© ООО «Стар Медиа Дистрибьюшн», 2014

© М. М. Бандиленко, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Осенью 1914 года из Одессы на фронт шел эшелон. В вагоне, где разместился 256-й Елисаветградский полк, было тесно и шумно, и никто не заметил под лавкой растерянного мальчишку. С собой у него была только холщовая котомка, в ней – сухари и смена белья. В вагон он пробрался «зайцем», задолго до погрузки, страшно устал, проголодался и совершенно не представлял себе, что делать дальше. Мальчишку звали Родион Малиновский, ему было 15 лет, и он сбежал из дома, чтобы попасть на фронт. Но сейчас, скорчившись под лавкой, Родион с ужасом понимал, что влип по самые уши. Конечно же, его скоро обнаружат и высадят к чертовой матери на ближайшей станции. И это в лучшем случае. А в худшем… Но – что уж теперь, деваться некуда. Будь что будет.

Малиновский еще не знал, что ему предстоит пройти через три войны, стать маршалом и кавалером высших орденов своей страны. Трясясь под лавкой, он ехал на свою первую войну.

Всего год назад Родион Малиновский жил себе спокойно у тети с дядей, служил мальчиком на побегушках в галантерейном магазине. В отличие от других таких же, как он, мальчиков в лавках, Родион был грамотным и очень любил читать. Ему так понравились романы Дюма, особенно «Три мушкетера», что он даже начал самостоятельно учить французский язык. Зачем? Родион и сам еще не знал. По ночам, засыпая над книгой, Родион мечтал о своем необыкновенном будущем – примерно как у юного гасконца Д'Артаньяна. Дальние страны, захватывающие приключения, героические сражения и обязательно – подвиги. Ну, и слава, конечно.

Но наступало утро, и в сладкие мечты врывался пронзительный голос тетки Елены:

– Родион! Спишь, бездельник? Опять книжки всю ночь читал?

И пока Родион поспешно одевался, спросонья не попадая в рукава и штанины, тетка, гремя посудой, ворчала:

– Что ж за наказание такое! Все читает и читает, а толку? Другие в 15-то лет уже в приказчиках ходят, а этот, малахольный-то, прости Господи, все на побегушках. Так всю жизнь и пробегает, а кормить-то его кто будет? Жрать-то небось здоров, вон ряху какую отъел на теткиных-то харчах…

Родион к ворчанию тетки давно привык – как к тиканью часов или курлыканью горлиц за окном. Схватил со стола краюху хлеба, запил молоком – и бегом на работу, в магазин купца Припускова на Торговой улице. Если хозяин пришел пораньше, опять будет Родиону за опоздание большой нагоняй.

Но сегодня повезло. Хозяин отсутствовал, за старшего был приказчик Михеич, который принимал товар и на Родиона внимания не обратил. Рабочие носили ящики, коробки и тюки, Михеич сверялся с бирками и диктовал опись:

– Английского сукна 50 футов и 5 аршин… Бархату 20 футов… Записал?

Щуплый мальчик торопливо писал в огромной учетной книге. Михеич то и дело морщился от скрипа пера – явно был с похмелья.

– Шелку Морозовской мануфактуры 45 футов… Да не Марозовской, а Морозовской, болван! Чему тебя только учили? А где Малиновский?

– Здесь я, Семен Михеич.

– Ага. Давай сейчас…

На улице с грохотом обрушилась пирамида ящиков, Михеич сжал руками больную голову и как-то даже жалобно сказал Родиону:

– Родь, сгоняй-ка на привоз к мадам Филимоновой. Пива возьми и краковской… Понял?

– Понял, Семен Михеич.

– Главное дело – пива. Понял? Ну, и краковской тож. Давай, мухой.

Родион с облегчением выскочил во двор, где под стук ящиков и ругань биндюжников выгружали товары с подвод, и потрусил по Торговой улице в сторону привоза. Настроение было отличное. Вместо того, чтобы сидеть в душной лавке, можно немного прогуляться. Поглазеть на нарядную публику. Потолкаться на привозе. Глядишь, еще и на ситный бублик хватит. Зря тетка Елена ворчит. Родион себе на хлеб зарабатывает.

На обратном пути Родион еще немного полюбовался звенящей и гремящей городской новинкой – электрическим трамваем, который совсем недавно заменил омнибусы и конку. Проехаться на нем стоило пять копеек, вполне доступно. Но – не в этот раз. Пора бежать, Михеич заждался. Из порта донесся гудок парохода – это «Таганрог», который всегда приходит точно в восемь часов.

Европа 1913 года. Belle Époque – прекрасная эпоха расцвета техники, науки и искусств. Электричество, радио, кинематограф, рентгеновские лучи, автомобили, футбол. Огромные шляпы и узкие юбки-ковыляшки, причудливая архитектура модерна, модные вернисажи и громкие театральные премьеры. Жизнь прекрасна и удивительна! В Лондоне открылось первое метро, парижан возмущала «бесполезная и чудовищная», по их мнению, Эйфелева башня. С карты Земли исчезали последние «белые пятна». Человеку покорился «пятый океан» – небо. Отважные авиаторы стали кумирами эпохи.

В эти годы большой популярностью пользовалась книга «Великая иллюзия» английского публициста Нормана Энджелла. В ней автор убедительно доказывал, что в настоящее время большая война стала совершенно невозможной. Она невыгодна никому, потому что победитель пострадает от нее так же, как и проигравший, и ни одно правительство не пойдет на такую глупость.

Другие говорили, что вечный мир должно оберегать новое оружие – пулемет. Потери от его огня столь ужасны, что ни один сумасшедший не решится развязать войну между цивилизованными нациями.

Наука и техника развивались с бешеной скоростью. Человеческий разум, воспитанный на морали и принципах XIX века, порой просто не поспевал за прогрессом.

На парламентских заседаниях и международных конференциях сверкали шитые золотом мундиры и бриллианты в орденах.

А в то же самое время инженеры немецкой фирмы «Крупп» изготавливали пушку, которая стреляла на расстояние 14 км снарядом весом около тонны.

На военных парадах красовались гусары и кирасиры в плюмажах и аксельбантах эпохи наполеоновских войн.

А на судостроительных верфях спускались на воду бронированные линкоры, которые всего несколькими залпами могли стереть с лица земли европейский город.

На балах звучали вальсы, звенели шпоры и обсуждались последние романы и социалистические идеи.

А учеными уже были открыты хлор, фосген и горчичный газ, известный впоследствии как иприт. Всего через два года они будут применены как первое оружие массового поражения.

В 1903 году Эрнест Резерфорд открыл закон радиоактивного распада – до создания атомной бомбы оставалось каких-то 40 лет. А через полвека появятся книги о ядерном оружии, которое якобы делает мировую войну невозможной. И никто тогда не вспомнит, что в 1913 году все верили, что такую войну должен был предотвратить обычный пулемет.

Мир еще не осознавал до конца, что это такое – XX век.

«40 лет мира – это слишком много!» В 1913 году эти слова были девизом тех, кто хотел оружием решать политические проблемы.

40 лет прошло с 1871 года, когда Франция потерпела поражение в войне против Пруссии. В результате этой войны мелкие немецкие княжества объединились в мощное государство – Германскую империю. Две французские провинции – Эльзас и Лотарингия – стали частью Германии, и вся Франция сочла это национальной трагедией и позором.

В считанные годы Германия превратилась в одну из сильнейших держав Европы. А вскоре немецкие военные и торговые суда двинулись захватывать новые земли для своей империи.

В Европе и глазом моргнуть не успели, как немцы обосновались в Восточной и Юго-Западной Африке, в Руанде, Камеруне, То́го, на островах Азии и Океании.

Колонии приносили баснословные барыши дельцам Парижа и Лондона. Они давали деньги на строительство дворцов и вооружение армий. Теперь у Франции и Англии появился серьезный конкурент в колониальной политике – Германская империя. И этот конкурент на глазах превращался в опасного и хищного врага.

Союзником Германии стала Австро-Венгрия, которая давно находилась в напряженных отношениях с Россией. Австрийцы захватили Боснию и Герцеговину, что едва не привело их к войне с Сербией, которая считала Боснию частью своей, славянской, территории. Русский император Николай II дал понять, что готов хоть завтра двинуть свою армию для защиты сербов и других православных народов.

Ухудшились отношения между Россией и Германией. Германский император Вильгельм II как-то сказал:

Почти все королевские семьи Европы были в родстве друг с другом и находились в весьма дружеских отношениях. Но родственные связи отходили на второй план, когда в дело вступали интересы политики и экономики, вооруженных сил и военных заказов. Закон здесь был один – «то, что не захватываешь ты, захватывают другие». В этой борьбе Германия и Австро-Венгрия образовали коалицию, к которой позднее присоединилась Италия. В свою очередь, Франция и Россия объединились в военный союз, названный Антантой (от французского l'Entente cordiale – «сердечное согласие»). Вскоре к ним присоединилась Великобритания.

Конфликты между этими государствами вспыхивали пока далеко от столиц. Там, в Азии и Африке, одни споры решались деньгами, другие – стрельбой. Некоторые выносились на мирные конференции, где стороны пожимали друг другу руки, подписывали договоренности и… нарушали их уже на следующий день.

1913 год. В России прошли празднования в честь 300-летия дома Романовых, создан «Русский балет» Дягилева, Казимир Малевич написал «Черный квадрат».

В этом же году другой художник переехал в Мюнхен из Вены, где не смог поступить в художественную академию. Звали его Адольф Гитлер…

Во Франции режиссер Луи Фейад снял первую серию фильма «Фантомас», а в Швеции писатель из индийской Бенгалии Рабиндранат Тагор получил Нобелевскую премию по литературе.

Русские по-прежнему ездили на немецкие курорты, а немцы на Лазурный берег Франции. Но за этой безмятежной жизнью старой доброй Европы уже виднелись штыки, пушки и линкоры.

Из Летнего сада волнами наплывал аромат сирени. Нарядная публика наслаждалась весенним теплом. Поодаль, у самого парапета набережной, прогуливались два элегантных господина – министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов и премьер-министр граф Владимир Николаевич Коковцов.

– Итак, – начал премьер-министр, – что вы хотели мне сообщить? У вас дурные новости?

– Увы. Порадовать нечем. Последние сведения из посольств оптимизма не вселяют. Сплошь ноты, протесты и ультиматумы.

Теплый ветер принес из сада обрывок вальса – там играл духовой оркестр. Премьер-министр, помолчав, раздумчиво произнес:

– Что же… Это вполне ожидаемо. Французы ненавидят немцев, немцы ненавидят и французов, и русских. Русские – австрияков. Даже наши союзники боятся нас за наше стремление в Средиземное море… Все сплелось вот так, и сейчас уже никому не развязать этот клубок.

– Но кто-то же должен и уступать? Так ведь?

– Шесть империй, Сергей Дмитриевич. Шесть! А империи не уступают. Никто из нас не отступит и не уступит…

Прогулка продолжилась в тяжелом молчании. Вдали набирал силу модный вальс «Осенний сон». Садилось солнце. До войны оставалось меньше двух месяцев.

В небольшом курортном городке готовился праздник. На центральной площади строили декорации, сновали рабочие, стучали молотки, поодаль репетировал небольшой оркестр.

Бад-Киссинген недавно вошел в моду, и на его узких улочках можно было встретить состоятельных отдыхающих из всех стран Европы. Немало было и русских. В уютном отеле, подальше от общей суеты, обосновался генерал Алексей Брусилов с супругой.

Брусилов не любил шума и толпы и днем предпочитал отсиживаться в отеле. Его жена порой пыталась вытащить его немного поразвлечься. Придя с прогулки, она с порога заявила:

– Алексей Алексеевич, ну что же вы снова сидите, как сыч. Надо встряхнуться. По всему городу расклеены афиши, обещают грандиозный праздник. Вечером на площади. Не хотите ли?

Брусилов аккуратно свернул газету.

– Наших много будет?

– Думаю, да. Но что же с того? Сейчас в Киссингене русских – почти как немцев. Да и на представлении будет что-то такое из русской истории. Я видела декорации, там явно узнаются купола Василия Блаженного.

– Вот как? Ну, что ж, давайте полюбопытствуем.

Вечером центральная площадь Киссингена представляла собой причудливое зрелище. Все, что только можно, было украшено германскими флагами и гирляндами цветов, а посреди площади возвышался макет Кремля. Оркестр старательно и торжественно играл поочередно «Боже, царя храни» и «Коль славен…». Брусиловы, чуть поодаль от толпы, наблюдали за представлением. Начался фейерверк. И вдруг одна из петард случайно упала на декорацию и подожгла ее. В считанные секунды макет Кремля охватило пламя. Из толпы раздались крики одобрения на немецком языке. Оркестр заиграл увертюру Чайковского «1812 год». Под торжественные, победные, ликующие аккорды русские, оторопев, с ужасом смотрели, как горит фанерный Кремль, а немцы уже ревели от восторга.

Надежда Брусилова вцепилась в локоть мужа:

– Господи! Алеша! Так вот в чем дело! Вот чего им хочется!

Брусилов стоял, словно окаменев. Из толпы раздался чей-то крик:

– Ферфлюкторы проклятые, а вы забыли, как русские казаки Берлин спасали!

Брусилов очнулся.

– Да, основательно забыли, и не только это, но и многое другое, – проговорил он тихо, как бы про себя. – И забыли, и не учли.

Он решительно взял жену под руку:

– Пойдемте.

Надежда Владимировна все оглядывалась, жалостливо вздыхала. А генерал Брусилов шел прямо, вытянувшись в струну, как на параде. За его спиной рушились обгорелые остатки куполов и башен.

На следующий день все было как обычно – чистенькая площадь Киссингена и множество русских курортников, поправляющих здоровье минеральными водами. Все сделали вид, что ничего особенного не случилось, – так, досадная накладка. Никто не хотел верить, что этой безмятежной жизни может хоть что-то угрожать. Впрочем, так же думали миллионы жителей Европы.

Германия, Англия и Франция готовы были в любой момент начать войну за новые территории.

Австро-Венгрия и Россия находились на волосок от конфликта из-за Боснии и Сербии.

Российский флот был готов нанести удар по Турции, чтобы раз и навсегда открыть себе путь в Средиземное море.

Европа походила на бочку, набитую порохом, со вставленным в нее фитилем. Оставалось лишь поднести спичку.

Германская армия считалась лучшей в Европе.

Быстрыми темпами развивалась немецкая авиация, а в дирижаблестроении Германия являлась признанным лидером. В 1900 году была принята Морская программа, и уже в 1914-м немецкие военно-морские силы стали вторым по мощи флотом мира.

К 1914 году Германия имела 1688 тяжелых орудий полевой артиллерии, в то время как Франция – 84, а Великобритания – 126.

Армия союзницы Германии – Австро-Венгрии – насчитывала полтора миллиона бойцов.

Германии становилось тесно в своих границах, и германский генштаб составил план военных действий на два фронта – против Франции и против России. «Обед у нас будет в Париже, а ужин в Санкт-Петербурге», – говорил император Вильгельм II. Обедать во французской столице немцы собирались на 39-й день войны. Собственный план войны подготовила и Австро-Венгрия. Вскоре он стал известен русской разведке. России предстояло готовиться к войне.

Уровень подготовки и оснащения русской армии был весьма высок. Одними из лучших в мире были скорострельные орудия Владимира Барановского. Первые радиостанции Александра Попова и Дмитрия Троицкого были введены в армии еще в 1900 году. В полной мере применялась телефонная и телеграфная связь.

Владимир Федоров, Федор Токарев и Яков Рощепей создали опытные образцы автоматических винтовок. В 1904 году мичман Сергей Власьев и капитан Леонид Гобято изобрели первый в мире миномет.

Появлялись образцы ручных пулеметов, или, как их называли, «противосамолетных» орудий.

Александр Пороховщиков сконструировал первый танк «Вездеход». Многие из этих видов вооружения оставались на уровне разработок, но к началу войны их не было ни в одной армии мира.

Не обходилось и без курьезов. В 1914 году инженер Николай Лебеденко разработал проект «Царь-танка», который до сих пор является самой крупной построенной бронированной машиной.

Но процесс перевооружения русской армии не был завершен. Закончить реформы планировали к 1916 году.

