© Зверев С. И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

«Пять групп химических технологий». – Ледяные капли октябрьского ливня жалят стальными иглами в обнаженную спину, колотят тяжелыми камнями по голове.

– Sсhneller![1]

«Тепловые, раз!» – Острые колючки гравия на земле впиваются осколками в босые ноги, заставляя дергаться и сжиматься всем телом, будто под ударами тока. Каменные шипы повсюду, весь крошечный дворик перед бараком С концентрационного лагеря Собибор усыпан этими камешками.

«Гидромеханические, два!» – Из свинцовых туч сыплется и сыплется ледяной дождь, поливая бледные тела полураздетых заключенных блока С.

– Legen![2]

По приказу немецкого офицера дрожащие от холода узники после двух часов бега по кругу тюремного двора ложатся в стылые лужи. От озноба всех трясет крупной дрожью, тело отказывается слушаться, но офицер в черном длинном плаще бьет палкой за малейшее движение:

– Legen, Russische Schweine![3]

От удара сучковатой дубинкой Александра пронзило болью. Захлестнуло так, что кровавая, раздирающая на части вспышка затуманила мозг на несколько секунд, внутри тугой пружиной свернулась ярость.

«Схватить за ногу, повалить на землю и задушить!»

Перед глазами мелькнула картинка, как в его руках корчится умирающий эсэсовец, его фуражка с кокардой-орлом отлетела в сторону, а ноги в зеркально-блестящих сапогах елозят в судорогах по раскисшей грязи плаца.

«Нельзя! Терпеть! Нет! Это разрушит план!» – мысль вспыхнула яркой молнией посредине черной тучи окутавшего Александра гнева.

Лейтенант Канунников, заключенный номер 14724 концентрационного лагеря Аушвиц, покорно распластался на земле без движения. По голой спине между лопатками вдоль выпирающего из-под тонкой кожи позвоночника вспучился кровавым рубцом след от фашистской дубинки.

Зеркальные сапоги шагали от одного распростертого на влажной площадке тела к другому, удары сыпались все чаще и чаще. Ледяной холод земли, впивающиеся в кожу камни, боль от ударов, свинцовые капли промозглого дождя терзали, мучили беззащитных людей – пленных советских офицеров. Но все до единого без ропота выполняли приказы своих мучителей, надсмотрщиков концентрационного немецкого лагеря.

Полураздетые узники бегали кругами под холодным дождем, на пронизывающем до костей ветру, ложились под лающие приказы в студеные лужи, снова вставали и снова бежали. Вот уже несколько часов подряд.

У охранников есть приказ – сломать взятых в плен советских военных, заставить плакать, молить о пощаде, превратить в животных, измученных и умирающих. Но пленные сопротивлялись, проявляя фантастическое терпение. Упорно, молча, без криков, с непроницаемыми лицами они выполняли каждую безумную команду. Безмолвно стояли под дождем, стискивали зубы под десятками ударов, не просили теплую одежду или кусок лагерного пайка. Такое бессловесное сопротивление с каждым днем все больше выводило из себя эсэсовцев, и новые пытки становились все изощреннее. Сломать, заставить склонить голову перед властью фашистов – вот чего они добивались. И каждый день был чернее предыдущего.

С рассвета до наступления темноты истерзанных голодом и холодом людей гоняли по бетонному пятачку двора кругами, так что забор и вышки с охранниками сливались в серую полосу. Им не разрешали надевать ничего, кроме тонких штанов из грубой ткани. На одного заключенного выдавали кусок засохшего хлеба размером с ладонь – еда на весь день. Крошечный плац засыпали колючим гравием и укладывали на зубья камней раздетых людей, чтобы из многочисленных ссадин потом всю ночь выступала кровь, чтобы сотни порезов сводили с ума, полыхали огнем по всему телу, лишали последних минут отдыха – неглубокого тревожного сна.

Свернувшись в клубок на голом полу, чтобы хоть как-то спастись от пронзительного холода в наспех сколоченном бараке с дырами в стенах вместо окон, лейтенант Александр Канунников мысленно повторял лекции, которые зубрил перед экзаменами в техникуме химического машиностроения. Знания, цифры мирной жизни, как фотографии или кадры кинопленки, помогали сосредоточиться на собственных мыслях, лишь бы не обращать внимания на бесконечный пульс боли в истерзанном теле.

«Массообменные технологии, три».

Солнце спустилось за горизонт, воздух превратился в зябкую сырую массу, окутал замершие тела на земле, будто саван мертвеца.

«Механические, четыре».

Когда блестящие сапоги прошли мимо к воротам блока С, Канунников незаметным движением сжал в руке большой кусок гравия и на несколько секунд прикрыл глаза.

«Диффузионные, пять».

За два месяца заключения он выучил дворик перед бараком до миллиметра. Саша знал каждую щель в стене барака, складку на форме охраны, рисунок сучков на досках, из которых были сделаны вышки. Сейчас его феноменальная память, что когда-то удивляла педагогов техникума, пригодится в деле. У заключенных блока С есть всего пять секунд с момента, как откроется тяжелая дверь перед дежурным офицером и вспыхнут мощные фонари рядом с вышками часовых. В это мгновение немецкие автоматчики наверху будут ослеплены ярким светом и перестанут видеть, что происходит в темном прямоугольнике крошечного плаца.

Секунда! Александр длинным прыжком свалил одного из эсэсовцев рядом с дверью и с размаху впечатал острый камень ему в висок. Тот не успел и вскрикнуть, по телу прошла волна судороги, и оно обмякло.

Вторая! Всем телом заключенный навалился на офицера, который не дошел один шаг до ворот. Одеревеневшие пальцы вырвали из кобуры пистолет и одним выстрелом остановили суетливые попытки сопротивления. Тяжелая фигура под заключенным дернулась и вытянулась в предсмертной агонии, струйка крови растеклась между камнями.

За спиной Александра глухо застучали десятки босых ступней, раздались крики охраны и выстрелы с вышек. С треском разлетелись стекла в прожекторах от полетевших в них камней – дворик накрыла темнота. Теперь охранники стреляли в движущуюся темную массу человеческих тел, штурмующих забор, наугад, вслепую.

Канунников в два прыжка преодолел короткое расстояние, вцепился онемевшими от холода пальцами в доски забора и потянул на себя.

Рядом кто-то хрипло выдохнул:

– Сейчас, – и воткнул обломок доски в линии колючей проволоки, по которой гулял смертоносный ток.

Рывок, поворот, так чтобы лохматые колючки отлетели в стороны и преграда обвисла над ограждением бесполезным мотком. Беглец подхватил ее куском дерева и утопил в натянутые линии. Хлопок, треск разрядов! Тело выгнулось от боли под пульсацией тока, что прошил его насквозь…

Александр гаркнул во все горло:

– Давай!

Путь свободен. Узник погиб, приняв на себя удар, он знал, что так будет. Его смерть – путь на свободу для остальных.

Канунников резво подтянулся на руках и оказался наверху ограды. Спортивные занятия, сдача норм ГТО тогда, год назад, до распределения в военную часть в Польше! Комсомолец и курсант училища связи, он даже и не думал, как ему пригодится тренированное тело.

Длинный прыжок вперед! Твердая земля ударила по босым ступням, отозвавшись острой болью в щиколотках и коленях. Но нет ни секунды для страданий, надо спасаться! И он кинулся со всех ног. Как можно быстрее, как можно дальше к краю леса, который чернел впереди. Эта широкая густая полоса деревьев отделяла концентрационный лагерь от польского городишки Влодава. Островок свободы, место, где можно затаиться и найти убежище.

Еще три месяца назад Александр Канунников был обычным старательным новичком-летехой в советском военном гарнизоне. Это было там, в мирной жизни, которая текла, как спокойный глубокий ручей. Сейчас все изменилось: пришла армия германского рейха, безумный тиран оккупировал Польшу. Началась война, кровожадный монстр фашизма принялся пожирать человеческие жизни сотнями тысяч. И поэтому теперь советский офицер, лейтенант Александр Канунников, превратившийся в узника фашистского концентрационного лагеря, бежал, как затравленный зверь, спасая свою жизнь.

Плечо и макушку несколько раз обожгло несущимися вслед пулями немецких автоматов, будто оса ужалила, но его уже ничто не могло остановить. План сработал, впереди свобода! Позади на заборе, на тюремном пятачке, в двух шагах от колючей проволоки, змеящейся вдоль всего лагеря, лежали десятки тел. Мертвые сокамерники – заключенные блока С, тоже советские офицеры. Они знали, что шанс вырваться на свободу невелик, что повезет лишь единицам, и все равно решились на побег. Свобода любой ценой!

По ночам заключенные шепотом обсуждали план, просчитывая каждую секунду, обдумывая свои действия: разбить прожектора, вырвать доску из основания вышки, замкнуть электричество в проволочном ограждении, перелезть через забор и убежать в лесополосу, которую они каждый день видели в щели забора.

Канунников тоже повторял, как прилежный студент перед экзаменом, мысленно отсчитывая секунды. Удар, прыжок, удар. Забор, прыжок – и бежать, бежать что есть сил! Бежать так, как не бегал никогда, на кону – его жизнь, его свобода.

Получилось! И не только у него. Саша слышал рядом шаги и дыхание других беглецов. Времени на перекличку нет, надо нестись со всех ног в спасительный лес! Там, среди деревьев, они смогут укрыться, слиться с землей, затаиться в норе, пока идет облава.

В лагере уже поднялся шум – лай собак и крики охраны, через пять минут солдаты начнут прочесывать окрестности. По следам пустят надрессированных овчарок. Им надо сбить собак с толку.

На секунду Канунников позволил себе оглянуться: рядом бежали еще пять человек, только их лица было трудно рассмотреть в сумерках.

– Товарищи, нам надо найти ручей или болото! Что-нибудь – воду! И пройти по ней. Собаки потеряют след!

Узники замедлились, затаили дыхание, прислушиваясь, не шумит ли где-нибудь рядом вода. Тишина. Черные деревья обвисли после дождя, под ногами хлюпает грязь и мокрая трава. Александр набрал полные легкие воздуха, затем сделал еще один глубокий вдох и еще, пытаясь уловить направление, откуда тянет влажной свежестью.

– Туда! – Взмах ладони направо, где заросли стоят густой стеной. – Там должна быть вода!

Он первым кинулся через мокрые кусты, остальные последовали за ним молча, задыхаясь после стремительного бега. Влажные ветки хлестко били по обнаженным телам, ноги скользили по грязи, подворачиваясь на глине. И все равно сбежавшие заключенные торопились, позабыв об осторожности. Двигались, скользили, карабкались, хватались руками за ветки отчаянно и зло, движимые лишь одной силой – надеждой на спасение.

Лай тюремных овчарок становился все слышнее, разрывал на части спокойствие ночного леса. От угрожающего рыка сознание наполнялось первобытным ужасом, который толкал в спину, обжигал изнутри.

Впереди зашумела вода: заваленная буреломом узкая речушка перекатывалась в неглубокой низине. Один из заключенных шагнул в воду и с криком дернулся обратно – ледяная вода из подземного источника обожгла до костей. Ему показалось, что по ногам ударил электрический разряд.

– Идем через поток! Вода собьет собак со следа! А дальше – лезем на деревья!

– Нет! – Канунникову хотелось кричать, столько внутри было напряжения, но ему приходилось шептать. Лай собак и голоса солдат приближались, между черными силуэтами деревьев воздух уже разрезали лучи фонарей. – Они будут прочесывать весь лес. Пока не найдут. На той стороне реки тоже! Мы должны спрятаться в воде, нырнуть и задержать дыхание.

Саша шагнул в воду, остальные последовали за ним. От боли стиснули зубы, сдерживая крик. Студеный поток невыносимо обваривал болью, миллионы острых иголок впивались в тело, с каждой секундой находиться в ручье становилось все невыносимее.

– Нет, невозможно! Вода слишком холодная. Надо уходить в глубину леса, – один из заключенных не выдержал и неуверенными шагами выбрался из стремительного потока.

– Нет, нет! – Александр задыхался от боли в ногах, еле выговаривая слова сквозь сцепленные зубы. – Они найдут нас в лесу. Собаки почуют. Вода, нужна вода!

В ответ зашептали остальные, дергаясь от ледяных ожогов:

– Не выдержать!

– Это верная смерть!

Один за другим заключенные выбрались на противоположный берег, в холодном потоке остался один Канунников. Он дрожал, не в силах сдерживать судороги во всем теле.

– Нет-нет! Так собаки найдут вас! – Зубы ломило от боли, казалось, что они сейчас раскрошатся от безостановочного клацанья.

Ему никто не ответил – темные фигуры скользнули в кусты и бесшумно исчезли в черном лесу. Кроны деревьев выступили на фоне неба в лучах фонарей, овчарки, почуяв беглецов совсем близко, злобно лаяли, хрипели, рвались с поводков.

Александр набрал в легкие воздуха и нырнул под воду. Он ухватился за огромный валун, прижался к нему всем телом, чтобы не всплыть на поверхность. От страшного ледяного кипятка перед глазами замельтешили белые пятна, тело изогнулось в судорогах из-за кошмарной боли, заломило в затылке, грудь сдавило железными обручами. Ему казалось, что кожа горит огнем и этой пытке нет конца.

По поверхности воды скользнули белесые лучи фонарей.

Голова пылала ледяным огнем, кожу будто снимали заживо колючие потоки, все тело ныло и ломило, его словно проворачивали в огромной мясорубке. В голове пронеслось: «Сталь – сплав железа и углерода, где углерод находится в диапазоне от 0,02 до 2,14 процента, при содержании углерода свыше этого показателя сплав называется чугуном. А я будто в кипящем чугуне плаваю».

Мысли сбились, запрыгали острыми молоточками, отдаваясь звоном в ушах. Перед глазами потемнело, Канунников из последних сил оттолкнулся от каменистого дна и вынырнул. С хрипом втянул воздух, еще и еще, не видя ничего вокруг, кроме черной пелены, на ощупь выбрался к залежи валежника и рухнул без сил на влажную траву.

От холода его знобило все сильнее. Несколько неуверенных попыток проползти вперед, и лейтенант снова сворачивался в калачик, содрогаясь в болезненных судорогах. Метр, еще метр на дрожащих конечностях.

И вдруг снова зло залаяли собаки, застрекотали автоматы. Короткие вскрики на немецком языке, а между ними полные отчаяния вопли пойманных беглецов:

– Нет!

– Бежим!

– Скорее сюда!

Через пару минут все стихло, утонуло в еловых лапах.

Саша зажал ладонью рождающийся горький крик – все погибли, фашисты нашли и расстреляли сбежавших заключенных. Он прикусил пальцы, чтобы остановить рвущуюся наружу ярость, да так, что не услышал, как эсэсовцы двинулись назад, переговариваясь между собой. Рядом на поводках смирно шли собаки. Ни хриплого лая, ни выстрелов, ни стремительной погони. Охота окончена.

Канунникова еще долго трясло от страха и боли во всем теле. Ночной холод сжимал измученного беглеца все прочнее, лишая остатков жизни. Саша понимал, что нельзя останавливаться, чтобы согреться, надо двигаться, даже если кажется, что это невозможно. Полз, цепляясь руками за корни, не в силах подняться на ноги. Временами его накрывало черной дурнотой, обморок, будто толстое одеяло, на несколько секунд отвлекал от влажного леса и скользких щупальцев холода. Потом сознание приходило снова – он в лесу, почти голый, обессилевший от усталости и холода. Но живой! Тогда он опять полз наугад вперед, лишь бы как можно дальше от лагерной смерти.

Черные корни деревьев в какой-то момент начали шевелиться; как живые, ускользать из-под слабых пальцев. Канунников злился и хватал их, лупил по ним кулаком, пока вдруг не почувствовал на пальцах что-то теплое.

«Это кровь, я разбил до крови руки. Я брежу. Галлюцинации, началось воспаление после ледяной воды». – От пугающего осознания, что он больше не управляет собой, накатило спасительное равнодушие.

Больше ничто не имеет смысла, выхода нет, впереди пустота и мучительная смерть в лесу от голода и болезни. Ну, вот и все, он скоро умрет…

Александр перевернулся на спину, выдохнул с облегчением: «Даже если я умру, то смерть моя будет на свободе. Под звездами, они такие же, как в родном Славгороде, крупные и желтые, будто жемчужины».

Губы его дрогнули от слабой улыбки. Канунников сел, потом с трудом поднялся на ноги и неожиданно понял, что стоит рядом с околицей родного поселка. Привычный зеленый заборчик. Так же тихо шелестит березка у дороги, приветствуя поредевшей осенней листвой позднего путника, пока аккуратные домики со своими обитателями смотрят сны.

Он сделал шаг, другой, а потом заторопился, откуда-то прибавилось сил – ведь он вернулся домой! Ноги сами кинулись к родной хате на краю улицы. Саша толкнул калитку, прошел темноту двора и, цепляясь руками за перила, поднялся по трем ступенькам на низенькое крыльцо. И уже здесь упал без сил.

«Это бред, галлюцинация, я в Польше на оккупированной Гитлером территории, я был захвачен в плен и бежал из концентрационного лагеря», – убеждал он сам себя. Но другая часть сознания кричала: «Ты дома в Славгороде! Сон – это пытки в бараке блока С, мертвые военнопленные, горы трупов, издевательства, побег! Тебе приснился кошмар! Все настоящее – запах дерева, шершавый бок ступенек, знакомая до каждой щербинки коричневая дверь. Толкнешь, и за нею будет мама, самовар на выскобленном до белизны столе, верный пес Трезор».

По лицу потекли слезы ужаса: вот сейчас домик и мама окажутся фантазией его воспаленного мозга. Пальцы надавили на шершавые доски входной двери, только тугая пружина не поддавалась – он ведь сам ее ставил, тугую и жесткую, из сетки старой дедушкиной кровати.

«Мама, мамочка! Это я, Саша, открой!» – позвал Канунников из последних сил и потерял сознание, так и не войдя в родной дом.

Мама ласково провела холодным полотенцем по его лицу, только легче от этого стало ненадолго. Все тело пылало. Саша застонал от болезненных колючек, что впились в кожу, перед глазами до сих пор стоял тюремный двор с мертвыми телами заключенных.

– Мамочка, дай воды! У меня был ужасный кошмар!

– Тише, тише, прошу вас, – зашептал совсем рядом чужой голос.

Александр с усилием открыл глаза: размытый силуэт над ним постепенно превратился в незнакомую округлую блондинку средних лет.

– Где я? Кто вы? – Он попытался подняться.

Незнакомка вдруг ойкнула, зажала ему рот рукой, встревоженно обернулась к проему над лестницей:

– Молчите! Тихо!

Наверху кто-то забарабанил в дверь, закричали на немецком:

– Пани Дашевская, откройте! Это патруль СС, нам надо проверить дом! Мы ищем беглых пленных!

Женщина повернулась к Канунникову и прошептала ему в самое ухо:

– Молчите! Слышите меня? Молчите, что бы ни произошло! Иначе фашисты расстреляют и вас, и меня! Я сейчас проведу патруль по дому, чтобы они ушли. Вход сюда, в подвал, они не увидят. Только молчите, умоляю!

Он согласно затряс головой, и хозяйка дома со всех ног кинулась к узкой лестнице, которая вела из подвала наверх. Грохнула тяжелая крышка, перекрыв поток света, надсадно простонал громоздкий сундук, прикрывший настил, наверху по комнате затопали каблучки.

В темноте своего убежища Канунников весь превратился в слух, жадно улавливая каждое слово наверху. Прозвенел высокий нежный голос, стукнула дверь, следом загрохотали тяжелые сапоги. Александр затаил дыхание, разбирая немецкую речь. За время службы в Польше он взялся изучать польский и немецкий, так как чувствовал себя немым во время коротких вылазок в город из части. Чужие языки давались ему легко, а два месяца в лагере заставили выучить короткие команды, которыми охрана общалась с заключенными.

Хотя он понимал не все, но общий смысл разговора наверху улавливал.

– Добрый день, пани Дашевская! Мы должны осмотреть ваш дом. Из лагеря сбежали заключенные, они могли забраться к вам. Может быть, скрываются на чердаке или в сарае.

Женщина в ответ кокетливо протянула:

– Ах, прошу, господин офицер, вы делаете мне честь. Мне кажется, мой домишко такой крошечный, что тут даже кошке негде укрыться. – Смех его спасительницы звучал вполне естественно. Казалось, женщина все это время скучала в одиночестве и теперь даже рада такому небольшому приключению.

– Проверьте все во дворе, спальню я осмотрю сам. – Резкий голос принадлежал явно офицеру. Он тут же смягчился, когда снова обратился к женщине: – Простите, пани Агнешка, что приходится вас тревожить. Но вы одинокая женщина, живете на самом краю поселка, поэтому свой обход я начал именно с вас. Хотел знать наверняка, что такая прекрасная пани в безопасности.

– Господин офицер, как приятно. Может быть, чай или рюмочку бальзама? Мой покойный муж всю жизнь держал аптеку и научил меня готовить великолепные настои на лесных травах.

Снова застучали каблучки, скрипнули дверцы буфета. Женщина не переставала щебетать, позвякивая стеклом, видимо, наливая настойку:

– Вот, господин офицер, угощайтесь. Это семь лечебных трав, настоянные на меду и чистом спирте. Настойка помогает более чем от тридцати болезней.

– Карл, для вас я просто Карл, пани Агнешка, – прогудел довольный бас.

Снова загремели сапоги.

– Господин офицер, все чисто. Мы осмотрели сарай и колодец.

– Хорошо, идите к соседнему дому и ждите меня там. Я скоро приду, – приказал старший, недовольный, что приходится прерывать разговор с приятной собеседницей. Он дождался, пока подчиненные закроют за собой дверь, и промурлыкал:

– Пани Агнешка, позвольте поцеловать вашу руку. Ах, какие у вас волшебные ручки! А ваш бальзам и правда чистое золото. Как бы я хотел поцеловать каждый ваш пальчик, но служба и эти проклятые русские иваны. В лагере объявлена общая тревога, всех отправили на поиски. Даже меня, заместителя коменданта по хозяйственной части. Вот приходится, как молодому лейтенанту, ходить по домам, и, если бы не ваша безопасность, послал бы всех к черту. Но беглецов нужно найти, пока эти животные не перерезали бедных жителей поселка. Если не возражаете, после дежурства я загляну к вам на чашку чая. Вам, наверное, страшно жить здесь в одиночестве…

Канунников явно представил себе эту сцену.

Агнешка улыбнулась, подхватила опустевшие стопки, выставив их как преграду, лишь бы держаться подальше от этих рыжих усов с запахом омерзительного табака. Она сделала несколько шагов к двери, провожая гостя, и притворно вздохнула. Лейтенант разобрал ее слова:

– Я приезжаю сюда из города лишь иногда, ведь там постоянно приходится присматривать за аптеками. После смерти мужа все торговые дела легли на мои плечи. Я тоже хотела бы провести с вами чудесный вечер, Карл. Я так давно не встречала настоящего офицера, такого, как вы. Жаль, что сегодня придется ехать обратно в город, аптеки требуют постоянного присмотра. Работники, клиенты – всем что-то от меня надо, а моя свекровь – настоящая грымза, караулит каждый мой шаг.

– Какая жалость. Только скажите, и мерзкая старуха отправится в гестапо. Оттуда прямиком в лагерь. – Тяжелые шаги затопали к двери. – Когда же мне вас поймать, прекрасная пани?

Стукнула входная дверь, остаток разговора Саша уже не слышал. Он с облегчением прикрыл глаза. Неизвестно, где он и кто его спасительница, но лагерь и побег не были сном или галлюцинацией – все случилось наяву.

Канунников приподнялся, чтобы осмотреться в полутьме: подвал небольшого дома, по стенам развешаны пучки трав, стоят ящики с продуктами, туго набитые мешки и лари. Чисто выбеленные стены и крепкая лестница наверх говорили о хозяйственности жильцов.

Когда заскрипела крышка подпола, Александр сжался от напряжения, всматриваясь в силуэт в белом квадрате входа. Сердце застучало – неужели его выдали немецкому патрулю?! Но к нему, подобрав длинную юбку, спускалась все та же миловидная женщина:

– Ушли! Они ищут вас!

Канунников вдруг понял, что она говорит с ним на чистом русском языке.

– Вы русская? Но как же? Немец называл вас Агнешка. Пани Дашевская.

– Да-да, пани Агнешка Дашевская. Фамилия по мужу, имя я поменяла на польский лад, когда получала паспорт после замужества. Мой муж приезжал в Ленинград учиться на провизора, я была студенткой того же курса медицинского института. После выпуска мы поженились и уехали к нему на родину. Пани Агнешка Дашевская – она же Анна Кораблева, коренная ленинградка. Поэтому я вас и спрятала, я знаю, что русские совсем не звери и не убивают поляков, как рассказывают фашисты. – Женщина заторопилась, пересказывая события ночи. – Выстрелы и шум в лагере были слышны даже в поселке. Я проснулась и не могла найти себе места от беспокойства. Там, в концентрационном лагере, происходят ужасные вещи, у нас все знают об этом. Убивают детей и взрослых, пытают, сжигают в печах. Я все думала об этом, не могла уснуть. Потом услышала стук, пошла проверить запор на двери и нашла на крыльце вас. Вам повезло, что я приехала с ночевкой. Хотела забрать отсюда теплые вещи и протопить дом от осенней сырости. Мы купили его, когда Влад заболел чахоткой, ему нужен был свежий воздух. – Она спохватилась, что сбилась с рассказа о прошлой ночи. – Когда я поняла по вашей робе, что вы из лагеря, то затащила вас внутрь, еле смогла спустить в подвал. В комнате оставлять было опасно, я чувствовала, что немцы начнут ходить с проверками. Вы звали маму и были совсем мокрый. Я переодела вас в сухое, напоила, дала лекарства. У вас началась лихорадка, вы горели огнем. – Женщина осторожно дотронулась до лба Канунникова. – Сейчас жар спал, у вас крепкий организм.

Агнешка замолчала, посматривая на незнакомца, потом отошла к огромному сундуку у стены и принялась вытаскивать оттуда стопки мужской одежды. И вдруг повернулась с прижатой к груди сорочкой, по ее лицу текли слезы:

– Гитлер и его армия – вот кто настоящие звери. Поляки знают, что творится в концлагере. Это кошмар, там гибнут люди, тысячи невинных людей. Их убивают, жгут, мучают. Детей, стариков! Говорят, что таких лагерей Гитлер сделал в Германии сотни и туда сгоняет всех русских, евреев, поляков. Только Советский Союз может помочь Польше освободиться от этого кошмара! Сталин должен остановить эту войну, такого не должно происходить. – Она опустила голову, стыдясь своего приступа отчаяния. – Я дам вам одежду моего покойного мужа, вы можете отлежаться в подвале до утра. Я приготовлю еду и лекарства. Но… – лицо ее исказилось от боли, – вам придется уйти, моя свекровь может приехать сюда на утреннем поезде. Она следит за мной, у нее есть ключи от дома. Эта старая дрянь сдаст вас гестапо, она помешана на деньгах.

Женщина снова горько разрыдалась, уткнувшись в ворох сорочек:

– Простите, простите, что не могу больше ничего для вас сделать. Я все плачу и плачу, такая нюня. Но все жители напуганы, мои соседи и знакомые. Все боятся фашистов, гестапо. Соседи следят за соседями, пишут доносы. Это кошмар, мы живем в кошмаре. Война кругом, умирают люди, а эти военные, они ведут себя здесь как хозяева. Мне так страшно, как же это остановить?

Канунников погладил ее по руке:

– Анюта, я обещаю вам, что мы уничтожим Гитлера. Да, мне удалось сбежать из лагеря. И то, что я там видел, – это кошмар. Такого не должно быть. Я клянусь вам, что буду бить фашистов! Мы будем бороться до последней капли крови! Я доберусь до своих и расскажу о зверствах фрицев! Они ответят за это!

Агнешка решительно вытерла лицо пухлыми руками, кивнула на стопку одежды на сундуке:

– Простите, вы больны и сильно истощены. А я только и делаю, что плачу и жалуюсь. Мне даже некому рассказать о своих страхах. Не знаешь, кто может доносить в СС. Надевайте, вам это должно подойти. Я приготовлю еду и принесу вам сюда. И лекарства. Расскажу, как выбраться в сторону границы.

Она развернулась и стала подниматься по ступеням. По ее вздрагивающим плечам Александр понял, что она по-прежнему в слезах, только теперь оплакивает траур по гибнущей стране и мирной жизни.

Следующие часы прошли в суете: пани Агнешка приносила лекарства, ворошила в сундуках одежду мужа, выбирая, что потеплее. То и дело она начинала горько рыдать, бросала свои хлопоты и от нового приступа горя бессильно оседала в темном углу.

Пока Саша жадно ел похлебку, женщина присела на краешек сундука рядом и начала шепотом рассказывать слухи о зверствах гестапо, которые передавались друг другу жителями польского поселка. Он внимательно слушал ее, задавал хриплым, осевшим после ледяной воды голосом вопросы. Время от времени лейтенант ускользал в горячее марево лихорадки, и тогда пани Дашевская снова бежала наверх, смачивала полотенце под прохладной струей синего фаянсового рукомойника, наполняла глиняную кружку до краев теплой водой и торопилась вниз – к больному.

Ее голос и ласковые движения мягких рук ненадолго приводили Канунникова в себя. Он жадно пил воду с растворенным в ней лекарством, ел с ложки теплый бульон из курицы, послушно проглатывал кислые ягоды моченой клюквы и снова проваливался в страшную темноту забытья.

Там он был не один: вокруг метались в предсмертных стонах обнаженные, скрюченные от боли тела советских пленных; хрипел и дергался в агонии задушенный им немецкий офицер; почуяв добычу – безоружных измученных беглецов, захлебывались от злости лагерные овчарки.

Лишь под утро Александр уснул спокойно, согревшись наконец под тяжелым пуховым одеялом. Дыхание его выровнялось, стало глубоким, а тело обмякло в настоящем долгожданном сне.

Анна же никак не могла уснуть. В темноте подвала она прислушивалась к мерному дыханию больного и изо всех сил сдерживала рыдания, которые так и рвались из ее груди. В голове не укладывалось, что все это происходит с ней, с добропорядочной гражданкой Польши, вдовой аптекаря Дашевского.

Размеренное течение жизни нарушилось с приходом в Польшу немцев. Соседи шептались: «Оккупация, гестапо, Гитлер, Вторая мировая война», но их слова отзывались у Анны лишь испуганным эхом. От политики она была далека, ее родные в Советском Союзе давно умерли, поэтому поначалу вторжение Германии на территорию Польши мало что изменило в ее жизни, разве что неприятно настораживало количество военных в серо-зеленой форме на улицах провинциального городка.

Она слышала рассказы о жестокости фашистов, об ужасах, что творятся за колючей проволокой концентрационного лагеря. И не особо этому верила. Точно так же год назад соседи шептались о дикости и зверствах советских солдат и офицеров, что расположились в военных гарнизонах в той части Польши, которая отошла к Советскому Союзу согласно пакту о ненападении. Она, коренная ленинградка, знала, что ее соотечественники бывают хмурыми, могут ввязаться в драку, но на самом деле в душе они приятные и добрые люди. На слухи тогда вдова аптекаря пожимала плечами и продолжала хлопотать о работе своих аптек, не желая спорить с местными жителями и терять клиентов. Хотя точно знала: это ложь, дурацкая выдумка, не способны русские на такие мерзкие поступки.

