконец домой. Не разуваясь, кричу вглубь квартиры:

– Босс! Ко мне!

Слышу, как пес соскакивает с чьей-то кровати и появляется в коридоре, сонно щурясь на меня. Команду, тем не менее, выполняет беспрекословно. Подходит и садится около моей левой ноги.

Щелкаю карабином поводка и бросаю Боссу:

– Пойдем.

Поднимается тут же. Так вышло, что папа собаку взял незадолго до смерти. Успел выдрессировать с кинологом на работе, но ушел, в полной мере не узнав, что наш ротвейлер – самый умный пес на планете.

И самый преданный. Потому что рыдал он вместе со всеми нами. Честно говоря, я думал, пес умрет, так сильно он болел. Но оказалось, что, даже когда тебе так больно, что ты готов погибнуть, все равно остаешься жить. К тупому сожалению или к какому-то неведомому счастью.

Мы вдвоем выходим на улицу и отправляемся бесцельно бродить по району. Я слушаю музыку, пес безмолвной тенью следует за мной, периодически прерываясь на обнюхивание кустов. В наушниках звучит «милая девочка машет ресницами, эти глаза – два убийцы, мы не знакомились, дети, я просто забрал ее».

БАЗАР – Забрал ее

Хмыкаю над иронией случайного выбора песен. То ли эти алгоритмы что-то про меня знают, то ли я сам слишком загнался. Босс сосредоточенно втыкается носом в маленький островок талого снега. Я жду какое-то время, потом говорю ему:

– Пойдем.

И чуть поддергиваю поводок. Ротвейлер слушается и бежит за мной, тяжело перебирая массивными лапами.

Только вырулив к маленькому продуктовому магазину, понимаю, что снова сюда пришел. Стрельнув сигарету у какого-то деда, присаживаюсь на лавочку и, похлопывая себя ладонью по бедру, говорю Боссу:

– Рядом.

Ротвейлер занимает свое место около моей левой ноги и устремляет задумчивый и меланхоличный взгляд вдаль. Знать бы, о чем он думает. Может, стихи сочиняет?

Глубоко затягиваюсь и морщусь, выдыхая дым. Терпеть не могу сигареты. Достаю телефон и пишу сообщение в чат на троих.

Наумов Гордей

Ну как там, Дед уже в той стадии, когда разговаривает только матом?

Овчинников Кирилл

Из цензурного только предлоги и союзы остались.

Овчинников Кирилл

Будешь на игре? Он тебя, дебила, с собаками уже ищет.

Наумов Ефим

О, Гордый. Сезон игнора окончен?

Овчинников Кирилл

Блин, Фим, ну на хрена. Не спугни принцессу.

Наумов Гордей

Завтра приду, напомню вам, кто из нас троих принцесса

Овчинников Кирилл

Я помню. Ты.

Смеюсь, качая головой. Собираюсь убрать смартфон, но, подумав, все-таки закидываю еще сообщение.

Наумов Гордей

Кирич, извини. Что пропал и вообще. Как дома?

Овчинников Кирилл

Еще раз извинишься, таких лещей получишь. Все норм. Мамка в дзене. А я теперь официально дерзкий хулиган, завтра девочкам из группы поддержки расскажу, по какой статье прохожу, мне все дадут.

Наумов Ефим

Ну наконец-то хоть кто-то тебе даст.

Дальше эти двое кроют друг друга стебными замечаниями на тему сексуального опыта, но я уже не читаю. Пишу тренеру, что буду на игре, и в ответном сообщении среди простыней мата, выцепляю инфу, что я должен быть за тридцать минут до начала на скамейке запасных. На хрена ему это надо, мне все еще неясно. Чтобы ярче прочувствовал свое отстранение?

Я выкидываю сигарету в урну и еще раз бросаю взгляд на вывеску «Продукты». Работает еще, что ему сделается. Все же ходят за хлебушком. Или детским йогуртом.

– Босс, пойдем, – зову я.

Поднявшись по ступеням, касаюсь поручня около входа. Раз, другой, пытаюсь нащупать нужное место, но никак не выходит. Свербящая тревога набирает обороты, пока я, перебрав с десяток вариантов, наконец не нахожу правильное положение. Тогда меня отпускает, и мы уходим.

-. .– -.. . .– … .-.-

Отправляемся в обратное путешествие до дома. Кругами по дворам теперь не ходим, но я все же делаю небольшой крюк. Не хочется выглядеть сталкером или психом, но жилой комплекс Гордеевой манит непреодолимо. В конце концов, я просто гуляю, кто мне запретит? А Боссу нужно зарегистрироваться на всех собачьих форумах этого района, пометив поднятой лапой незнакомые до того дороги и углы.

А когда мы с псом выруливаем из-за небольшого технического здания, я вдруг понимаю, что чуйка меня не подвела. Или просто удача сегодня на моей стороне.

Вижу Лисий хвост, а рядом с ней маленькую девочку. Не сильно разбираюсь в детях, но этой, наверное, лет пять или шесть. Такая же рыжая, как и те Гордеевы, которых я уже видел, но гораздо более активная. Что-то болтает, размахивая руками, подпрыгивает на месте, а потом и вовсе выдает какой-то танцевальный пируэт. Маша слушает внимательно, поправляет на сестре шапку, кивает. Улыбаясь, наблюдаю за ними еще несколько секунд, пока никто меня не заметил.

Ощущаю внутри приятное тепло и непривычное спокойствие. Какой-то незнакомый мне штиль.

Цокнув языком, подаю знак собаке, и мы вместе перебегаем дорогу.

– Привет! – говорю радостно, пристраиваясь рядом с Машей.

Она вздрагивает и округляет глаза.

– Ты что здесь делаешь?

– Гуляю.

– Около моего дома?

– Это частная территория?

– Нет, – Рыжик хмурится, – но…

– Привет! – выдает ее сестра, очевидно, потратив свой запас деликатного молчания. – Я Ася. Это твоя собака? Как его зовут? А тебя как зовут?

Гордеева вздыхает:

– Боже. Ася, чуть меньше вопросов.

– Почему? Так что?

Рассмеявшись, я рапортую:

– Я Гордей, очень приятно, Ася. Это моя собака, его зовут Босс.

– Можно погладить?

Девочка тут же тянет к ротвейлеру руку, но Маша испуганно перехватывает маленькую ладонь.

Выдает на повышенных:

– Ася!

– Маш, все в порядке, – я легко трогаю девушку за плечо, чтобы обратить на себя внимание.

Она поворачивается ко мне, и от зрительного контакта снова штырит. Твой приход самый сладкий. Вот уж точно.

Убираю руку и стараюсь звучать ровно:

– Он не укусит. Босс самый добрый и самый воспитанный пес в мире.

– Выглядит устрашающе, – замечает Маша с сомнением, отводя глаза.

– Все мы как-то выглядим. Иногда совсем не так, как чувствуем.

– Я просто учу ее, что надо сначала спрашивать.

Ася карикатурно упирает руки в бока и кричит:

– Я спросила!

– А ответа не дождалась! Господи, – Гордеева на мгновение прикрывает глаза, – где взять столько терпения на всех вас! Ася, сначала спрашиваем у хозяина, если он разрешает, только тогда трогаем животное.

– Не обижайся, малая, – подключаюсь весело, – схема хорошая, если не хочешь, чтобы тебе оттяпали руку. С таким красивым маникюром будет жалко, да?

Закусив губу, наблюдаю, как подгружает информацию эта маленькая девочка, а потом демонстрирует ногти, перебирая пальчиками. Они выкрашены каким-то ярким лаком.

Ася радостно сообщает:

– Мне Маня делала. Это специальный лак для принцесс.

Вспоминая разговор в чатике с пацанами, прикладываю все силы, чтобы не заржать.

– Можно погладить? – снова интересуется девочка с показательным смирением.

– Босс, сидеть. Можно.

Гордеева напряженно следит за тем, как маленькая ладонь ложится на широкую собачью морду. Но заметно расслабляется, когда ротвейлер довольно щурится и лижет детскую руку в ответ на ласку.

– Не такой уж устрашающий, верно? – спрашиваю, пытаясь поймать взгляд зеленых глаз.

– Может быть, – отвечает она тихо.

Я болею. Я совершенно точно больна. Возможно, головой. Поцеловать Наумова?! Серьезно?! В какой момент это показалось мне хорошей идеей?! Пофиг, что только в щеку! Разве мне бы понравилось, если бы Слава сделал так же? Разве это честно? Достойно? Вообще – адекватно?

– Мань? – зовет Ася, заглядывая мне в глаза.

Осознаю, что задумалась и замолчала прямо посередине главы в книге. Зябко ежусь и забираюсь к сестре под мультяшное одеяло.

– Да, прости, – откашлявшись, шарю глазами по странице, – где я остановилась?

Ася маленьким пальчиком указывает нужное место:

– Тут.

И я продолжаю, стараясь сосредоточиться на истории:

– Зато мисс Уитерс угостила ее печеньем с тмином, которое не очень понравилось Розмари, и дала ей шестипенсовик, который Розмари понравился, и даже очень.

– Что такое шестипенсовик? – интересуется сестра, сонно моргая.

– Монетка в шесть пенсов, это деньги.

– А-а-а… Давай дальше.

Я читаю еще пару страниц, но, когда Ася начинает зевать слишком уж широко, закрываю книгу.

Говорю мягко:

– Ложись, завтра дочитаем, хорошо?

– Пить.

Вздохнув, подаю ей стакан. Потом вылезаю из-под одеяла, помогаю мелкой улечься, целую ее в гладкий лобик.

А когда я выключаю свет, она спрашивает:

– Маня, вы с Гордеем поженитесь?

Первые несколько секунд вообще не нахожусь с ответом. Поэтому даже благодарна Асе за то, что она по своему обыкновению просто продолжает болтать, устраиваясь на подушке поудобнее.

– Он красивый. Ты видела, какая у него в носу сережка? У меня в носу тоже будет сережка, когда я вырасту. И он разрешил мне погладить собаку.

Тут у меня наконец получается сладить с собственными эмоциями, и я со смешком замечаю:

– Если мне придется выходить замуж за каждого, кто разрешит тебе погладить собаку, нужно будет переехать туда, где разрешено многомужество.

– Он мне понравился.

– Вот ты и выходи за него замуж! – фыркаю немного нервно.

– Не-е-ет, – сонно тянет сестра, – я выйду замуж за Максима.

– Какого еще Максима?

– Из садика.

Судя по тому, как глохнет ее голос, диалог можно дальше не продолжать. Я аккуратно прикрываю за собой дверь и останавливаюсь в коридоре. Прикладываю к губам пальцы.

Тут, пока никто не видит, вспоминаю, как ощущалась кожа Гордея, когда я к ней прикоснулась. Теплая. Чуть шершавая, как будто он плохо побрился. Каким-то странным образом, я унесла с собой не только это тактильное ощущение, но и запах. Наумов пахнет очень приятно и волнующе. Парфюмом и… мужчиной?

Пока ледяная дрожь катится по моей спине, я обхватываю плечи. Я болею. Я точно не в себе.

Заставив себя двинуться в сторону комнаты Егора, чтобы отобрать у него перед сном телефон, я вдруг слышу приглушенный детский визг из дальней ванной комнаты.

Срываюсь с места и лечу по коридору. На поворотах мягкие носки скользят по плитке, но на месте событий оказываюсь быстро. Распахиваю дверь и быстро оцениваю ситуацию.

Вася орет, как сирена. Залитый слезами, соплями и чем-то белым, он забился под раковину и молотит руками во все стороны. Мама сидит на полу напротив, закрыв лицо ладонями и, кажется, вторит нашему младшему, только не так громко.

– Мам, – зову твердо, закрывая за собой дверь, чтобы приглушить звук.

Она не отзывается, и мне приходится схватить ее за запястье, чтобы потянуть наверх.

Говорю:

– Выйди, я все сделаю.

– Вылил на себя биолакт, – поясняет мама, глотая слезы.

– Я вижу. Иди.

– Маш, я… все в порядке.

– Я сказала, уйди! – рявкаю несдержанно, и тут же об этом жалею. – Пожалуйста. Умойся и ляг. Я все сделаю.

Мама смотрит на меня с выражением безграничной боли и усталости в зеленых глазах. Я подталкиваю ее в плечо и заставляю выйти из ванной.

Потом закрываюсь на замок, выключаю воду в душе и сажусь на пол максимально далеко от рыдающего брата.

Начинаю тихо напевать колыбельную, выкинув из нее все слова, кроме «баю-баюшки-баю», выбираю максимально монотонный ритм. По мере того, как ловлю признаки того, что брат меня слышит, подбираюсь чуть ближе. А когда его визг сменяется подвыванием, протягиваю руки ладонями вверх и дожидаюсь ответного жеста. Начинаю массировать пальчики, аккуратно надавливая, растираю их, потом тяну малыша на себя и крепко сжимаю в объятиях. Петь не перестаю, несмотря на то что кто-то дважды дергает ручку двери снаружи.

Сижу на полу, раскачиваясь, спеленав брата руками так, чтобы надавить ощутимо, но не слишком сильно.

Когда Вася наконец замолкает, я так же монотонно начинаю забалтывать:

– Мой хороший, мой славный, мой храбрый мальчишка. Не любишь водичку, я знаю, это очень неприятно, когда заставляют делать что-то, что ты не хочешь. Но ты испачкался, мы ведь не сможем так лечь спать, верно?

Все еще раскачивая ребенка, поднимаюсь и включаю воду в раковине тонкой струйкой.

Говорю:

– Я не буду мыть тебе голову, хорошо? Я просто возьму тряпочку и аккуратно вытру.

Хватаю первое попавшееся полотенце, и, смочив его водой, тут же максимально выжимаю. Продолжая монотонно болтать, убираю с волос брата следы биолакта, стараясь сделать это так, чтобы он не чувствовал манипуляций. Потом точно так же вытираю ему лицо.

Ослабленный истерикой и поздним временем Васюша засыпает у меня на руках. Тогда я аккуратно выхожу и крадусь в его детскую, где перекладываю его маме под бок. На всякий случай проверяю памперс брата, и, накрыв их одеялом, ухожу.

У себя в комнате заваливаюсь на кровать и растираю лицо ладонями. Боже, как будто лет на пять постарела. Если и мама с каждым мелтдауном Васи теряет столько же сил, я вообще не понимаю, как она до сих пор держится.

Плюс в ситуации один – чертов Наумов забыт. О нет. Оторвав руки от лица, в бессильной злобе стучу кулаками по постели.

Да как же вытрясти его из головы?!

Вдруг мой телефон на столе коротко вибрирует, сигнализируя о сообщении. Какое-то время я еще лежу, тоскливо думая о том, что это мог бы быть кто угодно. Слава, Джип, наш девчачий чат. Но я знаю, я каким-то третьим, чтоб он провалился, глазом понимаю, что это проклятый Гордей почувствовал, как я о нем думаю.

Собрав себя в кучу, тащусь к смартфону, и мое сердце срывается в очередную предательскую аритмию.

Утром, когда мы уже стоим на пороге, готовые к выходу, меня окликает мама. Подходит и берет мое лицо в ладони. Смотрит в глаза и спрашивает:

– Все хорошо, Машунь?

– Да.

– Спасибо, что вчера помогла.

Я киваю и аккуратно отстраняюсь, смотрю в общий коридор, где Егор и Ася уже разговаривают на повышенных тонах. Поворачиваюсь обратно к маме. Сегодня она выглядит гораздо свежее. Взгляд ясный и улыбка нежная. Она тоже стреляет глазами в сторону кухни, где Вася сидит в своем стульчике, сосредоточенно ковыряясь в тарелке с кашей.

– Не за что, мам. Тебе надо отдыхать.

– Сегодня вечером поболтаем?

– Сегодня мы с Егором… – оглядываюсь на брата, который уже бросил перепалку с Асей и навострил уши, – идем на игру. Баскетбол, помнишь?

– Точно. Тогда завтра поболтаем?

– Давай.

– Мальчик зайдет за вами?

Против воли я улыбаюсь. Почему-то формулировка кажется очень смешной и далекой от Гордея Наумова. Смотрю, как брат сбивает шапку на бок, пока чешет голову и смотрит на меня так, будто сейчас решается его судьба.

Произношу с долей сомнения:

– Зайдет. Наверное.

– Тогда до вечера. Бегите.

Жестом показываю мелким, чтобы двигались к лифту. Ася сегодня тащит с собой пушистого розового единорога и бурчит:

– Почему я не иду на баскетбол?

– Ты маленькая, – снисходительно поясняет Егор.

– Неправда! Ты сам идешь с Маней, потому что маленький!

– Прикалываешься?

– Ма-а-аленьки-и-ий, – тянет сестра издевательски.

Я вздыхаю и смотрю на маленький экранчик в лифте, который отсчитывает этажи. Поправляю волосы, перекладывая их на одно плечо. Потом нервно тру шею и взбиваю свои рыжие пряди, снова возвращая их за спину. Оттягиваю ворот короткого топа и дую внутрь.

Такое ощущение, что все нервные окончания в моем теле решили, что они теперь – оголенные провода. Еще и оделась как-то тепло. Распахиваю полы объемного пиджака под теплым бомбером и снова обдуваю себя.

Когда мы останавливаемся на первом, а спор между мелкими достигает апогея, я уже готова взорваться. Хочется верить, что от злости на младших.

Когда выходим в холл, я сразу смотрю за стекло, на улицу. Сердце молотит в ребра, как подорванное. Вижу Гордого, который сидит на лавочке с электронной сигаретой. Заметив нас, тут же поднимается и машет рукой в воздухе, разгоняя дым.

Тяжело сглатываю и опускаю взгляд к полу. Отвратительно в этом признаваться, но я ждала.

Подталкиваю Асю в спину, пока она вопит:

– Я вырасту и буду ходить вообще куда захочу!

В последний раз воровато оглядываю себя, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Привет, малые! – радостно говорит Гордей.

Бросает мимолетный взгляд на меня, а потом переключает внимание на детей. Жмет руку Егору, улыбается Асе. Сунув руку в карман широких джинсов, достает оттуда цепочку, на которой болтаются разноцветные подвески-мишки, похожие на мармеладных. Вручает моей сестре, а потом берет Егора за шею и что-то говорит ему на ухо, склонившись пониже.

Я все это время не дышу. Нестерпимо хочется разрыдаться. Причины не нахожу, но эмоции внутри просто разрывают.

Зачем он это делает?

Наумов тем временем выпрямляется, чуть откидывает голову назад и смотрит на меня из-под ресниц. Все внутри узлами закручивается, и я себя за это ненавижу.

– Привет, – произносит он с неизменной ухмылкой.

От злости на саму себя срываюсь в агрессию сразу же:

– Ты меня преследуешь?

– Маня! – укоризненно восклицает Егор.

Гордый мягко его осаживает:

– Малой.

Брат тут же замолкает. Магия какая-то. То ли ко мне в класс перешел заклинатель змей, то ли мои мелкие не привыкли к общению с парнями моего возраста. Джипа они знают давно, он уже как член семьи, а перед Гордеем они, видимо, робеют.

Я отворачиваюсь в сторону и шумно выдыхаю.

Наумов говорит:

– Я спрашивал насчет утра.

– А я не ответила.

– Отсутствие ответа я расцениваю как пространство для маневра, – заявляет он нахально.

– Опаздываем, – буркаю я.

Вцепившись в лямку рюкзака, топлю вперед, на ходу подталкивая мелких. Но сегодня это не требуется. Они пристраиваются с двух сторон от Гордея, наперебой засыпая его вопросами. Егора интересует баскет, Асю – собака. Наумов отвечает охотно. Он на ходу застегивает на сестре новое ожерелье, и сдает ее в сад в рекордные сроки. Воспитательница оглядывает парня чрезвычайно любопытным взглядом, особенно когда он присаживается около Аси на корточках, чтобы убедить ее в том, что еще придет в гости и когда-нибудь обязательно возьмет ее на игру.

Я молчу из последних сил, стараясь не огрызаться. Потому что… он слишком милый! Парень с уголовкой, забитый татуировками, который при этом периодически сыплет пошлыми шуточками. И он вдруг так трогательно общается с детьми? Это прикол какой-то?

Когда нас остается трое, Наумов в каком-то легком маневре обходит моего брата и встает рядом со мной.

Наши локти случайно соприкасаются, и у меня в груди закручивается воронка смертоносного торнадо. Я готова рычать от бессильной ярости на себя. Ну почему же так качает?

– Нам нужно приехать минут за сорок до начала, – сообщает Гордей.

Я возражаю только из чувства противоречия:

– У Егора сегодня вообще-то тренировка.

– Маня! – кричит брат в очередной раз.

– Малой, тише. Машу, я ему индивидуальную проведу потом. Годится?

– Годится, – выдавливаю через силу и продолжаю с напором, – и придется зайти к нам домой, познакомиться с родителями.

И этот бес заявляет:

– С большим удовольствием! Уже могу звать их мама и папа?

Бью Наумова ладонью по плечу, но сама смеюсь. Нахальство, с которым он лезет в мою жизнь, должно раздражать. Но на деле почему-то топит мое сопротивление, как кусочек сливочного масла на сковороде.

– Егор, – говорит Гордый серьезно, – есть условие.

– Ну? – интересуется брат будто бы безразлично.

– Ведешь себя хорошо в школе и не достаешь сестру дома. Договор?

– Фигня вопрос.

– Тогда зайду за тобой вечером.

Мелкий несется к воротам, видимо чтобы всем растрындеть о том, куда он сегодня едет. А я остаюсь стоять рядом с Гордеем. Мимо идут школьники, и Слава может появиться в любую секунду. Если, конечно, он еще не в школе, по утрам мы редко списываемся. Наверное, не нужно, чтобы он и в этот раз видел нас вместе?

Улучив момент, когда я достаточно глубоко погружаюсь в собственные мысли, Гордей резко наклоняется и целует меня в щеку.

Я отшатываюсь и шиплю:

– Что ты делаешь?

– Здороваюсь.

– С каких пор?

– Со вчера. А что не так?

– Мы уже двадцать минут как встретились. И у меня парень есть.

Тут Наумов откидывает голову и откровенно ржет. Проследив за тем, как движется его кадык, я спрашиваю:

– Что?

– Я же говорил, что мне все равно, Рыжик. Хоть парень, хоть муж.

– Это… – выдаю жалобно, не в силах подобрать слова, – Ты… Мне неприятно!

Мой голос звучит настолько неубедительно, что Гордый заходится в новой волне смеха. У меня же щека горит. Губы у него мягкие, немного влажные, такие… красивые. И этот запах. Кажется, через ноздри он проник мне в голову.

Интересно, сколько у него было девушек?

Эта неожиданная мысль еще сильнее сбивает с толку. Смотрю на Наумова молча, только глазами хлопаю. Я так часто при нем впадаю в ступор, что он должен был посчитать меня умалишенной.

Спрашиваю тихо:

– Зачем ты сегодня пришел?

– Помочь отвести мелких.

– Да, но зачем? – последнее слово выделяю интонацией.

Гордей шагает ближе, аккуратно трогает меня за рыжую прядь. С волос переводит взгляд на лицо. Изучает его по какой-то путанной траектории и наконец отвечает:

– Мне кажется, в тебе весь смысл.

И вдруг между нами вклинивается большое тело моего лучшего друга. Он кричит:

– Приветики-рулетики!

Затем хватает под руку меня, а с другой стороны Наумова, и увлекает нас в сторону школы.

Понижая голос, сообщает:

– Горим, ребята.

– В смысле? – спрашиваю, оглядываясь.

И замечаю в нескольких десятках метров своего парня. Идет с Владом, о чем-то разговаривает, но куда именно смотрит – непонятно.

Видел? Не видел?

Повернувшись обратно, смотрю себе под ноги, наблюдаю за тем, как мои широкие брюки при каждом шаге скрывают белые кеды. Хотела бы я быть маленьким белым кедом, который может спрятаться за штаниной.

Саня тем временем занимает эфир:

– А у меня, прикиньте, борода не растет! То есть вот тут да, а вот тут прямо лысо. Ну я и подумал, что волосы на спине тоже котируются. Девчонки же это любят? Гордей, а где брата потерял?

– А откуда ты знаешь, что Гордей – это я? – со смешком интересуется Наумов.

Джип, нисколько не смущаясь, смеется:

– Имеются некоторые соображения на этот счет. Так где Ефим?

– Сегодня у него игра, нас за день всегда в отель забирают, если матч домашний.

– Хитро!

Мы поднимаемся на крыльцо, заходим в школу, парни все еще разговаривают, потому что Фокин мастерски забалтывает нашего новенького, а я подавленно молчу.

Снимаю теплый бомбер и отдаю другу.

Говорю ему:

– Повесь, пожалуйста.

– А ты?

– Я Ковалева подожду, – отвечаю тихо, стараясь не смотреть на Гордого.

Для верности разворачиваюсь и отхожу на несколько шагов. Смотрю на двери и вспоминаю, как первое время, когда мы со Славой только начали встречаться, я часто подолгу переодевалась, изучала расписание и объявления на доске рядом. Ждала, что он придет и поцелует при всех. И снова превратит меня из мерцающей голограммы в живого человека.

Мне казалось удивительным, что я ему понравилась.

Когда вижу Ковалева, машу ему рукой и улыбаюсь.

– Привет, малышка! – отзывается радостно.

Я подхожу, обнимаю парня за талию, поднимаю голову и ловлю его поцелуй. Но живым человеком почему-то не становлюсь. Как будто что-то сломалось, и изображение троит еще хуже, чем раньше.

– Привет, – здороваюсь и с Владом.

Тот почему-то тянется поцеловать меня в щеку.

– Ой, – говорит тут же, – я че-то по привычке. Слав, не против?

– Владюх, этот поцелуй – максимум, что тебе светит, наслаждайся.

Они оба посмеиваются, Ковалев снимает с плеча рюкзак и протягивает мне:

– Подержишь?

Беру сумку и смотрю за тем, как парни раздеваются, обсуждая что-то свое. Что я вообще тут делаю?

– А? – переспрашиваю потерянно через какое-то время.

Судя по тому, как оба выжидающе смотрят на меня, меня о чем-то спросили.

– В пятницу придешь? – повторяет Влад терпеливо.

– Да. Да, конечно.

– Супер. Ладно, я погнал. Ковыч?

– Догоню.

Слава забирает у меня вещи и заглядывает в глаза:

– Все в порядке?

– Да. А что? – улыбаюсь.

– Показалось, что грустная.

Ковалев обнимает меня за плечо и ведет к раздевалкам. Наклонившись, еще раз целует в губы. Чисто технически в точку. Но душой понимаю – мимо. Может быть, это временно?

– Придешь сегодня ко мне?

– Извини, не могу, – выдавливаю виновато, – я сегодня Егора на баскетбол веду.

– Точно? Сам не дойдет?

– Слав…

Он смеется и притягивает меня ближе в знак того, что шутит.

Говорит:

– Ладно, сорри. Может, с вами сходить?

Прочищаю горло и нервно поправляю на себе пиджак, пока Ковалев вешает куртку. Прячу пальцы в длинный рукав и тру шею.

Произношу с улыбкой:

– Наверное, не получится. Не знаю, что там с билетами.

А он оглядывает меня и говорит мягко, почему-то меняя тему:

– Малышка, а мы этот прикид с тобой не обсуждали?

– Эм-м, – хмурюсь, пока он подходит ближе, – нет, вроде бы. А что такое?

Слава скользит рукой мне под пиджак, а потом вдруг щипает за грудь. Коротким и, как мне кажется, унизительным жестом. Вспыхнув от стыда, отшатываюсь, запахиваясь.

– Где белье? – спрашивает с легкой улыбкой на губах.

– Я… это же топ. Я не надела. Ты чего?

Боже, и это прямо у раздевалок! Кто-то ведь наверняка видел!

Ковалев снова подходит и берет мое лицо в ладони, прижимая волосы к щекам. Только сейчас осознаю, что он делает так постоянно. И это неожиданно раздражает. Потерянно таращусь в его светлые глаза, на уголки губ, изогнутые наверх.

– Обиделась? Извини, не хотел. Я просто немного ревную, ты такая красивая, а все смотрят.

Дернувшись, отстраняюсь. Сердце мечется в груди, как хомячок по тесной клетке. Непослушными пальцами все еще стягиваю на груди полы пиджака.

Проговариваю быстро:

– Я пойду, еще переодеться надо на физру. Увидимся.

Успеваю сделать несколько шагов, когда Слава окликает:

– Маш!

– Да? – оборачиваюсь с застывшей улыбкой.

– Я тебя у школы с новеньким видел?

Не особо отдавая себе отчет, отрицательно мотаю головой. Зачем вру?! Сама не понимаю, но знаю, что хочу просто убраться отсюда поскорее.

Слава легко соглашается:

– Значит, показалось. Ну беги.

И я бегу.

Через холл до маленькой рекреации, оттуда на лестницу. Урок вот-вот начнется, и людей вокруг не так много. А у меня ощущение, что за мной дьявол гонится.

– Джинни, куда летишь?

Развернувшись на пятках, вижу Наумова. Привалился к стене, выдыхает в воздух клубы фруктового дыма.

– Здесь нельзя курить, – выпаливаю первое, что приходит в голову.

– Серьезно? – он иронично приподнимает брови. – Не знал. Спасибо.

Я смотрю в рекреацию. Вдруг Слава по этой же лестнице пойдет?

Не отпуская пиджак, говорю Гордею:

– Пойдем. Опаздываем уже.

Всего мгновение изучает он мое лицо, а потом отлипает от стены и идет за мной. Я тороплюсь, суетливо перебираю ногами, он без усилий перешагивает по несколько ступеней за раз.

– Напугал кто?

– Нет, – бросаю еще один взгляд за спину, – не хочу Лиане поводы давать.

– О, великая и ужасная Лиана, наконец-то познакомимся.

– Ты ей понравишься, не беспокойся.

– А к тебе у нее что, особое отношение?

– Вроде того.

Мы уже идем по переходу между корпусами, и мне бы успокоиться. Ковалев сюда не пойдет, у него в другом здании урок. Но меня почему-то потряхивает.

– Маш, – говорит Гордей и трогает меня за локоть.

Отскакиваю пугливо. Оделась как шлюха и веду себя так же. Неудивительно, что мне прилетело.

Застываю, как зверушка, которая камнем притворилась и надеется, что ее не заметят.

Наумов хмурится и смотрит на меня исподлобья. Потом очень медленно берет мои пальцы, сжатые в кулаки, и заставляет отпустить измятые лацканы пиджака. Помогает рукам опуститься, повиснув вдоль тела. Все его движения такие же осторожные, как у меня вчера, когда я успокаивала Васю в ванной.

Гордей отступает на шаг и говорит:

– Помнишь Босса, Маш? Страшный на вид, но никогда не обидит. Но есть другие собаки.

– Какие?

– Кусачие. Может, их обижали, может, плохо воспитали, а может, просто характер дрянной. А шерстка светленькая, морда узкая, по ним иногда и не скажешь.

Чувствую, как предательски начинает дрожать подбородок. Ощущаю себя башней из кубиков, что вот-вот развалится.

Тогда Гордый улыбается и говорит:

– Не терпится посмотреть на вашу Лиану. Пойдем.

Разворачивается и идет вперед, не оборачиваясь.

Когда захожу в раздевалку, там сидят только Джип и Сема Аверин. Первого я запомнил не только потому, что он лучший друг Гордеевой, но и потому что он такой обаятельный добряк, к которому тянешься даже если того не хочешь. А второй – простой как три рубля, с ходу спросил нас с Ефимом, как нас различают девушки и не сдаем ли мы друг за друга экзамены. Короче, задал все самые банальные вопросы сразу, но с неподдельным интересом. Я таких люблю гораздо больше, чем мутных типов вроде Машиного парня.

– Меня ждете? – вкидываю, пока звенит звонок.

Пацаны смеются, Фокин нараспев отвечает:

– О-о-ох, Гордей, Гордеюшка, слава Богу ты пришел! Не знали, как без тебя лишнюю секундочку прожить.

– А это Гордей? – интересуется Аверин.

Я ржу. Иногда такие вбросы бесят, но от Семы звучит искренне. Он реально не понимает.

– Поверь мне, это Гордей. А почему, кстати, «Гордый»? – интересуется Джип. – Просто от имени?

Я меняю футболку на баскетбольную майку и смотрю на себя в зеркало, поправляя волосы.

Говорю:

– От имени. Но вообще была одна дурацкая детская история, после которой это все началось.

– Какая? – оживляется Сема.

Я ухмыляюсь, вспоминая. Но отрицательно качаю головой:

– Потом расскажу. Звонок уже был. Вы вообще, я смотрю, не торопитесь?

– Да чет не тянет, – отзывается Саша со вздохом.

– Там ведьма какая-то?

Аверин шикает:

– Она через стены слышит, чувак. Проклянет, стояка еще семь лет не увидишь.

Мы с Джипом взрываемся хохотом. Я киваю в сторону двери, и мы выходим в зал. В последний момент Фокин шепотом спрашивает:

– Там все в порядке?

Улыбка с лица слетает в одно мгновение. Оборачиваюсь через плечо и смотрю на друга Маши. Он выглядит действительно обеспокоенным. И я как-то сразу в этот момент понимаю, что мы с ним на одной стороне.

– Не уверен, – отвечаю искренне.

Но дальше разговаривать у нас возможности нет. Ребята из класса уже выстроились в шеренгу. Быстро окинув взглядом девочек, отмечаю, что Рыжика нет.

Не колеблясь, встаю в начало и с любопытством смотрю на физручку. Она что-то помечает в пухлом блокноте и поднимает на меня взгляд. Нос с горбинкой, черные глаза, которые смотрят с любопытством.

– Наумов?

– Так точно, – отвечаю с ухмылкой.

– Который?

– А вы как думаете?

Спиной ощущаю какое-то движение и чувствую, что это Гордеева выскользнула из раздевалки и пытается незаметно встроиться в ряд. Физручка показательно закатывает глаза и крайне медленно поворачивает голову.

Произносит ядовито:

– Мария, разве опоздание было в вашем списке нормативов?

Чувствую, как моя грудная клетка тяжело поднимается. Вот же стерва! Злость закипает медленно, но я отчетливо чувствую, как эта эмоция бурлит за ребрами.

– Нет, – шелестит тихий голос в другом конце шеренги.

– Может быть, вы решили, – Лиана Адамовна зажимает блокнот подмышкой, – что, если сократить время урока, это вам поможет?

Черные клубы дыма, поднимаясь со дна души, заволакивают голову.

И я выталкиваю неприязненно:

– Поможет в чем?

– Что, простите?

– Поможет в чем? – спрашиваю гораздо более громко и враждебно.

– Наумову – заткнуться. Гордеевой – бежать первый круг.

Сжав зубы, шумно втягиваю воздух через нос. Кто-то дергает меня за руку, и я мутным взглядом шарю вокруг себя. Это Аверин, смотрит на меня предостерегающе. Я это выражение знаю, я с ним последние годы живу. Все смотрят на меня именно так.

– Что-то сказать мне хотите? Вижу, не терпится, – язвит физручка тем временем.

– Да, – выдыхаю резко, – хочу сказать, что вы стерва редкостная.

Она прищуривает глаза, и мы сталкиваемся взглядами. Я киплю невыносимо, она изучает меня с хладнокровием маньяка. Почему-то не выгоняет, хотя другая на ее месте уже давно бы выпнула меня с урока.

– Все бежим двадцать кругов. Наумов – еще плюс пять. Гордеева остановится тогда, когда он закончит.

Прикрыв глаза, на секунду жалею о своем выплеске, как это обычно бывает. Сначала срыв, потом отходос. После этого, как и всегда, разгребаю последствия.

– Фокин, ты куда?

– Бегу двадцать кругов, а что не так? – отзывается Саша угрюмо.

– У тебя нет освобождения?

– Нет.

Физручка поджимает губы:

– Присядь на лавку. С родителями твоими поговорю сначала.

Двадцать пять кругов по школьному спортивному залу для меня – это просто смешно. Когда Дед на тренировках лютует, мы бегаем как проклятые. Я давненько там не был, но тело еще помнит, так что, пока Джип плетется к скамейке, я сразу срываюсь вперед. Выбираю свой темп и топлю вперед. Каждый раз, когда обхожу Машу, которой бег дается явно тяжелее, стараюсь закинуть ей какую-нибудь шутку.

Говорю:

– Не умирай, Рыжик. Иначе с кем Егор сегодня на игру пойдет?

– С тобой? – спрашивает она, едва переводя дыхание. – Замена игрока или как у вас там говорят.

Хмыкаю и устремляюсь вперед. Болтать нам некогда, я вижу, что Гордеевой реально тяжело. Поэтому, когда мы с ней заканчиваем бег, весь остальной класс еще в процессе.

Запыхавшись, останавливаюсь около Лианы и показываю Маше, чтобы подошла.

Говорю:

– Готово. Не против?

– Нормативы тоже вместе сдавать будете? – интересуется физручка.

– Разумеется. А можно?

– Нельзя! – рявкает она. – Сели!

– Поздравляю, – бурчит Маша, пока идем к скамейкам, – теперь ты тоже в немилости.

– Надо было молчать?

– Да, тогда хотя бы у одного из нас не было бы проблем с физрой.

Я смеюсь:

– Лисий хвост, поверь, даже если она захочет меня завалить, ничего не выйдет.

– Завалить – в плане зачетов? – фыркает Маша.

– А она у вас что… – допираю слишком медленно, – серье-е-е-езно?!

Гордеева смеется, заваливаясь мне на плечо. Вторю ей, хоть меня и кроет от этого прикосновения.

Замечаю, как физручка оборачивается и кидает на нас неодобрительный взгляд. Выставляет указательный палец.

Мы с Машей послушно замолкаем. Хоть я и готов послать эту, с позволения сказать, учительницу, и уйти с урока. Но Маша сидит рядом со мной, и я прерывать этот контакт не готов. Приятно.

– После уроков позанимаемся? – спрашиваю.

Она отстраняется и смотрит внимательно:

– В смысле?

– Маш, в каком смысле это может быть? Тренировка после уроков.

Глядя на то, как Гордеева закусывает нижнюю губу, через силу заставляю себя говорить:

– Ты… дала мне карт-бланш. Сегодня после уроков в маленьком зале.

– А игра?

– Успеем, – заявляю чрезмерно уверенно.

Хотя сам понимаю, что никакой нормальной тренировки не выйдет, если мы хотим успеть на игру к «Черной базе». Просто не хочу отпускать ее к кому-то другому. Тем более к парню, который, очевидно, полнейший ублюдок.

Адская Лиана уже смотрит на нас неодобрительно, и Маша замолкает.

– Ты все сдашь, – шепчу ей.

– Не ври.

– Я тебе никогда врать не буду, Рыжик.

Гордеева с улыбкой качает головой. Очевидно, не верит. И скользит взглядом по лавочке в противоположную сторону, туда, где сидит Фокин.

Винить ее в этом сложно, ведь я свое обещание нарушаю сразу же, примерно через час. Потому что на следующем уроке, когда Маша, обернувшись ко мне со своей парты, спрашивает:

– Ты чего так долго? Волосы укладывал?

Я хмыкаю и сообщаю:

– Хотел тебе понравиться.

Но не говорю о том, что долбанных десять минут кружил по раздевалке, не в силах выйти. Пока меня грызла черная тревога, я снова и снова щелкал выключателем и трогал дверную ручку, по-разному пробуя расположить руку. Каждый раз ощущение было неверным. Почти поверил в то, что навсегда останусь там, в душной комнате, когда наконец почувствовал, что меня отпустило.

Поэтому все оставшиеся уроки я веду себя как полный придурок. Ввязываюсь в споры с учителями, отпускаю идиотские шутки. В общем, делаю все, чтобы Гордеева не заметила, как я потерян и унижен своей собственной головой.

В лифте я критически оглядываю Гордея. Рукав распахнутой куртки надежно скрывает забитую татуировками руку, но один рисунок все же предательски выглядывает из выреза белой майки. Хватаюсь за ворот его рубашки, но, случайно коснувшись кожи Наумова, поспешно отдергиваю руку.

Бормочу:

– Застегни рубашку.

– Зачем?

– Татуировку видно.

– Боишься, что вас со мной не отпустят? – ухмыляется он.

Я отступаю на шаг назад, прислонившись к стенке лифта. Произношу язвительно:

– Да, боюсь, что вместо баскетбола придется вести тебя в церковь.

– Думаешь, святая вода отмоет мои татухи? Или мою грешную душу?

Гордей шагает ко мне, и я упираюсь взглядом как раз в разрисованную кожу над майкой. Что это вообще такое? Мечи? Крылья? Замечаю и темные волоски. И это смущает меня сильнее всего. Приоткрыв рот, пытаюсь вдохнуть.

Я видела Славу без майки. Конечно, видела. У него гладкая светлая кожа и никаких волос на груди. Зачем я сравниваю их таким образом?

Боже, лицо горит, а я молчу уже вечность, наверное. Мы разве еще не приехали?

Поднимаю голову и смотрю Наумову в глаза. Между нами не искры, а электрические разряды. Может быть, это что-то животное? То, что нужно переломить усилием воли? К чему тогда были годы эволюции?

– В моей конфессии другого рода причастие. Показать? – говорит Гордей тихо.

Он поднимает руку и убирает волосы мне за ухо, едва касаясь кончиками пальцев кожи. Но этого достаточно, чтобы эти непонятные электрические импульсы исполосовали мою грудную клетку.

Против воли падаю взглядом к его губам. И тут же испуганно возвращаюсь к глазам. Только бы не расценил как намек!

– Я не буду обсуждать с тобой вопросы религии, – шепчу едва слышно.

А когда двери лифта открываются, выскакиваю оттуда так, как будто у меня и правда лисий хвост, при том объятый пламенем.

Пока я роюсь в рюкзаке в поиске ключей, боковым зрением отмечаю, что Наумов застегивает рубашку под горло.

Он спрашивает:

– А у вас разве с телефона нельзя открыть эту дверь?

– Можно, – выдавливаю, продолжая бестолковую возню в погоне за ключами.

– А что тогда? Боишься по кнопкам не попасть?

Вспыхнув, я выдергиваю руку из рюкзака и наставляю на Наумова указательный палец:

– Знаешь что!..

Рука действительно подрагивает, и оценив эту дрожь внимательным взглядом, Гордей широко улыбается.

Говорит:

– Давай телефон.

Я почему-то послушно достаю смартфон из кармана и протягиваю ему. Он ведет пальцем по экрану, поворачивает его к моему лицу, чтобы снять блокировку.

Я подсказываю:

– Приложение называется «домофон».

Наумов кивает, увлеченно бегает пальцами по экрану, но дверь остается закрытой. А у него в джинсах вдруг начинает звонить телефон. Замолкает через несколько секунд, и механический женский голос домофона наконец оповещает: «Дверь открыта».

– Ты что, позвонил себе с моего телефона? – спрашиваю с подозрением.

– Ага.

– Наумов, – начинаю ворчливо, но тут же смеюсь, открыв список исходящих вызовов.

Он не просто набрал свой номер, он сохранил контакт, записав его «Гордей Гордеевой».

Шлепаю его по плечу ладонью в очередной раз. Поздно понимаю, что жест скорее игривый, чем возмущенный.

– Нравится? – спрашивает он с улыбкой.

Я не отвечаю. Потому что, конечно, мне нравится. И я чувствую себя за это чудовищно виноватой.

Молча поворачиваюсь и иду к входной двери. Немного волнуюсь, как родители воспримут Наумова. Даже не представляю, какой скандал может закатить Егор, если его не пустят на игру.

Нам открывает мама с Васей на руках. Брат, как всегда, хмур и сосредоточен.

Пока я представляю их друг другу, она почему-то смеется.

Говорит:

– Ну теперь понятно.

– Что? – спрашиваю с замиранием сердца.

Мама показывает на Гордея, а потом крутит рукой около своего лба:

– Егор в ванной торчит вечность, волосы укладывает. Теперь понимаю, что он хочет на своей голове изобразить.

Все еще посмеиваясь, она ставит Васю на пол и кричит в квартиру:

– Юра! Выйди на минуту!

– Обещаю, – улыбаясь, заверяет Наумов, – прическа – это самое плохое, что Егор захочет за мной повторять.

Мама кивает, с любопытством его разглядывая:

– Надеюсь. Юра! Манечка, я схожу за папой, он хотел познакомиться.

Она идет по коридору, а мы с Наумовым переглядываемся. Уголки моих губ неотвратимо ползут наверх, а у него на щеке уже давно светится тот самый дополнительный смайлик. Смутившись, переключаю внимание на брата. Присев на корточки, он обеими ладошками обхватывает мои кеды.

– Черт, – аккуратно разуваюсь, – возьму салфетки.

А когда, метнувшись в маленькую ванную, хватаю упаковку влажных салфеток, и выхожу в коридор, то замираю от ужаса.

Гордей, тоже присев, протягивает Васе руку. Боже. Это катастрофа! Открываю рот, чтобы как-то его остановить, но брат вдруг хватается за его пальцы.

Я превращаюсь в немую статую. Дышать не смею. Смотрю, как Вася подходит ближе и трогает кольцо в носу Гордея. Тот чуть поворачивает голову, демонстрируя такую же сережку в ухе, и малыш берется за нее второй рукой.

– Господи, – слышу ошарашенный мамин голос рядом.

Выдаю сипло:

– Мам, все в порядке.

– Я… я вижу. Юра, ты видишь?

Втроем мы пялимся на то, как Вася тщательно ощупывает все кольца Наумова, а потом переключается на его подвески на шее. Если Гордей и смущен нашей неоднозначной реакцией, никак это не показывает. Только аккуратно подает ребенку цепочки, а потом показывает часы и кольца на руках.

Не знаю, сколько еще продлилась бы эта сюрреалистическая сцена, если бы в коридор не вывалился Егор и не осчастливил нас громким мальчишеским возгласом:

– Твою мать!

– Егор, – одергивает его папа.

Мама сбрасывает с себя оцепенение и берет на руки Васю. Смотрит на меня многозначительно. Я приподнимаю плечи и качаю головой, даю понять, что я сама в шоке от произошедшего и ничем не могу это объяснить.

– Здравствуйте, – говорит Гордый папе, поднимаясь на ноги, – Гордей Наумов.

– Ну, здравствуйте, – произносит папа, складывая руки на груди.

Смотрит на Наумова, потом на прическу Егора, потом возвращается взглядом обратно. Не расцепляя рук, тянет ладонь наверх и оглаживает свои седые усы. Стреляет внимательным взглядом на меня и говорит наконец:

– Очень приятно, Гордей Наумов. Юрий Борисович. Быть на связи, вечером проводить.

Как обычно, закончив говорить, папа не дожидается ответа и уходит обратно в комнату. Но на середине пути все же останавливается и говорит:

– Заходите еще.

И уже на улице, когда мы ждем такси, Гордый спрашивает:

– Я что-то не так сделал?

В ответ Егор фыркает:

– Ты мини-чудо сотворил.

– Почему?