Иначе обстояли дела во Франции, где подготовка к войне порой напоминала водевиль. Сил сокрушить Германию у нее не было. Французская армия насчитывала 480 тысяч солдат против 830 тысяч у Германии, и французы во многом полагались на помощь России. Но главные надежды на победу они связывали с élan vital – «жизненным порывом». Этот могучий «французский дух», как его называли, должен был уничтожить ненавистных немцев. Офицеров и солдат учили только наступать – любой ценой. Окапываться солдатам запрещали, а на военные маневры отводилось всего лишь две недели в году. Французские военачальники весьма пренебрежительно относились к военным новинкам.

Начальник Генштаба вооруженных сил Франции генерал Жоффр как-то заметил: «Авиация – это спорт. Для армии ее значение равно нулю». Телефоны считались вредным новшеством. К пулеметам и тяжелой артиллерии относились с пренебрежением. И совсем уж трагикомическая история случилась с военной формой. Когда военный министр Адольф Мессими предложил ввести обмундирование защитного цвета вместо синих мундиров и ярко-красных штанов, во французском парламенте поднялась буря возмущения: «Отменить красные штаны? Никогда! Красные штаны – это Франция». И красные штаны остались – на радость немецким снайперам.

Другой союзник России, Англия, бросила все силы на укрепление Королевского флота. Сухопутная армия Британии была хоть и высокопрофессиональной, но очень небольшой по численности. Британцы, как и французы, надеялись, что в сражениях на суше основное слово скажет Россия. Министр иностранных дел Великобритании Эдуард Грей уверял:

А Германия только ждала повода, чтобы начать большую войну.

И повод нашелся.

В июне 1914 года в Боснию и Герцеговину, захваченную Австро-Венгрией, прибыл наследник австрийского престола эрцгерцог Франц Фердинанд. 28 июня, когда он совершал поездку по городу Сараево, из толпы в сторону его автомобиля была брошена граната. Взрывом ранило нескольких человек, но наследник не пострадал, а террорист был схвачен.

Через несколько часов Франц Фердинанд с супругой отправился в госпиталь, чтобы навестить раненых при взрыве. Проехав по набережной, водитель свернул на улицу Франца Иосифа, но ему объяснили, что он едет неправильно. Машина начала медленно разворачиваться, когда из кафе напротив вышел молодой человек с браунингом в руке…

В тот день Малиновский не бежал на работу, как обычно. Накануне он дал себе слово не опаздывать, встал вовремя и шел спокойно, как приличный человек. Но по дороге подвернулся мальчишка-газетчик.

– Сараевское убийство! – истошно вопил он. – Кошмарное преступление! Покупайте газеты! Австро-Венгрия предъявляет ультиматум Сербии! Покупайте газеты! Сараевское убийство!..

Родион пошарил по карманам – как назло, ни одной монетки. Мимо медленно шел солидный господин, на ходу читая газету. Родион пошел рядом, заглядывая ему через плечо. Но тот остановился и свернул газету.

– Чего тебе? – неприязненно спросил он.

– Извиняюсь, – Малиновский смущенно отступил на пару шагов. – А кого убили-то?

– Наследника австрийского…

– И что теперь будет? Война?

– Ишь ты, – с любопытством оглядел Родиона господин с газетой, – интересуешься. Тебя звать-то как?

– Родион… Родион Малиновский.

– Грамотный?

– Ну, грамотный. А что? Я все читаю… Про войну, про подвиги… Так что будет-то?

Человек с газетой улыбнулся:

– А ничего не будет, Родион Малиновский… Вон, королей убивают, великих князей – и ничего. И тут все забудут…

Отдал Родиону газету и ушел. На первой странице огромными буквами значилось: «Убийство в Сараево». Родион так и стоял столбом последи тротуара, пока не прочитал все до конца. Прийти на работу вовремя снова не получилось.

Эрцгерцога Франца Фердинанда убил сербский террорист Гаврила Принцип. Он был членом террористической организации, которая боролась за независимость Боснии от австрийцев. Подобно террористам всех времен и народов, они полагали, не очень задумываясь о последствиях, что бомбы и револьверы – это именно то, что решит их национальную проблему. И, конечно, одно из первых мест в списке их врагов занимал наследник австрийского престола.

В покушении участвовало шесть заговорщиков. Убийство планировалось совершить, бросив в машину гранату, а Принципу отводилась лишь второстепенная роль. Но после взрыва Франц Фердинанд уцелел, и Принцип решил было, что покушение провалилось. Этот щуплый юноша 19 лет, смертельно больной туберкулезом, уже направлялся домой и по дороге зашел в кафе, чтобы купить себе бутерброд. Выходя оттуда, он неожиданно увидел прямо перед собой машину с эрцгерцогом, которая совершенно случайно оказалась на углу этой улицы. И Принцип выстрелил.

Убийца был схвачен. Он попытался отравиться цианистым калием, не смог – его избили до такой степени, что в тюрьме ему пришлось ампутировать руку. По австрийским законам он считался несовершеннолетним и не мог быть казнен. Позже Принцип получит 20 лет тюрьмы, где и умрет от туберкулеза через три года после убийства. Арестованы были и остальные члены группы.

Прискорбный инцидент мог быть на том и исчерпан – наследник престола погиб, его место занял другой кронпринц, а преступники арестованы. Один из заговорщиков рассказал на допросе все детали покушения, в том числе заявил, что оружие было предоставлено сербским правительством…

Мало кто полагал, что сараевское убийство станет причиной серьезного конфликта. В Австро-Венгрии гибель наследника подъема патриотических чувств не вызвала, и страсти раздувались лишь в газетах. Австрийское правительство готовило ноту Сербии, обвиняя ее в поддержке терроризма. Однако все шло к тому, что инцидент так и останется очередным громким покушением.

И вдруг к австрийцам со своими советами подоспели их немецкие союзники.

Германский император Вильгельм II увидел в убийстве тот самый повод к войне, которого ждал…

1688 немецких тяжелых орудий против 84 у Франции…

Почти миллионная армия против 430 тысяч французов…

Имея такие аргументы, Вильгельм II решил, что время настало.

На полях доклада о покушении он написал: «Теперь или никогда!»

Германия предложила Австро-Венгрии предъявить Белграду самые жесткие требования. Австрийские политики отказывались, понимая, что за сербов заступятся русские. Но немцы настаивали, утверждая, что Россия еще не готова к войне и за оружие взяться не посмеет.

23 июля австрийский посол наконец вручил сербскому правительству ультиматум, дав на размышление всего 48 часов. Сербы были, мягко говоря, удивлены: текст документа был составлен так, что удовлетворить эти требования было невозможно. В числе прочего, Австрия требовала для расследования убийства допустить своих жандармов на территорию Сербии. Это означало конец национальной независимости, и сербы на это пойти не могли. Сербское правительство согласилось на все требования, кроме допуска на свою территорию австрийской полиции.

Многочисленная курортная публика горячо обсуждала Сараевское убийство, но при этом оставалась совершенно спокойной и продолжала свое лечение. И даже австрийский ультиматум не сильно встревожил отдыхающих. Только генерал Брусилов отчетливо понял, что к чему, и решил немедленно вернуться в Россию. Знакомые чуть ли не со смехом уверяли его, что он слишком мнителен и никакой войны не будет. Но он никого не слушал.

В день отъезда, уже спускаясь к ожидавшему экипажу, генерал встретил на лестнице гостиницы князя Юсупова.

Узнав, что Брусиловы уезжают, Юсупов был крайне удивлен:

– Зачем? Ведь ни вы, ни ваша жена не окончили курса лечения?

– Да, к сожалению, еще не совсем окончили. Но война на носу, и мне своевременно нужно прибыть к моим войскам. Попасть в число военнопленных я не желаю.

– Ну что за вздор! – воскликнул Юсупов. – Никакой войны быть теперь не может, а то мне дали бы знать. Я нанял виллу великому князю Георгию Михайловичу, и он на днях сюда приедет. Если же он не приедет, тогда нужно будет подумать.

– Это дело ваше. Я сегодня уезжаю. Прощайте.

Брусиловы благополучно добрались до Санкт-Петербурга. В это время Юсупов с семьей был арестован в Берлине, и только с большим трудом, кружным путем через Швецию, ему удалось вернуться в Россию.

Через пять дней после ультиматума, 28 июля 1914 года, в 11 часов утра, Австро-Венгрия под давлением Германии объявила Сербии войну.

Сербскую столицу от Австрии отделяла лишь река Дунай. Австрийцы установили орудия и начали хладнокровно расстреливать Белград.

Вначале никто не мог поверить, что в Европе XX века убийство одного человека может стать причиной артобстрела жилых кварталов европейской столицы.

А затем последовали действия…

Россия первой заявила, что никогда не допустит оккупации Сербии. Между Санкт-Петербургом и Берлином, Берлином и Веной, Веной и Санкт-Петербургом, Санкт-Петербургом и Парижем, Парижем и Лондоном летали телеграммы. Послы встречались с премьер-министрами и монархами.

Каждая из стран пыталась решить лишь свои собственные проблемы. Лишь Николай II стремился избежать войны, делая для этого все возможное. Он немедленно отправил германскому императору телеграмму:

Не принять это предложение было просто нельзя, но Вильгельм II на телеграмму не ответил. Это означало одно – Германия хочет войны. В этот же день в немецкой армии были отменены все отпуска.

Англичане до унижения отчаянно пытались отгородиться от своих обязательств перед союзниками, чтобы избежать участия в конфликте. Министр иностранных дел Англии Эдуард Грей обещал немцам, что его страна не будет мешать Германии воевать с Россией, если немцы не тронут Францию.

Но это было еще не все: из 18 членов британского правительства 12 выступили против исполнения союзнического долга и перед Францией.

Французы были шокированы. Всего несколько лет назад англичане уговорили Францию сосредоточить весь свой флот в Средиземном море, обещая защищать ее северные берега. А теперь французское побережье оказывалось совершенно беззащитным перед немецкими линкорами.

Узнав об этом, французский посол в Англии Поль Камбон сказал: «Не пора ли вычеркнуть слово „честь“ из английского словаря?»

Становилось понятно, что России нужно надеяться только на себя. 31 июля в стране была объявлена всеобщая мобилизация. Верховным главнокомандующим сухопутными и морскими силами империи был назначен великий князь Николай Николаевич.

Берлин предъявил Петербургу ультиматум – через 12 часов российская мобилизация должна быть прекращена.

Сергей Дмитриевич Сазонов не спал уже трое суток. Или больше? Он не помнил, когда в последний раз был дома. Вся его жизнь теперь проходила между Советом министров на Елагином острове и собственным кабинетом в здании Главного штаба на Дворцовой. Где-то там, в городе, наверное, жизнь шла своим чередом. Сазонов собирался сегодня переночевать дома, но в пять часов вечера, когда он был в Совете министров, с его начальником канцелярии, бароном Шиллингом, связался германский посол Фридрих Пурталес и заявил, что ему необходимо безотлагательно видеть министра иностранных дел. Шиллинг заверил его, что немедленно сообщит, как только его превосходительство вернется в министерство.

Время близилось к полуночи. Сазонов ждал Пурталеса. Он прекрасно понимал, что германский посол везет ему объявление войны.

И вот в гулкой тишине огромного здания раздались шаги. Пора. Сазонов встал из-за стола. В кабинет вошел секретарь, доложил:

– Его превосходительство посол Германии, граф Фридрих Пурталес.

Сразу вслед за секретарем в кабинет как-то боком вошел Пурталес. Глаза его лихорадочно блестели, на бледном лице горели малиновые пятна. Прямо с порога германский посол заявил:

– Мое правительство поручило мне узнать, готово ли российское правительство дать благоприятный ответ на ноту от 31 июля.

Сазонов очень спокойно произнес заранее заготовленную фразу:

– Объявленная общая мобилизация не может быть отменена, но Россия не отказывается продолжать переговоры.

Пурталес сделал несколько шагов вперед, достал из кармана какую-то бумагу и повторил вопрос:

– Готова ли Россия отменить мобилизацию?

– Нет, – ответил Сазонов.

Пурталес, почти задыхаясь от волнения, задал вопрос в третий раз.

– Осознаете ли вы в полной мере тяжкие последствия, к которым может привести отказ России согласиться на требование Германии об отмене мобилизации?

– У меня нет другого ответа, – твердо сказал Сазонов.

– В таком случае, – голос Пурталеса дрожал, – я должен вручить господину министру следующий документ.

Дрожащими руками он передал Сазонову сложенные листы – ноту об объявлении войны, – отошел к окну и закрыл лицо руками. Разворачивая бумаги, Сазонов с удивлением услышал глухие звуки рыданий – у Пурталеса не выдержали нервы.

Нота содержала сразу два варианта текста: первый – на случай, если Россия согласится остановить мобилизацию, второй – если откажется. Они оказались соединены в одном документе по оплошности германского посольства в Санкт-Петербурге. Но в обоих вариантах, то есть независимо от полученного ответа, Германия объявляла России войну.

Пока Сазонов читал документ, Пурталесу удалось кое-как успокоиться. Он подошел к Сазонову, обнял его и быстро вышел из кабинета.

Чтобы дойти до Зимнего дворца, Сазонову понадобилось бы только пересечь площадь. Но императора в Зимнем не было: несколько лет назад царская семья покинула Санкт-Петербург и жила в Екатерининском дворце Царского Села. Вечером 1 августа, когда Николай II возвратился после Всенощной в Феодоровском соборе, ему доложили о ноте германского правительства и объявлении войны. Государь немедленно отправил еще одну телеграмму императору Вильгельму. Она также осталась без ответа.

Во время ужина государыня и ее дочери плакали. Императрица Александра Федоровна первой произнесла пророческие слова:

Вечером 1 августа немецкие войска вступили на территорию Люксембурга. Через сутки это государство было полностью оккупировано.

3 августа Германия официально объявила войну Франции.

4 августа германская армия пересекла бельгийскую границу. В ответ Великобритания объявила войну Германской империи.

6 августа Австро-Венгрия объявила войну России.

…Боевые действия уже шли полным ходом, когда в Берлине встретились два германских рейхсканцлера – отставной, Бернгард фон Бюлов, и действующий, Теобальд фон Бетман-Гольвег. Бюлов спросил: «Как же это случилось?», – имея в виду войну. Бетман-Гольвег с горечью ответил: «Ах, если бы знать!»

Эта война, которую вполне можно было избежать, навсегда изменит лицо Европы и всего мира и станет одной из самых страшных в истории человечества, унеся более 10 миллионов жизней… В России ее сначала называли Второй Отечественной, потом – Великой, и лишь позднее назовут Первой Мировой.

У афишной тумбы собралась небольшая толпа, которая с каждой минутой увеличивалась. Родион подошел поближе. Люди напряженно пытались прочитать какую-то бумагу. Расталкивая всех локтями, прямо перед Малиновским выбрался расклейщик объявлений, в заляпанном клейстером фартуке, с рулоном бумаг под мышкой, кистью и ведерком в руках.

– Чего там? – тут же спросил Родион.

– Вона, – расклейщик неопределенно махнул в сторону кистью, разбрызгивая клей. – Вишь, какое дело. Да-а-а… – Покрутил головой и ушел.

Малиновский встревожился. Происходило что-то странное. Он энергично ввинтился в толпу, пробираясь поближе к тумбе, и вынырнул прямо перед большой сероватой бумагой, еще влажной от клейстера. В глаза бросились большие буквы «Мы, Николай Второй…». Царский манифест. Сердце как будто провалилось куда-то в живот. За спиной кто-то бормотал: «Господи, помилуй, что же это?».

– Сынок, – похлопал его по плечу старик-рабочий, – ты грамоте обучен?

Родион кивнул, бегая глазами по строчкам и не понимая ни слова.

– Зачти нам, что там.

И Родион начал читать:

– «Божией милостью Мы, Николай Второй, император и самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, и прочее, и прочее, и прочее, объявляем всем Нашим верным подданным. Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования…»

Остановился передохнуть. Старик-рабочий с сомнением произнес:

– Как-то смутно все. Непонятно, к чему.

Сзади из толпы истерический женский голос выкрикнул:

– Да что же тут непонятного!