Вот и на новости о лагере смерти Анна отреагировала скептически, хотя и видела, как нагло ведут себя немцы, кожей чувствовала опасность, которая от них исходила. А теперь в одну ночь кошмар из соседских пересудов стал абсолютно реальным. Вот он, измученный фашистами, избитый, почти умирающий беглец из концлагеря, дышит в темноте. Она пришла в ужас, когда сняла с парня мокрую тюремную робу: на теле не было живого места – сплошь кровавые следы издевательств; ребра и позвонки торчали так, будто вот-вот распорют бледную кожу худого тела; он был больше похож на ожившего мертвеца, чем на живого человека. В тот момент ее осенило жуткое открытие, что правда – еще хуже, чем самые страшные соседские сплетни. Это не просто тюрьма для людей, концентрационный лагерь – это территория смерти, жуткой и мучительной смерти от пыток, голода и лишений. Рядом с ней и правда от рук нацистов гибнут люди – тысячи невинных заключенных лагеря смерти.

Она ни капли не испугалась окровавленного человека на своем крыльце, ей и в голову не пришло обратиться в полицию или сдать беглеца гестапо. С первой минуты его появления в ее доме, с того момента, как он открыл глаза и заговорил с ней, Александр неожиданно оказался для Анны родным и удивительно близким. Серые глаза, торчащие вихры напоминали ей одноклассника Сему, с которого она не сводила взгляд до самого выпускного класса. От полного надежды крика: «Мамочка, это я, Саша» – внутри нее в ту ночь все перевернулось. Горькое отчаяние, ужас и смятение так захлестнули ее при виде ран на худом, истерзанном теле, что Анна никак не могла взять себя в руки до сих пор. Глухие рыдания застряли в горле тугим ядовитым комом, от которого слабели ноги, из-за каждого шороха или скрипа снаружи в голове метались черные тени страха.

Она кралась по собственному дому как мышка и тут же корила себя за малодушие и трусость. Только как же ей, беззащитной вдове, не сжиматься от ужаса, когда по чистеньким половицам и выстиранным половичкам несколько часов назад топтались сапоги немецких солдат в поисках того, кто был совсем рядом. Ведь в этот момент несчастный беглец, советский офицер, советский паренек Саша метался в лихорадке и рисковал выдать себя случайным стоном. Поэтому она готова была пообещать навязчивому Карлу что угодно, лишь бы тот побыстрее убрался из ее дома.

Вылив в горьких слезах все накопившиеся страдания, женщина принялась за работу. За долгие годы в браке с практичным поляком, а потом и хлопотливого вдовства в чужой стране Анна научилась собирать свои чувства в кулак и действовать продуманно, осторожными, выверенными шагами. Она сложила в тугую котомку все, что могло понадобиться в лесу: запас спичек, теплой одежды, провиант, большую фляжку. От руки нарисовала карту местности и написала несколько слов на польском, чтобы тот мог хотя бы понимать, что написано на указателях.

В четыре часа ночи, когда поселок окончательно затих в глубоком сне, она аккуратно тронула Сашу за плечо.

– Просыпайтесь. Простите, вам пора уходить. Сейчас соседи спят, вы сможете незаметно уйти по заброшенному полю в лес. Я нарисовала, как пробраться к железной дороге. Не знаю, что вы планируете делать дальше… – Она не в силах была поднять на него глаза – ей приходится прогонять больного и ослабевшего мальчишку на холодную улицу.

Канунников лишь коротко кивнул. Он и сам уже понял: раз его ищет гестапо, то находиться в доме Анны – значит рисковать ее жизнью. Соседи могут доложить эсэсовцам о скрывающемся беглеце, может нагрянуть свекровь Агнешки, немецкий офицер решит более настойчиво приударить за приглянувшейся ему паненкой. И тогда и он, и его спасительница окажутся в лапах фашистов, в каменном мешке для пыток в отделе гестапо, откуда нет выхода. Дикий лес, ледяные болота, где нет людей, – вот спасение, только там у него есть шанс выжить и, может быть, выйти к советской границе.

Так далеко Канунников не решался заглядывать даже в мыслях, ведь он беглый узник без документов и знания языка. При таком раскладе у него почти нет шансов выжить в немецком тылу и уж тем более преодолеть триста километров до своих, это расстояние сейчас казалось непреодолимым.

Пока он сосредоточился на том, как покинуть поселок незаметно и найти в лесу для себя безопасное укрытие.

«Оттуда сделаю пару вылазок к железке и буду двигаться на восток, к своим».

Саша на ощупь надевал чужие вещи, которые приготовила ему Агнешка, внимательно вслушиваясь в ее торопливые объяснения.

– Идете прямо по тропинке, она узкая, почти неприметная, по ней местные ходят в лес за грибами. Перед подъемом на холм поворачивайте налево и дальше – прямо, прямо. Будут заросли вдоль реки. Глубоко в них не заходите, вокруг речки много заболоченных мест. У нас собака раз так сбежала, и ее засосало в болото, мы потом по ошейнику только и опознали место. Ой, – спохватилась женщина. – Простите, волнуюсь и болтаю что попало. В общем, там есть переправа, такой сгнивший мостик через речушку, он, конечно, почти развалился, но на ту сторону перебраться можно. Местные ребятишки вброд переходят, но это – летом, а сейчас вода холодная, да и течение очень быстрое. – Она сунула в руку Александру кожаный увесистый ридикюль. – Вот, я собрала здесь все необходимое. Нож, лекарства, теплые вещи, еда, спички. У меня нет плащ-палатки, или как это называется. Деньги я тоже вам положила. Не знаю, пригодятся ли. И еще удостоверение мужа, это его водительская карточка, он сам управлял нашим грузовиком – развозил лекарства по аптекам. Ему нравилось, хотя соседи посмеивались, что всеми уважаемый пан лично садится за руль… Ох, я опять мелю языком от волнения! Если что забыла, скажите. Посмотрите все сами, не представляю, как вы сможете находиться в лесу. Я ужасно волнуюсь, аж трясет всю. Вам надо добраться до станции в Вишнице, там гораздо меньше патрулей. Станция во Влодаве ближе, но там дальше – лагерь, а значит, патрули. Вы совсем не похожи на моего мужа, но, может, удастся купить билет и пробраться ближе к границе. Своим ходом вы вряд ли границу пересечете – вы больны, а там немцы… – задумчиво проговорила женщина. – Или, может, вам стоит, наоборот, поехать в Варшаву, затеряться в большом городе среди людей. Даже не знаю, вы ведь не говорите по-польски. Ох, может… вам говорить, что вы немой? Но как же вы скажете… Ах, это невыносимо, просто кошмарно, похоже на ловушку! – Она снова закрыла лицо ладонями, совершенно оглушенная страхом перед полной безысходностью.

Канунников ласково провел кончиками пальцев по мягким волосам, почувствовал, как она содрогается от беззвучных слез.

– Анюта, Анечка, спасибо вам. Вы сделали для меня очень много, дали возможность передохнуть, набраться сил. Я не знаю, как выберусь к своим, но я выберусь. У меня теперь есть одежда, даже документы, деньги. Все непременно получится, я верю. И вы поверьте. Нет ничего хуже, чем жить без надежды. Именно она придает силы в самой трудной ситуации. Знаете, в лагере сразу видно тех, кто лишился надежды избежать смерти, обхитрить ее. Вот такие погибают первыми, умирают оттого, что потеряли желание жить. Я выжил один из всего нашего барака. Цена моей жизни теперь – сотни жизней людей, которые помогли мне бежать. Значит, я обязан жить, бороться, пока есть силы. Слезы и страх – они только отнимают время и силы, так что не переживайте о будущем, верьте в нашу счастливую звезду. Два дня я буду прятаться в лесу, чтобы лагерная охрана закончила облаву, а потом двинусь, как вы сказали, вдоль железной дороги к Вишнице.

Женщина мелко затрясла головой в знак согласия. Правильная мысль – ненадолго затаиться, ведь немцы сейчас могут усилить проверки на вокзалах и в поездах, чтобы найти беглеца. Она снова зашептала осипшим от сдавленных слез голосом:

– Да-да, вы верно решили. Лучше подождать. У болота, недалеко от мостика, есть «женское дерево», оно похоже на девушку с длинными волосами, поэтому местные жители так его прозвали. В его дупле я оставлю вам записку и продукты. Поеду в город с утра, может, удастся узнать что-то полезное для вас. До границы очень далеко, и там военные действия. Может, спрячетесь в монастыре или в деревне, подальше от города.

От волнения испуганная Анна снова путалась и суетилась, перебирая безопасные варианты.

Канунников твердо перехватил ручку саквояжа, начал подниматься по лестнице:

– Не пишите записку, вас могут вычислить. Я повешу болотную осоку на ветки «женского дерева». Она будет знаком, что вы можете оставить продукты в дупле. Если его не будет, уходите, просто уходите. Вы сделали очень много, не побоялись фашистов и спасли мне жизнь. Не стоит рисковать вашей.

Анна вдруг порывисто схватила лейтенанта за руку: как же страшно отпускать его в неизвестность, почти на верную смерть.

– Если бы я могла, я сожгла бы этот лагерь! Я освободила бы всех заключенных, я кричала бы на площади и убедила бы жителей восстать против фашистов. Я готова рисковать, чтобы спасти невинных людей.

Канунников пожал ей руку в знак понимания и задержал в ладони ее горячие пальцы. Так, рука об руку, они дошли до входной двери. Горячий шепот коснулся его уха:

– Сейчас выходите на крыльцо, потом через заднюю калитку на пустырь и – прямо в лес. А там по карте, как я вам объясняла. Через сутки утром я приду к «женскому дереву».

Саша пожал узкую ладошку, толкнул дверь и шагнул в черноту навстречу своим страхам.

Скрип деревянных ступеней, шуршание пожухлой травы под ногами, тихий стук калитки – казалось, в абсолютном предрассветном безмолвии любой звук разносится на сотни метров по округе.

«Это страх, от напряжения шалят нервы. Все спят, никто не услышит, дом самый крайний в поселке. Этот путь – безопасный». – Александр мысленно успокаивал себя, пока торопливо шагал по скользкой от росы траве в сторону чернеющей стены деревьев.

С каждым шагом он пытался выровнять частое дыхание, расслабить скрученные в тугую пружину конечности. Вот последние шаги по открытому, заросшему бурьяном полю, и можно выдохнуть, остановиться на несколько секунд за деревьями, чтобы глаза привыкли к темноте. Луна пряталась за серыми тучами, от этого Канунников никак не мог понять, в какую сторону ему двигаться. Он сделал шаг, другой, уткнулся в высокую стену кустов, слева нащупал на стволах деревьев мох и замер, пытаясь определить направление. Сейчас бы компас или фонарик! И тут же про себя усмехнулся: «И что это даст? Только выдаст рыскающим в лесу фашистам. Не знаю, где какие стороны света, вместо карты – нарисованная Агнешкой схема».

Он чувствовал себя в ночном лесу нелепо: одетый в добротное драповое пальто, в хорошо сшитом костюме зажиточного аптекаря, с кожаным саквояжем в руках. Сейчас этот городской наряд не имеет никакого значения, только цепляется за высокие кусты, тянет своей тяжестью вниз, не спасая от ночной сырости.

От злости Канунников двинулся напролом, задевая полами пальто за ветки и чертыхаясь вполголоса. Он упрямо шагал все глубже в гущу деревьев.

Вдруг его словно током ударило от тихого звука: в тишине спящего леса кто-то еле слышно стонал. Лейтенант успел разобрать родное и знакомое: «Помогите».

Канунников кинулся на голос. Стараясь удержаться от крика, он громко зашептал:

– Товарищи! Вы где? Подайте голос! Я иду на помощь!

Он метался между кустами, хватаясь за ветки деревьев. Внутри билась живым пульсом надежда: кто-то из беглецов, кроме него, смог уйти от немецкой облавы, кто-то из сбежавших выжил!

Толстобокая луна выкатилась наконец из-за черной тучки. В ее свете Александр шагнул вперед и тут же рухнул вниз, отчаянно хватаясь руками за скользкие стены ямы. Ногу пронзила боль, он дернулся от жгучего ощущения и тут же захлебнулся собственным криком, позабыв о ступне, которую разодрал торчащий из земли сухой корень.

На него смотрели мертвецы. Пустые остекленевшие глаза, застывшие скуластые лица, выгнувшиеся в неестественных позах тела, худые после нескольких месяцев, проведенных в лагере. Его товарищи, его сокамерники по блоку С, бежавшие вместе с ним, теперь лежали здесь, изрешеченные пулями. Им даже не дали упокоения после смерти, так и бросили гнить непогребенными в сыром лесном овраге. Ему показалось, что мертвые смотрят на него с укором: «Мы тоже хотели жить, мы тоже хотели спастись».

Из жуткого ощущения его вырвал тихий стон. Лежащий у отвесной стены человек еле слышно простонал:

– Помогите. Пить.

Канунников ринулся к нему, зашептал прямо в лицо, покрытое коркой засохшей крови:

– Товарищ, товарищ, это я, Александр Канунников. Я спасу вас, слышите! Помогу! Я вытащу вас отсюда!

Выживший опять застонал:

– Пить. Воды.

«Он уже вторые сутки без воды, у него обезвоживание. Нужна вода, срочно! Какой же я идиот, надо было сразу набрать фляжку у Агнешки! Река! О ней говорила Анна». – Он вспомнил: здесь рядом должна быть река из ледяных подземных ключей, которая укрыла его от лагерных овчарок.

Саша прижался губами к уху раненого:

– Держись, товарищ, держись. Я сейчас принесу воды. Сейчас. А потом наверх, из могилы, подальше от смерти. Держись!

Александр отбросил в сторону саквояж и ухватился за тот самый корень, который глубоко оцарапал ему ступню. Подтянулся, собирая на себя поток грязи, оттолкнулся ногами и вцепился во влажную траву на краю ямы. Еще рывок, еще, и вот он уже выкарабкался на поверхность. Ноги понесли его сами. Теперь Канунников продирался через заросли быстрее, различая знакомые ориентиры и понимая, куда идти. Двигаться при лунном свете было проще. А еще его вело желание помочь умирающему товарищу.

«Воды во фляжку, потом ножом нарубить лап или широких веток. Привяжу его ремнем и вытяну наверх. Лекарства есть, одежда сухая в саквояже. Выхожу. А потом вместе проще будет». – В надежде спасти человека, затеплившейся внутри словно огонек, Саша быстро пробрался через частые кусты вдоль ручья. Он огляделся по сторонам, спустился по берегу к воде и наклонился с фляжкой, чтобы зачерпнуть воду. И тут же боковым зрением различил в сером предрассветном тумане тонкие худые ноги по щиколотку в воде, самодельную сеть из прутьев, испуганный взгляд и открытый в немом крике рот.

Удар! Перед глазами колыхнулась красная вуаль, от огненного всполоха боли в виске вода вдруг взмыла вверх и окатила его с ног до головы. Холод и боль смешались, Канунникова накрыло плотным, как одеяло, обмороком. Он уронил фляжку в воду и рухнул на землю.

– Карманы смотрел?

– Смотрел, батя, нет ничего. – Высокий, срывающийся на фальцет молодой голос ответил над самым ухом. Ладони охлопали грудь и бока Канунникова. – Нет ничего ни в карманах, ни в подкладке. Фляжка только в руках у него была, и все.

– Товарищ капитан, Петр Васильевич, да что там думать, по одежде же видно, что это поляк. Вдруг это переодетый гестаповец? – произнес другой, мягкий голос. – Кто бы это ни был, он для нас опасен. Ненужный свидетель. Он видел у ручья Игоря и Елизавету. Донесет в абвер, и нас достанут из-под земли. Его надо ликвидировать.

Сквозь звон в ушах раздался короткий смешок:

– Скор ты, Сорока, на приказы. Ликвидировать. Сам будешь этим заниматься? Придется голыми руками душить, оружия-то у нас нет. – Через несколько секунд тишины Петр Васильевич уточнил: – Ну что стоишь? Выполняй свой же приказ – ликвидируй.

От напряженной тишины связанный Канунников заерзал на земле и замычал, пытаясь сказать, что он тоже русский, свой. Но рот был туго набит мхом, а сверху еще затянут холщовым мешком.

– Мычит, да как громко! Услышат ведь! – испуганно зашептал мальчишеский срывающийся голос. – Тише! Штиль! Чиса! Замкни ше или шмертць! Зрозумяне, пан, зрозумяне, чиса!

В разговор вмешалась женщина:

– Игорь, не разговаривай с ним. Подойди ко мне, забирай воду и хворост, идем к землянке.

– Мам, только я знаю немного польский и немецкий. Можно я останусь? Я смогу с ним поговорить…

– Нет! – Женщина крикнула шепотом, но в ее голосе сквозил ужас. – Делай то, что я сказала. Твой отец пускай сам все решает, ребенку тут делать нечего.

Мальчишка горячо возразил:

– Я уже не ребенок, мне шестнадцать!

В ответ раздался звук пощечины и полный боли тихий вскрик:

– Я уже потеряла дочь! И фашисты не лишат меня сына! Пускай допрашивают, убивают, делают с этим поляком что угодно, но ты идешь со мной.

– Делай, что мать сказала, – коротко приказал Петр Васильевич.

Тихий плеск шагов через ручей, и над поймой повисла гнетущая тишина. Никто не решался первым взяться за дело – убить захваченного чужака. А пока текли секунды, Александр мучительно соображал, как ему подать знак. Во рту – кляп, руки связаны накрепко за спиной, даже ноги ему скрутили поясом от пальто. И тут его озарило – надо петь, вернее мычать, что-то известное – мелодию, которую знает только советский человек, например, гимн, чтобы они поняли, что под польским маскарадом скрывается свой.

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов… – замычал Саша.

Из-за мешковины на лице пленник не видел, что головы Сороки и Петра повернулись к нему, но почувствовал, как внимательно вслушиваются они в эти звуки.

«Надо что-то совсем родное, что-то наше, советское!» – Он вдохнул побольше воздуха и замычал с новой силой:

– В лесу родилась елочка.

Сорока протянул удивленно:

– Кажется, это русский. Слышите, «Елочку» мычит?

Романчук задумчиво подтвердил:

– Похоже. Поляки ее вряд ли знают.

Канунников закрыл глаза от напряжения, обрывки мелодий сплелись с картинками воспоминаний. Вот он идет на своем первом параде по плацу во время выпуска из училища связи под гимн СССР, вот поет песню про елочку в блестящем хороводе вокруг украшенного ароматного деревца в подшефной школе. Наденька! Блестящие кудри, огромные голубые глаза и летящий в вальсе подол платья! Вальс «На сопках Маньчжурии»! Тот самый, под который они плыли парой на школьном выпускном:

Петр Васильевич сдернул удушливый мешок с лица Канунникова:

– Ты русский?

Александру в ответ удалось лишь простонать с усилием:

– Угу.

Теперь он мог рассмотреть Петра Васильевича: крепкий широкоплечий мужчина средних лет с петлицами капитана на грязной военной форме пограничника, густые усы с проседью и бритая наголо голова. Рядом круглыми маленькими глазками с любопытством рассматривал Канунникова мешковатый человечек. Тело его, как и голос, и движения были обманчиво мягкими и плавными, словно пышное тесто. Но в глубине быстрого цепкого взгляда чувствовалась сталь.

Романчук вытащил из Сашиного рта остатки мха и предупредил:

– Пикнешь – сразу в рожу!

Саша отплевался, втянул носом воздух и прохрипел:

– Младший лейтенант Канунников, рота связи… В сентябре попал в плен, бежал из концлагеря.

Капитан распустил тугой узел на руках.

– Дальше сам. Откуда здесь? Еще и в таком наряде? – Он кивнул на пальто и костюм. – Это гражданская одежда. Местного ограбил?

Саша с трудом сел, размял онемевшие руки и принялся рассказывать, как оказался в окружении, потом в плену, а дальше в лагере. Рассказывая о своем побеге и пани Агнешке, он вспомнил о выжившем беглеце, который ждал в братской могиле глотка воды.

– Товарищи, надо срочно ему помочь! Вытащить из ямы, подлечить. У меня в чемоданчике есть лекарства. Промоем раны, осмотрим. Это же невероятная удача – он выжил во время расстрела. Единственный из всех, кто бежал вместе со мной из лагеря.

Мужики переглянулись, в глазах виднелось сомнение – стоит ли верить этому странному парню, вдруг это провокация? Рассвет уже раскатывался над кронами деревьев, а значит, находиться в открытую в лесу, тем более после побега узников из концентрационного лагеря, сейчас крайне опасно.

– Тише ты, – разлился бархатом голос Сороки. – Патрули сегодня будут прочесывать лес. Мы должны быть осторожны. Хорошо, что ты нас встретил, а не фрицев.

Саша потер тугую пульсирующую шишку над ухом, куда ему угодил палкой перепуганный появлением незнакомца Игорь. И уже шепотом предложил:

– Давайте я доведу вас до ямы. Вместе вытащим раненого и отнесем в укрытие.

Петр Васильевич кивнул – показывай дорогу. Саша подскочил, чуть не рухнул снова из-за онемевших ног и бросился в сторону ямы. За ним ровно зашагал Романчук, а рядом, перебирая короткими ногами, сноровистый Сорока. По пути представился:

– Олег Гаврилович Сорока, капитан особого отдела НКВД военного гарнизона на территории Польши, – кивнул в сторону широкоплечего Петра. – Это Петр Васильевич Романчук, наш командир, капитан гарнизона пограничников. Был, – помедлив, добавил особист. – Сейчас отряда нет. Но все равно товарищ Романчук старше нас всех, а значит, является командиром нашей группы.

Романчук обогнал их, он уже приметил овраг. Коротко бросил через плечо:

– Лучше – Василич или дядя Вася. А на реке была Елизавета, жена моя. И Игорь, сын. – Голос его звучал заметно теплее, словно Романчук решил довериться парню, на которого они наткнулись в чужом лесу.

Теперь Сорока засыпал вопросами новичка:

– Как вы в плен попали? Кто придумал совершить побег из лагеря? Вы уверены, что остальные, кроме вас, погибли? Сколько там охраны? Как, говорите, ваш блок назывался, блок Г?

«Он опасается, – по торопливому тону вдруг понял Александр. – Боится, что я предатель, провокатор из абвера или гестапо. Пришел их выманить, рассказываю легенду о побеге из лагеря. Поэтому он переспрашивает, перепроверяет каждое мое слово, хочет на лжи поймать».

Саша было открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, злое, уязвить подозрительного особиста, как вдруг снова раздался стон из общей могилы. В этот момент Александр будто протрезвел, обида из-за недоверия растворилась, как грязная лужица на солнце. Они в лесу, совершенно беззащитные перед гитлеровцами, на оккупированной врагом территории. Сейчас в таком положении нельзя отвлекаться на глупые обиды или личные распри. Только вместе, сообща они смогут выбраться из страшной ловушки.

Дядя Вася уже примерялся возле ямы, выбивая сапогами ступеньки-ямки в земляной отвесной стене.

– Ремень держи. – Он сунул конец кожаного ремня в руки Канунникову, а сам ухватился за другой. Хмыкнул, окинув взглядом пошатывающегося парня, и обратился к Сороке: – Подстрахуй.

Тот с готовностью вцепился в ремень. Дядя Вася начал медленно перебирать руками, чтобы осторожно соскользнуть в сырую глубину.

Через минуту из ямы раздался новый глухой приказ:

– Пальто давай.

Александр скинул длинное одеяние, сбросил его вниз. А сам улегся на живот и свесился над ямой.

– Ну что там, сможем достать? Воды ему дайте. Он пить просил.

– Еще ремень нужен. – Василич внизу уже укутывал в пальто стонущего человека, застегивая на нем пуговицы, так чтобы пальто превратилось в плотный кокон, удерживающий тело.

– Есть, – по-военному бросил Канунников, поняв, что майор болтать не любит, так же как и слушать пустые разговоры. Видимо, словоохотливости энкавэдэшника с говорящей фамилией ему хватало за глаза. Он расстегнул кожаный ремень, который заботливо вручила ему Анна, и скинул его вниз.

Капитан соорудил из ремней что-то вроде сбруи, в которую уложил раненого. В несколько рывков они смогли вытащить истощенное тело наверх. Следом вылетел саквояж аптекаря Дашевского, а уже потом Василич протянул руку сам:

– Давай, лейтенант, подмогни. Ремень сними с него. Потом мне кинешь и тягай.

Общими усилиями все оказались на поверхности. Сорока вцепился в саквояж, с любопытством разглядывая добротную сумку с латунными замками. Канунников с Василичем ухватились за полы пальто и потащили раненого в глубину чащи. Саша старался ступать аккуратно, ногами нащупывая торчащие корни и провалы в толстом ковре из хвои и мха. Но беглец все равно стонал от каждого толчка в своем коконе, на рукавах под ним растекались красные разводы крови, что сочилась из ран.

Пройдя через ручей, а потом по неприметной просеке в густых зарослях, Сорока заметно занервничал и беспокойно предложил:

– В землянку все не влезем. Давайте мы с Александром останемся на карауле. Елизавета осмотрит пострадавшего. Она все-таки медсестра. Хотя ему, конечно, надо бы в госпиталь к настоящим врачам.

Петр Васильевич метнул на особиста раздраженный взгляд, но все же коротко кивнул. Они прошли по просеке, потом в два приема перевалили безвольное тело через природную гряду камней, отчего раненый снова тихо застонал, но так и не открыл глаза.

Рядом с тесным кругом деревьев Романчук мягко опустил на землю свой край пальто:

– Иди, лейтенант. Лиза его посмотрит. Я сообщу.

Сорока потянул Сашку за рукав обратно за каменный забор:

– За мной. У нас есть пункт наблюдения. Удобное дерево, с него даже крыши лагеря видно.

Они пошли петлять по густому сосняку, по рыжим иголкам, продираясь сквозь широкие колючие лапы.

Оставшись наедине с энкавэдэшником, Канунников не выдержал:

– Олег Гаврилович, вы ведь мне не доверяете? Даже сейчас сделали все, чтобы я не смог увидеть, где расположено укрытие. Как же так, я ведь советский офицер, такой же гражданин, как и вы. А вы из-за тряпок, из-за одежды мне не верите…

Сорока прищурился:

– Александр, вы на моем месте тоже бы в каждом подозревали провокатора. Посудите сами, мы кое-как спаслись от наступающих немцев. В лесу уже третью неделю прячемся, думаем, как выйти к своим, от каждого шороха вздрагиваем, и вдруг появляетесь вы. Одеты, как зажиточный пан, никаких документов нет. Рассказываете какие-то сказки о побеге из концентрационного лагеря. Мы ведь ходили туда с Петром Василичем на разведку: убежать из лагеря нереально. По периметру часовые, колючая проволока, собаки, стена высотою в два метра. Ну не может обычный человек оттуда выбраться.

Александра затрясло, он остановился и хрипло выдавил:

– Не может. Только там были сотни людей. Они все пошли на смерть, пожертвовали собой, чтобы отвлечь охрану, замкнуть цепь и дать шанс немногим выжить. Поэтому у меня получилось сделать невозможное!

Сорока испуганно начал озираться и приложил палец к губам – тише! Прошептал не то с укоризной, не то с упреком:

– Из-за этого лагеря мы и сидим на местном болоте.

– Готовите нападение на концлагерь? – удивился Александр. – Я знаю, как расположены вышки, прожекторы по периметру. Правда, колючая проволока под напряжением. Но ее можно замкнуть – мы так и сделали. Я смогу нарисовать схему лагеря. Расписание охраны, в какой момент включается освещение, меняются посты.

Сорока удрученно махнул в ответ рукой:

– Бесполезно это. Глупая затея. Нас четверо, вы – пятый, хотя Елизавету и Игоря можно не считать. Женщина и подросток – считай, обуза, а не помощь. Теперь еще вот вы и тяжелораненый добавились. С таким отрядом какие диверсии! Глупость, бред. Петр Васильевич каждый день проводит вылазки к территории лагеря, распорядок мы и сами выучили, только… – особист метнул осторожный взгляд в чащу, где среди корней скрывался вход в подземное убежище, – …никаких подвижек. Без оружия, вдвоем или втроем с тюремной охраной не справиться. Никого мы не освободим. Только сами сгинем. Наше спасение – это железная дорога на восток. Ведь понятно, что только так можно добраться до границы. Вермахт все эти составы тащит через Польшу к границе с СССР. До своих можно добраться за неделю, а потом сражаться против фашистов.

Александр почти не видел собеседника, стоял, прислонившись к огромной сосне. Хотя по набирающему горячую досаду шепоту услышал, что осторожный энкавэдэшник не в силах сдержать внутреннее раздражение. Обволакивающий бархат его голоса превратился в звенящий металл:

– А мы торчим здесь. Потому что Романчук бредит идеей освободить узников лагеря. Понимаю, у них трагедия, горе. Когда нас окружили, мы вырвались из кольца, а его дочка не успела – немцы захватили. Поэтому мы торчим на этом болоте, прямо под носом у фрицев. Я понимаю, Елизавета – мать и женщина, но Петр Васильевич – опытный кадровый военный. Командир, коммунист. Он же должен понимать, что мы не сможем остановить машину смерти. Спасаться надо тем, кто остался на свободе. К своим идти. Мы там нужнее, вместо этого время теряем на фантазии! Они даже не знают точно, жива ли еще девочка!

Сорока внезапно замолк: между деревьями показалась темная, тонкая, как веточка, фигурка. Это была Елизавета. Лицо ее окаменело от горя, волосы с седыми прядями собраны в строгий пучок. Глухой голос позвал:

– Саша, это ведь вы, да?

Канунников с усилием сделал несколько шагов. Голова кружилась после удара, а тело до сих пор не слушалось от накрывающих приступов слабости.

Когда он подошел ближе, заметил: Елизавета оказалась ему ростом едва ли по плечо. Ей пришлось запрокидывать голову, чтобы заглянуть в лицо лейтенанту. На него смотрели большие темные глаза, женщина выглядела крайне измученной, до того осунулось ее лицо, запали щеки и опустились грустной скобкой губы. Она со вздохом кивнула в сторону валунов, которые закрывали поляну с подземным убежищем.

– Я вытащила пулю, зашила рану. Хороший у вас запас лекарств в саквояже. – Помолчала, подбирая слова. – Остается ждать. Если через сутки лихорадка спадет, есть шанс, что он выживет. Долго пролежал в холоде, раны глубокие. Надеюсь, до заражения крови не дойдет, обойдется и без воспаления легких. Организм молодой, может выкарабкаться. У нас нет антибиотиков, шприцов, не знаю, как еще помочь. Простите, из-за раненого внутри убежища места почти не осталось. Но мы что-нибудь придумаем. Пока еще не сильно холодно, можно ночевать на улице. С теплыми вещами у нас плохо, убегали от фашистов в чем были. Мох, еловые лапы накидаем. Петр сказал: попытается вырыть еще одну землянку. Только это долго, нет лопат, нет ножей. Ничего нет…

– Ничего, главное, что мы вместе. Так легче. Я что-нибудь придумаю. – Александру очень хотелось сделать что-то для этой женщины, хотя бы на секунду оживить ее окаменевшее от горя лицо.

Тут же его поддержал бас дяди Васи:

– А чего придумывать, берем камни, в чемоданчике нож имеется. С таким инструментом шалаш быстро соорудим. Заодно и согреемся.

Крепкий капитан, не дожидаясь остальных, зашагал к деревьям. Сорока с недовольным вздохом поспешил за командиром:

– Зачем идти куда-то, Петр Васильевич? Деревьев вон полно.

– Зачем следы оставлять рядом с лагерем? Чтобы немцы нас быстрее нашли? – иронично парировал дядя Вася. – Случайный патруль увидит свежие срубы – землю здесь на километр перероет. Выгонят отряд фрицев – и вперед, с лопатами. Лучше у болота наберем сломанных веток на шалаш. Туда фрицы нос не суют, боятся, что вместе с сапогами их болото засосет.