– Вася аутист, – бесхитростно сообщает брат.

Я хмурюсь:

– Блин, Егор.

– А что, не так?

– Не так. У Васи РАС.

– Это то же самое, – поджимает губы Егор, но, поймав взгляд Наумова, тут же перестраивается, – извини. Как скажешь.

Я со смущением поясняю:

– Он не всегда позволяет себя трогать, нужно делать это определенным образом. И никогда не контактирует с чужими.

Гордей касается моей руки и произносит тихо:

– Извини. Если бы я знал, я не стал бы…

– Все в порядке, – трясу головой и улыбаюсь, – Егор прав. Это действительно мини-чудо. Сама не верю, что это видела.

А он наклоняется ко мне и шепчет:

– Все еще не хочешь обсуждать со мной религию?

Когда мы выходим из машины около шлагбаума, Егор сразу слетает с катушек. Впервые в хорошем смысле. Глядя на то, как загораются его глаза, а все движения становятся торопливыми и резкими, я, хоть и смеюсь, сама готова его в этом поддержать.

Потому что атмосфера предстоящего матча чувствуется уже отсюда, с улицы. Она начинается с людей, которые стройной толпой идут к спортивной арене. Очень тяжело не заразиться всеобщим предвкушением. Я вся как будто превращаюсь в какой-то странный передатчик, который ловит чужие эмоции и тут же отправляет их дальше. Толпа гудит, дышит и вибрирует.

Впервые оказавшись в таком заряженном скоплении людей, я теряюсь. И только поэтому позволяю Гордею взять себя за руку. Я в свою очередь хватаю вертлявую ладошку брата, и мы втроем лавируем в потоке. Наумов, высокий и собранный, разумеется, знает, куда идти, поэтому движется быстро и ловко. У самого стадиона он тянет нас в сторону, заставляя отделиться от толпы. И, пока все идут к главному входу под огромной вывеской «Баскетбольный центр», мы ныряем в какую-то калитку и находим неприметную голубую дверь.

Только тут соображаю отдернуть руку. Краснею. Если бы Слава видел, что его девушка ходит за ручку с тем, кого едва знает…

К слову, когда мы зашли домой, я переоделась. И, хоть бюстгальтер надевать я не стала из какого-то тупого чувства сопротивления, все же брючный костюм сменила на спортивный. Серые джоггеры и такой же свитшот уж точно не выглядят вызывающими. Более чем уместно на баскетбольном матче, куда я просто привела младшего брата.

Остановившись посреди дороги, я зажмуриваюсь. Вдох, выдох. Дыши, маленькая лгунья.

– Мань, не тормози! – нетерпеливо выкрикивает Егор и тянет меня за руку.

Гордей одаривает меня одним из своих коронных взглядов из-под челки. Глаза чуть прищурены, один уголок губ приподнят выше, чем второй. Как будто видит меня насквозь.

Наумов толкает дверь и начинает спускаться по небольшой лестнице вниз. Выглядывая из-за его спины, вижу рамку и пост охраны.

Там мужчина в возрасте разводит руки в стороны и радостно восклицает:

– Гордый, какие люди, и без охраны!

– Здаров, дядь Лень. А это, по-твоему, кто? – кивает на нас с братом.

– Серьезное сопровождение, – прищуривается охранник, – твои?

– Мои.

Насупившись, обнимаю Егора и притягиваю его к себе. «Мои». И как ему удается всегда звучать так уверенно и самодовольно? Просто поразительно!

– Ну бегите. Дедулин сказал, чтоб ты в раздевалку сразу шел.

Гордей закатывает глаза и ничего не отвечает, только жестом показывает нам, чтобы шли за ним.

Идем по узкому коридору, стены серые, и двери в тон, если не знать, куда идти, в жизни не разберешься. Но Наумов движется уверенно и расслабленно, как будто он дома. После очередного поворота открывает какую-то дверь, и мы заходим в зал. Дух захватывает тут же. Я никогда не была ни на каких спортивных событиях, и сейчас мне почему-то хочется разрыдаться. Поражает масштаб в целом и каждая деталь в отдельности. Освещение, трибуны, которые забиты людьми практически до потолка, огромные экраны, яркая расцветка площадки.

– Вау, – выдыхает брат благоговейно, – твою мать…

Я его не одергиваю, я с ним полностью согласна.

– Лель! – кричит тем временем Гордый какой-то девушке. – Леля!

Глядя на то, как миниатюрная брюнетка поворачивается к нам и расцветает улыбкой, успеваю решить, что она мне не нравится. Красивая и стройная, как фотомодель, она что-то говорит оператору с камерой и идет к нам. Плывет, танцует, черт, как люди рождаются такими пластичными?!

Сама не замечаю, как спрашиваю резко:

– Это кто?

Наумов смотрит на меня и вдруг начинает смеяться. Я же борюсь с чем-то новым и неведомым, что заставляет грудную клетку тяжело подниматься и опускаться так сильно, что ребра к позвоночнику прилипают. Я будущий медик, я знаю, что это невозможно, но это, блин, так!

Гордей берет меня за шею каким-то уверенным, но очень нежным жестом. И, наклонившись, говорит:

– Это Леля, дочка директора команды. Подружка нашей сестры, – а потом оказывается еще ближе и шепчет мне в самое ухо, – не ревнуй, Лисий хвост. Мы с братом даже одеждой не меняемся.

Парализованная его близостью и дыханием на моей коже, застываю. Только смотрю, как брюнетка подходит и быстрым взглядом оценивает и меня, и руку Наумова на моей шее.

Пока мозг крайне медленно обрабатывает информацию, мне удается отстраниться. Поправляю высокий хвост и верчу головой, преувеличенно внимательно изучая зал.

Леля обнимает Гордея и целует его в щеку. Улыбается:

– Рада видеть.

– Я тоже. Ты ж не заходишь.

– Да и ты к нам. Представишь?

– Да, это Егор и моя Маша.

Брюнетка смеется, откидывая за плечо блестящие волосы:

– Судя по виду Маши, она не совсем согласна с тем, что она «твоя».

– Еще не привыкла, – пожимает плечами парень.

Нервно обкусываю губы изнутри. У меня рефлекс, как у собаки Павлова, тут же заорать «у меня есть парень!». Но, во-первых, при незнакомой девушке это было бы невежливо, а во-вторых… мне просто не хочется.

– Я Оля, – говорит девушка и протягивает мне тонкую руку со свежим маникюром, – но можно Леля.

– Посадишь их?

– С паркета хотят посмотреть? – уточняет она.

Гордей переводит вопросительный взгляд на Егора:

– Где хочешь сидеть?

Брат спрашивает непривычно робко:

– А где можно?

– Можно с паркета или за кольцом.

– А ты где будешь?

Наумов указывает туда, где за ограждением виднеется длинная скамья с мягкими сиденьями и спинкой.

Егор тут же оценивает расстояние и делает выбор с тем рассчетом, чтобы оказаться к новому кумиру как можно ближе:

– Тогда за кольцом.

– Уверен? Там стулья не очень удобные, – говорит Леля.

– Пофиг. Хочу за кольцом.

Гордей улыбается:

– Лель, позаботься о них, пожалуйста.

– Не вопрос. Дед сказал, чтобы ты…

– Господи, да знаю! – Наумов запускает руку в волосы и наводит там беспорядок. – Он каждую собаку в округе предупредил?

– Я собака по-твоему? – притворно возмущается девушка.

– Все, Лель, не гунди. Шучу.

Гордый морщится и отмахивается от ее ироничной претензии, как раз когда Егор дергает меня за рукав и говорит тихо:

– Мань, так попкорном пахнет…

– Будет тебе попкорн, малой. Все, не скучайте.

Он сгибает указательный палец и костяшкой поддевает мой нос. Округлившимися глазами смотрю за тем, как Наумов подмигивает мне и уходит.

А Леля улыбается мне дружелюбно и тепло. Настоящая красавица, с такой рядом даже стоять страшно. Но вообще-то она кажется очень приятной, и если я правильно поняла Гордея, то…

– А вы с Ефимом… – решаю уточнить я, но договорить не успеваю.

Девушка дергается и смотрит на меня испуганно, тут же выпаливая:

– Нет! Что? То есть, прости… э-э-э, что ты сказала?

Провожу рукой по волосам до хвоста, будто бы их приглаживая, а на деле мучительно соображая.

Говорю:

– Я хотела спросить, вы с сестрой Ефима и Гордея дружите?

– А, – она смеется, как мне кажется, с долей облегчения, – с Алисой? Да. Пойдемте, посажу вас, мне еще оператора стажера забрифовать надо.

Леля сажает нас на стулья, выставленные в три ряда за кольцом. На соседний вешает свой пиджачок и говорит:

– С вами сяду, как освобожусь.

Кивнув, провожаю взглядом ее стройную фигурку. Интересно, сколько ей лет? Может быть, она тоже спортсменка? И, если бы у меня не было тройки по физре, могла бы я выглядеть так же?

За размышлениями вдруг обнаруживаю, что любуюсь девушкой не я одна. В дверях зала стоит Наумов. На секунду мне кажется, что это Гордей, но потом я, конечно, узнаю его брата. И от тяжести и исступленности его взгляда, направленного на Лелю, я тут же чувствую себя страшно неловко. Как будто подсмотрела что-то интимное.

Отворачиваюсь и наклоняюсь к Егору:

– Ну как тебе? Доволен?

– Это просто пушка-бомба! – выдает он радостно. – Спасибо, что поехала со мной!

– Гордею потом спасибо скажешь, только не забудь.

– Он без тебя бы меня не взял.

Интересуюсь озадаченно:

– В смысле?

– О, – брат ненадолго зависает с открытым ртом, – да я просто так сказал. Смотри, выходят!

Прослеживаю за рукой Егора и вижу команду Наумовых. Боже. Теперь мне чуть лучше становится понятна природа самоуверенности близнецов. Парней больше десяти, все в черно-красной форме, высокие, крепкие и красивые, они смотрятся как суперзвезды. Когда вижу среди них Гордея, дыхание перехватывает. Он, безусловно, красив. Но, кроме того, от него веет какой-то природной силой.

Повернув голову, Гордый ловит мой взгляд и по-хулигански ухмыляется. Понял, что засмотрелась. И, кажется, крайне этим доволен.

– Они такие крутые, – произносит Егор вибрирующим от эмоций голосом.

Я смеюсь:

– Не лопни от восторга.

– Сама не лопни!

– Я не… – начинаю строго, а потом просто отмахиваюсь. Пожалуй, совет не такой уж и плохой.

Гордей разминается вместе с командой, и я украдкой за ним наблюдаю. Смотреть же никто не запрещал?

Разглядываю и тренера, того самого Деда, которого сегодня все упоминали. Я уже успела нарисовать себе образ седовласого сухого старичка, но оказывается, что это высокий и широкоплечий мужчина в строгом костюме. У него стильная стрижка, и, хоть виски и отмечены легкой сединой, он выглядит под стать своей команде.

Пока парни отрабатывают броски, Дед выходит на паркет и окликает Гордея, подзывая его к себе. Строго говорит что-то, жестикулируя не широко, но как-то жестко. У Наумова лицо обращается в камень. Желваки прочерчивают косые линии по его лицу, и я уже знаю, что в этот момент он так сильно сжимает зубы, что они вот-вот захрустят.

После небольшого спора Гордей отправляется на скамейку, пока остальные продолжают разминаться.

У меня сердце щемит от того, как он в этот момент выглядит. Злым, уязвленным, расстроенным, но… гордым? Почему-то остро хочется обнять его. Приласкать и утешить, как большого ершистого зверя.

Смутившись от собственных мыслей, я пытаюсь сконцентрироваться на том, что происходит на площадке.

Слышу, как Егор говорит:

– Ой, да, это я. Спасибо.

И забирает из рук какого-то парня картонный стаканчик с попкорном. Брат протягивает мне, спрашивает:

– Будешь? Сказали, Гордей попросил принести для меня.

Я медленно качаю головой и перевожу взгляд на свои руки на коленях. Услышал, что Егор хочет попкорн и не забыл. Это очень-очень плохо.

Не то, что Наумов хорошо поладил с моей семьей. И не то, что он заботливый и внимательный. А вот то, что мне нравится этот парень, – просто катастрофа. Что-то вроде той, когда Титаник налетел на айсберг.

Я не очень понимаю, что с этим нужно делать. Перестать с ним общаться? Разве, когда девушка в отношениях, ей может понравиться кто-то другой?

– Мань, ты не смотришь! – стучит меня ладошкой по плечу Егор.

Вскинув голову, помутневшим взглядом таращусь перед собой. Туда, где уже началась игра. Когда успели? Наверное, где-то между стаканчиком попкорна и моим осознанием собственной неуместной влюбленности.

– Так, – сдувая челку, рядом приземляется Леля, – все окей?

Губами улыбаюсь, а глазами стараюсь хотя бы не так явно транслировать панику.

Говорю:

– Да, спасибо.

– Если что, спрашивайте, если что-то интересно будет.

– Егор, слышал? Есть вопросы?

Он мотает головой, не отводя глаз от игры и с набитым ртом мычит:

– Не.

– Это пока, – я снова улыбаюсь, на этот раз уже легче, – когда отойдет от первого шока, устроит тебе допрос.

Смотрю, как Леля делает несколько фотографий на телефон и сразу же выкладывает в паблик команды.

Заметив мой взгляд, девушка поясняет:

– Я социальными сетями «Черной базы» занимаюсь. Не на постоянке, просто у ребят smm-менеджер ушел, вот меня папа и припахал.

– Мне кажется, это интересно.

Она морщит маленький носик:

– Иногда.

А я вдруг спрашиваю:

– А почему Гордей тоже в форме? Его разве не отстранили?

Леля убирает телефон и смотрит на меня внимательно. Даже если что-то и понимает, то вида не подает. Просто отвечает ровно:

– Дед – это синоним авторитета. Парни могут в запале с ним поспорить, но его решения никогда не обсуждаются. Если включил Гордого в заявку, значит, есть причины. Но да, он его отстранил до особых распоряжений.

Я украдкой смотрю на парня на скамейке запасных. Полностью поглощен игрой. Сидит, упираясь локтями в колени и неуловимо тянется к полю.

Спрашиваю:

– А сколько в заявке человек?

– Двенадцать. Пять в основе, семь в запасе, – Оля наклоняется ко мне и понижает голос, – есть и те, кто в заявку не попадают. Сидят за нами. Только не оборачивайся. Вот кто с Дедом бы поспорил.

– А Наумовы всегда попадают?

– Они всегда в основе. Дедулин сам себе навредил, когда Гордого воспитывать решил. Но, видимо, у этого решения есть какой-то высший смысл.

– Охренеть! – орет Егор, вскакивая на ноги.

Машинально аплодирую вместе с ним. Надо все же включиться в происходящее.

Леля тем временем смеется:

– Самый эмоциональный болельщик на всей арене!

Но я уверена, что самые сильные эмоции сейчас шарашат не маленького рыжего мальчика, а глупую рыжую девочку. И, конечно, совсем не из-за игры.

Игру я смотрю почти «через пальцы». Аплодирую и негодую, конечно, вместе со всеми, но в основном подстраиваюсь под реакцию Егора. Поймите правильно, это действительно потрясающее и захватывающее действо! Все баскетболисты и даже, да простят меня Наумовы, те, что из команды соперников, кажутся мне небожителями. Такая отточенность движений, скорость, точность, а антропометрия? Их же создали специально для баскетбола!

Но все это проходит как-то мимо меня. Я сижу с полным ощущением, что кто-то надел мне эмалированное ведро на голову. Гулко, глухо и как-то слепо ко всему происходящему.

Я влюбилась как дурочка. В красивого новенького баскетболиста. Мы что блин, в мелодраме?!

В большом перерыве между четвертями мне становится совсем плохо. Команды уходят в раздевалки, но Гордей остается. Он направляется к нам и останавливается прямо напротив меня, касаясь моих коленей. Прижимаюсь к спинке стула и поднимаю голову. Карие глаза, родинка над губой, кольцо в носу. Я на это купилась? Или на наглый флирт?

Как хороший человек и правильная девушка я не должна была позволить себе все это чувствовать.

Например, вот это. То, что от контакта с ним у меня в груди все сносит лавиной. А он просто к коленочкам прислонился. Ну не дура?

– Все хорошо? – спрашивает Наумов.

Мычу невнятно:

– Угу.

– Точно?

Киваю несколько раз кряду, как старая собачка в машине у провинциального таксиста. Хотя мне хочется разозлиться и заорать – конечно, все не хорошо!

Прищурившись, Гордый почему-то решает промолчать. Только окидывает меня внимательным взглядом. А потом поворачивается к моему брату и говорит:

– Егор, хочешь в кольцо покидать?

– В смы-ы-ысле? А че, можно? Здесь?!

– Да, пока перерыв, можно. Погнали.

И они вдвоем уходят. Пыхчу и верчусь на стуле, как будто он на костре подогревается. С ума сойти. То есть природа создала красивого парня, положила внутрь самые классные качества, а потом присыпала это тягой идти против мнения большинства. И, возможно, склонностью к чему-то противозаконному. Может, эти операторы в зале снимают не матч, а меня? Можно поговорить со сценаристом? У него же с фантазией беда!

– Маш? – поворачивается ко мне вдруг Леля.

Должно быть, видок у меня дикий. Я улыбаюсь и несколько раз часто хлопаю ресницами. Если с остальными работает, то и с ней должно. Усердно изображая отличницу, отзываюсь:

– Да?

– А вы учитесь вместе? – спрашивает будто невзначай, но я слишком хорошо вижу, как старательно она напускает на себя безразличный вид.

– В одном классе. Ребята только к нам перешли.

– И уже успели подружиться?

Фыркаю, прикрыв рот рукой:

– Сильно сказано. У нас с Гордеем общее задание по учебе. А Ефим после уроков сразу на тренировку едет, как я поняла. Так что мы общаемся, но не близко.

Она закусывает губу и смотрит на трибуну. Глядя на то, как она нервно трясет одной ногой под стулом, я добавляю:

– Они вообще ни с кем пока не подружились. Ну только со мной и с Джипом.

– Джипом?

– Это мой лучший друг.

– Лучший друг парень?

Я приподнимаю брови:

– Ты все будешь переспрашивать?

Леля смеется, а потом вдруг резко замолкает. Пытаясь найти источник ее беспокойства, натыкаюсь взглядом на группу поддержки. Эти девчонки выбегают на паркет каждый раз в перерыв. Не знаю только, как успевают менять сценические костюмы. С другой стороны, они настолько короткие, что это, скорее всего, упрощает задачу.

– Не нравятся тебе? – киваю в сторону девочек.

– Почему же, – саркастично отзывается Оля, – обожаю. Наши давалочки.

Приоткрыв рот, я заливаюсь краской. Шикаю:

– Ты чего?! Так же нельзя.

– Еще на пару игр сходишь, и я посмотрю, как ты их называть будешь, – улыбается криво, на один бок.

– Я, может, больше и не приду.

– Ага.

– Не приду, – упрямо повторяю я.

Леля смеется и хлопает меня по колену. Говорит:

– Ладно. Как хочешь. Но, кажется, твой брат в полном восторге.

Я смотрю на Егора, который в дриблинге пытается обойти Наумова. Тот поддается так умело, что мелкий наверняка этого почти не замечает. Вырываясь под кольцо, брат кидает мяч и тут же вскидывает руки в победном жесте.

Кричит:

– Кто тут папочка?!

Гордый хохочет, упираясь ладонями себе чуть выше коленей. Откидывая челку на бок, смотрит на Егора с какой-то странной эмоцией. Как будто бы это искренняя симпатия. Я думала, что он просто хочет произвести на меня впечатление, но сейчас понимаю, что нет.

– А у ребят только одна сестра? – спрашиваю.

– Да, Алиска старшая, если ты к этому. Младших у них нет.

– Даже странно… То есть, – путаюсь, пытаясь подобрать слова, – они как-то хорошо ладят с детьми. Оба.

Леля снова закусывает губу и отвечает тихо:

– У них был очень хороший отец. Наверное, это классная ролевая модель.

– Лель, а сколько тебе лет? – поймав ее взгляд, поспешно добавляю, – просто любопытно.

– Двадцать. Ну, почти, – она разводит руками, – просто привыкаю к новой цифре. Пока девятнадцать.

– Алисе тоже?

– Не, ей двадцать два, – отвечает Оля, а потом неприязненно поджимает губы.

И причина, конечно, не в теме разговора. А в том, что на паркет выходит группа поддержки, и я вижу, как Гордей подхватывает мяч и обнимает моего брата за плечо, подталкивая в нашу сторону.

Егор, раскрасневшийся и довольный, падает на свой стул. Убирает мокрые волосы ото лба, и я невольно улыбаюсь, глядя в его лицо. Он действительно в полном восторге от происходящего. И я очень за него рада. Участь средних в многодетной семье едва ли завиднее роли старших. А он еще в таком сложном возрасте… Здорово, если его энергия будет направлена в правильное русло. Правда, Наумовым, кажется, и это не помогло.

Гордей подходит следом и наклоняется ко мне. Его лицо непозволительно близко. Так близко, что я из реальности выпадаю. Только эти сумасшедшие карие глаза вижу. Откуда в них столько силы?

– Все хорошо? – спрашивает он.

– Да.

– Не скучаешь?

– Нет.

– Рыжик, ты очень немногословна, – он смотрит в сторону, туда, откуда выходит в зал «Черная база», – поцелуешь на удачу?

– Что?

– В щеку. Поцелуешь?

Смотрю на его ресницы. Какие-то яркие. До самых кончиков. Гордей поворачивает голову, подставляя щеку, и я, почти себя не контролируя, подаюсь вперед. Коротко касаюсь губами его кожи. Испуганно отстраняюсь, в шоке от собственных действий.

А он тут же разгибается и уходит со своими на скамейку.

Поцеловала. Опять сама. И меня никто не заставлял.

От нахлынувших эмоций зажмуриваюсь. Ну конечно! Ты влюбленная идиотка, тебя даже просить не нужно!

Потеряв контроль, роняю лицо в ладони, а потом тут же убираю руки. Нужно собраться. Я со всем разберусь. Все будет в порядке.

Хлопаю в ладоши, потому что Егор опять подлетает со стула и яростно аплодирует. Дожить бы только до конца игры.

И мне действительно удается держаться. Ровно до того момента, как тренер указывает рукой на Гордея, а потом себе за спину, на площадку. Голос, оповещающий о замене, гремит на всю арену.

– А сколько осталось до конца? – наклоняюсь к Леле.

– Тридцать секунд.

– Зачем он его выпускает?

Девушка снова задумчиво закусывает губу, глядя на то, как Гордый скидывает футболку и остается в форменной майке с надписью на спине «Наумов Г.».

Потом уверенно говорит:

– Дед знает, что делает. Может, дает попробовать баскет?

– Чтобы напомнить? – хмурюсь я.

– Типа того.

Но большая часть оставшегося времени уходит на атаку соперников. По очкам они проигрывают, но сдаваться явно не собираются. От этих тридцати секунд ничего не зависит, и я не знаю, как себя должен чувствовать Гордей, выходя в самом конце, когда он уже ничего не может изменить.

Но потом я вижу, как Ефим выигрывает подбор под своим кольцом и тут же скидывает мяч брату. Смотрю на большой экран – семь секунд. Гордей ловко принимает подачу, обходит одного соперника, останавливается напротив другого, стучит об пол, потом в каком-то маневре убирает мяч под себя, подставляя спину, и, развернувшись, кидает почти с середины поля.

Затаив дыхание, прослеживаю за траекторией. И, когда он практически в тишине попадает ровно в кольцо, начинаю визжать.

– Трешка! Сумасшедшая трешка! – орет Егор рядом со мной.

Леля смеется, громко аплодируя:

– Хорош! Лучший шутер!

Я закрываю рот обеими руками, одновременно в восторге от эмоций и в ужасе от них же. А когда об окончании матча заявляет сирена, Гордый бросается к нам и сносит несколько стульев, заключая меня в объятия.

Зажмуриваюсь, обхватывая его за шею. И чувствую в этот момент безграничное счастье.

Забираю сумку со своего места и иду к выходу.

– Гордый!

– А?

Кирич подходит и кладет ладонь мне на плечо:

– Куда топишь? Отметим?

– Девушка ждет.

– Твоя? Я так много пропустил?

Ефим ржет, швыряет в Кирилла полотенцем. Говорит:

– Он на финишной прямой, не сбивай.

– Заткнись, будь добр, – цежу, сощурившись.

– А, так все серьезно? Вопросов нет, – брат пожимает плечами и вдевает в нос кольцо.

Я поправляю сумку и говорю:

– Наберу, как освобожусь. Вы прям заряжены тусить?

– Да, честно говоря, не прям уж заряжены. Просто давно не виделись, – Овчинников натягивает свежую футболку и взъерошивает свои светлые волосы.

Смотрит на меня прямо, без упрека или какой-то другой эмоции. Люблю этого парня за то, что он самый прямолинейный человек в мире. Всегда говорит ровно то, что думает.

– Я че-то не очень в настроении, – отвечаю ему и киваю на брата, – этот, готов поспорить, тоже.

Фим молча демонстрирует мне средний палец, и я хмыкаю.

Говорю:

– Можем завтра вечером встретиться, норм?

– Норм.

– Норм, – кивает Ефим и едко добавляет, – с тобой, правда, дома еще придется увидеться.

– Какая печаль, я тоже в расстроенных чувствах, Фимочка!

Выскакиваю за дверь прежде, чем брат кидает в меня мокрой баскетбольной майкой.

Я попросил Рыжую бестию дождаться меня у выхода, но совсем не уверен, что она реально это сделает. Поэтому тороплюсь по коридору, когда сзади раздается громогласное:

– Гордей!

Замираю и разворачиваюсь только спустя пару секунд:

– Он переодевается.

Дед смотрит на меня какое-то время, не мигая, и я все еще надеюсь на успех своего маневра, но он вкрадчиво спрашивает:

– Гордый, ты у меня совсем дебилушка?

Я тяжело вздыхаю и засовываю руки в карманы джинсов. Если он сейчас зарядит лекцию, Гордеева меня точно не дождется. Я по глазам видел, испугалась кошечка.

– Я вас, идиотов, вот такими помню, – Дедулин опускает руку, наглядно демонстрируя наш рост, – ты реально думаешь, я вас отличить не могу?

Резонно замечаю:

– Но иногда же путаете.

– Нет, ну у тебя язык просто длиннее рук!

Нетерпеливо дергая ногой, пытаюсь прибегнуть к другому приему и покорно опускаю голову вниз, бормочу:

– Извините, тренер. Просто тороплюсь. Девушка ждет.

– Девушка?! – спрашивает он с неожиданным интересом.

Смотрю на его строгое лицо, на широко развернутые плечи. Пиджак он снял сразу после игры, как обычно, и держит в руках, да и несколько верхних пуговиц давно расстегнуты. Слишком похож на нашего отца. Если бы я мог выбирать, кого бы я оставил? Глупый вопрос, да? Поднимаю руку и трижды касаюсь пальцем своего лба. Я совсем не хочу, чтобы он умер. Разумеется.

Киваю, подтверждая:

– Девушка.

Дед подходит ближе, и я чувствую запах его терпкого парфюма. Он спрашивает:

– Хорошая?

– Замечательная. С уроками мне помогает.

– Результат скоро увижу?

Я отступаю на шаг назад, проверяя его реакцию. Говорю с ухмылкой:

– Не отрывайте взгляда от электронного дневника.

Тренер качает головой и саркастично отвечает:

– Не ем, не сплю, только пятерочки твои караулю. Очнулся бы ты, Гордый.

– Считайте, очнулся. Отличником буду! – делаю еще два шага назад.

Дедулин хмыкает:

– Господи, какие ж вы все у меня с е… с приколом. И я не буду класть сотку в банку!!!

Я ржу. Говорю:

– Договор. Ну, я пошел?

– Иди, дебила кусок.

– Спасибо, – кидаю уже через плечо и слышу, как Дед матерится себе под нос, – я все слышу! На косарь уже наболтали!

Вылетаю на улицу и оглядываюсь – никого. Неужели ушли? Выхожу через калитку к главному входу и наконец вижу две рыжие головы. Егор изображает, как ведет мяч и кидает его в корзину, что-то непрерывно при этом болтая, а Маша смотрит на него с улыбкой. Всего на секунду останавливаюсь, любуясь ей. Волосы в высоком хвосте, веснушки горят на светлой коже, а объемный спортивный костюм и бомбер не скрывают стройность фигуры. Она очень красивая, но при этом как-то неочевидно, не как модельки из соцсетей, которых отличить друг от друга сложно. Похожа скорее на инопланетянку, от которой глаз не отвести.

Маша, видимо, чувствует, что я смотрю. Поворачивает голову, и мы врезаемся взглядами. За такое столкновение на игре мы бы точно заработали по фолу.

Медленно моргаю и заставляю себя двигаться. Подхожу близко, касаюсь ее кисти осторожно, говорю:

– Спасибо, что дождались.

Поднимает голову, вдыхает через раскрытые губы. Чувствую, как порывисто обхватывает мои пальцы своими, а потом резко отдергивает руку и отстраняется.

Откашлявшись, произносит с иронией:

– Шутишь? Егор без тебя уезжать отказался.

– И не зря, – роюсь в своей сумке и достаю форменную майку в упаковке, протягиваю пацану.

– Это мне?

– Да, спина пустая, потом с фамилией замутим, если захочешь.

Он хватает подарок и кидается ко мне, крепко обнимая. Я смеюсь, треплю Егора по волосам. Хороший мальчишка.

Перевожу взгляд на Машу, она пялится на меня с непонятным выражением. Вижу, что сглатывает будто бы с трудом и отворачивается. Трет ладонью подбородок и говорит тихо:

– Поехали? Поздно уже.

– Погнали.

Достаю телефон, чтобы вызвать такси и, обняв Егора одной рукой, медленно иду к выходу с территории арены. Поглядываю на Гордееву, но она держится на расстоянии и на меня специально не смотрит. Варится в собственных мыслях.

Говорил, конечно, что мне плевать на ее парня, но на деле это не совсем так. Я же не совсем отбитый. Как терпеть то, что этот конченный при встрече ей язык в горло заталкивает? Как терпеть то, что я даже не знаю, что они делают, когда остаются наедине? Сколько времени они проводят вместе? И насколько все серьезно?

Когда подъезжает тачка, делаю вид, что собираюсь сесть вперед и просто придерживаю дверь для моих рыжиков. А потом тоже падаю на заднее сиденье рядом с Машей.

На ее ошарашенный взгляд отвечаю стандартной ухмылкой.

– В тесноте, да не в обиде, да, Лисий хвост?

Она шумно вздыхает и снова отворачивается. Смотрит на притихшего брата и в окно. Наверное, я всю жизнь копил терпение, чтобы потратить на эту девчонку. Достаю кейс с наушниками и вдеваю один из них Маше. Она вздрагивает, но не вынимает, а наоборот поправляет своей рукой, усаживая в ухе поудобнее.

Начало песни слушает, все так же глядя в другое окно. Строки «разбей мое сердце, стреляй в мою душу, сожги все наши чувства, я обезоружен» остаются проигнорированными. Но потом, услышав «это чувство не выразить словами, лишь поступками, только о тебе думаю сутками», Маша, не выдержав, поворачивается.

SODA LUV, Jahkarta – Обезоружен.

Смотрю на Гордееву без улыбки, взглядом подтверждая, что трек выбрал специально. Она снова накрывает ладонью свой подбородок, закусывает сразу обе губы.

Потом говорит:

– Хорошая песня.

– Скинуть тебе?

– М-м-м, давай.

– Дай телефон, – протягиваю ей ладонь.

– Зачем?

– Давай сюда.

Слушает она именно меня или привыкла в целом делать то, что ей говорят, но она достает смартфон. Быстро скачиваю новый мессенджер, проверяю, какие контакты там висят, ожидаемо никого.

– Что это? – спрашивает она, чуть подавшись ко мне ближе.

Сбиваюсь, глядя на веснушки на ее носике. Только прислонилась, а у меня за грудиной уже горячий мед бурлит. Нежная такая. Кошечка моя.

– Гордей?

Моргаю и перевожу дыхание. Произношу ровно:

– Мессенджер. Один из самых защищенных. Лишние данные не собирает, приватность на уровне. К тому же тут больше нет других контактов. Когда увидишь, что тебе кто-то написал, значит это сто процентов я. Больше некому.

Скидываю ей в чате ссылку на песню и демонстрирую единичку на иконке приложения. Улыбаюсь.

Маша явно с собой борется. А потом все же позволяет уголкам губ приподняться. Уже неплохо.

Она снова отворачивается, а у меня в голове гудит. Мы же разойдемся сейчас, и кто знает, когда еще так близко окажемся. Вдруг окончательно испугается?

Руки Гордеевой лежат у нее на коленях, и я аккуратно касаюсь ее локтя. Вздрагивает, но больше никак не реагирует. Веду пальцами по рукаву ее бомбера, дохожу до открытой кожи и дожидаюсь еще одной порции дрожи – нашей общей. Беру за мизинец и тяну вниз, выманивая ее руку. Ну же, давай, никто не увидит.

Не знаю, что за война у Гордеевой в голове разворачивается, но в конечном счете она сдается. Спрятав переплетенные пальцы на сиденье между нами, едем до самого ее дома, крепко держась за руки. И, возможно, это самый интимный контакт в моей жизни.

Провожать их иду, конечно, до самой квартиры, не обращая внимания на то, что Маша вяло пытается сопротивляться. Как будто больше для себя, чем для меня.

Открывает дверь их мама и прикладывает палец к губам. Потом показывает, чтобы заходили, и тихо интересуется:

– Как сходили?

– Офигительно! – выдает Егор на эмоциях, и, поймав взгляд матери, продолжает уже тише, – Просто супер, мам. Я в кольцо кидал. И у меня майка есть!

Посмеиваясь, снова ерошу пацану рыжие волосы, говорю шепотом:

– Доставил до дверей, как договаривались.

– Спасибо, Гордей.

Я ловлю за рукав Машу, которая намеревается зайти домой за братом. Так же тихо и максимально вежливо спрашиваю:

– Разрешите с Машей попрощаться? Всего на минуту, я ее не задержу.

Женщина внимательно изучает наши лица, уделяя большее внимание дочери. Потом кивает с легкой улыбкой:

– На минутку.

Тяну Гордееву на себя, вынуждая податься назад, и прикрываю дверь. Она складывает руки на груди и шипит:

– Это что еще было?

– Хотел попрощаться.

– До свидания, Наумов!

Тон неприятно колет, и я отгораживаюсь привычной наглой усмешкой. Склонив голову, замечаю:

– Ну у тебя и разгон. От молчаливой девочки до шипящей кошечки за секунду. Просто «быстрый прорыв».

– Что? – теряется Маша.

Пользуюсь заминкой и наклоняюсь к ней, говорю уже привычное:

– Поцелуешь?

Она молчит, смотрит на меня. Я подставляю щеку и указываю пальцем нужное место, на этот раз чуть ближе к губам. Жду, затаив дыхание. Решится? И так сегодня сто сорок своих правил нарушила, разве это так страшно?

Я даже не смотрю на нее, полностью передаю инициативу. Может сейчас хоть разораться снова про своего парня и домой уйти. Но Маша вдруг подается вперед, обхватывает меня ладонью за шею и крепко прижимается губами к моей коже, туда, куда я и просил.

А потом, задев мое лицо взметнувшимся рыжим хвостом, в считанные секунды скрывается в своей квартире.

И это победа.

Игру я еще не выиграл, но шансы определенно есть. Дед научил нас не сдаваться.

Домой иду сначала пешком, натянув на голову капюшон толстовки. Днем солнце греет уже по-весеннему, а вот вечерами все еще дубак такой, что уши ломит. Можно было бы проехаться на автобусе, но я пока бойкотирую этот вид транспорта. Звоню Ефиму и выясняю, что он тоже едет домой, а по мрачному голосу сразу становится понятно, что общение с Лелей сегодня снова не задалось. Но ничего, брату настойчивости тоже не занимать.

Так что в квартиру заходим почти друг за другом. Смотрим на мужские ботинки у порога и переглядываемся. Дедулин угрожал, что наведается к нам в гости, но не так же быстро, да и размер не его.

Дверь на кухню открывается, и мы слышим:

– Ань, ну пусть поторопится, я этот автобус вечно держать в автопарке не могу.

– Мы два раза приезжали, они до каждой запятой докапываются, Рус.

– В воскресенье товарищ мой с отпуска выходит, поможет. О, пацаны!

– Дядя Рустам, – кивает Ефим, – давно вас не было.

Мужчина виновато улыбается и разводит руками:

– Работа.

Скидываю кроссовки и бросаю сумку на пол. Сложив руки на груди, смотрю на папиного друга. Работа у него. На похоронах клялся, что вторым отцом нам станет, а по факту и крестным не особо получается.

Говорю:

– Привет.

Он пожимает нам руки и коротко обнимает обоих. Закусив губу, оглядывает нас с братом.

Говорит:

– Мужики выросли.

– А вы че приезжали-то? – спрашивает Ефим со смешком.

Мама тут же одергивает:

– Фим!

– Да нормально, Ань, – дядя Рустам делает успокаивающий жест рукой, а потом сует ладони в карманы, чуть мрачнеет лицом, – я так, поговорить хотел, узнать, как вы. И за камеры в автобусе потрещать.

– И че с камерами? – интересуюсь будто бы безразлично, но у самого все внутри холодеет.

– Должны изъять записи, но пока никак. Там, сами понимаете, они со своей стороны давят, мы со своей стараемся. Но автобус стоит, на маршрут не выпускают. Так что, Бог даст, скоро адвокату вашему видосы отдадут. Если он булки напряжет немного.

– Хороший у нас адвокат, – замечает мама хмуро.

– Хороший, базара нет.

– Угу, – улыбаюсь мрачно, – Наумовы только хреновые.

Брат касается меня плечом и поддерживает черную иронию в интонации:

– Хуже некуда. Обидели мальчиков. Поцарапали.

– Ну-ка ша! – рявкает мама и указывает рукой направление. – В комнату оба. Рус, ты заезжай попозже, у меня детки сегодня не в настроении.

Мы с Ефимом уходим в спальню и заваливаемся каждый на свою постель. Молчим, залипая в телефоны.

Потом Фим спрашивает:

– Алиска не дома, что ли?

– Работает же сегодня.

– Точно, – и, помолчав, он докидывает тихо, – тебе не кажется, что мама это его выражение себе после похорон забрала?

Я хмыкаю, отрывая взгляд от экрана смартфона:

– Ша? Да, стопудово. Когда папа так говорил, мы сразу затыкались, может, она решила, что оно волшебное?

– Оно, похоже, реально волшебное.

Смотрю на то, как дергаются брови брата, на секунду рисуя на его лице выражение страдания. А потом киваю, отворачиваюсь к стене и засыпаю.

На следующий день в школу мы не идем. Проснувшись в отвратительном настроении, я сначала очень медленно собираюсь, постоянно переругиваясь с Ефимом. Он, на волне своего мрачняка, охотно меня поддерживает. А когда приходит время выходить, я чувствую, как мой мозг снова сдает. Точнее сдает мое тело. А голова куражится, доводя меня до лютого бешенства и исступления. Кружу по прихожей, щелкая выключателем и бесконечно проворачивая замки в обе стороны. Разные числа пробую. Двадцать четыре? Тридцать четыре? Сто двадцать четыре?

Притихший брат просто сидит в коридоре и ждет. От того, что он наблюдает за моими метаниями, становится совсем паршиво.

Проходит минут двадцать, прежде чем я справляюсь с собой. Обстукиваю все долбанные углы вокруг и нахожу наконец то, что меня успокаивает. Тревога сбавляет обороты, и я не чувствую опасность так остро.

В лифте Фим спрашивает:

– Хуже стало?

Не отвечаю, только подавленно приподнимаю плечи. Сам же видит. Сделав шаг ко мне, брат обнимает, прижимая к себе крепко. Говорит мне в куртку:

– Все будет хорошо, Гордый.

– Я знаю.

– Нет, это я знаю. А ты просто доверься.

Прикрыв глаза, глубоко вздыхаю. Ефим отпускает меня и спрашивает весело:

– Че, может пораньше с Киричем встретимся?

– Предлагаешь прогулять?

– Ну да.

– Блин, Фим, – произношу с сомнением, – мы и так в жопе. Мама через пятнадцать минут названивать уже начнет.

– Не начнет, проведем карты через вертушку и свалим.

В школе Гордеева. Получается, мы с ней не увидимся? Может, сегодня и не надо? Я из дома выйти не мог, что, если сегодня в школьном туалете застряну, вот это будет номер. Просто цирковой с гимнастами, блин.

Вместо ответа набираю номер Овчинникова и говорю в трубку:

– Доброе утро, принцесса. Погнали тот жигуль посмотрим, если ты бабки еще не потратил.

Сидя на диване между Славой и Владом, я сама не очень понимаю, что именно тут делаю. Паршиво от всего. От того, как отвратительно я себя веду, что непозволительно разрешаю себе чувствовать, и от того, что вот уже битый час я пытаюсь вспомнить, почему вообще начала встречаться с Ковалевым.

Кинув на него быстрый взгляд, подтверждаю для самой себя – он очень симпатичный. Смешной, обаятельный, его вот-вот покажут по телеку, и это даже не в первый раз.

Слава меня заметил. И сделал так, чтобы увидели и другие. Разве так я должна с ним поступать?

Ковалев, будто читая мои мысли, наклоняется и целует в уголок губ, говорит на ухо:

– Я тебя люблю, малышка.

Растягиваю губы в улыбке и шепотом отвечаю:

– Я тебя тоже.

Перед глазами всплывает образ чертового Наумова. Перед которым мне теперь тоже стыдно. Кажется, и по отношению к нему я веду себя плохо.

Вздыхаю и перевожу взгляд на телевизор, где пока идет какой-то подкаст, который парни включили фоном. Они болтают, постоянно смеются, подкалывают друг друга. А я чувствую себя чужой. Так ждала, что Слава позовет меня в свою компанию, а теперь и рта не могу раскрыть. Наверное, это первый и последний раз, когда меня пригласили.

Украдкой проверяю телефон, но новых сообщений там нет. А если бы и были, что бы я сделала? Читала их прямо на этом диване, сидя рядом со своим парнем?

Гордея сегодня вообще не было в школе, а написать ему первой я так и не решилась. Наверное, я все себе придумала, и его симпатию тоже. Мне вообще нужно перестать о нем думать и постараться починить свои отношения.

Влад громогласно смеется шутке кого-то из парней, и от неожиданности я вздрагиваю. Слабо улыбаюсь и обвожу компанию взглядом. Чужие мне мальчишки. Не плохие, просто не мои.

Влад поднимает свою бутылку пива и, проверяя ее на свет, говорит:

– Я за пивом, кому принести?

Пересчитывает парней, а потом смотрит на меня, вопросительно приподняв брови. Отрицательно качаю головой.

– Уверена, Маш? – уточняет он.

– Малышка, – говорит Слава, понизив голос, – ты очень напряженная, давай выпьешь с нами немного?

Теряюсь из-за того, что разговор происходит при всех, и бормочу:

– Да я как-то не очень хочу.

– Владюх, принеси ей тоже пива, – бросает Ковалев другу.

– Будет сделано, командор.

– Маш, не зажимайся, все хорошо. Ты чего такая?

– Просто никого тут не знаю, – шепчу подавленно.

Влад возвращается, сгружает бутылки на низкий журнальный столик, и одну из них втискивает мне в руки. Несмело обхватываю холодное стекло ладонями, а Слава говорит мне:

– Маш, ты же со мной. Что плохого может случиться? Выпей немного.

И я подношу горлышко к губам.

Через какое-то время я и правда начинаю чувствовать себя более раскованной. Смеюсь открыто, смотрю на всех не так затравленно. И правда работает.

Потом начинается эфир открытого микрофона, в котором участвовал Слава. Мы слушаем несколько чужих монологов, и взрываемся аплодисментами, когда ведущий представляет Ковалева. Я так понимаю, что создателей шоу привлекает, что он школьник, ведь об этом в кадре говорят постоянно.

Смеемся на каждой шутке, аплодируем. Влад хохочет так громко и жестикулирует так ярко, что сбивает на пол бутылку. Матерится, поднимает ее и протирает пол салфетками.

Когда Слава на экране телевизора заканчивает выступление, жюри долго обсуждает, пропускать ли его дальше. А потом говорят, что следующий этап дают ему авансом и ждут от него более жизненных тем. Мол, хочется им послушать об обычной жизни подростка чуть больше.

Возмущаюсь этой неоднозначной реакции вместе со всеми, а Ковалев только посмеивается. Несколько следующих этапов уже отснято, и он, естественно, знает, пройдет ли дальше, но рассказывать нам не может по условиям договора с телеканалом.

Когда он встает и берет меня за руку, я даже не совсем понимаю, что происходит. Просто иду за ним.

Слава ведет меня в какую-то спальню и прикрывает за собой дверь. Я растерянно останавливаюсь посреди комнаты, а он подходит и целует меня. Сразу глубоко, как привык это делать. Механически отвечая ему, отслеживаю движения его рук – одна на шее, вторая на моей правой ягодице. Меня накрывает какой-то апатией. Все кажется серым и беспросветным. Я хочу быть хорошей девушкой, хорошей дочерью, хорошей ученицей. Но какую цену за это надо заплатить?

В следующий раз, когда включаю голову, понимаю, что Ковалев как-то незаметно уложил меня в чужую постель. Руки его на моем теле ничего не разжигают, никаких эмоций, я просто отмечаю их путешествие краем своего сознания. Но, когда он расстегивает пуговицу на моих джинсах, я привычно отстраняюсь.

Шепчу:

– Слав, не надо.

– Малышка, я тебя люблю, ну почему нельзя? Дай хотя бы потрогать.

Отталкиваю его руки, но боюсь показаться грубой, поэтому и он не считывает это как отказ. Пытается расстегнуть ширинку, а я думаю о том, как часто начинает биться мое сердце. Но уже из-за страха.

– Пожалуйста, Слава…

– Маш… – он шепчет мне в ухо, – я тебя так хочу…Давай ты?

– Что?

– Пожалуйста, потрогай хоть немного.

Смотрю на Славу через полуопущенные веки. Я не тупая и не настолько пьяная. Но до меня почему-то чрезвычайно медленно доходит. Замираю, как безвольная кукла, и чувствую только, как он берет мою ладонь и кладет туда, где я касаться бы не хотела.

– Малыш, ну помоги мне, пожалуйста. Знаешь, как это больно? Это ты виновата, возбудила меня.

Горячая волна стыда и вины накрывает с головой. Дышать еле могу. Знаю, что не хочу поддаваться, но не знаю, как отказать, просто не могу сказать «нет», не умею.

И Слава расстегивает свои джинсы, приспускает трусы и снова направляет мою ладонь. Дергаюсь и пугливо отстраняюсь, испытывая лишь отвращение. Но он не позволяет. Держит руку и все нашептывает что-то. Признается в любви, уговаривает, обвиняет и все по кругу. Зажмурившись, я думаю только о том, что мне хочется разрыдаться.