Рабочий снова похлопал Родиона по плечу:

– Ты давай, сынок, не останавливайся.

– «Презрев уступчивый и миролюбивый ответ Сербского Правительства, – продирался Родион через колючие строчки манифеста, – отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда».

– Ну, это мы, кажись, и так знаем! – заметил молодой парень в тельняшке под заношенным пиджаком. Руки у него были сплошь в мелких шрамах от крючков рыбачьего перемета.

– А ты не лезь. Сам не могешь прочесть – и молчи, – строго заметил старик-рабочий.

– Ну не томите уже, родимые! – взмолилась какая-то тетка с корзиной, от которой сильно пахло рыбой. – У меня ж тут ставридка совсем спортится.

– «Ставри-идка», – передразнил молодой рыбак. – Вот только тебя тут, тетка, не хватало.

– Да закрой уже хлебало, паря! – крикнули из толпы. – Дай уже дочесть.

Рыбак развернулся было к обидчику, но увидел напряженные лица и смолчал. Малиновский продолжил читать:

– «…Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров…»

– Штой-то? – не выдержала тетка с корзиной. – Люди добренькие, поясните, за-ради Христа!

– Замириться, вишь хотели, – озадаченно произнес старик-рабочий.

– Хто?

– Царь наш хотел замириться с астрияками.

– И што?

– Да помолчи же ты, мать, ну никак силов нету! – закричали сзади из толпы. Тетка испуганно прихлопнула рот рукой.

– «…Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены, и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну».

Голос Родиона сорвался. Война! За спиной кто-то протяжно охнул. Тетка с рыбой беззвучно заплакала, утирая слезы концами платка. Старик-рабочий мелко крестился. Молодой рыбак озадаченно сдвинул на затылок люстриновый картуз:

– Вот так-так. Война, стало быть.

Родион развернулся и выбрался из толпы наружу. По вискам, по шее неприятно ползли капли пота. Смутно, как через вату, он слышал, как кто-то вслух дочитывает манифест:

– «…Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Держав…»

– Постоим за Россию-матушку! Православные!

– Наваляем немцу от души!

– И с прибавкою!

– «…Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага…»

Родион лихорадочно думал. Ему необходимо попасть на войну. Он же так хотел воевать, сражаться, стать героем! А как? Тетка Елена, понятно, не отпустит, так кто же ее спросит? Надо сбежать да и проситься на фронт. Добровольцем. А куда идти проситься-то? Он оглянулся. Рядом озабоченно совещались два гимназиста, по виду – его ровесники.

– … я бы пошел.

– Как ты это себе представляешь, Валька? Призыв с 17 лет.

– А если добровольцем? – встрял Малиновский.

– Без разницы. До 17 и не суйся.

– Ну так пока будем ждать, война уже и кончится!

– Да, не повезло.

Малиновский отошел в сторонку. Нет, так не пойдет. Что значит «не повезло»? Надо что-то придумать. И тут же в голове возник план: первым делом – запастись сухарями на дорогу и сходить на вокзал, разузнать про военные эшелоны. И как-нибудь ночью залезть в вагон, сховаться поглубже, а там видно будет. Как-нибудь до фронта и доберешься.

В тот же день манифест читали и в Санкт-Петербурге. Перед Зимним дворцом собрались тысячи жителей столицы, заполонившие площадь и все прилегающие улицы.

На балкон дворца вышел император Николай II. Председатель Государственной Думы Николай Родзянко вспоминал:

Страна была охвачена небывалым патриотическим подъемом. Во всех городах шли манифестации. Их участники приветствовали решение царя объявить войну, бурно выражали поддержку сербам и ненавидели немцев. На волне антигерманских настроений даже было принято решение о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград.

Добровольцами в армию поступили известнейшие в стране люди, в том числе писатель Александр Куприн и поэт Николай Гумилев. Пытался записаться в добровольцы даже поэт-футурист Владимир Маяковский, но его не взяли как неблагонадежного: Маяковский был участником революционного движения, трижды арестовывался и успел несколько месяцев посидеть в тюрьме. Впрочем, он все же надел погоны в 1915 году, уже в порядке мобилизации, и служил в столичной тыловой части, параллельно сочиняя патриотические частушки:

Первые бои произошли на русско-германской границе. У деревни Любово казачий разъезд 3-го Донского Ермака Тимофеевича полка напал на взвод немецких конных егерей. Казаков было четверо, егерей – 15 человек. Этот короткий, но яростный бой принес всероссийскую славу казаку Козьме Крючкову. Он бился один против восьмерых. Егеря выбили у него шашку и попытались взять в плен. Но, выхватив у немца пику, казак выбил из седла нескольких противников и одного заколол. Его командир убил офицера. Оставшиеся егеря бежали.

Козьма, на теле которого насчитали 16 ран, стал первым героем этой войны, награжденным «солдатским» Георгиевским крестом. О нем восторженно писали газеты, каждый раз увеличивая количество убитых врагов, и портрет лихого казака Козьмы Крючкова красовался на плакатах, открытках, пачках папирос и даже на обертках специально выпущенных кондитерской фабрикой Колесникова конфет под названием «Геройские».

Среди первых героев войны был и молодой доброволец 5-го Каргопольского драгунского полка. Он проник в занятое немцами село и вернулся, сообщив ценные разведданные. Утром противник был разгромлен, а смельчак награжден Георгиевским крестом. Это был Константин Рокоссовский – будущий маршал и герой Великой Отечественной войны.

Все прошло как по маслу. Эшелон, в который должен был грузиться 256-й Елисаветградский полк, долго стоял на запасном пути, и Малиновский спокойно влез в пустой вагон. Немного подремал, сидя на лавке. Заслышав слаженный топот солдатских сапог и окрики офицеров, быстренько спрятался глубоко под лавку. Подложил под голову свою котомку с сухарями и бельем. Ничего, вполне удобно.

Погрузка шла долго. Наконец эшелон тронулся. Родион сам не заметил, как заснул. Проснулся от громкого хохота. Солдаты травили байки, дымили вонючими самокрутками, стучали ложками о котелки – что-то ели. У Родиона скрутило живот от голода. Надо хоть сухарь погрызть. Надо было хоть бутылку воды прихватить, не догадался. Кружка есть, а как за водой-то вылезти? Увидят. Родион заворочался, пытаясь вытянуть сухарь из котомки. И с ужасом услышал голос снаружи:

– Что-то там шевелится.

– Где?

– Да вон. Крыса, что ли?

Прямо перед собой Родион увидел усатое лицо – кто-то из солдат полез под лавку. Родион замер, испуганно глядя в выпуклые светлые глаза.

– Ого, хлопцы, – удивился солдат. – Глянь-ка, пополнение! А ну вылазь!

Родион, красный как рак, вылез из-под лавки. Низко опустив голову, стоял посреди вагона. Солдаты весело гомонили, разглядывая его.

– Что там у вас? – раздался начальственный бас. – Доложить!

Родион искоса посмотрел – к нему пробирался взводный унтер-офицер.

– Зайца споймали, ваш-бродь!

– Под лавкой ховался.

Взводный, оглядев Родиона с ног до головы, строго спросил:

– Кто таков? С какой целью проник в воинский эшелон?

– А ты, парень, того, не боись, – встрял щуплый солдатик с соседней лавки. – Мы тебя есть не будем, а так – штаны спустим и малость всыплем, чтобы куда не надо не залазил.

От возмущения у Родиона даже страх пропал.

– Что значит – всыплете? – завопил он. – Я на фронт еду! Воевать!

От дружного хохота вздрогнули стенки вагона.

– Я серьезно!

Елисаветградцы, глядя на взъерошенного сердитого «зайца», захохотали еще больше. Щуплый солдатик даже подвизгивал от смеха. Взводный утирал слезы. Отсмеявшись, он хлопнул Родиона по спине так, что тот чуть не упал:

– Ладно, парень. Голодный, небось? Мищенко, подгони-ка гостю кулеша похлебать. Пока сиди тут. Будет станция, сдадим тебя патрулю, – и шкандыбай до дому.

Но Родион сумел уговорить елисаветградцев не отправлять его обратно в Одессу. Солдатам понравился отчаянный мальчишка, его оставили в вагоне, кормили и прятали от начальства всю дорогу. Взводный сообщил о найденыше только перед прибытием на фронт. Малиновского оставили в полку и назначили подносчиком патронов в пулеметную команду. Родион был абсолютно счастлив: путь к подвигам и славе начался.

256-й Елисаветградский полк выдвинулся к линии фронта. Большинство его солдат, как и солдат всей русской армии, были из простых крестьян. Их отцы еще помнили крепостное право. Многие не умели ни писать, ни читать, электричество и телефон считали чудом. И понятия не имели, где находится Берлин, а где Вена и чем немцы отличаются от австрийцев.

Родион Малиновский стал для них настоящим источником просвещения. Он охотно помогал однополчанам: кому газету вслух почитать, кому письмо домой написать под диктовку. Когда было время, он пересказывал солдатам любимые книги, которые помнил почти наизусть, и взрослые мужики, затаив дыхание, слушали мальчишку: что же за чудеса творятся на свете?

Осенним вечером полк подняли по боевой тревоге. В сумерках роты и батальоны вытянулись в походную колонну и двинулись по шоссе, Стемнело. Солдаты вполголоса переговаривались.

– Куда нас?

– А кто его знает? Слыхал, речку будем переплывать.

– Большую?

– Навряд. Большую-то не переплывешь.

– Может, на плотах?

– Поглядим. Прикажут на плотах – будем на плотах. Начальству виднее.

– Говорят, шпиена поймали. На столбе сидел, передавал по этому, как его, фону какому-то…

– По телефону? – подсказал Родион.

– Во! Молодец, Родька, голова! По телефону по этому, стал-быть, шпиен и передавал про наш полк. Что мы, значится, выдвинулись. Ну, ребята его как увидали, так сразу и шлепнули. И мяукнуть не успел.

– Молодцы!

– Так ему и надо! Ишь!

– А может, это и не шпион был, – засомневался Родион. – Может, это рабочий, линию чинил?

– Вот те на. Ишь! Неувязочка. А что, могет быть и так.

– Да теперя уж ничего не поделаешь. Поминай, как звали. Война, сынок…

В Европе первой под колеса войны попала маленькая Бельгия. Это королевство придерживалось нейтралитета, однако через ее территорию немцы планировали нанести удар по Франции. Бельгийскому королю Альберту I Германия выдвинула ультиматум: или открыть границу для прохода немецких войск, или почувствовать на себе всю их мощь. На размышления давалось 12 часов. И, чтобы не покрыть себя позором, Бельгия решила сражаться.

5 августа немецкие войска подошли к бельгийской крепости Льеж. Крепость контролировала переправы через реку Маас. Бельгийцы взорвали все мосты, а когда противник стал наводить переправу, крепость открыла огонь. Такой поворот событий заставил немцев изменить планы и начать штурм Льежа.

В свою первую атаку немецкие войска пошли как на парад, развернувшись правильной шеренгой… Они наступали с винтовками наперевес, чувствуя себя почти что тевтонскими рыцарями. Льеж молчал, крепость как будто вымерла. Когда оставалось каких-то 200 шагов, по команде офицера вся цепь перешла на бег. И тогда ударили орудия крепости. Немецкие шеренги буквально смело огнем. Бельгийский офицер, участник обороны Льежа, вспоминал:

На следующий день немецкая пехота получила неожиданную поддержку. В небе над крепостью появился огромный воздухоплавательный аппарат – дирижабль. Он пролетел над укреплениями и сбросил 13 бомб. Мощные форты выдержали этот удар, а от взрывов погибло всего 9 человек, но этот эпизод навсегда вошел в историю. Мир еще не знал ничего подобного. Теперь война несла разрушения и смерть не только с земли и с моря, но и с неба. В жизни человечества наступила новая эпоха – эпоха воздушных бомбардировок.

Уже в первый месяц войны «Цеппелин» Z-IV был подбит русской артиллерией, совершил вынужденную посадку, а его экипаж попал в плен.

Аппарат, бомбивший Льеж, сильно пострадал от обстрела из крепости. Дотянуть до базы машина не смогла. Посадку совершили в лесу, и дирижабль оказался полностью разрушен.

Через несколько дней немцы подвели к неприступному Льежу подкрепления. 100 тысяч солдат пытались выбить бельгийцев из крепости, но безуспешно. И тогда в дело вступила «Большая Берта».

Четыре дня «Большая Берта» вела огонь по фортам. Одна за одной башни крепости выходили из строя. Комендант Льежа, генерал Жерар Леман, был ранен и попал в плен. Из лагеря военнопленных он написал королю Альберту: «Я бы с радостью отдал свою жизнь, но смерть отказалась от меня…» 15 тысяч бельгийцев были убиты или попали в плен. Немцы потеряли под Льежем 25 тысяч солдат. Таким было первое сражение этой войны – около 40 тысяч жизней за штурм всего одной крепости!

Вскоре почти вся Бельгия была оккупирована немецкими войсками, а ее маленькая мужественная армия, продолжая сражаться, отступила в Антверпен.

Люди, которые еще вчера слушали Штрауса, сеяли хлеб и спорили о социализме, сегодня на себе испытывали, что такое война моторов, машин и технологий. А безжалостный монстр двигался дальше. Следующей на очереди была Франция.

Ее армия вдвое уступала немецкой по численности и в разы по вооружению и подготовке солдат. Это знали и немцы, которые планировали покончить с Францией за 39 дней, и французы, которые теперь лихорадочно искали помощи у союзников.

Англия всего несколько дней назад вовсе отказывалась от своих обязательств перед Францией. Теперь англичане готовили высадку войск во Франции, но их 87 тысяч солдат было не просто «мало», это было почти ничто. Президент Франции Раймон Пуанкаре приехал в Санкт-Петербург, чтобы уговорить Николая II начать боевые действия как можно раньше. Это отвлекло бы значительные силы Германии с Западного фронта на Восточный. Царь понимал, что если Франция падет, то Россия останется с врагом один на один. Но хотя русская армия еще не успела завершить мобилизацию и полностью подготовить войска, Россия согласилась помочь.

Русское командование организовало два наступления. Войска Северо-Западного фронта – в Восточной Пруссии против Германии, а части Юго-Западного фронта – против Австро-Венгрии. Предполагалось, что оба эти фронта свяжут противника на севере и юге, а затем собранная в Польше ударная группировка начнет наступление на Берлин.

17 августа, на следующий день после падения Льежа, две русские армии начали операцию в Восточной Пруссии. 1-й командовал генерал от инфантерии Павел Карлович фон Ренненкампф, один из многочисленных представителей русских немцев, столетиями служивших дому Романовых. 2-ю армию возглавил генерал от кавалерии Александр Васильевич Самсонов.

Правый фланг армии Ранненкампфа прикрывал Конный корпус генерала Гуссейна-Али, хана Нахичеванского, состоящий из отборных гвардейских частей.

На пути кавалеристов оказались укрепления прусской бригады близ деревни Каушен. Корпус пошел в атаку, намереваясь с первого захода просто раздавить пруссаков как клопов. 70 эскадронов лучшей в мире русской гвардейской конницы – против шести батальонов пехоты, восемь артиллерийских батарей – против двух.

Но пруссаки хорошо окопались и встретили русские конные колонны плотным прицельным огнем из орудий, пулеметов и винтовок. Гвардейцам пришлось спешиться и залечь.

Одним из эскадронов Конного корпуса, застрявшего под Каушеном, командовал ротмистр Петр Врангель.

Во время боя под Каушеном эскадрон Врангеля находился в резерве. Петр Николаевич, мучаясь от вынужденного бездействия, отправил вестового к командующему с запросом: не пора ли резерву вступить в бой? И с нетерпением ожидал ответа, прислушиваясь к грохоту сражения. Наконец показался запыхавшийся вестовой:

– Ваше высокоблагородие! Командир приказал вам оставаться в прикрытии.

Врангель пришел в ярость:

– Что? Повтори!!!

– Так что в прикрытии приказали оставаться, – растерянно повторил вестовой.

– Свободен! – сквозь зубы бросил Врангель. К нему с неприятно-сочувственной улыбкой подходил знакомый офицер.

– Что, Петр Николаевич, в тылу нас держат?