Сорока тяжело вздыхал, но покорно брел следом за командиром. Тот же легко вышагивал между кустами, торопясь подальше от тропы, по которой могли пройти нацисты. По пути он то и дело останавливался, ощупывал торчащие из бурелома сучья, чтобы найти подходящий по размеру ствол. Уже на пути к болоту капитан раскопал три толстых крепких ствола с торчащими во все стороны сучьями. Одно вскинул себе на плечо дядя Вася, а два потащили, схватившись за концы, Сорока с Канунниковым. Командир внимательно осмотрел палки, кивнул утвердительно – подходят.

Рядом с входом в землянку Романчук долго трогал ладонями землю, примерялся, пока не выбрал сухой пятачок, засыпанный прошлогодней хвоей, между тремя широколапыми соснами.

– Сорока, набрать мха. Бери который посуше, старый, сделаем подстилку. Да отойди подальше, рядом с просекой не обдирай деревья. Лейтенант, ты ножом обрубай. Пушистые выбирай, молодые. Спускайся вниз к оврагам, там по спуску порост торчит, у него веточки мягкие. Игорь, ты не сиди. Дуй на караул. Как положено – наблюдаешь за обстановкой, если кто появится, подавай условный сигнал. Лиза, в чемодане поройся, веревки нужны прочные.

После указаний Василича работа закипела. Хотя, попади в лес чужак, он, наверное, бы и не заметил этой бурной деятельности, до того бесшумно старались действовать члены лесного отряда. Александр всем телом наваливался на тугие ветки, раскачивал их из стороны в сторону, чтобы обломанные места выглядели естественными при свете дня и не привлекли постороннего любопытного взгляда. С охапкой еловых лап он поднялся наверх, где на него чуть не свалился с края оврага охающий особист. Он выправил из штанов рубаху и набил ее подол комками сухого мха, набрав гору едва ли не до собственной макушки. А теперь не мог справиться с неудобным грузом, то и дело заваливаясь вбок, когда очередной корень или пенек бросался ему под ноги.

– Давайте, идите за мной след в след, – предложил Саша и стал двигаться медленнее, чтобы коротконогий Сорока мог попадать в его шаги.

Тот по-прежнему продолжал постанывать и вздыхать от напряжения, хотя и перестал спотыкаться. Между соснами уже вовсю орудовал дядя Вася, который с помощью тугой веревочной петли превратил три бревна в подобие палатки. Саша и сам строил в детстве похожие вигвамы, но, сложенные слабыми мальчишескими руками, они держались до первого порыва ветра. Здесь же от верхушки до самого низа опытный майор соорудил накидные стены из огромных широких веток, переплетая их между собой для пущей крепости. Плотная хвоя теперь укрывала от лесной сырости. Внутри крошечного шалаша они выстелили землю мхом, чтобы запереть земляную сырость, а сверху уложили подстилку из еловых молоденьких веток. Дальше – слой из огромных лопухов. И, только накрыв все это сверху слоем подсушенной травы, Василич вздохнул с облегчением:

– Ну все, кровать готова. Давай, Саша, укладывайся. Олег на посту, я силки проверю, может, попался рябчик или белка.

По воздуху растекся ароматный запах дымящейся еды, они, не сговариваясь, дружно повернули на него головы. Капитан похлопал Канунникова по плечу:

– Из твоих запасов сейчас Лизавета каши сварганит. Мы уже неделю как на траве да лесном мясе. Не переживай, порцию твою оставим. Ты сейчас на боковую, пару часов покемарь. В 6 утра на наблюдательный пост. Мы с тобой сменим Игоря и Олега с ночного дежурства. Фрицы по лесу будут сегодня опять рыскать. После вашего побега никак не успокоятся.

– Есть.

Короткий армейский ответ обрадовал командира, он снова одобрительно похлопал парня по плечу. Но когда он повернулся к входу в шалаш, Саша увидел, что капитан ссутулился от невидимого, свалившегося на плечи груза мыслей. Горькая тяжесть давила на опытного военного – ответственность за горстку беззащитных людей.

Канунников, который долго возился на новом непривычном ложе, пристраивая длинные ноги, мысленно восхищался Петром Васильевичем: «Ведь он один троих их держит на плаву, не дает отчаяться, отвечает за каждого. Тут еще я и раненый забот прибавили. Я все сделаю, любой его приказ выполню».

Лежать было неудобно: тело в одном положении затекало, саднили ободранные о ветки ладони, иголки беспокоили даже через толстую подушку из травы и мха. И все-таки усталость и слабость дали о себе знать: лейтенант забылся коротким сном. В дреме на него вдруг наплыли воспоминания о том, как вот такой же еловый дух стоял в их самодельном шалаше из детских игр. От теплых моментов спало напряжение. Страшная одинокая ночь в лесу, общая могила с жуткими мертвецами, угроза близкой смерти – все стало размытым, организм просил отдыха. Саше на несколько минут стало спокойно. Рядом уже сопит надежный Василич, разговорчивый Сорока и стеснительный Игорь охраняют его сон, словно бравые воины у входа в лесной замок. «Лесная гвардия», – успел подумать Канунников перед тем, как тяжело сомкнулись его ресницы.

Проснулся Канунников от ощущения мягкой ладони на щеке. Открыл глаза и увидел, как Елизавета молча кивнула ему из входа в шалаш – «идем». Он выбрался из своего укрытия, на ходу разминая затекшие руки и ноги. Лес вокруг уже проснулся, полоска розового света на горизонте стремительно ширилась, все громче слышался птичий гомон вокруг. Лесные жители свистели, чирикали и распевались на все лады, радуясь новому дню. Людям же приходилось шептаться, то и дело они переходили на жесты, настороженно вслушиваясь в лесные звуки.

Хрупкая женщина ловко закидала шалаш ломаными ветками и бурьяном, так что уже через пару шагов тайное ночное укрытие превратилось в обычный лесной бурелом рядом со старым сосняком. Елизавета вытянулась на цыпочках, чтобы дотянуться к его уху, и негромко прошептала:

– Мы с вами дежурим на ручье, к нему ведет просека от железной дороги. Будем смотреть, чтобы немцы не ушли в глубину. Петр остается здесь, будет с сосны смотреть за всем периметром в сторону лагеря. Если что-то заметит, подаст условный знак. Вот. – Она протянула Канунникову нож. – Берегите, без него нам никак.

Он удивленно вскинул брови: «Для чего?» Елизавета только загадочно покачала головой в ответ: «Потом».

Они прошли через густые заросли, спустились вниз по крутому склону к высохшему руслу речушки, которое превратилось в неглубокое болото. Здесь Александр не сводил глаз с миниатюрных ботиночек своей спутницы, шагая след в след по тем же кочкам, что и она. Лохматые серые бугорки проседали под высоким парнем, а стоило ему переступить на другую опору, пружинисто выскакивали вверх из густой жижи. Пройдя топь, они выбрались к черному пепелищу, где густо торчали сухие обугленные стволы. Глухим голосом женщина вдруг тихо заговорила:

– Здесь мы от фашистов пытались оторваться, лес подожгли, да вышло только хуже. – Она замолчала, не сводя тяжелого взгляда с черных пеньков. С трудом продолжила: – Нас сначала много было, четыре семьи с ребятишками, кто успел из окружения выйти. По лесам вдоль железной дороги шли. Ни одежды, ни еды. Думали, сможем к своим выйти или Красная армия Гитлера из Польши погонит. Когда совсем оголодали, в деревню на разведку сунулись. Напоролись на целую роту СС. Они, как зайцев, нас по лесу гоняли, пока Петя не догадался поджог на этой полянке устроить. Огонь нас отрезал, болотом ушли. Только в дыму я свою Свету потеряла: услышала, как она меня звать начала, когда ее фашисты схватили. – Женщина вдруг повернулась к Канунникову и твердо взглянула ему в глаза. – Они ее не убили, моя дочь в концлагере, я точно знаю. Я за трое суток всю территорию вокруг пожарища обошла, могилу искала или яму с телами. Взрослых эсэсовцы повесили рядом со станцией, до сих пор там виселицы стоят, чтобы из вагонов прибывающие заключенные видели. Для устрашения. А детей забрали в лагерь. Вы, когда были в плену, не слышали о детях, что они собираются с ними делать? Для чего сохранили им жизнь?

Ему было тяжело смотреть на отчаявшуюся мать. С трудом подобрав слова, Александр честно ответил:

– Простите. Я не знаю, нас содержали отдельно. Для советских кадровых офицеров был отдельный блок. Ни разу не слышал детских голосов.

Елизавета лишь вскинула голову, показывая, что не откажется никогда от своей надежды спасти дочь. Глаза у нее были сухие, вся боль осталась запертой глубоко внутри. Она зашагала дальше, впереди уже слышалось журчание неглубокой реки. Рядом с берегом женщина приказала:

– Я буду наблюдать, а вы нарвите тонких молодых веток. Чем длиннее, тем лучше. Сплетем сети-косынки, ими рыбу можно ловить.

Канунников согласно кивнул и принялся срезать ножом обвисшие ветви ив, что густо росли вдоль серебристой водяной ленты. В такт движениям тесака прыгали и его мысли: «Прав ведь Сорока, что дальше? Оружия нет, кругом фашистов несметное количество. Сколько еще вот так будем скрываться, молчать, прятаться? Нужно бороться с врагом, а не таиться трусливо на болотах. Уничтожать, бить, гнать прочь! Иначе эта зараза дальше поползет по всему миру. Местные живут, знают об ужасах концентрационного лагеря и молчат. Вот к чему приводит общая трусость! Люди умирают в муках от пыток, а никто ничего не пытается изменить. Если бы все жители города восстали против фашистов, то освободили бы узников, разнесли бы это место по кирпичикам! На молекулы!»

Канунников так увлекся своими мыслями о нападении на концлагерь, что, когда затарахтели автоматные очереди, вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил охапку прутьев. Елизавета уже махала ему сверху с высокого каменного уступа, выпиравшего небольшой площадкой прямо над водой:

– Быстрее! Немцы! Поднимайтесь, ну же!

Он стал карабкаться наверх, но мешали собранные прутья в руках, ноги в лаковых ботинках скользили по гладким бокам камней.

Женщина юркой змейкой соскользнула вниз из своего укрытия, подхватила драгоценную ношу в подол юбки, завязала узлом. Потом дернула со всей силы за воротник Сашиного пиджака, так что затрещали нитки:

– Быстрее! Уже рядом! Быстрее! От железной дороги идут!

Они торопливо взбирались все выше и выше, а внизу за деревьями разносились крики на немецком и длинные автоматные очереди. На площадке три огромных валуна соединились в монолитную стену, образовав каменную палатку. Женщина легла на живот и протиснулась в щель между камнями. С огромным трудом, обдираясь об острые грани, Александр пролез следом. Острые края разодрали до крови затылок, но сейчас тесное укрытие – единственный шанс спастись.

Елизавета, мокрая и дрожащая от напряжения, прошептала:

– Стреляют рядом с железной дорогой, кто-то сбежал из вагона во время пересылки.

– Надо помочь им спрятаться! – Саша кинулся к просвету между двумя огромными глыбами, что закрывали площадку-засаду. И тут же воскликнул, не удержавшись: – Вот они!

Между деревьями по лесной засеке бежали со всех ног два человека – статная девушка с растрепанной косой, а позади нее – крупный высокий мужчина. Беглецы, ни секунды не сомневаясь, влетели в ледяной ручей. Почувствовав боль от холодной воды, девушка зажала себе рот ладонью и все-таки продолжила быстро скользить по камням на дне.

– Прямо и налево! Через пожарище налево, в болото! Ждите нас там! – Лиза едва успела выкрикнуть указания, как беглецы оказались на противоположном берегу. Они покрутили головами, не понимая, откуда раздались слова на русском, и тут же припустили подальше от своих преследователей в указанном направлении.

Елизавета юркнула вниз, в каменную щель, на противоположную сторону холма из глыб, что нависали мрачным выступом над прозрачной лентой ручья. Александр дернулся было за ней, но его остановил еле слышный твердый приказ:

– Будь в укрытии, ты слишком заметный.

Ему ничего не оставалось, как наблюдать в узкую расщелину между камнями за тем, что происходило у реки. Внизу между камнями вдруг звонко три раза прокуковала кукушка и через пару секунд повторила свой крик. «Условный знак об опасности, – догадался Канунников. – Чтобы все скрылись. Сейчас немцы начнут прочесывать лес в поисках беглецов».

Уже блестели на солнце германские штальхельмы, солдаты в серо-зеленой форме суетились между деревьями. Они подходили все ближе и ближе, Александр уже мог рассмотреть орла на пряжках ремней. Перед ручьем цепочка рядовых с автоматами замерла, не решаясь замочить ноги в холодном потоке. Вдруг с другой стороны выступа зашумели камни и с громким плеском рассыпались по краю. Еще и еще удар, небольшие куски породы с грохотом катились по склону и падали в воду.

Привлеченные шумом немцы ринулись вдоль берега, пытаясь высмотреть следы беглецов. Внутри у Александра горячей волной закипела паника: «Они сейчас поднимутся сюда! Найдут нас. Зачем Елизавета так сделала? Она отвлекла внимание на себя, чтобы спасти беглецов. Но мы погибнем, нас найдут и расстреляют».

Усилием воли он остановил панику. Понял, что сам он в безопасности, его спутница все продумала: преследователи не полезут проверять его каменное убежище, с обратной стороны в просвет между камнем и площадкой протиснется лишь совсем худенькое тело, такое, как у Лизаветы. Шорох одежды, и серая тень нырнула в просвет. Женщина одними губами зашептала:

– Быстрее, упирайся ногами и руками в стенки! Поднимайся наверх, чтобы не было видно ноги!

Саша растопырил длинные конечности, уперся в крепкие стенки и, как паук, навис над каменной площадкой в метре от земли. Тоненькая Елизавета повисла на его ноге, уцепилась за выступ и ловко взобралась наверх к вершине каменного конуса. Снизу неслись приказы на немецком языке, разозленный исчезновением беглецов офицер кричал на солдат, заставляя их идти в ручей. Почти под ногами на берегу зашипели сдержанные ругательства, захлюпала вода под тяжелыми сапогами, зашуршали и начали осыпаться мелкие камни под взбирающимися на выступ немцами. Отвесный склон никак не хотел поддаваться, с громкими криками солдаты по одному срывались в воду, так и не вскарабкавшись на вершину.

Канунников чувствовал, как все тело налилось свинцовой болью, от напряжения пот катился крупными каплями по лицу. Секунды тянулись вечностью, а немецкие преследователи все никак не могли добраться до их укрытия.

Наверху Елизавета, вытянувшись в тугую струну вдоль серой стены, уже не могла остановить крупную дрожь, которая сотрясала ее из-за долгого стояния на крошечном выступе. Александр поймал ее взгляд, женщина, угадав отчаяние, накрывающее парня, прошептала беззвучно:

– Держись.

Наконец самый ловкий из всего немецкого отряда оказался рядом, они слышали его тяжелое дыхание и шорох одежды об обтесанную стену выступа. Фриц прильнул к узкой щели внизу:

– Niemand, Herr Offizier![4]

Немец нажал на спусковой крючок автомата – пули просвистели в полуметре от висящего из последних сил Канунникова, ударились в монолит, высекая снопы искр. Лейтенант закусил губу, чтобы не закричать от ожегшего его спину каменного крошева. Немец дал еще одну очередь, повторил вниз:

– Niemand! – и ухнул вниз по отвесной глыбе.

Снова ругательства, крики, всплески воды. Александр метнул вопросительный взгляд на свою спутницу. Он уже не чувствовал тела, ноги и руки одеревенели, лишь дикая боль усиливалась с каждой секундой и растекалась по мышцам огнем. В ответ женщина строго качнула головой: «Нельзя, терпи».

Канунников закрыл глаза, он знает, что поможет ему вытерпеть эту страшную муку. Менделеев! Номер один периодической системы – водород, Н₂ или hydrogenium. Бесцветный, без вкуса и запаха нетоксичный двухатомный газ. Присутствует в большинстве молекулярных соединений, образуя ковалентные связи с неметаллами.

На «литии» Лиза спрыгнула вниз, задев его ногу ботинком. Александр, не открывая глаз, расслабил мышцы и рухнул на острую гальку. И даже обрадовался боли, разлившейся от удара о твердые булыжники. Как хорошо чувствовать себя живым, управлять своим телом, шевелиться, когда пожелаешь.

Он тяжело поднялся и приник, как и Лизавета, к щели, в которую недавно летели пули из немецкого автомата. Фигуры солдат уже чернели на обратном пути – на широкой тропинке к железной дороге. Погоня медленно возвращалась обратно, так и не настигнув беглецов.

Александр и Елизавета выждали еще четверть часа, пока немцы совсем не скрылись за лесной полосой и воздух не наполнился шумом и вибрацией отходящего состава. Загромыхали железные рельсы под тяжестью вагонов-теплушек, над вершинами деревьев поплыл белый дымок тепловоза. Елизавета проводила его взглядом.

– Везут новых заключенных к сортировочной станции. Там их распределяют на группы – дети, женщины, мужчины, старики – и отправляют в лагерь. – Она сжала кулаки. – Взорвать бы эту чертову железную дорогу, чтобы никого не могли больше провезти в это жуткое место. Это дорога в ад, созданный фашистами!

Саша разделял ее горячее желание, хотя при этом понимал, что сейчас они бессильны против целой армии, что обслуживает нацистский лагерь. Правда, сегодня им удалось спасти еще пару человек из немецкого плена. А теперь этим людям нужна помощь, они ждут на болоте! Он повернулся к Лизе:

– Надо идти, пока немцы не сообщили в лагерь о побеге. Могут пустить отряд на зачистку леса. Фашисты снова откроют охоту на сбежавших. Мы должны найти их первыми, чтобы дать укрытие в лагере.

Лиза нерешительно покосилась на узкий выход из укрытия и вдруг опустила глаза:

– Что, если это ловушка? Вдруг немцы оставили засаду у реки? Как только мы покажемся на скале, они откроют огонь! Они поймут, что мы не одни. Тогда будут искать весь отряд. Нет! Я не могу так рисковать. Сыном и мужем. Я… не могу.

Она совсем поникла, стыдясь собственного малодушия, в этот момент Канунников понял, как горячо женщина переживает за жизнь своих близких. Он предложил другой вариант:

– Если немцы и караулят, то с другой стороны ручья, за деревьями. Я спущусь вниз, вы оставайтесь в укрытии. Даже если они меня заметят и пустятся в погоню, я запутаю их, уведу вглубь леса подальше от болота и лагеря. Если все чисто, то подам условный сигнал – кукушка, один раз и потом еще два. Оставайтесь на посту, я найду сбежавших заключенных и приведу сюда. Переждем облаву на скале. Немцы ее уже проверили, второй раз не сунутся. Вы поговорите с пленными, а потом решим, вести их в лагерь или нет. Я понимаю, осторожность – это сейчас, когда мы на территории врага, очень важно. Я буду осторожен.

Лиза наконец подняла на него глаза, в которых стояли слезы, и прошептала:

– Спасибо.

Александр снова пролез в узкую щель, на несколько секунд прислушался – нет ли посторонних звуков, кроме беззаботных криков птиц и шороха деревьев. Все спокойно. Он медленно, максимально бесшумно спустился вниз, нырнул в гущу кустов у берега и снова замер. Тишина – никто не стреляет, не кричит: «Hende hoch!» С облегчением выдохнув, Канунников закуковал, а затем со всех ног бросился по знакомому маршруту. Выжженная земля, сухие стволы деревьев, скат к пересохшему руслу. Рядом с дорожкой из кочек он замер и тихо позвал:

– Эй, товарищи, вы здесь? Откликнитесь. Я свой, русский. Александр Канунников. Это мы вам кричали со скалы.

Неожиданно с высоты ивовой кроны обрушились две фигуры, всколыхнув болотную жижу. Грязные, измученные беглецы бросились к Александру и одновременно заговорили:

– Я думала, мне послышалось! Ждала, ждала. Испугалась, что вы не придете за нами! Почудилось! Я не верю, до сих пор не верю, у нас получилось сбежать! Мы в безопасности! Я Зоя Лунева, спортсменка, занимаюсь пятиборьем. В Варшаву приехала на соревнования, и вдруг война, немцы пришли. Нас из гостиницы молодежной сразу в застенки, потом в вагон. Мужик этот, – она ткнула в бок взволнованного спутника, который что-то повторял на польском, – выбил доски и спрыгнул на ходу, когда поезд разгонялся от станции. Я за ним! Сколько за нами гналось фрицев! Сотня, наверное, стреляли, орали! Натерпелась страху! Скажите, здесь советский лагерь, да? Вы знаете, где мы? Отсюда есть дорога к границе? Мне надо в Пермь, я там живу. Мама ждет меня с соревнований, она, наверное, с ума сошла от волнения!

Взволнованная девушка атлетического сложения частила, не в силах остановиться из-за переполняющего ее волнения. Ее спутник, богатырского сложения мужчина, лишь тыкал себя в грудь и повторял:

– Франтишек, Росья, Польска, пшияжнь!

– Тише, тише. – Канунников еле удержался, чтобы не закрыть девушке рот ладонью. – Рядом может быть германский патруль, говорите тихо. Вас везли в концентрационный лагерь. Сейчас отправят солдат прочесывать лес, немцы будут вас искать. Будет облава. Надо срочно уходить в убежище к камням! Нет времени на разговоры. Нам надо бежать к реке, там есть укрытие. Что он говорит? – Александр обратился к Зое. – Вы говорите по-польски? Можете ему объяснить, что надо молчать? Опасность, немцы, тишина. Как сказать ему?

Зоя серьезно кивнула и приложила палец к губам, останавливая возбужденного напарника:

– Замкни, замкни!

Тот больше понял по мимике девушки, что опасность рядом, затряс в ответ густой шевелюрой и с вопросительной интонацией прошептал:

– Ньемци? Фашистовски?

– Да, да, – горячо подтвердил Александр и ткнул пальцем в высокие трубы лагеря, что торчали черными обугленными спичками над лесом. – Это тюрьма, немецкая тюрьма.

– Вьеженье? Шмець? – задергался Франтишек, тогда Александр потянул его за рукав грязной куртки.

– Уходим быстрее.

Со стороны лагеря вдруг разлетелся по всему лесу громкий крик кукушки. Канунников дернулся всем телом, будто от удара, повернулся к Зое и Франтишеку:

– Бежим! Облава! Условный знак, как можно быстрее бежим! По лесу идет облава.

Они кинулись со всех ног обратно в сторону ручья. Канунников бежал, постоянно оглядываясь на своих спутников, а те, измученные усталостью и жаждой, теперь уже не так резво передвигали ноги. Оказавшись рядом с глыбами и поняв, что надо взобраться наверх, Франтишек что-то жалобно залепетал, отрицательно закрутил головой. Да только Александр был теперь тверд, как никогда – он уже лишился своих товарищей, не сумел убедить их скрыться в ручье, а теперь они лежат в общей могиле. Лейтенант вцепился в край перемазанной грязью рубахи и потащил Франтишека вверх к выступу.

– Спасение. Скажи ему, Зоя, переведи.

Девушка уже опередила их, она ловко карабкалась почти у самой вершины и не слышала просьбу. У подножия каменного укрытия их ждала Елизавета, она показывала проход внутрь естественного убежища. Но как только крепко сбитая девушка с пышными формами распласталась на площадке, стало ясно, что ни она, ни Франтишек не смогут пробраться через узенькую расщелину внутрь.

Женщины растерянно обернулись к Александру с немым вопросом в глазах: «Как же спрятаться от надвигающейся облавы?» Теперь они замерли перед высокой преградой вчетвером, дрожащие от усталости. К изнеможению прибавился страх близости врага, застилавший сознание алым пульсом, мешавший сосредоточиться и найти выход. Между деревьями металось далекое эхо собачьего лая – цепочка охранников снова прочесывала лес, выискивая новых беглецов.

От резких звуков Франтишек испуганно зашептал:

– Фашистовски! Гестапо!

Ужас, ожидание боли и смерти поднимались изнутри, захлестывали так, что мозг отказывался работать рационально, все нутро заполняло одно желание – бежать как можно быстрее хоть куда.

Саша сделал пару глубоких вдохов: необходимо успокоиться, не дать страху командовать им. Он огляделся по сторонам и прислонился к глыбе. Приказал Зое:

– Давай, взбирайся на плечи ко мне, а потом прыгай внутрь! Франтишек следом. – Лейтенант показал жестами поляку, что надо делать. – Ты после Зои.

Девушке не надо было повторять два раза, она ловкими движениями залезла парню на плечи и дотянулась до края глыбы. Лишь уточнила перед прыжком внутрь каменного мешка:

– А как возвращаться?

– Разберемся, – прокряхтел снизу Канунников.

Худое тело с выступами суставов ходило ходуном под тяжелой девушкой, колени мелко тряслись, он изо всех сил упирался ладонями в холодный бок камня, чтобы хоть немного перенести на него вес своей ноши. Перед глазами поплыла серая вуаль – предвестник обморока, он стиснул зубы: «Не сейчас, нельзя».

Следом за спортсменкой по нему полез тяжелый Франтишек. Саше оставалось выдержать какие-то секунды, пока голые пятки мужчины топтались по его плечам.

Наконец он рухнул, обессиленный, прополз в щель и оказался за каменными глыбами, укрытый от внимательных взглядов немецкого отряда. По спине и лицу катился пот, он хрипел от стремительного бега и физического напряжения.

Последней в проем нырнула Елизавета. Хрупкая невысокая женщина решительно заявила тяжело отдувающимся беглецам:

– Они пройдут мимо, так высоко собаки нас не почуют. Когда облава закончится, Саша поможет вам выбраться наружу. Сидите тихо, – и показала поляку на невидимую опасность в лесу. – Немцы, фашисты.

Она накинула свою кофту на дрожащую девушку, погладила ее по плечу:

– Потерпите несколько часов. Потом выберемся отсюда, вернемся в лагерь. У нас есть немного пшена, я сплела сеть-косынку, наловим рыбы, сварим уху.

Слова о еде успокоили напуганных людей, они замерли, прислушиваясь к приближающемуся шуму: хрип овчарок, крики солдат, топот подкованных сапог. Этот шум нарастал все сильнее, теперь германские шутце обыскивали массив в другом направлении – от лагеря к станции.

Измученные беглецы опустились на каменный пол своего убежища, казалось, даже сил на страх у них не осталось. В таком положении другого выхода нет – лишь терпеливо ждать, когда немцы вернутся обратно в лагерь, и тогда можно будет выбраться из убежища.

Канунников прикрыл глаза, чтобы максимально обострился слух. Он улавливал каждый звук – всплески воды, хрип озлобленных тюремных собак, тяжелое дыхание запыхавшихся солдат и бряцание автоматов. Вот они прошли на тот берег, повторно обыскали засеку, теперь возвращаются назад. Уже медленно и без азартных криков, ведь охота прошла неудачно – беглецов не нашли. Пара часов терпения, и пленники каменного мешка смогут хотя бы утолить жажду водой из ручья. После стремительного забега горло высохло так, что язык прилипал к небу.

Недавние пленные, Зоя и Франтишек, с трудом стояли на ногах, в испарине, трепещущие от каждого звука, они шатались в изнеможении. Организм просил отдыха, в желудке урчало от голода. За обыденными мыслями о воде и еде внутри у Канунникова билась горячим пульсом мысль: «Надо действовать, атаковать, нападать на фашистов. Нужно изменить свое положение, стать не жертвой, а охотником! Броситься на одного, ударить камнем, отнять оружие. И открыть огонь!»

Парень понимал, что это верная смерть, и все же с трудом останавливал яростное желание сопротивляться, биться за свою жизнь.

Время тянулось медленно, каждая секунда их пытки в каменном мешке проплывала, словно вечность. Несмотря на слабое осеннее солнце, толстые стены укрытия нагрелись, сделав воздух внутри тяжелым. Никто не жаловался, сидели молча, вслушиваясь в звуки снаружи. По пересохшим губам, вялым движениям и багровой красноте кожи было понятно, как мучительно это молчаливое ожидание.

Франтишек, который стоял, прислонившись к глыбе, неожиданно посерел и вдруг стал сползать вниз, потеряв сознание. Елизавета с Александром кинулись к нему и успели подхватить падающего великана.

– Обморок, – прошептала женщина и тут же вздрогнула всем телом. Внизу под ними, на берегу ручья залились лаем собаки, закричали немецкие офицеры, по броду из остатков деревянных мостков застучали сапоги.

Саша только и успел стянуть пиджак и подложить под голову бледного Франтишека. Елизавета нахмурилась и покачала головой, даже шум от неосторожного движения мог их выдать. Зоя тоже уже не справлялась с волнением, девушку трясло крупной дрожью, побледневшее лицо заливали слезы. Крепкой ладошкой она сама зажала себе рот, чтобы ни один всхлип не вырвался наружу.

В момент, когда остальные не в силах были сдержать чувства от бьющего под дых ужаса, Канунников вдруг с удивлением понял, что уже привык к ощущению близкой смерти. Она так часто оказывается рядом, что он устал бояться. Страх сжирает много сил, при этом не помогает, а только мешает трезво мыслить. Поэтому животный ужас теперь не поднимает волосы на коже, не разливается колючим холодом вдоль позвоночника и не вибрирует в желудке до приступа тошноты. Сейчас для него это всего лишь слабый огонек, который где-то на окраине сознания напоминает о предельной осторожности.

Он перехватил взгляд Елизаветы, тоже собранной и спокойной, лишь напряженная, неестественно прямая спина выдавала ее собранность. Да пальцы вцепились до побеления в огромный булыжник на случай, если немцы их обнаружат и примутся выцарапывать из-за каменных стен.

Минута текла за минутой, голоса и звуки шагов удалялись, а беглецы по-прежнему не шевелились, слившись с серыми валунами. Немцы ушли к железной дороге, но должны были вот-вот вернуться обратно. Лишь когда они убедятся, что беглецы не скрываются среди деревьев, облава закончится. Поэтому снова остается разговаривать жестами, разрешать себе чуть-чуть шевелить затекшими ногами или руками и снова – терпеть и ждать… терпеть и ждать… Мучительно долго, чувствуя каждую секунду, словно тяжелый камень.

Наконец перед закатом солнца немецкий отряд, уже без прежних криков и суеты, прошел через ручей в сторону лагеря и растворился среди деревьев.

Неудача для охотников и свобода для их жертв.

Измученные пленники наконец смогли спуститься к ручью и сделать несколько жадных глотков. Вымоченный в воде пиджак привел в чувство и Франтишека. Несчастный поляк после долгого обморока еле стоял на ногах и только с третьего раза смог взгромоздиться на плечи Канунникову и перевалиться наружу через каменную стену.

Тем временем женщины уже с удовольствием окунали руки и ноги в прохладную воду после нескольких часов, проведенных среди раскаленных камней. Пока Зоя задорно и беспечно отфыркивалась, Елизавета в несколько ловких движений выудила с глубины небольшой заводи рядом с поворотом водного рукава юрких рыбок. Каждая с ее миниатюрную ладошку величиной, но и они вызвали у всех радостные чувства. Можно запечь в золе или глиной обмазать – и в костер. Вкусно!

– Только соли надо. – Девушка торопливо топталась на берегу, ощущение голода росло.

– Может, придумаем, как пожарить? – размышлял вслух Александр.

Даже вялый Франтишек оживился и с интересом вслушивался в чужую речь.

Лиза, сноровисто уложив скромный улов в плетенку, покачала головой:

– Нас шесть человек, не считая раненого. Пять рыбин и горстка крупы из саквояжа. Вот и все, что есть съестного. Сварим похлебку из рыбы и крупы, чтобы до завтрашнего вечера хватило на всех. Надо беречь провиант.