В себя прихожу только на улице. Понимаю, что навернула уже с десяток кругов вокруг детской площадки, и при том совершенно не понимаю, где она находится. Запускаю руки в волосы, а потом резко отдергиваю их. На моей правой ладони проклятье, как у Дамблдора. Она отсохнет и отвалится, я точно знаю. Ощупываю свою сумочку и бездумно перебираю содержимое. Все на месте. Достаю телефон и проверяю сообщения.

Ковалев Вячеслав

Малышка, мне все очень понравилось.

Ковалев Вячеслав

Но я думал, ты останешься, и я потом тебя провожу.

Ковалев Вячеслав

Но ты как-то резко сбежала. Точно все в порядке?

Гордеева Мария

Да, все хорошо. Я же говорила, мама попросила вернуться пораньше.

Ковалев Вячеслав

Маш, ты огонь. Мне с тобой очень хорошо.

Ковалев Вячеслав

И тебе больше ни с кем так хорошо не будет, как со мной.

Блокирую экран и сдержанно выдыхаю. Конечно, мама мне не писала. Я просто не выдержала этого позора. В сотый раз за последние десять минут обтираю руку об джинсы. Никогда не отмыться. Я навечно отмечена этим вечером.

Я наконец схожу со своей орбиты вокруг детских горок, и устремляюсь к дороге, в проем между домами.

Да хоть бы меня и сбили сейчас! Как бы хотелось, честное слово! Может, руку зажало бы между капотом и стеной, и ее пришлось бы ампутировать. Тогда зараза проклятья не распространилась бы дальше.

Вылетаю на газон у дороги и ошалело оглядываюсь, пытаясь сообразить, как далеко я от дома. Вдруг около меня тормозит битый жигуль с тонированными наглухо окнами. Вся внутренне сжавшись, тем не менее поднимаю подбородок повыше и бросаю на машину пренебрежительный взгляд. Собираюсь двинуть в противоположную сторону, как одно из стекол опускается. Чуть пригнувшись, с удивлением обнаруживаю там знакомые лица.

– Поздно гуляешь, Машу. Покатаемся?

– У вас нет прав, – проговариваю ошарашено.

Гордей тем временем нахально скалится, высовывая в окно татуированную руку:

– Сойдет право на свободу и личную неприкосновенность?

– Цитируешь конституцию?

– Бандиты знают законы лучше остальных, рыжик.

Тщательно скрывая робость, я закатываю глаза:

– Гордый, ты школьник, а не Джонни Диллинджер.

– Тогда бояться нечего. Садись.

Оглядываюсь с непонятной целью. Я знаю, что это мое спасение. Смотрю на свою ладонь, и мне чудится, что уродливое пятно со шрамом дергаются, как опухоль, которая не хочет, чтобы ее удалили.

И я открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.

В машине трое – братья Наумовы и блондин за рулем. Он оборачивается ко мне и задорно улыбается.

Говорит:

– Привет. Я Кирилл.

– Маша.

– Очень приятно, Маша.

– Кирич, – с кривой улыбкой тянет Гордей, – повернись к себе, сделай одолжение.

– А, это та самая? – смеется блондин. – Понял.

Отворачивается и наклоняется к рулю, через лобовое стекло изучая улицу.

Я бросаю взгляд на Гордого, который сидит рядом со мной. Ощущения ужасные. Перед ним мне гораздо более стыдно, чем перед Славой. Тру ладонь о джинсовую ткань на бедре и, откашлявшись, спрашиваю:

– У вас есть влажные салфетки?

– Испачкалась? – спрашивает Ефим с пассажирского и роется в поясной сумке.

Чтобы не разрыдаться, закусываю губу и пальцами тру подбородок. Потом киваю и отвечаю тихо:

– Испачкалась.

Фим заводит руку за подголовник и передает мне упаковку. Кирилл смеется, и я почему-то тоже улыбаюсь. Как-то задорно у него выходит, хочется сразу поддержать.

Он говорит:

– Конечно, как это наш чистюля и без салфеток.

– Заткнись.

– Педант, – улыбается Гордей, – ты сиденье антисептиком обработал перед тем, как садиться?

– Стебать друга за чистоту – очень по-взрослому, парни, – преувеличенно обиженно восклицает Ефим.

Я фыркаю и отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, какими влажными стали мои глаза. Головой можно думать что угодно, но сердцем я сейчас все понимаю отчетливо. В той компании, откуда я сбежала, мне места нет. Потому что мое место тут, в этих жигулях. Со странными татуированными парнями и незнакомым блондином, который сидит за рулем, хотя, очевидно, что никаких водительских прав у него нет и это противозаконно. Тем временем беру уже третью салфетку и тщательно натираю ладонь, вытираю каждый палец. Потом достаю еще одну и заворачиваю в нее те, что использовала. Оглядываюсь вокруг себя, думаю, куда можно их положить, и замечаю, как внимательно смотрит на меня Гордый. Застываю, принимая его взгляд, хоть и боюсь, что он доберется до моей головы и подсмотрит все, что я сегодня делала. Господи, почему я не отказалась? Я же могла?

Он забирает салфетки из моих рук и спрашивает:

– Все в порядке?

– Да. Просто… неудачный день, – отвечаю, гипнотизируя взглядом белый сверток в его руке.

Тогда Наумов открывает окно и выкидывает мусор прямо на улицу.

Сглотнув, смотрю ему в глаза и улыбаюсь:

– Так делать нельзя.

Он закатывает глаза, открывает дверь и выбирается из тачки. Подбирает салфетки и, повертев головой, идет к урне.

– Откуда у вас машина? – спрашиваю я, чувствуя, как грудная клетка потихоньку освобождается от давления.

– Купили.

– Вы не можете покупать машины, – замечаю серьезно, – вам семнадцать. Или сколько вам?

– Ты в очках? – спрашивает Кирилл, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Что? Нет.

– Говоришь так, как будто на тебе очки, – прыснув, сообщает он.

Не выдержав, смеюсь вместе с парнями.

– Над чем веселитесь? – спрашивает Гордей, усаживаясь на свое место.

– Да вот твоя Маша говорит, что мы не можем тачки покупать.

– Надо сказать это тому чуваку, который нам ее продал.

– Да-а, Рыжик… – растягивая буквы, произносит Гордый задумчиво, – выходит, что все-таки можем.

Оторопело смотрю на их беспечные улыбчивые лица, переводя взгляд с одного на другого.

Уточняю:

– А если полиция вас остановит?

– Ты быстро бегаешь? – весело спрашивает Фим.

Гордей хлопает себя ладонью по колену и громко смеется:

– Не, парни, тогда мне придется ее нести.

– Бег с утяжелителями?

– Дед будет доволен.

– Эй! – возмущаюсь притворно. – Откуда вы знаете, может, на адреналине я как рвану!

– Ага, Усейн Болт.

– Тогда ты Гордого понесешь, Маш.

Я снова смеюсь, откидывая волосы на спину. Смотрю на свою ладонь. Черная метка все еще там, но дышится мне уже легче.

– Ну че, покатаемся? – спрашивает Кирилл.

– Газуй, Кирич.

Ефим включает музыку и выкручивает звук на максимум. И мы резко трогаемся с места. Сначала я судорожно вцепляюсь в ручку над дверью, но Гордей берет меня за руку и наклоняется, чтобы перекричать музыку:

– Не бойся, Маш, Овчинникова дед за руль в шесть лет посадил. Права он еще не получил, но водит правда хорошо.

Я киваю, глядя ему в глаза. Отпускаю ручку над дверью, а ладонь Наумова, наоборот, обхватываю покрепче. Есть ощущение, что если мне нужно держаться, то за него.

На весь салон гремит музыка, басами отдаваясь в груди. Откинувшись на спинку сиденья, я прикрываю глаза.

МЕЗАМЕР – Навсегда

На строчках «белая ночь, большие города, я хочу запомнить твои черные волосы» слышу, как Гордей перекрикивает музыку, меняя текст, и читает так же хрипло:

– Я хочу запомнить твои рыжие волосы.

Смеюсь и открываю глаза.

Говорю:

– Песня вообще-то депрессивная.

– Согласен. Но это просто песня.

Наумов подносит к губам наши руки и целует мои костяшки. Снова попавшись в ловушку его взгляда, не могу отвести глаза. Он так смотрит… Наверное, именно так мужчина должен смотреть на женщину.

Улыбаюсь ему ласково. Хочется коснуться его лица, погладить по щеке, скользнуть на шею, зарыться пальцами в темно-русые волосы. Но моя левая рука занята, а правая все еще проклята.

Я открываю окно и подставляю лицо ветру. Мои рыжие пряди сбегают на улицу и вьются следом, заставляя меня чувствовать себя свободной и счастливой.

Мы долго катаемся по району, орем песни, заезжаем за бургерами и едим на парковке. Я сижу на капоте и смеюсь с набитым ртом над каждой шуткой пацанов. Они рассказывают мне кучу историй про баскетбол и свою команду, отыгрывая как комедийные актеры, изображают своего тренера и то, как он материт их на тренировках, а потом на игре надевает костюм и первые пятнадцать минут пытается держать себя в руках.

Потом я звоню маме и отпрашиваюсь погулять подольше. Гордей берет трубку и сам разговаривает с ней. Я не знаю, почему, но мама соглашается.

И тогда мы вчетвером едем на речку. Она в черте города и, прямо скажем, купаться в ней никому нельзя, тем более в такую погоду, но набережная очень красивая. А мы подъезжаем с той стороны, где можно спуститься к самой воде и людей вокруг не так много, потому что асфальтированная дорожка как раз в этом месте делает поворот.

Кирилл и Ефим остаются около машины, а Гордый тянет меня за руку и предлагает:

– Прогуляемся?

– Давай.

Он переплетает наши пальцы, и я думаю, что, наверное, это конец моих отношений со Славой. Я не хочу быть с ним вместе.

По отлогому спуску идем к воде и садимся на поваленное дерево друг напротив друга, расположив ноги с обеих его сторон. Солнце уже село, и вода красиво бликует светом фонарей с другого берега.

– Вам, спортсменам, разве можно курить? – спрашиваю, кивая в сторону жигуля, у которого парни остались с электронными сигаретами.

– Нельзя. Да мы больше балуемся, Машу. Подростковая глупость, что с нас взять.

– А вы правда купили машину?

– Думаешь, угнали?

Смущаюсь и отвожу взгляд:

– Нет.

– Купили, Лисий хвост. Чтобы приобрести тачку, права не нужны. Вообще ничего не нужно. По закону мы не обязаны ставить ее на учет на себя. Главное, чтобы были номера, да и все. ДКП подписываешь и свободен.

– ДКП?

– Договор купли-продажи. Не самая добросовестная сделка, но, как ни странно, законная. Ну, почти.

Киваю и разглядываю его серьезное лицо. Сейчас Гордей не выглядит хамоватым дураком и пошляком, как мне показалось в первый день в школе. Он просто живет как будто немного в другой плоскости. По другим правилам. Или совсем без правил, если уж на то пошло.

– Смотри, что у меня есть, – Наумов достает из кармана какой-то картонный прямоугольник.

Наконец разнимаю наши руки, чтобы рассмотреть, что он мне протягивает.

Читаю вслух:

– Набор переводных татуировок?

– Ты говорила, что хочешь себе маленькую. Можешь примерить.

Разглядывая упаковку, понимаю, что это набор из фраз и слов, написанных разным шрифтом.

Спрашиваю:

– Сделаешь со мной?

Он улыбается:

– Думаешь, на мне мало картинок? Если хочешь, сделаю. Только нам, кажется, понадобятся ножницы.

Я роюсь в сумочке и достаю маленький маникюрный набор, от чего Гордый громко смеется.

Качает головой:

– Если бы ты оказалась на необитаемом острове, точно бы не пропала.

Я вчитываюсь в инструкцию, потом аккуратно вырезаю первую фразу, прикладываю к запястью и говорю:

– Нужно намочить.

Наумов открывает свою маленькую бутылку воды, выливает себе на руку и приглаживает мокрыми пальцами кусочек картона. Потом прижимает на пару секунд, глядя мне в глаза.

Дышу с трудом. Все тело волнуется, рассыпается, плывет. Там, где он меня касается, кожа горит.

Облизываю пересохшие губы и шепчу:

– Наверное, пора.

– Уже давно пора, Гордеева, – произносит он со смешком, имея в виду что-то другое, но все же убирает руку.

Я снимаю мокрую бумагу и любуюсь буквами на запястье.

– Что там?

Поворачиваю к нему надпись, которая говорит «держи меня».

Долгий взгляд в глаза. Гордый тоже облизывает губы и сообщает:

– Теперь я.

Вчитывается в те фразы, что остались. Они написаны задом наперед, поэтому он хмурится. Наконец выбирает и переносит на свою руку.

– Покажи, – прошу едва слышно.

Наумов демонстрирует свою кисть, где выше большого пальца теперь написано «с первого взгляда».

– Я хочу еще, – говорю твердо, чувствуя странное волнение.

– Я же говорил, остановиться сложно.

И мы начинаем клеить на себя татуировки как попало, особо не выбирая места, просто лепим на руки и на лицо, каждый раз показывая друг другу новый текст.

Когда снова приходит моя очередь, я вырезаю слово и прикладываю к своей нижней губе. Сама смачиваю водой и, немного погодя, убираю бумагу, оставляя четкий и ужасающе смелый призыв – «целуй».

Гордей читает, медленно моргает и поднимает взгляд к моим глазам. Не верит, что я делаю это специально. Снова спускается к губам и возвращается обратно. Вижу, как часто раздувается его грудная клетка.

И я киваю ему. В то же мгновение Наумов подается вперед и выполняет мою немую просьбу – прижимается своими губами к моим. Так ужасающе нежно, что я разлетаюсь на осколки.

Кажется, в этот момент Гордей ворует не только мое дыхание, но и мою душу. Касается так трепетно и медленно, что я в этой ласке тону с головой. Меня никто никогда так не целовал. Он обхватывает мое лицо ладонями и мягко прихватывает губы. А потом, вдруг отстранившись, смотрит на меня пытливо, будто что-то проверяет.

Спрашивает:

– Все хорошо?

Не отвечая, я сама тянусь к нему обратно. Снова целуемся, и я двигаюсь чуть ближе, одной рукой касаясь его шеи, а вторую кладу на колено. На дрожь срываюсь от того, как это приятно, от того, как каждое движение заставляет меня голову терять.

Когда чувствую, что Наумов аккуратно скользит по моей губе языком, на мгновение пугаюсь того, что мне не понравится. Так же как со Славой. Но эта мысль тает так же стремительно, как и возникла. Просто уносится прочь с каким-то случайным порывом ветра. Потому что это оказывается так волнительно и сладко!

Не сдержав тихого стона, отвечаю ему.

Пробуем друг друга, изучаем, наслаждаемся. Я горю. Тело плавится, но если это мои последние секунды, пусть они пройдут именно так.

Гордый отстраняется и поначалу я не понимаю, почему. Он достает телефон из кармана и, показывая мне, произносит охрипшим голосом:

– Будильник сработал. Пора домой.

– Нет, – вдруг выпаливаю я.

– Я твоей маме обещал, Рыжик.

На что я просто молча подаюсь вперед и утыкаюсь носом ему в шею. Не хочу уходить! Наумов обнимает и тихо смеется. Гладит меня по волосам, прижимает к себе.

Я дышу его кожей, зажмурившись.

Это лучший момент за всю мою жизнь.

Беру Машу за плечи и отодвигаю от себя, хоть это последнее, что мне хотелось бы сейчас делать. Заглядываю ей в глаза и спрашиваю:

– Ответишь мне на вопрос?

Она опускает глаза и поджимает губы. Знаю, что разрушаю магию момента собственными руками, но я не позволю эмоциям украсть то, что принадлежит мне по праву.

– Какой? – отзывается едва слышно.

– Ты рассталась со своим парнем?

Гордеева тяжело вздыхает и отрицательно качает головой. На меня не смотрит. Стараясь игнорировать вспышки белого гнева в глазах, произношу с мягкой укоризной:

– Маш.

Она вдруг вскидывается, обеими руками опирается о мои бедра и подается вперед. Смотрит на меня влажными глазами и тараторит:

– Я расстанусь. Правда. Я знаю, что это все ужасно, так делать нельзя! И даже не просто как факт, а по отношению к тебе.

– Маш, – пытаюсь ее затормозить.

– Я расстанусь, – заверяет горячо и твердо.

– Когда?

Я не хочу ее прижать, спрашиваю скорее для себя, это мне нужна конкретика, я больше не готов ее ни с кем делить. А сам жадно разглядываю калейдоскоп новых эмоций в ее глазах. Она на себя не похожа. Или, скорее, впервые выглядит действительно как настоящая Маша Гордеева, без лишней мишуры. И это чертовски привлекательное зрелище. То, во что я влюбился.

Что-то прикидывая в уме, Рыжик сообщает уже не так уверенно:

– Завтра.

– Я тебя не заставляю, Маш.

– Знаю. Я сама хочу. Просто надо лично, не по переписке же.

Я киваю. Смотрю в ее зеленые глаза, которые даже в свете далеких фонарей выглядят яркими. Изучаю носик, не стандартный точеный, а кругленький, и от того еще более очаровательный. Мягкие губы, ямочку на подбородке. Я сдохну, если кто-то ее хоть раз коснется.

И потому выдаю неожиданно резко и сипло:

– Напиши ему сейчас.

– Что?

– Что вам надо поговорить. Хотя бы это.

К моему удивлению, Гордеева что-то строчит в своем телефоне, а потом демонстрирует экран мне. Читаю «Слав, завтра нужно будет поговорить насчет наших отношений, хорошо? В 12». Ползу взглядом выше, но она убирает телефон. А мне и пары слов достаточно, чтобы грудную клетку надвое разломало.

Застываю, пытаясь справиться с эмоциями, а Маша тянется ко мне, неловко, но очень нежно тычется своими губами в мои.

На автомате целую. Ее невозможно не целовать. Не знаю, как так долго держался.

Язык ее кажется острым и каким-то юрким. То ласкает, то дразнит меня. Почти пропадаю в этой манипуляции, но все же отстраняюсь, чтобы сообщить:

– Пора ехать домой, мой грустный Рыжик.

Гордеева кивает, а взгляд ее кажется каким-то сосредоточенным и затуманенным одновременно, будто она глубоко внутри себя путешествует.

Решаю уточнить:

– Ты ведь моя? Лисий хвост… Маш?

– Да, – шепчет неуверенно, а потом сообщает уже тверже, – да.

– Тогда и я твой. Идем?

Она снова вздыхает, и я беру управление на себя. Поднимаюсь с поваленного дерева, разминаю ноги, а потом предлагаю ей раскрытую ладонь. Гордеева тут же хватается за мою руку.

Пока идем вверх по склону, я решаюсь на еще один неудобный вопрос:

– Ты пила сегодня?

– М-м-м, что?

– Джинни, не виляй.

– Немного. А что? – она останавливается и, обгоняя меня, разворачивается ко мне лицом.

Мы на разном уровне, так что мне приходится даже чуть задрать голову. Ощущение непривычное. Я хмыкаю.

Говорю спокойно:

– Хочу знать, ты разрешила себя поцеловать, потому что хотела или потому что выпила?

– Ты же бандит, Гордый. Разве непонятно, что я уже протрезвела?

Я смотрю на ее губы, где до сих пор горит для меня зеленый свет. Там написано «целуй», и это самое потрясающее, что я когда-либо видел от девушки.

Тянусь к ней, и Маша торопливо склоняется, чтобы наши губы соединились. Бам. Это взрыв сверхновой звезды. Это заклятие, которое начинает работать иначе только благодаря силе эмоций. Как Авада Кедавра, которое убивает своего хозяина.

А когда решаюсь снова коснуться ее языком, меня на атомы разбирает. Клянусь, молния пронзает меня от макушки до копчика, и весь организм распадается на бестолковые кусочки, которые вопят от восторга.

Целуемся, и Гордеева прижимается ко мне изо всех сил. Держу ее в своих руках максимально бережно, хоть мне и хочется вплавить стройное мягкое тело в себя.

Отрываясь от ее губ, шепчу:

– Ты провоцируешь.

– Я не специально, – мотает головой, – просто делаю, что хочется.

Из последних сил держусь и бормочу ей:

– Маш. Кошечка моя, домой пора.

– Кошечка? – спрашивает Гордеева.

– Кошечка, – подтверждаю и кусаю ее за нижнюю губу.

Она вскрикивает и отстраняется, смеясь. Говорит ласково:

– Ты все-таки бармалей.

– Твой бармалей, Маш.

– Мой. Мой, – подтверждает она и кончиками пальцев рисует у меня на щеках какие-то узоры.

Потом смещает руки, отталкивается от моей груди и говорит игриво:

– Ладно, Гордый, идем. Кошке надо на лежанку, хоть она и хочет немного погулять.

Маша стартует вверх по склону, а я преувеличенно громко рычу и бегу за ней. Когда хватаю за запястье и заставляю развернуться, со смехом выдаю:

– Дурочка. Давай татуировку с губы сотрем.

– Ой, – она округляет глаза и указательным пальцем закрывает временную картинку, – я забыла.

Наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Зато я запомнил. Будто твои губы навсегда отмечены этим словом. Только для меня.

– Только для тебя, – отзывается она.

– Расстанешься, Маш?

– Да, конечно. Завтра.

Целую в лоб и беру за руку. Иду вперед и снова веду ее за собой. Ощущение удивительно органичное. Наконец-то все запутанные нити моей дурацкой жизни сошлись в правильном месте.

– Гордей, – зовет Маша тихо.

Обернувшись, засекаю странный взгляд. Немного испуганный, но с долей вызова.

– Да?

– Мне кажется, я в тебя влюбилась.

Меня тянет счастливо рассмеяться, но я удерживаю серьезное выражение лица и отвечаю ей в тон:

– Тебя что-то в этом смущает?

– Я тебя не знаю.

Снова останавливаюсь и подтягиваю Гордееву чуть ближе к себе. Аккуратно убираю рыжие волосы за спину и кладу руки ей на плечи. Заглянув в глаза, убеждаюсь, что для нее это действительно важно.

Говорю:

– Знаешь, что есть много разных исследований, и по многим из них считается, что женщина может влюбиться всего за десять секунд?

– Не маловато?

– Мужчины справляются быстрее, – улыбаюсь, – кто-то говорит, что за семь, а другие – что за доли секунды. Не замечала, что почти всегда по первому взгляду на человека становится ясно, привлекает ли он тебя?

Отводит взгляд и отвечает хмуро:

– Не замечала.

Обхватив недовольную мордашку ладонями, заставляю ее посмотреть на меня:

– А когда мы встретились? Разве не сразу поняла?

Медленно и мелко кивает, а я обнимаю ее. Крепко прижав к себе, целую в волосы.

– Ты в это веришь? – спрашивает глухо.

– Во что именно?

– В эти секунды.

Улыбаюсь и бормочу ей в затылок:

– Я верю в двадцать четыре секунды.

– А это что такое?

Мы снова идем к машине, взявшись за руки, и я поясняю:

– Видела таймер на игре? На большом кубе над кольцом. Когда начинается атака, у тебя есть двадцать четыре секунды, чтобы ее завершить. За это время мяч должен успеть коснуться кольца или щита.

– А если не успеваешь?

Развожу руками:

– Ну, тогда все пропало.

– Прикалываешься надо мной?

– Разве что чуть-чуть. Иди сюда, сотрем мое любимое слово.

Выливая остатки воды из бутылки, я стираю переводную татуировку у Маши с губ. Целую ее в переносицу и киваю в сторону машины:

– Теперь нам абсолютно точно пора. Не хочу подвести твою маму.

– Чтобы она решила, что тебе можно доверять? – Гордеева смотрит хитро.

– Разумеется. Не хочу портить отношения с будущей тещей.

– Наумов, ты придурочный?

Вместо ответа я громко смеюсь, перехватив удивленный взгляд. Она сегодня куда более смелая, чем обычно, но некоторые вещи все еще ее коробят. Ничего, я надеюсь, когда пройдет время, Гордеева вылезет из своего бронебойного панциря.

Когда возвращаемся к тачке, парни ничего не говорят. Мы, может быть, не всегда хорошо поступаем с точки зрения закона, но с моральными ориентирами у нас, слава богу, все в порядке. Всегда старались поступать правильно. Ну, по крайней мере так, как мы это видим.

Поэтому сейчас парням не приходит в голову стебать нас за долгое отсутствие или припухшие от поцелуев губы. Я всем дал понять, что отношусь к Маше серьезно, и мои близкие это принимают.

Рассаживаемся на свои места, и Кирилл спрашивает:

– Везем Машу домой?

– Так точно, – отвечаю и тут же улыбаюсь от того, как доверчиво она склоняет голову мне на грудь.

Овчинников плавно, насколько это возможно на древних жигулях, трогается с места, а Ефим прибавляет громкость музыки до трескота в динамиках, чтобы на всю машину разнеслось «Тонировка в хлам, кто это там? Черные катки, факи мусорам».

Кэмбл – Кто это там?

Маша поднимает на меня сияющий взгляд и, дотянувшись до уха, произносит ласково:

– Такой ты все-таки бандит, Гордей.

– Я школьник, а не Джонни Диллинджер, – отвечаю, припомнив ее фразу, брошенную этим же вечером.

– Как думаешь, это ты меня испортишь? Или я тебя исправлю?

Хмыкаю и оставляю вопрос без ответа, только крепче обнимаю свою рыжую бестию. Глядя через тонированное стекло на потемневшие улицы района, я думаю о том, что вместе мы сможем стать лучше.

Чуть позже я провожаю Гордееву до квартиры, минута в минуту к назначенному времени. Открывает на этот раз ее отец.

– Здравствуйте, Юрий Борисович, – произношу бодро, – возвращаю вам дочь.

Он хмыкает:

– Гордей Наумов. Удивительная пунктуальность.

Пожимаю плечами и склоняю голову на бок. Всем своим видом пытаюсь продемонстрировать, что иного от меня ожидать глупо. Интересно, как скоро он узнает, что я под следствием? И что тогда скажет?

– Привет, пап. Не спишь еще?

– Зачитался. По пятницам можно себе позволить, верно?

Мы с Гордеевой переглядываемся, сдерживая улыбки. Мы в эту пятницу тоже кое-что себе позволили.

– Как у вас с учебой?

– Пап!

Сжимаю ладонь Маши покрепче и говорю:

– Все замечательно.

– Получится физкультуру исправить?

– Сделаем все возможное. Как раз завтра идем на тренировку в тренажерный зал.

– Да? – смотрит на меня Рыжик, а потом поворачивается к отцу, – Да. Кстати, во сколько?

– К часу.

Безмятежно улыбаюсь и игнорирую смятение, с которым Маша снова глядит на меня. В двенадцать она встречается со своим недопарнем. Двадцати минут на разговор им хватит. Я бы, конечно, выделил секунд тридцать. Как раз достаточно, чтобы сказать «мы расстаемся, пока». И даже на сочувствующий взгляд еще время останется.

Обнимаю Гордееву за плечо и прижимаюсь губами к виску. В губы целовать при ее отце, конечно, не решаюсь. Если честно, от него разит какой-то жесткостью вперемешку с безысходностью, даже я внутренне робею. Надо будет потом узнать, кем он работает. Может, как наш отец, в органах?

Протягиваю ему ладонь для рукопожатия, и несколько секунд он изучает ее, как что-то неведомое. Будто не знает, что этот жест означает. Потом все-таки жмет мне руку, и я ухожу.

–.. .– -… .. .-. .– .–

На ходу пишу Гордеевой в нашем мессенджере.

Гордей Гордеевой

С тобой завтра сходить?

Лисий хвост

Гордый, мне же не пять лет))

Гордей Гордеевой

Он не вызывает у меня доверия

Лисий хвост

Я позвоню сразу, как закончу, хорошо? Уверена, все будет в порядке

Убираю телефон в карман бомбера и выхожу из подъезда. Маша все делает на «отлично» и от других, кажется, ожидает того же. Только это не так. И кармы никакой нет. Иногда плохие вещи случаются с хорошими людьми, и жизнь это допускает. Только вот я не буду.

Залезаю на заднее сиденье и говорю парням:

– Ну что, погнали?

– Куда изволите ехать? – интересуется Кирич, выруливая со двора.

Ефим машет рукой куда-то в лобовое и произносит с иронией:

– Давай просто покатаемся, шеф.

– Бесцельно?

– Бесцельно, – подтверждаю, высовываясь между двух передних сидений.

– Обожаю, – ухмыляется Овчинников.

– Когда права получишь, поедем на море.

– Когда права получу, поедем хотя бы в центр.

– А что, ты пока еще не настолько охамел? – со смешком интересуется Ефим.

Кирилл почему-то не отвечает. Закусив губу, смотрит в боковое зеркало, потом на дорогу. Покрепче сжимает руль.

Я оборачиваюсь и вижу за нами бело-синюю служебную машину.

Говорю:

– Может, не за нами?

– Кто? – вскидывается брат и тоже начинает крутиться. – Твою ма-а-ать…

– Может, и не за нами, – бормочет Овчинников, – только у нас тонировка по кругу, думаешь, не захотят тормознуть?

И отвечают нам долбаная крякалка и врубившаяся мигалка.

– Две наши лучшие подружки, – весело провозглашаю на весь салон, – эсгэуха и люстра. Топи, Кирич. Сейчас побегаем.

– Давай сюда, – указываю нужный поворот, – камера должна быть вон на том доме.

– Точно?

– Нет, блин, не точно, – вяло огрызаюсь, – лицом просто не свети.

– Мой телефон? – спрашивает Овчинников.

– У меня, – отвечает коротко Ефим.

Оглядываю салон в последний раз, чтобы убедиться, что мы все забрали. В этот жигуль мы вряд ли когда-то еще попадем.

– Встречаемся у нас дома.

– Добро.

Когда Кирилл тормозит на подъезде во двор, мы синхронно открываем двери и выскакиваем из машины. Тут же стартуем в разные стороны.

Конечно, было бы проще, если бы я тренил в обычном режиме, но все равно бегу на пределе своих возможностей. Да и прошло не так много времени с тех пор, как Дед меня отстранил. Готов поспорить, наши доблестные служители закона не в такой хорошей форме.

Бегу дворами, на всякий случай выбирая самые затемненные стороны. Голову опускаю ниже, капюшон толстовки натягиваю на лицо. Довольно быстро понимаю, что за мной никого, но какое-то время все равно кружу по району. Успокаиваю дыхание и спятивший от адреналина пульс.

Потом наконец прихожу к нашему дому. Скидываю капюшон и медленным шагом с торца иду к подъезду. Вокруг никого. Воздух холодный, но отчетливо пахнет весной, и я улыбаюсь. Это был потрясающий вечер, и эта небольшая пробежка не только его не испортила, а, кажется, даже улучшила. Самая удивительная девушка в мире выбрала меня. Дурака, хулигана и дебошира. Разве это не счастье?

Я набираю код и поднимаюсь на свой этаж. А когда выхожу из лифта, слышу безудержный ржач.

– Мы думали, тебя приняли!

– Гордый, ты без тренировок забыл, как бегать?!

Смеюсь вместе с парнями и отбиваю им пятеры:

– Придурки. Че домой не зашли?

– За тебя переживали, бедненького.

– Да сами только поднялись.

Киваю в сторону квартиры и первый начинаю идти по коридору, интересуясь:

– Вы как? Они вообще из машины не рыпнулись, что ли?

– Один за мной точно бежал.

– Да, – хмыкает Ефим, – второй за мной втопил, но что-то быстро сдался.

– А, мне повезло, значит.

– Блин, жигу жалко! – ноет Овчинников.

– Самый дорогой прикол в твоей жизни.

Я ржу:

– На день рождения тебе новую тачку подарим.

А когда поворачиваю за угол к нашей квартире, вдруг натыкаюсь на сестру. Останавливаюсь как вкопанный, и на меня сзади наваливаются парни. Матерятся и запинаются, а потом тоже видят Алису. Она стоит, скрестив руки на груди, а рядом сидит Босс. Оба смотрят на нас с мрачным осуждением. Сестра расцепляет руки, перебирает поводок, глядя на свои пальцы. Потом снова на нас. Молчим все впятером, включая собаку.

Наконец Алиса сдавленным от гнева голоса спрашивает:

– Вы совсем без мозгов?

– Лис, – примирительно начинает Ефим.

– Нет! – она делает шаг и толкает брата в плечо. – Даже рот не открывайте! Господи, уму не постижимо! Вам нужно всего лишь держаться подальше от неприятностей, хотя бы несколько долбаных месяцев!

Я подавленно молчу. Это не первый раз, когда сестра устраивает нам выволочку, но раньше я никогда не видел ее настолько разозленной. Она часто забирала нас из отделения полиции, ходила в школу на разговор с учителями, но всегда старалась оставаться для нас сестрой, а не мамой. Возможно, поэтому никогда не стремилась вправить нам мозги, просто поддерживала.

Она тем временем продолжает:

– …но нет! Вот они, три феерических дебила! У одного уголовка, у другого – «хулиганка», третий по какому-то неведомому стечению обстоятельств просто свидетель! И что они решают выдумать?! Купить очередной убитый жигуль и бегать от полиции по району!

Она размахивается и хлестким ударом стегает металлический электрощиток собачьим поводком. Звук удара разносится по коридору, и Алиса замолкает, тяжело дыша.

Дерганными движениями достает из кармана ключи и открывает замок, едва справляясь с дрожью в руках.

Тут же на пороге запускает связку ключей в шкаф, скидывает кроссовки. На шум выходит мама и интересуется:

– Что за вопли?

Сестра оборачивается и обводит нас болезненным взглядом.

Говорит:

– Ничего, мам. Поругались. Собаку помойте!

И она с поразительной скоростью скрывается в своей комнате. Мы же с парнями остаемся обтекать.

– Босс, домой, – говорит мама и, отстегивая поводок, сообщает ему доверительным шепотом, – пойдем-ка помоемся, дорогой, мы явно лишние на этом празднике жизни.

– Что? – переспрашиваю, опешив.

Слава сжимает побелевшие губы и смотрит на меня с нескрываемой злостью. Откидывается спиной на лавочку в небольшом сквере, где мы с ним сидим. Руки скрещены на груди, и я вижу, как они поднимаются вместе с его грудью на очередном вдохе.

– Я сказал, нет, – повторяет Ковалев твердо.

– Слав… я не понимаю. Я сказала, что нам нужно расстаться.

– А я говорю, что мы не будем расставаться. Я тебя люблю, а ты любишь меня. Разве нет? Ты же сама мне говорила.

Тяжело вздыхаю и нервно переплетаю пальцы. Такого сценария разговора я, признаться честно, не ожидала. Провожаю взглядом женщину с коляской и отвечаю тихо:

– Больше не люблю.

О том, что, кажется, не любила и раньше, решаю умолчать. Иногда это становится понятно только в сравнении.

Слава вскакивает на ноги и останавливается напротив меня. Неприятный нервозный холодок ползет по коже, хотя день сегодня по-весеннему теплый. Но когда Ковалев смотрит на меня вот так сверху вниз, становится немного страшно.

– Ты кого-то нашла? – спрашивает он.

Облизываю губы и стреляю глазами в сторону. Не хочу говорить ему правду. Не просто потому что боюсь ответственности за свои поступки, а потому что это кажется мне небезопасным.

Хмурюсь:

– Я не понимаю, при чем тут это.

– Дурочку из себя не строй. Есть у тебя кто-то?

Слава только смотрит, но у меня ощущение, что физически меня держит, не позволяя отвести глаза.

Собираю остатки мужества и говорю:

– Мне жаль, что так получилось. Я ухожу не к кому-то, а ухожу от тебя. Потому что у меня нет больше чувств.

Но Ковалев словно не слышит. Вглядывается в меня и ухмыляется:

– Новенький? На баскетболиста клюнула?

– Слав, мне… не очень нравится твой тон. Я не понимаю, что за допрос.

– Ты мне поэтому отказала вчера? Не целка уже?

Вспыхнув от возмущения вперемешку со жгучим смущением, я упираюсь ладонями ему в бедра и отталкиваю от себя. Тоже поднимаюсь на ноги, чтобы у нас не было такой разницы в росте. Отхожу от скамейки так, чтобы встать на асфальтированной дорожке, это дает хотя бы небольшое ощущение защищенности. Как будто я могу сбежать. Да, конечно, нужно было тренироваться. Если мне действительно придется бежать, Слава догонит меня через две секунды.

– Если не заметил, я тебе не отказала, – говорю с внезапной яростью, – и зря, потому что я не хотела. Нельзя заставлять девушку делать то, что она не хочет!

Ковалев смеется громко, кажется, так ужасающе громко, что малыш в коляске той женщины мог бы проснуться.

Говорит издевательски:

– Кто тебя заставлял? Совсем с ума сошла? Сама в трусы мне полезла. Баскетболист тебя натренировал?

– Заткнись! – шиплю, толкая его в грудь. – Что ты несешь? Ты мне противен, ясно?!

– Бесишься, но не отрицаешь, – замечает с удовлетворением.

– Между нами все кончено, Слав.

Он смотрит на меня молча с застывшей на губах усмешкой. Потом отворачивается, отходит на пару шагов. Я почему-то жду, что он извинится. Что вот сейчас поймет: на эмоциях просто наговорил лишнего. Но он размахивается и с силой пинает стоящую рядом урну. Жалобно скрипнув, та раскачивается из стороны в сторону.

А Ковалев подходит ко мне и проговаривает очень тихо:

– Хочешь свалить, пожалуйста. Никто не держит. У меня таких, как ты – вся личка забита. Тебя никто и никогда так любить больше не будет. Кому ты нужна, порченная?

Сжимаюсь не только внутренне, но и физически съеживаюсь. Смотрю на него растерянно. Злость, которая так мне помогала, куда-то схлынула, уступив место унижению и банальным слезам, которые, я чувствую, вот-вот польются из глаз.

– Девушка, у вас все в порядке? – раздается за моей спиной.

Обернувшись, вижу ту молодую мамочку. Смотрит на меня с искренним участием. Ощущаю, как по щекам бегут горячие дорожки влаги, и отрицательно качаю головой. Женщина кидает взгляд на Славу и спустя мгновение решительно берет меня за рукав бомбера.

Послушно иду за ней, когда Ковалев припечатывает мне на прощание:

– Удачи, шлюшка!

– Вот же придурок! – рявкает на него девушка, и получает в ответ поток нецензурной брани, с единственным печатным словом «иди».

Ускоряясь, она толкает перед собой коляску и продолжает тянуть меня за рукав. Несколько раз оборачивается, чтобы удостовериться, что мой бывший парень за нами не идет. Спустя пару минут выруливает на более широкую дорожку, где мы уже не одни. Критически оглядывает меня и говорит:

– Трясешься вся. Меня Ника зовут. Воды хочешь?

Отрицательно качаю головой, вытирая щеки от слез. А потом, передумав, киваю.

Ника снова нервно оглядывается и достает из большой сумки, которая висит на ручке коляски, маленькую бутылку воды.

– Это детская, – говорю охрипшим голосом, замечая этикетку.

Со стороны может показаться, что я просто констатирую факт, но на самом деле имею в виду, что не хочу забирать воду у ее ребенка.

– Бери, у меня еще есть, – она отмахивается, – вечно полдома с собой на прогулку собираю.

Пью и чувствую, как начинает дрожать подбородок. А когда достаю из кармана вибрирующий телефон и вижу на экране надпись «Гордей Гордеевой», глаза снова наполняются слезами.

– Это он? – спрашивает Ника.

– Нет. Это… – запинаюсь, не зная как продолжить, – это не он. Это другой.

Невесело хмыкаю, сжимая в руке смартфон. Даже звучит плохо. Теперь, наверное, Нике станет понятно, за что мне прилетело.

– Я надеюсь, он не такой конченый? – спрашивает она вдруг.

– Что? Нет. Эм-м. Он хороший, правда.

– Попросишь тебя встретить? Мне так было бы спокойнее.

Закусив губу, киваю и наконец принимаю звонок.

– Маш, все в порядке? – слышу обеспокоенный голос.

Теперь мне кажется, что я не так уж хорошо разбираюсь в людях. Но на этот раз хочется верить своим ощущениям. Я чувствую, что Гордей правда переживает за меня. Хоть убейте, но слышу это в интонации.

– М-м-м, – тяну, пытаясь справиться с эмоциями и не зарыдать в трубку, – все… нормально.

Он замолкает, и мне чудится, что я вижу, как Наумов сжимает зубы, и желваки проступают под его кожей.

– Где ты? – спрашивает через паузу.

Делаю глубокий вдох, надеясь, что спазм, схвативший горло, отступит и позволит мне ответить на вопрос.

– В сквере у школы.

– Я буду через пятнадцать минут, подожди меня у фонтана.

Зачем-то киваю, как будто он может меня видеть.

Потом подтверждаю тихо:

– Хорошо.

И Гордей отключается.

– Встретит меня у фонтана, – поясняю Нике смущенно.

– Пойдем, я все равно гуляю.

– Нет, не нужно, вы и так уже много времени на меня потратили…

– Как тебя зовут? – спрашивает девушка, сначала заглянув в коляску.

– Маша.

– Маш, у меня дочка, и я очень надеюсь, что ее когда-нибудь смогут проводить до фонтана. Ведь это не так сложно, верно?

Помедлив, киваю. И мы вместе неторопливо идем по аллее. Я прижимаю к груди маленькую бутылку воды, исподтишка разглядывая девушку. Она, кажется, это замечает, но как будто позволяет приглядеться к себе.

У фонтана присаживаемся на лавочку. Он еще не работает, его включают ближе к лету, но даже спящим он исправно служит ориентиром для встреч.

– Ты извини, что я так, – Ника машет рукой в воздухе, – влетела. Просто у меня бывали не самые простые ситуации, но себя обычно не так жалеешь. А вот когда Инга родилась, я вдруг испугалась, что ей в жизни попадется кто-то…

– Не очень хороший?

– Мягко говоря, – она кивает и улыбается, – у меня есть детское печенье, хочешь?

У этой девушки настолько заразительная улыбка, что я отвечаю тем же. Говорю:

– Давайте.

Мы болтаем о какой-то ерунде. Ника рассказывает мне про дочку, шутит, демонстрируя объем сумки, которую взяла с собой. Я смеюсь искренне, и истерика отступает.

Когда слышу за спиной, как Гордей зовет меня, сердце не то что подпрыгивает. Оно как будто вообще вылетает из грудной клетки наружу. Наверное, затем, чтобы увидеть Наумова даже раньше меня. Я подрываюсь на ноги, перескакиваю через лавку и влетаю к нему в объятия.

Я очень боюсь снова обмануться. Но всей душой верю, что к Гордею стоит вот так бежать.

– Маша, – бормочет он мне в макушку, – Машенька, ну ты чего? Все хорошо? Испугалась?

– Все в порядке. Я тебя ждала просто.

Наумов берет меня за плечи и отстраняет от себя:

– Как все прошло?

Смотрю в его карие глаза и вдруг думаю о том, что у Гордея очень красивые ресницы. Эта мысль помогает мне не зарыдать. Я улыбаюсь и выдыхаю:

– Нормально.

Снова тычусь носом ему в грудь, с облегчением принимая объятия. А потом резко вскидываю голову, вспомнив о моей спасительнице.

– Это Ника, – веду рукой в сторону коляски и добавляю, – и ее малышка, Инга.

– Здравствуйте, – Гордей, конечно, всегда остается джентльменом.

Но я чувствую, как напрягается. Смотрит на девушку с прищуром, прижимает меня к себе чуть крепче. А я сразу чувствую себя лучше. Странно, что простой контакт с Наумовым действует на меня вот так.

– Здравствуй, – Ника смотрит на нас с улыбкой.

Взгляд ее заметно теплеет, и она склоняет голову на бок, откровенно разглядывая нас. Потом поднимается и отряхивает свои джинсы. Говорит:

– Ну… вижу, что все в порядке. Тогда мы пойдем гулять уже в сторону дома, малая скоро затребует обед.

– Спасибо вам большое, – говорю тихо, – за все, не только за печенье.

– Всегда пожалуйста, мои запасы ты видела, – она смеется и машет рукой, – пока, ребята.

Какое-то время мы стоим и смотрим, как девушка уходит, а потом Гордей целует меня в висок и говорит:

– Подожди здесь.

– Что? Стой! – кричу ему в спину.

Но Наумов уже бежит в сторону Ники. Черт. Не хотела рассказывать ему о том, что в действительности произошло сегодня. Но он как будто понял!

Нервно переплетаю пальцы и смотрю на то, как они разговаривают.

Славе я всегда была по большому счету безразлична. Наверное, что-то его во мне привлекало, но до моих чувств или мыслей – ему дела не было. Оттого вдвойне непривычно то, как Гордый с потрясающей настойчивостью пытается попасть именно ко мне внутрь.

Когда он наконец возвращается ко мне, лицо его кажется каким-то потемневшим. В карих глазах, которые Наумов отводит в сторону, я вижу гнев.

– Идем, – говорит мне коротко.

– Куда?

Он не отвечает, только берет за руку и ведет за собой. Судя по тому, как бережно он меня касается, злость его направлена не на меня, и я облегченно перевожу дыхание.

Решаю просто переждать, когда он успокоится, и иду следом.

Гордей решительно движется к выходу из сквера, на ходу, видимо, вызывая такси. Когда парк остается позади, на дороге уже стоит машина.

Садимся на заднее сиденье, все также держась за руки, но Наумов отворачивается к окну. Чувствую, что борется с эмоциями.

Я достаю наушники и свободной рукой аккуратно касаюсь его плеча. Веду по рукаву куртки и нежно глажу костяшками пальцев кожу на щеке Гордея. Улыбаюсь от того, как он едва заметно вздрагивает, а потом вставляю ему в ухо наушник.

Откидываюсь на спинку сиденья и включаю музыку, рассчитывая спровоцировать его текстом, особенно строками «молчи со мной наперегонки, целуй, целуй, меня целуй, будто в последний раз кусай, меня кусай».

ПОЗОРИЩЕ – целуй

Наумов подносит ко рту мою руку и аккуратно прихватывает зубами указательный палец. Смотрит на меня с хулиганской ухмылкой, в которую я влюбилась. Потом подается ко мне и прижимается своими губами к моим.

У меня дыхание перехватывает. Все еще не верю, что так бывает. Не верю.

Поцелуй легкий, он даже кажется мне целомудренным. Наверное, Гордый беспокоится о том, что я стесняюсь водителя такси. И это всегда так и было. Я ненавидела поцелуи со Славой на людях, но почему-то всегда на них соглашалась. Мне казалось, что это и есть отношения.

В голове какая-то каша из разных мыслей, я зажмуриваюсь и прижимаюсь щекой к плечу Наумова. В этот момент верю, что во всем разберусь.