– Как видишь, – с трудом сдерживаясь, процедил Врангель.

– Ладно, не злись. Целее будем. Вон, смотри – начальство подтянулось. Никак, начдив?

Врангель оглянулся. Действительно, поодаль толпились офицеры, и суета ординарцев выдавала присутствие кого-то из командования. Быстрым шагом, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на несолидную трусцу, Врангель направился туда. Когда он подошел, командующему 1-й гвардейской кавалерийской дивизией генерал-лейтенанту Казнакову как раз докладывали обстановку: противник отходит, оставив для прикрытия два подбитых орудия. И Врангель, неожиданно для самого себя, вдруг, вопреки уставу и приличиям, прервал доклад:

– Ваше превосходительство! Командир 3-го эскадрона лейб-гвардии Конного полка ротмистр Врангель. Разрешите захватить орудия!

Казнаков даже опешил.

– Каковы ваши задачи в текущий момент?

– Находиться в резерве.

– Ага. А вы хотите в бой… Справитесь?

– Уверен, ваше превосходительство.

– Ну, тогда с Богом, ротмистр.

Врангель бегом бросился к своим кавалеристам, крича на ходу:

– Трубач! Атаку! По коням!

Понимая, что конная атака в лоб на пушки может привести к большим потерям, Врангель все же решился рискнуть. Его расчет был на быстроту и внезапность нападения. Он скрытно повел свой эскадрон через лесок и только когда до вражеской батареи осталось менее километра, пустил его в галоп. Кавалеристы неслись буквально сквозь стену огня – картечного и пулеметного. Погибли почти все офицеры. Под Врангелем была убита лошадь, но его ординарец тут же поймал другую, потерявшую всадника. Конногвардейцы на полном скаку прорвались к немецкой батарее, изрубили орудийную прислугу и захватили обе пушки.

За атаку у прусской деревни Каушен Петр Николаевич Врангель был представлен к ордену Святого Георгия IV степени. На некоторое время ротмистр стал любимцем русских газет, о нем писали также и в английской прессе. Каушенский бой был первым и единственным в Первой Мировой успешным боевым эпизодом гвардейской кавалерии.

На следующий день после Каушенского боя армия Ренненкампфа нанесла немцам тяжелое поражение под городом Гумбиненном, а войска Самсонова быстро продвигались вглубь вражеской территории. Командующий немецкими войсками фон Притвиц слал в Берлин панические телеграммы и собрался отступать за Вислу. Это означало бы для Германии потерю всей Восточной Пруссии.

Начала наступление и французская армия. Первый ее удар был нанесен в Эльзасе и Лотарингии. 44 года назад эти провинции захватили немцы, но здесь по-прежнему жило много французов. Немало их было и в Мюлузе. В первый же день наступления французские войска взяли этот город, и жители устроили им восторженную встречу. Всю Францию охватило ликование, но длилось оно недолго.

Немецкие войска подвели резервы и выбили французов, а войдя в Мюлуз, немедленно расстреляли тех, кто еще недавно приветствовал армию Франции.

Главнокомандующий французской армией генерал Жоффр был в ярости. Он заявил, что само слово «отступление» должно быть вычеркнуто из французского языка!

В это время 87 тысяч британских солдат наконец-то переправились через пролив Ла-Манш, чтобы присоединиться к французам.

Командовал экспедиционными силами фельдмаршал Френч.

Пока англичане маршировали к линии фронта, «папа Жоффр» снова бросил свою армию в наступление. Он считал, что в Арденнских лесах позиции немцев наиболее уязвимы. Удар назначили на 21 августа. Но именно на эту дату запланировали наступление и германцы.

В то утро в Арденнах стоял густой туман, и солдаты двух армий, столкнувшись друг с другом, даже не поняли, с кем имеют дело. Началась перестрелка, а на следующий день битва уже полыхала вовсю.

Происходившее на поле боя представляло собой смесь героизма и безумия. Французы несли чудовищные потери из-за отсутствия обмундирования защитного цвета. Их синие мундиры и красные штаны представляли собой великолепную мишень для немецких винтовок и пулеметов. Особенно выделялись французские офицеры в парадной форме и белых перчатках. Всего за три дня боев в Арденнах погибли, были ранены и попали в плен более 20 тысяч французских солдат.

Этот разгром несколько отрезвил генерала Жоффра. Солдатам запретили бросаться в штыки и приказали учиться рыть окопы. 30 % французских генералов были уволены со своих должностей. Жоффр свалил на них вину за свои ошибки, обвинив в отсутствии «наступательного духа».

Французы, а теперь вместе с ними и англичане отступали по всему фронту. Катастрофа казалась неминуемой: от столицы Франции немцев отделяли 40 с небольшим километров.

В Париже началась паника. Правительство перебиралось в Бордо. Парижане, узнав об этом, бежали из города кто куда мог. Закрылись магазины, опустели бульвары и шикарные гостиницы.

Тем временем в руки французов попали секретные документы с планами немцев. Казалось, что сама судьба помогает французам. Жоффр приказал атаковать 1-ю германскую армию, которая ближе всего находилась к Парижу.

Так началось одно из крупнейших сражений войны – битва на берегах реки Марна, в которой приняли участие почти два миллиона человек…

Однако уже через два дня боев французские войска вновь оказались на грани поражения. Спасти положение могла Марокканская дивизия, прибывшая в Париж из африканских колоний. Но лишь половину ее личного состава смогли перебросить на фронт по железной дороге.

И тогда командующий обороной Парижа генерал Галлиени нашел оригинальное и единственное решение… Он реквизировал для нужд армии все парижские такси. 600 автомобилей «Рено» целую ночь занимались переброской солдат на позиции. Утром Марокканская дивизия вступила в бой и остановила немцев. Вскоре те начали отход. Париж был спасен. Позднее парижские такси назвали спасителями Франции. Именно в разгар этих боев командующему немецкими войсками во Франции приказали отправить два корпуса на русский фронт против Самсонова и Ренненкампфа.

Успешное наступление русских заставило германское командование принять экстренные меры. Вместо запаниковавшего фон Притвица немцы назначили командующим генерала Гинденбурга.

Собрав все возможные силы, немцы обрушились на армию генерала Самсонова. В окружение попали 17 русских пехотных полков. В русских частях, ушедших далеко вперед от своих тылов, не хватало боеприпасов и заканчивалось продовольствие. Армия Самсонова еще сумела нанести немцам ряд поражений, почти неделю прорываясь из кольца. Но вскоре все было кончено. Остатки русских войск немцы добивали из тяжелой артиллерии. Того, кто не погиб, ждал плен. Вместе со штабом в окружении оказался и командующий армией. Не желая покрывать себя позором, генерал Самсонов застрелился.

Император Николай II записал в дневнике:

О помощи, которую оказала Россия своему союзнику, вскоре узнали и во Франции. В те августовские дни французские патрули в качестве пароля использовали фразу «Vive la Russie!» – «Да здравствует Россия!»

России, которая менее всего желала этой войны, предстояло нести на себе всю ее тяжесть. Эти дни напоминали события 1812 года, когда весь народ сплотился вокруг своего царя. Ему верили, за него молились, на него надеялись. В стране прекратились забастовки и антиправительственные выступления. Тысячи молодых людей записывались добровольцами. Составы отправлялись на Запад, а оттуда приходили санитарные поезда с тысячами раненых.

Россия превращалась в огромный госпиталь. Во дворцах Санкт-Петербурга работали мастерские, которые готовили перевязочные материалы. В Царском Селе, где жила императорская семья, открылось множество лазаретов. Царский лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин организовал больницу прямо у себя дома. Раненым помогала его дочь Татьяна и нанятый доктором персонал.

Лазарет был обустроен и в помещениях Екатерининского дворца, резиденции царской семьи. Императрица Александра Федоровна и ее старшие дочери, великие княжны Ольга и Татьяна, окончили курсы медсестер и значительную часть времени проводили в госпиталях. Государыня с Татьяной ассистировали при операциях. Ольга убирала палаты и дежурила у тяжелораненых. Две младшие дочери, Мария и Анастасия, были еще слишком малы, но и они вместе с цесаревичем Алексеем посещали больницы, чтобы поговорить с ранеными и приободрить их.

Несмотря на поражение в Восточной Пруссии, народ искренне верил в своего царя, в свою страну. Тем более что южнее, в боях против Австро-Венгрии, русские войска одерживали убедительные победы. И не только на земле, но и в воздухе.

26 августа 1914 года в небо над западноукраинским городком Жолква взлетел русский самолет. Это был аппарат «Моран», изготовленный из дерева, обтянутого обычным полотном, а тросы-расчалки над крыльями придавали ей сходство со швейной машинкой.

Из навигационных приборов в кабине имелся только компас, а двигатель развивал мощность меньшую, чем у современного спортивного мотоцикла. От ветра и возможного пожара пилота защищала кожаная куртка, перчатки и очки, а от пуль, выпущенных с земли, – лишь обычная сковородка, которую многие пилоты укрепляли на своем сиденье. Парашюта у летчика не было, а из оружия имелся лишь револьвер в кобуре. Легкий самолет сильно болтало в воздухе. Управлять им и одновременно пытаться попасть во вражеский аэроплан из пистолета было задачей совершенно невыполнимой. Встретившись в небе с врагом, авиаторы быстро расстреливали все патроны, и чаще всего мимо цели. После этого оставалось только грозить противнику кулаками.

Такой была авиация в 1914 году. Такими были ее пилоты. В Германии, во Франции, в России. Сегодня даже трудно представить, сколько отваги требовалось от людей, которые поднимали в воздух машины, сделанные из фанеры и ткани, и направляли их туда, где гремели бои.

Летчику, который поднял свой «Моран» над Жолквой, было всего 27 лет, но его знала вся Европа. Лучший из лучших. Штабс-капитан Нестеров.

Нестеров командовал 11-м авиаотрядом Юго-Западного фронта. И хотя основной задачей авиации в начале войны была разведка, Нестеров считал, что аэроплан может быть оружием куда более грозным.

26 августа Нестеров находился на аэродроме, когда в небе появился австрийский самолет «Альбатрос». Русский летчик неоднократно утверждал, что можно совершить таран вражеского самолета и при этом не повредить свою машину. Сейчас перед ним был враг, который вел разведку, а, возможно, и готовился сбросить бомбы. Нестеров бросился к своему самолету.

Не успев пристегнуться к сиденью, он поднял машину в воздух. Летчик догнал австрийца, намереваясь колесами своего самолета ударить по крыльям вражеского. Но расчет оказался неверным, и удар пришелся в середину фюзеляжа «Альбатроса». По словам очевидцев, Нестерова выбросило из кабины, и он полетел к земле.

Оба самолета падали вниз практически бесшумно. Не было ни эффектного взрыва, ни вспышки пламени. Аэропланы просто упали на землю и превратились в обломки.

Так погиб человек, совершивший первую в мире «мертвую петлю» и первый мире воздушный таран, слава мировой авиации, русский летчик и солдат Петр Николаевич Нестеров.

Через семь месяцев воздушный таран применил поручик А. А. Казаков. После удачной атаки пилот благополучно возвратился на аэродром.

Пройдет время, и на самолетах будут устанавливать пулеметы, а затем и пушки. Летчики будут иметь радиосвязь и парашюты. Но первые сражения в небе начинались тогда, когда оружием пилотов были лишь мужество и решительность.

Спустя несколько дней Россия узнала о новой победе своих войск. 3 сентября силами 3-й армии генерала Рузского и 8-й армии генерала Брусилова был занят город Львов, который тогда входил в состав Австро-Венгрии. Русские войска взяли более 100 тысяч пленных, захватили 640 орудий и 220 пулеметов; 8 вражеских знамен стали русскими трофеями.

Генерал Николай Рузский, командующий 3-й армии, был назначен главнокомандующим Северо-Западным фронтом. Генерал Алексей Брусилов, командующий 8-й армией, получил предписание двигаться дальше на крайнем левом фланге фронта и прикрывать его наступление от противника.

Алексей Алексеевич Брусилов, вместе с начштаба своей армии, ломал голову над организацией продвижения войск. Чем дальше уходила армия, тем больше удлинялись коммуникационные линии, и это была серьезная проблема. Обсуждение внезапно прервал адъютант Брусилова:

– Ваше высокопревосходительство! – он сиял, как начищенный самовар. – Официальное сообщение!

Брусилов неохотно оторвался от карты:

– Что там такое?

Адъютант торжественно раскрыл папку и начал читать:

– Доблестными войсками 3-й армии генерала Рузского взят Львов… – и его радость тут же исчезла. – Как же так? Войсками 3-й армии? А про нашу 8-ю даже не упомянули? Ваше высоко…

Брусилов строго прервал его:

– Вы свободны.

Адъютант смущенно козырнул и исчез.

Начштаба раздумчиво произнес:

– М-да, Алексей Алексеевич. Неприятно. Все лавры львовского победителя – генералу Рузскому.

– И что же? – с раздражением спросил Брусилов. Начштаба попал в его болевую точку.

– Рузский тот еще ловкач. Он теперь комфронта. Еще и Георгия получит…

Брусилов мгновенно ощетинился и, указывая на проходящие мимо колонны солдат, резко закричал:

– А они что получат? Они за что воюют? Вся наша 8-я армия. За кресты?

Начальник штаба растерялся:

– Так ведь обидно, Алексей Алексеевич…

– И мне обидно! Но если бы я за каждый неполученный мною крест… – Брусилов махнул рукой и резко сбавил тон. – Мне что, прикажете жалобу писать на генерала Рузского? А солдатам объяснить, что это они взяли Львов? Они это сами знают. И воевать будут. И с крестами, и без. Так что давайте продолжим.

И вновь уткнулся в карту.

Юго-Западный фронт, протянувшийся на 500 километров от Вислы до Днестра, продолжал наступление, и вскоре его части подошли к стенам Перемышля. После бельгийского Антверпена и французского Вердена это была третья по мощи крепость в Европе. Ее гарнизон равнялся населению целого города и составлял 100 тысяч человек.

Русские уже приближались к Карпатам. Оставалось совсем немного до венгерской границы, а там рукой подать и до столицы Австро-Венгрии. В Вене назревала паника, и австрийцам пришлось срочно просить помощи у Германии.

У немцев в боях против русского Северо-Западного фронта хватало и своих проблем. Весь сентябрь Гинденбург безуспешно пытался окружить и разгромить русские войска. Теперь ему пришлось идти на выручку Австро-Венгрии.

Немцы перебросили часть своих сил южнее, намереваясь атаковать русские войска у Варшавы. Австрийцы должны были штурмовать крепость Ивангород.

За четыре дня до немецкого наступления русские войска заняли оборону вдоль реки Висла. Осада с Перемышля была снята. Венские газеты радовались этому событию так, словно была одержана грандиозная победа. Крепость даже посетил наследник австрийского престола принц Карл (именно он занял место Франца Фердинанда, убитого в Сараево). Но эти торжества длились недолго.

8 сентября 1914 года немцы и австрийцы пошли в наступление. Германские части уже находились у Варшавы, и казалось, что она вот-вот перейдет в их руки, когда в бой вступили сибирские стрелки. Прибыв на фронт, они прямо из вагонов бросились в штыковую атаку и остановили врага.

В это время под Ивангородом русские, отбив атаки австрийцев, перешли в наступление, угрожая окружением всех немецких войск под Варшавой. Гинденбург дал приказ прекратить сражение и отступать.

За месяц боев немцы и австрийцы потеряли 150 тысяч человек убитыми и ранеными. Русские – 15 тысяч убитыми, 50 тысяч получили ранения.

Русские части вновь вернулись к Перемышлю, и крепость снова оказалась в осаде. Сражения продолжались еще более месяца.

Ранним утром, еще затемно, Елисаветградский полк готовился к переправе через Неман. Солдаты грузились на плоты, и каждый, перед тем как отплыть, размашисто осенял себя крестным знамением и негромко говорил:

– Господи, помилуй!

Глядя на старших, перекрестился и Родион Малиновский. Ему было очень страшно. Все уже знали, что форсировать Неман придется, по всей видимости, под огнем неприятеля. Но, пока не рассвело, может быть, не заметят? Господи, спаси и помилуй!