Зоя со вздохом отжала мокрое платье, закуталась в кофту. Лицо у нее потемнело от неприятного открытия, что сегодня они останутся полуголодными.

Канунников закатал штаны, с содроганием вошел в ледяной поток и принялся набирать воду во фляжку. На спутников он старался не смотреть, ему было стыдно и досадно на самого себя. Размечтался вслух о жареной рыбе, глупец! С ним женщины, которые никак не показали свою усталость и голод, а он ведь даже не подумал о завтрашнем дне и не предложил помощь хрупкой Елизавете.

Выбравшись на берег, Саша подхватил улов и самодельные сети, накинул Лизе на плечи пиджак:

– Вы дрожите от холодной воды, надо согреться. Держите-держите.

Она и правда содрогалась от озноба после рыбалки, поэтому даже не стала возражать, а, наоборот, закуталась по самую шею. Саше показалось, что в этот момент у усталой женщины даже мелькнула на лице легкая улыбка.

Они молча пробирались по лесу и через болото к лесному убежищу, где путников уже ждал Игорь. Он с интересом уставился на новеньких, но трепыхающийся в сетях улов манил его сильнее. Мальчик пытался изо всех сил сдерживать нетерпение, но при виде скользких упругих рыбешек сглотнул голодную слюну.

– А там вода вскипела в котелке. Давайте я почищу, я умею! – Он порывисто схватил улов, до того ему хотелось получить хоть какую-то пищу.

Елизавета скользнула взглядом по мрачному лицу Петра Васильевича, который встречал их возле лагеря. Она поняла все без слов, кинулась к землянке:

– Отошел?

Василич молча кивнул.

Канунников остановился как вкопанный от ужасной новости. В их отряде прибыло два человека, а смерть, будто в насмешку, забрала его товарища по концентрационному лагерю. Саша не верил своим глазам, ведь смог же беглец обвести костлявую, да не один раз: остаться в живых во время немецкой атаки, выжить в жутких условиях плена, сбежать из лагеря прямо под пулями и даже потом выбраться из общей могилы к своим. Почему после такого чудесного спасения смерть все же достала его?

От нового удара Канунников потерял последние силы, казалось, что из него испарилась жизнь. Он кое-как добрел до замаскированного шалаша и рухнул без сил на высокие корни старого дерева.

Тем временем Петр Васильевич расспрашивал бойкую Зою, как она оказалась в плену и как им с Франтишеком удалось бежать. Саша слышал их словно через вату, в голове гудело от мыслей, которые кружились в печальном хороводе. Лейтенант все пытался вспомнить, как же звали того пленного, который бежал вместе с ним и потом чудесным образом спасся.

Впереди ждали грустные хлопоты – вырыть могилу, сделать табличку или пометку, не может же человек умереть безымянным, исчезнуть с лица земли, будто и не было его никогда. К сожалению, в его голове крутились лишь смутные образы. Канунников с ужасом осознал, что даже лица погибшего он не может вспомнить и уж тем более не знает его имени. Остальные опознавательные знаки: книжку красноармейца, эбонитовые медальоны-капсулы, где хранилась анкета с данными военнослужащего, – тюремная охрана забрала сразу, как только пленных привезли к лагерным воротам. Неужели этот герой так и останется безымянным? Александр не замечал, что сидит, привалившись к стволу старой ели, по его лицу катятся слезы и он исступленно шепчет:

– Он же человек, он человек. Вспоминай, вспоминай, ну же, ты не имеешь права его забыть. Ты должен вспомнить его имя!

На плечо его легла тяжелая рука, привела в чувство. Дядя Вася похлопал лейтенанта по худому плечу:

– Грошев его зовут, Грошев Богдан Иванович. В себя приходил ненадолго, сказал, все сказал. Теперь адрес знаем, воинскую часть. Похороним по-человечески, оставим память о бойце. Идем!

От голода сводило желудок, тело было ватным из-за сильной усталости, но Канунников сделал над собой усилие и поднялся на ноги. Он должен отдать последний долг погибшему.

Вместо лопат у них были только острые осколки камней с берега ручья, ими и приходилось вгрызаться в мягкую землю. Франтишек молчаливо присоединился к их нелегкому труду, без слов поняв, что они делают. Василич дал единственный перерыв за три часа тяжелой работы, когда ушел в землянку, а потом притащил на подложке из свитых еловых веток посеревшее, тонкое тело.

В какой-то момент Канунникову показалось, что больше нет сил копать. Истощенное тело гудело от усталости все сильнее, желая лишь одного – растянуться прямо на голой земле и отдохнуть. Но при виде мертвеца на него нахлынула дикая злость на убийц беззащитного человека. Ярость придала Александру сил, он вонзил каменное острие в рыхлую землю, потом еще и еще. Десятки, сотни ударов! Яма увеличивалась, на ладонях лопались кровавые мозоли.

Чтобы выкопать углубление в метр, им пришлось трудиться почти три часа. Камни проходили сквозь мягкую почву как нож в масло, оставляя лишь узкие тоннели. В порыве безысходности Александр отшвырнул в сторону свой обломок и принялся грести землю голыми руками. Кровь из лопающихся нарывов смешалась с грунтом, ладони горели от боли. Без остановки парень копал и копал, чтобы физическая боль хоть немного отвлекла от мучительного ощущения бессилия.

Взмокший Франтишек с удивлением посматривал на перемазанного грязью русского. Первым не выдержал Василич: он воткнул нож в почву, ухватил за плечи исступленного Канунникова и оттащил от могилы.

– Хватит!

Саша будто и не слышал его, снова вцепился руками в рыхлые куски почвы, выплескивая всю ненависть к немецким извергам. Крепкий капитан с легкостью перехватил длинное тело лейтенанта и подтолкнул в сторону.

– Иди, женщинам помощь нужна. Мы тут сами.

Лейтенант ошалело покрутил головой, происходящее вокруг казалось ему нереальным. Его тело подчинилось приказу еще до того, как мозг переварил услышанное. Ноги уже двинулись в сторону крошечного костерка, который трещал в вырытой для этого ямке, его ароматный дым стлался по земле тонкой струйкой.

Женщины, хлопотавшие над скудным огоньком, замерли при виде бледного потерянного молодого человека. Елизавета толкнула в бок Зою, которая застыла с перекошенным лицом:

– Тряпку возьми, руки ему обмой. Ну.

Та послушно сделала несколько шагов, мягко потянула Сашу вниз на бревно и принялась обтирать от грязи окровавленные ладони. Он с удивлением уставился на девушку: какие мягкие у нее руки и такие теплые прикосновения, что даже пульсирующее жжение в ранах мгновенно затихло.

Девушка вдруг охнула:

– Фашисты проклятые, как они тебя замордовали. Скелет ходячий, одни кости торчат! – и неожиданно тоненько заскулила: – Что же нам делать?! Фрицы кругом. Мне жить охота, мочи нет. Я молодая, не целованная даже. Как же… За что же мне такое… немцы, война, плен… за что… я же всегда… отличница… и в комсомол…

Ее всхлипы вызвали у Саши острую жалость, он прижал к своей груди голову с растрепанной косой:

– Не плачь. Прошу. Придумаю, я придумаю, как спастись. К своим уйдем лесами. Дома будешь.

Хотя ему и самому хотелось завыть от отчаяния, страха и боли, переполнивших его до краев. Маленькая сухая рука пригладила волосы, торчащие во все стороны из расплетенной косы, потом ласково скользнула по торчащим грязным вихрам Саши.

– От слез лучше не будет. Заканчивай выть. Живой он, вот и хорошо. Держите, пока горячее. Вы первые, потом мы с Игорем, потом мужчины.

Елизавета протянула им самодельные, выдолбленные из толстой коры дерева кривые подобия чашек. Густая рыбная похлебка манила обворожительным запахом. Слезы мгновенно высохли, рот заполнился слюной от страшного голода. Канунников подцепил самодельным черпаком варево и поспешно проглотил. Горячая еда растеклась по телу, наполнила жизнью. Лиза строго покачала головой на жадное причмокивание девушки:

– Тяни потихоньку, чтобы живот не разболелся.

Зоя кивнула в ответ и попыталась есть медленнее, языком подбирая каждую крупинку. Пшено и мутный бульон с рыбьими потрохами после почти суток без крошки во рту показались необыкновенно вкусными. Саша ел быстро, но старался почувствовать каждую ложку, каждый глоток, чтобы ощущение сытости сохранилось как можно дольше. И понимал при этом, что своей очереди ждут и его товарищи, тоже исходя слюной при мысли об ухе. Единственные минуты радости, которые им доступны в этом тяжелом положении.

После еды навалилась усталость, теплая и приятная, как ватное одеяло, от которой начали слипаться глаза, отяжелели ноги. Василич, вернувшийся от зарытой могилы, сильной рукой направил осоловевшего Сашку к входу в землянку за густыми лапами елей:

– Давай, лейтенант, вольно. Отбой до трех ночи, в землянке укладывайтесь, там потеплее будет.

– А как же вы? Кто дежурить будет? – Мысли двигались вяло, тело отказывалось действовать и требовало отдыха.

– Давай, направо и – вольно. Сорока отоспался, он за лагерем присмотрит. Поляк в шалаше, а я на ручей за уловом. – Василич подпихивал парня к земляному убежищу, будто неразумного ребенка.

Тот и не сопротивлялся, нырнул в теплую душную темноту и осел совсем без сил, чувствуя аромат сухой травы да покалывание былинок. Сбоку что-то зашуршало, от крупного атлетического тела рядом стало тесно и тепло. Сверху коконом их обернуло пальто польского аптекаря. Саша вспыхнул жаркой волной от мысли, что лежит, тесно прижавшись к молодой девушке, и сразу же провалился в черный омут без сновидений.

Долгие месяцы жизни в постоянной опасности привели к тому, что мозг Саши всегда был настороже, а потому от тихого шороха рядом с узким входом в землянку Канунников подскочил и вытянул инстинктивно руку.

– Кто здесь?

– Тише, тише, – зашептал знакомый голос. – Лиза вдруг больно ухватила его за запястье. – Послушайте, Александр, вы должны попросить помощи у вашей знакомой – аптекарши из поселка. Нам нужны продукты, лекарства, теплые вещи. Срочно. Или мы не выживем здесь уже через месяц, когда наступят холода. Она сможет помочь? Она ведь хороший человек, вы так сказали.

Канунников покрутил головой, стряхивая остатки сна, пробормотал удивленно:

– Как же я попрошу? Возвращаться в поселок опасно.

– Надо придумать, как с ней связаться. – Голос женщины был полон решимости. – Любым способом, Саша. Иначе нас убьют не немцы, нас убьют голод и холод. Вы мужчины, вы не думаете о таких вещах. А я знаю, что нам нужна еда. Каждый день. Одеяла, одежда. Хоть какие-то лекарства. Иначе – смерть от воспаления легких, от истощения, от инфекций. Мы не продержимся и месяца.

– Она обещала оставить провиант завтра, на болоте, там есть дерево, похожее на девушку.

Елизавета прервала его:

– Это шанс! Надо там дежурить, подкараулить ее и поговорить. Объяснить ситуацию. Мы сможем выжить в лесу, организовать подполье здесь, прямо под носом у немцев. Устраивать диверсии или даже освободить узников в лагере! – С каждым словом голос Елизаветы обретал яростную силу.

– Но как же Советский Союз… Ведь мы можем уйти к своим… – робко возразил Саша.

Женщина, до этого говорившая тихо, взвилась в горячем порыве:

– Вы, мужчины, всегда такие! Вы думаете только про войну! А я каждую ночь думаю о своей дочери, она ждет меня там, в лагере. Она ждет, когда я спасу ее. И я не брошу своего ребенка! Не отдам ее этим зверям! Ее могут вывезти в Германию, сделать рабыней, мучить, пытать! И я должна помочь, а не бежать, спасая только свою шкуру! Куда вы пойдете? Через всю страну?! Там миллионы фашистов с оружием, заставы, посты! Почему Красная армия не погнала Гитлера до сих пор, а? Польша несколько месяцев оккупирована Германией! Где наши танки, самолеты, где Красная армия? Почему нас никто не ищет?! Почему Советский Союз не освободит Польшу от вермахта?! Что вы молчите?!

Она выкрикнула то, что скопилось у нее внутри, и вдруг замолчала, сжалась дрожащим комочком на полу землянки. Через несколько секунд пришла в себя, усилием воли загнала в глубину бушующий внутри пожар. Голос Елизаветы снова стал твердым, слова ее звучали, как приказ:

– Уйдете вы дальше или останетесь здесь в лесу, решайте сами. Я не Сорока, агитировать не умею. Только, чтобы идти через Польшу, нужна еда, лекарства и теплая одежда. Мы завтра доедим все, что вы принесли. Больше продуктов нет. У нас одно теплое пальто на шесть человек. Ваша знакомая – единственный шанс. Мой муж против, Сорока его запугал, что это может быть провокация. Но я рискну, я пойду на болото и поговорю с ней! Уж лучше пускай меня схватят, чем гнить медленно от холода и голода. Вдруг получится! Сорока слишком подозрительный, осторожный, сдохнем мы из-за его трусости. Надо идти к тайнику прямо сейчас, проверить, а потом ждать вашу знакомую. Дальше… сами решите, что для вас важнее. Пускай она поможет, а вы, если хотите, можете уходить. Поделим одежду, продукты. Я вас держать и уговаривать не буду. Я останусь здесь в любых обстоятельствах. Ну же, идете?

Канунников прошептал:

– Хорошо, конечно.

Она огорошила его неожиданным открытием – а что, если никто их не ищет, что, если некуда бежать, а Советский Союз так же, как и Польша, сейчас во власти гитлеровской армии? Ведь и правда, Страна Советов огромная и могучая, значит, Красная армия должна была отразить нападение фашистов в считаные дни, освободить оккупированную Европу и вызволить из плена советских граждан. В плену у фашистов он был, там остались тысячи людей, они там уже несколько месяцев. Все это время Саша даже не сомневался, что вот-вот советские воины остановят этот кошмар. А тут вдруг надежда потухла от нескольких горьких слов…

Печальные мысли, будто путами, связали лейтенанта. Пока Лиза энергично шагала вперед по тайной тропинке к болоту, Саша еле плелся за ней, не чувствуя уверенности в теле. Вера в возвращение на родину из немецкого плена, которая поддерживала его все это время изнутри, неожиданно начала таять и вытекать по каплям, превращаясь в бессильную пустоту.

Неожиданно женщина замерла, так что он налетел сзади и с размаху наступил ей на ногу. Но она не издала ни звука, лишь приложила палец к губам и указала куда-то в темноту, откуда доносились тихий шорох и негромкие голоса.

В тишине леса можно было различить, что говорят двое – высокий женский тембр и глуховатый мужской. Женский явно был ему знаком. Канунников решительно кивнул своей спутнице на густые кусты – прячься, я пойду один. Он понимал, что рискует, страшно рискует, ведь Агнешка пришла не одна, а с сопровождением. И с каким – с неизвестным мужчиной, и это Александра насторожило.

Возбужденный опасностью мозг уже выдвинул версию, что о несчастной женщине и ее ночном госте соседи или свекровь все-таки доложили в гестапо. Поэтому теперь она, не выдержав пыток, привела эсэсовцев к тайнику, проявила слабость, предав спасенного ею же человека. Внутри него металась буря: «Просто уйти сейчас незамеченными, и все, спастись. Затаиться в укрытии. Только как же это невыносимо – прятаться, скрываться, как перепуганный слабый зверек от хищника. Нет, я не могу! Анюта меня спасла от верной смерти. Сейчас я должен вернуть долг, освободить ее! Гестаповцы замучают до смерти несчастную женщину!»

Канунников крался от дерева к дереву, на ходу соображая, как действовать. Он подобрал тяжелый сук и решил использовать его как дубинку – врезать со всей силы тому фрицу, что разговаривает с Анной, толкнуть ее на неприметную тропинку, где прячется сейчас Лиза. «Елизавета умная, она поймет, сообразит сразу. Пока я прикрою, женщины смогут убежать. Задержу немцев любой ценой, чтобы они спаслись! Больше нет сил прятаться, надо действовать».

Тяжелая палка оттягивала руку, больно впивалась сучками в кровавые волдыри на ладони, но он не обращал внимания на боль. Взгляд был прикован к двум фигурам у тонкого дерева, которое причудливо изогнулось над краем болота, вытянув ветку и крону так, что казалось, будто это женщина с распущенными волосами наклонилась и горюет над вязкой топью. У самого ствола замерла без движения бесформенная куча, лишь по коротким словам можно было понять, что под большим одеялом скрывается человек. Его спутница суетилась рядом, то и дело поправляя сползающий край одеяла, приговаривая тихо:

– Посидим сейчас, ничего страшного. Осталось до утра всего ничего. Несколько часов мы выдержим. Немного потерпим, и он придет, я уверена, придет. Он ведь обещал. Саша поможет вам, он хороший человек. Поможет обязательно. Вы что-нибудь придумаете. У вас опыт, а у него молодость и сила. Саша смог сбежать из лагеря, уйти от смерти, значит, и нам поможет.

Несмотря на бодрый тон, в голосе сквозило напряжение. Агнешка постоянно оглядывалась, вздрагивая от каждого шума, то и дело снова принимаясь возиться с кучей одежды.

Саша прождал почти четверть часа без движения, ожидая, когда из засады покажутся немецкие солдаты, ну, или хотя бы выдадут себя шумом. Но до него доносились лишь звенящий от внутреннего напряжения голос Агнешки да глухие ответы человека под одеялом. Убедившись, что у тайника безопасно и его не ждет засада, Канунников тихо позвал:

– Аня, это я, Саша. Я здесь.

Агнешка охнула и кинулась на голос, наткнулась на высокую фигуру, вцепилась в лейтенанта дрожащими пальцами:

– Наконец-то! Я боялась, что вы не придете! Нам нужна ваша помощь! Я знаю, что это опасно, но это невыносимо. Они избили Якоба Аароновича, увели его жену на допрос. Его надо спрятать, срочно! Или немцы отправят его в лагерь для евреев и там сожгут в печи. Я тоже не могу больше находиться в поселке. Я принесла листовку. Это невозможно! Там написан кошмар! Я не могу больше так жить, я уйду с вами! Я готова!

Саша приобнял дрожащие плечи, чтобы успокоить женщину, прошептал почти в ухо:

– Осторожно, пожалуйста. Я знаю, что вы очень напуганы, но прошу – говорите тише. Страх – плохой помощник, Анюта.

Она всхлипнула раз, другой и кое-как сдержала слезы. Она потянула Канунникова к дереву, к шевелящейся горе из одежды, и начала торопливо объяснять:

– Это мой помощник, провизор, Якоб Ааронович. Они с женой всю жизнь проработали в нашей аптеке, они мне как дедушка с бабушкой. Сегодня головорезы из гестапо ворвались в аптеку и арестовали Руфь Давидовну, Якоб пытался ее защитить, его ударили прикладом. Я едва успела затолкать его в подсобку, спрятала в шкафу для инструментов. Они, наверное, торопились – ушли сразу же. Слышала, что провизор им еще нужен – лечить этих… фашистов! – Агнешка частила, с трудом сдерживая слезы. – Руфь Давидовну гестаповцы забрали, увезли вместе с остальными евреями. Соседи говорят, что евреев сжигают в концентрационном лагере в печи или убивают газом в камере. Понятно, что Якоб Ааронович ненадолго останется на свободе – его тоже заберут. Поэтому мы приехали на вечернем поезде сюда. Умоляю, помогите, заберите Якоба с собой! Хоть какая-то надежда на спасение, в лагере ему точно не выжить, ему уже больше семидесяти лет.

Ворох тряпья зашевелился, и оттуда прозвучал глухой комментарий:

– Таки семьдесят четыре, Аннушка. Точность всегда полезна.

Пани Агнешка бросилась к старику.

– Тише, дядя Якоб, берегите силы, вам лучше не разговаривать, пока не заживут швы на губе. – Она повернулась к Канунникову. – Ну так что, вы сможете позаботиться о нем? Я принесла всю еду, что смогла дотащить сюда. Теплую одежду. Я сама готова идти с вами, переоделась, чтобы не привлекать внимание.

Только сейчас Александр заметил, что невысокая и округлая Анна одета в длинную мужскую одежду, которая нелепо сидела на ее женственной широкобедрой фигуре. Кудрявые волосы женщина убрала под большой картуз, но тот уже съехал на затылок, и светлые локоны торчали пушистым облаком вокруг миловидного личика. Он совсем растерялся от ее просьбы, не зная, как сказать, что пришел не один и в лесу вместе с ним скрывается еще несколько человек.

– Нет, вы должны остаться в городе. Немцы не тронут вас, а нам нужен связной, – вдруг раздался ровный голос за спиной Анны.

От неожиданности все разом вздрогнули, Саша обернулся – ну, конечно, Елизавета шла за ним следом, а не ждала в кустах. Тут же Анна, которая не догадывалась, кто это, бросилась к старику, подхватила с земли булыжник и замерла, приготовившись к схватке.

Нисколько не смущаясь общего удивления, спутница Саши продолжила:

– Не пугайтесь, я Елизавета. Я русская. Мы с семьей прячемся от немцев в лесу, мы сбежали, как и Якоб, от плена и смерти в концлагере. Вчера Саша набрел на нас. Он нам рассказал, как вы его спасли, как вы рисковали. Поэтому я тоже пришла просить вас нам помочь. У нас нет ничего: ни оружия, ни одежды, ни еды. Ни-че-го, – выразительно повторила она. – Нам нужна помощь, потому что мы будем бороться с фашистами. Жить в лесу, устраивать диверсии, вести подпольную борьбу. – Она бросила взгляд на Сашу, в ее глазах по-прежнему сквозил вопрос: уйдет он из лагеря к границе или останется. Елизавета вскинула подбородок и уверенно продолжила: – Я буду бороться с немцами, я не сбегу отсюда. Там, в лагере, моя дочь. Я буду бороться, пока не освобожу ее. Анна, ваша помощь нам очень нужна. Мы заберем старика к себе в лагерь и позаботимся о нем. А вы будете нашей связной. В одиночку нам не выжить. Еда, лекарства, одежда – в лесу ничего этого не достать. Много чего нужно. Анна, вы сможете передавать необходимые вещи нам, если останетесь дома. Так будет лучше для всех. К тому же вы в курсе обстановки.

Агнешка слушала ее, и рука с камнем медленно опускалась вниз. Она вопросительно взглянула на Канунникова, тот утвердительно кивнул:

– Это правда, несколько человек живут в лесу. Те, кто спасся от наступающих немцев, еще двое сбежали из плена. Там целый лагерь, мы хотим… воевать с немцами, уничтожать их, устраивать диверсии. Остаться здесь, на болотах, и бороться до конца, создать партизанский отряд и сражаться, как… лесная гвардия!

Саша про себя даже удивился, как легко он это произнес. Наконец мысль, которая зрела у него внутри, превратилась в твердое решение – он не хочет бежать или прятаться, он будет сопротивляться и бороться здесь, на месте, в тылу, уничтожая врага изнутри точными, выверенными ударами. Он не оставит своих товарищей по лагерю, наоборот, вместе они смогут сделать еще больше против фашистов. Зачем куда-то уходить, если он нужен и полезен здесь? Елизавета права, Анна поможет партизанскому отряду, находясь поближе к немецкому штабу.

Их мысли совпали, потому что женщина в мужском костюме вдруг порывисто схватила Елизавету за руку.

– Я все сделаю! Буду привозить вам раз в неделю продукты и все, что скажете. Я так рада, что я не одна. Хоть какая-то надежда, мне ведь казалось, что все, впереди только смерть. Если бы не Саша, если бы я не нашла его тогда на крыльце… Я… не знаю… ах, как же тяжело. – Анна больше не могла сдерживать рыдания. – Я все сделаю, все. Если бы не вы…

Лиза указала на тюки, чтобы хоть как-то отвлечь рыдающую женщину:

– Покажите, что у вас здесь. Нужна бумага, чтобы записать список необходимых вещей.

Лейтенант в это время наклонился к сидящему старику:

– Давайте я заберу вещи. Когда пойдем, вы обопретесь на Елизавету. Идти долго, и дорога по лесу тяжелая.

Тот скинул одеяло, закряхтел и, ухватившись за ствол дерева, сам поднялся на ноги.

– Эх, молодой человек, Якоб знает эти леса не хуже других. Не беспокойтесь, я всю жизнь работаю на ногах, они привыкли к дороге.

Луна осветила его узкое лицо, и Саша скрипнул зубами от ярости. Глаза, нос, скулы на остром лице – все заплыло гематомами и кровоподтеками, на лысине и губе виднелись стежки на лоскутах ран. И все-таки старик держался на ногах без чужой помощи.

Пока Анна чиркала карандашом на бумажке под диктовку Лизы, Канунников расстелил одеяло, сгрузил туда тяжелый мешок с продуктами, ворох из пальто и свитеров, сверху накрыл все это еще одним одеялом, затянул прочные узлы и получившуюся огромную котомку взвалил себе на спину. От тяжелого груза подкосились ноги, но эта тяжесть была приятной – она грела душу, дарила надежду, что их партизанский отряд сможет выжить в лесу зимой, а значит, сможет бороться с фашистами.

Елизавета без слов подхватила под руку старика, тот вдруг не без труда наклонился в галантном приветствии:

– Якоб Ааронович Баум. А вы, милое создание, можете называть меня просто «дядя Якоб».

Ему ответили мягкой улыбкой:

– Я Лиза. – Женщина повернулась к Анне, которая провожала старика полным беспокойства взглядом. – Любые консервы, все, что можно долго хранить. Крупы. И одежда, обувь – любые. Этого очень не хватает, в лесу ужасно холодно. Если достанете брезент, положите швейный набор – я смогу сделать навес. Еще топор или пилу. Нож, большой нож. Столько всего необходимо.

– У меня есть пистолет, – неожиданно выпалила аптекарша. – Маленький «браунинг», муж держал на всякий случай у кассы. Я принесу его. Остальное… я постараюсь найти и принести сюда, к дереву.

– Нет-нет, не надо все сразу. – Саша успокаивающе сжал руку Анны. – Это опасно, за вами могут следить немцы. Особенно теперь, когда ваш провизор пропал. Через три дня, не раньше, приносите то, что сможете добыть. Не надо все сразу, по чуть-чуть, как будто вы пошли в лес собирать что-то. Придумайте легенду, ведь соседи могут заподозрить и донести на вас.

Анна закивала в ответ, ее круглое личико исказила печаль. Саша ее понимал: как же трудно осторожничать, просчитывать каждый шаг. Особенно женщине, которая так остро переживает фашистский кошмар. Пускай они находятся в тяжелых условиях, без еды и одежды, в глухом лесу, а Анна живет в городе, в своей квартире, пользуясь всеми благами цивилизации, да только ее благополучие – видимое. Они вместе, они поддерживают друг друга, могут открыто говорить, бороться с фашистами, а ей придется вести двойную жизнь в одиночку. Скрывать свои мысли, чувства, чтобы они не прорвались через каменную маску на лице, придется придумывать и лгать.

Канунников по лагерю помнил, как же трудно постоянно сдерживать себя, загоняя переживания и мысли внутрь.

– Да… я могу сказать, что собираю лекарственные травы и хвою – делать зимой витаминные сборы, например, – проговорила Анна. – А Якоб Ааронович… Если спросят, скажу, что не знаю, куда он делся.

– Скажите-таки, что старик от переживаний повредился рассудком, – со значительной ехидцей проговорил Якоб. – Ушел куда-то и не вернулся – в лесу сгинул.

Саша кивнул:

– Да, наверное, так можно.

– Смотрите по обстоятельствам, – предложила Лиза.

Агнешка грустно кивнула.

Перед тем как шагнуть следом за стариком и Лизой, Канунников повернулся к поникшей женщине и прошептал:

– Мы сможем, мы уничтожим фашистов! Они ответят за все! Советский Союз победит, мирная жизнь скоро вернется. Я верю, и вы верьте. Надежда – это главное.

Агнешка вдруг сжалась в комок, сунула парню в руку скомканную бумагу:

– Я не хотела говорить, это висит на всех столбах. Это… я не верю, я не хочу верить!

Вдруг ночную тишину разорвали сирены, в небо взмыли лучи прожекторов, стоявших по периметру лагеря. Лесные жители в ужасе вздрогнули, Елизавета обернулась назад:

– Быстрее, уходим. Надо в укрытие! В концлагере тревога, может быть, снова кто-то сбежал, сейчас опять будет полный лес немецких автоматчиков.

Канунников сунул в карман бумагу и бросился по тропинке в глубину леса. Напоследок, перед тем как исчезнуть в кустах, он оглянулся. Анна стояла, прислонившись к стволу печального дерева. Ее выбившиеся пряди и сгорбленная фигура слились с деревом – они теперь вместе горевали над своей бедой, склоняясь все ниже к смертельной трясине. Ему хотелось броситься назад, утешить ее, ободрить, но вой сирен и крики со стороны лагеря подхлестывали растущую тревогу внутри – бежать, прятаться!

Они торопились по скользкой тропинке, спотыкаясь о выступающие корни и пни. Старик вдруг накренился набок, охнул и с высоты всего роста скатился по суглинку в небольшую яму. Елизавета кинулась его поднимать. Саша тоже оставил поклажу и бросился на помощь. Они вдвоем помогли Якобу подняться, и тут лес огласил тревожный крик кукушки. Три раза – опасность близко! Канунников и Елизавета переглянулись.

– Что делать? К землянке мы уже не успеем незаметно пробраться. Наверняка ребята заметили, что нас нет на месте, и подали знак. Значит, они уже в укрытии, и немцы совсем близко. – Александр завертел головой, выискивая безопасное место, где они могут переждать. От лагеря по лесу снова двигается отряд немецких солдат, снова ищут беглецов. А они так далеко от укрытия! Неожиданная облава застала врасплох. Еще и ценный груз не дает возможности быстро скрыться.

Лиза кинулась к огромному старому дереву, которое вздыбилось вверх корнями так, что под ними образовался просвет:

– Сюда можно заползти и спрятать вещи.

Саша скептически покачал головой:

– Я слишком высокий. И собаки почуют след. Вот что, вы залезайте туда, а я побегу к болоту, запутаю собак.

– Собак? – встрепенулся старик. – Сейчас, сейчас. – Он бросился к котомке и начал ее торопливо ворошить. – Он точно был здесь. Прекрасный препарат для лечения кожных заболеваний, можно делать компрессы, присыпки. Вот! – Он торжествующе поднял над головой пузырек с белым порошком. – Борная кислота! Она перебьет запах, собаки потеряют след. Александр, помогите мне, его надо рассыпать вокруг дерева и на тропинке, где мы шли!

Канунников перехватил склянку:

– Прячьтесь! Я залезу на дерево! Обработаю след и залезу. Быстрее!

Он с усилием втолкнул тюк под корни, туда же с кряхтением принялся протискиваться старик, а Елизавета юркнула ловко, как проворная мышка. Саша нащупал в темноте несколько веток и прикрыл сверху толстые корни. Он уже слышал лай и крики. Быстрее! Неловкими руками лейтенант открыл пробку, сыпанул на дорожку вокруг ствола, разметал остатки порошка на тропинке и кинулся обратно к спасительному дереву. Прыжок – и он повис на нижней ветке, еще один, следующий. Он вскарабкался наверх и прижался к стволу дерева, тревожно оглядываясь по сторонам.

Буквально в пятидесяти метрах, прямо через кусты, шла цепь солдат: каски сияли бликами от лунного света, бряцали автоматы на груди, собаки с хрипом рвали поводки, чуя запах чужаков. По команде офицера овчарок спустили с поводков. Огромные псины с грозным рыком кинулись вперед и в несколько прыжков преодолели расстояние до дерева.