– Собиралась мне рассказать? – спрашивает Гордей, когда мы выходим из машины.

Смотрю на него молча. Хочется притвориться дурочкой, может быть, даже врать. Я кажусь себе запачканной отношениями с Ковалевым. Всем, что он говорил и делал, всем, что натворила я сама, и тем, как эти отношения закончились. Все кажется некрасивым, каким-то неправильным, унизительным.

Если бы можно было хотя бы утаить!

Глубоко вдыхаю и выдыхаю с каким-то обреченным звуком. Оглядываюсь и понимаю, что мы приехали к спортивной арене.

Говорю честно:

– Не собиралась. Разговор вышел некрасивым, но отношения закончены. А то, что все так получилось, это мои проблемы, не твои.

– Твои проблемы, Рыжик, это отжимания, – хмыкает Наумов, – других у тебя не должно быть.

Чуть приподняв брови, смотрю на него вопросительно:

– Почему?

– Потому что ты со мной.

– Это что-то из пацанских пабликов? – улыбаюсь.

– Это из пацанской головы, Лисий хвост. Не нужно от меня все скрывать. Особенно то, что даже человеку со стороны кажется опасностью.

– Со мной бы ничего не случилось.

– Человек иногда вообще понятия не имеет, может с ним что-то случиться или нет. Я хочу знать о таких вещах, чтобы вовремя тебе помочь.

– Гордей, пожалуйста, только не нужно ничего делать, хорошо? Неприятный момент прошел, и ты уже мне помог тем, что приехал. На этом все.

Он упрямо поджимает губы и смотрит в сторону. Не понимаю, услышал ли он мою просьбу или просто уже принял какое-то решение, но Наумов наконец поворачивается ко мне и протягивает руку:

– Идем, покажу лучше тебе, как спорт может отвлечь от негативных эмоций.

Пока он снова ведет меня за собой к баскетбольному центру, я пытаюсь оценить это иррациональное чувство спокойствия и правильного волнения рядом с Гордеем. Меня немного пугает то, как сильно я ему верю.

– Ты сказал, что я с тобой? – спрашиваю серьезно, возвращаясь к середине нашего разговора.

– Ну да. Вот же мы идем: ты и я. Вместе, – он снова ухмыляется, кажется, очень довольный собой.

– Гордей, – говорю с укоризной.

– Вот именно. Я Гордей. А ты родилась Гордеевой. Разве не так все должно быть?

Все внутри так сладко замирает. Хочу сдержать улыбку, но не могу. Он мне так сильно нравится! Я так быстро влюбилась. Может быть, все и правда должно случиться вот так?

– Ты фаталист? – интересуюсь, пока Наумов придерживает для меня уже знакомую калитку.

Он задумывается серьезнее, чем я рассчитывала. Мы успеваем спуститься к охраннику, который поднимает голову и внимательным взглядом окидывает нас обоих, кажется, приглядываясь в попытке понять, который из Наумовых пришел.

Потом выходит из-за стойки и первым протягивает руку:

– Гордый, приветствую. А твоих-то сегодня нет, только врачи, ты на массаж?

Наумов отвечает на рукопожатие:

– Привет, дядь Лень. Не, мы потренить.

– А, ну давайте. Как барышню зовут?

– Маша, – отвечаю с улыбкой.

– Очень приятно, Маша. А то мне своих запоминать нужно. Ну давайте, бегите.

И добавляет, когда мы уже скрываемся за поворотом:

– Только давайте мне там без всяких! Это самое!..

Я стремительно краснею, а Гордый сначала разражается громким смехом, а потом кричит через плечо:

– Договорились!

Пока я опускаю голову, закрываясь своими рыжими волосами, Наумов сообщает уже мне с отчетливыми хитрыми нотками:

– Но это не точно.

– Дурак, – бью его в плечо и смеюсь.

А Гордей вдруг останавливается посреди коридора и смотрит на меня серьезно, скинув с себя шутовское веселье. Берет прядь моих волос и, переплетая ее между пальцами, говорит:

– Отец был фаталистом.

Замираю. Знаю, что это очень важно, то, чем он сейчас делится. Во все глаза за ним слежу. За мимикой, интонациями.

Наумов закусывает губу, вздыхает как-то мелко, как будто это тяжело ему дается. Потом продолжает:

– Он всегда говорил, что у всех событий есть смысл. Что, если ты однажды каким-то образом поступил, сделал выбор, значит, в тот момент иначе не мог. И что судьба ведет тебя странными дорожками, но всегда в определенные точки.

Чувствую, как мне пережимает горло. Беру Гордого за свободную руку, переплетаю наши пальцы и крепко сжимаю.

Он смотрит мне в глаза и с болью в голосе говорит:

– Иногда мне отчаянно хочется доказать, что он был не прав. Потому что у смерти хорошего человека, который оставляет жену, троих детей и собаку, нет смысла. Это просто тупая абсурдная жестокость. Она не может вести ни в какие точки, о которых папа любил повторять. Но иногда мне все же кажется… что я чувствую эти дорожки.

Судорожно вдохнув, подаюсь вперед и обнимаю его, сцепляя руки на спине под распахнутой курткой. Прижимаюсь изо всех сил. Возможно, так сильно, что начинаю чувствовать не только его крепкое тело, но и хрупкую душу, и невероятной силы стержень, который оброс трещинами, но так и не сломался.

Гордей обнимает в ответ, и мы стоим так целую вечность. Молчим, но как будто продолжаем разговор на каком-то другом уровне. У этой энергии между нами такая удивительная сила и природа, что мне начинает казаться – отец Наумовых во всем был прав.

Потом целуемся, тоже долго и очень нежно. Нам никто не мешает, сегодня тут и правда никого. Кажется, кроме нас, и в целом мире тоже – никого. Я вся обсыпана мурашками, то горю, то чувствую, как холод несется по моей коже. Вцепляюсь пальцами в толстовку Гордея, а он одной рукой касается моей шеи, а второй придерживает за поясницу.

– Я буду тебя очень беречь, – говорит он, когда отрываемся друг от друга.

Улыбаюсь и произношу ласково:

– Непривычно слышать это от бандита.

– Никому не рассказывай, – подмигивает Гордый.

Он ведет меня в маленькую раздевалку, которую обычно используют девушки из администрации. Там пусто, чисто и отдаленно пахнет то ли духами, то ли гелем для душа.

Когда я собиралась на разговор со Славой, то так нервничала, что напрочь забыла о том, что после у меня должна быть тренировка и нужно взять форму. Поэтому Гордей выдает мне баскетбольные шорты и пытается впарить форменную майку.

– Ты у нее проймы видел? – возмущаюсь со смешком.

– Проймы? Что? Это что-то на женском?

– Это на человеческом, Наумов! Вот тут, где руки. Они мне до талии доходят, я как голая буду.

– О боже, вот так неприятность! – восклицает он с наигранным ужасом. – Я потерплю. Голая девушка рядом – это, конечно, кошмар и непотребство, но верю, что справлюсь.

Я смеюсь и кидаю в него майкой.

Качаю головой:

– Справится он. Охотно верю.

– Ладно, не злись, я не подумал. Сейчас футболку найду.

И действительно через пару минут приносит то, что нужно. Говорит, чтобы я переодевалась и что скоро вернется за мной. А потом наклоняется ко мне и сообщает приглушенно:

– Я правда не подумал. Но верю, что когда-нибудь увижу тебя в этой майке. На ней будет моя фамилия, и ты совсем не будешь стесняться того, что ты голая.

В интонации не слышу пошлости, но там сквозит такая глубокая интимность, что я заливаюсь краской и закрываю лицо руками. Но там, под ладонями, я улыбаюсь.

Гордей проводит мне тренировку в тренажерном зале их команды, который поначалу кажется мне пугающим. Спорт все еще меня отторгает, а в этой баскетбольной форме я кажусь себе очень нелепой.

– Не зажимайся, Машу, – говорит Наумов, – нет цели тебя замучить, просто хочу объяснить.

И он действительно большое внимание уделяет именно технике. Вес ставит маленький и подробно объясняет, как нужно выполнять упражнение и какие группы мышц должны работать. Должно быть, мне как отличнице именно этого и не хватало. Гораздо проще решать уравнение, когда знаешь формулу, верно?

Но потом он подводит меня к тренажеру, который имитирует подтягивания, и я решаю, что именно этот железный монстр – мой новый враг номер один. С трудом залезаю на него, становясь коленями на движущуюся платформу.

– Все не так страшно, она будет подниматься вместе с тобой. Возьмись нормально, – Гордый указывает на перекладину, за которую я держусь.

Пытаюсь пристроить руки удобнее и ворчу:

– Это вообще все противоестественно.

– А что естественно? Тесты бесконечные по истории? – он смеется и коротко добавляет, – Пресс, Маш.

Наумов дает короткие указания, которым я очень стараюсь следовать, но на третьем подходе уже пытаюсь просто не умереть на этой тупой машине смерти.

Когда заканчиваем, и я наконец слезаю на устойчивую землю, которая никуда не движется, я говорю, отдуваясь:

– Скажу тебе так, это куда хуже истории и всего остального. Почему за стольким надо следить?! Руки туда, это напряги, то поднимай!

Гордый подходит, кладет ладонь мне на шею и, наклонившись, коротко целует в губы.

Говорит с улыбкой:

– У тебя хорошо получается.

– Это значит, что тренировка окончена? До этого ты меня не целовал.

– Не хотел отвлекать. Пойдем в кольцо побросаем.

– Хочешь вырастить из меня баскетболиста? – спрашиваю, пока мы забираем полотенца, воду и выходим в коридор.

– Не, ты чего, нафиг мне такие мощные конкуренты!

– Дурак, – качаю головой.

– Тогда и ты дурочка, что со мной связалась.

Мы смеемся, но именно эта его фраза в очередной раз напоминает мне о том, что остался все-таки один вопрос, который мне стоит задать. Наверное, нужно было раньше, но все уже случилось именно таким образом.

Откладываю этот разговор, пока Наумов водит меня по пустой баскетбольной арене, показывает детально, кто где сидит на игре и тот самый куб, который отсчитывает двадцать четыре секунды.

Гордей дает мне баскетбольный мяч, показывает, как правильно его вести.

– Тяжелый, – отзываюсь удивленно.

– Все кажется тяжелым поначалу, Рыжик. Потом привыкаешь.

Мы хохочем вместе над тем, как я путаюсь в длинных баскетбольных шортах, пока бегу к кольцу. Один раз все-таки попадаю, и Гордый подкидывает меня на руках и так восторженно кричит, как будто я выиграла финал НБА.

Потом мы еще раз проходимся по залу, который все еще поражает меня масштабом. Я задаю миллион дурацких вопросов, и он на все терпеливо отвечает, а я держу в голове тот самый, который никак не может найти нужный момент, чтобы сорваться с моего языка.

И мне уже кажется, что я никогда не решусь. Пока моюсь в душе, переодеваюсь и жду Наумова, все пытаюсь придумать такую формулировку, которая была бы не обидной. И бесконечно сомневаюсь, нужно ли вообще сегодня поднимать тему прошлого Гордея. Этот день и без того начался паршиво, а мы так хорошо проводили время вместе.

Зачем мне вообще просить его об откровенности, когда сама ничего ему не рассказываю. Еще и веду себя ровно так, как Слава меня и назвал, прощаясь. Не успела расстаться с одним парнем, как целовалась с другим.

Роняю лицо в ладони, сидя на скамейке у шкафчиков. Иногда мне кажется, что моя голова работает против меня.

А когда Гордей коротко стучит и открывает дверь, я поднимаю на него взгляд и наконец решаюсь.

Говорю:

– Это правда?

– Что, прости? – интересуется он, округлив глаза.

Морщусь и обеими руками провожу по волосам, которые собрала в высокий пучок. Класс, начало просто потрясающее.

– Извини, я что-то себя накрутила. По-дурацки начала. Я могу спросить тебя о том… ну, что о вас говорят. О вас с Ефимом.

Наумов поджимает губы и отводит взгляд. Потом указывает себе за плечо:

– Давай пройдемся.

С готовностью подскакиваю на ноги и забираю вещи. Мы молча идем по коридору, прощаемся с дядей Леней на выходе, поднимаемся по лестнице. Тишина между нами кажется мне тяжелой, но Гордый все это время держит меня за руку, и я ощущаю это хорошим знаком и даже какой-то точкой опоры.

Уже на улице, когда мы идем по огромной, прилегающей к центру, территории, которая сейчас безлюдна, Наумов говорит:

– Спрашивай, Машу.

– Я слышала, – сбиваюсь, понимая, как это по-дурацки звучит, – м-м-м, да… Слышала, что вы порезали человека. В автобусе. Это правда?

– Это правда.

Я вдыхаю и задерживаю воздух в легких. Хочется верить, что это именно он распирает мою грудную клетку, а не чувство полного смятения.

Дробно выдохнув, я делаю усилие и продолжаю:

– Еще говорят, что вы… имеете отношение к пожару на рынке.

– И это правда, – бесстрастно отвечает Гордей.

Мы прогулочным шагом движемся по огромной асфальтированной парковке. Я хотела, чтобы он сказал, что это просто слухи. Что их оболгали и наболтали ерунды. Ну почему он так не сказал?! Нервно обкусываю нижнюю губу. В голове полное смятение.

– Это все, что ты хотела спросить? – интересуется он ровно.

Но за спокойной интонацией я слышу какую-то странную боль. Замолкаю, пытаясь сдержать собственные эмоции и разложить мысли по правильным полочкам. Вспоминаю, как Гордей общался с Егором, с Асей, с Васей, в конце концов. Думаю о том, насколько нежен и внимателен он ко мне.

И говорю:

– Нет, не все. Наверное, это не совсем правильные вопросы?

– Ты мне скажи, Лисий хвост.

– Из-за чего это случилось?

Он тяжело вздыхает и смотрит наконец на меня. Я ловлю его взгляд и чувствую, что просто не будет. Но я на правильном пути.

Я сжимаю его пальцы и слабо улыбаюсь:

– Ты сказал, что я с тобой. Я хочу знать такие вещи о тебе. Мне кажется это важным.

Гордей медленно кивает. Потом слепо смотрит вдаль и произносит тихо:

– Про что рассказать?

– Про последнее.

– Мы ехали в автобусе с Ефимом и Киричем втроем. Поздно было, салон почти пустой. Только девушка какая-то молодая и компания парней, пять человек их было, все за тридцать немного. Короче, они поддатые были, начали ее цеплять, сначала вроде просто по приколу. Типа девушка, куда едете, а может с нами, ну, всякое такое. А потом один начал ее хватать за локоть и с сиденья стаскивать.

Судорожно вдыхаю. Пытаюсь представить себя на месте этой девушки, и у меня все внутри холодом схватывает.

Гордей трет лоб и говорит:

– Не знаю, зачем тебе так подробно… В общем, когда она кричать начала, мы подорвались. Поняли, что это не шутка ни хрена. Я не помню уже, кто первый ударил, у Кирича «перец» был, он кого-то им заливал, мы махались втупую. Потом подъехали на остановку, автобус двери открыл, девочка выбежала, а водила про полицию начал нам орать. В какой-то момент я обернулся и увидел, что Ефима трое этих скотов ногами месят.

Пытаясь сдержать слезы, натужно гоняю кислород. Смотрю на жесткое лицо Наумова. Он смотрит в сторону, потом на меня и говорит, очевидно, пытаясь быть честным:

– У меня нож был. Я не сразу его достал, но когда не смог оттащить их от брата, просто выхватил его и всадил в бок одному из парней.

Гордей отводит в сторону свободную руку и с мрачной улыбкой произносит:

– Вот такой я дебил. Страшный человек, как видишь.

Я спрашиваю хрипло:

– А что с ним случилось? Тем парнем.

– В порядке он. Мы в куртках были, получилось, что я его порезал. Не колющее проникновение. Классифицируется как средние или легкие телесные повреждения. Вот такой тебе экскурс в уголовное право.

Мы давно уже вышли за территорию и теперь стоим у шлагбаума, глядя друг на друга. Гордей запускает руку в волосы и отводит челку в сторону. Спрашивает:

– Ну как? Страшно?

Отрицательно мотаю головой и подаюсь вперед, чтобы его обнять. Потом говорю сбивчиво:

– На вас правда открыли дело? Почему? Вы же защищались! То есть, вступились за девушку.

Наумов гладит меня по голове и говорит со смешком:

– Понятия подвига в законодательстве нет, Рыжик. Дело открыли. На меня. У Овчинникова «хулиганка», Фим проходит как свидетель.

– И что теперь будет?

– Не знаю, – чувствую, как тяжело он вздыхает, – правда не знаю. Разбирательства еще идут. Видео с камер в автобусе даже не сняли.

– Почему? Это долго?

– Тот парень оказался со связями в полиции. Раньше, вроде, там работал. Короче, тянут, как могут. Мы со своей стороны давим, друзья отца помогают, он у нас опером был.

Я отстраняюсь и восклицаю запальчиво:

– Тебе же только семнадцать! Разве это ничего не значит?

– Ты такая нежная, – вдруг говорит он, легко улыбаясь, а потом добавляет, – уголовная ответственность у нас с шестнадцати. Ну, даже с четырнадцати, только не на все статьи.

– Ты и правда хорошо знаешь закон, – отвечаю, касаясь своей щеки.

Понимаю, что плакала, только глядя на свои пальцы, потому что они мокрые.

Гордей спрашивает мягко, придерживая меня за плечи:

– Хочешь узнать что-то еще?

– Нет, – отвечаю твердо.

– Точно?

– Пока не хочу. Точно. Я потом спрошу, когда… если мне будет нужно.

Вдруг чувствую, что на меня наваливается колоссальная усталость. Я медленно моргаю, как-то заторможенно. А потом тянусь к Наумову за поцелуем.

Сначала он тормозит. Будто не верит. Но спустя мгновение наклоняется и касается моих губ своими. И в этом контакте мы находим такой нужным нам обоим свет.

Стоя у детского садика, куда мы только что отвели Асю, бросаю на Машу мрачный взгляд. Она, должно быть, с ума сошла, раз предложила мне такое.

– Ты злишься? – спрашивает тихо.

Я отвечаю честно:

– Да.

Гордеева закусывает губу и смотрит на меня, сложив брови домиком. Качаю головой и указываю подбородком на Егора. Вряд ли он нас слышит, но интуитивно беспокоится. Поэтому я улыбаюсь и говорю ему:

– На следующую игру придешь, малой?

– Спрашиваешь! Конечно!

– Майку с фамилией замутить тебе?

– А ты можешь? – он смотрит на меня с неподдельным восторгом.

– Конечно, я же обещал.

Болтаем с пацаном всю дорогу до школы, а на Машу я стараюсь не смотреть, слишком злюсь. Хоть и понимаю какими-то задворками сознания, чем продиктована эта ее просьба.

– Ефим очень крутой, – доверительно сообщает мне маленький Гордеев.

Это искреннее замечание неприятно колет. Конечно, мой брат крутой. Его-то не отстранили. С другой стороны, это и не он нож достал в драке.

Честно? Я просто испугался. Один из самых жутких моментов в моей жизни. Хоть я и плохо помню этот вечер, как будто психика меня бережет и прячет по закоулкам головы подробности страшной драки.

– Да, – подтверждаю, наконец совладав с эмоциями, – он эмвипи.

Егор энергично кивает, и я снова расстраиваюсь. Даже жалко, что пацан по-настоящему не видел меня в игре. Не знаю, почему мне это настолько важно, но я хочу, чтобы он восхищался мной, а не братом.

– А он где?

– Он ко второму уроку подойдет. Хочешь тренировку как-нибудь посмотреть? Я проведу.

– Конечно! – вопит Гордеев.

– Ну беги, – говорю ему, когда останавливаемся перед поворотом к школе, – веди себя хорошо, окей?

– Окей! – кричит он уже через плечо.

И я наконец смотрю на рыжую бестию. Напряженная, как струна вся вытянулась. Смотрит на меня обвинительно. Но разве это я виноват?

– Гордей?

– Маш, нет.

– Просто на какое-то время, – говорит торопливо, – я же не прошу навсегда спрятать наши отношения.

Вот оно. Эта сумасшедшая рыжая девчонка попросила меня не афишировать наши отношения. Прицельный выстрел в голову.

– Гордеева, – предостерегающе тяну я.

– Я просто боюсь.

– Понимаю, – произношу максимально ровно, хоть у самого в висках стучит от злости.

– Я только что рассталась с… – ее голос глохнет, но она продолжает, – ты понимаешь, как это выглядит?

– Как работа над ошибками, – усмехаюсь.

– Все подумают, что я…

– Все сделала правильно, – заканчиваю за нее.

– А Слава?

– Переживаешь за его чувства?

– Нет, – она морщится от моего насмешливого тона, – за тебя. За то, что может быть конфликт.

Я вздыхаю и на секунду прикрываю веки. Пытаюсь услышать ее и понять. Потом беру за плечи и смотрю в ее зеленые глаза. Взглядом падаю к веснушкам, которыми щедро расцвечено все ее лицо – нос, щеки и даже губы. Сумасшедше красивая, солнечная девочка моя. Убираю густые рыжие пряди ей за спину.

– Гордый… – зовет она, будто извиняясь.

– Я гордый, Рыжик, ты права. Ты не можешь быть со мной наполовину. Если мы вместе, значит мы не прячемся.

Протягиваю ей раскрытую ладонь. Жду. Хочу, чтобы доверилась мне.

Маша медлит. Смотрит на меня испуганно. Природа ее страха мне понятна. Но я слишком занят своими эгоистичными мотивами.

Проходит вечность прежде, чем она вкладывает свою ладонь в мою. Я облегченно выдыхаю. Вместе. Значит, мы со всем справимся.

Ободряюще улыбаюсь и говорю:

– Все будет хорошо.

– Не уверена, – бормочет Гордеева, но все равно переплетает наши пальцы.

Теперь мне нужно будет постараться, чтобы оправдать ее доверие. Но тем не менее я чувствую себя по-настоящему счастливым.

Мы вливаемся в поток школьников, и Маша крепче вцепляется в мою руку. Бросает несколько затравленных взглядов, проверяя, заметил ли нас уже кто-то. Но сегодня мне везет. Я вижу, как Гордеева вдруг светлеет лицом, улыбается и кричит:

– Джип!

Ее друг, идущий чуть впереди, оборачивается. Видит нас и улыбается. Даже удивительно, насколько этот парень обаятельный. Даже толком его не зная, все равно чувствую, как по-доброму он относится к Маше, и как будто бы к самой жизни.

– Машулик! – Саша театрально раскидывает руки в стороны. – Я ранен в самое сердце! Значит ли это, что новенький украл у меня лучшую подругу? А главное, значит ли это, что ты теперь перестанешь воровать мою еду, сидя в библиотеке?

Гордеева смеется и чмокает Джипа в щеку:

– И не мечтай.

Тот обнимает ее и бросает взгляд на меня.

– Наумов, ты отхватил самую классную девочку в мире, – тут он хмыкает и грозит мне пальцем, – у меня все на контроле, если будешь ее обижать, не посмотрю, что ты спортсмен.

– Не буду, – отвечаю коротко и жму ему руку.

Судя по его доброй улыбке, он почему-то мне верит. Кажется, Джип тоже был не в восторге от бывшего парня Гордеевой.

А когда мы уже втроем заходим в школу, по очереди прикладывая свои пропуски, то я имею счастье убедиться в этом на сто процентов.

В холле стоит Ковалев, как будто только нас и ждал. В окружении друзей он смотрит на Машу, сложив руки на груди. В этом взгляде так много грязи, что мне хочется в ту же секунду разбить ему лицо, но я сдерживаюсь, бросая на это все силы.

Гордеева слегка бледнеет, замирает испуганно, а потом берет меня за руку. Сама. Пальчики холодные, как будто вся кровь покинула ее тело.

Слава поворачивается к парням, кивает на нас подбородком и что-то говорит. К сожалению, так тихо, что я не слышу. Но они все заходятся издевательским лающим смехом, а кто-то одобрительно хлопает Ковалева по плечу.

– Ну какая же скотина, а? – качает головой Джип и бесцеремонно толкает меня в спину. – Давай, Наумов, двигай на историю, этот цирк уродов не для нас.

Проглотив эту унизительную выходку, покрепче беру Гордееву за руку. Мы с Ефимом много дел наворотили и не все они были продиктованы исключительно благородными мотивами. Если бы это случилось хотя бы на несколько месяцев раньше, нас со Славой уже бы разнимали в этот момент, потому что терпеть я не привык. Да и думать тоже. Всегда следовал за вспышками гнева, которые толкали меня вперед.

Но теперь мне приходится учиться сдерживаться.

Сжимаю зубы и игнорирую звон в ушах. Веду Машу к раздевалкам, а потом на урок. Молчу, стараясь не взорваться, позволяю Фокину занимать эфир. Он со всей ответственностью выполняет возложенную на него задачу. Шутит, сам же смеется, пытается растормошить и нас.

Я отстраненно улыбаюсь, наклоняюсь к Маше, целую ее в висок. Чувствую, что и ей непросто, но она пошла на это ради меня, и я должен это ценить.

– Вы вместе такие сладкие, – смеется Джип, – я диабетик, мне на вас слишком долго нельзя смотреть, помпа из строя выйдет.

Наконец прихожу в себя и смотрю на Фокина повнимательнее:

– У тебя диабет?

– Да, – он кивает, – диабет, море обаяния и офигенное чувство юмора.

Улыбаюсь, отзеркаливая его эмоции:

– Набор хулигана?

Саша карикатурно выпячивает губы и поправляет воротник на своем поло. Выглядит так комично, что мы с Гордеевой синхронно прыскаем.

В итоге, когда доходим до кабинета, то все втроем заметно расслабляемся. Мне уже не хочется никого убивать, Машины пальчики теплеют, а Джип просто крайне доволен собой.

Дверь закрыта, и наши одноклассники толпятся в коридоре. Кто-то сидит на полу, кто-то примостился на подоконнике. Первыми реагируют, конечно, девочки. Те, что потише, просто округляют глаза. Склоняют вместе головы и начинают перешептываться. Я их имен даже не помню, и в целом не очень забочусь об их мнении. Но вот две подружки Маши… те устраивают целый перформанс. Вообще не понимаю, что у них общего, а в эту секунду тем более пребываю в шоке.

Ира Карпова взвизгивает и хватает Сокольскую за руку. Почти кричит:

– Яна! Смотри! Машка с новеньким!

Та привычно шикает и что-то тихо бормочет. Я, конечно, привык к сплетням и прочей движухе, но Маше это все наверняка неприятно.

Наклоняюсь и тихо говорю ей на ухо:

– Мне кажется, я тоже влюбился.

Гордеева вскидывает на меня удивленный взгляд зеленых глаз. Да, несмотря на то что я так нахально добивался ее с первой секунды, как увидел, сейчас первый раз говорю о своих чувствах. Может быть, момент не самый подходящий, но мне хочется, чтобы она знала.

Так хочется ее поцеловать! С ума схожу. Собрать эти веснушки с губ, вдохнуть, носить в себе до скончания веков. Но слишком хорошо понимаю, как смущают Машу такие проявления чувств.

Если бы ей не встретился этот долбаный Ковалев, сейчас все было бы иначе. Но, если верить отцу, тогда и мы с Гордеевой не были бы вместе. Дорожки, это все проклятые дорожки судьбы.

Тогда я легко сжимаю ее пальцы и улыбаюсь. Дожидаюсь, когда уголки губ Маши дернутся наверх и шепчу:

– Если хочешь, иди.

– Не хочу, – отвечает она тихо, – но подойти нужно.

Прижимаю ее к себе, обнимая, чем вызываю новую волну шепотков. Гордеева целует меня в плечо через ткань худи, отстраняется и идет к своим подружкам. Вряд ли их дружба такая уж искренняя, но я же не могу ей диктовать, с кем общаться.

Облокачиваюсь спиной на стену и делаю вид, что увлечен своим телефоном. Сам ловлю отголоски обсуждений.

– Вы с Гордеевой мутите, что ли? – интересуется Сема, приваливаясь к стене рядом со мной.

Смотрю на парня, сканируя его лицо, и вижу даже не любопытство. Аверин как будто пришел просто спросить, вообще без задней мысли.

Киваю:

– Ну, получается, так.

– Ты же Гордей? – уточняет он серьезно, чем невероятно меня смешит.

Честное слово, Сема – самый бесхитростный человек в этом мире. Я таких раньше не видел.

Подтверждаю с улыбкой:

– Все верно.

– Ага, понятно. Теперь вас будет проще отличить.

Аверин отвлекается на Джипа, тут же перескакивая на другую тему, а я нахожу взглядом Машу. Кажется, разговор с девочками проходит напряженно. Гордеева хмурится, что-то объясняет, каждый раз неприязненно поджимает губы, когда они ее перебивают.

Я вопросительно приподнимаю брови, когда ловлю ее взгляд. Просто хочу узнать, в порядке ли она. Но Рыжик вдруг оставляет подруг и идет ко мне. Обвивает руками талию и тянется губами.

Я наклоняюсь ниже и подставляю ей щеку. Она касается моей кожи раз, потом другой, а на третий целует в уголок губ.

Смотрит на меня хитро, и я широко улыбаюсь.

– Дразнишься? – спрашиваю ласково.

– Учусь быть с тобой больше, чем наполовину.

Я киваю и прижимаю ее к себе покрепче. Мы обязательно научимся.

Когда приходит историчка, то быстро окидывает взглядом весь класс, который напоминает потревоженный улей. Потом мажет взглядом по нам с Машей и улыбается. Открывая кабинет ключом, сдувает со лба темную челку и говорит себе под нос:

– Быстро управились.

Потом распахивает дверь пошире и крутит рукой, подгоняя нас. Скучающим тоном произносит:

– Да, да, понимаю, новостей у вас вагон, шок и удивление, бедные дети! Но давайте шустрее рассаживаться, начнем с небольшого теста.

Проходя мимо, уточняю ангельским тоном:

– Шок и удивление?

Алевтина Борисовна прищуривается и даже не старается звучать правдоподобно:

– Да-а-а, Наумов, я просто невероятно изумлена! – и добавляет, – надеюсь, это благотворно повлияет на вашу успеваемость.

И моя успеваемость от наших отношений действительно только в плюсе. Следующие дни Гордеева помогает мне с заданиями и гоняет по историческим вопросам, а я гоняю ее в спортзале, чтобы хотя бы немного подружить со спортом.

Шепотки в классе с каждым разом становятся все тише.

Моему адвокату наконец удается получить видео с камер автобуса, и теперь я жду, когда мне назначат встречу со следователем. Все идет так хорошо, что я практически забываю про свои тревожные эпизоды, не считая пары безобидных ритуалов.

А потом эта передышка вдруг заканчивается.

Ковалев, которого мы всю неделю удачно избегали, сталкивается с нами в холле первого этажа. Я держу за руку Машу, а он видит нас и тихо вкидывает что-то своему другану. Тот оборачивается, смотрит на нас с улыбкой и говорит:

– Привет!

Я молчу. Сжимаю зубы и покрепче стискиваю ладонь Гордеевой. Она нервно закусывает губу, а потом кивает:

– Привет, Влад.

На мгновение мне кажется, что эти придурки сейчас просто уйдут. Но счетчик в моей голове загорается знакомой цифрой «двадцать четыре», и я осознаю, что этого не будет. Парень окидывает Гордееву липким взглядом и говорит радостно:

– Зачетные ножки, Маш.

Я не понимаю, о чем он говорит, потому что Рыжик сегодня в широких джинсах, это звучит странно. Но я вижу, как она пугается и бормочет мне:

– Пойдем. Пожалуйста пойдем.

Автоматически делаю два шага, когда Влад сообщает уже мне:

– У нее веснушки даже на коленках, ты знал, чувак?

Ковалев смеется, а мне на глаза падает белая пелена гнева. Отпускаю Машину руку и сгребаю в кулаки толстовку на груди его тупого друга. Притискиваю его к стене и бешеным взглядом шарю по лицу. Он не пугается. Продолжает улыбаться и говорит:

– И то-о-онкий шрам под правой ягодицей. Успел уже посмотреть?

Я дергаю его на себя, а потом снова впечатываю в стену, от чего он бьется затылком и наконец морщится.

– Мразина, – хриплю тихо.

В глазах вспышки, я не вижу его толком, грудную клетку ломит от ярости, руки мне уже не подконтрольны. Кто-то тянет меня за локоть, кажется, это Слава, но я стряхиваю его с себя, пока на меня вдруг не налетает брат.

– Гордый, отпусти, – рычит он, одной рукой обхватывая поперек тела, а второй отгибая мои пальцы, – твою мать, нельзя тебе! Отпускай!

Ефим гораздо сильнее Ковалева, к тому же слишком хорошо меня знает. Вперемешку с матами он напоминает мне про следователя и про то, в каком я сейчас положении.

И я позволяю оттащить себя от Влада. Останавливаюсь, тяжело дыша, разрешая брату меня сдерживать.

– Что ты несешь? – говорю почти без вопросительной интонации.

И тут включается Слава, пока его дружок отряхивается и снова принимает вызывающий вид. Он пожимает плечами и говорит:

– Маша со мной фотками делилась, я не знал, что их нельзя никому показывать. Кстати, эфир сегодня смотреть будете? Я чет переживал, что мне придется за него извиняться, но теперь даже рад, что так вышло.

Из горла рвется какой-то странный звук, он даже отдаленно не похож на человеческий. Я пытаюсь вырваться из хватки брата, но меня держит кто-то еще, кажется, это Джип, который для своей комплекции оказывается удивительно сильным.

Я что-то кричу, но смысл ускользает даже от меня самого. И прихожу в себя только тогда, когда Фим зажимает мне ладонью рот, а я ловлю расфокусированным взглядом Гордееву. Обняв себя за плечи, она содрогается от рыданий.

– Джип, – коротко говорит брат, кивая в сторону Маши.

Тот молча отпускает меня и идет к подруге. Я как-то сразу слабею. Сопротивляюсь по инерции, но Фим безо всяких усилий подтаскивает меня к ближайшему туалету и заталкивает внутрь. Подпирает снаружи дверь и какое-то время держит. Я дергаю ручку, наваливаюсь плечом, но она не поддается, так что я просто сползаю по деревянной поверхности вниз и сажусь на пол.

– Выйдешь, когда успокоишься, – глухо говорит Ефим, а потом хладнокровно добавляет, – если сможешь.

Может быть, он просто злится на меня, может, хочет переключить, но приемчик не очень чистый.

Упираюсь локтями в согнутые колени и закрываю глаза. Отходняки после вспышек гнева всегда жестокие, если бы мог, уснул прямо здесь. Давлю пальцами на веки до ощущения легкой боли и ярких кругов, похожих на те, что бывают в детских калейдоскопах.

Дышу. Старательно пытаюсь заземлиться. Вспоминаю, как Маша плакала, и понимаю, что должен быть сейчас рядом с ней.

Но потревоженная нервная система снова затевает со мной свои издевательские игры. Я не просто ощущаю тревогу, я и есть тревога.

Но я знаю, что если сейчас подчинюсь, то не выйду из долбаного туалета еще долгое время. Вцепляюсь пальцами в волосы, борюсь с собой. Потом протягиваю руку и вслепую всаживаю кулак в стену рядом. Пытаюсь отвлечься на боль. Стараюсь думать о чем угодно, только не о том, что мне хочется делать – касаться ручки, прочерчивать пальцами швы между плитками, щелкать выключателем. Нет… Нет, нет.

Вспоминаю Машино лицо. Каждую деталь в голове воскрешаю, стараюсь не забыть ни одну веснушку. Дышу ровнее. Думаю о круглом носике и о том, какими потрясающе зелеными становятся ее глаза, если она подкрашивает их чем-то ярким.

И впервые мне приходит в голову мысль, что сейчас все наоборот. Раньше мне казалось: выйду, не совершив определенных действий, и случится что-то по-настоящему страшное. Но теперь я знаю, что катастрофа произойдет, если я не открою дверь сейчас же.

Я практически соскребаю себя с пола, отираю мокрое лицо рукавом худи и опускаю дверную ручку.

Ефим давно уже не держит, и я выхожу в холл. Там пусто, только Джип стоит около стойки охранника и о чем-то с ним хохочет, хлопая ладонью по гладкому дереву.

Видя меня, он радостно кричит:

– О, вот и он! Ну все, мы погнали тогда.

– Сань, ну ты помнишь, да? – уточняет молодой парень, на котором черная форма сидит как будто с чужого плеча.

Фокин нацеливает на него указательный палец и подмигивает:

– У меня диабет, не амнезия.

Потом посмеивается над своей же шуткой, как-то тоненько, как будто хихикает, и рукой показывает мне, чтобы я поторапливался.

Кивнув охраннику, забираю у Джипа свою куртку и выхожу вслед за ним.

Спрашиваю тихо:

– Всем рассказываешь, что у тебя диабет?

– Лайфхак: если первый сообщишь про свое уязвимое место, никто не сможет его найти и тебя этим задеть. Короче, если порвал штаны на очке, лучше ходи и всем рассказывай, как будто это прикол. Это лучше, чем ждать, пока кто-то заметит и посмеется.

Против воли фыркаю и качаю головой:

– Немного прикладной философии Сани Фокина?

– Джипа, – поправляет он меня назидательно, – потом издам книжку, еще в очереди будешь за ней стоять. Кстати, с тебя бутылка коньяка для Денчика.

– Для охранника? Подкуп свидетеля?

– Скажи спасибо, что он единственный и такой сговорчивый. Вон они.

Проследив за рукой Саши, вижу брата и Гордееву. Сидят на лавочке в тени пока еще лысых, но ветвистых деревьев. У Маши в руках бутылка воды и упаковка влажных салфеток, она не плачет, внимательно слушает Ефима. Сердце сжимается от того, насколько маленькой и нежной она смотрится на контрасте с братом. Получается, и со мной рядом она выглядит так же?

Мы подходим, и я сразу протягиваю ей ладони. Пару секунд Лисий хвост медлит. Вскидывает на меня виноватый взгляд. Хуже, чем дисквалифицирующий фол.

Потом наконец откладывает вещи и подает мне руки, чтобы я поднял ее со скамейки и в следующее мгновение крепко прижал к себе.

Спрашиваю:

– Ты в порядке?

– Да, – бормочет еле слышно и совсем не убедительно.

– Я напугал тебя?

– Что? – Гордеева отстраняется и глядит на меня. – Нет. То есть я испугалась, но за тебя.

Все еще обнимая ее за плечи, перевожу взгляд на парней. Ефим смотрит на меня укоризненно, злится, но сечет быстро:

– Оставить вас?

– Да, если можно, – киваю и добавляю тихо, – спасибо, что… помогли.

Прослеживаю, как они уходят. Идут к другой лавке, а потом меняют траекторию и направляются к магазину.

– Маш…

– Да?

Мы садимся рядом, и она отводит взгляд. Прислоняет пальцы к подбородку.

– Я должен спросить. Фотографии были?

Гордеева дробно вдыхает, закусывает обе губы. В этот момент знаю уже, что она ответит, и стараюсь не развалиться на куски от эмоций. Это очень сложно, потому что ревность и разочарование грудную клетку просто надвое разламывают.

– Были, – почти шепчет она.

Я молчу. Хочу повести себя правильно, так что даю себе передышку. Горло каким-то нервным спазмом перехвачено, поэтому, когда наконец открываю рот, слова выскальзывают какие-то глухие и неловкие:

– Я могу их увидеть?

– Господи, как стыдно.

Маша горбится, закрывает лицо ладонями и мотает головой. Я говорю:

– Ты можешь… закрыть те места, которые не хочешь показывать. Просто хочу понять, с чем мы имеем дело.

Гордеева убирает руки и запальчиво говорит:

– Там ничего такого! То есть… Боже, как все это мерзко…

Ничего такого? Боюсь радоваться этой маленькой подачке, но все равно облегченно выдыхаю. Перекидываю одну ногу через скамейку и обеими руками обнимаю свою девушку, притягивая к себе. Она поворачивает голову и лицом утыкается мне в шею. Сорвавшись на дрожь, понимаю – похрен. На то, какие были фотки, сколько их было и для кого. Она моя. И я сделаю все, чтобы так и оставалось.

– Рыжик, ты не виновата… – бормочу сбивчиво, – мне не важно, что было до.

– Совсем?

– Совсем, Маш. Я ревную дико, врать не буду, но…

Поднимая ко мне мокрое лицо, она перебивает:

– Гордый, прости. Это глупо, это так ужасно стыдно, я не знаю зачем я это сделала! Он просил, уговаривал, мы ведь встречались, мне показалось, что все так делают, и это нормально. Я просто не думала, что все вот так… Я чувствую себя ужасно, ты, наверное, думаешь, что я последняя…

В свою очередь тоже не даю ей договорить. Закрываю ее рот поцелуем. Не хочу слышать, какими словами она сама себя называет из-за этого ублюдка.

Целую нежно, языком не касаюсь, боюсь обидеть. Хочу, чтобы поняла, что на самом деле испытываю к ней.

Потом веду губами по щеке, целую в скулу.

Шепчу:

– Не говори так про мою девушку.

Со сдавленным смешком Гордеева интересуется, вытирая нос рукавом:

– А то что?

– А то придется драться. Ты видела, я парень без башки.

Она смеется и качает головой. Потом приводит себя в порядок, пьет воду, вытирает лицо влажными салфетками. Даже гадать не нужно, кто именно ей их дал. А затем достает телефон и показывает мне фотографии.

Там действительно «ничего такого» с точки зрения общепринятой морали, но знать, что мразотный Ковалев эти изображения своим друзьям слил – это почти физически больно.

Лица Маши не видно. Она снимала себя в ванной, где из пены кокетливо выглядывает голая ножка. Потом лежа на диване, держа в кадре голый живот, простые хлопковые трусики и ноги. И еще в зеркало в белье, повернувшись боком, где и видно тонкий шрам под ягодицей. Не соврал Влад.

Каждое фото – просто нокаут. Однажды на игре мне с локтя в лицо прилетело, и нос оказался сломан. Было и в половину не так болезненно, как сейчас.

Глядя на меня, Гордеева спрашивает упавшим голосом:

– Ты меня ненавидишь?

Отрицательно качаю головой:

– Нет, дурочка. Я в тебя влюблен так сильно, как только может влюбиться бандит Джонни Диллинджер.

– Или пират Уилл Тернер?

– Или оборотень Люпин.

Маша серьезно кивает, как будто действительно получила понятную ей градацию и целует меня.

Прерывает нас звон бутылок. Это Джип, приподняв пакет, трясет им в воздухе. Ефим рядом держит в одной руке такую же ношу, а второй вытаскивает изо рта чупа-чупс и говорит:

– Как насчет спонтанной тусовки? Телек посмотрим.

– Говорят, – докидывает Саша, – сегодня один долбач выступает.

– А предупрежден, значит вооружен.

Когда в коридор квартиры Наумовых выходит ротвейлер, я вся как-то подбираюсь. Перед этим псом я почему-то робею, хоть и уверена в том, что он не укусит.

Босс щурится на свет и усаживается, внимательно разглядывая нашу компанию.

– Спал на моей постели, засранец? – весело интересуется Гордей.

Ефим хмыкает, разуваясь:

– Или на моей.

Гордый жестом подзывает пса, и тот слушается беспрекословно. Подходит и занимает, как я понимаю, определенное место около его левой ноги.

Спрашиваю, глядя как Наумов чешет ему шею:

– Ему можно спать на кровати?

– Босс воспитан идеально, но валяться на постели – его guilty pleasure.

И вдруг звучит женский голос:

– Как папа умер, и мои братья, и собака лишились понимания о том, что такое «воспитание».

От неожиданности я вздрагиваю и застываю со шнурками кроссовок в руках. Привалившись плечом к стене и скрестив на груди руки, в коридоре стоит девушка. Высокая, темненькая и очень симпатичная. Она в серых спортивных штанах и коротком топе, а на плоском животе блестит камушек пирсинга. Разглядываю ее во все глаза.

Джип за моей спиной откашливается и говорит:

– Здрасьте.

– Привет, – отвечает она, – ко мне можно на ты, не такая уж я и старая. Алиса.

– Это Маша и Джип, – говорит Ефим и протягивает руку за моей курткой, открывая шкаф, – ты разве сегодня не работаешь?

– Приятно познакомиться. Нет, поменялась.

Гордей наконец отпускает собаку и тоже складывает руки на груди.

Произносит, нахмурившись:

– Почему не сказала?

– О, простите, не отчиталась! – Алиса закатывает глаза. – Переживаете, что обломала вам тусовку?

Девушка подходит ближе и заглядывает в один из пакетов.

– Нет, переживаем за тебя.

– Успокойтесь, рыцари, я дома. А найдется что-нибудь для меня?

Я внимательнее вглядываюсь в ее лицо, и замечаю, что веки чуть припухли, а вокруг пухлых губ расцвели розовые пятна. Плакала.

И тут Фокин наконец перестает стесняться и радостно говорит:

– Так это все для тебя. Алкоголь и вкусняшки в обмен на легализацию вечеринки.

– Я тебя умоляю, – она отмахивается и роется в пакете, – если этим двоим что-то нужно, они вообще не заботятся о легитимности.

– Ты же понимаешь, что неправильно употребила слово?

– Дюша, отстань, а? Не в настроении.

Алиса извлекает бутылку вина и уходит на кухню, а я перевожу на Гордея заинтересованный взгляд. Дурацкая улыбка растягивает мои губы, особенно когда понимаю, что он смущается и вцепляется пальцами в переносицу.

Шепчет мне:

– Не спрашивай.

– Даже не надейся.

– Мама с Алисой его так называют, – насмешливо сообщает Фим, проходя мимо.

– Не мог промолчать?

– А что, хотел скрыть от своей девушки, что дома ты заечка?

С кухни тут же выглядывает их сестра с уже наполненным бокалом и смотрит на меня с отчетливым любопытством.

Говорит:

– От своей девушки? Вы встречаетесь?

Гордей обнимает меня за плечи и прижимает к своему боку. Я доверчиво льну к нему. Он говорит:

– Да, это Маша Гордеева.

На моей фамилии он делает ударение, и Алиса смеется. Отпивает из бокала и снова скрывается на кухне, кричит оттуда:

– Гордеева для Гордея, это хорошо, это нам нравится!

Переглянувшись с Наумовым, улыбаюсь. В этой компании и в этой квартире чувствую себя удивительно спокойно. Мы вчетвером сходили в садик за Асей, а потом Гордый снова лично отпрашивал меня у мамы. Кажется, родители к нему уже привыкли, а после того случая с Васей и вовсе считают его волшебником. Боюсь, правда, их мнение может измениться, когда они увидят татуировки или узнают о его проблемах с законом.

– Все хорошо? – уточняет Наумов, когда остаемся в коридоре одни.

Я выныриваю из своих рассуждений и растерянно моргаю. Смотрю в его карие глаза, скатываюсь взглядом к родинке над губой, разглядываю подвески на шее. Когда он ко мне наклоняется, чтобы поцеловать или сказать что-то на ухо, они обычно едва слышно звякают. Мне нравится звук. Наверное, как собака Павлова, я уже уяснила, что за ним всегда следует что-то приятное.