Плот с пулеметчиками двинулся по реке, солдаты торопливо гребли саперными лопатками. Вот уже близко берег…

Рядом с ухом что-то противно свистнуло, и тут же по воде градом зацвиркали пули. Унтер-офицер заорал:

– Жми!

Плот почти вылетел на берег. Солдаты подхватили пулемет, Родион – коробки с патронами. Заняли позицию на берегу. Впереди уже шел бой, трещали выстрелы. Эхом долетели крики «Ура-а-а!».

Унтер прислушался:

– Наши в атаку пошли… Давайте, ребятки, вперед!

Перебежали, заняли новую позицию. Только установили пулемет, Родион поднес коробку с патронами.

– Молодец, Родька! – похвалил унтер. И тут же скомандовал остальным: – Зря патроны не расходовать, открывать огонь только по моему приказанию!

Рядом с Малиновским как будто с неба свалился мальчишка в шинели и с винтовкой, по виду – ровесник. Перезаряжая винтовку, толкнул Родиона в бок.

– Подвинься ты, корова. Разлегся…

– Сам ты корова! – возмутился Родион. – Здесь пулемет, не видишь? Вали давай отсюда!

Наглый сосед не успел ничего ответить – унтер-офицер громко скомандовал:

– Огонь!

Сухо затрещал пулемет. По щитку то и дело щелкали пули. Родион пригнул голову.

Откуда-то слева донеслась команда для пехоты:

– В атаку!

Мальчишка, лежавший рядом, подскочил, выставил перед собой винтовку и побежал вперед, туда, где под низкими облаками метались крики, грохот разрывов и свист пуль.

Пулемет строчил. Малиновский, ничего не соображая, автоматически подавал ленты. Бой казался бесконечным. И вдруг пулемет замолчал. Впереди, нарастая волной, разрасталось многоголосое «Ура-а-а!»

Унтер-офицер поднял голову над щитком, вгляделся куда-то вдаль и встал во весь рост. Широко перекрестившись, с чувством сказал:

– Слава тебе, Господи! Погнали немца.

Пулеметчики, собрав имущество, шли к ближнему лесу. Оттуда появилась небольшая колонна пленных. Они понуро брели, опустив головы.

Пулеметная команда остановилась, со жгучим любопытством рассматривая немцев. Кто-то удовлетворенно сказал:

– Отвоевался, герма́н…

В конвое шел с винтовкой наперевес знакомый мальчишка. Завидев Родиона, он остановился и жестом бывалого солдата забросил винтовку за плечо.

– Здорово! Тебя, что ли, Родькой зовут?

– Ну…

– А меня Петькой, – он протянул руку, – будем знакомы.

Они пожали друг другу руки. Петька вдруг замялся.

– Ты, говорят, умеешь это, как его… А хочешь колбасы? – он вытянул из-за обшлага шинели полкольца колбасы и протянул Родиону. – Вот, у этих нашли, у германцев. Бери, вкусная!

Родион, смущаясь, взял колбасу.

– Спасибо…

Петька приободрился.

– Слушай, а ты меня это, ну, научишь читать? Я сам из деревни. А тут это… А за корову прости, что ли. Само выскочило.

Малиновский с облегчением хмыкнул, хлопнул Петьку по плечу:

– Ладно. Сам ты корова!

Петька заливисто засмеялся. Оглянулся на проходящую колонну и бросился догонять. Уже на бегу крикнул:

– Ну, так я в роту забегу к вам, что ли…

2-й Баварский пехотный полк направлялся на позиции на Западный фронт. Солдаты в новеньком обмундировании пребывали в прекрасном настроении, ведь они ехали воевать и побеждать. Один из солдат отличался от других: он был хмурым и неразговорчивым, на вопросы отвечал односложно и с заметным австрийским акцентом.

– Kommst du aus Österreich?[1] – спросил его сосед.

– Ja[2], – ответил хмурый солдат.

– Warum gehst du mit den Bayern und nicht mit deinen Österreichern?[3]

Австриец отчеканил:

– Ich will nicht mit Juden und Tschechen zusammen dienen![4]

Солдат напротив поинтересовался:

– Haben Sie in Österreich viele Juden?[5]– Ja! – ответил австриец с отвращением. – Und noch mehr slawische Schweine – alle Tschechen und ihre russischen Freunde![6]

Повисла пауза. Наконец один из солдат нашелся:

– Nichts, wir werden den Franzosen die Schnauze einfüllen und dann die Russischen übernehmen[7].

Эшелон прибыл к месту назначения. Солдаты быстро и организованно выгружались и строились в шеренгу на перроне.

Подошел офицер.

– Angetreten! Achtung![8]

Солдаты вытянулись в струнку.

Офицер пошел вдоль шеренги, коротко бросая каждому:

– Name?[9]– Otto Schulz![10]

– Name?[11]– Martin Fohl![12]

В конце шеренги стоял хмурый австриец.

– Und deine Name?[13]– Adolf Hitler![14]

Так прибыл на Западный фронт будущий фюрер и канцлер Третьего Рейха.

В это время здесь сложилась странная ситуация, которую историки впоследствии назовут «бег к морю». Пытаясь обойти и окружить друг друга, воюющие армии все больше смещались к северу, пока не уперлись в берег Северного моря.

Результатом этого «бега к морю» стало позиционная война. 700 километров фронта от Северного моря до границы Швейцарии превратились в густые ряды колючей проволоки и бесконечные траншеи, в которых солдаты прятались от артиллерийского и пулеметного огня и мокли под дождем, страдая от тифа и дизентерии. Прорвать оборону атаками пехоты было совершенно невозможно ни той, ни другой стороне: атакующих просто сметало огнем артиллерии и пулеметов.

Французы перебрасывали сюда новые полки из африканских и азиатских колоний. Вслед за англичанами воевать отправились канадцы, австралийцы и новозеландцы. Здесь были шотландцы и ирландцы, марокканцы и сенегальцы, арабы и вьетнамцы. И всей этой разноязыкой массе предстояло месить грязь в окопах, ходить в бессмысленные атаки против немецких пушек и пулеметов и отбивать столь же бессмысленные атаки врага.

Война уже выкатилась за пределы Европы. Неожиданно войну Германии объявила Япония. Чтобы порадовать население, японская пропаганда шла на поистине головокружительное вранье. Плакаты сообщали, что армия Японии громит немцев в Сибири и уже освобождены Владивосток и Благовещенск… В реальности Япония всего лишь начала осаду Циндао – немецкой военно-морской базы в Китае.

В театры военных действий превращались Балтийское, Северное, Средиземное моря и Атлантический океан, где на моряков наводило ужас еще одно новое оружие – подводные лодки. Лучший в мире английский флот оказался бессилен перед немецкими субмаринами, которые беспрепятственно уничтожали крупные британские корабли.

Недолго оставались мирными и воды Черного моря. В столице Османской империи Стамбуле уже работала миссия немецких военных советников, которая готовила турецкую армию к нападению на Россию. В Черное море вошли германские крейсеры «Гебен» и «Бреслау». И хотя над ними были подняты турецкие флаги, все офицеры и матросы на кораблях были немцами.

В конце октября 1914 года турецкие корабли скрытно подошли к Одессе, Севастополю, Феодосии и Новороссийску. По мирным городам ударили орудия.

Россия немедленно объявила войну Османской империи, и в ноябре русские войска на Кавказе перешли турецкую границу. Открылся третий фронт – Кавказский.

Командир 3-го эскадрона лейб-гвардии Конного полка, ротмистр Петр Врангель, уже больше месяца вместе со своим эскадроном находился в резерве. Сидеть в маленьком городке, когда где-то идут жестокие бои, для него было мучительно. Но – приказ есть приказ. И он, сжав зубы, бесконечно обстругивал цветные карандаши, добиваясь безукоризненной остроты грифеля, – это немного успокаивало. Но раздражал рапорт одного из подчиненных, лежащий на столе. В дверь постучали, и явился автор рапорта – юный корнет. Щелкнул каблуками:

– Корнет Белосельский-Белозерский по вашему приказанию…

– Что это? – Врангель повернул к нему бумагу. – Объяснитесь!

Корнет, сделав полшага вперед, заглянул в документ и снова встал по стойке «смирно»:

– Мой рапорт! Я ходатайствую о переводе на Кавказский фронт. Мне надоело сидеть в резерве, и я хотел бы…

Врангель перебил его, вкрадчиво поинтересовавшись:

– …получить Георгия? А если и на Кавказе прикажут оставаться в резерве, вы что же, на флот попроситесь?

– Никак нет! Я хочу воевать, и поэтому…

– И поэтому вы хотите быть там, где хочется вам, а не там, где в вас нужда, – язвительно закончил Врангель.

Корнет по-мальчишески обиделся:

– Мой долг солдата…

– Долг солдата – выполнять приказ! – взорвался Врангель, ударив кулаком по столу так, что подскочил и рассыпался штабель остро отточенных карандашей. – А мы к тому же гвардия! Прикажут «шашки к бою» – пойдем в атаку, прикажут ухаживать за ранеными – станем санитарами, прикажут остаться в резерве – будем ждать своей очереди!

Корнет растерялся. Он еще не видел начальника в таком гневе.

– Петр Николаевич, я же…

– Знаю. Все знаю… – устало перебил его Врангель. Вспышка гнева уже прошла. Он встал из-за стола, подошел к корнету и, глядя в его испуганные глаза, мягко сказал:

– Нам всем сейчас тяжело. Одному Богу известно, чем закончится эта война для России, но я точно знаю, что от немца страна не погибнет. Погубят ее люди, которые не окажутся на своем месте, когда в них нужда будет именно там.

Корнет, густо покраснев, опустил голову:

– Виноват. Я воевать хотел…

– Еще навоюетесь, юноша. Боев, крестов и крови хватит и на вас. На всех хватит. В этом не сомневайтесь и молите Бога, чтобы не было «чересчур». Так что…

Выбрав из рассыпавшихся карандашей красный, Врангель жирной чертой перечеркнул рапорт и скомандовал:

– Круууу-гом!

Корнет четко, по уставу, развернулся. Врангель добавил вполголоса:

– Немцы начали наступление на Лодзь. Уже скоро… Шагом марш!

Корнет строевым шагом вышел из комнаты.

Под городом Лодзь Гинденбург вновь попытался окружить русские войска, создав на главном направлении троекратное превосходство по численности. Но этот напор вновь разбился о героизм русских солдат. Русские оставили Лодзь, но большего немцы добиться не смогли.

Битва длилась месяц. 160 тысяч убитых, раненых и пленных немецких солдат. 110 тысяч русских. Результат – почти нулевой: войска остались практически на тех же позициях.

А XX век все пополнял армии новыми видами вооружений – в боях за Лодзь русские впервые активно использовали бронеавтомобили.

Это изобретение оказалось очень эффективным в бою. Под городом Лович всего четыре бронемашины позволили без потерь отступить тысячам русских солдат. Их пулеметы и пушки просто не дали немцам приблизиться к переправе. А когда русские войска перешли реку, экипажи бронеавтомобилей взорвали мосты и присоединились к своим.

На австрийском фронте русские войска подошли к Кракову и прорвались к карпатским перевалам.

В этих боях отличился человек, который спустя три года станет одним из самых известных людей в России. Начальник 48-й пехотной дивизии, генерал-майор Корнилов.

Во время тяжелых боев в Карпатах, у Лупковского перевала, дивизия Корнилова несла большие потери в оборонительных боях. Людей в строю не хватало.

Чтобы остановить вражеские атаки, Корнилов решил атаковать сам. Он собрал роту саперов – около 200 человек, поставил в строй штабных писарей и всех подвернувшихся под руку солдат. Ночью генерал повел отряд в атаку. Основной расчет Корнилова был на то, чтобы застать неприятеля врасплох и при этом создать впечатление значительных сил. Отряд тихо прошел через ночной лес и почти перед самыми австрийскими окопами начал боевую демонстрацию. Патроны и глотки велено было не жалеть. Когда туманная ночь внезапно взорвалась стрельбой и криками, австрийцев охватила паника. Они попытались ослепить нападавших прожекторами, но не успели. Маленький отряд Корнилова в стремительной атаке прорвал оборону противника, отбил прожекторы и пулеметы и тут же обратил их против неприятеля. Австрийцы побежали, теряя сапоги – в буквальном смысле: в хаосе поспешного отступления многие не успели даже обуться. В плен были захвачены 1200 человек, в том числе и австрийский генерал Рафт.

Он был потрясен, увидев, каким малым числом русские только что уничтожили его дивизию.

– Ist das Ihre gesamte Einheit? Dieser kleine Haufen?[15] – спросил он у Корнилова.

– Ja, stimmt[16], – спокойно подтвердил Лавр Георгиевич.

Рафта пробил нервный смех:

– Ich könnte euch mit Stiefeln von meinen Schützengräben abwehren![17]

– Dazu müssen die Stiefel noch zusammengebaut werden. Zu viele Schuhe deiner Soldaten liegen auf der Straße herum[18], – заметил Корнилов.

Наступила зима. К середине декабря бои на Восточном фронте практически прекратились. В канун католического Рождества наступило затишье и на Западном. Солдаты немецкой, французской и английской армий получали из дому множество посылок, в которых, кроме теплой одежды, лекарств и писем, были рождественские подарки и даже гирлянды из еловых ветвей.

24 декабря 1914 года в Бельгии, в районе Ипра, немецкие солдаты начали украшать свои траншеи. Они поставили свечи на своих окопах и на украшенных новогодних елках и начали петь рождественские гимны. И вдруг со стороны неприятельских окопов тоже донеслось пение – британские солдаты пели Holy Night.

Никто не знает имя человека, который первым вышел из окопа. Известно лишь, что это был солдат немецкой армии. Вслед за ним еще несколько бойцов направились в сторону противника. Они знали, чем рисковали: открыть огонь могли как чужие, так и свои. Но наступало Рождество, когда становится возможным любое чудо.

Так началось знаменитое Рождественское перемирие 1914 года. Солдаты обеих сторон стихийно покидали свои позиции, выходили на нейтральную территорию, чтобы встретиться лицом к лицу с теми, в кого еще вчера стреляли. Без приказа и разрешения, рискуя быть расстрелянным врагом или собственным военным трибуналом. Повинуясь лишь невероятному человеческому порыву, они шли друг к другу, обменивались рукопожатиями и пили из одной фляги. Еду меняли на табак, алкоголь на сувениры, пуговицы на головные уборы. Артиллерия молчала. Солдат британской армии Брюс Барнсфатер писал:

Солдаты забирали с поля боя тела своих товарищей, чьи трупы оставались там в течение нескольких месяцев. Кое-где были проведены совместные службы по отпеванию павших.

Состоялось даже несколько футбольных матчей, где с каждой стороны порой играло до 50 человек.

Командование всех армий было против подобного братания. Не везде оно было безопасным, и некоторые солдаты погибли от пуль противника.

По некоторым данным, в Рождественском перемирии участвовало до 100 тысяч человек с обеих сторон. 100 тысяч человек удержались от выстрела во врага, который шел к ним без оружия, с открытым сердцем. В Рождество 14-го года война с ее бесчеловечностью отступила, хотя бы на несколько часов, перед обычной человеческой жаждой жизни и любви.

Родион с Петькой раздобыли по случаю пару коньков-голландок. Но пара одна, а их двое. И по очереди кататься скучно. Петька придумал:

– А давай один конек ты наденешь на правую, а я другой – на левую. И второй ногой будем отталкиваться.

Попробовали. Кататься получалось плохо, зато вышло очень весело. Навалявшись как следует на заснеженном льду деревенского прудика и всласть нахохотавшись, они побрели обратно, в расположение части. По дороге перекидывались снежками и не заметили, как на деревенской улице показался их начальник. Петька, прицелившись, попал Родиону точно в лоб, Родион от неожиданности поскользнулся и упал прямо под ноги унтер-офицера. Тот строго окрикнул:

– Это еще что такое?

Петька растерялся, а Родион, вскочив, вытянулся во фрунт и, чтобы скрыть смущение, зачем-то отрапортовал:

– Разрешите доложить! Неприятель разбит и оставил позиции.

Унтер-офицер смягчился. Посмеиваясь в усы, уже другим тоном сказал:

– Ладно-ладно, вояки. Вольно. Идите отдыхать.