Канунников сжался всем телом, приготовился к прыжку на случай, если собаки обнаружат тайник между корнями: «Спрыгнуть, а потом бежать, как можно быстрее! Увести их подальше!» Но овчарки, учуяв борную кислоту, зафырчали, закружились на тропинке и бросились в сторону болота. Следом за ними с гоготом и криком затопала немецкая солдатня.

«Анна! Хоть бы она успела уйти с болота». – У Александра все похолодело внутри от мысли об их связной.

Он надеялся, что женщина успела выйти из леса и сейчас уже на пути к дому. Если почтенную вдову аптекаря Дашевского остановит патруль, то к ней будет очень много вопросов из-за странного наряда и поздней прогулки в лесу. Один неосторожный ответ – и ее ждут застенки гестапо, где под пытками заговорит даже немой.

Александр замер на дереве и прислушался, пытаясь разобрать, что происходит у болота. Судя по крикам и затихшему лаю овчарок, фрицы никого не обнаружили, им оставалось лишь под окрики офицера попытаться осмотреть болото.

От долгого сидения занемели ноги, лейтенант осторожно перебрался пониже, хоть чуть-чуть размяться, ведь если тело потеряет чувствительность, то можно не удержаться и свалиться с дерева прямо под ноги лагерному патрулю.

Александр привалился к стволу, устроился поудобнее и принялся крутить кистями и ступнями, разгоняя кровь. Ветка внизу закачалась и опасно прогнулась, пришлось снова затаиться, пока солдаты не прошли обратно по тропинке. К счастью, на небе сгустились тучи, луна почти исчезла, стало хорошо видно, как лучи фонарей в руках охранников удаляются все дальше, обшаривая на ходу лесные заросли.

Когда опасность миновала, Саша прокуковал тихо один раз – свободно. Приметился и прыгнул вниз. Из-за окоченевшего тела вместо прыжка вышло шумное падение, от грохота вскрикнула Елизавета, которая выталкивала из-под корней их запасы.

– Простите. – Александр кинулся к старику, который беспомощно шевелился в тесном убежище, подал ему руку и помог выбраться наружу.

Якоб не сдержал стон, когда протискивался между корнями:

– Ох, проклятое тело, кормишь его всю жизнь, лечишь, а потом оно отказывается тебе служить.

Старику удалось встать на ноги лишь при поддержке Саши. Тот даже через одежду почувствовал, как слабое старческое тело ходит ходуном то ли от испуга и ночного холода, то ли от слабости после побоев. Лиза, как обычно, без слов поняла, что происходит, и предложила:

– Давайте спрячем груз обратно под корни. Он слишком тяжелый. Наденем на себя только необходимые вещи. Надо помочь Якобу дойти. Потом с остальными вернемся и заберем продукты.

Саша молча кивнул, развязал углы одеяла и принялся вытаскивать вещи: ватную куртку, шарф, перчатки, пуховую шаль, шерстяные, тщательно выглаженные брюки и вытертый полушубок. Сейчас им все это пригодится, даже побитая годами доха из овчины стала ценностью в суровых лесных условиях. Его спутница натянула на себя полушубок, в платок скинула легкие вещи и принялась пристраивать узелок у себя на плечах.

– Вроде не тяжело. Наверное, сможем дотащить все. Попробуйте, поднимите продукты. Одеяло накинете на себя.

Они возились, разбираясь с поклажей, пока старик приходил в себя от тяжелых усилий, сидя прямо на земле.

– Лиза! Вы что тут устроили, мы уже кинулись вас искать! – От громкого шепота Канунников подпрыгнул на месте, а старик Баум втянул голову в плечи, будто испуганная черепаха.

Одна только женщина на появление из зарослей мужчин, вооруженных, как средневековые разбойники, самодельными дубинками, отреагировала спокойно:

– Не надо кричать, зато теперь у нас есть еда и одежда. И будет еще!

Сорока сразу же ткнул палкой в затихшего старика:

– И еще один найденыш? С ним тоже придется объясняться на пальцах, как с Франтишеком?

Услышав свое имя, поляк-богатырь закивал и что-то торопливо зашепелявил на своем, тыкая пальцем в теплую куртку. Старый Баум в ответ заговорил с ним по-польски, что-то поясняя, и Франтишек обрадованно кинулся к нему, в ответ зачастив все быстрее и быстрее.

Сорока недовольно скривился:

– Отлично, теперь они сговорятся между собой. А мы и слова не поймем. И вы ради этого устроили незаконный побег из лагеря?

Елизавета раздраженно фыркнула. Баум с трудом приподнялся, но у него получилось устоять на ногах.

– Приветствую. Якоб Ааронович Баум. Приношу извинения, что повел себя невежливо, но мой новый знакомый Франтишек очень переживает, может ли он взять себе ватную куртку, и попросил перевести вам его просьбу. Говорить со мной вы можете на немецком, русском, польском или идише. Как вам будет удобно. Якоб владеет всеми языками очень сносно. Мой покойный папенька говаривал, когда его отпрыск хныкал над учебниками: «Яша, у еврея могут отнять гешефт, отправить на цугундер, но твой копф всегда будет с тобой. Учи языки, мой мальчик, со времен вавилонской башни толмач всегда мог заработать на цимес для себя и своей семьи». Так и вышло, папаша был прав: язык помог мне устроиться в этой жизни. Якобу таки сосватали дочь портного, Руфь, самую красивую невесту в еврейском квартале. Ох, – спохватился Баум. – Язык мой живет своей жизнью, простите, старый болтун взялся за свое. Таки что сказать Франтишеку за куртку?

Петр Васильевич сдержал усмешку, до того был забавен старый еврей, несмотря на весь ужас, окружавший их:

– Пускай надевает. Остальное в лагере поделим. Разбираем вещи, по дороге расскажете, где вы это все взяли. Вы чуть не попали под облаву, немцы опять прочесывали лес.

Они разделили груз и двинулись к своему убежищу. По пути Елизавета рассказывала об их походе на болото, о встрече с Анной и появлении Баума в отряде. Канунников не вмешивался в разговор, они с ослабевшим стариком шли последними. Перед глазами качался мешок с продуктами, который нес Франтишек. Могучий поляк теперь не мерз в теплой куртке, сверху он накинул ватное покрывало, а мешок нес с легкостью, будто игрушечный. Якоб Ааронович брел с трудом, то и дело теряя равновесие. Александр крепко держал под руку высохшее легкое тело, почти таща спутника на себе. Тот вдруг чуть слышно попросил:

– Не бросайте старика, прошу вас. – Он неожиданно рассмеялся дробным дребезжащим смехом, и это веселье его было с привкусом горечи. – Вот ведь, алтэр Якоб! Жена в гестапо, еле дышу, при этом так жить хочется. Иду и думаю, хоть бы до зимы дотянуть, снежок увидеть. Верю, надеюсь, что все образуется. Руфь вернется, Гитлера прогонят. Заживем, как прежде, обычной жизнью. Как прежде… Йоцмах, клоц, повис на шее у гоев.

Старик забормотал что-то на непонятной смеси языков, очевидно, от усталости теряя ясный разум. Александр перехватил его за пояс, почти взвалил на себя:

– Не говорите так. Вы нам нужны. Знаете местность, понимаете языки. Разбираетесь в лекарствах. Мы как дети здесь, не знаем, как действовать, куда идти. Нам пригодится ваш опыт.

Только старый Баум эти слова не слышал, он продолжал печально вздыхать и что-то бормотать себе под нос. В ночном мраке никто не видел, что по изрытому морщинами лицу провизора катятся крупные слезы. Якоб Ааронович оплакивал свою жену, которая сейчас умирала на холодном полу крошечной камеры в гестапо, свою мирную жизнь, горевал над всем миром, чье размеренное существование сломало желание тирана заполучить власть над всеми народами и государствами. Он вполголоса слал на идише проклятия Гитлеру, собирая все ругательства, что узнал за свою долгую жизнь.

Добравшись до лагеря, путники устало повалились прямо на землю, все-таки голод и тяжелые условия изрядно истощили крепкие организмы. Зоя выскочила из землянки им навстречу:

– Наконец-то! Страху я тут одна натерпелась! Чуть с ума не сошла.

Она, как и Франтишек, кинулась к теплым вещам, потому что всем телом дрожала от холода, оставаясь в тонком платьице и накинутом на плечи пальто покойного Дашевского.

– Ох, одеяло, какое толстое! Хлеб!

Елизавета мягко отстранила ее в сторону:

– Поделим все на части, припасы надо растянуть.

Петр Васильевич остановил жену:

– Вскипятим воду, думаю, хлеб можем разделить и съесть с чаем. С такой экономией скоро ноги протянем.

Женщина в ответ лишь молча повела плечом – поступай как знаешь. С того момента, как они оказались без вещей и припасов в лесу, Елизавета только и делала, что сдерживала свое недовольство тем, что мужчины ничего не могут поделать в страшной беде. Петр не в силах вызволить ее дочь из лагеря смерти, не умеет добывать достаточно еды и никак не придумает, где взять теплые вещи. Она же от постоянного страха перед близкой смертью считала каждую крошку, не могла уснуть, вместо сна перебирая один вариант за другим, где раздобыть припасы, как спасти сына от наступающего осеннего холода и как ей разузнать хотя бы место расположения барака с детьми на территории концлагеря.

Пока мужики разбирали поклажу, разжигали охотничий, почти бездымный, костерок, Елизавета занялась привычной для себя работой медсестры, наполнявшей каждый день ее жизни до того, как немецкая армия вступила на территорию Польши. Она осмотрела измученного старика, помогла ему напиться воды, обработала раны перекисью из запаса лекарств, что собрала аптекарша. Потом уложила нового пациента отдыхать в землянке, накрыв одеялом.

Дежурить возле Баума вызвалась Зоя, которая никак не могла согреться. Елизавета отработанным жестом приложила руку ко лбу девушки – лихорадка и, скорее всего, температура.

– Ноги тоже суй под одеяло. Свитер надела? Еще один натягивай сверху. Сейчас принесу тебе горячий чай, пей. Ничего, ты молодая, утром станет лучше.

Девушка покорно опустилась на настил из еловых лап и притулилась в ногах у старика. Женщина высунулась из лаза и позвала Сашу:

– Налейте во фляжку чай и принесите сюда. Зоя простыла немного, да и Якоба тоже лихорадит. Им нужно отдохнуть, восстановить силы. Я подежурю с ними до утра.

Канунников охотно кивнул, устремился к котелку выполнять просьбу. Кипяток с заваркой пошел по кругу, каждый член отряда аккуратно делал глоточек и передавал следующему. Саша, чуть утолив голод, понес хлеб и чай в землянку. Там женщины уже дремали под монотонный напев старика на чужом языке. «Это колыбельная на его родном идише», – догадался лейтенант.

Лиза сделала пару глотков, а от хлеба отмахнулась – нет аппетита от усталости. Баум тоже скромно приложился к фляжке. Одна проснувшаяся Зоя обрадовалась такой щедрости: девушка до капли выпила остатки чая вприкуску со своей порцией буханки. С пустой посудой Саша осторожно выбрался наружу из душного пространства, чтобы не беспокоить пациентов «лазарета».

Когда Канунников вернулся к затухшему костерку, Сорока откашлялся и неожиданно очень официально произнес:

– Ну что ж, товарищи, начнем собрание, раз все в сборе. Женщины пускай отдыхают, иностранные граждане, понятное дело, не могут принимать участие в обсуждении. – Сорока покосился на дремлющего у костерка в новой куртке Франтишека. – Поэтому мы втроем решим острый вопрос. На повестке дня следующее: как нам добыть оружие? С ним будет легче двигаться к линии фронта.

Саша смотрел на гаснущие точки угольков под мхом, ждал, что же скажут старшие товарищи. Сам он решительно не понимал, как они могут достать оружие, все-таки немцы не ходят в лес поодиночке. Ограбить склад или оружейный ящик не получится, рядом всегда полно охраны. Да и не знает он расположения других помещений в лагере, кроме собственного блока С.

Петр Васильевич подергал себя за отросшую щетину:

– Оружие – это хорошо, но слишком шумно выйдет. Сейчас больше пригодятся ножи или топоры, чтобы действовать втихую. Каждый звук, любая провокация привлечет немцев. Против нескольких десятков автоматчиков мы бессильны даже с оружием. Тут хитрость нужна, а не сила.

Сорока засуетился:

– Нож? Товарищ капитан, лично я холодным оружием не владею. Пистолет все-таки привычнее. В тир я, бывало, захаживал, хоть служба этого строго не предусматривала. Это все варварство какое-то – ножи, дубинки.

Василич горько усмехнулся и обвел рукой лес вокруг.

– Так мы с вами как дикие звери сейчас живем. Прячемся днем, ночью не спим, питаемся подножным кормом. Пистолет добыть у фашистов – страшный риск. Причем толку от него не много. Десяток выстрелов – и все, оружие станет обычной железкой. Патроны где брать будешь, Олег? Снова к немцам в оружейку лезть? А? Что молчишь?

Особист крутился на поваленном бревнышке, как рыба на горячей сковороде, не зная, что ответить. Их голоса пробивались словно сквозь толщу воды, от сытости и тепла у Канунникова опять закрылись глаза, а по телу разлилась сладкая дремота. Ему бы сейчас отоспаться за все эти месяцы, проведенные без сна на ледяном полу барака.

Вдруг горячее обсуждение остановил глухой голос Баума:

– Разрешите старому махэру решить ваш спор. Если грабить, то местных.

Сидящие у костра с удивлением уставились на старика. Тот выбрался из землянки, так и не уснув из-за тянущей боли после побоев. Он хитро прищурился.

– Гитлеровцы начнут поиски, если вы отнимете оружие у солдат. Местные жаловаться на пропажу ружьишка или топора не побегут. Да и отдадут без лишних слов, крестьянам воевать неохота, им урожай важнее. Вот давайте узнаем у Франтишека, он хоть и не местный, но самый обычный деревенский житель. – Он растолкал дремлющего поляка и задал ему вопрос на польском, переводя ответы сидящим у костра. – Он крестьянин из-под Вроцлава, ненавидит фрицев и подрался с офицером, не хотел отдавать им свой плуг. Технику умеет чинить. Я спросил, отдал бы он свой инвентарь советским бойцам? Он ответил, что отдаст все свое хозяйство тому, кто освободит Польшу от германских солдат. – Баум торжествующе перевел взгляд на остальных. – Вот видите, даже отнимать не придется. Они сами все отдадут!

Но Сорока все никак не унимался:

– А если кто-то побежит в гестапо? Или устроит провокацию? Никому нельзя доверять! Нет, надо подкараулить патруль и отнять у него оружие!

Провизор молча покачал головой, дивясь его кровожадности. Наконец все разом уставились на капитана Романчука, ожидая решения негласного командира. Тот снова почесал отросшую бороду:

– Хорошо, если планируем нападение на патруль, то как мы это осуществим? Оружие, рекогносцировка местности, план действий… Все необходимо обмозговать и – тщательно.

Сорока оглянулся на Александра:

– Ну же, не молчите. Ваши предложения? Вы ведь офицер, товарищ Канунников. Какие войска?

– Связь, – неохотно буркнул Канунников. Его так же, как и Елизавету, начинало раздражать пустословие особиста.

– Плохо. – Тот поджал пухлые губы. – Лучше бы пехота или разведка. Какая тут связь, в Москву ни позвонить, ни телеграмму отбить.

Саше ужасно хотелось сказать что-нибудь едкое в ответ на то, что особые войска Сороки тем более сейчас бы не пригодились – некуда писать доносы. Но он сдержался, понимая бессмысленность возможной ссоры. Их всего восемь человек в огромном болотистом лесном массиве, а вокруг армия врага. Ссориться, доказывать, какой род войск важнее, – наиглупейшее занятие в этих условиях.

Романчук, похоже, принял решение. Он резко разрубил воздух ладонью:

– Идем на разведку с Александром. Нас теперь больше, остальные смогут остаться на охране лагеря. Сходим и поймем, насколько это реально. К станции надо идти. Но не к поселковой, на которой выходят пассажиры. Там патрули дежурят. Мы пойдем к техническому перегону. Туда отгоняют теплушки с новыми заключенными. Дальше тупик, дороги нет. Там нет ограждения, как в лагере. Хотя бы территорию путей осмотрим, проверим, сколько солдат охраняет участок. Якоб, объясните нам дорогу к перегону, как через лес пробраться.

Баум охотно закивал, вытащил из-за пазухи аккуратный блокнот и химический карандаш:

– Это сортировочная станция, техническая. Там всегда сцепку и перетасовку вагонов делали. Зять моего соседа проработал всю жизнь на станции, гонял паровозы. Помню его совсем пишэром, хороший парнишка.

– Может быть, с ним можно связаться? Он мог бы нас провезти в тепловозе дальше по железке? Вывезти с территории незаметно в сторону советской границы, – воодушевился Сорока.

На его предложение еврей лишь махнул пергаментной птичьей ладошкой.

– Ой вэй, гитлеровцы ненавидят юде. Адольф взялся перебить всех жидов в мире. Все наши там. – Он махнул рукой в сторону лагеря. – Их собрали и увезли в первую же неделю, как только немцы затопали по улицам города. Кто остался, носит вот это. – Он отогнул полу теплого пальто и показал нашивку в виде желтой звезды на нагрудном кармане стеганой жилетки с левой стороны. – Лата. Меня и Руфь избили за то, что она не была нашита на спине, как положено. Руфь забрали, меня оставили…

После его слов Канунников вздрогнул. Сколько же силы у этого тщедушного человечка, что вот так спокойно он может говорить о страданиях своего народа. За стенами лагеря смерти умирают его друзья, родственники, близкие.

Тем временем Василич уже раздавал указания:

– Сорока, твоя позиция у лагеря. Сук потяжелее в руки и до рассвета на наблюдении. Франтишек, поляк, переведите ему, Баум, он лезет на дерево и наблюдает за территорией по периметру.

Якоб Ааронович принялся объяснять поляку его задание, тот согласно кивал головой, тыкал пальцами и что-то говорил в ответ. Старик повернулся к огню:

– Объяснил. Если он что-то заметит, то ухнет, как филин, три раза. Я тоже пободрствую у костра. Глаза у старого Якоба уже не те, а вот слух таки как у лесного хайэ. Вам сейчас надо держаться к востоку, идти вдоль путей, где растут сосновые подросты. Их посадили, когда клали железку, вместо вырубленного леса. Наши киндэрлах любили играть там в прятки летом. Все время идете дурх унд дурх, насквозь. Пять километров, увидите вагоны – вы на месте. Перед станцией стрелка для перевода составов, дальше – отстойник и ремонтный цех. Техник-станция.

Василич внимательно следил за движениями старика, когда тот показывал направление пути. Кивнул в ответ, что-то напутственное сказал на ухо Сороке и вместе с лейтенантом Канунниковым двинулся в путь. В руках у обоих по увесистому суку, для тепла Саша обмотался толстой шалью, смущаясь про себя от своего нелепого вида. Но тело било крупным ознобом из-за ночной сырости, а верхнюю одежду уже разобрали, поэтому ему пришлось довольствоваться тем, что осталось.

Они пробирались почти в полной темноте, на ощупь, то и дело получая хлесткие удары ветками по лицу. Пускай уж лучше так, зато они незаметны для фрицев. В такую черную ночь часовые дремлют на своих вышках и постах, они не заметят в густой темноте две скользящие тени.

Петр Васильевич прошептал:

– Я уже вижу стрелку, давай вперед, я на ту сторону. Глубоко не суйся, приметь, где охрана, сколько народу, и назад.

Александр кивнул в ответ, припал всем телом к траве и пополз длинной ящерицей на свет фонарей, белой гирляндой обрамлявших периметр от сооружения с рычагами до серого здания с оконцами-бойницами.

Василич бесшумно скользнул по шпалам и растворился на другой стороне. Ползти пришлось недолго, уже через пару десятков метров чернота помутнела и растаяла под лучами ярких светильников. Канунников поднял голову, изучая пространство.

По обе стороны насыпи стояли деревянные вышки – близнецы лагерных постов. На маленьких площадках виднелись черные фигуры часовых. Весь периметр тупика занимали вагоны и тепловозы, расположившиеся на паутине рельсов. Рядом с небольшим домиком для работников железной дороги чернели ворота ремонтного ангара, куда загоняли вагоны и тепловозы для осмотра.

Неожиданно ночную тишину разорвал грохот открывающихся ворот. Железная дверь ремонтного цеха распахнулась, и показался заспанный солдат с автоматом наперевес, за ним второй. Потягиваясь и зевая, немцы направились к вышкам, а часовые засуетились, торопливо покидая надоевшую вахту.

Александр опустил голову и вжался всем телом в толстый слой сырых листьев. Стук сапог по деревянным лесенкам, скрип тонких дощечек под грузными телами откормленных фрицев, грохот двери. Дальше опять тишина – смена караула прошла.

Он только начал разворачиваться обратно, как вдруг загромыхало железо дверей: теперь уже десять солдат лениво выстроились по команде офицера и побрели по дороге в сторону лагеря. Один из солдат с усилием оттащил в сторону кривое сооружение из огромных стволов деревьев, обмотанных колючей проволокой, которое служило заграждением прохода к лагерю.

При виде этих бревен, гладких от прикосновения сотен ладоней, Канунникова прошиб холодный пот. Перед глазами встали картины из его пересылки в лагерь. Вот толпу оборванных пленных, будто животных в загоне, ударами дубинок и криками выгоняют из теплушек, где ехали больше двух суток сотни человек. От тесноты, от полученных ранений и обезвоживания многие умерли по дороге, так и оставшись стоять, зажатые между живыми в страшной давке. Только сейчас разлагающиеся тела сбросили кучей прямо у вагона, но никому до них не было дела. Люди с жадностью облепили ведро с водой, пытаясь сделать хотя бы один глоток. Раздетые, босые, без оружия, с кровоточащими ранами, они ехали в жуткой давке, мучаясь от жажды и голода. Сейчас мозг у всех кричит, пульсирует одним желанием – пить! Десятки рук тянутся к прохладному сосуду, многие кричат, как дети, просят воды, завидев ведро.

Неожиданно черный блестящий сапог бьет по металлическому боку, ведро со звоном падает, и вся вода растекается лужей по земле. Кто-то, обезумев от горячки, хватает мокрую землю, пихает себе в рот, чтобы хоть на секунду унять пылающую сухость. А немецкий офицер заливается хохотом при виде несчастных, что ползают по земле, завывая от страданий над мокрым пятном.

Канунников вспомнил, как бросился вперед, но от слабости в теле промахнулся, и его кулак не дотянулся до широкой спины фашиста. Его подхватили десятки рук, оттянули назад, в толпу. Незнакомые люди прикрыли его собой от взбешенных охранников, которые ринулись с палками на пленных, выискивая того, кто посмел напасть на германского офицера. Сомкнулся плотный ряд, выпрямились спины, исчезло безумие в глазах. Перед лицом врага, защищая своего соотечественника, они забыли о жажде, о страхе и боли, мгновенно превратившись из животных в людей. Спины с темными пятнами пота, с кровавыми прорехами в гимнастерках прикрыли его тогда от верной смерти. Озлобленная охрана забила бы насмерть за попытку нападения на эсэсовца, но толпа живым щитом остановила их.

Потом была кривая загородка из затертых до блеска бревен и долгая пыльная дорога в окружении автоматчиков. Тогда ему показалось, что они брели до лагеря несколько часов, потом стояли на плацу в ожидании распределения по блокам. Хотя сейчас было понятно по торчащим крышам бараков, что от станции до лагеря ходу около пяти километров.

Какой-то мужчина в очках, поддерживающий под руку старика, шептал еле слышно тем, кто рядом: «Терпите, товарищи. Мы должны выстоять, выжить. Нам помогут, придет помощь. Не теряйте надежду. Не поддавайтесь отчаянию. Нас спасут. Это закончится. Нам помогут. Нас освободят».

От жары, сухости, раздирающей внутренности, от боли во всем теле, от тупого бессмысленного ожидания, от криков немецких солдат хотелось завыть, закричать и броситься под пули автоматов. Пускай стреляют или забьют насмерть, лишь бы не терпеть больше это бесконечное мучение. Тогда этот горячий, полный веры в спасение шепот остановил лейтенанта Канунникова. Словно холодным душем, смыл гнетущее желание умереть и оборвать бесконечные издевательства. Тогда он понял: не поддаваться безумию, быть сильным – значит быть терпеливым сейчас, здесь, на территории смерти. Любая попытка сопротивляться приведет к гибели, и что еще хуже – заодно с ним немцы убьют и других заключенных, которые попадут под горячую руку. Терпеть, думать, планировать и только потом бежать, чтобы бороться с фашистами.

Уханье филина привело Канунникова в чувство – условный сигнал: надо возвращаться обратно. Он вдруг понял, что лежит во влажной листве, а все его мышцы скрутились в стальные канаты от жутких воспоминаний.

«Они в лагере ждут помощи! Верят!» – шептал он про себя, пока полз вдоль блестящих рельсов обратно, к лесным зарослям. Вот наконец проход через невысокие сосенки, которые ему по плечо. Здесь его уже ждал Василич:

– Рассмотрел? Мне насыпь перекрыла весь обзор, только слышал, как немцы суетились.

Саша привалился к тонкому стволу, из-за истощения вылазка довела его до полного изнеможения. Тело содрогалось мелкой дрожью, одежда намокла от пота. Он отдышался и рассказал про смену караула, как ночной наряд выдвинулся в сторону лагеря.

Напарник по вылазке принялся размышлять:

– На охрану станции они приходят отрядами по десять человек, двое в карауле, остальные на замену дрыхнут в ангаре. Потом – в казарму отдыхать. – Петр почесал в затылке, подергал щетину. – С десятью не справимся. Они поднимут такой шум, что из лагеря еще сотня прибежит на подмогу. Вот кабы этих двоих с вышки снять… Парочки автоматов нам для начала хватит. Только как к ним подобраться незаметно, фонари эти чертовы светят так, что глазам больно.

– А что там, с другой стороны насыпи? – Канунников наконец пришел в себя.

Василич пожал плечами:

– Стрелка, чтобы пути переводить. Вторая вышка с охранником. Цистерны да вагоны. Там отстойник, про который старик говорил. Ладно. – Он вздохнул тяжело. – Ничего на ум не идет. Надо обратно возвращаться, светает уже.

Они побрели в лагерь, пригибаясь за низкими молодыми деревцами. Уже в гуще леса Канунников выпрямился во весь рост. Как же ему надоело скрываться и молчать! Если добыть оружие, то их летучий отряд мог бы вредить фрицам внезапными ударами с тыла. Например, можно устроить пожар на станции, чтобы фашисты не могли пополнять концлагерь новыми заключенными. Он хлопнул себя по лбу – точно, вот что им поможет выманить охрану и отвлечь! Лейтенант остановился и горячо заговорил:

– Петр Васильевич, огонь! Нужно поджечь пустые цистерны, ведь там горючее внутри еще осталось. Убьем сразу двух зайцев – диверсию осуществим, а в суматохе сможем захватить парочку пленных фрицев и отнять оружие. Если все хорошо продумать, никто не поймет, что это партизаны. Решат, что само грохнуло!

Капитан задумался, не замедляя шаг, а потом довольно хмыкнул:

– Башковитый ты, Александр. Хорошо придумал. Эх, а я не догадался проверить, пустые ли они.

– Ничего, – заторопился приободренный Сашка. – Можем просто пожар устроить. Керосину или спирту побольше, выманим немцев – и в рыло им.

И тут же осекся от простой мысли: а где им взять столько горючего? В лесу его нет, Агнешка на связь выйдет не скоро. В магазин, как он обычно это делал в родном городке, на велосипеде с бидоном не съездишь. Но Петр Васильевич его смущения не замечал, вышагивал и думал про себя.

У потухшего костра их все еще ждал Баум, откуда-то из кустов выскочил подозрительно сонный Сорока. Василич сразу с энтузиазмом принялся излагать план:

– На станции с десяток фрицев, есть автоматы. Дежурят по два на вышке, меняются регулярно. – Он сверился с часами. – В шесть утра остальных уводит офицер в казарму, потом, скорее всего, обратная ходка с новым десятком на замену. Считайте, полчаса туда, развод, полчаса обратно. Полтора часа на станции только два постовых на вышках. Устроим пожар, подожжем цистерны и сманим их вниз. Я уже придумал, как. Мы в финскую так делали: бутылки с горючкой – «коктейли Молотова». Бензин туда, деревяшку и веревочку пропитанную. Подпалил, кинул, и готово! По двое на них накинемся – я, Сорока и поляк с Сашей! Чтобы не успели выстрелить.

Сорока его поддержал:

– А трупы в огонь, чтобы следы замести. Пускай думают, что случайно погорели.

– Огонь – дар Прометея, может не только давать, но и отнимать, – философски прохрипел Баум, сидящий рядом с кучкой пепла. – Я так понимаю, панове, что вам понадобится керосин.

Сашка шагнул к старику и с надеждой спросил:

– Где его взять, вы знаете? Может, есть склад с горючим?

Старик задумался, припоминая:

– Мы снимали дачу в поселке, когда Руфи после чахотки врачи рекомендовали свежий воздух. Прожили тогда здесь чудесный год, с тех пор каждое лето селились в домике у старой Изольды. Я ездил вечерним поездом из города до станции в поселке, по дороге от нее всегда покупал керосин для примуса. Такая лавочка из белого камня с красной черепицей. Лавочник, Анджей, наш близкий родственник. Он не еврей, но женат на моей внучатой племяннице. В своей лавочке так ловко все придумал. Бочки у него хранятся внутри сарая, а на улицу торчит краник. Оттуда специальным насосом он набирает в бидон керосину. Если бы не запах, то и не подумаешь, что это керосиновая лавка, до того чисто. Все вокруг присыпано песком, никаких луж.

Офицеры переглянулись. Сорока неуверенно протянул:

– Как же мы добудем горючее? Ни бидона, ни насоса у нас нет.

Якоб Баум тяжело зашевелился на своем месте:

– Я достану, мне бы только помощника помоложе и покрепче, чтобы дотащить, руки стали совсем непослушные, расплещу.

Особист так и взвился:

– Как достанете? Что за выдумки? Да он сообщит сразу же в гестапо. Вы сбежали от СС, вас ищут.

Старик с грустной улыбкой покачал головой:

– Кому нужен старый юде? Гестапо нужны те, кто молод и силен, чтобы ставить на них опыты или угнать в Германию, как рабов. – Он вдруг прикрыл глаза, будто уплыв на секунду куда-то в прошлое. – Анджей женился на моей племяннице Тили, Матильде. Ах, какая была хасэнэ. Красавица Тили, как сейчас перед глазами эта калэ в кружевном платье и Анджей в своем первом пиджаке. Она подарила ему чудесных крепких мальчишек, каждый вечер его ждал горячий ужин, чистое белье. Еврейки умеют быть хорошими женами. – Якоб ткнул тонким пальцем в сторону черной полоски леса, над которой торчали крыши лагерных вышек. – Я уверен, что эти мальчики и Тили сейчас там, ждут своей очереди на страшную смерть. Поэтому Анджей отдаст нам весь керосин, что есть в его керосиновой лавке, без единого вопроса, и будет молчать о старом Якобе. Понимаете, молодой человек? – Он открыл глаза и уставился проницательным взглядом на Сороку. – Поляки не любят немцев. Кто-то их боится, кто-то ненавидит молча, но никто не любит непрошеных гостей в своем доме. Особенно когда эти гости убивают твоих жену и детей.

Канунников предложил:

– Я пойду с вами. Когда мы сможем это провернуть? Днем опасно, нас заметят.