Никак не могу понять, почему он со мной? Не девочка, а тридцать три несчастья.

– Все хорошо, – отвечаю тихо.

И в этот момент даже не вру. Я действительно так чувствую.

Мы раскладываем закуски по красивым глубоким тарелкам, которые достает Алиса, берем напитки и идем в комнату. Бокалы у них дома тоже очень красивые, сразу видно, что каждая деталь в этом доме подбиралась со вкусом и любовью. Квартира Наумовых значительно меньше, чем наша, но она вся пропитана уютом.

С удивлением понимаю, что Гордей и Ефим живут в одной спальне на двоих. Интересно, насколько это тяжело для взрослых парней?

Джип и Фим с Алисой устраиваются на полу, а мы с Гордым на его кровати. У них нет телевизора, но мы ставим ноутбук так, чтобы всем было удобно и находим онлайн трансляцию стендап фестиваля.

– Налей мне вина, пожалуйста, – прошу Гордея.

– Уверена?

– Эй, контролер! – отзывается с пола Алиса. – Контролируете вечно, контролируете… Делай, что попросили.

Я смеюсь. Очевидно, их сестра до нашего прихода была погружена в какую-то личную драму, и сейчас очень рада этой маленькой тусовке. Она почти не ест и постоянно себе подливает, но становится от этого по-хорошему забавной.

– Лис, – одергивает ее Гордый, но все-таки наполняет мой бокал.

Вцепляюсь в широкую ножку из голубого стекла и украдкой перевожу дыхание. С каждым новым выступающим растет мое нервное напряжение. За что собирался извиняться Ковалев? Может ли быть что-то хуже того, что он показывал мои интимные фотографии направо и налево? Может он вообще на этом монолог построил?

Делаю большой глоток и морщусь. Вкус так себе, но по телу разливается приятное успокаивающее тепло. Повторяю процедуру и почти верю в то, что смогу пережить этот вечер. Со мной друзья, они поддержат.

Но когда объявляют Славу, в животе все узлом сворачивается, а пальцы начинают подрагивать. Одной рукой покрепче держусь за бокал, а второй неосознанно сгребаю в кулак футболку Гордея. Он прижимает меня к себе.

– А напомните мне, – уточняет Алиса, – мы его не любим?

– Терпеть не можем.

– Ненавидим.

Она тянется за бутылкой:

– Точно. Вот урод!

– А ты отличный друг, – смеется Джип.

– Я вообще топ.

И их болтовня даже вызывает у меня улыбку, пока Ковалев не начинает говорить.

– В прошлый раз меня попросили добавить жизненных тем, так что пристегнитесь. Как вы уже знаете, я школьник, а вы хоть помните, как в семнадцать лет сложно добиться секса?

Я холодею. Прикладываю к губам бокал, и он звякает об зубы, потому что меня всю трясет.

– Я сдаю профильную математику и вот посчитал. Девушка скинула мне восемнадцать нюдсов, а дала ноль раз. Это уравнение как решается?

– С помощью руки, – шипит Алиса в экран ноутбука, подавшись вперед.

– Я уже специально самые отвратительные фильмы выбираю, – продолжает Слава под хохот зала, – чтобы она мне на десятой минуте дала, а мы все до конца досмотрели. Вы когда-нибудь досматривали «Грозовые ворота»?

Выпиваю все вино до капли и зажимаю ладонью рот. Трясусь, как под током. Умираю с каждым словом, но продолжаю слушать.

– Я просто понять не могу, мы зачем тогда так долго сосемся?

Очередной взрыв смеха зрителей разбивает не только мое сердце, я вся на осколки разлетаюсь.

– Ну моя девушка ведет себя как в самом начале эволюции. Потому что она палку в руку взяла, а что делать с ней, не знает.

Прихожу в себя, когда старшая Наумова подрывается на ноги и захлопывает крышку ноутбука.

– Я сказала, что он урод? Господи, как же это было ласково!

Я вся костенею. Ни одного подвижного сустава не остается в теле. Просто сижу и пялюсь в одну точку. Как же это унизительно. Каждое слово. Как будто он и так недостаточно меня вымарал.

Моего имени, разумеется, не прозвучало ни разу. Но вся школа знает, что это обо мне. И, словно в подтверждение моих мыслей, телефон начинает вибрировать. Раз за разом, как сумасшедший дергается в конвульсиях.

Понимаю, что не сейчас, но очень скоро мне придется открыть сообщения и прочитать их. А потом еще и пойти в школу, как ни в чем не бывало. Как будто это не меня вываляли в грязи.

Заторможено моргаю, когда Гордей обхватывает мое лицо ладонями и заставляет посмотреть на него. Боже. Он все это слышал.

Взгляд у Наумова бешеный. В карих глазах такая ярость животная клубится, что мне страшно становится. Он прислоняется своим лбом к моему и дышит тяжело, как будто ему физически плохо. А может быть, так и есть.

Абсолютно не думая о том, что в комнате есть люди, кроме нас, я поднимаю руки, которые кажутся невероятно тяжелыми, и беспорядочно глажу его по щекам, зарываюсь в волосы, трогаю шею. Как будто хочу найти какую-то кнопку, которая отключит боль, которую Гордей так отчаянно транслирует.

Бормочу:

– Все хорошо… Гордый, все хорошо.

Но он не слышит как будто, только смотрит на меня стеклянным взглядом. Если он до того не считал меня шлюхой, то вот сейчас должен начать. Наверное, он захочет расстаться? Я бы это поняла.

Но Наумов подается вперед и прижимается к моим губам. Совсем не деликатно, по ощущениям даже немного больно. Потом отстраняется, убирает руки от моего лица, медленно встает и выходит из комнаты.

– Фим, – командует Алиса брату.

– Да понял я, – он морщится и идет следом.

Я, абсолютно потерянная, остаюсь сидеть на кровати. Она застелена простым хлопковым покрывалом с выпуклым рисунком. Глажу ткань рукой и думаю о том, как утром Гордей заправлял постель и даже не предполагал, каким чудовищным окажется день. Как будто ему мало своих проблем, он еще и выбрал девушку, которая тащит за собой вагон неприятностей.

– Маш? – говорит мне Саня.

Я поворачиваюсь к нему и почему-то улыбаюсь. Пожимаю плечами и развожу руки в стороны. И тут же чувствую, как начинает дрожать подбородок.

– Джип, – реагирует мгновенно Алиса, – а сходи-ка на кухню, там вино еще в холодильнике есть, налей нам, пожалуйста. И соус для начос можно новый взять. В общем, не обижусь, если ты по шкафам полазишь.

– Ваше слово – закон!

Фокин поднимается на ноги неожиданно ловко и оставляет нас вдвоем. Сестра Наумовых, наоборот, подходит и снова садится на пол около постели. Протянув руку, гладит меня по колену.

Спрашивает:

– Ты как?

Из каждого глаза скатывается по слезе. И я спрашиваю:

– Он меня бросит?

– Кто? Дюша? – девушка фыркает. – То ли ты очень мнительная, то ли пока плохо его знаешь.

– Почему?

– Иди сюда, – Алиса хлопает рукой рядом с собой, и я тут же сползаю вниз.

Устраиваюсь около нее, а она обнимает меня. Прижимает мою голову к своей груди, гладит по волосам, говорит успокаивающе, как будто напевает:

– Солнышко, ты ни в чем не виновата. Иногда в двадцать два не хватает мозгов, чтобы не связываться с ублюдками, а в семнадцать нарваться на урода проще простого.

Я всхлипываю, а она, наоборот, издает смешок.

Продолжает:

– Мои братья иногда кажутся глупыми малолетками, совсем без мозгов и тормозов. Но лучше мужчин я не знала никогда. Разве что папу. Они за своих всегда стояли до последнего. Вряд ли это когда-то изменится.

– Разве я уже своя?

– Ты Гордеева, Маш. Он ясно дал это понять.

Какое-то время сидим молча. Алиса гладит меня, перебирает мои волосы, чуть раскачивается из стороны в сторону, убаюкивает.

Прикрыв глаза, я спрашиваю:

– Как умер ваш отец?

Наверное, стоило спросить это у Гордея. Но мне сейчас так яростно хочется переключиться со своей боли на чужую!

На секунду Алиса замирает. А потом так же мягко отвечает:

– Вышел в магазин. За творожком детским, он забыл купить по пути с работы. У нас традиция была, мы вечерами собирались, ели эти йогурты дурацкие, болтали. В общем… он, уже когда выходил, застал на улице ссору. Как мы потом уже узнали, бывший муж никак не хотел оставить в покое жену, ревновал, преследовал. В тот вечер вроде как узнал, что у нее кто-то появился, стал угрожать ножом. А папа вступился.

Зажмуриваюсь, позволяя Алисе себя укачивать. Вот она: настоящая драма. Не идиотские шутки, не унизительные слова, а вполне определенные последствия.

– Он у нас опером работал. Но я думаю, что, даже будь он сантехником, все равно поступил так же. В общем, у женщины было семь ножевых, а у папы семнадцать. Она выжила, а он нет. Ходит к нам иногда до сих пор… Глаза б мои ее не видели.

– Зачем ходит? – спрашиваю сипло.

– Вину чувствует. Благодарность. Носит что-то вечно. Мне ее пироги вообще поперек горла, неужели непонятно, – ее голос набирает силу, а потом резко откатывается, – неважно. Папа был фаталист, все время нам про судьбу затирал. Мне такая судьба отвратительна.

– Гордей говорит, что временами он с ним согласен.

– Да… может быть. Только расценивает искаженно. Мне иногда кажется, что они оба так невероятно сильно хотят отправиться вслед за отцом, что специально нарываются.

– Ты их очень любишь, да? – спрашиваю я.

– Безумно. И очень боюсь потерять. Поэтому сейчас нам нужно подумать, как сделать так, чтобы Гордей из-за своего характера не влетел в неприятности еще сильнее, чем он уже влип.

Я отстраняюсь и тараторю, хватая Алису за руки:

– Конечно! Я совсем этого не хочу! Мне не нужно, чтобы он за меня мстил или что-то такое! Я себя ненавижу за то, что такая проблемная, честно!

Она улыбается:

– Чш-ш-ш-ш, солнышко, тихо, не части. Все хорошо. Просто будем держать руку на пульсе, ладно?

– Ладно, – я с готовностью киваю.

Дверь в комнату открыта, но Джип все равно дважды стучит локтем об откос, прежде чем зайти. Каким-то невероятным образом удерживает два полных бокала, бутылку и тарелку с закусками.

Говорит:

– Можно? Я просто там один та-а-ак заскучал, а вы тут вроде притихли, я подумал, что кризис миновал, и вы готовы к моим дурацким шуткам.

Алиса смеется и встает, чтобы помочь Фокину. Тут же на ходу отпивает вино и иронично сообщает:

– Джип, ты настоящий джентльмен. Что за находка для девушки.

Смотрю на друга и засекаю его смущенную улыбку. Но он отшучивается:

– Да, вот жду палеонтолога, которая меня наконец откопает.

Я фыркаю и вытираю мокрые щеки. Я сегодня уже так нарыдалась, что завтра, наверное, с трудом смогу открыть глаза утром.

Сердце пропускает удар, когда слышу, как хлопает входная дверь. А когда братья заходят в комнату, мой пульс вообще сбивается с человеческого ритма. Боюсь поднять взгляд, потому что не хочу прочитать на лице Гордея то, к чему не готова.

Сижу на полу, съежившись, пока он сам не подходит и не опускается рядом со мной.

– Рыжик, ты как?

Теплые интонации сбивают с толку, и я смотрю на него растерянно. Глаза красные, а волосы у висков мокрые, но, кажется, он и правда не собирается меня бросать. Может быть, он просто сумасшедший?

– А ты? – спрашиваю тихо.

– Паршиво.

– Наверное, я тоже.

Гордый тянет ко мне руку, но я перехватываю ее в воздухе и поворачиваю так, чтобы рассмотреть сбитые костяшки.

– Что это?

– Он такой неловкий, – ухмыляется Ефим, – когда злится, вечно координацию теряет.

Потерянно трясу головой:

– В смысле? Ты…

– Да, успокойся, Маш, – Фим падает на свою кровать, – твой придурочный парень все стены в подъезде оббил. Некий компромисс, да? Ни одно чужое лицо не пострадало.

Гордей поджимает губы, а потом цедит угрюмо:

– Хотя стоило бы.

– Но мы договорились. Гордый? Договорились?

– Да, блин! Да. Фимочка, – последнее докидывает ядовито, видимо, чтобы позлить брата.

Тот вытаскивает из-под головы подушку и швыряет в Гордея.

– Эй, тут бокалы! – кричит Алиса и отвешивает обоим подзатыльники.

– Рукоприкладство! Я сообщу в органы опеки!

– Не забудь им сообщить, что ты идиот.

Пока они втроем ругаются, я, как ни странно, улыбаюсь. Беру Гордого за руку и подлезаю под нее так, чтобы он меня обнял. Тут совсем не страшно. Если их семья смогла пережить такую трагедию, разве я не смогу справиться с парочкой тупорылых шуток? Особенно, когда рядом со мной лучший парень.

Мы включаем самую тупую комедию, которую только смогли вспомнить, и следующие полтора часа просто умираем от шуток, которые Джип вкидывает без остановки. Алиса смеется до слез. То есть реально в какой-то момент плачет и задыхается от хохота. Знаю, что ей это нужно почти так же сильно, как и нам всем.

Фокин, которого только раззадоривает наша реакция, вообще не останавливается. Иногда я ревновал Машу за внимание к нему, но теперь знаю – это лучший человек, который мог оказаться с ней рядом.

Несмотря на то, что в спальне целых две кровати, с комфортом на одной из них располагается только Босс. Нам почему-то по приколу вповалку валяться на стареньком ковре с пушистым ворсом. Я облокачиваюсь спиной о свою кровать, а Маша лежит рядом, положив голову мне на бедро. Наши пальцы переплетены, и другой рукой я иногда перебираю ее волосы. У них такой красивый рыжий цвет, хоть в полумраке комнаты они и кажутся темными.

Иногда она поворачивается и смотрит на меня, словно проверяет что-то.

Я все это время веду страшную войну с самим собой. Так отчаянно давлю свои эмоции, что голова начинает болеть. Обещаю своей больной психике, что у нас еще будет время позагоняться, только не сейчас. Но жестокая ревность с каждой секундой разгорается все сильнее, почти чувствую, как языки пламени лижут грудную клетку изнутри.

Все внутри давно уже истлело, но огонь никак не унимается. Каждое слово из этого уродского стендапа у меня навсегда в голове отпечаталось. По крайней мере, так мне сейчас кажется.

Вот я глажу Машу по плечу, вижу, как покрывается мурашками ее нежная кожа. А вот вспоминаю о том, в какой отвратительной подаче Ковалев выложил на всю страну подробности ее личной жизни.

Мне больно за нее, но и самого жестоко разматывает, когда пытаюсь затормозить вереницу картинок, которые все вертятся в голове.

Конченый, этот Славик просто конченый. Поверить не могу, что его никто за это даже не накажет.

Но мы с Ефимом договорились, что я включу голову и буду паинькой. Пришлось пообещать брату, что пока трогать ублюдочного стендапера не буду. Но при необходимости скипнуть это обещание мне, конечно, никто не помешает.

Когда фильм заканчивается, Маша садится и собирает волосы в высокий пучок. Становится при этом такой утонченной и изящной, что я засматриваюсь.

– Что? – спрашивает она, повернув голову.

– Ты красивая, – отвечаю с улыбкой.

Гордеева смущается. Отводит глаза, но потом возвращается к моему лицу:

– Скажи честно, ты просто сумасшедший?

– Это многое бы объяснило, да?

– Уж по крайней мере то, что ты со мной связался.

Я смеюсь:

– У тебя парень под следствием, алло! Твою голову нам тоже следует проверить, Джинни.

– Вместе сходим к врачу? – она подается вперед, облокачиваясь руками о пол и замирает в паре сантиметров от моего лица.

Не двигаюсь, просто смотрю на нее. Втягиваю ее запах – уже знакомые мне отголоски нагретой на солнце кожи и морской соли.

Спрашиваю:

– Поцелуешь?

Пару секунд Маша ничего не делает. Мгновения, которые для нас все еще наполнены волнительным предвкушением. Потом легко касается моих губ своими. Нежная моя девочка.

Я отвечаю, но инициативу предоставляю ей. Гордеева целует ласково, игриво, очень искренне. Я в такие моменты гораздо лучше ее понимаю. У нее разгон от сладкой зефирки до дикой кошки иногда просто минимальный.

Оторвавшись друг от друга, понимаем, что в комнате одни. Крепко обнимаю Гордееву и говорю:

– Все такие деликатные.

– Ага, – по голосу слышу, что улыбается, – даже Босс.

И вдруг осознаю, что адское пламя в грудной клетке успокоилось. Тлеет тихонечко, но уже не доводит до исступленного бешенства.

О чем и сообщаю искренне:

– Когда ты рядом, все кажется проще. А когда целуешь, как будто забираешь все плохие мысли.

– Предлагаешь все время целоваться?

– М-м-м, Гордеева, – смеюсь, – мне очень нравится, какой ты стала.

Она отстраняется и серьезно смотрит мне в глаза. Глубоко вдыхает, как будто решается на что-то, и спрашивает:

– Ты не считаешь, что я… что мое поведение…

Прикладываю пальцы ей к губам, заставляя замолчать, и говорю, возможно, чуть резче, чем рассчитывал:

– Нет. Маш, перестань сама себя засаживать. Что за отношение к себе? Ты такая красивая, такая нежная, такая заботливая и чуткая! Почему одному выродку удалось вложить тебе в голову так много плохих мыслей?

Смотрит на меня с невыразимой мукой, а потом просто пожимает плечами.

Я убираю руку от ее губ и произношу мрачно:

– У меня вопросы только к его поведению.

– Мне вообще не нужно было с ним встречаться…

Чувствуя, как мою голову снова распирает изнутри от клубка неприязненных мыслей, я прошу:

– Давай пока не будем о нем говорить, хорошо?

– Прости… – шепчет она.

Звонко целую ее в скулу и поднимаюсь на ноги. Протягиваю Маше руку:

– Не извиняйся. Все в порядке. Пойдем, провожу тебя, а то исчерпаем весь лимит доверия твоих родителей.

–. . / -… – .– … .-.-

Когда выходим, оказывается, что Джип уже ушел, а Алиса с братом сидят на кухне, уткнувшись в свои телефоны. Пока я вызываю такси, сестра отводит Машу в сторону, о чем-то шепчется с ней, обнимает, потом они обе хихикают. Я в этом не сомневался, но все равно искренне рад, что они так быстро нашли общий язык.

Я провожаю Гордееву до квартиры, а у самой двери говорю, протягивая руку:

– Дай свой телефон.

– Зачем?

– За тем, что я прошу.

Помедлив, вытаскивает смартфон из кармана и отдает мне. Вижу, как много ей прилетело сообщений и отметок на видео, стараюсь не читать, но выцепляю отдельные слова, и снова закипаю. Сношу все соцсети и мессенджеры, кроме нашего с ней, где в контактах только я.

Возвращаю телефон и говорю:

– Мне кажется, на выходных лучше отдохнуть.

– Что ты сделал?

– Удалил пару приложений. Обещаю, потом верну все, как было.

Она закусывает губу и смотрит на меня снизу вверх:

– Думаешь, так лучше.

– Думаю да.

Целую Машу на прощание и ухожу. Лифтом не пользуюсь, в надежде на то, что хоть какая-то физическая активность собьет мою агрессию, но по факту с каждой ступенькой только больше завожусь.

А когда выскакиваю из подъезда, запыхавшись, совершенно точно готов наплевать на все договоренности с Ефимом.

Но огромным усилием воли я заставляю себя притормозить. По ощущениям это примерно как пытаться голыми руками остановить товарный поезд.

Я вытаскиваю телефон и набираю контакт, по которому в последнее время вообще не звонил.

– Гордый? Все в порядке?

– Привет, дядя Рустам. Да… пара вопросов просто есть. И… эм, просьба.

– Слушаю, – отзывается крестный серьезно.

– Сколько у нас дают за распространение детской порнографии?

Пару секунд в трубке тишина, а потом он хмыкает и интересуется:

– Тебе одной статьи мало? Или ты решил подзаработать?

– Ценю твое чувство юмора.

– От двух до восьми. А в чем дело?

Я вздыхаю и пинаю кроссовкой бордюр. Я помощи никогда не просил, тем более у него, и разговор дается мне тяжело. Но, возможно, Ефим прав, и сейчас так лучше.

– Одна с-с… – тут же привычно перестраиваюсь, – скотина интимные фотографии моей девушки друзьям пересылает. Ей семнадцать.

– Сама отправляла?

– Понял, пока.

Собираюсь скинуть звонок, но он торопливо говорит:

– Да погоди, погоди ты.

Слышу, как крестный устало вздыхает и шуршит какими-то бумагами.

Спрашиваю:

– Ты в отделе еще?

– Да, денек сегодня адовый. Ладно, давай заново. Мне надо объяснять тебе, что в действительности считается детской порнографией?

– Я-то знаю. Но он скорее всего не в курсе.

– За яйца просто хочешь его схватить?

Пожимаю плечами, хоть дядя Рустам этого и не видит.

Говорю:

– Морды бить мне сейчас нельзя.

– Согласен. Ладно, дай мне подумать, я завтра наберу.

– Спасибо, – пинаю бордюр еще раз, но уже не так активно.

– И, Гордый… рад, что ты мне позвонил.

Отключаюсь и ребром прислоняю телефон ко лбу. Не знаю, рад ли я этому сам. Но попробовать, наверное, все же стоило.

Сижу на кухне, поставив пятки на сиденье стула. Передо мной кружка мятного чая, я смотрю в окно на темную улицу. Через занавеску вижу несколько горящих окон в соседнем доме. Остальные, должно быть, уже спят.

Я сходила в душ и переоделась в пижаму, надела свои любимые теплые носки. Пальцами я аккуратно глажу пушистую ткань и думаю. Думаю. Думаю.

Если у всего есть смысл, то какое назначение у Славы Ковалева в моей жизни? Спросить бы об этом того, кто верит в судьбу.

Мне самой одновременно и нравится мысль, что все предопределено, и в то же время я этому не доверяю. Приятно переложить ответственность с себя на кого-то другого, на какие-то высшие силы. Типа это не я, это нити судьбы, ребят, извините, я тут вообще не при чем.

Но почему тогда рождаются больные дети? Чему они призваны научить или куда привести? Почему у Васи РАС? Почему Джип вечно таскал с собой инсулиновые шприцы, а потом летел в зарубежную клинику, чтобы поставить жутко дорогую помпу? Почему дети, которых оперирует мой папа, выходят из матери уже заранее с пороками?

Что это за судьба такая?

Протянув руку, я берусь за кружку и отпиваю едва теплый чай. Приятный вкус мяты как будто обнимает все мое тело.

Может быть, некоторым людям просто жить проще, если они находят смысл даже в самых черных моментах?

Ведь, если бы отец Наумовых не погиб, они бы не слетели с катушек и не перешли в нашу школу.

Роняю лицо в ладони и качаю головой. Боже, какая глупость. Умер человек! А я вижу в этом причину для встречи двух подростков. Целая семья погибала от боли, разве это того стоило?

Внезапно окно распахивается, и я вздрагиваю от испуга. Было же закрыто. Вскинув голову, наблюдаю, как от весеннего ветра надувается занавеска и касается стола. Пару секунд наблюдаю, как эти двое сражаются. Она хочет сбежать, он ее сдерживает.

– Это вы? – спрашиваю шепотом.

Знала бы, как зовут, обратилась по имени и отчеству, настолько в этот момент верю, что папа Гордея возмущен моим недоверием к Вселенной. Обеими руками обхватываю столешницу и напряженно застываю.

– Манечка? – раздается за моей спиной.

– Боже! – вскрикиваю, резко оборачиваясь. – Мам, напугала!

Она сонно щурится и приглаживает волосы:

– Извини, солнышко, не хотела. Встала в туалет.

Я прикладываю руку к груди, туда, где сердце бьется на разрыв. Сумасшествие какое-то.

Говорю:

– Ничего, просто не слышала, как ты подошла.

– Поздно уже, ты чего не спишь?

– Чаю захотелось, – киваю на кружку.

Говорить о том, что не могу спать, потому что бывший парень слил мои интимные фотки, а потом по федеральному каналу рассказал о моем неловком сексуальном опыте – совершенно не хочется.

Не могу даже представить, что мои губы сложатся таким образом, чтобы артикулировать эти фразы. Смотрю на маму, на ее синяки под глазами, на ее домашний костюм, который она, конечно, не сменила на пижаму, потому что уснула вместе с Васей. Нет. Я не могу ей рассказать.

Но она проходит и садится в кресло у окна, поджимает под себя ноги.

Спрашивает:

– Все хорошо?

– Да, – пожимаю плечами со всем возможным безразличием.

Я люблю маму. Очень. Но мне кажется, что доверие между нами давно уже погребено под пеленками, подгузниками и проблемами других детей в этой семье.

– Нам с Васей прислали путевку на реабилитацию.

– Когда едете?

– Через полторы недели. Но там накладывается папина командировка. Справишься с Егором и Асей? Это на четыре дня, – мама широко зевает.

– Конечно. Не проблема.

Она встает и, подойдя, целует меня в макушку. Потом коротко прижимает мою голову к своему животу и говорит тихо:

– Спасибо, Манечка. И прости.

– Да все в порядке, я с ними уже оставалась.

– Не только за это.

Мы смотрим друг на друга, но мой взгляд такой тяжелый, что я едва могу поднять его из-под ресниц. Тогда мама зачем-то кивает и уходит. Съежившись на стуле, я слушаю, как она смывает воду, как моет руки, как уходит спать.

Да и мне, наверное, пора. Не допив чай, я ставлю кружку в раковину и иду к себе. Квартира спит вместе со всеми своими обитателями. Мне кажется, я слышу, как дышит каждый из них. Проверяю замки, выключаю торшер в коридоре и какое-то время еще стою в кромешной темноте. Если бы сейчас кто-то вышел из комнаты, он бы страшно напугался, но я в этот момент, кажется, переживаю внутри себя не менее ужасающее перерождение.

А когда в своей спальне беру в руки телефон и залезаю в постель, накрываясь одеялом до подбородка, то вдруг ощущаю прилив такого волнующего счастья, что меня тянет то ли разрыдаться, то ли рассмеяться.

Выходные мы проводим с Гордеем и по какой-то негласной договоренности ни слова не говорим о Славе или его стендапе. Мой телефон по-прежнему непривычно молчалив, а ноутбук я даже не открываю. Пока не готова.

Наумов тренирует меня в зале, водит в кино: один раз на мультик, а другой на такой мерзкий ужастик, что я половину фильма сижу с закрытыми глазами. Заходит к нам домой, чтобы поиграть с Асей и поговорить с Егором. Предусмотрительно надевает лонгслив, который скрывает татуировки. Я знаю, что ему это не очень нравится, но я сама об этом попросила, и он не спорит. Допускаю, конечно, что родители уже влюблены в него настолько, что им будет все равно до картинок на коже, но рисковать пока не хочется. Не уверена, что справлюсь с проблемами еще и здесь. Как-нибудь потом.

Я тоже захожу домой к Наумовым, где Алиса утаскивает меня в свою комнату, чтобы вместе разобрать ее косметику. Гордый ходит вокруг нас кругами и показательно вздыхает, а потом, не церемонясь, поднимает меня с пола за локоть. Вся моя рука исчерчена помадами и разноцветными подводками, а на губах неоновый розовый блеск.

Он возмущенно говорит:

– Мало того, что украла мою девушку, так еще поставила капкан от поцелуев!

Алиса закатывает глаза:

– Дюш, ты такой душный.

– Перестань меня так называть.

– Ага, жди. Ну что ты злишься, я только нашла себе подругу, с которой можно косметос обсудить.

– Леля где твоя? С ней обсуждай, мне Маши самому мало.

Я смеюсь, упираясь лбом Гордому в грудь. Слышу, как его сестра цокает языком и говорит:

– Не делай вид, что не в курсе. Для Бахман эта квартира теперь – слепая зона.

– Так переубеди ее.

– Брата своего переубеди.

– Своего? Он и твой брат тоже, – чувствую, как Наумов напрягается и вскидываю на него взгляд.

Он на Алису смотрит хмуро. Повернув голову, успеваю отметить такое же непоколебимое выражение лица, которое тут же смягчается.

Девушка говорит:

– Они сами разберутся. Мы туда лезть не будем, хорошо?

– Окей, – он тоже быстро сдается.

– А где ваша мама? – спрашиваю будто бы невзначай, когда он ведет меня в свою комнату.

– С подругами. Хочешь познакомиться?

Выпаливаю слишком быстро:

– Нет!

Гордый посмеивается, заметив мое смущение. Конечно, мне очень любопытно, но я не уверена, что в действительности готова с ней знакомиться. Мы и встречаемся с ним не так долго… Хотя Наумов уже покорил всю мою семью. Интересно, я бы понравилась его маме?

– О чем задумалась? – выдергивает он меня из размышлений.

Сидя на его кровати, поджимаю под себя ноги. Гордей стоит около шкафа и внимательно изучает полки, а я – его.

Озвучиваю честно:

– Просто думала, понравилась бы я вашей маме или нет.

– Конечно, да. Что за мысли?

– А ты… уже кого-то с ней знакомил?

Наумов стреляет в меня внимательным взглядом. Возвращается к стопкам одежды.

Говорит:

– Каких-то девушек она видела. Но специально не знакомил.

Вытаскивает черную футболку с принтом, который по стилю чем-то напоминает его татуировки. Потянув за край своего лонгслива, снимает его, и я вижу его голый торс. Рот наполняется слюной. Это еще что за рефлексы?

Веду взглядом по четко очерченным мышцам груди и пресса. Он первый раз передо мной раздевается? Не помню. У Гордея на груди волосы, и темная дорожка ниже пупка.

Боже. Тяжело сглатываю и моргаю. Почему-то каждая деталь заставляет меня волноваться. Он весь какой-то…мужчина. Даже энергетика густая, тягучая, немного темная.

С футболкой в руках Наумов застывает. Тоже смотрит на меня. Кажется, безо всяких усилий считывает все мои реакции. Пауза неприлично затягивается.

В три захода тяну кислород и наконец отвожу взгляд в сторону.

– Нравится? – спрашивает он.

– Что?

Гордей склоняет голову на бок:

– Я.

– Нравится, – отвечаю с вызовом.

Тогда он одевается и подходит ко мне. Обхватив подбородок пальцами, целует в губы.

Произносит мягко:

– Я рад. Ты мне тоже нравишься.

– У тебя было много девушек? – спрашиваю вдруг. – Ты сказал, мама видела «каких-то», то есть нескольких? Но не всех?

– Рыжик, я баскетболист.

– И что?

Он смеется и еще раз меня целует. Упирается руками в кровать с обеих сторон от меня:

– Девушки были. Отношений не было.

– Звучит не очень.

– Согласен, – он кивает, – ладно, а если так? Девушки были, любви не было.

Смотрю в его карие глаза, а в груди такое ощущение, как будто из самолета прыгнула без запасного парашюта, толком свой не сложив. Либо чудом раскроется, либо разобьюсь. В груди тянет, руки холодеют.

Спрашиваю:

– А сейчас?

– А сейчас по-другому.

– У меня тоже, – говорю серьезно.

А потом сплетаю руки у него за шеей и тяну на себя. Сама целую, смело, сразу глубоко. Теперь я знаю, что с правильным человеком это может быть до сумасшествия приятным. Надавливаю ладонями сильнее, и он поддается, ложится в кровать, накрывая своим телом.

Сгораю заживо. Как будто с меня кожу сняли, и Гордей касается сразу моей души, видит мои чувства и трогает самые низменные желания. Но в то же время поражает своей выдержкой. Ни одного лишнего движения не делает, которое могло бы обидеть или испугать.

Целуемся долго, целую вечность. Все спектры эмоций перебираем. Ненадолго даже засыпаем. Когда Наумов начинает возиться, я тоже открываю глаза. Вся комната погружена во мрак. Смотрю, как он проверяет время на телефоне.

Спрашиваю тихо:

– Поздно уже?

– Да, пора домой. Кино пропустили.

– Мы утром уже были, – говорю с улыбкой.

– Хотел, чтобы ты посмотрела больше, чем пять минут от фильма.

Шлепаю его по плечу и говорю с преувеличенным возмущением:

– Не пять!

– Семь?

Смеюсь:

– Гордый, ты такой дурак.

Он ластится и трется носом о мою щеку. Кажется, вот-вот замурлычет. Говорит тихо:

– Дуракам везет. Слышала? Мне так повезло, Маш.

Я не отвечаю. Только прижимаюсь к нему крепче. Так близко, как только позволяет моя физическая оболочка, которую я почти готова покинуть, чтобы стать к Наумову еще ближе. Мой идеальный мальчик. Мой молодой настоящий мужчина. Мой дурной вспыльчивый парень. Даже если потом будет больно, пусть. Я бы ни за что от этих эмоций не отказалась. Я их все до капли выпью.

– Поехали? – спрашивает он тихо.

– Ненавижу твою пунктуальность.

– Это касается только твоего возвращения на базу.

Я хмыкаю:

– На «Черную базу»?

И Гордей отвозит меня домой на такси, как обычно. Вручает родителям и уходит. Мне сразу становится нестерпимо пусто. Как будто части тела лишилась.

Успокаиваю себя только тем, что завтра утром мы снова увидимся.

Но это происходит уже в другой реальности. Ну, по моим ощущениям. В какой-то искаженной, жестокой, с четким привкусом паники. Я стараюсь все делать, как обычно: умываюсь, подвожу глаза фиолетовым лайнером, надеваю любимый брючный костюм. Теперь я точно знаю, что никто не станет трепать меня за то, что я не надела бюстгальтер под топ.

Гордый встречает у подъезда, мы вместе отводим сначала Асю, а потом Егора. Младшие чувствуют мое состояние, поэтому выглядят необычно притихшими. И больше тянутся к Наумову, который внешне улыбчив и уверен, как всегда.

Когда мой брат с очень серьезным видом пожимает руку Гордею и убегает в школу, мы застываем на аллее друг напротив друга, глядя в глаза. Не думала раньше, что карие радужки могут быть такими чарующе красивыми. Магия вне Хогвартса.

Мой телефон все еще молчит. Вдруг мы прогадали с этой тактикой? Так хотя бы знала, к чему готовиться.

– Готова? – спрашивает Наумов.

– Нет. Но я тренировала снисходительный взгляд. Не пропадать же ему теперь.

Он смеется, чуть откинув голову, а потом говорит:

– Люблю тебя.

Я дышать перестаю. Это звучит гораздо серьезнее, чем «влюблен», разве нет? Не слишком рано для таких признаний? В противовес смыслу эту фразу Гордей почему-то выдает легко, как будто между прочим. Я растерянно улыбаюсь и отвожу глаза. Может быть, он сказал это в другом значении? Типа, вот ты забавная девчонка, Маша, люблю таких.

Пока я путаюсь в собственных мыслях, Наумов берет меня за руку и тянет за собой. Вливаемся в поток школьников.

Практически сразу я понимаю, что меня обсуждают. Это ощущение преследует тихими шепотками и кривыми взглядами. Я храбрюсь. Вскидываю подбородок повыше. Напускаю на себя безразличный и самоуверенный вид. А сама думаю о том, что моя сила – не только внутри меня. Она еще и в Гордее, который сжимает мою ладонь и мрачно смотрит на всех вокруг. Его потяжелевшая энергетика недвусмысленно сигнализирует о том, что им всем следует сейчас же заткнуться.

А когда заходим на территорию школы и видим на крыльце Ефима и Джипа, я и вовсе начинаю улыбаться. На секунду представляю, что было бы, не расстанься я с Ковалевым. Какое чудовищное унижение переживала бы сейчас в одиночку, будучи в отношениях с таким человеком. Меня передергивает.

Поднимаю руку и машу ребятам. Вдруг вижу, как к ним подходит Сема Аверин, до того сидевший на периллах. Он иногда напоминает мне щенка, который из любопытства может залезть туда, куда не следует. И я внутренне сжимаюсь, ожидая от него вопросов, которые будут мне неприятны.

Но Сема просто улыбается и целует меня в щеку. Потом, будто опомнившись, переводит взгляд на хмурого Гордея, говорит:

– Че-то я не подумал. С Машкой еще можно так здороваться? Или ты мне башку оторвешь?

– Ага, и кину ею «трешку», – хмыкает Наумов и добавляет, – расслабься, Сем, все в порядке.

Пока я принимаю крепкие объятия Фокина, вижу, что Ефим смотрит на брата настороженно. Кивает себе за плечо:

– Там мальчики-зайчики собрались уже. Гордый, помнишь о чем говорили?

– Помню.

– Хорошо будешь себя вести?

– Ты нянька моя, что ли, я не понял? – огрызается мой Наумов, и я снова беру его за руку, чтобы успокоить.

– Я не в восторге от этой роли.

– Не беспокойся. Буду вести себя лучше всех. Я и есть терпение. Пальцем их не трону.

– Трындит, – резюмирует Джип со знанием дела.

– Безбожно, – подтверждает Фим.

Я фыркаю и поднимаю руку, чтобы погладить Гордого по щеке.

Произношу ласково:

– Тише, Бродяга.

– Он плохо кончил, – отзывается мой мальчик с легкой улыбкой.

– Поэтому и надо быть поспокойнее.

Он закатывает глаза преувеличенно сильно:

– Ладно! Только перестаньте со мной разговаривать так, как будто я бешеный пес.

Джип смеется и говорит:

– От лица всех бешеных псов могу сказать, что ты гораздо злее. Мы будем жаловаться в профсоюз.

– Ты хоть знаешь, что это такое?

– Я что, тупой по-твоему?

– А что такое профсоюз? – интересуется Аверин озадаченно.

Пацаны смеются, а я улыбаюсь, глядя на них. Знаю, что смещают фокус внимания специально. Но это работает.

Прищурившись, через бликующие панорамные окна действительно вижу в холле Ковалева с друзьями. И с удивлением понимаю, что я не так опасаюсь услышать их насмешки и грязные намеки, как боюсь того, что Гордей не сможет сдержаться.

Я дергаю его за руку, встаю на носочки и тянусь к уху. А когда он наклоняется мне навстречу, шепчу только одно слово:

– Пожалуйста…

Смотрит на меня сначала непонимающе, а затем нехотя кивает.

А потом Ефим обводит нас взглядом, как будто проверяя боевую готовность, и дергает на себя дверь. Первым заходит в школу.

И хоть я все это время стойко держалась, но, когда вижу, каким липким взглядом окидывает меня Слава, резко откатываюсь назад. Как будто становлюсь меньше, жальче, цепляюсь за руку Гордея, но она для меня слишком большая, слишком сильная. Я даже этой ладони недостойна, ведь моя-то проклята.

– Привет, Маш, – говорит Ковалев, – понравился эфир?

Я молчу. Медленно тяну воздух через нос. Чувствую, что слезы близко, но сражаюсь с ними, не подпускаю к глазам.

Смотрю на Гордея, который похож, как ни банально, на разъяренного быка. Его верхняя губа агрессивно дергается, и он говорит:

– Рот свой не открывай даже в ее сторону.

В этот момент вдруг чувствую, что меня немного отпускает. Переключаюсь на то, чтобы отслеживать реакцию Наумова и не дать ему сделать что-то такое, о чем он пожалеет. Как будто следить за другими у меня всегда получалось лучше, чем за собой.

Ефим хмыкает и сообщает громко:

– Ой, Славик, это ты? А я думал, застесняешься, все-таки на всю страну рассказал, что тебе никто не дает.

Вся наша компания синхронно прыскает от смеха. Я делаю это немного нервно, но все же искренне. С этой стороны на ситуацию я еще не смотрела.

Джип говорит:

– Ковалев, так жалко твой писюн, только на секундочку из спячки вышел, а тут снова зима.

Мне стыдно и смешно. Внутри раскатываются настолько противоречивые эмоции, каких я в жизни не знала.

И вдруг подключается Сема, чего я от него совсем не ожидала. Произносит с поражающей искренностью и возмущением:

– Ты понимаешь, насколько Маша святая женщина, что смогла «палку» твою тронуть и не блевануть? Надеюсь, у тебя таких больше не будет.

Оглянувшись, вижу, что все в холле замерли и слушают нашу перепалку. Тогда я возвращаюсь взглядом к Славе и говорю громко:

– Такой ты мразотный, Слав. Жалею, что была с тобой. Девочки, если кому интересно, гордиться ему нечем!

Последнее добавляю ради глупой мести, но именно это заходит на публику сильнее всего. Успеваю отметить волну смеха, когда Гордей разворачивает меня к себе и целует в губы. Жестким собственническим жестом обхватывает мое лицо ладонями, но целует нежно, бережет меня. Затем отпускает, берет за руку и идет в сторону раздевалок.

– Удачи, баскетболист! – кричит нам в спину Ковалев с каким-то злым отчаянием в голосе. – Донашивай! Только в дупле не потеряйся!

И подключается Влад:

– Да, он в моей квартире постоянно ее пялил, отвечаю!

Это внезапная сердечная смерть. Вы знаете, что есть такой медицинский термин? Пульса нет, и я не верю, что что-то может заставиться его вернуться. Колени подламываются, но Гордей подхватывает меня под руки, и только поэтому я не падаю. А потом он резко разворачивается и бежит в сторону Ковалева. Остальные реагируют моментально. Фим работает заслоном. Сначала тормозит брата своим телом, потом обхватывает его поперек груди и поднимает над землей. Мой Наумов вырывается, и Сема помогает его держать в меру своих физических возможностей.

Джип тут же оказывается рядом со мной. Обнимает и мягко подталкивает в сторону. Почему-то самым страшным мне кажется то, что Гордый молчит. Мне казалось, что в такие моменты люди кричат и бросаются оскорблениями. Но, когда Фокин заставляет меня отвернуться, я слышу только шумное дыхание и звуки борьбы. Как будто у него потеряна связь с разумом, и остались только животные инстинкты.

Я в ужасе. Не верю, что люди могут поступать настолько отвратительно. Неужели ему было мало? Он теперь никогда не остановится?

Боже. А Гордей?

Оборачиваюсь через плечо, но Джип упирается ладонью мне в щеку и говорит:

– Иди.

– Сань!

– Все потом.

Заводит меня на лестницу, но мы не поднимаемся, а наоборот спускаемся к служебной двери на улицу, и Фокин усаживает меня на деревянную скамеечку, которой обычно пользуется наш школьный рабочий.

Обхватываю свои ноги под коленями и пытаюсь унять дрожь, которая колотит все мое тело. Зубы клацают. Сердце, готова поспорить, все еще не бьется. Наверное, я скоро умру. Или я уже в аду? Было бы логично.

Хочу заплакать, но теперь, когда уже можно, слез нет. Глаза сухие, даже моргаю с трудом.

Поднимаю голову и останавливаю шальной взгляд на Джипе. Друг замер у стены, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в холле. Слышно не очень хорошо, но, наверное, если бы случилось что-то действительно плохое, мы бы поняли.

Наконец до нас доносятся обрывки фраз и какая-то возня. Подскакиваю на ноги и, пошатнувшись, хватаюсь за стену.

На лестничную площадку влетает Гордей. Так, как если бы его кто-то швырнул. Врезается плечом в перилла и морщится, хватаясь за руку.

– Твою мать! – рычит Ефим, который появляется следом. – Ты нафига меня-то покоцал? Я тебе враг?

Он в сердцах толкает Гордого в грудь и наставляет на него указательный палец:

– Дебила кусок! Ты сесть хочешь? Машу тогда вообще не увидишь. Господи, ну попросил же, просто, на хрен, включить голову!

– Слушайте, – говорит Сема, который тоже заходит к нам из холла, – я первый раз видел, чтобы людей реально ветром сдувало. Зассали откровенно.

Я облегченно выдыхаю и прикрываю веки. Значит, ничего ужасного не произошло. Все еще упираюсь ладонью в стену и, открыв глаза, смотрю на Гордого. Страшно, но смотрю.

Когда пересекаемся взглядами, я, не успев оценить его эмоции, говорю тихо:

– Такого не было.

– Мне не важно, – мотает он головой.

Не важно? Почему? Потому что ему неважно мое прошлое или потому что я уже ему противна?

– Такого не было, – повторяю жалобно.

– Маш…

– Не было! – выкрикиваю отчаянно, и слезы наконец брызжут из глаз. – Такого не было!

– Черт… – Гордый почти скатывается с небольшой лестницы и сгребает меня в объятия.

Я рыдаю, мир вокруг шатается и кружится, но Наумов крепко держит меня.

Фоном слушаю, как матерятся остальные трое, награждая Ковалева самыми витиеватыми речевыми конструкциями.

– Рыжик, – бормочет Гордей, – поплачь, моя девочка. Я тебя люблю. Я тебе верю. Но если бы это было правдой, я бы от тебя не отказался. Как можно от своего счастья отказаться? Ну же? Лисий хвост?

Я всхлипываю, цепляясь за его футболку. Наверное, она вся перемазана моими слезами, соплями и остатками макияжа. Трясусь и прижимаюсь к нему ближе.

Шепчу:

– Это неправда.

– Я понял. Все хорошо.

– Не оставляй меня…

Наумов берет меня за плечи и легонько встряхивает. Говорит строго:

– Маша, все. Я все сказал.

Поспешно вытираю нос рукавом пиджака и обтираю его о брюки. Красавица, нечего сказать. Лучшая в мире девушка.

Но плакать я перестаю. Все еще мелко вздрагиваю и всеми силами стараюсь успокоиться. Чувствую себя оплеванной и раздавленной.

Гордый сажает меня обратно на скамеечку, а сам пристраивается на полу, обхватив мои ноги одной рукой, а второй сжимает мою кисть. Откидываюсь назад, опираясь спиной о стену. Слышу, как Ефим говорит брату:

– Пацаны себе статью сегодня добавили. Напиши Рустаму.

– Мразье малолетнее, – отзывается тот, отпускает мою руку и вытаскивает телефон, – я бы им носы в череп вколотил.

– Да, и отсидел. Классная идея, братик.

– Да пошел ты.

– Закрой рот, Гордый, каждый мой синяк зацелуешь, понял? – беззлобно бросает Фим и подходит к нам, чтобы заглянуть в экран смартфона.

– Кто такой Рустам? – спрашиваю бесцветно, едва разлепив губы.

Оба поворачиваются ко мне, а потом переглядываются.

Мрачный зеленый коридор давит не только внешним видом, но и общей атмосферой. Пахнет пылью, лежалыми бумагами, крепким кофе и неприятностями. Когда папа брал нас с Ефимом к себе на работу, ощущение было иное.

Я нахожу на двери нужную цифру и, обернувшись на адвоката, стучу два раза. Павел Викторович кивает мне, давая понять, что все в порядке.