Родион и Петька вытянулись еще больше, лихо козырнули и хором прокричали:

– Есть идти отдыхать!

Заканчивался год 1914-й. Первый из четырех лет войны.

Ненастной зимней ночью на железнодорожном узле шла тревожная военная суета. У перрона готовился к отправке поезд, но окна почему-то светились только в одном вагоне, остальные выглядели пустыми. В пятне света от окна остановились передохнуть два солдата, которые тащили вдоль путей тяжелый ящик. Задрав головы, посмотрели в окно, где виднелся силуэт человека с дымящимся стаканом чая в руке. Один солдат с завистью протянул:

– Чайком бы погреться… Может, у его благородия позычить?

Второй возмутился:

– Сдурел, дядя? У генерала собрался кипятку просить…

– А че? Он нам теперя не начальник.

– Ладно тебе. Давай, подымай.

Они взялись за ручки своего тяжелого ящика и потащили его дальше.

А в купе штабного вагона генерал Мышлаевский, забыв про остывающий чай, мучительно вглядывался в мельтешение огней и силуэтов за окном.

С лязгом открылась дверь купе. Мышлаевский сильно вздрогнул. В дверь просунулся вестовой:

– Ваше превосходительство, к вам генерал Юденич.

Мышлаевский молча кивнул. В купе, отодвинув замешкавшегося вестового, вошел взвинченный Юденич и сразу, не здороваясь, спросил:

– Александр Захарьевич, вы что же это?

– А что?

– Драпаете-с?

Мышлаевский вскинулся:

– Прикажете дожидаться турок? Я не самоубийца! – со стуком поставил стакан, расплескав чай. – Взгляните в окно! Они жгут костры у нас под носом! В городе даже нет регулярных частей! – его голос поднялся почти до визга. Юденич молча наблюдал генеральскую истерику. Мышлаевский отвернулся к окну:

– Это конец…

Юденич спокойно и твердо сказал:

– Сарыкамыш нам оставить никак нельзя. Кроме того, я полагаю, наши ресурсы отнюдь не исчерпаны.

– Я шапкозакидательству не обучен, – не оборачиваясь, ответил Мышлаевский. – Я отдал приказ об отступлении по всему фронту. Все. Можете идти.

Но Юденич не собирался уходить.

– Кто отвечает за оборону Сарыкамыша? – спросил он.

– Полковник Букретов.

– Кто это?

– Не знаю и знать не желаю! – Мышлаевский резко обернулся и, наткнувшись на тяжелый взгляд Юденича, пояснил: – Казачий полковник, оказался случайно проездом, из отпуска. Уже принял командование.

– Честь имею, – сухо бросил Юденич и вышел из купе.

Уже на перроне, бросив взгляд на силуэт Мышлаевского в окне, Юденич едко заметил:

– Хорош генерал, нечего сказать… Самохин!

Тут же подскочил ординарец.

– Сыщи-ка мне этого полковника Букретова.

– Есть! – козырнул Самохин и исчез в темноте.

В ноябре 1914 года войну России объявила Турция. Русские генералы были уверены в скорой победе. Первые недели боев действительно были успешными, и командование пропустило момент перехода противника в наступление. Турецкий военный министр Энвер-паша сосредоточил на Кавказе 90 тысяч солдат против 63 тысяч человек русской армии.

Но турки так спешили, что даже не позаботились о теплом обмундировании для солдат, рассчитывая, что все необходимое те снимут с разгромленных русских и местного населения.

Затерянный в горах Восточной Турции городок Сарыкамыш был стратегически важен и для русских, и для турок. Через его железнодорожный узел проходили все пути поставок русских войск, а в самом городе находилась их главная передовая база.

Если бы турки смогли взять город, они бы получили все необходимые припасы, окружив и уничтожив всю Кавказскую армию. Кавказ для России был бы потерян.

9 декабря два турецких корпуса вплотную подошли к городу.

Командующий армией генерал Мышлаевский уехал в Тифлис, передав полномочия своему начальнику штаба, генералу Юденичу.

Первое, что сделал Юденич, – немедленно отменил приказ об отступлении. Он был уверен, что за несколько недель непрерывного движения в горах турки уже выдохлись. Ударили морозы, и лазутчики извещали, что плохо одетые и необутые турецкие солдаты тысячами гибнут от холода.

Коменданту Сарыкамыша, полковнику Николаю Букретову, принявшему под командование две дружины ополчения и 200 выпускников школы прапорщиков, нужно было продержаться хотя бы трое суток до подхода подкреплений.

Первым делом Букретов отправился на железнодорожный склад. Ополченцы вскрывали ящики, оружие выносили наружу. Букретов сокрушенно качал головой:

– М-да, винтовочек-то негусто…

Подошел молодой ополченец, доложил:

– Отнесли, ваш-бродь. Чего, еще таскать чего?

– Погоди. Что там, постреливают?

– Постреливают, ваш-бродь!

– Ишь ты, – заметил Букретов, – и мороз им не помеха…

Ополченец, помявшись, заявил:

– Дозвольте спросить, ваш-бродь!

– Валяй.

– А сколько нам треба продержаться? Ну, это самое, в днях?

Букретов задумался:

– …четыре, шесть… 12… 18!

– 18 дней?! Не продержимся, ваш-бродь! Это ж как же продержаться, коли и воевать-то нечем… Да и некому…

Но Букретов его не слушал. Он с восхищением смотрел на ящик, который только что вскрыли. Внутри были какие-то железяки, но Букретов как будто увидел нечто прекрасное.

– Продержимся, Макаров, теперь точно продержимся! – радостно сказал он. – Это знаешь что, а? – он погладил рукой странную трубу, лежащую в ящике.

– Не могу знать, ваш-бродь, – растерянно ответил Макаров.

Букреев рассмеялся:

– Это, брат, наш лучший друг. «Максим». Ну-ка, вынимаем…

– Что за Максим такой, ваш-бродь? – подозрительно спросил Макаров.

– Не знаешь? Эх, ты, деревня! Пулемет системы Ма́ксима, вот что это такое!

16 пулеметов, обнаруженных на складе в Саракамыше, позволили Букретову и его крошечному отряду продержаться трое суток, отбивая одну за одной турецкие атаки. Каждый «Максим» мог сдерживать целый полк. Но за два дня до наступления нового, 1915 года, турки начали решающий штурм. Они прорвались в центр города, захватив железнодорожную станцию. Им казалось, что победа совсем уже близко.

В самый критический момент в Сарыкамыш ворвались на рысях казаки Запорожского полка с пулеметами и четырьмя пушками. Это подоспело первое подкрепление. Натиск османов вновь удалось остановить.

Этой же ночью подошли пять батальонов кубанских казаков под началом генерал-майора Михаила Пржевальского. Сменив Букретова, который после трех суток боев уже еле держался на ногах, Пржевальский возглавил оборону города.

А тем временем Энвер-паша лично прибыл к Сарыкамышу, чтобы возглавить наступление. Османские войска начали решающий штурм. Они захватили вокзал и стали спешно укрепляться, готовясь к новой атаке. У Пржевальского оставался последний резерв – две сотни кубанских казаков-пластунов полковника Термена.

Глубокой ночью Пржевальский уговаривал Термена выступить немедленно. Полковник требовал дать его бойцам хотя бы несколько часов на отдых, а лучше – сутки. Термен как заведенный ходил кругами по комнате. Наконец Пржевальский не выдержал:

– Да присядь ты уже наконец, Ричард Иосифович!

– Не могу, – пробормотал Термен. – Усну.

Пржевальский, помолчав, продолжил:

– Я понимаю, что переход был тяжелый. Но твои две сотни – наш последний резерв. Возьми их и действуй по обстоятельствам…

Термен всем корпусом развернулся к Пржевальскому. На бледном лице лихорадочно горели темные глаза.

– А обстоятельства, Михаил Алексеевич, у моих пластунов вот какие: 20 часов по пояс в снегу. Половина обмороженных, остальные – смертельно устали. Смертельно – значит, до смерти.

Пржевальский взмолился:

– Так больше ж некому, Ричард! Понимаешь? Некому! Хочешь ты, или не хочешь, а теперь твоя очередь спасать Сарыкамыш…

– Я много чего хочу. Спасать – значит, будем спасать…

– Придется! Вся надежда на твоих пластунов!

Полковник Термен вышел к бойцам и отдал приказ готовиться к контратаке.

– Братцы, долго говорить не буду. Берем неприятеля без выстрелов, в штыки. Умереть мало, нужно победить.

Кубанцы подползли вплотную к позициям турок и атаковали в полной тишине – как будто внезапно выросли из снега и темноты. Это неожиданное и бесшумное нападение привело турок в ужас. Части, оказавшиеся на пути пластунов, попытались отступить, но для этого им пришлось взбираться по горному склону, с которого они недавно скатились. Уйти удалось единицам, погибло 800 человек, а пленных пластуны не брали. Многотысячная армия дрогнула. Штурм был отражен, противник выбит из города. Чтобы перегруппироваться и вернуться на позиции, туркам понадобилось несколько часов. За это время к русским подошли еще подкрепления.

Один турецкий корпус был окружен и взят в плен, остальные замерзли в снегу. 3-я турецкая армия прекратила свое существование, из 90 тысяч ее солдат и офицеров под Сарыкамышем было убито и ранено 60 тысяч человек, и еще около 6 тысяч – обморожено. Казавшийся неизбежным разгром русских превратился в их громкую победу.

Генерал-лейтенант Николай Юденич был назначен командующим Кавказской армией. Пржевальский и Букретов повышены в должностях и званиях и вместе с полковником Терменом награждены орденом Святого Георгия.

В Османской империи начали искать виновных в этом разгроме. А в Европе тем временем главные бои шли в Авгу́стовских лесах.

Родион Малиновский, еле волоча ноги, брел по скрипящему под ногами снегу. Рядом шагал вольноопределяющийся Генрих Шимановский.

Родион, задыхаясь от ходьбы, бормотал:

– Неделю воюем… на голодный желудок… а подвоза из… тыла все нету… Говорят, немец… все пути перекрыл…

Длинный и нескладный Шимановский, поблескивая стеклами очков, назидательно возражал:

– Конечно! Немец у нас всегда виноват. Плохо отцам-командирам без него пришлось бы…

Вдруг он остановился, глядя в поле:

– Ого! Гляди, Родион, – теленок! От хозяев, что ли, отбился? Пальнем? Взвод поужинает…

Родион тоже остановился.

– Эх! Смотрит, бедолага. Хлебушка хочет. Слышь, Геня, я не смогу. Давай ты, только поточнее.

Шимановский прицелился:

– Трудно промахнуться. Вон у него во лбу звездочка. Сейчас мы…

Родион отвернулся. Генрих выстрелил.

– Ну, что? – не оборачиваясь, нервно спросил Родион. – Не попал?

– Попал, – неуверенно протянул Шимановский. – Не падает.

Теленка им удалось забить только с пятого выстрела. Вечером солдаты пулеметного взвода и их соседи-пехотинцы, собравшись вокруг котла, с наслаждением ели мясной суп. Настроение у всех было превосходное, и только Родион почему-то сидел в сторонке, суп не ел, а когда ему протянули дымящийся кусок мяса, поспешно отказался.

Вдруг один из пулеметчиков заявил:

– Чует мое сердце – затишью скоро конец. Немец наступать надумал!

Веселье вдруг как ветром смахнуло. Все замолчали. А пулеметчик, завладев слушателями, продолжил:

– А французы, видать, спать надумали. Нет, чтоб поднажать у себя, нам бы здесь полегче стало…

В разговор немедленно встрял Шимановский. Он, как и Родион, пребывал в дурном настроении, нервничал и потому говорил резко и зло:

– Французов, небось, никто зря на убой гнать не будет. Там самодержавия нет, они сами себе хозяева. И ничего, живут, куда лучше, между прочим, чем мы.

Пулеметчик, немного опешив от такого поворота, возразил:

– Ну, то ж французы. А мы люди простые, нам и потерпеть не грех.

Но Шимановского уже было не остановить:

– А немцы! Они хоть нам и враги, но народ культурный. И тоже живут гораздо лучше русских. И поляки…

– Ладно, – широкой крестьянской ладонью пулеметчик хлопнул себя по колену. – Разобьем немцев, наведем порядок и у себя… Пусть только война кончится!

Шимановский заговорил тихо и вкрадчиво:

– Есть люди – очень неглупые, между прочим, люди! – которые считают, что не нужно ждать, когда война кончится. Раз уж нам дали в руки оружие, может, нужно…

Но тут пулеметчик наконец понял, что к чему. И с угрозой в голосе спросил:

– А ты, вольнопер, когда на войну шел, присягу какому царю давал? Расейскому? Или, может, германскому? Ась?

Все насторожились. Шимановский уже открыл было рот, чтобы ответить, но рядом с грохотом разорвался снаряд. Началась немецкая артподготовка. Пришлось бросить и опасную беседу, и недоеденный суп и бежать в укрытие.

В начале 1915 года русское командование планировало наступление силами 10-й армии генерала Фаддея Сиверса, чтобы прорваться далеко вглубь немецкой территории. Немцы знали об этих планах и приложили все усилия, чтобы их сорвать.

Армия Сиверса занимала удобные позиции в районе Мазурских озер, под надежным прикрытием многочисленных водоемов и болот. Но в январе ударили невиданные морозы. Болота замерзли. По льду, в обход русских позиций, немцы нанесли удар, прорвав фронт. О наступлении пришлось забыть – Сиверсу нужно было хотя бы удержаться на позициях.

Один из важнейших транспортных узлов контролировала небольшая русская крепость Осовец, прозванная «игрушечной». Ее защищали всего один полк пехоты и две артиллерийские батареи. Немцы были уверены, что крепость падет после первого же штурма.

Но атака шла за атакой, а крепость держалась. Немцы сменили тактику. Десятки орудий, в том числе и знаменитые «убийцы крепостей» «Большие Берты», не останавливаясь ни днем, ни ночью, вели огонь по бастионам. Бомбардировка длилась больше недели. Враг обрушил на крепость 200 тысяч тяжелых снарядов. Но – невиданный случай в истории! – перед укреплением, которое начали строить еще в XVIII веке, оказалось бессильным мощнейшее оружие XX века. Ответным огнем артиллерия крепости повредила несколько орудий большого калибра, в том числе две «Берты». Русское командование рассчитывало, что «игрушечная крепость» продержится под огнем максимум 48 часов. Она простояла больше месяца и осталась неприступной.

И все же правый фланг русского Северо-Западного фронта отступал.

Вдохновленное своими успехами, немецкое командование решило разом покончить со всеми русскими войсками в Польше и начало стремительное наступление в районе города Августов. Над тремя русскими корпусами нависла угроза окружения.

Поздним вечером солдаты 256-го Елисаветградского пехотного полка занимали неглубокие окопы, вырытые в лесу вдоль шоссейной дороги. Пытаясь спастись от пронизывающего холода, многие поверх шинелей напяливали тулупы, но это мало помогало. Прислушиваясь к дальнему грохоту пушек, уныло переговаривались:

– Окружил нас немец, как пить дать…

– Верно, братцы, гибель нам всем…

– Может, прорвемся…

– Куда там, ляжем здесь, и хоронить некому будет!

Наконец разговоры стихли. Солдаты, кое-как устроившись в окопах, спали. Малиновский дежурил у пулемета. Взошла луна. Канонада отдавалась в лесу жутким эхом. Вдруг послышался шорох – кто-то осторожно пробирался вдоль окопов. Родион хотел поднять тревогу, но тут же услышал торопливый шепот:

– Родион, это я, Петька, не пужайся.

Петька уселся рядом с Родионом, достал из-за пазухи истрепанную тетрадь, из кармана – огрызок карандаша и с готовностью уставился на друга:

– Ну что, давай?

– Чего?

– Как чего? Сегодня среда, забыл, что ли? А по средам у нас это, как его, чистое писание.

Родиону стало смешно.

– Не «чистое писание», а «чистописание», балда. Да как ты писать собираешься? Темнотища…

– Не, сегодня ничего, – оглянулся Петька. – Вон как луна шпарит. Наш унтер так и сказал: «светло, хоть пиши», я и прибег. Давай диктуй…

Петька пристроил тетрадку на бруствере окопа, Родион шепотом начал:

– «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом…» Написал?