Баум покопался в памяти:

– После заката. Последний поезд приходит на станцию в четверть восьмого, и сразу после поздних покупателей Анджей вешает замок на дверь лавки.

Сорока и Василич снова переглянулись, майор решительно кивнул:

– Пойдут Канунников и Сорока, чтобы унести как можно больше горючего. Сейчас выставляем караул и ложимся отдыхать до вечера.

Саша согласно кивнул, он и сам чувствовал, как от долгого напряжения тело его совсем не слушается, требуя хоть немного отдыха. Он прополз в шалаш, следом протиснул сухонькое тело старик. Саша бережно накинул на него полу своей куртки, чтобы тот согрелся и смог уснуть. В кармане при этом что-то зашуршало, лейтенант вспомнил о листке, что сунула ему в последний момент на болоте Агнешка. Он вытащил скомканный лист, подставил под серый предрассветный луч, пробивающийся между ветками.

Якоб прищурился со своей стороны настила:

– Изучаете немецкую пропаганду, Саша?

– Здесь по-польски. – Канунников протянул лист старику. – Поможете прочитать, что написано?

Баум покачал головой:

– Я знаю, что там написано. Эти листовки вешают на каждом столбе патрули из немецких шутце. Пропаганда Гитлера. Он пишет, что вермахт захватил Советский Союз, Москва под немецкими танками. Предлагает записаться в армию победителей, получать за этой рейхсмарки, убивать иванов, стать частью рейха.

Александр вскочил как ошпаренный, чуть не снеся крышу хрупкого шалаша:

– Как Гитлер в Москве?! Это правда?! То, что здесь написано, – правда?

Но ответом был лишь взмах рукой – только бог знает, правда ли написана на этом измятом клочке. Измотанный старик заснул мгновенно. Зато у Канунникова пропал весь сон. Он замер, ошарашенный новостью. Тогда получается, что все их усилия не имеют смысла? Некуда бежать, некуда выходить из окружения, когда враг захватил твою родину.

И тут Александр не выдержал, будто внутри него что-то надломилось. Все его надежды однажды вырваться из кошмара, освободить узников концлагеря, выйти к линии фронта, вернуться домой – утонули за секунды, как камень в вязком болоте. Канунникова скрутило от беззвучных рыданий, отчаяние накрыло с головой – им никогда отсюда не выбраться, никогда, они умрут здесь, никто не придет им на помощь! Его родины больше нет, маму наверняка убили немцы. Всех его друзей угнали в рабство, его жизнь разрушена хромовым сапогом наглого фашиста. Парень чувствовал себя сейчас раздавленным, слабым под навалившимся горьким открытием.

Сухая ладонь легла на его плечо, Якоб, не открывая глаз, зашептал, как молитву, тихо и размеренно:

– В нашем дворе росла яблоня, приносила медовые желтые яблоки, слаще них только сон в теплой супружеской постели. Потом дерево заболело, покрылось пятнами гнили и за зиму превратилось в труху, осталась лишь пара упругих веток. Я хотел срубить больную яблоньку, но Руфь запретила. Она обрезала больные ветки, а со здоровыми разговаривала каждое утро. Говорила им, какие они прекрасные, как желает им здоровья и долгой жизни. Она верила, что все изменится. Поэтому наша яблонька ответила ей. Следующей весной появились новые ветви, а через пять лет дерево было увешано огромными медовыми плодами, как жена стоматолога бриллиантами. Я верю, Саша, что вас ждет хорошая жизнь. Короткая или долгая, решит бог, но вы… Вам по силам все уготованные испытания. Не стесняйтесь своих слез, я не мейдалэ (девушка), рядом со мной можно не быть героем. Я старик, который видел жизнь, и знаю, какие горькие слезы бывают у мужчин. Расскажите мне, что вас так мучает?

Саша сжал костяные тонкие пальцы и прошептал сквозь слезы, сгорая от стыда из-за своей слабости:

– Я боюсь, мне страшно. Мы умрем, мне кажется, что мы так и умрем на этом болоте, в лесу. Я никогда больше не увижу маму, у меня не будет жены и детей, потому что чертов Гитлер решил устроить войну. Ненавижу его!

Якоб тяжело вздохнул:

– Мне больше семидесяти лет, моя жена в концлагере, я, скорее всего, никогда не увижу ее. У меня дряхлое тело, я не выживу в лесу долго, но мне тоже страшно умирать, Саша. Я очень хочу жить. Да, хочу, потому что у меня есть мечта.

– Какая? – От его слов слезы у парня высохли сами по себе.

Баум прошептал, не открывая глаз:

– Лежать в могиле со своей женой, с моей любимой Руфью. Я проберусь в лагерь и найду ее останки, пускай даже для этого придется рыть могилы руками. Я узнаю ее, сердце подскажет. Мы будем лежать в земле вместе, мы будем вместе в вечности. А ты о чем сейчас мечтаешь, Саша?

Канунников задумался на минуту, а потом решительно произнес:

– Я хочу мстить. Не бежать, а бороться. Еще хочу помочь тем, кто попал в лагерь, освободить их. Дать им надежду. Тогда они станут частью нашей лесной гвардии, мы сможем освободить поселок, потом Польшу, Советский Союз и весь мир от фашистов. Наверняка много таких, кто убежал, спрятался в лесу и готов бороться, как мы. Когда придет время, мы все объединимся, создадим целую армию. Мы сможем уничтожить врага.

– Да, Саша, киндер, тебе все по силам дано, ты сможешь.

Под ласковое бормотание глаза у парня закрылись, горячее, злое отчаяние отступило. Он утонул в глубоком сне, так и оставшись сидеть, привалившись к стене лесного шалашика.

Его разбудил Зоин шепот:

– Саша, Саша, проснись.

Канунников сонно заметался по скромному укрытию, не понимая, кто его зовет. Девушка шикнула:

– Тише, дядю Якоба разбудишь. Помочь надо.

– Хорошо. – Александр протиснулся в лаз. – Что надо сделать?

Зоя смущенно уставилась на землю:

– Рыбу пришибить. Сегодня был хороший улов, еще мы нашли грибы, и Лиза пошла их собирать. Мне велела разделать рыбу и разложить сушиться на солнце про запас. И я не могу… она живая и шевелится. Хотела ударить ее камнем, но… вот, не могу.

Девушка протянула ему большой булыжник. Канунников прошел к огромному бревну, где была разложена нехитрая утварь для ведения хозяйства: нож, котелок с водой и самодельные ложки. Он примерился, зажмурил глаза и представил офицера, который выбил ведро с водой из рук пленных, измученных жаждой. Удар – рыбина затихла под его рукой. Снова удар, потом третий, до тех пор, пока пять вытянутых рыбешек не перестали извиваться на бревне. Зоя взялась за нож и принялась ловко счищать чешую, которая полетела блестящим дождем в траву.

– Хорошо у вас выходит. – Саша с удовольствием смотрел, как размеренно двигаются ее белые сильные руки.

Запыхавшаяся девушка сдула прядь с лица:

– Это что, у меня батя – рыбак. Бывало, как наловит полные сети – мы с мамкой полночи чистим. Только батька – ух, вот так же камнем по башке им лупит. Я хоть и деревенская, но животину не могу порешить. А карася страсть как люблю, хоть он и костистый. Батя заводи знает карасевые, и для меня туда рыбачить ходит.

Она вдруг осеклась, залилась пятнами по всему лицу, поняв, как нелепы сейчас ее радостные рассуждения здесь, в лесу, рядом со смертью. У девушки задрожали губы.

– Как я в плен попала, мне каждую ночь сны снятся, что я домой вернулась. Бывало, проснусь и радуюсь, что дома. А потом не понимаю, что это сон-то. Батя с карасями, мамка с подойником и корова Звездочка. Команда, общежитие, девчата. Или тюрьма у фрицев.

– А как вы в Польшу попали? – удивился Александр.

Зоя снова принялась чистить улов:

– Да нормы ГТО сдавала с нашим отрядом комсомольским, а на стадионе ходил мужичок такой, из города. Смотрел на меня, смотрел, а потом в райком вызывают – все, говорят, Зоя, поедешь на сборы, спортсменку из тебя будут делать. С тех пор езжу уже пятый год на соревнования, на сборы, на тренировки. За границу даже отправили, в Польшу, на чемпионат Европы. Пятиборье у меня – верховая езда, стрельба, плавание, кросс и шпаги. Фехтование только ужас какое сложное, кабы не оно, давно бы золотую медаль взяла. Плавать умею, с детства нашу реку саженками перемахивала, бегать люблю, лошади меня чуют, с любой управляюсь, недаром батя – конюх. Стрелять дед научил по малолетству, внуков у него не было, так он меня, девчонку, на охоту таскал. Хоть мамка и ругалась. А вот шпаги эти не даются никак. Тренер кричит, ругается, что я как медведица косолапая.

– Что вы! Вы очень ловкая. С ножом вон как справляетесь, – возразил Саша.

Девушка расплылась в улыбке и с удвоенной энергией принялась за разделку рыбы. Через пять минут они нанизали тушки на палочки и пристроили под лучи солнца между ветками деревьев. Потом Зоя поливала ему на руки из котелка, помогала умыться. После кружки крепкого холодного чая на двоих они двинулись в чащу, на ходу собирая мох с деревьев в торбу из сплетенных веток. Лейтенанту было интересно слушать Зою, которая, как оказалось, отлично ориентировалась в лесу, знала разные хитрости.

– Гриб березовый, чага. – Девушка аккуратно поддела ножом нарост на белом стволе. – Чай из него можно наварить. Для здоровья очень хорошо. – Она присыпала землей срез на березе и указала кончиком ножа в огромные раскидистые заросли. – Папоротник надо набрать. Его отварить в воде соленой, так на вкус как грибочки.

Канунников в ответ согласно кивал, выполняя указания хозяйственной Зои. Ему было приятно заниматься немудреными хлопотами, будто они просто пришли в осенний лес, чтобы собрать его дары на зиму. Потом они вернутся в свой дом и будут наслаждаться мирной жизнью без всякой войны. Приметливая девушка то тыкала в красные ягоды малины, что краснели на коротеньких кустах, то вылавливала умелыми пальцами между опавшей листвой крепкого боровика, то кивала на беличье дупло, чернеющее в стволе широкой ели.

– Надо на болото идти, рогоз накопаем, корни запечем как картошку, – деловито заявила Зоя.

Канунников спохватился, что солнце уже разлилось красными лучами между деревьев перед закатом. Он печально напомнил своей спутнице:

– В лагерь пора. Нас, наверное, уже потеряли. Мне сегодня на задание…

– Какое задание? – Женские глаза загорелись любопытством.

Александр начал было рассказывать о станции и запланированном поджоге, как из кустов на них вывалился Сорока. Толстяк замахал руками, заставляя парня замолчать:

– Не надо девушкам знать про оружие и ночные операции. Ни к чему это, лейтенант, не женское это дело.

Девушка в ответ фыркнула и состроила обиженную гримасу.

– Не женское. Да я лучше вас всех стреляю, по-снайперски, ни одной пули в «молоко». И обгоню легко. Тоже придумали, да я поболее вашего пригожусь против немцев воевать. – Она смерила высокомерным прищуром невысокую круглую фигуру особиста.

Тот заалел от обиды, но выдавил примирительное:

– Да что вы, Зоя, вы же комсомолка, какие тут обиды. – Стоило лишь девушке крутануться и в расстроенных чувствах отойти к рыбе, что за несколько часов под солнцем превратилась в духовитые кусочки, как особист зашептал: – Держите язык за зубами, товарищ Канунников. Вы как ребенок, каждому верите, а мы в тылу врага, здесь каждый может оказаться предателем.

– И вы в том числе, – сухо отрезал Саша и пошел будить Якоба, который после побега из города и тяжелой ночи никак не мог прийти в себя.

Старик пролежал в шалаше весь день, даже не попросив воды или кусочка хлеба. Но от шуршания травы мгновенно открыл мутные глаза.

– Саша, уже пора выдвигаться. Я не смогу идти быстро. – Он зашевелился и не сдержал стон. Его раны и гематомы за ночь налились багровыми опухолями еще сильнее. – Ой, вэй, не Якоб, а алтэ захэн.

Пока старый провизор возился со своей одеждой, Канунников прикидывал, сколько времени у них займет дорога до поселка. Получалось, что они окажутся на границе, где стоит дом Агнешки, уже затемно. Он привык ориентироваться по своим часам, которые получил от матери в подарок на двадцатилетие, но они, как и остальные вещи, были конфискованы фашистами сразу же, как только он попал в плен. И сейчас Саша никак не мог понять, успевают ли они до восьми вечера обойти селение и выйти к лавке, когда последние пассажиры уже пройдут по дороге от железнодорожной станции.

Тем временем в лагере закипела жизнь. Игорь и Петр Васильевич вернулись с постов наблюдения, а сонный Франтишек выдвинулся им на смену, чтобы с дерева следить за тропинками на подходе к лагерю. Женщины раскладывали мох на теплые камни для просушки, готовили ужин.

Обеспокоенный Сорока опять зашептал в ухо парню:

– Опасная затея с этим стариком, как бы он нас не сдал немецкому патрулю.

Спорить с ним не было смысла. Канунников уже понял, что Сорока мог перевернуть любое дело себе в пользу. Единственное, что ему пришло в голову, так это предупредить:

– Храним молчание, общаемся жестами. Если два раза ухает филин, значит, опасность близко. Сидим молча в безопасном месте. Три раза – все свободно.

От Сашиных слов круглое лицо особиста вытянулось и побледнело.

Тем временем майор отозвал Канунникова в сторону и вручил ему нож.

– Береги, лейтенант. Помни, ты нам живым нужен, а не мертвым героем. Не рискуй понапрасну.

Они пошли по лесной тропе в сторону болота. Женщины побросали свои занятия и проводили взглядами три спины – согнутую Баума, прямую с острыми лопатками Канунникова, округлую Сороки, – пока те не скрылись за деревьями. Хотя вокруг был тихий лес, готовящийся к ночному отдыху, остальные члены отряда понимали, что товарищи страшно рискуют, отправляясь в неизвестность. Вернутся они с добычей или попадут в поселке в лапы гестапо…

По лесу троица шла молча. Старый Якоб уверенно, хоть и медленно, пробирался в нужном направлении. Память подсказывала ему, куда идти, все-таки он столько раз ходил по этому лесу с женой. Когда в воздухе потянуло специфической смесью для пропитки шпал, Канунников движением руки остановил его:

– Сейчас я проберусь вперед, только объясните, где именно стоит лавка. Если не будет прохожих, подам сигнал…

На что старик прохрипел:

– Не суетитесь, Саша, последний состав сделал туту уже час назад. Слишком медленно я шел, проклятая нога совсем не слушается. Лавка закрыта. Эх, придется стучать в дверь, шуметь…

– Тогда идем назад, – тут же вставил Сорока, который даже обрадовался, что рисковая вылазка так быстро закончилась.

Но Канунников покачал головой – нет, так просто он не сдастся. И потянул за рукав Якоба:

– Давайте хотя бы проверим, работает ли керосиновая лавка. Я осмотрюсь, прикину, как незаметно к ней пробраться. – Он повернулся к особисту. – А вы оставайтесь здесь пока, опасно идти всем вместе.

Тот охотно кивнул головой, и Александр со старым провизором двинулись через кусты к дороге. Буквально метров через пятьдесят они оказались на окраине пустой грунтовки, на другом краю которой высился двухэтажный крепкий домик. Запах топлива доносился даже на таком расстоянии, в полумраке было видно, что у стены дома возится темная фигура, посыпая песком небольшой пятачок вдоль стены.

Не успел Канунников что-то сообразить, как старик выдохнул тихо:

– Анджей, – и зашагал по дороге прямиком к керосиновой лавке, совсем не скрываясь.

Александр замахал руками, пытаясь его остановить, но ничего не вышло. Старик, тяжело прихрамывая, уже вышел из-за живого укрытия. При его появлении фигура сначала настороженно замерла, присматриваясь к неожиданному прохожему, а потом бросилась с объятиями навстречу. Анджей подхватил старика под руку, повлек на крыльцо. Скрипнула дверь, и они исчезли внутри дома. Канунников за стеной из кустов с облегчением выдохнул – половина дела сделана, они вышли на связь с лавочником, теперь остается ждать.

Потянулись долгие минуты. Весь час, что Баум был внутри лавки, Александр в напряжении осматривался вокруг, не пойдет ли патруль. Если старика застигнут возле керосиновой лавки с полными бидонами горючего, то на допрос в гестапо угодит и он, и его родственник. Радовало лишь то, что дом с лавкой на первом этаже стоял на приличном расстоянии, больше чем полкилометра, от остальных домов поселка. Ни соседи, ни случайные прохожие не могли заметить подозрительного ночного визитера.

Все это время рука непроизвольно нервно комкала потрепанную листовку за пазухой, будто проверяя, не исчезла ли страшная новость, как дурной сон.

Вдруг в темноте раздались шаги, скользнул луч фонаря. Патруль! Двое автоматчиков вразвалку шли по дороге, оружие болталось на плече в такт плавным размеренным шагам. Немцы остановились рядом с домом лавочника и принялись что-то живо обсуждать, тыкая пальцами в сторону белых стен.

Александр еле сдерживался, чтобы не кинуться на них из-за кустов, мысли скакали торопливо от непонимания, что делать: «Почему они остановились? Что их привлекло? Неужели сейчас будет обыск? Может, кто-то заметил Баума и доложил фашистам?» К счастью, это оказалось лишь праздным любопытством, солдаты после недолгого перекура продолжили неспешный обход. Уже через пять минут их шаги стихли, а широкие фигуры в темном обмундировании исчезли за небольшим пригорком.

Наконец распахнулась дверь, и хозяин керосиновой лавочки помог выйти своему родственнику. Теперь Якоб был навьючен, словно верблюд: на широком полотенце через шею висели два больших бидона с керосином, в руках он держал огромный тюк, второй такой же был в руках у Анджея.

Хозяин помог старику дойти до кустов, сложил поклажу в глубину зарослей и крепко обнял гостя на прощание. Баум что-то негромко говорил по-польски, гладил широкоплечего мужчину, будто ребенка, по голове. Саше, который был от них буквально в десяти метрах, стало понятно, что поляк плачет навзрыд, прощаясь не просто с Якобом Баумом, а с частью своей прежней мирной жизни, полной счастья и покоя.

«Горькие мужские слезы». – Канунников вспомнил слова старика, произнесенные ночью, когда он так же рыдал в бесконечном отчаянии, потеряв веру в спасение.

Понурый Анджей побрел обратно к дому, ноги у него заплетались, плечи по-прежнему содрогались от горьких рыданий.

Старый Баум, напротив, светился от радости. Он хватался то за тюк, то за ручку бидона, хотя его немощным рукам удавалось лишь едва оторвать груз от земли. Александр с готовностью кинулся к нему через проложенный в кустах проход:

– Я помогу.

Лейтенант повесил тяжелые бидоны на плечо, связал тюки и перекинул их на спину. От тяжести колени задрожали, все тело напряглось в струну. Канунников с трудом шагал следом за Баумом, который от радости забыл об осторожности и говорил без умолку:

– Анджей, Анджей, какой бубалэ. Без вопросов сам все понял, собрал кучу провианта, топор, нож, теплые вещи. Продукты, целая гора еды! Там есть даже кофий, Саша. Представляете! Осторожно, не расплескайте керосин. Он налил до самого краю. А еще ругают поляков за скупость. Да он жизнь готов отдать тому, кто против фашистов воюет.

Якоб вдруг резко остановился, так что Канунников едва не рухнул вместе с грузом на него.

– Знаете что, Саша, я вдруг понял. Я не хочу умирать, не хочу лежать в могиле, пускай даже и с моей любимой женой. Нет. Я хочу освободить узников концлагеря, разрушить его до основания, сжечь стены, бараки, охрану! – Старик потряс тощим кулачком. – Эти дряни, эти звери забрали детей и Тили! Как я и думал! Бедный Анджей, он просто превратился в старика, совсем седой от горя. Буду драться с ними, зубами, когтями рвать буду чертовых нацистов. Такой чуме не место на земле!

Якоб вдруг пошатнулся, нелепо взмахнул руками и осел на ствол дерева. Саша поспешно начал сгружать поклажу, в этот момент из-за деревьев вынырнула пухлая фигура Сороки.

– Быстрее, ему плохо! Обморок! – воскликнул Канунников.

Особист, косясь на огромные тюки, начал тормошить старика:

– Эй, товарищ, вы чего?

– Воротник, воротник ему расстегните. Воздух нужен, и положите его на землю.

Сорока неуверенно принялся расстегивать тугие пуговицы на вороте сорочки, Баум еле слышно прохрипел:

– Ничего, о то-то, алтэр Якоб станет гезунд. Минуту передохнуть только.

Канунников подсунул ему под голову тюк и приказал, сам не узнавая своего строгого голоса:

– Лежите, я сейчас схожу за помощью.

От такого поворота Сорока аж взвизгнул от ужаса:

– Я не останусь здесь! С этим стариком и вещами! Что, если немцы…

– Тише. – Саша сжал кулаки и замер на месте.

Оставлять Якоба с трусливым особистом – плохая идея, тот просто бросит старика и драгоценные припасы и сбежит, если ему вдруг почудится опасность в шуршании листвы. Надо доставить несчастного Баума в лагерь, там Лиза придумает, найдет что-нибудь в лекарствах от Агнешки. Наверняка от волнения у старого Баума стало плохо с сердцем, и он не сможет теперь идти сам. Канунников порылся в тюках и выудил наружу толстую бечевку.

– Олег Гаврилович, берите нож, обрежьте самые широкие и крепкие ветки у елей внизу. Сделаем повозку типа санок, сложим вещи, сверху положим Якоба и потащим за концы бечевки.

Даже в ночном сумраке он видел, как перекосилось лицо капитана-особиста. Только возразить он Канунникову не посмел, молча взял тесак и начал пилить тугие ветки. Ножом, который вручил ему Василич, Александр тоже принялся срезать пышные еловые лапы, чтобы связать их в прочный настил. Он торопился, то и дело попадая себе по пальцам, но не останавливался, лишь косился на старика. Тот лежал на голой земле – совсем маленький и невесомый, как кукла, несмотря на то что на нем была целая куча одежды.

Саша вдруг понял, что надо делать:

– Нет, так слишком долго. Давайте по-другому. Я возьму Баума на закорки, а вы его примотаете веревкой, чтобы не упал. Один тюк мне в руки, остальное потащите вы.

Сорока растерянно кивнул, беспрекословно подчиняясь приказам молодого лейтенанта. Он понимал, что в опасной ситуации Канунников лучше соображает, как действовать. Александр осторожно усадил старика себе на спину. Тот пытался ухватиться сам за костлявые плечи, но его тонкие пальцы совсем ослабли и только беспомощно скребли по ткани пальто. Капитан пыхтел и крутился вокруг, перебирая короткими руками, чтобы примотать больного покрепче к лейтенанту.

Когда тот повис позади, будто туристический рюкзак, Саша подхватил узел поменьше и осторожно пошел по тропинке, выбирая место под каждый шаг. Он не может позволить себе упасть, надо нести старика бережно, как мать несет ребенка. Якоб всего сутки в отряде, а уже столько пользы принес: добыл керосин и запасы, не побоявшись рискнуть. Рассказал, как подобраться к железнодорожному перегону, помог поговорить с Франтишеком. «И листовка. – Канунников при каждом движении чувствовал комок бумаги за пазухой. – Он перевел текст листовки с кошмарной новостью о поражении Советского Союза».

А еще его слова помогли Саше найти цель среди ужасного, черного и вязкого горя. Поэтому так бережно он нес сейчас этот живой груз, хотя и понимал, что тот может умереть в любую минуту.

В лагере Лиза немедленно принялась хлопотать вокруг больного. Старика осторожно перенесли в шалаш, из горы аптечных пузырьков появилось нужное лекарство.

Саша кивнул на бидоны, полные горючего:

– Предлагаю сегодня же устроить поджог станции и напасть на охрану. Теперь у нас для этого есть все.

Василич в раздумьях приподнял крышки полных бидонов:

– Да, только как мы сделаем метательный снаряд? Бутылок-то у нас нет.

– Пропитаем тряпки и деревяшки, свяжем их вместе. Так даже лучше, никаких осколков, значит, никаких подозрений на поджог, – отрезал Александр.

Его сдержанные манеры отошли сейчас в сторону – Канунников рвался в бой с нацистами. Столько ненависти скопилось у него внутри, что хотелось выплеснуть ее как можно быстрее. Как и старый Баум, лейтенант был готов рвать врага на куски.

Особист, мокрый и запыхавшийся под тяжелой ношей, застонал:

– Ох, нет, дайте передохнуть, ног не чую. Может, завтра? Все надо обдумать, спланировать.

Канунников разрубил ладонью воздух:

– Завтра может и не случится. Хотя бы один день жизни – это уже удача. Все спланировано. Не надо ждать, когда немцы пронюхают о партизанском отряде в лесу. Надо перестать трястись от страха, надо нанести удар! Завтра может не быть шанса.

Василич остановил его, гася спор между членами отряда.

– Олег останется здесь, Франтишека тоже нет смысла брать, он не понимает приказов. Игорь… он… – Саша заметил, как в глазах пограничника мелькнул страх за сына. – Может пойти с нами в качестве связного. Если нас схватят, он сообщит остальным.

Елизавета, которая показалась в проеме шалаша, вдруг воскликнула:

– Все мужчины уйдут на вылазку? Да? А кто останется в лагере, кто нас будет защищать? Больной старик, этот трус или поляк, который ни одного слова не понимает? Если вы не вернетесь, что нам делать, ты подумал? – Слезы потекли ручьем по ее лицу, глаза загорелись недобрым огнем. – Оставь мне сына! Не смог уберечь дочь, хоть сына оставь!

Петр Васильевич смешался, поник, будто его ударили, протянул руку жене:

– Не надо, пойми, у меня нет выбора. Нам нужен связной. Нам…

Подросток тоже бросился к взволнованной женщине:

– Я убегу, мама. Они не смогут меня поймать.

Она схватила его в охапку, обняла и заскулила тонко:

– Нет, сыночек.

Офицеры растерянно застыли, не зная, как себя вести. Из укрытия показалась крепкая фигура. Зоя спокойно остановила их спор:

– Я буду связной, говорила же, что бегаю шибче вас всех.

Командир отряда помедлил, потом кивнул:

– Хорошо, пойдешь с нами. Только даже носа не показывай из засады, поняла? Там… лихо будет.

Зоя уточнила:

– Лыко, что ли, драть на поджог-то?

Капитан кивнул, не в силах выразить ту досаду, что горела внутри. Если бы он мог остановить эту войну, разгромить врага, пускай даже ценой собственной жизни, то сделал бы это сию же секунду без раздумий. Упреки жены прожигали насквозь, оставляя больной саднящий след. Как ему не хочется брать на опасную операцию молодую, пышущую здоровьем и силой девушку или собственного сына, отправлять их на смерть. Ведь они совсем еще дети, которым надо учиться, шалить, влюбляться.

От злости Романчук принялся яростно драть кору с приготовленных для костра поленьев, выбирая куски побольше и посуше. Канунников обматывал веревкой куски дерева, вплетая в связку обрывки тряпок с завернутой внутрь жесткой древесиной. Оставалось только хорошенько вымочить будущий огненный снаряд в керосине и закинуть под цистерну.

Когда на земле лежали готовые шары, Зоя подхватила один из них, попробовала на руке, измеряя вес.

– Надо камень еще внутрь для усиления, чтобы запульнуть подальше. – Она нашла на земле увесистый булыжник и сунула его внутрь мотка. – Вот так лучше полетит.

Наконец их подготовка была закончена. Оставалось всего около часа до смены караула – надо было торопиться, чтобы поджечь цистерну в промежуток, пока дежурный офицер уводил одно отделение солдат и приводил из казармы новых караульных.

Маленький партизанский отряд выдвинулся на операцию, оставив капитана Сороку и поляка Франтишека на охране лагеря в глубине леса.

Невидимое пока за горизонтом утреннее солнце начало наряжать черные силуэты деревьев в розовую дымку тумана. Пока остальные искали в лесу хворост или пробирались к воде, выискивая оставленные загодя метки, Саша с Игорем отправились на наблюдательный пост. Его оборудовали на высоком дубе, откуда с широкого ложа между крепкими ветвями вся окрестность была как на ладони.

Игорь остался внизу для подстраховки, а Канунников по его спине взобрался на одну ветку, перешагнул на вторую, все выше и выше, так, что от колыхания тонких сучков под ногами начала кружиться голова. Вот наконец крепкая впадина, куда можно пристроиться, опершись спиной о ствол. Саша повозился, припал всем телом к жесткой коре и нащупал в кармане ремень, который дала ему Агнешка во время их первой встречи. В лесу эта обычная с виду вещь была необходима, только совсем не для того, чтобы прогуливаться щеголем по болоту.

Прочным ремнем Канунников легонько примотал себя к дереву на время дежурства, чтобы не свалиться в случае, если дремота лишит его равновесия. Падение может стать очень опасным. Здесь, на болотах, в вечном молчании осторожной жизни, похожей на существование зверей, любая травма или болезнь становилась огромным риском, практически означая близкую смерть. Поэтому и придумал Саша себе такую систему страховки.

Правда, сон его совсем не морил, хотя усталость, многочасовое сидение в засаде, потом стычка с часовым сделали тело тяжелым, налили его свинцом. Расслабиться и обмякнуть не давало болезненное ощущение. Та тяжесть, что разрасталась внутри по пути к лесному убежищу, сейчас, как стальной стержень, держала, не давая выдохнуть.

Канунников безотрывно смотрел не на поселок по другую сторону леса, а на низкие бараки за веткой железной дороги – на концентрационный лагерь.

Территория смерти. Там серое небо рассекали белые лучи прожекторов, тянулась, чередуясь с вышками для охраны, лента забора, опутанного колючей проволокой. В корпусах не светились огоньки, но Александр точно знал: за провалами с решетками сейчас бурлит жизнь. Ночь для заключенных – коротенький перерыв от мучений, издевательств и ежедневного ожидания казни. Минуты отдыха, тревожного сна, куда можно наконец хотя бы на время спрятаться от окружающего ужаса. Кто-то плачет и молится о спасении, кто-то считает секунды короткой передышки – и все они надеются, что сегодняшний рассвет принесет избавление от бесконечного кошмара.

Канунников сам не замечал, как качается из стороны в сторону в такт своим мыслям: «Я не могу их бросить, просто взять и уйти. Надо не бежать, трусливо спасая свои жизни, а бороться. Пускай по шажочку, по чуть-чуть – спасать заключенных из лагеря. Мы не можем просто оставить их, будто никто не умоляет нас о помощи за теми черными решетками. Их не видно, не слышно, но они есть, там сотни тысяч людей. Умирающие, они ждут, хватаются за последнюю надежду. Так нельзя, это не по-человечески, не по-советски – спасать свою шкуру, бросая близких на верную смерть. Я готов рисковать, чтобы спасти их, а не себя. Поговорю с Сорокой, с Василичем. Пускай они уходят, а я останусь! Придумаю, как навредить фашистам, что-нибудь соображу!»

От движения веток впереди он вздрогнул и уже рванулся было, чтобы подать сигнал своим об опасности. Но из кустов вышел командир их лесного отряда, капитан Романчук. Он тащил тяжелое ведро с водой, осторожно ступая, чтобы ни капли не пролилось через край. Внизу тихо зашуршали листья, путь ему перегородил Игорь. Высокий, неуклюжий, как все подростки, мальчишка взмахнул руками слишком высоко, так, что сам качнулся назад, и хрипловатым, не оформившимся еще баском прошептал:

– Батя, я мамку тут одну не оставлю. Так и знай. Не пойду я к фронту, с ней останусь. Тут опаснее, чем на войне. Она одна не выдюжит.