– Ну? – раздается из кабинета.

Я выразительно приподнимаю бровь и, повернувшись обратно, толкаю дверь и захожу.

Говорю:

– Здравствуйте, Гордей Наумов пришел. Можно?

За столом сидит молодой парень, кажется, ему даже тридцати нет. Его едва видно за большим монитором и стопками папок и документов, одна из которых опасно накренилась.

Не глядя на меня, он говорит:

– В коридоре жди.

Проглотив возмущение, я прикрываю дверь. Быть паинькой, быть паинькой, быть паинькой.

– Классика, – произносит адвокат ровно и впирается взглядом в свой телефон.

Я тоже достаю свой. Открываю диалог с Машей и пишу ей:

Когда Ефим уезжает на тренировку, а Джип – домой, я спрашиваю у Гордеевой:

– Малую надо забирать?

– Сегодня нет. Мама хочет перед отъездом побольше времени им с Егором уделить.

– Каким отъездом?

Она покрепче меня обнимает и зарывается лицом в пространство между моими ребрами и полой куртки. Что-то глухо туда бормочет.

Я смеюсь:

– Рыжик, что ты там мяукаешь? Я не слышу.

Маша отстраняется и поднимает голову, хмурится, заглядывая мне в лицо:

– Они с Васей едут на реабилитацию.

– Понял. Надолго?

– Пятнадцать дней.

– Ого, – провожу рукой по ее волосам, пропуская через пальцы блестящие медные пряди, – долго. Тебе нужно будет помочь?

Джинни фыркает и смотрит на меня с откровенным весельем:

– Чем? Борщи им будешь варить?

– Думаешь, я готовить не умею?

– А ты умеешь?

Я безмятежно улыбаюсь:

– Нет.

Моя Рыжая бестия смеется. Положив ладонь мне на грудь, отталкивается и отходит на пару шагов. Говорит:

– Да все в порядке. Просто эта поездка на пару дней совпадает с папиной командировкой, он летит, как супермен, обучать молодых хирургов.

– То есть… несколько дней у тебя дома не будет родителей? – интересуюсь, прищурившись. Иду в ее сторону, но Маша снова отшагивает назад, сохраняя дистанцию. Смотрит хитро, но старается этого не показывать.

Произносит строго:

– Да. Но будут два дотошных любопытных ребенка.

– Как думаешь, – я задумчиво касаюсь губ указательным пальцем, – смогу ли я их чем-то подкупить, чтобы мое присутствие осталось тайной?

Гордеева заливисто смеется.

Качает головой:

– Ты разве плохо знаешь Асю с Егором? Какие тайны?

Я резко делаю широкий шаг и сгребаю Машу в объятия. Она пищит и хохочет, пытается выкрутиться, но я держу ее крепко. Наклоняюсь, нахожу губами ее ухо и спрашиваю тихо:

– Наденешь майку с моей фамилией?

Рыжик замирает. Перестает отбиваться и чуть отклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Черт. Напугал?

Я поспешно заверяю, ослабляя хватку:

– Маш, я шучу. Не бойся, пожалуйста.

Какое-то время она не отрывает взгляда и не двигается. А потом мягко улыбается, скользит рукой по моей груди вверх, касается кончиками пальцев кожи на шее, зарывается в волосы. Меня перетряхивает от нахлынувших эмоций. За грудиной все полыхает.

– Я не боюсь, – говорит Гордеева тихо, но твердо, – просто удивлена. Тем, что чувствую рядом с тобой.

– И что же?

Отвечает вдумчиво, как на экзамене:

– Большой спектр эмоций. Доверие, спокойствие. Я знаю, что ты меня не обидишь. Но…

Смотрю, как смутившись, она отворачивается, и непроизвольно улыбаюсь. Поторапливаю:

– Но?

– Но… – Рыжик вздыхает и заканчивает едва слышно, – иногда мне даже жаль, что ты так деликатничаешь.

Не выдержав, я смеюсь, откинув голову. Хохочу искренне и со вкусом.

Маша вспыхивает и, задыхаясь, молотит меня кулаками по плечам, что веселит меня еще больше. Наконец ловлю ее и снова прижимаю к себе.

Говорю:

– Прости! Прости, – сделав паузу, добавляю, – за то, что я иногда такой деликатный и стеснительный.

– Придурочный, – шепчет она с красными щеками.

– Маш… Ну, Маш, посмотри на меня, – резко становлюсь серьезным, – я правда боюсь тебя обидеть. Хочу тебя беречь. Быть нежным. Чтобы ты понимала, как я к тебе отношусь. Чтобы была уверена во мне. Хотя… иногда это бывает сложно.

– Давай найдем компромисс? – предлагает она и тянется ко мне губами. – Золотую середину.

Коротко целую ее мягкие губы, а Гордеева продолжает, переходя на шепот:

– Я бы с удовольствием надела майку с твоей фамилией.

– Даже с такими проймами?

– Конечно. Ты ведь запомнил такое сложное женское слово.

– Только потому, – проговариваю вкрадчиво, – что ты в прошлый раз употребила его рядом со словом «голая».

Маша прижимается ближе, и мы теперь оба горим. Я это чувствую, мне не может казаться. Сосредотачиваюсь на том, как она водит руками по моей спине под курткой.

Потом вдруг замирает и отстраняется. Ловлю ее затуманенный взгляд и вопросительно приподнимаю брови.

Гордеева смущенно поясняет:

– Около школы стоим. Я совсем забыла.

– Пройдемся?

Беру ее за руку, и мы медленно идем по небольшой аллее.

– Смотри, какие деревья уже зеленые, – произношу с улыбкой, кивком указывая направление.

Маша поднимает задумчивый взгляд, чуть сдвигает брови. Говорит растерянно:

– Не заметила, когда это произошло.

– Это потому что ты вся вот тут, – указательным пальцем чуть надавливаю ей на лоб, – вылезай хоть иногда посмотреть, что тут вокруг творится.

– Ничего хорошего.

– Серьезно?

– Да ладно тебе, – Маша тоже улыбается и повторяет мой жест, добавляя, – ничего я не «вот тут».

– Хочешь, докажу?

– Боже, Наумов… Ну, попробуй.

Я тяну ее за руку, заставляя пересечь аллею. Мы подходим к ближайшему жилому дому с торца, и я спрашиваю:

– Сколько раз в день ты тут ходишь?

– Один или два. Иногда другой дорогой иду, тогда ни одного.

– Будем считать, что часто?

Лисий хвост склоняет голову на бок и перекидывает рыжие волосы на одно плечо.

Говорит:

– Допустим.

Тогда я захожу ей за спину, аккуратно поворачиваю ее голову в нужном направлении и интересуюсь:

– А это ты видела?

– Гордый, скажи честно, ты просто окончательно сошел… ох, черт, – она удивленно смеется, – что это?

– Там же написано, – замечаю самодовольно.

Гордеева подходит ближе, и я следую за ней. В самом низу дома кто-то сколотил небольшой навес и прибил на скошенную деревянную крышу буквы – «трактир Кошкин дом». Украсил двумя фигурками котов и поставил миски.

– Никогда не видела!

– Так и думал.

– Кто-то подкармливает тут котиков?

– Наверное, – пожимаю плечами.

– Ты давно заметил?

– В первый день, когда в вашу школу шли с Ефимом.

Гордеева подходит и обнимает меня. Сообщает очень тихо:

– Когда-нибудь ты и меня научишь смотреть по сторонам.

– Конечно, – чувствую, какие холодные ее пальцы под моей курткой, поэтому спрашиваю, – замерзла?

– Немного.

– Хочешь, ко мне зайдем?

Маша поднимает голову, и я вижу, как закусывает уголки губ изнутри, стараясь остановить улыбку. Интересуется иронично:

– Отогреешь?

– У тебя, я смотрю, игривое настроение сегодня? – смеюсь.

Нравится мне, когда она такая. Настоящая. Когда сама себя не боится. Джинни протягивает руку, взъерошивает мои волосы и показывает язык.

– Хорошо, Наумов, пойдем. Погоняю тебя по тестам по истории.

– Ну Ма-а-аш, – тяну со стоном.

– Что? Тебе сдавать завтра.

– Тебе тоже, – говорю, пока выдвигаемся в сторону дома, – что там осталось, кстати?

– Все мое любимое, – она вздыхает и загибает пальчики, – отжимания, подтягивания и мучительная смерть от унижения, когда ничего не выйдет.

– Все получится. Я в тебя верю.

– Это хорошо. Потому что я сама в себя не особо верю.

– Алиса дома? – спрашивает Маша, когда мы поднимаемся в лифте.

– Нет, в универе.

Смотрю на нее исподлобья, проверяя реакцию. Она сказала, что доверяет, но нельзя просто отсечь весь ее предыдущий опыт. Я надеюсь, что скоро мы забудем трусливого стендапера и все, что он сделал, но пока это еще слишком близко. Если илистое дно потревожить, то вода станет мутной. Так что я стараюсь плавать максимально осторожно.

Гордеева же вообще в лице не меняется, просто кивает и все.

Мы заходим домой, и Рыжая бестия действительно сорок минут делает со мной историю. Босс сидит рядом, положив голову ей на колени, и она рассеянно гладит его по гладкой шерсти, в этот момент объясняя, как лучше запоминать даты.

Через силу заставляю голову работать должным образом. Мне правда нужно завтра сдать, чтобы Дед наконец допустил меня до тренировок. Остальные предметы я уже закрыл, и очень надеюсь вернуться в «Черную базу». Я невыносимо скучаю.

– Гордый, – говорит Маша, когда мы наконец заканчиваем, – а почему такое прозвище? Просто потому что созвучно с именем?

Я отодвигаю в сторону ноутбук и растираю лицо ладонями. Улыбаюсь и качаю головой:

– Был один случай в детском саду. Я подрался с мальчиком, а вечером, когда папа пришел нас с Фимом забирать, вышла воспиталка. Вывела этого пацана, типа он хочет извиниться, больше так не будет, прости, мол, пожалуйста, и все такое. Папа говорил, что я обстоятельно свернул футболку, поставил в шкафчик сандалии, сказал «нет», развернулся и пошел на выход.

Маша смеется, прикрывая рот ладошкой.

Я продолжаю, довольный ее искренней реакцией:

– Это была его любимая история, постоянно ее рассказывал. И называл меня гордым Гордеем. Как-то прижилось. Тем более, что и правда созвучно.

– Похоже на тебя.

– Не пойму, это комплимент?

– Конечно.

Гордеева встает из-за стола и разминает шею. Я слежу за тем, как проступают ее хрупкие позвонки на светлой коже и спрашиваю:

– Расскажешь тоже что-нибудь?

Она поворачивается ко мне с улыбкой, а потом вдруг замирает. Не понимаю, что за эмоция мелькает в ее глазах, и потому настораживаюсь. Вопрос был безобидным, я никакого подтекста не вкладывал.

Маша тем временем подходит и просит:

– Повернись, пожалуйста.

Не сразу соображаю, но в итоге отодвигаю стул подальше от письменного стола и разворачиваюсь к Гордеевой. Она делает несколько мелких осторожных шагов и останавливается между моих разведенных коленей. Потом берет меня за руку и говорит:

– Это было не так давно, хоть мне и хотелось бы списать все на то, что я была маленькой. Мама забеременела Асей, и мы с Егором оба с катушек слетели. Он лишался роли младшего, а я с ужасом думала о том, что среди троих детей я точно буду на последнем месте.

Слушаю внимательно, слежу за тем, как она гладит меня по ладони пальчиками. Хмурюсь, потому что все еще не понимаю, что она делает.

– В общем, мы приехали на дачу, родители ее несколько лет пытались продать, а тут нашелся покупатель, и они дом показывали. Егор с ними ходил по комнатам, а я пошла на участок, забралась на крышу сарая и спрыгнула. Было не очень высоко, не подумай, умереть я не пыталась, но очень хотела сломать руку или ногу. Чтобы обо мне тоже заботились.

Открываю рот, но слов не нахожу. В груди неприятно тянет от боли за эту нежную девочку. Маша улыбается, глядя мне в глаза:

– Все кости остались целы, но я упала на какой-то кусок шифера или вроде того, точно не помню. Он раскололся и порезал мне ногу.

Не отводя глаз, Гордеева одной рукой тянет подол платья наверх, оголяя бедра, а другой заставляет мою ладонь коснуться нужного места под ягодицей. Под тонким капроном я чувствую выпуклый шрамик, который пересекает ее ногу.

Срываясь на дрожь, с трудом сглатываю. Смотрю в ее глаза, а словно в бездну падаю. Дышу тяжело.

А потом раздается звонок в дверь, и мы с Машей синхронно дергаемся.

– Алло? – раздается из динамика телефона, и я всхлипываю, хоть этого и не хотела.

Тараторю:

– Слава богу! Ефим, я у вас дома. Может, это глупо, но я волнуюсь очень сильно!

– Что случилось? – спрашивает резко, прерывая мой бестолковый поток слов.

Трясу головой, прижимая к уху смартфон. Делаю глубокий вдох, выдох, присаживаюсь на пол около постели Гордея и глажу Босса по широкой голове. Пес поднимает на меня взгляд, и это странным образом успокаивает.

Я говорю:

– Мы были вдвоем. А потом пришла эта женщина…Мне Алиса рассказывала, я поняла, что это она. Которую ваш отец… спас.

– Твою мать, – выдыхает Фим.

– Да… Она что-то принесла, плакала, но Гордый не захотел с ней разговаривать. Кажется, он разозлился, пытался попросить ее уйти… Боже, это все неважно! Он сказал, что умоется. И не выходит из ванной уже очень долго. Я с ума сошла, пока тебе дозвонилась! Стучалась к нему, но…

– Маш, – голос парня звучит очень устало, как-то надтреснуто, – не надо. Гордей попросил уйти? Лучше иди домой, просто прикрой за собой дверь, а я скоро приеду.

Моя рука замирает между ушей ротвейлера. Он что, издевается? Молчу, сжимая телефон. Потом произношу внезапно севшим голосом:

– Если думаешь, что я уйду, то ты такой же придурок, как твой брат.

– Я не думаю, что он хотел бы…

Закипаю в секунду. Прикрываю глаза и, оставив собаку в покое, прижимаю пальцы к векам. Говорю в трубку отчетливо:

– А мне насрать, чего вы хотите, а чего нет.

– Маш, у Гордея ОКР, – Ефим тяжело вздыхает, и я слышу, как шуршит одеждой, – если не выходит, значит, не может. Боюсь, от того, что ты это видишь, ему будет только хуже.

– Буду ждать тебя тут, – сообщаю ровно и сбрасываю звонок.

Снова принимаюсь гладить Босса, как будто он игрушка-антистресс. Хочется разрыдаться, но я, конечно, себе не позволяю. Какой в этом смысл? Потом решительно поднимаюсь на ноги и выхожу из комнаты. В коридоре снова застываю. Вдруг Фим прав? Что если я делаю только хуже?

Зажмуриваюсь и вспоминаю Васю. Это ведь почти знакомый мне мелтдаун. Нужно просто знать, как именно коснуться, чтобы он позволил.

Иду к запертой двери ванной комнаты и останавливаюсь около нее. Даже прислушиваться не надо, чтобы распознать тяжелое сорванное дыхание по ту сторону.

Я говорю тихо, но твердо:

– Гордый, я тут. И я никуда не уйду. Просто посижу с тобой, хорошо?

Опускаюсь на пол в узком коридоре и опираюсь спиной о стену напротив. Нервно сцепляю руки в замок, но заставляю голос звучать мягко и ровно:

– Ты говорил, что с тобой нельзя быть наполовину. Вряд ли тогда думал, что это обернется против тебя, но жизнь такая непредсказуемая… Судьба, да?

Наумов молчит, но я слышу, что все так же рвано дышит. Ротвейлер, глухо цокая когтями по линолеуму, появляется из-за угла и снова подходит ко мне. Не спеша ложится и приваливается к моей ноге. Я чешу ему бедро и сообщаю:

– Босс пришел. Я вообще-то его немного боялась, но теперь вижу, что он классный добрый парень. Как ты. Я тебя тоже сначала испугалась.

Делаю паузу в надежде на ответ, но его нет. Зато я слышу, как Гордей садится, опираясь спиной на дверь. Для начала неплохо, а?

– Нужно признать, вы с Ефимом сделали все, чтобы казаться неблагополучными тупыми пошляками. До сих пор не могу поверить, что нахальный мальчик-хулиган оказался таким нежным, заботливым и глубоким. Оценки у меня намного лучше, а мозгов как будто меньше, разве это справедливо?

То ли мне кажется, то ли Гордый по ту сторону тихо фыркает. Ободренная, я продолжаю:

– И вообще-то ты был прав. Может, это глупо, но мне кажется, что я влюбилась сразу. Когда ты на меня посмотрел. Не знаю, сколько секунд мне потребовалось, и что на этот счет сказали бы ученые… Может быть, я сломала бы им всю статистику своей скоростью. С другой стороны, какое нам дело до науки, если мы решили верить в судьбу?

– На хрен судьбу, – раздается едва слышное из ванной.

– Да! – выпаливаю быстро. – Конечно. Она выбирает крайне тупые сценарии. Жестокие. Чудовищные. Но вот я тут, рядом с тобой. Люблю тебя. Как бы я могла любить тебя, если бы не судьба?

– Я больной, Маш.

– Нет. Ты самый лучший, Гордей. Ты мой единственный. Если ты меня оттолкнешь, я убью тебя. Клянусь, – я сжимаю кулаки, и ротвейлер награждает меня неодобрительным взглядом, – ты так получишь!

Слезы жгут глаза, но они ничем мне не помогут. Поднимаю взгляд наверх и часто моргаю. Уходите, уходите, вас тут никто не ждет.

– Я больной… тупой… слабый… и без пяти минут уголовник.

Я подаюсь вперед и с размаха бью кулаком в деревянную дверь.

Говорю угрожающе:

– Не смей так говорить о моем парне.

Замираю, прислушиваясь. Он смеется. Мне не кажется, он правда смеется!

Подползаю ближе и говорю в щель:

– Если ты не расслышал, я тебе в любви призналась.

– Сумасшедшая.

– Рада, что ты заметил, – хмыкаю и, касаясь губами наличника, сообщаю низким голосом, – потому что я пришла сюда с единственной целью, украсть твое нижнее белье.

Наумов снова смеется. Но на этот раз громко. Я слышу, как он касается затылком двери, когда откидывает голову назад. Улыбаюсь. Нужно было лишь правильно коснуться.

Так и сижу, продолжая болтать все, что в голову приходит, когда входная дверь распахивается. На секунду пугаюсь, что это мама Наумовых. Самое идиотское знакомство с родителями эвер. Но это Ефим. Проницательным взглядом сканирует сразу все – меня, Босса, закрытую дверь ванной.

Я говорю:

– Привет.

– Не думал, что ты останешься.

– О, мы только что решили, что я сумасшедшая, – сообщаю радостно, – вроде бы это все оправдывает.

Поджав ноги под себя, сажусь на пятки и собираю волосы в высокий пучок. Снова поворачиваюсь к Ефиму и изображаю на лице самую радужную улыбку. Он смотрит на меня недоверчиво. Их семья напоминает мне цепочку, где все звенья так плотно прилегают друг к другу, что не разорвать.

Конечно, он не верит, что случайная Маша Гордеева вдруг примет его брата со всеми нюансами.

Тогда я развожу руками и спрашиваю:

– Ну что? Выгонишь?

Пару секунд Фим молчит, но затем отрицательно качает головой и говорит:

– Пожалуйста, Маш, побудь в спальне, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь тут же и поднимаюсь на ноги.

Боялась, что он меня выставит. Но выйти в другую комнату это, вроде бы, не так уж страшно.

– Прикрой дверь за собой, хорошо? – просит Ефим напоследок.

И я, конечно, слушаюсь. Зная их отношения, верю, что он знает, как лучше. Останавливаюсь посреди комнаты Наумовых. Потом, повинуясь порыву, иду к кровати Гордея и ложусь на нее, подтянув колени к подбородку. Дышу его запахом. Мой мальчик, мой мужчина. Утыкаясь лицом в подушку, глубоко вдыхаю. В этот момент так сильно верю в судьбу, что страшно становится.

Створку открывшегося окна резко откидывает ветром, и я вздрагиваю. Сажусь на постели и спрашиваю, как в прошлый раз:

– Это вы?

Скорее для собственного развлечения, а не всерьез. Не стоит видеть знаки там, где их нет. Я это понимаю. Но за моей спиной вдруг что-то падает, и я взвизгиваю. Оборачиваюсь, прижав к груди ладони, шарю взглядом по полу. В углу комнаты валяется рамка. Опасливо приблизившись, я поднимаю и переворачиваю ее, чтобы посмотреть на фото. Там Гордей, Ефим и, видимо, их отец. Все втроем так невероятно похожи, как будто одного человека клонировали. Я сжимаю пальцы на простой деревянной рамке и хмурюсь. А потом шепчу:

– Хорошо. Я поняла.

Дверь в комнату открывается, и я снова пищу.

– Боже! – кричу в сердцах. – Смерти моей хотите?!

Но за Ефимом, который стоит на пороге, маячит Гордей. Огибая его брата, порывисто обнимаю своего Наумова.

Обхватывая его за шею, тянусь губами, бормочу:

– Люблю тебя. Понял? Я с тобой теперь. Это угроза, Гордый.

Он улыбается слабо, но я дотягиваюсь и целую его. Раз, другой, третий. Чмокаю мелко, не позволяю заговорить, льну ближе, не знаю, как еще доказать, что ждала и любила. И что буду любить всегда. Если мы связаны судьбой, вряд ли на одной жизни это закончится. Слишком мало.

Гордей наконец обхватывает меня руками и крепко прижимает к себе. Так сильно, что дыхание перехватывает. Мне это и не нужно. Ну зачем кислород, если у меня есть такой мальчик?

Быть подростком очень сложно. Но есть особенная прелесть в том, что в этом возрасте мы только выбираем свои ориентиры. Можем все подвергать сомнению, примерять на себя жизненные установки, пробовать все подряд. Крайне просто оступиться, но, если удержишься, сможешь по-настоящему стать кем-то.

Обо всем этом я думаю, пока иду к турнику в спортзале. Уроки закончились, Гордей ушел сдавать историю, а я сюда, на верную смерть. Ладно, шучу. Никто не умрет, если я не сдам физкультуру. Аттестат важен, конечно, но я вдруг поняла, что есть вещи гораздо более значимые. Теперь я почти уверена, что смогу это объяснить и папе тоже.

– Гордеева, – говорит Лиана Адамовна, помечая что-то в блокноте, – будь добра, быстрее передвигайся, мне нужно домой.

Я молчу. Задираю голову и смотрю на перекладину. Сомневаюсь, что смогу это сделать. Только что я сдала отжимания, и в руках, кажется, совсем не осталось сил.

А потом вдруг спрашиваю:

– Я вам не нравлюсь?

– Что? – отзывается физручка насмешливо, поднимая голову.

– Я вам не нравлюсь, да?

Лиана сначала хмурится, а затем снова утыкается в свой блокнот. Мне кажется, что в действительности ей нечего там писать, она просто сбегает от меня.

– Подтягивания, – буркает она.

– Они не определяют человека, – упрямо проговариваю с вызовом.

– Они определяют его оценку по физкультуре. Вперед.

Я вздыхаю и закусываю губу, сжимаю зубы до ощущения легкой боли, и вспоминаю, чему меня учил Гордей. На секунду мне кажется, что я сошла с ума и слышу его голос в своей голове, но, обернувшись, вижу, как мой парень заходит в зал:

– Давай на характере, Рыжик.

Дурачок, неужели уже сам все сдал? Но я улыбаюсь и облегченно выдыхаю. При одном взгляде на него тело наполняется приятным теплом, а уверенность в собственных силах растет в геометрической прогрессии.

– Наумов, не в ту дверь зашел? – интересуется Лиана Адамовна иронично.

– Я Машу подожду.

– Подожди в коридоре.

Он ухмыляется и поправляет челку. Пожимает плечами:

– А я хочу здесь.

И усаживается на ближайшую скамейку с наглым и одновременно беспечным видом. Лиана глубоко вдыхает и задерживает воздух в легких. Потом разворачивается ко мне и рявкает:

– Гордеева! Подтягивания!

Я подпрыгиваю и хватаюсь за перекладину. Берусь поудобнее и поднимаю вес собственного тела на выдохе. Стараюсь делать все правильно по технике, не забывая про дыхание, и физручка отсчитывает:

– Один.

Опускаясь вниз, ликую. Получается! Я не безнадежна! Я почти профессиональный спортсмен и стопроцентная отличница! Потом снова напрягаю руки и перечисляю про себя – широчайшие мышцы спины, трапециевидные мышцы, плечевая зона, бицепсы. Вот что нужно задействовать, чтобы получить пятерку. Но, когда в наивысшей точке я вздергиваю подбородок, то слышу издевательское:

– Все еще один. Недостаточно высоко.

У меня руки огнем горят, и, судя по ощущениям, я вся красная и потная, а она просто не засчитала?! Чувствую волну гнева, которая поднимается откуда-то изнутри и застилает глаза. Дыхание сбивается, и уже мне не помогает, но я делаю рывок, чтобы снова себя поднять. На что слышу:

– Один, Гордеева. Не разогнула локти.

– Вы издеваетесь?! – рычит Наумов, вскакивая на ноги.

Все мое тело трясется, когда я пытаюсь подтянуться еще раз. Перестаю дышать, сжимаю зубы, напрягаю те мышцы, которые еще готовы мне отозваться, но, конечно, до нужной точки не дотягиваю. Со стоном отпускаю себя и спрыгиваю на пол. Тяжело дыша, смотрю на свои красные ладони, на которых вижу белые полосы там, где перекладина зажала кожу. Потом перевожу взгляд на физручку.

Она говорит:

– Не сдала.

Краем глаза замечаю, как Наумов широким шагом приближается к нам, но делаю предупреждающий жест рукой, чтобы он за меня не впрягался.

Спрашиваю:

– Серьезно?

– Вполне. Уговор был на все нормативы. В аттестате останется тройка.

– Я сдала вам то, что другие девочки не делали!

Лиана вытягивает губы трубочкой, глядя в свой проклятый блокнот, а потом наконец удостаивает взглядом и меня, повторяя:

– Уговор был на все нормативы.

У меня же вылетает неожиданный смешок. Я улыбаюсь:

– Вообще без проблем. Знаете что? Обожаю свою тройку по физкультуре! Я ей горжусь. И всем буду рассказывать, что женщина, которая вообще не должна работать с детьми, просто захотела испортить мне аттестат, чтобы почувствовать власть.

Складываю руки на груди и наблюдаю за тем, как физручка сжимает и без того тонкие губы. Как крылья ее носа дергаются, а лицо на секунду искажается какой-то неприятной эмоцией.

Она кивает в сторону двери:

– На выход.

– Благодарю, мне тоже очень хочется уйти. Думала, не попросите.

Прохожу мимо, намеренно задевая ее плечом, и беру Наумова за руку. Пока мы шагаем к двери в ногу, он поворачивает голову, чтобы докинуть:

– Кстати, когда вы на уроках пацанов фоткаете, все это видят.

Прикладываю свободную ладонь ко рту, чтобы заглушить нервный смех.

– Гордый, – говорю с укоризной уже в коридоре.

– Да что? Ее вообще уволить нужно.

– Согласна. Подождешь тут, пока я переоденусь?

– А что, посмотреть нельзя? – удивляется он вполне искренне.

Я улыбаюсь, глядя на него. Рада, что прошлый вечер нас не сломал. Вот уже вернулись его фирменные шуточки и намеки.

Гордей думает, что я видела его слабым и больным. Я же считаю его невероятно сильным и мужественным. Почти несокрушимым. Надеюсь, что со временем смогу ему это объяснить так, чтобы он поверил.

– Обязательно посмотришь, Наумов. Но не сегодня.

– Черт… Начало фразы было намного лучше окончания.

– Ты сдал историю?

Гордей отпускает мою руку, чтобы достать из широких джинсов свой телефон. Бегает пальцем по экрану и демонстрирует мне электронный дневник:

– Никогда еще я не был таким примерным учеником.

– А мне еще никогда не было так плевать на тройку.

Наумов хмыкает и наклоняется ко мне, чтобы нежно коснуться моих губ своими. Колючие мурашки тут же обсыпают мою кожу. Он целует так бережно, так сладко.

А потом шепчет:

– Выходит, я все-таки тебя испортил, Рыжая бестия. А ты меня исправила.

Я обнимаю Гордого за шею и зажмуриваюсь. Думаю о том, что счастлива. Что он для меня, а я для него. Что мы должны были встретиться и влюбиться, такие неидеальные, но подходящие.

– Беги переодеваться, троечница.

Я фыркаю:

– Мне даже нравится, как это звучит.

– А мне-то как нравится, – тянет Наумов, делая шаг назад и окидывая меня изучающим взглядом.

Склонив голову на бок, разглядывает ноги, потом, не торопясь, той же дорогой возвращается к глазам. Закусывает губу и медленно проходится по ней зубами.

Говорит:

– Мне все в тебе нравится, Маш.

Чувствую, как щеки теплеют от приливающей к ним крови, но правила игры принимаю. Рассматриваю его так же откровенно и неторопливо. Потом подхожу и, коснувшись его живота, чувствую, как напрягается под моими пальцами мышцы пресса.

Сообщаю тихо:

– Я все в тебе люблю.

В раздевалке спортзала я быстро переодеваюсь, распускаю волосы и, сполоснув руки, поправляю волнистые пряди. Вешаю на плечо спортивную сумку и критично оглядываю себя в зеркало. Хочется быть для Гордея красивой, но я больше не чувствую нервозности на этот счет, как это было в отношениях с Ковалевым. Сегодня на мне простые черные джинсы и два лонгслива – черный поверх белого. Но Наумов утром, когда мы встретились, все равно окинул меня восхищенным взглядом и сказал, что я самая яркая девушка, которую он видел.

Улыбаюсь своему отражению и выхожу. Гордый поднимается с пола и забирает у меня сумку. Протягивает мне один наушник и говорит:

– Я нашел трек про тебя.

– Прям про меня? – уточняю смущенно.

– На сто процентов.

Я вслушиваюсь в текст, пока мы спускаемся на первый этаж, и Наумов берет наши куртки из гардероба. На словах припева «вместо солнца повсюду над крышами ты расстелешься кудрями рыжими» начинаю широко улыбаться. Просовываю руку в рукав бомбера и закусываю уголки губ изнутри, чтобы у меня был не совсем уж неприлично счастливый вид. Но ничего не выходит.

Гордей тем временем тихо подпевает:

– Ты рассыпешься в небе веснушками, положи мне одну под подушку, и я не засну, такая ты яркая…

Порывисто обнимаю его и прижимаюсь щекой к груди. Теперь понятно, откуда этот утренний комплимент. Мне так приятно, что он связывает со мной такие добрые нежные песни, что думает обо мне, даже когда я не рядом. От этого я чувствую себя окутанной заботой и вниманием.

– Мне нравится песня…

– Я рад. Идем?

– Идем.

– Пока ждал тебя, сообщение от Деда пришло, – говорит Наумов и показывает мне экран телефона, – ждет завтра на тренировку.

Я взвизгиваю и стискиваю его руку:

– Правда?! Это же круто! Ты рад?

– Конечно, Лисий хвост. Только теперь у меня будет гораздо меньше свободного времени.

Моя улыбка пропадает с лица так быстро, как будто ее кто-то схватил вороватой рукой и в карман сунул. В груди как-то неприятно тянет, а сердце бьется часто и как-то мелко.

Уточняю осторожно:

– Что это значит?

– В смысле? Только то, что я сказал, – Гордей хмурится и смотрит на меня непонимающе, – Маш, ты дурочка? Решила, что мы расстаемся?

Пожимаю плечами и отвожу взгляд:

– М-м-м, да просто как-то это прозвучало…

– Гордеева, ты такая наивная, честное слово! – восклицает он со смешком. – Думаешь, я тебя отпущу?

– Мне стоит задуматься о том, насколько это заявление нарушает мою личную свободу?

Гордый громко смеется и затем одобрительно произносит:

– Умничка девочка. Конечно, я бы не стал тебя держать. Просто я сделаю все, чтобы тебе не захотелось уходить. Так пойдет?

– Так пойдет, – на ходу я склоняю голову ему на плечо.

Я уже ему это говорила, но мне действительно кажется, что Наумов очень умный. Это не имеет ничего общего с оценками, но сквозит в том, как он формулирует фразы и размышляет о жизни.

– А твой папа дома?

Проверяю часы и говорю:

– Вроде бы да, а что?

– Хочу с ним поговорить.

Дальше Гордей идет молча, скользит взглядом по деревьям вдоль дороги. Я же внимательно изучаю его лицо. Потом дергаю за руку:

– А продолжение будет? О чем ты хочешь говорить?

– А чего ты волнуешься?

Фыркаю:

– Ты абсолютно непредсказуемый, Наумов. И неуправляемый. Хочу знать, к чему готовиться.

– Просто хотел ему объяснить, – он пожимает плечами, будто говорит что-то будничное, – в какой я нахожусь ситуации. Ты проводишь со мной много времени, я думаю, твои родители должны знать о суде.

– С ума сошел?

– Кажется, ты об этом уже как-то меня спрашивала.

– Гордый… я не уверена, что это хорошая идея.

Честно говоря, я думаю, что это просто очень, очень плохая идея! Мне кажется, папа никогда не сможет понять, что может оправдать массовую драку с применением холодного оружия. Да он до этого места даже не дослушает! Он мыслит простыми и очень понятными категориями. Оценки, успешные операции. Я иногда думаю, что Васина болезнь просто с ума его сводит, потому что не поддается его привычной логике, в ней слишком много нюансов и допущений. А конкретной причины и определенного лечения – как раз нет.

– Будет хуже, если твои родители узнают об этом случайно. Мы в одном классе учимся, думаешь, слушок не просочится?

– Они не поймут, – мотаю головой, – мама еще может, но папа – точно нет.

– Я очень хорошо объясняю, Машу.

Отворачиваюсь и тяжело вздыхаю. Понимаю, что переубедить Наумова не смогу, он ведь действительно неуправляемый. Иногда в самом хорошем смысле этого слова, конечно, но все же.

– А если они запретят нам общаться? – спрашиваю тихо.

– Буду лазить к тебе через балкон.

– На двенадцатый? Класс!

Я замолкаю, погруженная в ожидание катастрофы. Я родителям даже про Славу не рассказывала. Они знали, что есть какой-то мальчик, с которым я вроде как общаюсь и два раза сходила в кино, но на том все. Ни про отношения, ни тем более про то, как они кончились, я не говорила.

Если бы Гордей так нахально не влез в мою жизнь, захватив все ее сферы, возможно, я бы и про него не рассказала.

А теперь он придет и выложит все про уголовку? Супер. Может, еще татуировки все свои продемонстрирует?

И эта мысль кажется мне абсурдной ровно до того момента, когда Наумов заходит к нам домой, здоровается с моим отцом, снимает куртку и… закатывает рукава рубашки.

Я теряю дар речи. Это не просто оборот такой, я натурально открываю рот в немом шоке. У него точно с головой не в порядке.

В ужасе смотрю на то, как папа, приподняв брови, изучает картинки, которые покрывают руку Гордого.

И в этот момент на него налетают мои младшие.

Ася визжит и виснет на нем так, что он едва успевает ее подхватить. Егор, естественно, изображает крутого парня и закатывает глаза, протягивая руку для приветствия:

– Прикинь, пацаны билеты на вашу следующую игру купили.

– Пойдешь со мной рисовать?

– Я сказал, что, может, тоже на матче буду, но сидеть с ними не смогу. У меня место за кольцом. Да?

– Ты нарисуешь открытку мне, а я тебе!

Наумов смеется, присаживается на корточки и, как всегда, ловко успокаивает обоих. Моего брата заверяет, что его место за кольцом никто не займет, а одноклассники обзавидуются. Асе обещает, что вместе они нарисуют целый плакат, но чуть позже.

А потом в коридор выходит мама и спускает Васю с рук, когда он начинает выворачиваться. Малыш сразу направляется к Гордому. Снова ощупывает подвески на шее и кольца пирсинга. Помедлив, проводит маленькой ручкой по волосам Гордея. Едва касается, как будто обрисовывает контур.

Мы все ждем. Слишком редки моменты, когда Вася проявляет интерес к окружающему. А тактильный контакт и вовсе на вес золота.

Наумов молчит, следит за мелким, вовремя подает ему что-то новое из своих украшений. А потом протягивает ладонь. Целую вечность эта картинка остается недвижимой. Мой младший брат привычно замирает, но и Гордей следует его примеру.

– Мам, а что, если… – шепчет Егор.

– Тихо! – шикает она.

И затем Вася хватает Гордого за палец. Смотрит ему в глаза и… улыбается. С ума сойти. С ума сойти!!!

Мама отводит взгляд и часто моргает. Сильно закусывает нижнюю губу и трясет головой, как будто в ответ на свою собственную мысль. Подхватывая Васю на руки, говорит:

– Ладно, мы… мешать не будем.

– Мам… – зову тихо.

– Нет-нет, все в порядке. Нам надо уже перед сном успокаиваться.

Гордей поднимается на ноги и говорит папе:

– Юрий Борисович, можно с вами поговорить?

Мой отец кидает на меня странный взгляд. В этот момент понимаю, что была не права. Даже когда ты именитый детский торакальный хирург и живешь в четкой системе координат… Даже тогда в твоей жизни может оказаться место для странного разрисованного мальчика, если его так любят твои дети. Все твои дети.

Так и получается. Они долго говорят на кухне за закрытой дверью. Но по итогу папа оказывается по-хорошему удивлен тем, как себя повел Гордей. Как настоящий мужчина – так он сказал мне позже вечером, когда квартира привычно затихла, и мы остались вдвоем. Конечно, от самой истории он не в восторге, о чем сообщает прямо. Но против наших отношений ничего не имеет, а это самое главное.

Поэтому, когда мама уезжает с Васей на курс реабилитации, а папа летит обучать молодых хирургов, оба оставляют дом со спокойной душой. Гордей возобновляет тренировки, но каждый вечер приходит к нам. Сам укладывает Асю и Егора, пока я прибираю квартиру. Сидит со мной допоздна, делает уроки. По большей части, конечно, просто списывает, но я стараюсь настаивать, чтобы он делал это хотя бы вдумчиво. Потом уезжает на такси.

А когда наступает последний день из отведенных нам на самостоятельную жизнь, я наконец решаюсь предложить Гордею остаться. Пишу ему сообщение, чтобы он не увидел, как я смущена.

Улыбаюсь как придурок, получив от моей Рыжей бестии это чертовски заманчивое предложение. Остаться на ночь. Конечно, это не значит, что у нас что-то будет. Но степень доверия, которую она мне оказывает – вот что меня по-настоящему вставляет. Предвкушая, как проснусь завтра с ней рядом, быстро пишу ответ. Почти слышу ее размеренное дыхание, вижу медные волосы, разметавшиеся по подушке, ощущаю тепло ее тела. От одной мысли кровь нагревается. Придется очень жестко держать себя в руках, конечно. Но это того стоит.

Я не успеваю убрать телефон в карман, как он начинает вибрировать у меня в руке. Номер неизвестный, но я все равно отвечаю.

– Алло?

– Гордый? Привет, это Аверин.

– Сема? – переспрашиваю зачем-то, хотя и так узнал его по голосу. – Что такое?

– Слушай, тут такое дело… – выдавливает он, как я слышу, почти через силу.

Тревога в груди тут же закручивается воронками, голова изнутри неприятно пульсирует. Чтобы подкинуть меня на измену – вообще стараться не нужно, мой мозг под это заточен. Но я слышу, что парень на том конце провода принес мне не самые приятные новости.

– Что? Маша? Джип? – перебиваю торопливо.

– Нет! Нет, все в порядке. Я такой дебил, прости. Но я плохого не хотел.

– Твою мать, Сем, что случилось?

– Короче, я Ковалеву случайно слил, что полицай, который его трепал тогда перед школой, это ваш крестный.

Я останавливаюсь на подходе к спортивной арене. Чтобы не делать большой крюк до пешеходного перехода, мы обычно перебегаем двухполосную дорогу в неположенном месте и идем через узкий проулок. Только сегодня я тут один, Фим уехал вперед, хотел успеть поговорить с Лелей. Все внутри знакомым холодком обдает, а в голове уже загорается цифра «двадцать четыре». Угловатая и такая знакомая, она сегодня не обещает ничего хорошего.

– Давно? – спрашиваю в трубку.

– Сегодня, часа полтора назад. Слушай, я не специально, я знаю, что дебил. Просто хотел его подколоть, но назвал вашего крестного по имени. Слава вцепился, начал выспрашивать. Отвратительно себя чувствую. Прости, Гордый.

Я оглядываюсь. Переулок пуст. Но по спине мурашки бегают. Хотел бы я сказать, что это из-за повышенной тревожности, но уверенности в этом нет.

– Разберемся, – говорю коротко и сбрасываю звонок.

А когда слышу за спиной шаги, одновременно с этим вижу, как впереди появляется несколько темных фигур. Телефон все еще в руке, так что я концентрируюсь на том, чтобы успеть самое важное, и сбрасываю Ефиму свою геолокацию. Практически тут же смартфон летит на асфальт пару раз очень по-спортивному подпрыгнув, ударяется о бордюр и наконец замирает. Кисть руки отзывается глухой болью от удара, а я оборачиваюсь. Передо мной трое в балаклавах, которые, посчитав это недостаточным, еще натянули капюшоны. Сколько же с другой стороны переулка? Человека четыре?

И тут мою голову резко откидывает назад. Так бывает, когда прицельно бьют в лицо. Машинально отшагиваю и закрываюсь ладонью. Заставляю себя рассмеяться и говорю:

– Ссыкунишки маленькие.

Никто мне не отвечает. Видимо, не хотят, чтобы я потом хоть что-то смог предъявить. Заморочились-то как, лица закрыли. Полтора часа на это, что ли, потратили?

Кто-то бьет со спины и попадает в ухо, от чего в голове словно набат грохочет. Пытаюсь прикрыться, но ловлю следующий удар в скулу с другой стороны.

Отвечать мне нельзя. Только об этом думаю, пытаясь сдержать под контролем эмоции. Потому что на глаза мне давно уже белая пелена упала. Я бы этих мальчиков-зайчиков, конечно, не раскидал, я не боец, просто очень злой. Но хотя бы кого-то попортил.

Но наконец до меня доходит все, что говорили мне мама, Дедулин и Ефим. Мне до суда надо сидеть тихо, иначе я могу все просрать. Раньше было особо нечего. Теперь есть Маша.

– Славик, – говорю, прикрывая голову руками, – спорим, я тебя узнаю по самому слабому удару?

Естественно, после этой реплики ловлю пару крепких хуков. Серьезно настроены парни.

Внутри себя, несмотря на вспышки боли, я еще стараюсь иронизировать. Страха не чувствую. Может, потому что отбитый, а может, потому что не верю до конца в то, что они хотят мне реально навредить, а не просто напугать.

– Владос, – произношу со сбитым дыханием, уворачиваясь, – а ты тут, солнышко? Это ты меня гладишь?

И тут кто-то хватает меня за шкирку и технично валит на землю, подсекая ноги. Я падаю и сразу группируюсь. Кто-то бьет меня ботинком в затылок. Потом еще и еще раз. В глазах темнеет, и вот тут я чувствую нарастающую панику. Так не пугают. Так – хотят вырубить. Пытаюсь прикрыть уязвимую зону, одновременно ощущая удары по всему телу.

Почти готов наплевать на все последствия и драться, но уже поздно. Я валяюсь на земле, сжимаясь в клубочек, и просто стараюсь ухватить за хвост уплывающее сознание. Если эта скотина еще пару раз пнет меня в голову, очнусь я не скоро.

И вдруг я слышу визг шин. Машина одна? Или две? Судя по всему, подлетают они как в «Форсаже». Открываются двери, и тут же воздух, до того нетронутый голосами, наполняется такими изощренными матами и такими знакомыми интонациями, что меня тянет рассмеяться.

Глядя между своих локтей, которыми прикрывал лицо, сцепив ладони на затылке, я вижу тренера. Он хреначит об асфальт битой и закидывает ее на плечо, а потом орет:

– Сюда! Сюда, черти!

Неуместный смех, который срывается с моих разбитых губ, отдается болью в ребрах. За спиной Деда я вижу пацанов из команды. Фим, Кирич и остальные парни, все в баскетбольной форме. Эта картина слишком кинематографична, чтобы происходить в реальной жизни. Может, я уже выключился, и мне это снится?

Слышу топот и испуганные переговоры. Не сдержались, партизаны, заговорили.

– Долбозвоны малолетние, – кричит Дедулин, – весь асфальт зассали, мы вас по мокрым следам найдем!

Глаза непроизвольно закатываются, но я стараюсь фиксировать все. Слежу, как бегут мои парни, мелькают разноцветные баскетбольные кроссы. Вижу брата и его искаженное злостью лицо. Он подлетает ко мне первым, а сразу за ним – Кирилл. Опрокидывают меня на спину и начинают аккуратно ощупывать, задирают куртку. И позволяю себе слабость: расслабляюсь. Поэтому на глаза тут же падает черный экран.

Прихожу в себя в тачке. Поднимаю веки и вижу обшивку крыши. Понимаю, что лежу на сиденье, наполовину на чьи-то коленях.

Говорю:

– Тошнит.

И склоняю голову на бок. Чьи-то руки тут же обхватывают мое лицо, задают нужное направление, чтобы меня вырвало в пакет.

Бормочу:

– Фим?

– Я тут. В травму едем. Прикрой глаза.

Отлично, значит, это его колени.

Игнорирую просьбу и спрашиваю:

– Кирич?

– Это перекличка? – насмешливо отзывается друг с пассажирского сиденья.

Облизываю пересохшие губы, чувствуя неприятный привкус крови, и говорю:

– Маша ждет.

– Что?

– Маша…

– Гордый, прикрой глазки, все будет хорошо.

Делаю, как велено, и снова выключаюсь. Но ненадолго. Когда снова поднимаю веки, машина как раз тормозит, и брат просовывает руки мне подмышки, чтобы вытащить. Я ворочаюсь и отталкиваюсь ногами, чтобы ему помочь. Не так уж сильно меня отделали.

Оказавшись на улице, с помощью Фима и Овчинникова встаю. Меня ведет, но сознание проясняется, и я начинаю чувствовать очаги боли по всему телу. А это хороший знак. Значит, прихожу в себя.

– Позвонили Маше? – спрашиваю в очередной раз, пока друзья помогают мне подняться на крыльцо.

Вот кто придумал, что у травмопункта должна быть лестница? Кто гений этой инженерной мысли? Хватаясь за поручень, оборачиваюсь назад и натыкаюсь взглядом на Дедулина.

На его лице страх вперемешку с состраданием. Как будто бы я по-настоящему для него важен. Это удивляет.