– Щас… мо-ря го-лу-бом. Написал.

Родион напряженно вглядывался в темноту поверх щитка пулемета. Вроде что-то колышется, какие-то тени на шоссе. Или показалось?

– Глянь, Петька, что это?

– Щас… – Петька старательно царапал карандашом по бумаге. – «Гля-янь, Петь-ка, што…»

И в этот момент Родион ясно различил колонну кавалеристов, тихо идущих по шоссе. Он взялся за пулемет.

– Написал! – поднял голову Петька. – Эй, ты чо?!!

Родион открыл огонь. Валились соломенными кулями всадники в высоких шапках, кони бились в предсмертных судорогах. Крики погибающих, визг и храп лошадей… Сжав зубы, вцепившись мертвой хваткой в рукоятки пулемета, Малиновский строчил до тех пор, пока не услышал винтовочные выстрелы из окопа – его поддержали огнем вскочившие по тревоге солдаты.

Когда все было кончено, Родион и Петька опасливо выбрались на дорогу. Она была завалена трупами. На шапках мертвецов красовалась эмблема – череп и кости.

Кто-то рядом сказал:

– «Гусары смерти»! Родион, ты ж нас всех спас! Понимаешь ты это?

Солдаты вылезали из окопа, наперебой обнимали Малиновского, хлопали его по плечам. А он боялся открыть рот, чтобы не стошнило, – к горлу подступала тяжелая дурнота.

Корпус, в котором служил Малиновский, сумел вырваться из немецких «клещей». Родион был представлен к награде – Георгиевскому кресту. Но начальник пулеметной команды, к которому Малиновский когда-то отказался пойти в денщики, вычеркнул его из наградного списка. Родион узнает об этом гораздо позже, как и о том, что в Августовских лесах один русский корпус все же остался в кольце.

20-й корпус генерала Павла Булгакова не успел прорваться к своим. У бойцов заканчивались боеприпасы и продовольствие, но они продолжали сражаться. В штабе армии об этом не знали, считая корпус Булгакова уничтоженным.

Вечером 20 февраля в штаб к генералу Сиверсу явился 13-летний доброволец Миша Власов, посланный Булгаковым с просьбой о помощи. Сиверс принял решение: на следующий день всеми силами идти на выручку. Но известить об этом окруженных не удалось. Не зная, что помощь близка, корпус Булгакова, продержавшийся в кромешном аду 10 дней, сложил оружие всего за день до наступления Сиверса. В плен попали около 20 тысяч человек.

Но героическое сопротивление 20-го корпуса приостановило наступление 10-й и 8-й немецких армий. Попытка овладеть крепостью Осовец была сорвана. Германские войска, понеся большие потери и не решив поставленной перед ними задачи, все же попытались переломить ситуацию, замкнув «клещи» на севере, у города Пра́сныш (ныне – Пшасныш).

Солдаты лейб-гвардии Конного полка готовились к предстоящей операции – затягивали подпруги, проверяли карабины и шашки.

– А кто в разведку поведет?

– Врангель.

– Ишь ты! Ну, будет дело…

Врангель во главе конного отряда прошел через негустой хвойный лес. Недалеко от опушки остановился, долго смотрел в бинокль, чего-то ждал. Наконец между деревьев, пригибаясь, как под обстрелом, показался его ординарец. Добежав до Врангеля, козырнул, открыл было рот… Врангель тут же приложил палец к губам. Ординарец кивнул и зашептал:

– Впереди мост… немцев мало…

Барон жестом подозвал еще двух офицеров. Они шепотом посовещались и быстро ушли к своим солдатам. Гвардейцы спешились. Тихо вели в поводу коней, поглаживая им морды, чтобы не ржали. Добравшись до опушки леса, где деревья поредели, снова сели в седла. Врангель напряженно наблюдал за мостом. Дождался, когда начнется смена часовых, и махнул рукой. Вихрем вылетев из леса, конногвардейцы порубили часовых и заняли мост без единого выстрела.

Барон подозвал ординарца:

– Скачи к командиру, доложи: мы заняли переправу!

27 февраля германские корпуса были выбиты из Прасныша, потеряв до 10 тысяч солдат пленными. 2 марта русские 1-я, 12-я и 10-я армии перешли в наступление. За эту операцию Петр Николаевич Врангель был удостоен Георгиевского оружия. Его слава удачливого лихого кавалериста возросла многократно.

Окружить армию Сиверса немцам не удалось, и стратегически Германия не выиграла ничего. Ожесточенные бои продолжались по всему Восточному фронту, куда переместился главный театр военных действий.

Великие европейские державы безнадежно завязли в великой европейской войне. И это оказалось весьма на руку азиатской державе, которая давно собиралась восстановить и преумножить свое былое величие, – Османской империи.

Кубанские казаки, еще в зимней экипировке, пробирались через заснеженный перевал. Проводниками были армянские дружинники.

– Вот тебе и весна, – сокрушался казак с лычками хорунжего. – А летом здесь как, снегу по шею? Али только по колено? Слышь, Аршак? Нежарко в твоих краях, а?

Обмотанный пулеметными лентами дружинник Аршак белозубо улыбнулся:

– Э-э-э, Петрович, зачем так? Перевал прошли, скоро в долину спустимся. Снега не будет, солнце будет!

Казак помоложе спросил:

– А чой-то ты веселый такой, Аршак? Будто на гулянку идешь.

– Я доброволец! Иду с турками воевать!

Наконец спустились в долину. Там действительно было тепло, уже зацветали сады. Аршак то и дело оглядывался, приглашая всех полюбоваться, как красива его земля, и безостановочно говорил:

– Скоро село будет, там мой родня живет, родственник, так? Ай, сто лет не видался. Барашка зажарим, погуляем…

Петрович удивился:

– Что, и в этом селе родственник?

– Ачкис вра! Дядя Ованес, его тут все знают. Куда ни придешь – праздник будет…

Вдруг Петрович остановился и поднял руку:

– Тихо!

В наступившей тишине послышался странный вой.

– Слышь? Собаки, что ли, воют?

– Нет, – прошептал Аршак побелевшими губами. – Не собаки.

И хлестнул коня.

Отряд вошел в селение. Цокот копыт эхом отдавался в пустых улочках. Вдали нарастал жуткий воющий женский крик.

– Беда… – тревожно протянул Петрович.

В конце улицы, опираясь на суковатую палку, стоял старик, не двигаясь, не шевелясь, как будто его вкопали в землю. Отряд остановился. Аршак бросился к старику:

– hovhannes k'erri![19]Старик молчал, глядя куда-то мимо. Аршак перешел на армянский.

– es em, arshaky, siranushi vordin, hishum es? inch' e patahel, hovhannes k'erri?[20]Старик резким движением выбросил руки вперед и гортанно произнес:

– Где вы были раньше?

Аршак попятился. Старик бессильно уронил руки, узловатые, как древние корни.

– Отец, расскажи… – попросил Петрович, спешиваясь.

Старик, собравшись с силами, заговорил, выталкивая слова, как камни. Аршак механически переводил, лицо его заливалось мертвенной белизной:

– Всех молодых согнали сюда. И детей тоже. Зарезали, как баранов. Всего час назад. Если б вы немного пораньше… немного…

Он задохнулся, упал на колени и, скорчившись, зарыдал.

Так началась армянская резня.

Формальным поводом стало участие армян-добровольцев в войне на стороне России. После разгрома Турции под Сарыкамышем именно армян объявили виновниками этого поражения, государственными изменниками и врагами. Настоящая причина была не менее абсурдной. Население Западной Армении, входящей в состав Османской империи, являлось помехой на пути для далеко идущих геополитических планов турок.

Турецкие идеологи планировали создание новой сверхдержавы Туран, в которую вошли бы все тюркоязычные мусульмане Малой Азии и Кавказа. Для создания этно-религиозного коридора от Турции к исламскому Кавказу планировалось убрать с этих земель армян-христиан.

Один из руководителей турецких радикалов доктор Назым-бей говорил:

Операция была спланирована заранее, и в апреле 1915 года на территории Османской империи началось массовое убийство, которое позже назовут «Великим злодеянием», или геноцидом; первый в мировой истории случай тотального уничтожения одного народа другим.

Армяне яростно сопротивлялись убийцам везде, где только могли. Город Ван поднял восстание и держал оборону против турецкой армии. Из 30 тысяч ванских армян только полторы тысячи имели оружие. Его делали из подручных средств, и сражались все, включая женщин и детей, мужественно, отчаянно и безнадежно. Против регулярной турецкой армии они продержались месяц. 16 мая на помощь подошли русские войска. Первыми в город вошли бойцы армянской добровольческой дружины.

24 мая Великобритания, Франция и Россия подписали совместную декларацию, которая объявила истребление армян в Турции геноцидом, преступлением против человечности. Великобритания решила вывести Османскую империю из войны. Для этого была разработана специальная операция: силами флота занять проливы Босфор и Дарданеллы. Автором идеи был Уинстон Черчилль.

19 февраля 1915 года англо-французская эскадра начала обстрел фортов, закрывающих вход в пролив Дарданеллы. Почти месяц эскадра вела обстрел береговых укреплений турок. Однако вскоре несколько их кораблей подорвалось на глубоководных минах.

После гибели своих кораблей британцы и французы начали готовить десантную операцию. Провести ее союзникам ничего не мешало: на Западном фронте в это время крупных сражений не было, во Франции тоже шли только бои местного значения.

В грязном сыром окопе солдаты 16-го Баварского пехотного полка готовились к атаке: кто-то проверял штык, кто-то поправлял снаряжение. Один из солдат был уже полностью собран и готов к бою, он даже переминался на месте от нетерпения, замешивая сапогами мерзлую грязь в густую кашу.

– Sieh mal, unser Adolf ist unerträglich. Er kann es kaum erwarten, ein paar Engländer zu töten[21], – с усмешкой заметил один из солдат соседу.

Сосед вполголоса пробормотал:

– Hitler wollte wieder das Eiserne Kreuz. Ein Stück Eisen ist ihm nicht genug[22].

Ефрейтор 16-го Баварского пехотного полка Адольф Гитлер все-таки получил второй Железный крест, но уже в ноябре 1918 года. Это было редким явлением: за всю войну кавалерами двух Железных крестов стало не более 200 тысяч человек.

На Западном фронте, где служил будущий германский диктатор, заработать награды было непросто, шла позиционная война. Во время Первой мировой человечество впервые узнало, что это такое. Вместо решительных переходов и героических сражений противники опутывались колючей проволокой, сооружали железобетонные доты и месяцами гнили в окопах. Шаг вперед – два шага назад, потом наоборот, а в целом – «…на Западном фронте без перемен». Но именно позиционная война приносила самые большие потери – непрерывное, упорное, методичное и беспощадное уничтожение живой силы противника любыми доступными средствами.

В феврале 1915 года французы попытались наступать в Шампани и Артуа. Каждый день их артиллерия выпускала по немцам 70 тысяч снарядов. Но оборону прорвать не удалось. Весной французы вновь пошли в наступление и, понеся огромные потери, вновь откатились обратно. Война превращалась в кошмарный сон, только вот тысячи трупов на полях и виноградниках были реальностью.

И германское командование решило разорвать этот замкнутый круг, одним ударом сломить сопротивление противника и уничтожить его боевой дух. Идею позаимствовали из фантастического романа Герберта Уэллса «Война миров», где было описано массовое уничтожение марсианами населения Земли.

Ранним утром 22 апреля 1915 года у бельгийского города Ипр со стороны немецких позиций появилось ядовито-зеленое облако и, подгоняемое рассветным ветерком, поползло к французским окопам, стелясь по земле, затопляя траншеи и воронки. Офицер-очевидец вспоминал:

Летучая смерть заполнила собой все вокруг. Никто понятия не имел, что это такое. Каждый вдох раздирал легкие. Никаких средств защиты у французских солдат, разумеется, не было. Ядовитый газ в считанные минуты отравил 20 тысяч человек, из них 5 тысяч умерли на месте в страшных муках. Паника охватила соседние части. Охваченные смертельным ужасом солдаты толпами бежали в тыл, оставив без защиты линию фронта шириной в 10 километров. Так началась новая война и новая эпоха – эпоха оружия массового поражения.

Даже сами немцы не предполагали, к каким результатам приведет применение химического оружия. Германское командование не подготовило резервы, и для решительного прорыва сил не нашлось. Французы быстро закрыли брешь в обороне. Когда спустя несколько дней последовала вторая газовая атака, нужного эффекта она уже не имела. Французские солдаты запаслись влажными тряпками – прообразом респиратора.

Ученые Англии и Франции начали срочно разрабатывать средства защиты от боевых отравляющих веществ. Вскоре этой проблемой придется заниматься и российским специалистам. Но пока время массовых газовых атак на русском фронте еще не пришло.

На Восточном фронте весной 1915 года главные события происходили в Галиции. Здесь эпицентром борьбы оставался австрийский город-крепость Перемы́шль. Австрийцы считали, что пока Перемышль не взят, русские владеют Галицией лишь временно. Как только основные части австрийской армии соединятся под Перемышлем с гарнизоном крепости, вся Восточная Галиция вернется к Австро-Венгрии. Русское командование это прекрасно понимало и готовило осадную операцию, которая станет крупнейшей за всю войну.

В октябре 1914 года взять Перемышль русским войскам не удалось. С ноября крепость осаждала 11-я армия под командованием генерала Селиванова. Уникальный случай в мировой истории: осаждавшая армия по численности уступала осажденному гарнизону и не имела осадной артиллерии.

Селиванов, окружив крепость, рассчитывал взять ее измором. Но австрийцы были убеждены в ее неприступности и своей скорой победе. Австрийский офицер в письме сообщал:

В середине декабря 30 тысяч солдат гарнизона крепости прорвали линию осады, стремясь соединиться с основной армией. От австрийских позиций их отделяли всего 48 километров. Но русские сумели загнать их обратно в крепость. Австрийское наступление в Карпатах, которого так ждали осажденные, началось только спустя месяц. Стояла страшная зима 1915 года, которая выдалась аномально суровой для Европы: в Карпатах стояли сибирские морозы, а уровень снега был местами выше человеческого роста.

В штабе 8-й армии командующий, генерал Алексей Брусилов, сидя у открытой дверцы печки-буржуйки, пытался отогреть замерзшие руки и вяло отбивался от своего подчиненного – командира 8-го корпуса, генерал-лейтенанта Владимира Драгомирова.

– А я вам говорю, Алексей Алексеевич, – гудел Драгомиров, нависая над начальником, – что надежды на успех нет никакой. В таких условиях, да еще с ограниченным запасом патронов… Люди идут в штыковую по грудь в снегу…

– И что вы предлагаете? – устало перебил его Брусилов.

– Нужно отвести мой корпус к Саноку.

Брусилов закрыл дверцу печки и так резко выпрямился во весь свой небольшой рост, что Драгомиров непроизвольно попятился.

– А вы понимаете, что это нарушит стойкость всего фронта? И поднимет дух противника, который получит шанс добиться освобождения Перемышля?

Драгомиров не успел ничего ответить – открылась дверь, и в клубах пара и летящего снега появился ординарец, больше похожий на снеговика. Он поспешно прикрыл за собой дверь и обратился к Брусилову:

– Ваше высокопревосходительство, разрешите доложить. Там часовой на посту замерз. Дозвольте сюда внести? До лазарета не дотащим, пурга.

– Конечно! И фельдшера позови.

Ординарец и солдат внесли в помещение штаба облепленного снегом часового в тулупе и с винтовкой, положили на топчан. Ординарец сунул солдату веник:

– Ты давай его пока того, обмети, что ли. Разрешите, ваше высокопревосходительство? Я за санитаром. Мигом будем.

Ординарец открыл дверь и исчез в снежной круговерти. Брусилов подошел к замерзшему часовому, вгляделся в его лицо – застывшее, голубовато-белое, – и напустился на испуганного солдата:

– Почему не сменили вовремя? По уставу смена караула каждый час!

Солдат уронил веник и вытянулся во фрунт:

– Виноват! Заплутали. Пурга!

– Вот, извольте! – выкрикнул Драгомиров. – Караул часового не может найти. А воевать как прикажете?