Отец вместо ответа сунул тугую дужку ведра в руку подростку и кивнул головой – помогай. Саша смотрел вслед удаляющимся фигурам – литая и ладная Василича, угловатая и неуклюжая Игоря, как вдруг в голове мелькнула случайная мысль: «Недолго ему осталось».

Он и сам не мог объяснить, как это происходит. В лагере заключенные могли по движениям, по одному только взгляду определять того, кто скоро умрет или погибнет. Их было видно сразу по поникшим плечам, повисшим рукам, будто тело следом за своим хозяином сломалось, потеряло жизненную силу и теперь покорно ждало смерти.

Вот и сейчас по усталой походке, по шаркающим шагам Сашка понял, что Романчук утратил желание бороться, сломался из-за понимания того, что больше их не ждет спасение и выхода больше нет.

Для Канунникова собственное отчаяние, тот внутренний груз разросся настолько, что стал силой, которая толкала вперед, била, пульсировала изнутри, не давая остановиться и пасть жертвой фашистов. Он еще раз прошептал одними губами клятву самому себе:

– Я не сдамся! Я буду бороться до последнего!

Весь путь в сгущающихся сумерках Канунников до рези в глазах всматривался в будки для патрулей и заграждения на дороге к лагерю. Как только грузовик приближался к очередному посту, он опускал глаза и сидел смирно, лишь чутко вслушивался в чужую речь, пытаясь разобрать знакомые слова. Немецкий Саша учил в школе и техникуме, и хотя он не говорил на нем, но догадывался об общем смысле почти каждой фразы.

От поселка к лагерю вела ухабистая дорога длиною километров пятнадцать. Когда машина покатилась вдоль стен со знакомыми вышками, где под козырьками мерцало железо автоматов, слепили глаза яркие прожектора, он не выдержал и зажмурился. От вида колючей проволоки, окриков охраны, лая собак внутри него все перевернулось, захлестнуло дикой яростью: «Бежать, бить, уничтожать этих зверей, палачей, мучителей! Зубами, руками рвать на части».

Лейтенант с трудом выровнял дыхание, когда грузовик подобрался к железнодорожной платформе рядом с пепелищем. От вчерашнего пожара не осталось и следа, только запах гари в воздухе да почерневшие вагоны напоминали о пламени, полыхавшем над путями. В воздухе слышались грубые крики на чужом языке, стук топоров, скрежет пил. Вышки уже почти были восстановлены. Сутки спустя работы шли чуть дальше ангара, на другой стороне насыпи, где огонь дочерна облизал мачты электрической сети, сделав их похожими на горелые спички.

Охранник с автоматом наперевес отогнал Канунникова к свежесрубленным соснам, которые лежали вдоль насыпи. Он сунул ему топор и пнул по стволу дерева, указывая на остальных мастеров. Плотники старательно обтесывали кору и ветки, превращая могучие деревья в крепкие столбы.

Вслед за ними Александр, уткнувшись взглядом в коричневое тело сосны, взялся за инструмент. Тюк, тюк, пауза, снова дробный удар и пауза. Азбуку Морзе они учили еще в техникуме, даже забавы ради перестукивались в общежитии между комнатами. Поэтому, когда он оканчивал курсы связистов, то легко сдал дисциплину, на скорость отсылая и дешифруя сообщения. Вот и сейчас надеялся, что кто-нибудь из советских инженеров услышит скрытый смысл его ударов по дереву.

Кора отлетала в стороны вместе со щепками, обнажая белизну дерева. Тук, тук, пауза. «Товарищи, помощь пришла!» Вдруг электрик, висящий на столбе, с криком обрушился вниз. К нему вразвалку подошел охранник и что-то буркнул. Тот зло ответил:

– Да сейчас, видишь. – Он приподнял ногу и показал свежий синяк от удара об лестницу. – Больно! Шмерц! Дай передохнуть, отдых, фрай!

Но упрямый надзиратель не отставал, носком ботинка он пихал электрика обратно к лестнице, где висел провод и гирлянда из ламп.

Электрик сплюнул:

– Вот пристал. Ладно, арбайтен.

При попытке подняться наверх он скривился от боли и попросил шутце:

– Слышь, лестницу надо придержать. – Он потряс деревянное сооружение. – Держать, как там тебе это сказать. Хилфе, во!

В ответ на недоуменное лицо солдата электрик ткнул пальцем в согнутую фигуру рядом с поваленным деревом:

– Зови вот этого, подержать. Хилфе! А то не залезу, упаду снова. Бум!

Охраннику пришлось нехотя подчиниться. Он сапогом поднял с земли Канунникова и указал на электрика, замершего у лестницы. Через ресницы Александр видел, что еще два человека, что возились чуть поодаль с монтажом ламп и черными жгутами проводов, застыли, пытаясь понять, что происходит. Сам Сашка тоже пытался сообразить, как незаметно заговорить с человеком на столбе, как подать ему знак.

Он вцепился руками в лестницу, электрик стал медленно взбираться наверх, пробуя на прочность каждую ступеньку. Вот он посмотрел вниз, лейтенант разглядел его напряженное лицо и подмигнул Канунникову, тот подмигнул в ответ. От удовольствия заключенный присвистнул и запел простенький мотивчик, растягивая совсем не те слова, что были в песне:

– Ребята, он наш. Это наши! Пришла помощь!

Охранник рявкнул в ответ:

– Still![7]

Электрик шутливо поднял одну руку вверх:

– Все-все, никаких песен. Просто товарищ нам расскажет, как отсюда сделать ноги.

Немец, не понимая ни слова, нахмурился и снова гаркнул:

– Still!

Пленные затихли, каждый возился со своим куском электросети. Немец покрутился рядом, вздохнул раз, другой. Электрик снова подмигнул Александру и соединил два провода, так что во все стороны посыпались искры. В ужасе надзиратель отскочил в сторону и уже издалека выкрикнул:

– Idiot! Ich werde schiesen![8]

– Замыкание! – развел руками пленный. – Изоляцию надо. Тащи изоляцию, ребятки.

Взбешенный охранник только выкрикивал ругательства, когда монтажник снова коснулся проводом другого оголенного конца, чтобы вызвать фонтан искр. Тот повторил просьбу:

– Лещенко, тащи изоляцию.

Худой, изможденный заключенный в робе поднял вверх огромный синий моток, показывая фашисту, что идет по делу. Когда он оказался рядом, Канунников, не поднимая головы, прошептал:

– Вырубайте освещение. Нужна темнота. Я убираю охранника, вы бежите через насыпь налево к ельнику. Оттуда я выведу вас в партизанское укрытие.

Лещенко негромко повторил товарищу, который скручивал у другого столба с бухты черный жгут:

– Сенька, как коротнет, налево в елки дуй.

Лопоухий высокий Сенька, не меняя выражения лица, кивнул. Охранник на своем месте зевнул и скинул тяжелый автомат с плеча. Он явно устал следить за своими подопечными, которые то и дело переговаривались, пользуясь особым положением технических работников. Немец с тоской посмотрел на огромную бухту с проводами, на наваленные бревна, гору инструментов – работы еще много, хватит на всю ночь. Маяться ему от напряжения с этими пленными, пока не закончится ночное дежурство. А оно только началось, в тонкой форме уже прохладно, тяжелое оружие оттянуло плечо, ноги в сапогах гудят от усталости. Солдат украдкой оглянулся на офицера, который тоже выдохся на своем посту и теперь шел к черной пасти депо, чтобы передохнуть от проклятой стройки. Понял, что наконец выдалась спокойная минутка, и с облегчением сел на обрубок сосны рядом с насыпью.

Канунников кивнул своим сообщникам – пора! Лещенко, стоящий на шпале, подхватил жердь, подвесил на нее толстый провод и плотно прижал его ко второму висящему обрывку. С громким хлопком во все стороны полетел сноп искр. От него Александр на секунду ослеп, почти на ощупь он прыгнул в сторону, под руками оказалась тугая кожа сапог охранника.

Саша всем телом навалился на немца и с силой вонзил ему в шею крошечное лезвие перочинного ножа. Пальцы плотно закрыли открытый рот, чтобы заткнуть рвущийся наружу крик. Только его вопль смешался с остальными. Вся станция от короткого замыкания погрузилась в темноту. Пленные и их сторожа начали вопить от неожиданности, затопали тяжелые солдатские сапоги, шум перекрывали резкие команды офицера. В ночном сумраке все беспомощно метались по маленькому пятачку, не зная, что делать.

Александр слышал шум будто на далеком расстоянии, время вдруг растянулось в длинные секунды. Он все вгонял лезвие в податливую шею, так что пальцы полностью погружались в теплую пульсирующую кровь. Вся скопленная ненависть вырвалась наружу, он вгонял ее в фашиста через лезвие крошечного ножа.

– Получай, за всех за нас! За мою Родину! – рычал он сквозь зубы при каждом ударе.

Лишь когда тело немца обмякло и затихло, лейтенант очнулся от звуков поднявшейся автоматной пальбы и бросился через полотно железной дороги к лесу. Его ждут, сейчас на расправу нет времени. Мы потом… Хотя внутри все бурлило от смеси ярости и удовлетворения. Сколько он видел этих безликих, бесстрастных немецких рядовых с автоматами на плече! Уверенные в своей безнаказанности, равнодушные к человеческим страданиям, они убивали людей, словно скотину, смотрели блеклым взглядом на матерей, рыдающих над мертвыми детьми, пинали и били прикладами в спину ослабевших стариков. Безликие служаки фюрера слились сейчас воедино в этом единственном безымянном гитлеровце, которого наконец настигло возмездие.

Задыхаясь от приступа волнения, Канунников едва не промчался мимо беглецов, которые затаились между густыми елочками-поростами. Кто-то ухватил Александра за ногу:

– Товарищ, мы здесь! Куда бежать? Быстрее! Показывай!

– За мной! – прохрипел обезумевший Сашка.

Длинные ноги отпечатывали шаги, мозг мгновенно находил приметы верного направления. За спиной пыхтели, стараясь не отстать, трое мужчин. Их подгоняли крики, тоскливый стон сирен – в лагере уже узнали о побеге заключенных и объявили общую тревогу. Облава! Но Сашка бежал, и сердце стучало радостными толчками в такт шагов: они успели! Все получилось! Еще трое спасены!

Беглецы с шумом влетели в ледяную воду. Падая и цепляясь друг за друга, они перешли ледяной ручей. Александр тянул их за рукава робы, помогал, напутствовал вполголоса:

– Терпите, терпите! Так надо, чтобы собаки сбились со следа!

Вот уже второй изгиб водного потока и скалистая высота, по которой он погнал вперед своих спутников:

– Взбирайтесь. Вверх, быстрее!

После сирен лес зашумел гомоном немецких солдат. Александр знал, что еще с десяток минут, и вдоль берега двинется цепь с оружием наперевес, с рвущими поводки овчарками, которые выискивают жертву – испуганных, беззащитных людей среди деревьев. Только они ничего не найдут, беглецы уже карабкались на Сашкины плечи и переваливались через высокую ограду из каменных плит. Он нырнул в узкую щель последним, тяжело прохрипел:

– Когда немцы… будут здесь. Вот так! – Он уперся ступнями и ладонями в тесные стены и приподнялся вверх, чтобы в узком проеме не было видно ног.

Остальные осторожно принялись повторять указанный маневр.

Канунников покачал головой:

– Не сейчас. Когда они будут здесь. Это тяжело, но надо вытерпеть.

Рядом со стеной он заметил заботливо приготовленное Елизаветой ведро с водой и кусок хлеба, завернутый в тряпицу. Кивнул коротко – подкрепитесь. Сам прислушался к звукам: вот уже отчетливо можно разобрать голос офицера, утробный рык ищеек. Взмах руки – и бывшие узники оторвались от воды, насторожились, как звери в норе.

Александр подал знак, и все одновременно поползли вверх, цепляясь за каменные стены изо всех сил. В узком пространстве четверым не хватало места, Канунников чувствовал, как все сильнее дрожит тело изможденного голодом, высохшего до состояния скелета Лещенко. Лейтенант выгнулся дугой, чтобы обессилевший узник смог опереться ему на плечо. Сашка слышал тяжелое дыхание, переходящее в хрип. После лагеря и многонедельной дороги без еды эти люди еле держались на ногах, силы таяли с каждой секундой. Как только звуки облавы начали удаляться, Канунников мягко соскользнул вниз, прошипел:

– Тихо. По одному. Нас услышат, – и первым, как ребенка, подхватил на руки совсем сникшего Лещенко.

Тот, мокрый от испарины, свернулся у каменной стены, не в силах пошевелиться. Сенька встал было на ноги и тут же по стене сполз вниз, за ним на камне вытянулся Никодимов. Он единственный смог прошептать:

– Спасибо. Воды бы…

Канунников смочил подол своей рубахи и заботливо промокнул губы всем по очереди. Потом привалился к стене и вполголоса начал рассказывать про свой побег из лагеря, про встречу с Агнешкой и про лесную гвардию. Как они нашли их записку, как готовили операцию. В конце рассказа он вдруг почувствовал горячую влагу на голой щиколотке, это по щекам лежащего Бурсака потекли слезы. Он вздрагивал, не в силах сдержаться:

– Спасибо. Мы живы. Спаслись! Живые… Я не верил, не верил.

Рядом раздался ликующий шепот Никодимова, того самого электрика, что смог забросить со столба записку в кусты:

– Я говорил, Сенька! Нельзя сдаваться!

Он попытался сесть, хотя ослабевшее тело его совсем не слушалось. С третьей попытки узник навалился спиной на каменную опору:

– Надо выбираться отсюда как можно быстрее. Уходить к своим на восток. Я охотой раньше занимался – выведу!

Александр с трудом смог произнести страшную новость:

– Гитлер захватил СССР. Мы не знаем точно, с Москвой связи нет. Но так пишут в гитлеровских листовках.

Он ожидал града вопросов, возражений, но в ответ в каменном мешке повисло жуткое молчание. Бывшие заключенные лежали без движения. Кошмарное известие шокировало их до оцепенения.

Первым пришел в себя Лещенко:

– Оружие у вас есть?

– Автоматы, топоры, ножи. – Канунников ощутил, как немощное тело с усилием поднялось рядом.

Резкий от душащего горя голос просипел:

– Убивать их буду. Пока дышу, буду давить фрицев. Хоть голыми руками. Рук не будет – загрызу. У меня ведь там семья осталась. Дочка Танюша… Ей три годика…

Лещенко бросился на каменную стену, штурмуя босыми ногами преграду. Никодимов поймал его и зажал рот, чтобы тот в истерике не выдал их убежище. Беглец не кричал, лишь яростно хрипел, отчего его тихий голос звучал еще страшнее:

– За Танюшу рвать их на части буду. За доченьку. Звери!

Никодимов сдерживал товарища, бьющегося в судорогах:

– Мы с тобой. Все. До последнего вздоха.

Когда наконец Лещенко затих и застыл, привалившись лбом к стене, Александр прошептал:

– Не торопитесь умирать, товарищи. Мы еще многое можем сделать. Тысячи заключенных ждут нашей помощи. Мы их надежда на спасение. Если они узнают, что появилась лесная гвардия, что можно сбежать, что есть надежда… Это поможет им выжить. Я был там, я знаю, только надежда дает силы.

Молчавший до этого Бурсак выдохнул:

– Чем же мы можем помочь? Что делать? Говорите!

– Взорвать железнодорожные пути. – Канунников позволил себе присесть на холодную каменную плиту, согнув длинные ноги в коленях. – Мы остановим отправку пленных в Германию. Немцы не смогут привозить в лагерь новые партии заключенных. Дальше пока не решили. Для начала остановим эту машину смерти.

Никодимов тут же отреагировал:

– Ребята, давайте ваши идеи. Еще пару часов будем отсиживаться в убежище. А то и до утра, пока фрицы рыщут по лесу. Фашистов необходимо остановить! Устроить диверсию! Вы ведь не знаете, товарищ, всего кошмара. Немцы начали строить цех, где планируют поставить заключенных на сборку танков. Наше конструкторское бюро сюда перебросили прямо из гестапо, не стали расстреливать, для того, чтобы мы разработали новые чертежи на основе наших «Т-34». Хотели за чужой счет вооружиться. Не выйдет! Товарищи, Сеня, Коля, думайте, как разнести фашистов к черту!

– Сжечь завод, пока не построили! – выкрикнул Сеня, совсем позабыв об осторожности.

Скептик Лещенко его осадил:

– Не кипятись. Горючка – раз, охрана – два. Тебе сказали же, сначала железка.

– Башмак, башмак, – снова засуетился Бурсак. – Я умею, сварочный аппарат только дайте. Такой забабахаю – весь состав под откос уйдет!

Канунников возразил:

– Зачем? Там же люди. Нам нужно разобрать само полотно. Взорвать его и рельсы испортить.

Но Сеня не унимался:

– Так его починить – плевое дело, два дня работы. На сортировке, я видел, есть рельсы. Пригонят пленных и восстановят. Состав вернее будет, пока полотно отремонтируют, завалы растащат. За неделю не управятся. А там мы им снова – бум!

Николай Лещенко остановил его:

– Ладно, надо понять, когда будет идти состав без людей. Может, продукты. Возят же они их сюда?

Александр его прервал:

– Я смогу, вернее, думаю, что смогу узнать. У меня есть информатор, она знакома с офицером из комендатуры. Он ее ухажер. Эта женщина помогла с вашим побегом.

Лещенко тяжело вздохнул. Какие же горячие и торопливые его молодые напарники! Сидят в каменном мешке и так легко рассуждают об организации подрыва, не имея ничего, кроме рук да головы. Он начал обдумывать план дальше:

– Ладно, узнаем, когда идет состав. Нужен сварочный аппарат для башмака. Или динамит, чтобы взорвать рельсы. Где мы это достанем? Такие вещи у немцев под строгой охраной.

Никодимов меланхолично заметил:

– Все есть на складе рядом с фундаментом нового завода. Туда уже начали свозить инструмент. Помните ящики с красными надписями? Уверен, это снаряды для танков. Правда, там охрана…

Канунников решительно заявил:

– Я попрошу Агнешку разузнать про состав без пленных. Ограбим завод, я смогу выплавить взрывчатое вещество и изготовить заряды. Потом проведем операцию, остановим работу лагеря смерти! Мы почти голыми руками добыли оружие у немцев. Вас смогли освободить. Надо пробовать, стараться…

Инженеры заговорили одновременно, задавая вопросы, предлагая свои варианты действий. Они позабыли о холоде, о мучительном ощущении в пустых желудках, об измученном теле. Желание вредить немцам было сильнее любых неприятных ощущений, сильнее страха смерти и телесных страданий.

Когда небо на востоке побелело, Канунников вдруг понял, что его новые товарищи дрожат от озноба в тонких арестантских робах. Он стянул с себя пиджак и накинул на плечи сидящему рядом Бурсаку:

– Что же вы, я в темноте и не вижу, как вы озябли. Давайте выбираться отсюда. В лагере будет кипяток, похлебка, одежда теплая.

– Свобода, – неожиданно рассмеялся Валентин Никодимов. – Там будет свобода.

Всю дорогу к лагерю бывший узник никак не мог поверить в происходящее. Украдкой от остальных он трогал бархатные листья могучего папоротника, проводил пальцами по коре и даже закрывал глаза, чтобы сухой кожей щек почувствовать, как теплеет лесная прохлада под первыми лучами только проснувшегося солнца. Свобода, свобода, как сладко дышится без бараков, без тюремной охраны, несмотря на озябшее тело и сосущий желудок. Ради этого мгновения не жалко отдать жизнь. Но они должны подарить свободу другим заключенным!

В лагере планы новых членов отряда встретили без энтузиазма. Опять начались бурные споры и рассуждения, где взять взрывчатку, как подобраться к складу. Разросшаяся лесная гвардия уже не помещалась на крохотном пятачке вокруг кострища. Они сидели плечом к плечу, такие разные, говорящие на разных языках, но объединенные одним важным делом.

Александру было приятно ощущать товарищей рядом, тоска и отчаяние отступили. Он чувствовал, как внутри растет сила и убежденность. Он не один борется за правое дело, он часть маленькой лесной армии. От тепла крепкого Зоиного плеча, что сидела рядом, Канунникова начало клонить в сон. Спорящие негромкие голоса, треск затухающего костра, аромат крепкого чая в руках согревающихся после еды беглецов – все слилось в приятный мирный шум. Веки тяжело опустились, и лейтенант уплыл в легкую дрему. Кто-то накинул ему на плечи теплое пальто, шикнул на остальных:

– Тише, Саше отдохнуть надо.

Сорока озабоченно спросил:

– Как же мы все разместимся? В шалаше и землянке не хватит места.

Канунникову хотелось возразить в ответ, что так спокойно в этой тесноте, рядом с людьми. Не с заключенными, не с пленными бойцами, а с людьми, живыми и обычными. Но губы только растянулись в тихой улыбке.

День пани Агнешки проходил без радостного воодушевления. Все утро она провела в бане, где долго и тщательно отмывалась земляничным мылом. Потом долго колдовала с волосами, насаживая их на самодельные папильотки из газет. Из сундука в подвале достала часть своего свадебного наряда – кружевную белую комбинацию и чулки с широкими подвязками-бантами. Долго перебирала в старом шкафу свои платья, пока не выбрала жемчужного цвета, с большим белым воротником. Механически одевалась, вытаскивала свернутые бумажки из тугих кудряшек, проверяла, готов ли пирог в печи-голландке.

Хотя в доме было сильно натоплено, Анна никак не могла согреться. Уже накинула поверх платья теплый платок, а все еще чувствовала зябкость, которая расползлась колючками по всему телу. Она была почти готова к выходу, когда бросила взгляд на часы и потянулась к зеркалу, чтобы накрасить губы.

Вдруг в мерцающем отражении трельяжа она увидела свою мать. На несколько секунд остановилось дыхание, стрелки часов замерли, Анна никак не могла отвести взгляда от родного лица. Потом наваждение отпустило – это же ее собственное лицо, ее отражение в старой дубовой оправе. Сейчас, когда ей перевалило за тридцать, ее лицо стало точной копией материнского.

Аня до сих пор помнила тот день и ту застывшую маску вместо привычного любимого лица мамы – суровые складки опущенных губ, потухшие глаза, остановившийся в одной точке взгляд.

Тогда она, двадцатилетняя студентка, не понимала, что произошло. Они несколько часов ждали в темном коридоре у двери в кабинет какого-то чиновника с ворохом бумажек в руках: характеристики на советскую гражданку Анну Кораблеву с места учебы, из домоуправления, с места работы родителей; биография, написанная круглым почерком отличницы; заявление на регистрацию брака с гражданином Польши Владом Дашевским.

Остальные просители по очереди запрыгивали в кабинет испуганными зайцами, зажав в руках собранные документы, чтобы получить последнюю подпись, самую важную – разрешение на выезд из СССР в зарубежную страну. Выходили почти все в слезах, поникшие и бледные. Букеты из бумажек в руках безвольно свисали, будто растеряв свою силу. От этого взволнованная Аня начинала шептать матери на ухо:

– Мамочка, ну все же будет хорошо. Не может этот товарищ всем отказывать. У меня ведь хорошие характеристики, и у Влада. В конце концов, мы любим другу друга, мы хотим просто пожениться. Это же так хорошо, мамочка. Неужели он будет против любви?

Когда они остались в коридоре последними, мама вдруг расстегнула пуговицы на блузке, обнажив пышное декольте, мазнула по губам красным из блестящего тюбика и приказала дочери:

– Сиди здесь, не входи ни в коем случае. Даже если… что-то услышишь. – Пальцы вдавили Аню в жесткое сиденье стула. – Сиди и терпи. Так надо. Ни звука.

Хлопнула дверь, потекли долгие минуты ожидания. В кабинете раздавались приглушенные голоса, неясная возня, шорохи, но девушка, напуганная неожиданным материнским приказом, боялась шелохнуться. Она застыла, как каменное изваяние, боялась даже поднять глаза, а по спине полз колючий холодок ужаса.

Через полчаса мать вышла из кабинета, молча схватила ее за рукав и потащила к выходу. Помада размазалась вокруг рта, юбка нелепо задралась, а полушария грудей прыгали в распахнутом вырезе. Но она не замечала беспорядка – тащила дочь стальной хваткой по коридорам до самого крыльца. Лишь там сунула ей в руки документы, придавленные сверху заявлением с размашистой резолюцией «выезд разрешен» и красным оттиском печати:

– Можешь ехать.

Вот тогда врезалось ей в память лицо мамы – искаженное гримасой, словно раздавленное этой красной печатью. Оно навсегда с тех пор остановилось в брезгливом ощущении невидимой грязи, что размазана лапами чиновника по женскому телу.

Потом был отъезд в Польшу, свадьба с Владом и долгие годы счастливой жизни.

Что сделала для нее мать, Анна поняла лишь потом, оказавшись в Польше. В чужой стране на нее хлынул поток сплетен, рассказов о красном терроре, о репрессиях и тиране, что правит страной. Она не верила, пыталась навестить родственников, писала письма, в ответ раз в полгода получала короткие, вымаранные цензурой ответы на четвертушках листов в линейку.

После смерти родителей память заботливо убрала эти воспоминания в дальний ящик.

А сейчас вместе с ее свадебным нарядом жуткие воспоминания вытряхнулись из сундука памяти и черной вуалью боли отразились на лице. Под ними миловидная внешность превратилась в каменную маску с застывшей улыбкой-оскалом и потухшим взглядом. От лица мамы в зеркале сердце заколотилось болезненными толчками, но Анна сама себе покачала головой – пришло время отдать долг. Теперь она взрослая и пожертвует собой, своей чистотой, чтобы спасти других людей от насилия нового тирана.

К комендатуре она подходила медленно, сложив руки под накидкой и впившись ногтями до крови в собственную ладонь, чтобы не закричать от ужаса. Почерневший труп лавочника так и висел на веревке, пугая местных жителей и напоминая, что ждет любого, кто посмеет идти против новой власти в Польше.

Перед глазами уже плыли черные круги, когда над ухом раздался знакомый голос и Анну окутало табачным облаком.

– Пани Агнешка, я думал, вы уехали, как обычно, в город.

Она постаралась улыбнуться:

– Нет, Карл, я осталась из-за вас. Мы ведь так давно хотим провести с вами вместе вечер. Приглашаю вас после службы на свой фирменный пирог.

Офицер от долгожданного предложения вспыхнул улыбкой под рыжими усиками. Он уже неделю ухаживает за упрямой вдовой, и вот наконец крепость сдалась. Немец склонился над нежными пальчиками в галантном старомодном поцелуе. Агнешка терпеливо дождалась, когда он поднимет голову, и поспешила в сторону своего дома – половина задания выполнена.

Остаток пути она бежала бегом, не обращая внимания на удивленные взгляды соседей. Анна не могла показать никому то, что рвалось изнутри. Черная невыносимая тоска вскипала, как жуткий ожог, жгла глаза. Как только она захлопнула за собой тяжелую дверь, боль вылилась протяжным, полным безысходности воем:

– Мама, мамочка! Мамочка моя! Мама!

После долгой надсадной работы каждая клеточка в теле налилась болью. В голове гудело, виски пульсировали, хотелось лечь, закрыть глаза хотя бы на секунду, утонуть в черном обмороке, где нет усталости и бесконечного ожидания автоматных очередей и собачьего лая. Но горизонт уже наливался серым, предупреждая о восходе солнца.

Канунников кивнул товарищам:

– Все, ребята, теперь только в пещере работать. Трубу сейчас заведем, сверху мхом закидаем, можно будет разводить керосинку. Фрицы после вашего побега могут снова прочесать лес.

Никодимов задумчиво вонзил нож в слой торфа, который служил крышей вырытой в холме пещеры:

– Дырки прорубить для освещения, веток накидать – вот и свет с маскировкой.

Александр кивнул и сунул топорик Сене.

– Делайте. Потом один на карауле, двое внутри. Я на тот край болота за новостями. Через полчаса вернусь. Позывные помните?

– Уху, – изобразил сову Бурсак, блеснул задорным взглядом и принялся ювелирно вырубать крошечное отверстие в земляном слое.

Саша старался не смотреть на их руки. За ночь, которую спецы провели над деталями будущего клина, вручную подручными инструментами придавая железкам нужную форму, пальцы и ладони сначала покрылись кровавыми волдырями, потом кожа лопнула, и образовались черные от сукровицы и железной пыли язвы. Руки были стерты едва ли не до костей, от боли скручивало тело, выламывало нутро, но инженеры терпеливо и методично точили, шлифовали, притирали кривые самодельные края. В груде разрозненных железных крюков, болтов, уголков уже угадывалась будущая конструкция – широкая металлическая полоса на платформе с выемкой и толстым креплением из двух болтов.

Никодимов толкнул Лещенко плечом:

– Тряпками руки перевяжи и иди в караул. Я крепежи притру. Глянешь к полудню, надо ли резьбу добавлять.

Николай вытянул вперед руки, которые превратились в окровавленные, раздувшиеся клешни.

– Валя, я до локтя их сотру, а клин сегодня сделаю. – Его трясло от волнения. – За Танечку мою готов умереть. Как подумаю, что фрицы ее сейчас в теплушке, как животное, в такой же лагерь на смерть везут… – Он понизил голос. – Валя, клянусь тебе, если не выйдет, я… я не знаю, что сделаю. В лагерь вернусь и голыми руками передушу, сколько успею, душегубов этих. Сдохну, но хоть одного немца с собой в могилу заберу!

– Ладно. – Никодимов чувствовал, что его руки от усталости уже висят безжизненными плетьми. – Затащи оборудование внутрь, мох приготовь. Полчаса, и я на караул встану. – Он с усилием моргнул слезящимися от бессонной ночи красными веками. – Воды бы, что ли, глотнуть.

Вдруг будто по волшебству повеяло съестным ароматом. Из шуршащих кустов выскользнула Зоя с дымящимся котелком в руках.

– Вот, принесла чаю. – Девушка опустила свою ношу, достала из-за пазухи завернутые в тряпицу толстые ломти хлеба, щедро проложенные кашей. – И харчей.

Лещенко, не отрываясь от монотонных движений рашпилем, велел Бурсаку:

– Сеня, чего расселся, помоги девушке.

Парень неловко, бочком сполз с холма и подхватил тряпицу, стараясь не замарать ткань сукровицей. При виде разбухших рудяных ладоней девушка ахнула:

– Вас обработать надо и перевязать срочно. У нас в лагере есть порошки какие-то, дядя Якоб скажет, что поможет. Я принесу. И воды. – Она осторожно взяла мужскую руку, чтобы внимательнее осмотреть раны.

От ее заботы и без того сгорающий от стеснения Сеня опустил голову и застыл с комом в горле. Зоя оглянулась по сторонам:

– А Саша где? Новости есть по составу? Что командиру говорить?

Бурсак рядом с Зоей не знал, куда деть смущенный взгляд. Его манили ее волосы, голубые сияющие глаза и нежный румянец во всю щеку, но он мысленно ругал себя: «Чего удумал, дурак. Война кругом, какие тут сердечные дела могут быть!» А сам не смел поднять глаза, ответить на ее вопросы. При этом не было сил, чтобы шагнуть в сторону и продолжить свою работу.

Валентин улыбнулся, распознав смущение молодости – стоят, потупив взгляды, не могут слова друг другу сказать. Как же сильно желание жить и любить. Словно упрямый нежный росток пробивается через камни, так огонь в груди разгорается даже в самых жутких условиях, когда вокруг лишь смерть и безнадежность.

Сенька наконец выдавил:

– Придет он. Скоро.