Говорю ему:

– Я никого не бил.

– Умничка, Гордый, – произносит тренер сдавленным голосом.

Я наконец взбираюсь по ступеням и толкаю дверь, упрямо уточняя:

– Позвонили?

– Братан, мы без телефонов выскочили, – говорит Кирич, – давай тебя посмотрят сначала, потом решим.

Согласно киваю, но внутри все сопротивляется. Сколько времени прошло? Наверное, не так уж много. Гордеева, должно быть, еще не успела меня потерять.

Пацаны опрашивают людей в темном коридоре и, выяснив очередность, сажают меня на скамейку. Хочется орать, что я в порядке, что не нужно обращаться со мной, как с инвалидом. Но, по правде говоря, удары в голову дают о себе знать Меня мутит и сознание немного плывет. Прикрываю глаза, свесив голову на грудь, и ненадолго засыпаю.

Просыпаюсь так резко, как будто меня ударили. На секунду кажется, что я все еще там, валяюсь на асфальте. Обвожу шальным взглядом людей в коридоре. У кого-то голова перемотана, кто-то прижимает к кисти простое кухонное полотенце. Просто парад неудачников, и я среди них даже не предводитель.

Чуть повернувшись, нахожу взглядом Ефима.

Хриплю:

– Сколько времени?

– Гордый, спи.

– Маша волнуется.

– Твою мать… – выдыхает он раздраженно.

Смотрю, как брат сначала прикрывает глаза и откидывает голову, упираясь затылком в стену. Потом поворачивается к соседке по скамейке и интересуется:

– У вас не будет телефона позвонить? Это для моего брата, он мало того, что дебил, так еще и бегать сейчас не может. Так что не украдет.

Девушка, у которой через бинты на плече проступает кровь, улыбается и молча протягивает нам смартфон.

По памяти я тут же набираю цифры и уже после первого гудка слышу сбивчивое:

– Алло?

– Рыжик, это я.

– Слава богу! – всхлипывает она. – Где ты?

– В травме, но все хорошо. Меня посмотрят, и я приеду. Предложение еще в силе?

– Какое?

– Остаться на ночь.

– Боже, ты совсем конченый?! Скажи адрес! Я приеду сейчас.

– Ты с детьми, сиди дома.

– Скажи адрес, я тут всех на уши подняла.

– Маш, оставайся дома, – стараюсь звучать уверенно, но сам понимаю, что артикуляция сбоит.

– Хорошо, ты прав, – заверяет поспешно, – я останусь. Скажи адрес, мне так будет спокойнее, ладно? Просто проверю, сколько тебе ехать потом до меня. Ты приедешь?

– Приеду, – обернувшись в другую сторону к Овчинникову, спрашиваю у него, – где мы?

Затем диктую его Рыжику и сбрасываю. Возвращаю телефон девушке и откидываю голову на стену, прикрыв веки. Мне уже намного лучше, это правда. Просто нужно время, чтобы собраться. Я почти уверен, что у меня ничего не сломано.

О чем и сообщаю вслух:

– Я в порядке. Может, поедем лучше?

– Заткнись и сиди, – рявкает знакомый голос.

Приоткрыв один глаз, вижу над собой Дедулина. Смотрит на меня так, будто хочет убить и обнять меня одновременно.

Предпринимаю еще одну попытку:

– У меня все хорошо.

– Да, по тебе заметно, выглядишь как долбаный актер, хоть сейчас на обложку фоткай, – ворчливо сообщает Дед и подытоживает, – надо побои снять.

Хмыкаю и машинально поправляю челку. Потом смотрю на свою ладонь, кожа стесана, везде грязь.

Я говорю:

– Какие побои? Я упал.

Тренер разводит руками и смотрит на меня в немом шоке. Кажется, желание меня убить в этот момент несколько перевешивает все остальное.

Потом он просто качает головой и уходит. Знаю, сейчас стрельнет у кого-нибудь сигарету и будет материть меня вслух и с чувством. Кажется, все, что Дед за свою жизнь выкурил, – из-за нас с Ефимом было.

Потом наконец меня осматривают, делают снимки и отпускают. Трещина в ребре и сотряс – самый скудный набор, который я мог бы с собой унести. Даже как-то несолидно.

А когда мы выходим на улицу, с недопустимой для дворовой территории скоростью к зданию подлетает знакомая тачка. Тормозит с заносом, открывается дверь с водительской стороны, и оттуда выскакивает Леля. Смотрит на нас. Сначала на мое разбитое лицо, а потом на моего брата. Я вижу, как ясно в ее глазах читается облегчение, и ухмыляюсь.

Потом Бахман взбегает по треклятым ступеням и врезается в Ефима. Он гладит ее по голове и говорит растерянно:

– Лель, ты чего? Все в порядке, конфета.

– Урод! – выкрикивает она, отстранившись, и бьет брата кулачком в грудь. Тут же сразу прижимается обратно и обнимает за шею.

Тараторит:

– Мне Маша написала, я так испугалась! Пришла в зал, вас нет никого! Ты скотина, Наумов! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Отворачиваюсь от душещипательной сцены и с наслаждением вдыхаю ночной воздух. После душных коридоров травмы ощущается вдвое приятнее.

– Держи, – говорит Кирич, протягивая мне разбитый в хлам телефон, – вряд ли он очухается, ну симку хоть вытащишь.

– Спасибо. За все.

– Да ладно тебе, первый раз, что ли?

Киваю и улыбаюсь:

– Вы быстро.

Овчинников пожимает плечами:

– Фим нас подорвал, по тачкам прыгнули, да и все. А ехать там фигню. Хорошо еще Андрюха сегодня на машине. Блин, ты бы видел, как пацаны из багажников выпрыгнули, чисто кино!

Я ржу вместе с другом, прикладывая ладонь к ребрам, туда, где больнее всего.

На мою спину ложится широкая ладонь, и, обернувшись, вижу тренера.

Дед смотрит серьезно и устало:

– Уверен, что заявлять не будешь?

– Я упал, – повторяю упрямо в десятый раз за вечер.

– А что со щенками, которые тебя… уронили?

– Не переживайте. Все будет хорошо.

Дедулин качает головой и стучит по ней пальцем:

– Видишь седые волосы? Все из-за вас, дебилов. Подъезжай завтра к нашим медикам, пусть посмотрят, вернешься, когда разрешат. Садись, до дома подкину.

Я улыбаюсь:

– Мне к девушке надо.

– Подкину до девушки. Пусть подлечит тебя, – он достает из кармана спортивных штанов ключи от машины и кивает Киричу, – падай тоже, бедолага, отвезу. Леля, я так понимаю, своего сама заберет.

Переглянувшись с Овчинниковым, смеемся. Если бы Оля этот пассаж про «своего» услышала, криков было бы…

В машине Кирилл еще раз в красках рассказывает, как они ехали, как двое залезли в багажники, потому что в салон не поместились. Дед молча слушает, но иногда, не сдержавшись, хмыкает. Наверняка смущен тем, что он тоже ворвался в эту спонтанную тусовку. Раньше такого не было, чтобы тренер за нас впрягался. Мне вдруг приходит в голову – как отец.

Провожу языком по разбитой губе и отворачиваюсь к окну. Хочу Машу скорее обнять. Вечер выдался малоприятным, мне хочется почувствовать себя живым и нужным. Целым.

Когда поднимаюсь на этаж, Гордеева уже ждет меня. Стоит босиком на темной плитке. Заплаканная, но какая-то очень сосредоточенная. Едва двери лифта открываются, она кидается ко мне, но тут же резко тормозит, прижимая ко рту ладони.

Я улыбаюсь и развожу руками. Говорю:

– Если ты полюбила меня за неземную красоту, то…

– Замолчи, пожалуйста, – одергивает серьезно.

Маша берет меня за руку, ведет в квартиру. Там темно и тихо, мелкие уже спят. Пока разуваюсь, Рыжик стягивает с меня грязную куртку, сворачивает подкладкой наружу и кладет у порога. Снова тянет за собой, и мы заходим в ванную. Гордеева сажает меня на опущенную крышку унитаза, включает воду в раковине. Достает аптечку и ватные диски.

Я усмехаюсь и прошу:

– Маш… Обними сначала. Побудь сначала моей девушкой, а потом уже медсестрой.

Она вздыхает и послушно подходит, останавливается между моих коленей. Аккуратно кладет руки мне на плечи, разглядывает лицо.

Спрашивает:

– Больно?

– Нет, – вру.

– Наумов, ну что ты за дурак такой?

– Поцелуешь? – задаю свой любимый вопрос.

Рыжик наклоняется и очень аккуратно прижимается к моим губам своими. Конечно, мне больно. Но это уже неважно. Этот поцелуй меня собирает заново. Я наконец расслабляюсь и чувствую себя живым. Не избитым придурком. Просто парнем – любимым, желанным.

Целуемся нежно, я кладу руки ей на бедра, чуть сжимаю пальцы и ловлю горячий выдох.

Улыбаюсь. Моя девочка. Обхватываю ее под ягодицами и крепко прижимаю к себе. Маша гладит меня по голове, по шее пальчиками водит. Счастье мое.

– Давай приведем тебя в порядок, а то смотреть больно.

– Да, – я морщусь, – так себе у меня видок. Прости, не подумал.

Гордеева обтирает мое лицо и говорит строго:

– Перестань. Я очень за тебя испугалась и рада, что ты приехал, мне неважно, в каком виде. Главное, живой.

– Ты Леле адрес травмы слила? – спрашиваю, прикрыв глаза и наслаждаясь ее касаниями.

– Она тоже испугалась.

– Какие пугливые у нас девочки.

– А они с Ефимом вместе?

– Нет, – говорю и добавляю через паузу, – но будут.

Маша фыркает:

– Да, братья Наумовы умеют быть настойчивыми.

Сняв с меня свитшот, как будто я маленький и не могу сделать это самостоятельно, смывает грязь с рук, обрабатывает те места, которыми я чиркнул об асфальт и сбил кожу. Заставляет сменить грязные джинсы на баскетбольные шорты, которые очень кстати лежат в спортивной сумке. Мы с ними должны были сегодня в баскет играть, но не срослось что-то. Потом Гордеева несет мою одежду в стирку, а меня перемещает на кухню.

Ворчу недовольно:

– Я не хрустальный.

– Я знаю, – она деловито хлопает дверцами кухонных шкафов, – голодный? Суп будешь?

– Буду.

Я все еще хмурюсь, потому что мне не нравится чувствовать себя слабым, но в то же время от этой заботы хочется урчать, как сытому коту. У Маши все получается как-то очень естественно, она не выделывается передо мной, она действительно просто сварила суп и хочет меня накормить. Наверное, это такая профдеформация из-за ее роли старшей сестры. Но мне все нравится.

Пока я ем, Гордеева внимательно изучает бумагу, которую мне выдали в травме.

Спрашивает:

– Не тошнит?

– Нет.

– Врешь?

– Маш, блин, – смеюсь и тут же машинально прикладываю руку к ребрам.

Она замечает и хмурится, говорит:

– Сейчас дам обезбол, папе из-за границы привезли. У нас они запрещены, но ты, вроде бы, любишь нарушать закон.

– Подкол засчитан, Лисий хвост.

– Училась у лучших.

Гордеева дает мне таблетку, прибирается на кухне и, вытерев мокрые руки, замирает около стола. Смотрит как-то задумчиво.

Спрашивает:

– Хочешь в душ? Я принесу полотенце.

– Давай.

Я быстро моюсь и смотрю на себя в зеркало. Да, тот еще принц. Все тело в гематомах. Губы разбиты и припухли. На скуле ссадина. Да и весь я какой-то… помятый. Домой, что ли, нужно было ехать. На хрен я такой тут сдался?

Надеваю боксеры и шорты, остальные вещи беру в руки и иду к Маше в спальню. В коридоре горит торшер, поэтому дорогу нахожу легко, ступаю осторожно, чтобы не разбудить мелких.

Захожу в комнату и собираюсь выдать какую-нибудь шутку по поводу своего внешнего вида, но по факту просто открываю рот и останавливаюсь на пороге с совершенно идиотским выражением лица.

Гордеева сидит на кровати, поджав под себя ноги. Волосы распущены и лежат на одном плече. На ней моя баскетбольная майка. Вытащила из сумки, провокаторша мелкая.

Смотрит на меня так, что у меня за грудиной горячие фейерверки начинают взрываться. Медленно поворачивается, демонстрируя надпись на спине – Наумов Г.

– Ты что творишь? – спрашиваю хрипло.

– Не нравится?

– Маш… охренеть как нравится. Не боишься?

– У тебя ребра сломаны, – отвечает с улыбкой, – ты ничего мне не сделаешь.

– Трещина, – поправляю машинально, пока сам жадно ее разглядываю.

– Трещина – это перелом.

– Забыл, что ты медик.

Гордеева протягивает ко мне руки и говорит:

– Иди сюда. Я пожалею.

Я заживо сгораю. Какие синяки, какие переломы, вот моя смерть. Ее ключицы над воротом майки, очертания груди под черной тканью, тонкие руки с веснушками на плечах.

Роняю свои вещи прямо на пол и иду к ней. Упираюсь ладонями в кровать, нависаю над Машей, прислоняюсь своим лбом к ее. Шепчу:

– Лучшее, что я видел в жизни.

Она скользит руками мне на шею, отвечает тихо:

– Рада, что тебе нравится. Мой бандит.

– Меня сегодня отделали как сопляка, я точно не Джонни Диллинджер.

– Ты Гордей Наумов, это намного лучше. Поцелуй меня, я соскучилась.

Дважды меня просить не нужно, я и так затянул. Прихватываю ее губы своими разбитыми, и теперь мне вообще плевать, больно это или нет. Целуемся долго, горим оба, гладим друг друга нетерпеливо, но нежно. Я с ума от нее схожу, но держусь изо всех сил, не обидеть бы. Дышим тяжело, воруем друг у друга кислород.

На Гордеевой только белье и моя майка. Мне как предлагается выжить в этой ситуации? Ножки гладкие, кожа нежная, она пахнет так, что я сдохнуть готов, только бы она оставалась рядом. Трогала так же, целовала, дышала мной.

– Я тебя люблю, Гордый, – шепчет моя Джинни спустя вечность, когда мы прекращаем целоваться и лежим в обнимку.

– А я тебя.

– Ты бы меня все равно забрал, да?

Вопрос сформулирован странно, но я понимаю, что она хочет узнать. Обхватываю Машу крепче, игнорируя боль в теле и отвечаю:

– Конечно. Ты родилась Гордеевой, помнишь?

Она закидывает на меня ногу, и я задерживаю дыхание. Все успеется. Вся жизнь впереди. Нужно все сделать правильно.

Шумно выдыхаю, и Маша смеется. Спрашивает:

– Тяжело тебе со мной?

– Шутишь?

– Нет. Я дурочка такая, прости. Ты весь в синяках, наверняка все болит, а я глупости всякие придумываю, провоцирую.

– Рыжик, – говорю, прикрывая глаза, – я ненавижу быть больным. Я офигенно рад твоей провокации.

– Расскажешь, что случилось?

– Меня рубит, Лисий хвост. Давай завтра?

Гордеева целует меня в плечо, а потом еще несколько раз касается губами моей груди. Улыбаюсь, хочу сказать что-то, но вдруг выключаюсь. И это самый прекрасный блэкаут, который только со мной случался.

Утром просыпаюсь от будильника. Открываю глаза и вижу картинку, которую так ясно представлял себе вчера. Рыжие волосы на подушке, веснушки на плечах. Кажется, ночью я Машу придавил – обнимаю рукой и ногу закинул на ее гладкое бедро. Маша все еще в моей майке. Сощурившись, изучаю ее лопатку, которую больше не пересекают лямки бюстгальтера. Сняла? Черт, самое резкое пробуждение в моей жизни.

Подгребаю ее еще ближе к себе, и Гордеева смеется. Говорит чуть охрипшим ото сна голосом:

– Пусти, дикарь. Мне пора детей собирать.

– Я помогу.

– Лежи пока. Ты в школу пойдешь?

– Не. Дед вчера сказал к нашим врачам съездить, лучше этим займусь.

– Боже, о чем я спрашиваю? Ты же избитый весь…Конечно, никуда не нужно идти.

Прижимаю Машу к груди и глубоко дышу, уткнувшись носом ей в волосы. Идеально. Я вот так жить хочу. Чтобы каждое утро видеть ее в своей постели. В нашей.

– Я люблю тебя, – говорит Гордеева и кончиками пальцев ведет по моей руке.

– Сейчас увидишь меня при свете дня и заберешь слова обратно.

– Ну что ты за дурак!

Она возится в постели и наконец оборачивается. Внимательно оглядывает мое лицо, затем, видимо, гематомы на теле. Сжимает зубы. А потом вздергивает подбородок и сообщает:

– Ты идиот, Наумов, если считаешь, что синяки делают тебя хуже. Честно говоря, выглядишь еще привлекательнее, чем обычно.

Хмыкаю:

– Завелась?

– Конченый, – резюмирует Маша и пытается выбраться из моих объятий, но я не позволяю.

Смеюсь, и она мне вторит. Роняет голову на подушку и бормочет:

– Угораздило же влюбиться в хулигана.

– Хулиганы любят сильнее остальных, Маш. Им терять нечего.

– Тебе тоже?

– Мне теперь есть. Только об этом и думал, пока меня били.

Гордеева прерывисто вдыхает и вцепляется в мою руку. Говорит тихо:

– Каждый раз умираю, когда об этом думаю.

– Воскресить?

– Вчера ты таким смешным не был.

– Очухался, – пожимаю плечами, завороженно разглядывая ее спину.

– Расскажи, что случилось.

Тяжело вздыхаю. Не очень хочется, но я начинаю:

– Шел вчера на тренировку, а там есть такое место, переулок безлюдный…

Коротко пересказываю события вечера, но опускаю самое важное – звонок Аверина и то, чьи лица были под балаклавами. Конечно, я ей расскажу. Наверное. Почти в этом уверен. Но не сейчас. Не хочу, чтобы винила себя в произошедшем.

Маша совсем затихает. Только крепко сжимает мою ладонь. А потом перекручивается в кровати и обнимает меня так крепко, что ребра тут же отзываются острой болью. Я шиплю, и она испуганно бормочет:

– Прости! Прости, я забываю. Ты лежи пока, ладно? Я своих соберу. Позавтракаем вместе и отведем их.

Вздыхаю и откидываюсь на спину:

– Предложение слишком заманчивое. Ненавижу рано подниматься.

Маша встает и смеется:

– Я тоже. Когда будем жить вместе, – шумно вдохнув, она замолкает, а потом выпаливает, – ой! То есть… эм-м-м… если бы мы жили вместе, это было бы только плюсом.

Она продолжает что-то бормотать, пока одевается, а я смеюсь. Мне больно, но на это плевать. Гордеева тоже думает о том, что мы будем жить вместе. Разве не счастье?

Повернув голову, слежу за тем, как она натягивает джинсы, спрятавшись за дверцу шкафа.

Говорит:

– Не подглядывай.

– С какой радости? Ты моя девушка, я хочу на тебя смотреть.

– Боже… – выдает сдавленно, – ты невыносим.

С моих губ снова слетает радостный смешок. Клянусь, никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым.

– Маня? – раздается из коридора детский голос.

Мы с Рыжиком замираем, сцепившись испуганными взглядами. Я натягиваю одеяло до подбородка, и дверь в комнату распахивается. Ася в пижаме с какими-то феями стоит на пороге и сонно щурится. Потом замечает меня и кричит:

– Гордей!!!

Малышка несется ко мне и с размаха приземляется мне на живот. Я едва успеваю прикрыть ребра.

Девочка сообщает самодовольно:

– Вы поженитесь, я Мане давно сказала.

Факт того, что я ночевал в их квартире, дети почему-то не выпячивают. Наверняка сболтнут потом родителям, и с этим придется разбираться, но утро проходит спокойно. Собираемся, отводим мелких, я провожаю Машу до школы. Переживаю, конечно, за то, насколько далеко готов зайти Ковалев в своей мести. Но я предупредил Джипа, и тот пообещал, что не отойдет от Маши ни на секунду. Даже когда она будет писать в женском туалете. Фокин не был бы собой, если бы не вкинул эту шутку напоследок.

Целую Гордееву и еду домой. Сил на пешие прогулки у меня, вот уж сюрприз, не осталось.

Голова гудит от боли, да и все тело неприятно ноет, чувствую себя как один сплошной синяк. Не отказался бы я сейчас от таблетки, которую Маша дала мне вчера вечером. Она сработала как какое-то волшебное зелье профессора Снегга.

Когда хлопаю дверью такси и поворачиваюсь, вижу, что на лавочке у подъезда меня ждет еще один сюрприз. Длинные худые ноги, капюшон до самого носа, но я, конечно, его узнаю. Боялся, что он будет доставать Машу в школе, а он вот, сидит около моего дома. Кажется, на нем даже та же самая одежда, что и вчера.

Слава замечает меня, соскакивает на асфальт и поднимает ладони, обозначая, что пришел с миром.

Я морщусь. Башка трещит, и меньше всего я хочу сейчас что-то выяснять. Но в этом есть и свой плюс, волна агрессии, которая в обычном состоянии давно бы меня захлестнула, сейчас едва ворочается где-то глубоко внутри.

– Че надо? – интересуюсь устало.

Даже не стараюсь выглядеть круто или угрожающе, мне сейчас не до этого.

– Гордей, я… пришел извиниться.

– Ты прикалываешься? Вау. А за что? – спрашиваю, сложив руки на груди.

– За то, что… блин, ты в порядке?

Смеюсь. Ничего не могу с собой поделать, просто откидываю голову и ржу. Кажется, даже слюни летят.

Интересуюсь:

– Сотряс у меня, а мозги отказали у тебя, как так вышло?

Стендапер подходит ближе, все еще держа руки на виду. Приглядевшись, вижу его воспаленные глаза, красные пятна возле губ и носа. Чувак явно в стрессе.

Разумеется, мне его не жаль. Осознаю, что этот его жалкий вид и то, что он решился прийти, не уменьшает моего желания разбить ему лицо. Хотя бы до такой же степени, как он поступил с моим. Отдохнуть бы только немного.

Ковалев шмыгает носом и говорит торопливо:

– Слушай, я не думал, что все так выйдет. Взбесился, хотел тебя напугать. Даже когда били, думал, что все аккуратно делаем. А потом… когда убежали… Владос на кураже начал хвастаться, что тебя вырубил. Я охренел… Он говорил, что специально по затылку бил, я вообще первый раз услышал, что так нужно… м-м-м, можно делать, если хочешь навредить.

– А ты не хотел навредить? – спрашиваю бесцветно.

– Так – не хотел.

– Такие удары во всех дисциплинах официальных запрещены. Вы меня убивали вчера, шаришь? Я мог не просто в нокаут отлететь, а инвалидом остаться.

– Черт. Гордей. Я не знаю, что сказать. Ты записываешь? Нужно было записывать, я признаюсь, что был среди тех, кто тебя избивал.

Снова смеюсь. Слава засовывает руки в карманы и смотрит на меня с какой-то мукой во взгляде.

Замечаю почти ласково:

– А ты действительно смешной парень, стендапер. Семь человек против одного, ты чем думал?

– Мы думали, вы будете с братом, – отвечает тихо.

– Это, конечно, меняет дело.

Ковалев снова шмыгает носом и вытирает его рукавом. Я же резко теряю к нему интерес. Хочу попасть домой и завалиться спать часов на сто.

– Гордей, – произносит он так, словно сейчас заплачет.

– Ты мразь, Ковалев. Ответка будет, даже не сомневайся. Я уяснил, что по-хорошему ты не понимаешь. Дружок твой гнида, а ты просто тупой, если и правда думал, что это игрушки. На Машу только посмотришь, урою в ту же секунду. Понятно?

– Предельно.

Прохожу мимо него, даже не касаясь.

– Прости меня, – говорит он мне в спину тихо.

Я замираю перед железной дверью подъезда, склоняю голову вниз. Хмыкаю. И отвечаю твердо:

– Нет.

А потом ухожу. На то я и Гордый.

Погода сегодня просто потрясающая. Солнце так печет, что хочется прихватить из дома купальник, крем для тела и поехать валяться на пляж. Купаться, наверное, еще рано, но я бы позагорала. Мои веснушки от этого станут ярче, но я, кажется, уже не так их стесняюсь. Гордею нравится. Сложно стыдиться тех мест на теле, которые твой парень с такой нежностью зацеловывает.

Улыбаюсь и ежусь от волны мурашек.

Потом тут же всхлипываю и прижимаю бумажный платок к носу. Специально сегодня не красилась, знала, что буду реветь.

– Маш, – говорит Алиса тихо, – Дюша увидит, что плакала, будет ругаться.

– Я знаю, знаю, – трясу головой и вытираю глаза.

Джип подмигивает:

– Скажем, что это аллергия.

– Ага, – поддакивает Леля, – на цветение березы.

– Она уже отцвела.

– Есть что-то, чего ты не знаешь? – фыркает друг.

Мелко киваю. Потому что все, что я когда-то прочитала и запомнила, я бы с радостью обменяла на одно только знание: чем сегодня закончится суд Гордея.

Он запретил нам присутствовать на заседании, даже маму свою не пустил, с ним там, внутри, только Ефим и Кирилл.

Поэтому сидим на лавочке нестройной кучкой – я, Алиса, Саня и Оля. Мама Наумовых вместе с их тренером ушли в ближайшее кафе. Никому из нас, конечно, не хочется ни есть, ни пить, но, наверное, им проще хоть что-то делать, чем сидеть тут на солнце.

Перевожу взгляд на фасад здания, туда, где от легкого ветерка плавно развеваются флаги. Часто моргаю, прогоняя слезы.

Последний раз я так рыдала, когда на следующий день после драки Сема Аверин подошел ко мне в школе и спросил, не злится ли на него Гордей. Вспоминая этот момент, качаю головой. Когда поняла, что все эти синяки появились по моей вине, просто в истерику впала. Вот на это как раз Наумов страшно разозлился. Говорил, что у Семена дырявый рот, а я дурочка, раз беру на себя ответственность за поступки кучки долбозвонов. Вообще-то он назвал их иначе, но так красочно я материться не умею.

Мои глаза снова наполняются влагой, когда воспроизвожу в памяти, как Гордый успокаивал меня. Уже после школы, когда я прилетела к нему домой и, кажется, разбудила. Он был теплый, сонный, в одних трениках, а на щеке – полоса от подушки. Целовал меня, обнимал крепко, губами собирал слезы, ругался, что я соленая, и что зря себя накрутила. Я тогда подумала, что меня никто так не любил. И я никого. Знаете такое ощущение, когда грудную клетку ломит от того, какой чудовищной силы нежность ты испытываешь к человеку?

Снова прижимаю платок к глазам.

– Маша, – говорит Леля, обнимая меня за плечи, – ну ты же Гордеева. А ну соберись. Вон Дед с Анной Павловной идут, сейчас бахнем сладкого какао.

Закусываю губу и бормочу:

– Я так старалась его поддерживать и не ныть, что сейчас, видимо, дамбу прорвало. Переживаю сильно.

– Придется починить, малышка, – говорит она задумчиво, – если ты его выбрала, значит должна быть готова к тому, что нужно кое-что преодолеть, чтобы быть вместе. Типа багажа, который прилагается.

Не сдержавшись, интересуюсь:

– Это ты мне говоришь или себе? У обоих Наумовых не багаж, а товарный поезд.

Бахман сначала смотрит на меня хмуро, но не возражает, просто отводит глаза. Затем еще раз прижимает меня к себе за плечи и касается губами виска. Жест выходит противоречивым, но в то же время щемяще нежным. Леля все еще считает себя значительно старше, искренне сопереживает, но не понимает, что мы с ней в одной лодке. Ничего, когда-нибудь сообразит. Наумовы умеют объяснять.

– О, вы еще тут, – шутит их мама, когда подходит.

– Хотели сбежать, – радостно отзывается Джип, – но я слишком неспортивный, девочки не смогли меня бросить.

Анна Павловна нервно хихикает и начинает раздавать нам стаканы с напитками, говорит:

– Так, всем какао, кроме Саши. Ему ромашковый чай и Маше тоже, в качестве дружеской поддержки.

Прикрыв глаза, беззвучно смеюсь. Диабетик и истеричка. Конечно, нам нужен ромашковый чай вместо какао. Но горячий одноразовый стакан обхватываю обеими руками и благодарно киваю.

– Помните, как Гордей с Ефимом игрушки из окна выкидывали? – вдруг спрашивает Алиса.

Мама Наумовых фыркает:

– Сосед снизу до сих пор через губу со мной здоровается! Они все ему по кондиционеру прилетали, обиделся, бедняга.

– Ага, я помню, стоит на пороге, говорит жалобно «ребят, либо вы их успокоите, либо у меня кондей отвалится».

– Да че там игрушки, – басит их тренер, отпивая кофе, – я помню, как Алиску чуть не загребли, потому что она в поликлинику их повела, а у обоих грудь в синяках. Дебилы друг другу соски выкручивали, следов понаставили, а врач психанула.

– Ой, не смешно ни хрена, если честно. Уверена, мой первый седой волос именно с того дня. Как не поседеть, когда врач говорит, что сейчас ментовку вызовет побои снимать? А я, якобы, им никто, не опекун официальный.

Анна Павловна начинает смеяться и выдавливает:

– Да… Боже… Звонила мне в бешенстве, кричала, что никогда больше с братьями никуда не пойдет.

– Наврала, получается, – хихикает Леля.

– Ага, и на собрания потом ходила как миленькая, и по врачам.

– И по отделениям полиции, – подхватывает Алиса, – помню, приехала их забирать, а они просят – возьми Кирича тоже. Идиоты, блин, как будто я в зоомагазине рыбок покупаю… Стояла там, врала что-то, якобы Овчинников у нас живет. Ну, отдали как-то.

Я тоже смеюсь со всеми. Дыхания не хватает, ребра схвачены спазмом, я понимаю, что это нервное, но все же меня веселят их рассказы. А за Алису даже немного обидно. Сейчас вдруг понимаю, что она точно такая же старшая сестра, как и я. Что много с ними прошла. Но ей как-то удалось сбалансировать и не провалиться в родительскую роль. Спросить, что ли, совета, как это делается…

– Всегда особенные были, заметные мои мальчики, – говорит Анна Павловна, когда спадает градус веселья, – помню, завуч один раз написала с претензией, мол, на празднике все в белых рубашках, а ваши – в голубых! Стерва злобная. Запомнила же, нашла моих среди трех классов, доколебалась до цвета…

– Ань, – произносит Дедулин тихо и касается ее локтя.

Вижу, как мама Наумовых вздрагивает и вскидывает на него взгляд. Не выдержав интимности момента, я глаза отвожу.

Джип откашливается и говорит весело:

– Ну не хороним же мы их! Что началось-то. Наумовы сейчас выйдут и всех тут… – он сбивается и быстро договаривает, – отругают.

И именно в этот момент из здания суда выходят братья. Первым идет Ефим, и я успеваю впасть в панику, но потом нахожу взглядом и Гордея. В черной рубашке и широких джинсах выглядит безумно красивым. Блестящий пирсинг, подвески, кольца на руках – каждая деталь делает его еще более привлекательным. Ему бы снять все это, изображать из себя пай-мальчика, но нет, это был бы уже не Гордый. Но самое главное, это то, что он смотрит на меня, щурится от солнца и улыбается. Значит, все хорошо?

Подрываюсь на ноги, вслепую ставлю чай на скамейку за своей спиной. Даю себе пару секунд, чтобы успокоиться. Но это не помогает.

Бегу к нему, перескакиваю по несколько ступеней за раз и с размаха влетаю своему Наумову в грудь. Он обнимает, смеется.

Я тороплю, задыхаясь:

– Ну что там? Я умру сейчас, не видишь?!

– Два года условно, Рыжик, – отвечает он мягко, – готова встречаться с уголовником?

Отстраняюсь и шарю взволнованным взглядом по его лицу:

– Почему? Разве не могли просто отпустить?

Кирилл, стоя тут же рядом, улыбается и слегка похлопывает меня по спине. Говорит:

– Это очень хороший вариант, Маш. Легко отделались.

– Легко? – переспрашиваю растерянно, цепляясь за Гордея.

– Да, – мой Наумов нежно целует в лоб, – всего лишь условка, как следак и обещал. Каждый месяц буду отмечаться, а так свободен, как ветер.

Уверена, что это не совсем так. Но если Гордый говорит, что все хорошо, я ему верю. Льну к нему изо всех сил. Только сейчас понимаю, как это было бы страшно – потерять его.

Он наклоняется и шепчет:

– Я тебя люблю, трусишка.

– И я тебя, мой бандит.

– Еще минуту так ко мне поприжимаешься, и придется пропустить тренировку. А тебе репетитора.

Вспыхнув, я дергаюсь и пытаюсь отстраниться, но он не позволяет. Обнимает меня и громко смеется.

– Наумов, ни стыда, ни совести, тут твоя мама.

– Она не слышит, – отвечает, посмеиваясь.

Я улыбаюсь. Вспыльчивый мальчишка, умный молодой мужчина, пошляк, спортсмен, хулиган, заботливый парень. Я его всякого люблю. И счастлива, что судьба именно мне его подарила.

Торопливо сбегаю по знакомой узкой лестнице и говорю, запыхавшись:

– Привет, дядь Лень!

– Машулечка, – расплывается охранник в улыбке, – здравствуй, солнце.

– Я у папы спросила, скажите сестре, чтоб написала вот сюда, – шлепаю на стол бумажку с телефонным номером, – только коротко: диагноз, возраст, ну и что там важным ей кажется.

– Ты серьезно? Да я же просто… я даже не думал…

Я отмахиваюсь:

– Перестаньте. Пусть напишет. Только скажите ей, – загибаю пальцы, выставляя ладонь перед лицом мужчины, – не звонить, не переспрашивать, пусть будет готова делать все быстро. Если будут вопросы, лучше мне наберите.

– Маш… – говорит он растерянно.

– Все, мне пора. С вас шоколадка.

Бегу по коридору, и уже скрываюсь за поворотом, когда дядя Леня кричит мне обескураженно:

– Сумасшедшая девчонка!

Смеюсь. Ничего особенного я не сделала. Просто мы с ним болтали как-то недавно, он рассказал, что у сестры родился ребенок с пороком, который не очень удачно прооперировали. Я всего лишь узнала у папы, к кому можно обратиться, чтобы это исправили, пока не поздно. Дети должны быть здоровыми, и я рада, что могу просто свести в пространстве нужных людей. Судьба? Пожалуй. Ведь часто ей нужны чужие руки для реализации.

Остановившись перед дверью раздевалки, перевожу дыхание. Достаю телефон и набираю Гордея.

– Джинни?

– Выйдешь ко мне?

Он сбрасывает, и почти сразу же появляется на пороге. Слышу гомон мужских голосов, обрывки разговоров смешат, потому что слишком стереотипны. Наумов закрывает за собой дверь, обрывая поток тестостерона.

Выглядит радостным и настороженным одновременно. Я обычно перед играми не прихожу, чтобы не сбивать настрой.

Сегодня у пацанов домашний матч, и вчера весь день они провели на тренировке, а потом в гостинице, мы долго не виделись. Ну, мне так кажется. Я пока сложно переношу его отсутствие, но стараюсь нащупать то, что меня искренне увлечет. И это не должны быть мои мелкие или учеба.

Мне хочется быть отдельным цельным человеком. В первую очередь для себя. Во вторую: для того, чтобы Гордею было со мной интересно.

– Соскучилась? – спрашивает он, а сам первый тянет ко мне руки.

С готовностью его обнимаю, нетерпеливо обшариваю его спину, пальцами веду по направлению мышц, жадничаю, я так скучала, правда!

– Вижу, что да, – шепчет он мне на ухо.

Опомнившись, отталкиваю Наумова от себя. Стараюсь смотреть строго, хоть, я уверена, глаза транслируют несколько другие эмоции.

Произношу, складывая руки на груди:

– Ты говорил, что не будешь влезать в неприятности.

Гордый приподнимает брови и склоняет голову на бок:

– Так?

– Влада так сильно избили, я видела фото. У него даже глаза не открываются.

– Переживаешь за него? – интересуется Наумов жестко.

Карие глаза темнеют, я эти оттенки уже наизусть знаю. Расстроен, злится, я эго его задела.

Тоже начинаю закипать:

– Совсем конченый, Наумов? Я за тебя переживаю! Что будет, если ты отмечаться к инспектору придешь, а у тебя костяшки сбиты?!

Вместо ответа он демонстрирует мне руки. Они целы. Слова застревают в горле, только дышу тяжело.

Потом говорю уже не так уверенно:

– А если он заявит? Не только Владос. Хоть кто-то из них.

Гордей вздыхает и опирается спиной на стену, смотрит на меня прямо и строго. Я уже жалею, что налетела на него с претензиями. Разве нельзя было просто спросить? Он бы все объяснил.

– Маш, мальчики в порядке. Скажем так, запрещенных приемов никто не применял. Ручки у всех тоже целы. Заявлений никаких не будет, потому что вопрос наконец закрыт. Все все поняли.

Хмурюсь и отвожу взгляд. Я знаю, что Гордей никогда не стал бы вредить людям просто так. Но я все еще учусь принимать его картину мира. Так переживала, что он ответит за ту драку, нервничала, ждала. И оказалось, что месть и правда подают холодной.

Сдаюсь и говорю тихо:

– Я просто за тебя волнуюсь.

– Ты знала, кто я, Рыжик.

– Пожалуйста, не надо больше ни с кем драться.

Он хмыкает:

– Я ни с кем и не дрался.

Снова замолкаю и смотрю на свои кеды. Кажется, пора их постирать… Поднимаю голову и улыбаюсь.

Спрашиваю:

– Они упали?

– Ага.

Я подаюсь вперед и крепко его обнимаю, обхватывая поперек грудной клетки. Вдыхаю знакомый запах, трусь щекой о баскетбольную майку, под которой мышцы напрягаются.

Гордей сдается быстро и нежно прижимает к себе.

Говорит мягко:

– Ну что ты, Амазонка? Прилетела разбираться. Я тебя ждал, Маш, так хотел поцеловать, мне губы твои снились, коленки с веснушками, кожа нежная…

Задерживая дыхание, зажмуриваюсь. Только он умеет за секунду превратить меня в пылающий астероид.

Руками скольжу Наумову под майку, касаюсь теплой кожи, чувствую, как нас обоих перетряхивает от этого контакта.

Шепчу:

– Прости. Просто испугалась за тебя. У меня ПТСР после суда.

– Посоветовать тебе психолога? – интересуется Гордый саркастично.

Потому что он сам ходит к специалисту, и это я настояла.

Прижимаюсь крепче и почти мурлычу:

– Нет. Лучше ты меня полечи.

Наумов улыбается, потом отстраняется и аккуратно касается кончиками пальцев моих ребер под тонкой футболкой.

Спрашивает:

– Не болит?

Отрицательно качаю головой:

– Она маленькая же. Ты сам сказал, что заживет быстро.

– Было странно делать тебе больно…

Пару дней назад Гордей сделал мне татуировку. Сам нарисовал эскиз и машинкой нанес на кожу. Там лисий хвост, изящный и очень красивый. Оказывается, рисует мой парень тоже талантливо.

– Нет ничего плохого в контролируемой боли. С тобой. Обычно потом всегда… приятно.

Наблюдаю, как в секунду темнеют его глаза. Наумов дергает меня на себя, припечатывая к своему телу и практически нападает на мои губы.

– Вы посмотрите на них! – раздается громогласное в пустом коридоре.

Синхронно поворачиваемся и видим, конечно, Дедулина. Стоит в строгом костюме, который всегда надевает на игру, руки засунул в карманы. Пожимает плечами и театрально демонстрирует крайнее изумление. Говорит:

– Я пацанов прячу, стерегу, чтоб ни алкоголя, ни тусовок, ни девочек. А они вот, в коридоре перед самой игрой обжимаются!

Испуганно отшагиваю и бормочу что-то сбивчиво. Перед их тренером я до сих пор сильно робею, к тому же осознаю, что отвлекать прямо перед игрой – несколько эгоистично.

– Не пугай мне девушку, – говорит Гордей строго и тянет меня обратно.

– В этих стенах ко мне на «вы».

– А дома на ты? Никак запомнить не могу, – спрашивает Наумов, нахально улыбаясь.

– Боженька, дай сил не сматериться и не убить никого… Машенька, поди в зал, хорошо? Потом пообнимаетесь.

– Удачи, – шепчу напоследок и бегу по коридору к нужной двери.

В зале пока еще пусто, только операторы подключаются, и Леля сидит прямо на столе, поджав под себя одну ногу. Рассеянно машет мне, когда ее окликаю, и продолжает строчить что-то в телефоне. Раздраженно откидывает волосы за спину, думает о чем-то, снова пишет. Потом припечатывает смартфон о столешницу с таким стуком, что я вздрагиваю.

Пересекаю игровое поле и интересуюсь:

– Экран не разбила?

– Лучше экран, чем чье-то лицо, – отзывается Бахман.

Ефим иногда зовет ее дикой кошкой, и я думаю, это более чем справедливо. Потому что на прошлой игре Оля с большим удовольствием оттаскала за волосы девчонку из группы поддержки. Хорошо, что мало кто из болельщиков это видел, а то было бы неловко. Пришли на баскет, а попали на женские бои.

Понимающе улыбаюсь и обнимаю девушку. Она вздыхает и на пару секунд доверчиво ко мне прижимается. Взрослая наша.

– Иди выдохни, – говорю ей и киваю на операторов, – я послежу.

– Спасибо!

Я занимаю ее место на столе и достаю из сумки толстый учебник. В медицинский я все-таки поступила и хочу начать готовиться к учебе заранее. Папа, конечно, был расстроен, что в конечном счете я выбрала педиатрию, но принял мое решение. Честно говоря, я больше нервничала по этому поводу, готовилась к войне, а этого не потребовалось.

Углубляюсь в чтение, иногда поглядывая за техниками и операторами.

Скоро зал потихоньку начинает заполняться людьми и знакомым уже запахом попкорна. Возвращается Леля, строгая и сосредоточенная. Волосы собрала в высокий хвост, пиджак скинула на стул и скрипит кроссовками по паркету, бегая туда-сюда. Агрессией от нее просто фонит, на месте группы поддержки я бы сегодня вообще танцевать не выходила.

Я спрыгиваю со стола и занимаю свое любимое место за кольцом, жду, когда команда выйдет заниматься. Предвкушаю интересное зрелище: захватывающую игру и своего парня, от которого, я знаю, не смогу отвести взгляд ни на мгновение.

И это прекрасно. Я люблю его любить. И ни секундочки бы не изменила в том, как мы с Гордеем друг к другу шли.

Эпилог

Гордей

Сползаю пониже на кожаном диване и прислоняю к губам стеклянную бутылочку минералки. Музыка долбит, а от мигающего освещения бара у особо нежных мог бы начаться эпилептический припадок. Меня самого скоро точно скрутит какой-то приступ, но уже по другой причине.

Исподлобья мрачно смотрю на девушку в центре танцпола. Прикрыв глаза, плавно двигается, искренне радуясь каждому новому треку. Занята только собой. Красивая как куколка. Темные прямые волосы то откидывает за спину, то собирает ладонями, открывая тонкую шею.

Оля Бахман. Леля. Конфета моя. Не дается только никак. Не знаю, откуда взять терпения, все тело ломит от того, как хочу себе забрать. Мозг давно в истерике. И не отпускает ни на секунду.

Сжав зубы, наблюдаю, как к ней пытается подкатить очередной долбозвон. Она всех по-разному отшивает, с этим вообще не церемонится. Просто бросает что-то пренебрежительно и отворачивается.

На секунду позволяю себе выдохнуть. Не знаю, насколько далеко Леля может зайти в своей мести, поэтому и сижу в напряге.

Смотрю за тем, как она танцует, с маниакальным вниманием к деталям. Широкие синие джинсы априори не могут быть сексуальными, но я точно знаю, что под ними. Видел. Она вся худенькая, но живот не плоский. Какой-то по-особенному мягкий и изящный, с тремя продольными линиями, ненавязчиво обозначающими мышцы. Белый топ и лямка ярко-розового бюстгальтера, упавшая с плеча. Ее тут всю не только я обсмотрел, весь бар любуется!

Сдохну. Честное слово, сейчас сдохну.

Леля тем временем резко поворачивается и идет к бару. Кладет на стойку ладони и, приподнявшись на носочки, тянется к высокому парню по ту сторону. Перекрикивая музыку, заказывает себе что-то. Что? Просекко? Ей бы подошло. Но бармен делает ей шот, поджигает и вручает трубочку.

Закрываю лицо ладонями и продолжительно в них стону, пользуюсь тем, что за музыкой этого никто не услышит.

То ли я параноик, то ли бармен слишком надолго прихватил Олины пальцы.

Когда снова возвращаюсь взглядом к Бахман, она отодвигает от себя уже пустую рюмку, что-то говорит со смехом, а потом разворачивается и вдруг врезается в какого-то мужика с бокалом. Тот изрядно пьян, поэтому, не удержав равновесие, выливает весь свой коктейль на мою девочку.

Тут же подскакиваю на ноги. Меня топит бешенство такой силы, что уши закладывает. Леля беспомощно разводит руки в стороны и оглядывает себя. Белый топ теперь грязно-коричневого цвета. Что это было? Какой-нибудь ублюдский лонг-айленд?

Начинаю двигаться в ее сторону, но Бахман в ту же секунду стартует в сторону туалетов.

Но я уже взял след, тащусь следом, как на привязи. Толкаю дверь с изображением женщины, не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести, и замираю на пороге.

Леля стоит у раковин в одном бюстгальтере и застирывает топ под напором воды. Волосы закрывают лицо, и я не вижу, что там за эмоция. Но она ко мне даже не поворачивается. Хотя, почти уверен, знает, что это я.

На секунду зависаю. Кожа золотистая, загорелая, позвонки хрупкие проступают. Потрогать бы, но я все просрал.

Заставив себя двигаться, одновременно завожу руку себе за голову, берусь за горловину свитшота и стягиваю его с себя. Когда подхожу к Бахман, одеваю ее как ребенка. Резко и безапелляционно. Схватив за тонкое запястье, заставляю просунуть руки в рукава.

Потом обнимаю со спины и крепко прижимаю к себе.

Леля, прикрыв глаза, втягивает воздух через сжатые зубы. Шипит, дикая кошка. Затем, откинув голову мне на плечо, льнет еще сильнее. Всего на пару мгновений, но она моя.

Потом как будто приходит в себя, начинает выдираться. Хрипло приказывает:

– Пусти, Наумов!

– Ты сама позвала.

– Я сказала, что можно смотреть. Не трогать!

Какое-то время боремся. Бахман сопротивляется изо всех сил, царапается, но физически я сильнее, фиксирую ее руки, обнимаю исступленно.

Рявкаю:

– Сама себя слышишь?!

– Отвали, понял?! Группу поддержки иди щупай!

– Оль… Оленька, ну прости меня, куколка, – бормочу ей на ухо, – давай забудем? Я виноват, я больше никогда, слышишь?

Она вдруг смеется. Громко и с какой-то ноткой истеричности. Потом сопротивляется с удвоенной силой. Освобождает руки и лупит меня везде, куда только может достать, выворачивается наконец и отталкивает.

– А больше и не надо, Ефим, – заявляет, вздернув подбородок.

Я же думаю только о том, что в моей одежде она выглядит удивительно органично. Так должно быть.

– Ну что мне сделать, Лель?

Конечно, я сам виноват. Переиметь треть группы поддержки за две недели в попытке доказать, что я взрослый? Классное решение. Разозлился, когда она снова меня отшила. Хотел, чтобы ревновала. Чтобы поняла, что я не пацан сопливый. Чтобы захотела быть со мной. Как в моей голове сложились эти причины и следствие – одному Богу известно.

Поэтому Бахман кривит губы и сообщает:

– Уже ничего.

Потом демонстративно выкидывает свой мокрый топ в мусорку и выходит.

Что меня бесит больше всего, так это то, что мы ругаемся по идиотской причине. Косяк за мной есть, но именно Леля тормозит наши отношения. У нас разница в неполных три года, но ее так царапает, что я младше. Как будто, блин, это на что-то влияет!

Развернувшись, всаживаю кулак в стену.

Родился чуть позже и все?! Упустил девушку своей мечты чисто из-за цифр в документах?

В груди будто черная дыра образуется. Чем дальше Леля уходит, тем сильнее меня ломит гнетущее чувство пустоты.

Как в бреду, иду на выход, на пороге столкнувшись с какой-то девчонкой. Она недоуменно проверяет знак на двери, чтобы удостовериться, что это женский туалет, но мне на это, конечно, глубоко плевать.

Бахман снова на танцполе, теперь в моем свитшоте, и это немного успокаивает. Двигается пластично, я бы даже сказал – эротично. В колонках на предельной громкости старый-добрый Баста. На припеве девочка, но я едва слежу за словами. Включаюсь только тогда, когда наблюдаю за губами Лели, которая поет: твое худи на голое тело надела, и я танцую на рейве среди этих дешевых подделок.

Баста, MONA – Худи

Вот же стерва.

Но я снова иду к ней. Как будто я бездомный кот с подранным ухом, и меня миской сметаны подманили. Подхожу вплотную, смотрю сверху вниз, встречая дерзкий взгляд. Наклоняюсь к ее уху и говорю:

– Не на голое тело, Лель.

Она замирает. Глядит на меня, прищурившись. Заводит руку за спину и, судя по всему, расстегивает лифчик. Прямо тут, в центре долбаного танцпола. Потом очень быстро сует ладонь в рукав, чтобы освободить лямку, вытаскивает бюстгальтер из другого рукава и швыряет мне в лицо.

Успеваю подхватить эту интригующую деталь ее гардероба и сунуть себе в карман. Мимоходом отмечаю, каким нежным ощущается тонкое кружево в пальцах. А потом присаживаюсь, упираюсь плечом ей в бедренную косточку и взваливаю эту взрывную девчонку себе на спину.

За музыкой едва слышу, что кто-то свистит, но не реагирую. Просто иду к выходу, на ходу вытаскивая телефон, чтобы вызвать такси.

Когда снимаю блокировку, сначала вижу открытый диалог с Лелей.

Хватит динамить, Лель, я тысячу раз извинился.

Конфета, ну прости меня.

Давай поговорим.

Где ты?

Алиса сказала, ты тусуешься. Хочешь, чтобы я все бары в городе объехал, чтобы тебя найти?

Пошел ты.

Оля, где ты?

Бар «Кольцо», можешь приехать посмотреть, как я отдыхаю.

Не посмотреть она меня звала. Сама хотела видеть, я чувствую, я это точно знаю! Смахнув мессенджер, открываю приложение такси, пока Леля стучит меня кулаками по спине и брыкается. Одной рукой держать ее сложно, но я справляюсь. Слишком ценная ноша, чтобы уронить.

– Наумов, ты на хрен из ума выжил?! Верни меня обратно, я хочу танцевать!

– А я хочу, чтобы ты ехала домой, – сообщаю ей ровно.

– Мой отец тебя из команды выкинет!

– Так давно обещаешь, заколебался ждать, – отвечаю рассеянно, пока указываю в смартфоне нужную точку.

Оля наконец затихает. Висит на моем плече, упираясь в поясницу острыми локтями.

– Если поставлю, не сбежишь? Машина будет через четыре минуты.

– Нет.

Отпускать ее не тороплюсь:

– Драться не будешь?

– Проверь, – дерзит она где-то за моей спиной.

Рассмеявшись, я присаживаюсь и аккуратно спускаю Бахман на землю. Развожу руки в стороны и отступаю назад. Всем своим видом показываю, что сдаюсь и одновременно опасаюсь того, что эта тигрица может учудить.

Она скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается. Стоит такая хрупкая, гордая, неприступная… в моем свитшоте.

– Лель, – произношу примирительно.

Смотрю, как она дергает плечом. Ну что за девчонка!

Крадусь к ней, как кот за птичкой. Бесшумно и осторожно. Останавливаюсь за спиной Бахман, но не трогаю, наслаждаюсь теплом ее тела. Она тоже не двигается.

Я решаюсь попросить еще раз:

– Давай поговорим.

И мне тут же прилетает по лицу. Даже не успеваю среагировать, так быстро Леля разворачивается, но пощечину отвешивает левой, не в полную силу. Я почему-то смеюсь.

Мы в аду. Мы в такой серой зоне, где нет даже черного и белого. И мы пришли сюда сами.

– Иди со своими давалками разговаривай, – роняет она пренебрежительно и преувеличенно внимательно разглядывает проезжающие машины.

Я на секунду прикрываю глаза. Знаете, когда у тебя есть брат близнец, ты автоматически калибруешься от него. Так вот я всегда был более спокойный и сознательный. Это Гордей у нас в семье вспыльчивый и горячий. Но это только если сравнивать.

– Перед тем, как я пошел разговаривать со своими давалками, – произношу жестко, – позволь напомнить, что это ты меня отшила. Сказала, что я слишком маленький для тебя.

– Малолетка, – подтверждает Оля с мстительным удовольствием.

Пока все мое нутро раздирает бешенство, я всего лишь перевожу дыхание. Мы стоим все так же близко друг к другу, и я иногда, на самом глубоком вдохе, касаюсь ее грудью.

Потом резко подаюсь вперед и обхватываю Бахман руками. Прижимаюсь губами к ее уху и говорю твердо:

– Моя будешь. Привыкай, что ты с малолеткой.

Она, конечно, снова начинает драться. Бьет по рукам, по лицу, вообще не церемонится.

Я только уворачиваюсь. Пусть лучше энергию потратит, смирнее будет потом.

– Ты мне на хрен о любви пел? – пыхтит тем временем. – Твоей любви до первой юбки хватило?!

Ловлю ее запястья, прижимаю к себе, Оля дышит тяжело, подняв ко мне пылающее лицо.

Я всеми силами снова стараюсь вернуться в дзен. Говорю:

– Я тебя люблю.

– Пошел ты! – выкрикивает Бахман, пытаясь освободить руки.

Я наклоняюсь и прижимаюсь к ее губам. Пошел, не пошел, я знаю, что мы будем вместе. И что она тоже этого хочет. Поцелуй сначала не выходит. Я пытаюсь ее подавить, Леля борется со мной и одновременно с собой.

Несколько долгих секунд ответа нет, но потом она вдруг обмякает. Как-то резко во всем теле. Не только губы податливые, все мышцы ее мне сдаются.

Я спину ее глажу, по рукам веду пальцами, в волосы зарываюсь. Лишнего себе не позволяю, конечно. Наконец, когда обхватываю Олино лицо ладонями, решаю, что можно, и толкаюсь языком ей в рот.

Черт.

Боже.

Аид? Последний точно бы за мной сейчас пришел, потому что я умираю.

Леля, как наивысшее божество в моей иерархии, тоже целует меня. Стонет едва слышно. Я сжимаю ее в объятиях крепче.

И она, конечно, тут же отстраняется. Раскрытой ладонью лупит меня по щеке, шипит:

– Хорошо было? С кем больше понравилось?

– Оля…

– Отпусти, я кричать буду.

Я сразу понимаю, что она серьезно говорит, поэтому руки раскрываю. Бахман отходит, обнимает сама себя, говорит:

– Меня посадят из-за тебя.

– Возраст согласия – шестнадцать, – ухмыляюсь нагло.

Она заявляет дерзко:

– Согласия следовало у меня спрашивать. Какой номер у такси?

– Тебе зачем?

– Скажи и можешь ехать домой. Машину вызвал, браво, ты джентльмен. Дальше я сама.

Вздыхаю и качаю головой. Говорю:

– Я не уеду.

– Хочешь, чтобы я орала? – интересуется, приподняв брови.

– Хочешь, чтобы я рот тебе языком заткнул? – парирую, не сдержавшись.

– Ты просто больной, Наумов.

Я усмехаюсь. Придумала себе что-то, навесила стереотипов, а я теперь больной.

Смотрю в телефон, слежу за тем, как такси подъезжает. Судя по тому, что Бахман полна решимости уехать одной, сейчас будет главный цирковой этюд. Я смиренно опускаю голову, открываю ей дверь пассажирского сиденья, всем видом демонстрируя раскаяние.

Она садится, высокомерно вздернув носик.

Может быть, слишком плохо меня знает?

Потому что я тут же приземляюсь с ней рядом, толкая Олю бедром. Захлопываю за собой дверь.

Говорю:

– Поехали.

– Фим, ты реально больной?

– Вроде бы горло першит, – сообщаю, притворно нахмурившись.

Она тяжело вздыхает и двигается максимально далеко от меня, почти прижимается к двери машины с другой стороны.

Я не возражаю. Попробую поговорить еще раз около ее дома. Если не получится, попытаю удачу в следующий раз. Иногда кажется, конечно, что терпения у меня уже не осталось, но вода камень точит, разве нет?

Пока едем, я слежу за дорогой. Смотрю за картой в телефоне, кидаю внимательные взгляды в окно. Просто после смерти отца приобрел раздражающую привычку контролировать все, что от меня зависит. А там, где заканчивается сфера моего влияния, раскидывается бескрайнее поле тревожности.

Хочется достать из поясной сумки упаковку влажных салфеток, чтобы протереть руки, но я давлю в себе это желание.

Помимо дороги, я так же отслеживаю и Олино состояние. Поэтому, когда она поворачивается ко мне и позволяет себе беспомощный взгляд, тут же стучу водителя по плечу. Прошу:

– Останови. Быстрее.

И потом, уже на улице, пока мою девочку тошнит, держу ей волосы. Одной рукой собираю темные блестящие пряди, а другой глажу ее по спине, жалею.

Говорю:

– Сейчас станет полегче, Лель.

Мы уже достаточно близко к дому Бахман, поэтому такси я отпускаю. Смотреть ему тут не на что, а в машине ей снова станет плохо.

– Отвали, рыцарь, – сообщает Оля, едва только приходит в себя.

Накрывает губы рукавом моего свитшота и отворачивается, спину держит идеально прямо.

Наверное, пока я ее искал и ехал до бара, она успела изрядно накидаться. Но, даже стоя около дороги на газоне, где ей только что было плохо, Бахман все равно остается королевой. Снисходительно берет у меня влажные салфетки, обтирает лицо, а потом прикрывает глаза, подняв голову к темному небу. Дышит глубоко, с каким-то жадным наслаждением.

Потом поднимает веки, смотрит на меня, прищурившись, как будто наводит фокус. Скидывает кроссовки и коротко сообщает мне:

– Натерли.

И просто идет вперед, без обуви.

Я офигеваю от происходящего. Нужна ли мне невменяемая девушка? Вопрос, разумеется, риторический. Поэтому подхватываю ее кроссы и иду следом.

Леля же раскидывает руки в стороны и кричит:

– Вот такая хреновая жизнь!

Впервые за последнее время у меня реально щемит сердце. Почти физически.

Все в команде знают, что Лелю воспитывала бабушка, потому что мама ушла от них очень рано, а отец был занят работой. Но Ольги Александровны не стало восемь месяцев назад, и Бахман до сих пор эту потерю не пережила. Я был и на похоронах, и на поминках. Старался поддерживать, а она была так подавлена, что наконец забыла о том, что мне семнадцать. Тогда и поцеловались первый раз. Я не лез, она сама захотела. Пробовали хоть раз проявить благородство и отказаться от поцелуя, когда девушка мечты сама за ним тянется? Шансов было ноль.

С тех пор и болтаемся в серой зоне. Она то ко мне, то от меня. Вроде, хочет быть со мной, но тормозит, разница в возрасте останавливает. Если бы мне хоть восемнадцать было…

– Знаешь, Наумов, что самое интересное? – говорит Леля, всплескивая руками.

– Ну?

– Я так злюсь на тебя! Но еще больше меня бесят твои давалочки. Вот как так работает женский мозг? Никакой логики! Ведь это ты виноват, а не они!

Все еще иду за ней и несу в руках кроссы. Закусываю щеку изнутри и затем поджимаю губы. Да, это было крайне тупое решение. И мне жаль, что она так говорит обо всех девочках из группы. Та, что запала на Кирилла, вообще на «давалочку» не похожа.

– Я виноват, – повторяю за Бахман негромко.

– Да, скажи мне что-нибудь, что я не знаю!

– Оль, – вздыхаю и пытаюсь снова начать разговор, хоть понимаю, что она немного не в том состоянии, – это был тупой поступок, прости. Но ты мне сказала, что я малолетка и у нас ничего не может быть. Как я должен был себя чувствовать? Как, по-твоему, я до сих пор себя чувствую?

Бахман останавливается, смотрит куда-то вниз. Затем резкими, раздраженными жестами стягивает носки и вышвыривает, не глядя, куда-то в траву. Их я уже не подбираю, не такая уж важная потеря.

И Леля продолжает идти босиком по дороге. Следующие несколько минут проводим в молчании. Слушаю, как шаркают ее джинсы об асфальт. Хорошо, что после жаркого дня он еще не остыл. А потом она резко оборачивается, и я замечаю, как дрожит ее подбородок.

Моя девочка произносит срывающимся голосом:

– Фим… не надо тебе быть со мной. Я сама не знаю, что делаю. Лучше найди девушку себе по возрасту. И чтобы была нормальной. Боже… Нет, забудь. Забудь, что я сказала! Не смей никого трогать!

Оля вдруг содрогается от рыданий, и я бросаюсь вперед, чтобы крепко ее обнять. Она плачет, трясется и бормочет:

– Тронешь, и я умру.

– Лель, есть только ты.

– Ты врешь! – стонет она мне в плечо.

– Бахман, из нас двоих только ты больная.

– Я здоровая. Это ты проверься. Так много половых партнеров… ну… не к добру.

– Какая же ты стерва, – смеюсь и качаю головой.

Моя она. Моя. Сдохну, но не позволю ей уйти. По судьбе так написано. Я эту идею всей душой ненавижу, но именно сейчас отца гораздо лучше понимаю.

– Ты маленький, Наумов. Ты со мной не справишься, я сама не справляюсь.

– Господи, да замолчишь ты или нет?! – рявкаю я и, обхватив подбородок Лели пальцами, снова жестко и резко прислоняюсь своими губами к ее. Только бы не говорила больше ничего. Только бы затихла.

-… .-.. .. …– .

А потом я провожаю ее домой, вручаю в руки отцу, который, судя по всему, совсем не удивлен состоянию дочери. Он смотрит на меня, вздыхает, уточняет зачем-то:

– Ефим?

– Да, здравствуйте.

– Спасибо.

– Ее укачало в такси, – предпринимаю совсем уж тупую попытку отмазать Бахман.

Но от нее так перегаром разит, что Антон Игоревич мне, конечно, не верит. Усмехается мрачно, пожимает руку и закрывает дверь.

И я снова чувствую себя тупым мальцом. Ни мнения, ни авторитета. И почему я решил, что Бахман будет со мной?

Леля

Едва проснувшись, я чувствую острое чувство вины. Где-то читала, что это естественный спутник похмелья, и у него даже есть свой термин – шеймовер. Наличие отдельной терминологии, честно говоря, мое состояние нисколько не облегчает. Голова и так трещит, а когда на нее обрушиваются воспоминания вечера, и вовсе раскалывается надвое.

Боже, ну что за дура.

Разлепив веки, я пытаюсь собрать себя в кучу. Оказывается, сплю поверх одеяла в джинсах и в свитшоте Ефима. На столике у кровати стоит бутылка минералки и лежит обезболивающее. Папа всегда так делает.

А потом лишает меня тачки на пару недель. Дает понять, что заботится, но поведение мое не одобряет.

Я скручиваю крышку, которая с трудом мне поддается. Силы в руках вообще нет. Проглатываю таблетку и долго пью, приподнявшись на локте. А потом падаю обратно в кровать.

Ладно, я дала себе фору, а теперь пришло время порыться в памяти, чтобы понять, какие претензии выкатила Наумову в этот раз.

Пока морщусь от череды неловких воспоминаний, я натягиваю на нос ворот его кофты и глубоко вдыхаю. Тело реагирует автономно, без участия мозга. Волна сладких мурашек несется с затылка и ниже, покрывая каждый миллиметр. Я зажмуриваюсь.

Чтоб он провалился, это мальчишка.

Только пахнет он почему-то самым настоящим мужчиной.

Взбесившись на саму себя, поворачиваюсь на бок с приглушенным стоном и подтягиваю колени к подбородку. Ненавижу! Кобеля Ефима ненавижу, а свою реакцию на него – тем более!

Тем не менее прижимаю ткань к носу и жадно дышу. Мне кажется, что его запах от меня сбегает, и я отчаянно хочу задержать этот магический афродизиак.

Боже. Меня точно посадят. Постучат в дверь прямо сегодня, закинут в бобик и предъявят за растление малолетних. И им там, конечно, будет пофиг на то, как Ефим пахнет.

Разозлившись, в несколько рывков снимаю с себя свитшот и швыряю в стену. Обнаруживаю, что на мне нет белья и заворачиваюсь в одеяло, мечтая умереть. Он с собой мой лифчик унес? Вроде бы положил в карман. Интересно, насколько стремно будет попросить свое белье обратно?

В отчаянии трясу головой. Хуже и быть не может. Обшариваю постель вокруг себя в поисках телефона и нахожу его в заднем кармане джинсов. Собираюсь прошерстить интернет на предмет того, что в действительности означает возраст согласия, но вижу сообщения от Фима. Помедлив, открываю наш диалог.

Как ты, конфета?

Напиши мне как проснешься.

Если что, я сказал твоему отцу, что тебя в тачке укачало. Вряд ли он поверил, но можешь попробовать использовать этот аргумент.

Кстати, Лель, красивый лифак…

Ты извращенец!!!

Верни мне мое белье и не смей разглядывать!

После нашей свадьбы отдам. Как себя чувствуешь?

Ты душевнобольной.

Душа болит, это правда. Скучаю, Оль

Я засовываю телефон под подушку и вдруг начинаю плакать. Искренне и горько, еще на волне вчерашних коктейлей. Потом встаю, снова натягиваю на себя проклятый свитшот и продолжаю рыдать. От того, как сильно Ефим мне нравится, как отчаянно я его ревную, как тупо себя веду, как безумно запуталась.

Ба, моя милая, почему именно это мы не успели с тобой обсудить. Почему так страшно остаться одной сейчас?

В дверь спальни решительно стучат. Отец выполняет необходимые правила приличия, но ответа не ждет, сразу открывает и спрашивает:

– Встала?

Я вытираю нос пододеяльником и молчу.

Папа продолжает:

– Ключи от машины забираю. Возьмись за голову, пожалуйста. Скоро учебный год, в конце концов!

Я всхлипываю и прижимаюсь лицом к подушке. Пошел бы этот учебный год!

– Оля… Не реви, – по голосу слышу, что растерян, но всеми силами продолжает пытаться быть строгим, – просто приди в себя.

Огрызаюсь:

– Я не выходила.

– Сильно сомневаюсь. И вот еще… Мальчика не мучай. Ты мне рушишь дисциплину и настрой в команде. Дедулин бы тебе голову открутил, если б было позволено!

– Никого я не мучаю, – почти шепчу, шмыгая носом.

– Леля, он тебя вечно домой привозит в невменозе! Боюсь представить, что будет, если Наумову надоест!

Резко сажусь на кровати в коконе из одеяла. Выкрикиваю истерично:

– Ой, пап, отправь меня в рехаб! Пусть вылечат!

Отец стоит на пороге, смотрит укоризненно. Потом глубоко вздыхает, садится ко мне на постель и неловко обнимает. Не знает, как это делается. Откуда ему знать.

– Милая, я понимаю, что тебе больно. Я тоже потерю пережил. Моя мама тебя очень любила, она бы сейчас с ума сошла, если бы видела, что с тобой творится.

– Не говори так, – скулю невнятно.

– Про рехаб даже шутить не надо. Поверь, если увижу, что это необходимо – отправлю. Но с тусовками в таком объеме пора заканчивать. Нужно приходить в себя, Оля.

– Хорошо…

– И Наумову голову не крути, хороший пацан, ваши непонятки делают его рассеянным в игре.

Сидим так какое-то время. Я плачу, папа неумело пытается успокоить. Потом смотрит на часы, встает:

– Сильно уже опаздываю. Я суп тебе заказал, поешь.

– Спасибо.

Отец отряхивает брюки, как будто они могли испачкаться или измяться только от того, что он посидел рядом со мной. Откашливается, неодобрительно осматривает мою комнату, но молчит. А уже на выходе вдруг останавливается и говорит:

– Когда твои бабушка с дедом познакомились, ей было восемнадцать, а ему шестнадцать. Разве ты не знаешь? Она ведь рассказывала.

– Рассказывала.

– Да, кажется, на каждом семейном обеде. Папа, еще когда был жив, обожал эту историю. Смеялся всегда как в первый раз. Заразительно он смеялся.

Пытаясь угомонить трясущийся подбородок, выдавливаю:

– Только недолго.

– Достаточно. Пока, Оль.

– Пока, пап.

А когда он выходит, я откидываюсь на подушку и застывшим взглядом упираюсь в потолок. Слез больше нет, хоть я интуитивно и чувствую, что было бы хорошо поплакать еще. Как-то же надо вытолкнуть из себя это болючее ощущение.

А потом беру телефон и вдруг звоню Ефиму.

– Да? Лель?

– Мой лифак в твоей коллекции самый маленький?

Пару секунд в трубке тихо. Мне даже приходится проверить, что звонок все еще идет. А потом Наумов сообщает низким голосом:

– Даже если бы у меня была такая коллекция, этот экземпляр был бы самым ценным.

– То есть все-таки маленький?

– Лель, ты мне позвонила, чтобы размер твоих сисек обсудить?

– Какой же ты больной.

Фим хмыкает:

– Я лечусь. Ингаляции делаю. Дышу над твоим бельем.

– Придурок…

– Встретимся?

Я улыбаюсь, но все равно упрямо грублю:

– Не дай бог.

– Я приеду сейчас. Привезти что-нибудь?

– Я тебе не открою, – отвечаю тихо и совсем неубедительно, скорее по инерции, а потом добавляю, – апельсинов хочется.

– Будут тебе апельсины.

– Лифчик привезешь?

– Сказал же, – Наумов приглушенно смеется, – после свадьбы. Пока у меня побудет. Кружево тоненькое, лямки нежные…

– Замолчи! – кричу в трубку, но сама улыбаюсь так широко, что даже стыдно.

На самом деле из нас двоих это я не в себе. И, кажется, все вокруг об этом знают.

Скидываю звонок и накрываюсь одеялом с головой. Влюбилась в малолетку как дура. Страшно как, с ума сойти просто!

… – . .-.. . .

Потом вскакиваю с постели и тут же хватаюсь за голову. Таблетка еще не успела подействовать, не стоило делать это так резко. Тащусь на кухню, достаю из холодильника маску для лица, щедро наношу на кожу. Я так рыдала, что вряд ли это поможет, но попробовать стоит, конечно.

Иду в ванную и долго там отмокаю. Прихожу в себя понемногу, мою голову, тщательно брею ноги. И ничего это не значит! Просто хочу выглядеть хорошо, как и любая девушка. Для себя самой исключительно.

Но со своим отражением в зеркале предпочитаю взглядами не пересекаться.

Молниеносно привожу комнату в порядок, застилаю постель, переодеваюсь в легкие домашние шорты и футболку с надписью «ненавижу биполярное расстройство, оно офигенное». Педикюр кажется мне небезупречным, поэтому натягиваю длинные белые носки.

Едва успеваю закончить, когда звонит видеодомофон на моем телефоне. Сердце бьется примерно так же часто, как колибри машет крылышками. Открываю, даже не дождавшись, когда прогрузится картинка. Бросаю последний взгляд на свою спальню и иду открывать дверь.

На пороге Ефим. Свеженький, как будто только из душа. Волосы, которые лежат в идеальном беспорядке, кажутся чуть влажными. На плече спортивная сумка. Я и забыла, что сегодня у них утренняя тренировка.

Наумов быстро оглядывает меня с головы до ног и улыбается. Нахально и вместе с тем тепло. Читает надпись на футболке и выразительно хмыкает. Это хорошо. Я его и хотела повеселить.

Протягивает мне пакет:

– Твои апельсины.

Кивнув, забираю. Отхожу в сторону, приглашая его.

Фим заходит, кидает сумку у порога, снимает кроссы и сразу направляется на кухню. Выглядит беспечным. Как будто я не наговорила ему вчера кучу гадостей, не дралась с ним так отчаянно, как будто в последний раз. И как будто не повела себя сегодня как истеричная дура, затребовав апельсины.

Прижимая к животу пакет, иду следом. Смотрю, как обхватив стакан татуированной рукой, Ефим жадно пет воду. Ничего не могу с собой поделать, я снова вся в мурашках.

Деловито перекладываю свою ношу на стол и растираю плечи, делая вид, что мне холодно. Жарким летним днем, да.

Не понимаю, почему он ведет себя так непосредственно, я вчера сделала все, чтобы его оттолкнуть.

– Почистишь? – спрашиваю, протягивая Наумову апельсин. – Не люблю, когда руки цитрусовыми пахнут.

– А если я буду пахнуть цитрусовыми?

Я морщу нос и отворачиваюсь:

– Перетерплю. Но лучше меня своими апельсиновыми руками не трогай.

Фим только хмыкает. Быстро справляется с заданием, выкидывает корки в мусорное ведро, а потом… резко хватает меня за лицо и прижимается к губам.

Загораюсь в секунду. Даже бесячий запах апельсинов не останавливает. Хватаюсь за него, вцепляюсь пальцами в ткань свитшота. Отвечаю на поцелуй так искренне, что, боюсь, рассказываю ему больше, чем должна была.

Наумова очень много. Его руки по всему телу, он нависает, подавляя мое сопротивление. Губы обманчиво мягкие, язык напористый. От него просто несет грубой мужской силой. Даже в семнадцать, чтоб его, лет.

Не могу оттолкнуть, мне слишком нравится.

А потом вдруг вспоминаю, как пренебрежительно со мной говорили девочки из группы поддержки, как перешептывались издевательски, стоило мне только пройти мимо. Наконец, воскрешаю в памяти и ту картинку, которую увидела, когда зашла не вовремя в женский туалет после игры.

Действует лучше ведра ледяной воды. Вспыхнув смертельной обидой, я отворачиваюсь и накрываю свои губы пальцами. Руки Наумова отпихиваю от себя.

Мне хочется снова кричать и драться, так много во мне эмоций, злых, неприятных. С трудом, но все же торможу себя. Внутри как будто что-то изменилось, я хочу попробовать по-другому.

Ефим упирается ладонями в столешницу, склоняет голову. Шумно переводит дыхание, сообщает мне:

– Не надо со мной так, Оля. Я не щенок.

– Мне было больно, – говорю вдруг.

Фим поднимает на меня взгляд из-под насупленных бровей. Кажется, удивлен. Наверное, он и так это знал, но вслух я говорю об этом впервые.

Сделав над собой усилие, выдавливаю:

– Нельзя сказать о любви, а уже на следующий день начать свой кобелиный марафон.

Наумов выпрямляется и складывает руки на груди.

Говорит ровно:

– Мне жаль, что я причинил тебе боль.

Киваю, смутившись. Опускаю взгляд и вижу очищенный апельсин. Беру его и пячусь в коридор. Говорю:

– Давай просто… не знаю, фильм посмотрим?

Ефим вздыхает, смотрит на меня исподлобья. Очевидно, это не совсем то, чего он хотел, но уже и не беспощадная тупая драка или игнор.

Затем разводит руки в стороны и произносит:

– Окей. Мы сейчас пойдем смотреть кино, но я хочу, чтобы ты знала – у меня терпения осталось меньше, чем в чайной ложке.

– Это угроза?

– Это уведомление.

В моей спальне Фим падает на постель, подгребает под голову подушку, смотрит, как я неловко ищу пульт. Телевизор висит прямо напротив кровати, но я редко его включаю.

Когда, наконец, нахожу и поворачиваюсь, то застываю.

Чертов Ефим садится, берется за свитшот сзади у шеи и тянет его через голову. Ткань цепляет с собой футболку. Что мы имеем? Парня с голым торсом в моей спальне. В горле пересыхает, а дыхание становится тяжелым и глубоким. Не похож он на мальчишку. Парень, молодой мужчина, плечи широкие, мышцы все красиво прочерчены. Несколько ниток разноцветных бус на шее только выпячивают этот контраст. Красивый, притягательный. Горячий.

Наумов мою реакцию замечает. Приподняв брови, наблюдает за мной, футболку возвращать на место не торопится, дает полюбоваться.

Я вздергиваю подбородок:

– В твоей системе координат «посмотреть кино» означает секс? Я тебе не дам.

– Пол чайной ложки, Лель.

– Мне хватит, – произношу самоуверенно.

Пока Фим одевается, я обхожу кровать и аккуратно присаживаюсь с другой стороны.

– Закажем что-нибудь? Ты голодный?

Он снова устраивается на подушке и тянет со значением:

– Проголодался. А ты?

– Ты озабоченный? – уточняю ласково, завороженно глядя за тем, как Наумов облизывает нижнюю губу.

– Я бы поверил, что ты возмущена, если бы ты на меня так не смотрела, Лель.

– Вообще на тебя смотреть не буду. Майор Гром меня интересует гораздо больше!

Мрачно пялюсь в экран, сидя на краешке постели. Иногда отвлекаюсь на то, что бездумно листаю список ресторанов доставки. Черт, он так вкусно пахнет, с ума схожу…

– Иди сюда, – зовет Наумов тихо.

– Я тебе не дам, – повторяю упрямо и почти жалобно, – если не устраивает, езжай к своим…

– Твою мать, Леля!

Ефим хватает меня за локоть и без особых усилий подтягивает к себе. Я беспомощно скольжу спиной по покрывалу и даже пикнуть не успеваю, как оказываюсь под Наумовым. Он удерживает свой вес на руках, нависает надо мной и говорит строго:

– Я ни к кому не поеду, есть только ты, я уже говорил. При чем тут секс? Мне ты нужна. Вся ты. Хочу ли я тебя? Безумно. Но пока еще не настолько спятил, чтобы тебя принуждать. Я не пацан, не щенок блохастый, не надо меня шпынять. Я многого добьюсь и очень скоро, тогда, может, поймешь, что твоя сраная разница в возрасте вообще не важна. Я устал бороться, куколка.

У меня сердце на разрыв колотится. Ефим меня обволакивает своей энергетикой и внутренней силой воли. Так говорит, что я верю. Смотрю в серьезные карие глаза, бегло оглядываю его красивое мужественное лицо.

Наумов тем временем перекатывается на спину и прижимает меня к своему боку одной рукой. Смотрит в экран телевизора и говорит:

– Закажи еду, пожалуйста, жрать хочется после тренировки страшно.

И я молча слушаюсь. Оформляю заказ, а потом, помедлив, тянусь и коротко прижимаюсь к его губам. Сама.

А отстраниться он мне не позволяет.

.-.– .-. –. .

С тех пор, как Ефим привез мне апельсины, прошло три недели. Сумасшедшие, очень нежные, удивительно спокойные, но в то же время горячие три недели.

Клянусь, если бы этот парень не был баскетболистом, ему следовало бы стать укротителем тигров.

Рядом с ним почему-то автоматически хочется быть смирнее. Покорнее. Наумов идеально соблюдает баланс между тем, чтобы перетерпеть мои психи и чтобы жестко показать, что сейчас нужно успокоиться.

До сих пор не до конца понимаю, почему именно тогда все изменилось. Просто три недели назад я потянулась к нему за поцелуем, и Наумов меня уже не отпустил. А я поняла, что заигралась, и что он правда устал.

Я не знаю, что ждет нас впереди, во мне еще слишком много сомнений и предрассудков, но Фим как-то незаметно выкидывает тараканов из моей головы, одного за другим.

– Конфета, где витаешь? – шепчет он мне в губы.

Смеюсь тихо, но Наумов ворует мой смех, снова целуя. Я сижу на столе в одном из конференц-залов нашего пресс-центра в арене. Фим стоит между моих разведенных ног, как всегда обескураживает своим напором. Сжимает пальцы на моих бедрах, и я непроизвольно подаюсь ближе.

Мой язык, который Ефим прямо сейчас легко прикусывает, больше не поворачивается назвать его малолеткой.

Он скользит руками дальше и за ягодицы подталкивает меня теснее к себе.

Боже, да что со мной? Кожа испариной покрывается, сердце то не бьется, то одурело срывается на бешеный ритм.

Я так много к нему чувствую! От щемящей нежности до обжигающего желания. Когда Наумов касается губами моей шеи, откидываю голову и резко втягиваю воздух через сжатые зубы.

Я понятия не имею, что случилось бы дальше, потому что, очевидно, моя голова уже в полной отключке.

Но дверь зала вдруг распахивается, и женский голос восклицает:

– Черт! Простите!

Мы с Ефимом отстраняемся друг от друга резко. На территории арены мы пока отношения не афишировали, это, разумеется, моя тупая просьба, которой я сама уже не рада. Только не знаю, как попросить об обратном.

Прижимая ладони к пылающим щекам, испытываю стыд, разочарование и одновременно облегчение. На пороге стоит Алиса. И, даже если она была смущена в первое мгновение, то теперь уже издевательски ухмыляется и сообщает пафосно:

– Вот так! Пригрела змею на груди!

– Блин, Лис, че ты забыла здесь? – огрызается Наумов.

– Совсем охренел? Думала, когда вы наконец замутите, то оба станете спокойнее.

Я вытираю губы тыльной стороной ладони. Стыд какой. Еще непонятно, кому в нашей паре семнадцать.

– Эм-м-м, – тяну невнятно, – Алис, ты что-то хотела?

– Да, я тебя искала, распутница. Не думала, что нарвусь на сцену из фанфика.

Ефим складывает руки на груди и иронично приподнимает брови:

– И это я охренел?

– Ладно, – подруга отмахивается, – ничего против не имею, просто Бахман последнее время забывает про наличие телефона. Наша вечеринка на двоих еще в силе?

Я неловко сползаю со стола и киваю:

– Конечно.

– Тогда я жду на улице. И это… там девчонки в коротких юбчонках…

– И? – фыркаю.

Алиса смотрит на меня строго, потом закатывает глаза и обращается уже к брату:

– Ты наследил, тебе и убирать. Сделай так, чтобы твоя девочка больше за волосы никого не таскала, у меня планы на вечер.

– Подумаешь, – ворчу, пока Алиса выходит, и повышаю голос, чтобы она услышала, – они все равно нарощенные!

Ефим провожает взглядом сестру, а потом берет меня за плечи и пытается заглянуть в глаза. Думаю, что сейчас начнет в сотый раз оправдываться или, наоборот, объяснять, как мне следует себя вести, но он говорит:

– Какая на хрен вечеринка, Лель?

– Чего? – интересуюсь, опешив.

– Ты говорила, вы посидите вдвоем.

– Так и есть.

– Алиса сказала «вечеринка на двоих». Не похоже на спокойный девичник.

Я хмурюсь:

– Да. Мы не будем пить какао в пижамах, мы собираемся в бар отмечать очередную неудачу в личной жизни твоей сестры. Что-то не так?

Наумов поджимает губы и отвечает мне напряженным взглядом. Сомневается. Наверняка вспоминает, как сто тысяч раз забирал меня из клубов. У него даже машины нет, а все равно приезжал, ждал, когда мне надоест издеваться над нами обоими, и вез домой на такси.

Я кладу ладонь ему на грудь и говорю мягко:

– Полегче, тигр. Мы с Лиской просто сходим выпить и потанцевать. Разве минуту назад было непонятно, что я…Боже. Что я с ума схожу от тебя. Не понял?

– Догадался, – ухмыляется этот дурак.

– Если уж на то пошло, это не тебе надо беспокоиться. Я тусовалась, но всегда уезжала с тобой. А ты… – отворачиваюсь, чтобы скрыть эмоции.

Но Наумов реагирует быстро, обхватывает мое лицо ладонями и заставляет посмотреть ему в глаза.

Говорит:

– Думал, ты тоже поняла, что кроме тебя, никого нет и не будет.

– Фим… – я улыбаюсь, – если мы оба все поняли…Может, закончим дурить и расслабимся?

– Странно, что именно ты это предлагаешь.

Он хмыкает и тянется к моим губам, но я отворачиваюсь со смешком. Говорю:

– Надо идти. Если поцелуешь, мой мозг снова телепортнется.

– Меня все устраивает. Ты гораздо послушнее, когда не думаешь.

– Наумов, – одергиваю.

– Ладно, – он кивает на дверь, – идем.

А когда я уже выхожу в коридор, спрашивает тихо и самодовольно:

– А не уточнишь, в какое именно место перемещается твой мозг?

Развернувшись, от души бью его кулаком в плечо. Ефим только смеется. Дурачок мой. Качаю головой, но улыбаюсь ему ласково. Физическое притяжение между нами невероятное, это правда, но мы и разговариваем взахлеб. Даже не думала, что так может быть. Что мы можем быть лучшими друзьями, которые каждую секунду хотят друг друга.

К выходу идем рядом, но за руки не держимся. Я же сама, блин, об этом попросила. А когда узкий коридор делает поворот, я замечаю Надю. Вот же падла.

Именно ее я видела однажды в женском туалете со своим парнем, именно она треплет мне нервы своими провокациями, и именно ее я оттаскала за волосы не так давно тут же, в коридоре арены. Нарощенные пряди действительно остались у меня в руках. Видимо, малышке мало, хочет еще.

Желание одно – кинуться и разорвать. Но я вспоминаю, о чем мы с Ефимом только что говорили. Повторяю про себя – мы вместе, больше никого нет и не будет, пора просто успокоиться. Я вслепую нащупываю его ладонь и переплетаю наши пальцы. Смотрю на девчонку с вызовом.

Наумов сжимает мою руку сильнее, а потом на ходу наклоняется и оставляет крепкий поцелуй на моих губах.

Ну вот и все. Можно считать, с этой секунды о наших отношениях знают все. И внезапно мне это нравится.

– Оль, – говорит мне в спину Надя, когда проходим мимо, – рассказать, как он любит?

Вцепляюсь в руку Наумова так сильно, что ему наверняка становится больно. Затем чуть поворачиваю голову и бросаю пренебрежительно:

– Он любит меня. Просто порадуйся, что тебе неожиданно перепало.

– Шлюха пафосная, – шипит она.

Но я уже не реагирую. Только поднимаю руку с оттопыренным средним пальцем и прижимаюсь к Ефиму. Он отпускает мою ладонь, чтобы крепко обнять за плечи. И это все, что мне нужно. Как оказалось.

Ефим

Девятнадцать лет спустя

– Кот? – слышу за своей спиной.

Обернувшись, нахожу взглядом жену. Стоит в сером спортивном костюме. Обманчивая скотина, этот наряд. Брюки широкие, но ткань тонкая, бедра очерчены так очевидно, как будто она голая. Свободная толстовка стянута резинкой на талии, периодически открывая кожу. Вроде бы на спорте девочка, а одновременно находка для извращенца.

– М? – выдаю лениво.

– Пойдешь в дом?

Откладываю книгу на мягкое сиденье садовых качелей, взглядом показываю Оле, чтобы села рядом.

Она читает посыл, забирается ко мне с ногами, устраивается между моих колен, откидывается спиной мне на грудь. Целую ее в висок, обнимаю.

– Заскучала?

– Да. Но вообще-то там весело, Джип истории травит. Ася так смеялась, что у нее вино носом пошло. Я такой аттракцион первый раз видела. Просто соскучилась по тебе.

– Прости, Конфета, я тут что-то залип. Погода хорошая, сижу остываю после бани.

Оля достает телефон, начинает листать фотки нашего сына, говорит:

– Смотри, как Игорьку котята понравились.

– Это мама моя отправила?

– Ага, если бы, – она смеется, – это наш главный поставщик детского контента, Дед.

– Ты котенка хочешь взять?

– А можно? – жена оборачивается и строит жалобную мордочку.

Я хмыкаю. Можно подумать, я могу что-то ей не разрешить.

Уточняю со вздохом:

– Его собака не сожрет?

– Кот, ну ты же знаешь, что нет, – она отворачивается и снова пристраивает голову у меня на груди, – посмотри какой милый. Вот этот, полосатый.

Я слежу за тем, как Леля приближает фотку, на которой Игорь с широкой улыбкой сидит в окружении разноцветных клубочков шерсти, которые только недавно глаза открыли.

– Давай возьмем, если хочешь, – сдаюсь без боя.

Запускаю руки ей под толстовку и касаюсь пальцами живота. Леля хватает воздух раскрытыми губами. Говорит:

– Фим… что делаешь?

– А ты думала, это бесплатный котенок? – шепчу ей на ухо, пока пальцами веду по гладкой коже.

Оля смеется игриво. Поворачивает голову и коротко целует. А потом предлагает серьезно:

– Пойдем посидим со всеми?

Эту игру я уже знаю. Мы с нее начали. Лелю периодически нужно завоевывать, даже в мелких ситуациях, так ей острее и интереснее. С моим характером в этом проблемы не вижу, наверное, мы все же идеально друг другу подходим.

Обнимаю жену крепко, касаюсь губами ее лица. Когда любишь в человеке каждый сантиметр, уже не отслеживаешь, куда именно приходятся поцелуи.

Говорю:

– Мы тут на три дня, Конфета, успеем наобщаться. Еще скажи, что Гордый с Машей сидят за общим столом.

Оля фыркает:

– Нет, конечно. Эти давно уже ушли, – а потом добавляет обиженно, – это ты меня там одну оставил.

– Угу, – бормочу тихо, пальцами пробираясь под резинку ее спортивных штанов, – просто хотел, чтобы ты за мной побегала. Ради разнообразия.

Жена шлепает меня по рукам, выдает возмущенно:

– Заскучал, Наумов? Я тебе могу веселье устроить!

Смеюсь громко, откинув голову. Уже моя давно, а не устает дерзить. Не знаю, как будто в этом есть какой-то компромисс. Взрывная девочка Леля стала домашней, но ей необходимо иногда демонстрировать характер. Я ничего против не имею, уже знаю, где нужные кнопки.

– Мне с тобой каждую секунду весело, – заверяю ее.

А Оля вдруг становится серьезной, отодвигается и спрашивает:

– Фим, мы там, пока болтали, вспомнили кое-что…Расскажешь мне?

– О чем?

– О том, как вы рынок подожгли, когда Ислам мою тетю на бабки кинул.

Чуть помедлив, отвечаю с улыбкой:

– Я ради тебя весь мир подожгу, Куколка.

– Не хочешь говорить?

– Там не только бабки были. Он плохой человек, Оль, не нужно его вспоминать.

Жена кивает, смотрит на меня задумчиво. Я молчу. Мы много с братом интересного натворили, но ситуации, где мы нанесли реальный ущерб людям, по пальцам пересчитать можно. И все – чисто из соображений справедливости. К сожалению, правовая система наших ценностей не разделяла, так что Гордей едва не пролетел мимо контракта, когда мы визу получали, а у него судимость висела.

В итоге обошлось, конечно. Мы фартовые, тут не поспоришь.

А рынок и правда подпалили. Тетя Оли тогда едва бизнес не потеряла, когда с Исламом связалась, потому что он скотина беспринципная. Это если глобально. Но если бы он на волне вседозволенности не обещал «красивую племяшку» в темной подворотне отловить, ничего бы не было.

– Кот, ты не в настроении? – спрашивает жена и тянется за поцелуем.

Несколько раз целомудренно касаюсь ее губ своими, потом отвечаю:

– Нет, все в порядке. Ты чего?

– Не знаю. Заволновалась.

– Дурочка моя, – говорю ласково и крепко ее обнимаю.

– Любишь меня?

– С первой секунды люблю, Куколка. Ни единого шанса не было у тебя.

Леля смотрит мне в глаза. Выглядит слишком уж сосредоточенной. Произносит тихо:

– Я надеюсь, что достаточно для тебя делаю. Всю жизнь пытаюсь до тебя дотянуться.

– Кто бы мог подумать! – отвечаю иронично. – А начиналось все иначе.

Целую жену. Она отвечает с готовностью, и я укладываю ее на себя сверху, ломая хрупкое сопротивление. Бедрами подаюсь навстречу, ловлю ее горячее дыхание. А потом говорю тихо:

– Иди попрощайся с ребятами, я сейчас приду.

Леля смотрит на меня с уже знакомым туманом во взгляде.

Кивает:

– Хорошо. Не задерживайся.

А потом прижимается теснее и быстро проводит острым язычком по моим губам. Пока я с шипением втягиваю воздух через сжатые зубы, она уже соскакивает с качелей и бежит к дому, на ходу поправляя толстовку.

– Доигралась, Оля! – кричу ей в спину.

На что она смеется:

– Ну наконец-то!

Провожаю ее взглядом, любуюсь, растягиваю удовольствие. Потом сам встаю, забираю книгу, но, тут же передумав, кидаю ее обратно. На обложке написано «Любить нельзя воспитывать», и мысли там, конечно, интересные. Но совершенно очевидно, что теория воспитания в данный момент меня интересует меньше всего.

Накидываю на голову капюшон худи, засовываю руки в карманы и иду в дом. Чтобы получить порцию шуток от любимых друзей, а потом уйти напоминать лучшей девушке в мире одну из миллиона причин, почему мы с ней вместе.

Одним словом, иду жить свою счастливую наполненную жизнь.

Выполнять можно в любом порядке и в любое время

Высыпаться

Встречаться с друзьями

Ходить на массаж

Плавать

Путешествовать

Выключать телефон

Вышивать или вязать

Танцевать

Писать все мысли на листе бумаги

Читать

Избавляться от вещей

Гулять

Медитировать

Готовить

Слушать музыку

Дарить подарки себе и близким