Зоя заворковала:

– Я тогда сейчас вам воды соберу с лопухов. – Она проворно оборвала огромный лист и принялась переливать капельки росы с больших растений в самодельную емкость. – Мы так в деревне завсегда воду собирали, если в ночное за пастухов со стадом оставались. Студенистая вода такая вкусная. Даже в Москве газировка не такая. Я в первый раз, как приехала на соревнования, каждый день по два стакана пила. И эскимо ела. – Зоя закатила глаза, вспоминая нежный сливочный вкус. – Она протянула лопух с собранной водой. – Вот. Давай промою руки.

Под ее аккуратными движениями сукровица стекла, обнажив разбухшие мышцы, ошметки кожи натруженных ладоней. Глаза у Зои наполнились слезами, она закусила губу, чтобы не разрыдаться от жалости, теснившей грудь.

Сенька неожиданно осмелел – поднял на нее восторженный взгляд и застыл с глупой улыбкой на лице. Он уже почти нашел слова, чтобы сказать что-то важное, отчего в груди у него становилось тепло и тесно, как зачавкали кочки на болоте.

Зоя радостно бросилась навстречу вернувшему лейтенанту:

– Ну что там? Вышло все?

Тот протянул записку:

«Сегодня вечером после последнего поезда немцы пустят состав со снарядами, в последнем вагоне будут лекарства».

Записка нырнула за пазуху, Зоя нетерпеливо уточнила:

– Что еще передать? Во сколько общий сбор?

Саша жадно припал к котелку с горячим чаем. В горле пылал пожар от быстрой ходьбы, мысли скакали из-за накатившего волнения. Так быстро все, чего они так жаждали, оказалось реальностью. Уже вечером партизанский отряд сможет нанести немцам новый удар.

Канунников уточнил у Никодимова:

– К обеду будет готово?

Валентин молча кивнул, сил отвечать у него почти не было. Руки горели огнем, от боли плыли черные круги перед глазами, но останавливаться нельзя ни на секунду, ведь они уже почти приготовили все детали. Осталось собрать конструкцию в единый механизм и проверить его работоспособность.

Лейтенант повернулся к связной:

– В полдень мы принесем механизм. Составим план вместе. Как у вас?

Девушка оживленно затрясла головой:

– Тоже все готово, все изорвали на веревки, керосину целую бочку извели.

Саша строго покачал головой:

– Передай, чтобы вторую берегли. Керосина больше не достать, лавочника повесили на площади.

– Передам, все передам. Вы делайте, мы с Игорем на карауле. – Зоя снова стала очень серьезной, позабыв, как пару минут назад вспоминала о своих поездках в столицу.

Она уже успела сделать несколько шагов, когда Сенька наконец решился.

– Зоя. – Он обрадовался, как легко говорить ее имя, такое короткое, ладное, как сама девушка. – Спасибо.

Она улыбнулась в ответ, залилась густым румянцем и заспешила через кусты в сторону лагеря. Кроме Валентина, никто не улыбнулся этой невинной теплой связи между девушкой и парнем. Остальные были слишком изнурены болью и внутренним напряжением, чтобы обращать внимание на что-то, кроме своего дела. Лещенко монотонно водил рашпилем, стачивая железо. Канунников переносил инструменты в пещеру, на ходу обдумывая план предстоящей операции. Сенька же дырявил крышу их нового укрытия, размахивая топором в такт трепещущему от радости сердцу.

Через два часа Николай, еле сдержав стон, нажал дрожащими пальцами на тугие болты, но не смог стронуть их по оси. Канунников отодвинул его плечом:

– Давай я.

Тонкие пальцы впились в огромные гайки, с усилием дернули и свинтили их одну за другой с коротких стволов. Александр понял, что действовать на железке придется ему:

– Так, товарищи инженеры, объясняйте, как ваш клин действует. Устанавливать его, видимо, придется мне.

Лещенко утер лицо рукавом, от усталости и нехватки воздуха в крошечном пространстве у него все плыло перед глазами, тело отказывалось подчиняться. Он поднялся на ноги, прижался лицом к отверстию, закиданному ветками, и сделал несколько жадных вдохов. В голове немного прояснилось, и он принялся торопливо объяснять, с трудом выговаривая слова:

– Клин ставишь на рельс, болты тугие, но надо закрутить. Иначе тяжестью паровоза их снесет, и ничего не выйдет. Колеса наедут, как на трамплин, одна сторона поднимется вверх и съедет вот по этой боковой полоске. После того как состав свалится под откос, надо снять клин обратно. Открутить… Тяжело его делать.

– Сделаю, – успокоил Канунников.

Он понимал, что конструкцию, давшуюся с таким трудом, обязательно надо забрать с собой до появления немцев. Если все пройдет удачно, то с помощью клина можно будет пустить под откос следующий состав и остановить строительство завода. Правда, тяжелая махина очень сильно оттягивает руки, Сашка с трудом поднял ее несколько раз, чтобы примериться к переноске. Пару десятков шагов он эту тяжесть пронесет, но тащить по лесу придется вдвоем. Небольшое с виду устройство мгновенно пережимало руки своей тяжестью, так что человек терял равновесие и начинал раскачиваться из стороны в сторону от неимоверных усилий. Они понимали, что переноска очень опасна, сейчас, при свете дня, тащить по лесу железный клин с крепежами рискованно. Если нарвутся на немецкий патруль, придется бросить изобретение в лесу и отказаться от операции.

Тогда Никодимов решил:

– Коля, ты иди вперед на разведку и два раза кукуй, если дорога свободна. И так каждые пятьдесят метров.

– Понял. – На заплетающихся ногах Лещенко выбрался из укрытия и побрел между деревьями.

Валентин подхватил тяжелый конец, кивнул Сашке на другой – хватайся. Лейтенант сцепил руки замком и тоже напрягся всем телом. Маленькими шажками они выбрались через узкий проход и двинулись по следам Лещенко. Бурсак шел рядом, зажав в руках инструменты, с помощью которых можно быстро открутить гайки.

Никодимов с каждым шагом бледнел все сильнее, истощенный за время плена организм не выдерживал нагрузки. Ноги дрожали, колени подгибались, по спине крупными каплями стекал пот, пальцы беспомощно соскальзывали с гладких боков.

– Давайте… помогу. – Сеня подставил ладонь свободной руки под второй угол металлической платформы и не сдержал короткий стон.

Руку, будто молнией, пронзила острая боль. Парень сжал зубы, скрутился от внутреннего приказа – терпеть без единого звука, нельзя подвести товарищей, выдать их своим криком. Он представил, как улыбнется Зоя, и ему стало чуточку легче, словно горящую боль омыло прохладной водой.

Десять шагов и – остановка в ожидании нового крика кукушки. Еще десять – следующая остановка. Тяжелая конструкция давила всем весом на израненные ноющие руки, в горле першило от сухости, ноги подкашивались, скользили по влажной траве и мху. И все-таки они несли свое детище, бережно и терпеливо. Это не просто кусок металла – это надежда на спасение тысяч людей.

На подходе к лагерю их встретил Игорь. Парнишка молча кинулся к тяжкой ноше и подставил под нее руки. Трудолюбивыми муравьями они дотащили клин до лагеря, где его окружили остальные члены отряда. Все рассматривали тяжелый предмет с радостным изумлением – буквально за ночь три человека создали сложный механизм из металла. Создали почти без инструментов, практически голыми руками.

Скептик Сорока протянул:

– И эта небольшая штука остановит целый поезд? Вы уверены?

Лещенко хмыкнул:

– И не один! Во сколько приступаем?

Василич заторопился с дальнейшей организацией:

– Пассажирский поезд отходит от станции в обратном направлении к городу в четверть восьмого. То есть грузовой состав должен пойти примерно через полчаса, чтобы разминуться с пассажирским. За час до начала мы с Сорокой выдвигаемся на разведку. По условному знаку остальные переносят жгуты, пропитанные керосином, и клин к насыпи. Игорь – в карауле. Устанавливаем клин на рельсы, раскладываем горючку. Кому-то придется остаться наверху, рядом с клином. Как только появится состав, поджигаем веревки, они горят около трех минут. После работы забираем клин и уходим в укрытие.

Канунников возразил:

– Клин тяжелый, больше тридцати кило. Быстро с ним не уйти. Если немцы окажут сопротивление? Состав ведь должны охранять. Если выживет хоть один автоматчик, то он уложит нас всех одной очередью.

Сорока тут же поддакнул:

– Опасная операция. Может быть, обойдемся без поджога? Два человека установят все заранее и уйдут с полотна в лес.

Василич нахмурился:

– Никто не должен выжить. Придется… добивать. Оружие у нас есть.

Сашка снова не согласился:

– Клин нельзя бросать, он нам еще понадобится. Давайте заранее отправим двух человек, пускай выкопают тайник рядом с железкой. Оставим там клин на время.

Особист заметался, бросая взгляды на изуродованные руки инженеров:

– Это опасно. Средь бела дня копать яму под носом у немцев. А если патруль? Операция провалится!

Василич посуровел лицом и вдруг резко отрезал:

– Отказываешься выполнять задание? Тогда убирайся из отряда!

Сорока в ужасе схватился за лопату:

– Я не отказываюсь! Я просто хотел как лучше, у нас же все равны. Сделаю все, дайте вот только этого, – он ткнул пальцем в молчащего Франтишека, – помощником. Товарищ Баум, переведите ему приказ.

Якоб перевел поляку, что от него требуется, тот с готовностью потряс головой, подхватил большой рукой вторую лопату, как игрушку. Вопросительно уставился на командира:

– Товарыш… товарыш…

Канунников перехватил довольный взгляд старика, тот успел за пару дней обучить добродушного великана нескольким русским словам, чтобы наладить контакт с остальными членами отряда.

Недовольный Сорока в сопровождении Франтишека скрылся на тропинке, которая вела лесом через ледяную речушку к насыпи железной дороги.

После ухода особиста Александр с облегчением вздохнул. Насколько все-таки проще высказывать свои сомнения и мысли, когда рядом никто не норовит найти червоточину в каждом твоем слове. Лейтенант торопливо принялся излагать план, который он успел обдумать, пока инженеры корпели над хитрым устройством:

– Нам надо все предусмотреть. Если немцы пустят дополнительную охрану или со станции прибудет вооруженный патруль, скрываться придется очень быстро. Предлагаю: как только установим горючку, остальные сразу же уходят на болото через ручей, чтобы сбить собак со следа. Хватит двоих. Снять клин, убрать его в тайник и самим переждать облаву в каменном мешке на реке.

Зоя протянула возмущенно:

– Мы же тоже партизаны, тоже готовили операцию!

Старый Баум мягко осадил девушку:

– Зоенька, Сашхен прав. Немцы в салки с нами по лесу играть не будут. Пара выстрелов – и мы превратимся в трупы. Как же старый Якоб будет жить без вас?

От его увещеваний девушка стихла, все остальные тоже замерли, ожидая решения командира отряда. Василич кивнул:

– Согласен. Такой план безопаснее, пойду я. Пока будете снимать клин, я из автомата прикрою.

Он оглядел членов своей лесной гвардии. Бледные, ослабевшие, но с решительными, горящими взглядами, они ждали его приказа к началу операции.

Капитан выдохнул:

– Лейтенант Канунников и я несем клин, впереди дозорным Игорь, остальные несут горючку. Товарищ Баум остается на охране лагеря.

Женщины стали собирать пропитанные керосином жгуты, Игорь, старательно крутя головой, принялся проверять дорогу в сторону речного берега.

Капитан Романчук неожиданно остановился. Кулаки его были сжаты, скулы от напряжения выступили острыми углами под восковой кожей.

– Товарищи, если вдруг немцы… Если что-то случится, помните, главное, что мы вместе. Вместе у нас все получится.

– Так точно, товарищ командир, – задорно откликнулся Никодимов. Он успел уже из веревок соорудить некое подобие лямок для клина, чтобы можно было взвалить его на спину и нести по очереди.

Сеня тем временем решился снова заговорить с Зоей:

– Давайте я вам помогу. – Он попытался забрать себе часть жгутов.

Девушка заботливо отвела его искалеченные руки в сторону:

– Вот еще – помогать. Руки берегите, вернемся, я порошок у Якоба возьму для примочек. Вылечу вас.

Сеня решительно выдернул охапку, вторую вытянул из рук Лизы и взвалил себе на плечи вонючие тюки. Девушка запротестовала:

– Ну куда, ведь изгваздаетесь в керосине, – но, видя, как Сеня без колебаний шагает по тропе, заторопилась следом. – Ну ладно, как возвернемся, я простирну вам одежду. На ручей ночью схожу, выполощу.

Сеня залился краской смущения:

– Да не надо на «вы», вроде не старый я.

Зоя хихикнула в ответ:

– Дак совсем молодчик. Это ж я просто от того, что вы инженер. У нас в деревне ученые – все птицы важные. Вот я к вам, то есть к тебе, с уважением. И вы, то есть ты, мне не выкайте. Я ж простая, советская.

– Хорошо, Зоя. – Бурсак радовался, что у него на плечах тяжелая ноша и можно подумать, что задыхаешься под ее весом, а не от счастья, что наконец-то у него получилось поговорить с этой милой девушкой. – Вы только ночью на ручей не ходите одна. То есть ты. Я с тобой пойду. Вместе веселее и сподручнее.

Позади парочки Лиза, которая несла спички и фитили, с трудом нашла в себе силы, чтобы остановить их невинную болтовню:

– Ребята, тише. Маскировка же. Если патруль рядом!

Разговоры смолкли, слышно было лишь тяжелое дыхание Василича и Канунникова. Они по очереди тащили громоздкое устройство, помогая закидывать его друг другу на спину. Позади шли Лещенко и Никодимов с инструментами и автоматами наперевес, обоим не терпелось испытать свое детище в действии.

Узкий проход между деревьями оборвался пологим берегом, за которым бурно переливалась узкая речушка. Канунников нашел глазами каменное укрытие на выступе – сколько раз оно уже спасало им жизнь. Сейчас им придется выйти на открытое пространство, брод из остатков сгнившего мостика через реку, где глубина чуть ниже колена, только здесь. Тяжеленный груз в других местах через бурный поток не переправить.

Они уже переглядывались, соображая, как побыстрее оказаться на том берегу, когда послышалось тяжелое дыхание Игоря. Паренек, взмокший и перепуганный, ткнул пальцем в дорожку, которая, петляя, шла через лесной массив до сортировочного отбойника железной дороги:

– Там! Патрули ходят. По два человека. Солдаты. С автоматами.

Василич прохрипел, согнувшись под тяжестью самодельного клина:

– Уходим в лагерь.

Александр заупрямился:

– Собаки с ними есть?

Игорь отрицательно покачал головой.

Лейтенант предложил:

– Давайте переждем в кустах и найдем другой брод. Они, скорее всего, идут осматривать пути перед важным составом. Если бы искали нас, то пустили бы собак.

Капитан замешкался, тяжелый клин давил на плечи, мешал думать. Уже стала слышна немецкая речь – короткие резкие оклики офицера. Они не успевали вернуться в глубину леса: слишком близко немецкие солдаты, через деревья могут заметить уходящие силуэты. Романчук с трудом удерживал клин, и Канунников принял решение сам. Он одними глазами указал на густые заросли, что шли внизу склона вдоль берега реки:

– Уходим туда.

Бойцы отряда ринулись по пологому откосу вниз. Саша перехватил груз, они вдвоем с Василичем почти бегом стащили тяжелую железяку вниз и рухнули в изнеможении в густые кусты. В последний момент не удержали лямки, и увесистый груз с размаху ударил по ноге Никодимова. Тот дернулся от боли, скрючился и зажал себе рот руками, чтобы не издать крик. Сквозь грязную ткань штанины проступила кровь, стопа неестественно вывернулась. Несчастный задергался в судорогах от боли в сломанной конечности.

Лиза подползла к нему и положила руку на плечо, будто умоляя сдержаться – не крикнуть, не выдать своих товарищей немцам, которые, судя по топоту сапог, подходили к берегу.

Шум был все ближе. Канунников слышал, как шуршит под сапогами опавшая листва, как бряцают немецкие автоматы. Гаркнул офицер – и отряд начал шумно переходить по остаткам мостика через речушку. Хлюпанье воды, шум брызг. Время тянулось для партизан невыносимо долго, казалось, что от напряжения сейчас кто-нибудь из них не выдержит и выдаст себя движением или слишком громким дыханием.

«Там ведь Франтишек и Сорока в лесу, – мелькнула испуганная мысль. – Вот кто может все испортить. Поляк слишком нерасторопный, а особист слишком трусливый, чтобы быстро найти укрытие от патруля».

Саша обернулся к Василичу, который, видимо, был обеспокоен той же мыслью, и чуть слышно прошептал:

– Патруль заметит яму.

Капитан растерянно замотал головой – не знаю, как им помочь. Рядом с ним взметнулась светлая грива. Это Зоя решительно приподнялась от земли, дернула круглым подбородком в сторону железной дороги, виднеющейся за деревьями.

Сенька бросился к ней, безмолвно ткнул пальцем в две фигурки на тропе на том берегу – нацисты оставили охрану, не ходи, опасно! Но своенравная девушка стряхнула его руку, сверкнула глазами, в два шага спустилась к глубокой застойной воде и вдруг по-русалочьи, бесшумно нырнула с головой в воду между камышами и исчезла в ледяных перекатах. Только светлая лента волос промелькнула под прозрачной толщей.

– Вода ледяная, это же невозможно. – Александр и сам не заметил, как прошептал это вслух.

Немцы на другом берегу плывущую под водой Зою не заметили. Она преодолела неглубокий брод за пару минут, обогнула оставшиеся опоры моста. Когда на другой стороне реки в сотне метров от настороженного немецкого патруля шевельнулись камыши, все выдохнули с облегчением. Зоя добралась и сейчас сможет предупредить Сороку и Франтишека об опасности.

Канунников повернулся к командиру отряда – что же им делать теперь, как выбраться из ловушки? Тот хмурился, прикидывая расстояние до патруля. Ползком они еще могли бы выбраться из кустов и скрыться в лесу, но только не с тяжелым «башмаком». Самое страшное, что такое промедление не даст времени для подготовки, они могут не успеть установить клин на рельс. Неужели отменять операцию?

Капитан метнул взгляд на окоченевшего от боли бледного Валентина Никодимова. Инженер распластался на земле, вцепившись руками в камни, чтобы сдержать стон, его нога с каждой минутой наливалась адской пульсирующей болью.

Василич повернулся к жене, но та его опередила.

– Я оттащу его обратно в лагерь. Там есть бинты и лекарство. Сделаем перевязку. А вы, – она не отводила решительного и в то же время умоляющего взгляда, – не останавливайтесь. Немцы осмотрят пути и уйдут. Не останавливайтесь. Вы должны… Ради всех, ради нас.

Муж стиснул зубы, снова заострился лицом и кивнул в знак согласия. Повернулся к остальным:

– Потащим клин ползком. Надо найти мелководье для перехода на тот берег.

Лиза тем временем оторвала рукав на рубахе Валентина и крест-накрест зафиксировала его стопу, шепча над самым ухом:

– Терпи, терпи, мой хороший. На вот. – Она положила ему между зубами небольшую щепку. – Зажми, что есть силы. Потерпи. Я тебе помогу.

Она подхватила мужчину под мышки, вытянулась всем телом и поползла, двумя руками подтягивая изнуренного Никодимова. Оставшиеся, будто бурлаки, впряглись в лямки, так же вытянулись на земле среди зарослей и поползли, волоча за собой металлическую деталь.

Игорь полз чуть впереди, не сводя глаз с немецких стрелков. Те лениво переминались с ноги на ногу, посматривали на ленту реки, на колыхание камышей.

Шевелящиеся ветки привлекли их внимание, один из солдат застыл, внимательно всматриваясь в зелено-коричневую массу. Перепуганный Игорь зашипел:

– Батя, они сюда смотрят! Заметили.

Измученный, весь в испарине, Василич обмяк с лямкой в руке:

– Стойте! Нельзя двигаться дальше!

Партизаны замерли, растерянные, как двигаться дальше – непонятно. Вдруг раздались выстрелы, Игорь дернулся и упал. Отец кинулся к нему и зажал рукой рот:

– Тише, нельзя кричать.

Мальчик метался на его руках, извивался от боли в рассеченной пулей руке, откуда тонкой струйкой вытекала кровь. Канунников приполз на помощь, прижал ноги мальчишки к земле. Но было поздно – патруль начал спускаться с пригорка к реке, выставив вперед стволы автоматов.

У Александра будто перемкнуло что-то в голове, он не мог допустить ошибки в последний момент. Выхватил у Лещенко автомат, он съехал к воде и замер в зарослях ивняка. Наверху его товарищи затаили дыхание.

Немцы настороженно крутили головами, пытаясь понять, что происходит в кустах. Канунников наклонился, сделал небольшой глоток, чтобы промыть горло, затем протяжно крякнул – громко, во всю мочь, отчего усатый пожилой немец хохотнул и толкнул молодого напарника в бок:

– Ja, es gibt einen Erpel. Es wird Ente zum Abendessen. Halt![9]

Он сунул молодому свой автомат, стащил сапоги, подвернул штаны и уверенно двинулся к зарослям, растопырив в стороны длинные руки. Как только он вплотную подошел к веткам, Канунников присел почти до пояса, вытянул руки под водой, ухватил фрица за голую икру и с силой дернул на себя. Немец неловко взмахнул руками, качнулся и с фонтаном брызг ушел с головой под воду.

Сашка изо всех сил потащил бултыхающееся тело на себя, впился руками в мягкую шею, передавливая гортань. Он сжал зубы, пальцы соединились в железное кольцо, лишь бы не выпустить немца из-под толщи воды. Тот бился в судорогах, сопротивляясь внезапному плену. Тело его беспомощно вздрагивало, разгоняя волны между тонкими ивовыми стволами, а испуганный напарник метался по берегу, то делая шаг назад, то снова входя в воду:

– Paul, Paul, was ist los?[10]

От щелчка затвора он замер на месте, при виде мокрого Канунникова со взведенным автоматом шагнул назад, оступился и упал в высокую траву. Жалобно поднял руки вверх:

– Bitte, nicht schießen![11]

– Waffe[12], – хрипло прорычал лейтенант и направил ствол в грудь солдата.

Тот торопливо скинул оба автомата на землю:

– Nicht schießen!

Александр шагал по грудь в воде до самого берега, только ствол оружия смотрел вперед, пока не уткнулся в грудь немца. Он с усилием толкнул его так, что тот упал спиной на землю. Дернулся курок, автомат дал короткую очередь, пули пригвоздили фашиста к земле. Грохот выстрела погасила земля и обмякшее тело убитого.

Сашка махнул рукой своим – быстрее переносите клин на тот берег, – а сам принялся прятать тело. Когда немцы вернутся, они не должны понять, что здесь произошло. Пускай все выглядит как странное исчезновение двух рядовых – ушли в самоволку, заблудились в лесу или утонули, решив освежиться от дневного зноя. Пускай их командир думает что угодно, но только никаких следов партизанского отряда оставлять нельзя.

Лейтенант видел, как шевелятся кусты на том берегу реки – его товарищи волокли к броду металлический трамплин. Он сам как можно быстрее стащил убитого фрица в воду, отпихнул его подальше, к зарослям ивняка. Канунников вылез на берег и собрал несколько камней. По очереди расстегнул у каждого мертвеца ремень и подсунул в штаны по паре булыжников. Толчок, и на воде показались пузыри – один за другим трупы ушли на дно.

Из зарослей вынырнул и бегом ринулся к Александру худой боец, вздымая фонтаны брызг:

– Утащили! Сейчас в яму спустят. Ждем. Фрицы железку осматривают. – Он вдруг присел по грудь в воду и деловито стащил сапог с убитого солдата. – Ты чего сапоги-то не снял? Нам пригодятся, им уже ни к чему.

Сашка упрямо мотнул головой и рванул обратно к берегу, где алела кровавая лужа. Он кинулся было загребать ее прямо руками, но подоспевший Лещенко с двумя парами сапог в руках схватил плоский камень и в два счета взрыхлил почву, так что красно-бурые пятна стали незаметны. Притоптал с силой землю, сдвинул мелкую каменную россыпь, чтобы с берега не были заметны следы короткой схватки. Подмигнул лейтенанту:

– Учись головой думать, легче будет. Уходим.

Они подхватили валяющееся на камнях оружие и кинулись в густую лесную поросль, где ожидали своего часа их товарищи.

При появлении бойцов Василич только молча кивнул, он не отводил глаз от немецких солдат, парами вышагивающих вдоль железной дороги. Офицер что-то громко пояснял им, указывая на шпалы, только партизаны мало что понимали в торопливой речи. Как бы сейчас пригодился Баум, который перевел бы им каждое слово. Оставалось только терпеть и выжидать, считать минуты до появления поезда.

Канунников от нетерпения готов был бежать к насыпи, он уже даже подумывал предложить такой план остальным. Оружие у них есть – дать несколько длинных очередей, чтобы выкосить основную часть охраны, а остальные разбегутся от страха или попадают на землю, ошарашенные неожиданным нападением. Но, как бы ни толкало изнутри горячее желание начать операцию как можно быстрее, лейтенант понимал, что крики и выстрелы могут услышать на станции. Тогда состав с боеприпасами остановят и выставят такую охрану, с которой им никогда не справиться своим скудным оружейным арсеналом.

Над ухом горячо зашептал Сорока:

– Канунников, ну хоть вы объясните командиру, вы же человек с головой! К чему этот глупый риск, чего мы ждем? Надо уходить. Ведь ясно же, что немцы что-то пронюхали. Теперь к железке не подобраться.

От его испуганного шепота Сашку окатило злостью – они не сдадутся за шаг до победы, никто не сможет помешать им осуществить задуманное. Он еле сдержался, чтобы не назвать особиста «трусом». Только взгляд командира, сосредоточенный и в то же время все замечающий, остановил его. Отвернуться, не слушать нытье Сороки, не замечать лесной духоты, мокрой после борьбы одежды, тянущей боли в каждой мышце. Ждать и верить, что у них все получится.

В напряженном молчании партизанам пришлось провести больше часа, пока немцы осматривали полотно. Уже и Василич начал терять терпение, высматривая точки, откуда можно обстрелять немецкий отряд.

Но вот офицер коротким приказом построил солдат, и отряд вольным шагом побрел по путям в сторону лагеря, все так же останавливаясь по пути для осмотра рельсов и шпал.

«Осторожничают, ищут неполадки, – догадался Александр. – Любое препятствие – и поезд с боеприпасами может рвануть так, что вместо железки останется одна яма».

Партизаны провожали взглядами своих врагов: серо-зеленые мундиры удалялись медленно, не спеша; наконец в предвечернем красном мареве задрожал и исчез последний силуэт. Тотчас же Канунников вскинул лямки тяжелого груза на спину:

– Надо торопиться, через четверть часа пассажирский уходит в город.

Остальные засуетились с пропитанными жгутами для поджога, Игорь ловко взобрался на дерево повыше, чтобы наблюдать за окрестностью. Лещенко бросил с таким трудом добытые сапоги и торопливо принялся выкладывать по низу насыпи дорожку из жгутов, соединяя тугими узлами между собой ее части. Зоя, Сеня, Сорока, Франтишек торопливо помогали ему тянуть самодельный шнур дальше.

На самой насыпи Василич наблюдал, как Канунников крепит устройство тугими болтами к рельсу.

– Молоток! – Инструмент лег в ладонь с кровавыми волдырями.

Саша ударом поправил непослушную грань. Пальцы сорвались, из рассеченной кожи показалась кровь, но дело шло: осторожно, по миллиметру все туже и туже затягивались ржавые шестигранники.

Командир окинул растянутую внизу тряпичную цепь, хрипло произнес:

– Готово. Только подпалить осталось.

Саша поднял на него глаза:

– У меня тоже готово. Я на той стороне насыпи буду. Как только состав полетит вниз, сразу сниму клин.

Василич замялся, а потом вдруг предложил:

– Если начнет взрываться, беги в лес. Осколками посечет – госпиталя тут нет, радиус поражения – до километра. Бросай все. Жизнь дороже. – По заостренным скулам было видно, как волнуется капитан.

Ему не хотелось рисковать таким отважным бойцом, хотя выбор у них был небольшой. Смерть караулит их везде – от холода, от голода, от случайной раны, от фашистского патруля, так что бегать от нее смысла нет.

Рельсы начали вибрировать под тяжелым составом, послышался гул, от которого задрожало все вокруг, пространство наполнилось мерным стуком, который отбивали колеса.

Василич дал отмашку остальным – уходим! Партизаны бросились врассыпную, прячась за деревьями, а сам командир проворно скатился по насыпи, придерживая карман с самым драгоценным – коробком спичек.

Канунников аккуратно, не поднимаясь над полотном, так что все тело подпрыгивало вместе с дрожащими шпалами, перебрался на другую сторону и замер в ожидании. Внутри начался отсчет: вот гул превратился в грохот; металлические колеса выстукивали о стальные рельсы бешеную мелодию, все быстрее, все ближе. Теперь он не боялся, что его услышат, и выкрикнул во все горло:

– Сдохни, сволочь! – Выплеснул всю ненависть, что скопилась внутри, всю ярость, которую так долго приходилось сдерживать.

Поезд казался ему сейчас огромным чудовищем, стремительно бегущим в атаку гигантским фашистом, готовым напасть на лагерь, на его родину, на беззащитных людей.

Когда огромный тупой нос паровоза вдруг вздрогнул, подлетел над полотном и, высекая искру о препятствие, начал крениться набок, Канунников воскликнул:

– Умри, гад! Умри!

Железная махина плавно и медленно дернулась в сторону, на секунду зависла, а потом неудержимо стала валиться под откос, увлекая за собой цепочку деревянных, наглухо закрытых теплушек. Фашистские охранники с автоматами, что до этого беспечно сидели на крышах трех вагонов, попытались спрыгнуть вниз, но не успели. Беспомощный кувырок вниз головой, и их тела придавили деревянные туши вагонов. С жутким протяжным стоном часть теплушек осела и расплющилась вдоль полотна. Деревянные фрагменты обшивки, будто зубы в разбитой пасти врага, торчали вверх, между обломками виднелись ящики с пометками красной краской «Vorsicht!»[13]

Колеса продолжали по инерции крутиться, некоторые вагоны еще покачивались, продолжали свой бег. Убитый монстр беспомощно шевелил лапами, еще не понимая, что битва проиграна.

Канунников поднял голову – чисто, никто из охраны не выжил! Он перемахнул обратно через рельсы, присел на пустых путях над самодельным клином и принялся его демонтировать. Но гайки ни в какую не хотели поддаваться после жесткого столкновения с тяжелым составом.

Удар молотком! Окровавленный кулак впился в ребристый бок, лейтенант всем телом навалился на непокорную гайку. Правой он тянул шестигранник, а левой колотил неистово по ребру, чтобы хоть на миллиметр сдвинуть намертво притертые между собой части. Край молотка отбивал пальцы, ему хотелось завыть во весь голос от боли, вцепиться зубами в непокорную железку, но вместо этого Александр еще ожесточеннее бил по ней инструментом. В воздухе уже чувствовался запах гари: из-за поворота потянулась черная занавесь дыма – вагоны начали заниматься от пропитанной керосином ткани.

Быстрее! (нем.)

Лежать! (нем.)

Лежать, русские свиньи! (нем.)

Никого, господин офицер! (нем.)

Густав, что случилось? Густав! (нем.)

Ничего! (нем.)

Молчать! (нем.)

Идиот! Я буду стрелять! (нем.)

Это селезень. На ужин будет утка. Стой! (нем.)

Пауль, что случилось? (нем.)

Пожалуйста. Не стреляйте! (нем.)

Оружие (нем.).

Осторожно! (нем.)