Снова открылась дверь, впустив залепленных снегом санитара и ординарца. Санитар, завидев двух разъяренных генералов, оробел и затоптался у порога.

– Ваше высокопревосходительство, разрешите?

– Заходи. Чайник поставь. И найди таз какой-нибудь, что ли… Много у вас там в лазарете обмороженных?

– Да почти все, ваше высокопревосходительство. Раненые до лазарета дотянуть не могут, а как их найти в снегу-то? Упал – все. А кто замерз, их видать… винтовки из сугробов торчат… – Он пытался вытащить винтовку из рук часового. – Ишь, как заколодели, и не разожмешь…

– Не разожмешь… – сквозь зубы повторил Брусилов. И обернулся к Драгомирову:

– Владимир Михайлович, я безусловно и категорически запрещаю какой бы то ни было отход назад. Я приказываю держаться! Вам ясно?

Ценой огромных потерь 8-я армия генерала Брусилова удержала австрийцев и не позволила им подойти к Перемышлю. Через месяц армия Селиванова получила подкрепления и осадные орудия. В Перемышле к этому времени уже забили на мясо не только весь скот, но и 13 тысяч войсковых лошадей. Комендант Перемышля генерал фон Бургнойштедтен Герман Кусманек выпустил призыв к войскам:

14 марта 1915 года русские начали артподготовку перед решительным штурмом.

18 марта в крепости была выдана последняя порция хлеба – одна на четыре человека.

19 марта в 5 утра осажденные предприняли отчаянную вылазку, но после девятичасового боя отступили в город, потеряв 3,5 тысяч убитыми и ранеными и 4 тысячи – пленными.

20 марта комендант генерал Кусманек начал переговоры о сдаче. Перед капитуляцией он распорядился расстрелять все боеприпасы, взорвать укрепления крепости и уничтожить оружие. Венгерские гусары изрубили саблями на мелкие куски свои полковые знамена, чтобы не достались противнику. Лоскутки разобрали себе офицеры – на горькую память.

22 марта крепость капитулировала. Русские войска пленили 120 тысяч солдат и 2,5 тысяч офицеров противника, захватили 900 орудий, из которых только 183 оказались исправными.

Со взятием Перемышля заканчивалась целая эпоха в военной истории. Развитие новой мощной артиллерии, а затем и авиации вскоре сделают невозможным продолжительную оборону крепостей и выживание в их стенах многочисленных гарнизонов.

За месяц до этого в Константинополе бывший подданный российской империи Израиль Гельфанд, известный в эмигрантских кругах как Александр Парвус, передал немецкому послу свой меморандум о том, как вывести Россию из войны, организовав в ней революцию. Роль главной действующей силы Парвус отводил большевикам. Германское правительство приняло план и выделило на его реализацию два миллиона марок – правда, вместо запрошенных пяти.

В это время по всей Российской империи народными гуляниями и колокольным звоном отмечали взятие Перемышля. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич стал кавалером ордена Святого Георгия II степени, генерал Селиванов – ордена Святого Георгия III степени. Генерал Брусилов получил звание генерал-адъютанта, которое давало право личного доклада императору и считалось одним из высших почетных отличий.

Николай II решил поздравить свои войска лично и отправился в Галицию, где вместе с Брусиловым осмотрел руины Перемышля. Вернувшись в Петроград, император с восторгом рассказывал жене о доблестных русских воинах в Галиции.

А в это время в Берне Александр Парвус встретился с другим русским политэмигрантом – Владимиром Ульяновым, известным под псевдонимом Ленин. И предложил ему свой план организации русской революции на немецкие деньги. Ленин категорически отказался. Он собирался идти своим путем.

Елисаветградский полк менял позиции. Приходилось месить грязь по раскисшим дорогам, но общее настроение в полку было бодрое. Родион шел немного в стороне от остальных, с наслаждением вдыхая запах оттаявшей земли. Рядом вышагивал Генрих Шимановский.

– Весной пахнет, – мечтательно сказал Родион. – Чуешь?

– Чую, – равнодушно согласился Шимановский. Зачем-то огляделся вокруг и заговорил вполголоса:

– Вот ты, Родион, вроде человек грамотный…

– Ну, – благодушно подтвердил Малиновский.

– А не приходилось ли тебе задуматься, ради чего вот это все? Кому все это нужно?

– Ну, и кому? – Родион начал злиться: Шимановский задел за живое.

– Исключительно мировому капиталу. Нам с тобой – не нужно.

– Да? А с чего это ты взял? Больно умный? – Родион уже почти кричал, на них оглядывались проходящие мимо солдаты. Шимановский успокоительно похлопал его по плечу:

– Тихо ты, не заводись. Я, брат, статьи читал. Привезли товарищи из Швейцарии. Нелегальные. Понял?

Родиону стало любопытно. Да и дураком выглядеть не хотелось. Он спросил как можно небрежней:

– Это социал-демократы, что ли?

– А ты, я смотрю, парень шустрый! – обрадовался Шимановский. – Откуда знаешь?

– Ну, так, – туманно ответил Родион. – Откуда надо.

– А хочешь все досконально узнать? Есть статья, где все это – и про войну, и про капитал – прямо на пальцах объясняется. Написал Ульянов-Ленин, не слыхал?

– Не…

– Я тебе дам почитать. Только смотри, никому!

Первая Мировая война, наращивая обороты, катилась дальше, подминая под себя и разрушая до основания весь старый европейский мир.

Пулеметная команда со всем возможным удобством разместилась в небольшой усадьбе. Офицеры – в господском доме, солдаты в клуне – отдельно стоявшем домике, где раньше молотили и хранили зерно. В отдельном флигеле расположилась канцелярия. Вечером на широком дворе пулеметчики устроили танцы: один самозабвенно пиликал на скрипке молдавский танец, остальные плясали до седьмого поту, стуча сапогами по крепко утоптанной земле.

Полюбовавшись на плясунов, Родион пошел посмотреть, как писарь и каптенармус возле своего флигеля играют в шахматы. Долго смотрел, стало интересно.

– А какие правила у этой игры, господин каптенармус?

И каптенармус, и писарь одновременно подняли головы от шахматной доски и посмотрели на Малиновского с таким удивлением, будто с ними вдруг заговорила лошадь. Родион смутился.

– А чего? Я, может, понять хочу.

Шахматисты переглянулись. Каптенармус закатил глаза. А писарь назидательно сказал:

– Где тебе понять? Это, дружок, шахматы, игра особенная. Тут соображение нужно. Иди-ка вон лучше на кухню, помоги картошку почистить.

– Ясно, – обиделся Родион. – Не хотите рассказать, и не надо.

Он развернулся и медленно, со всем возможным достоинством, ушел к Шимановскому, который сидел неподалеку и за всем наблюдал. Шимановский усмехнулся:

– Что, получил по носу от тыловой «тилигенции»? Забудь. Я тебя научу в шахматы играть.

– Хорошо бы, – пробурчал Малиновский. – Ладно, пошли спать.

Плясуны уже устали, все потянулись в клуню – на ночлег. Укладывались вдоль стен прямо на пол, устланный соломой, укрывались шинелями. Малиновский, поворочавшись, улегся поудобнее. С его места был виден дверной проем, а за ним – черное небо, густо усыпанное звездами. Почти как в Одессе, хотя там, конечно, и небо темнее, и звезды ярче, и вообще… Родион вздохнул:

– А на Ланжероне сейчас, наверно, уже купаются…

– Не горюй, – откликнулся сосед слева. – Войне скоро конец. Летом добьем германца – и по домам… Еще накупаешься.

Понемногу все заснули. Через щели и дырявую крышу лился лунный свет. За стеной перекликались ночные птицы. Шимановский, мечтательно глядя в звездное небо, начал тихо насвистывать вальс. Родион прислушался:

– Что за мелодия? Знакомая такая, аж мурашки…

Шимановский негромко напел:

– «Темною тучей небо закрыто, / тихо мчатся сада листы…» Это вальс «Осенний сон», до войны был самый модный.

Весной 1915 года ситуация на Восточном фронте складывалась для России настолько удачно, что многие были уверены в скорой победе и окончании войны. Наступление немцев на Северо-Западном направлении было остановлено.

На Юго-Западном фронте после взятия Перемышля в Карпатах российские войска перешли в наступление.

Австрийское командование планировало обойти русских с фланга и взять в окружение. Помешать этому маневру должен был 3-й конный корпус генерала Келлера.

В марте 1915 года под командование Келлера, в дополнение к его закаленной в боях дивизии, прозванной «Бессмертной», были отданы еще две. Новое формирование назвали «3-м кавалерийским корпусом» и сразу отправили на передовую – не было ни совместных учений, ни единого сработавшегося штаба.

Генерал Келлер со своей обычной «свитой» из штабных офицеров и казаков конвоя наблюдал, как мимо проходит кавалерийская часть. Одновременно он слушал доклад адъютанта и кормил сахаром свою лошадь, другой рукой ласково поглаживая ее бархатную шею.

Один из проезжавших мимо кавалеристов чем-то ему не понравился.

– А ну, стой! – резко окрикнул его генерал.

Солдат от неожиданности так сильно натянул поводья, что лошадь захрапела и осела на задние ноги.

– Да что ж ты творишь? – загремел Келлер. – Спешиться!

Солдат, оробев, сполз с седла. Келлер провел рукой в перчатке по блестящему боку его лошади, перевернул руку – на светлой перчатке виднелась полоса крови.

Подошедший казачий есаул присвистнул:

– Ах ты ж! Спину лошади сбил…

– Расседлать! – рявкнул Келлер.

Солдат дрожащими руками снял седло, потник. Вся спина лошади оказалась в крови.

– Эт-то что? – Келлер был в ярости. – А?

– Не могу знать, вашпрвосх…

– Не знаешь, что потники надо чистить?

– А нас, – встрял есаул, – мальцами-то пороли за такие дела…

– Молчать!

Есаул вытянулся по стойке «смирно», вылупив глаза. Покалеченная лошадь, испугавшись, всхрапнула. Келлер погладил ее по шее:

– Тихо, ласточка, тихо… – и бросил солдату: – Потник!

Развернул поданный потник, встряхнул – на снег посыпался мелкий мусор, хлебные крошки. Келлер в ярости отшвырнул потник, схватил солдата за грудки и приподнял, прошипев:

– Да за такие дела…

Полушубок затрещал. Келлер выпустил солдата, и тот мешком свалился ему под ноги. Генерал с недоумением смотрел на клок ткани в руке – она расползалась, как мокрая вата. Схватил другого солдата за рукав – рукав затрещал.

– Это как же вы воюете… в таком тряпье?

Солдат с рваным рукавом поспешно ответил:

– Дык, вашпревосс… изволите видеть, эта… поизносились.

– Небось, еще с японской войны… – опять встрял есаул, но наткнулся на взгляд Келлера, замолк и попятился назад.

– Та-ак, – протянул Келлер. – Лошадь – к ветеринару. Этого… – на гауптвахту. А вы, – обратился он к адъютанту, – отправляйтесь к интенданту. Полушубки, на дивизию, на завтра.

Адъютант взмолился:

– Ваше превосходительство! Да не даст же никогда в жизни! Даже слушать не будет!

– Вот как? Посмотрим.

Командарм Брусилов и его начштаба Сухомлин, стоя на крыльце штабного дома, наблюдали, как солдаты строятся в шеренги, чтобы выслушать новый приказ. Построились. Штабной офицер, надсаживаясь, закричал:

– Сми-ирна! «Приказ по Армии и Флоту Его Императорского Величества Николая II. 23 августа 1915 года. Сего числа Я принял на Себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий…»

– Армия верила прежнему главнокомандующему, – негромко заметил Брусилов.

Сухомлин возразил:

– Ну, я не стал бы с такой уверенностью говорить обо всей армии… Возможно, среди офицеров…

Офицер продолжал читать: «… будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим Земли Русской…»

– Как угодно, Алексей Алексеевич, а мне кажется, при прежнем командующем в Ставке явно не хватало порядка, – сказал Сухомлин. – С приездом же Государя ситуация стабилизировалась.

– Что ж, дай Бог, дай Бог, – покивал Брусилов. – Теперь остается стабилизировать фронт… Обученной регулярной армии у нас больше нет. По сути, мы командуем ополчением.

– Увы, – согласился Сухомлин. – Пять-шесть кадровых офицеров на полк, оружия по-прежнему не хватает… Но все же пополнение получено.

Офицер наконец дочитал и, выкатив от верноподданнического восторга глаза, прокричал:

– Государь Император теперь с нами! Ура!

Солдаты, как один, с воодушевлением ответили троекратным громовым «Ура!» Брусилов и Сухомлин переглянулись.

– Вот видите, – заметил Сухомлин. – Они рады.

Перед тем как отправиться на фронт, Николай оставил лаконичную запись в своем дневнике:

Перед новым командованием стояли колоссальные задачи. Предстояло перевести на режим военного времени всю русскую промышленность, организовать перевозки оружия и снарядов на фронт, сформировать новые части и, самое главное, остановить немецкое наступление.

В эти дни австро-германские войска начали наступление и в Галиции. 8-я армия генерала Брусилова оказалась под угрозой разгрома. На ее правом фланге, где действовали отборные австро-венгерские части, отход прикрывала дивизия генерал-майора Деникина.

«Железные стрелки» Деникина исполняли роль «пожарной команды», которую бросали туда, где было тяжелее всего. В районе Луцка оборону занимал корпус, состоящий из ополченцев, только недавно прибывших на фронт. Под вражеским натиском они начали отступать. Чтобы не допустить прорыва обороны, под Луцк была переброшена Железная дивизия.

Глубокой ночью стрелки выходили в поход. Деникину подвели коня.

– 20 верст, – озабоченно сказал он адъютанту, садясь в седло. – Успеем ли?

– К утру разве, ваше высокопревосходительство. Передовая колонна уже на марше…

– Ну, добро. С Богом!

20 верст по военному бездорожью, со всей амуницией и вооружением, солдаты Деникина преодолели за одну ночь. На рассвете авангард вышел к захваченной немцами деревне. У штабного дома, отчаянно зевая, прохаживался часовой. Из ближайшего лесочка наползал туман, и вдруг из тумана словно вывалились русские стрелки. Часовой успел только вскинуть винтовку – и тут же был убит. Дивизия Деникина сразу после изнурительного похода пошла в атаку и ворвалась в деревню. Но отдыхать было рано. Полевой офицер, напрягая сорванный голос, кричал:

– Первая рота, справа! Гвоздев, немецкий пулемет на позицию! Самохин, патроны собери… Не зевать! Сейчас они на нас полезут…

Немцы были отброшены, прорыв ликвидирован. Но ослабленная походом и потерями дивизия не смогла бы долго сдерживать немецкий натиск. И Деникин принял неожиданное решение: не ждать нападения, атаковать самим и взять Луцк.

Две линии вражеской обороны удалось прорвать, но на третьей продвижение остановилось… Тем временем на помощь железным стрелкам подошел корпус генерала Зайончковского.

Зайончковский ревновал деникинских солдат к их славе. Он объявил своим бойцам, что взятие Луцка оказалось не по силам «железным стрелкам» и теперь эта задача возлагается на солдат его корпуса. Однако взять город с ходу не смог и Зайончковский. Тогда он потребовал передать ему для усиления один из деникинских полков. Не помогло и это: атакам мешал сильный артобстрел. Зайончковский снова обратился к Деникину за помощью.

Деникин пришел в ярость.

– У меня снарядов на один день! – орал он в телефонную трубку. – Каким огнем поддерживать прикажете?

Начштаба с сочувствием смотрел на своего командира. Понятно, что деваться Деникину было некуда: Зайончковский старше по званию, и не выполнить его приказ невозможно.

– Да… Так точно… – Деникин со злостью повесил трубку. – Свалился ты на мою голову со своей поддержкой…

Несмотря на недостаток снарядов, артиллеристы Железной дивизии начали стрельбу по неприятелю, чтобы отвлечь вражеский огонь на себя. В ответ австрийские пушки ударили по позициям Деникина. Один из вражеских снарядов попал в дом, где расположился Деникин со штабом. Командир дивизии остался жив лишь чудом. В результате ночного обстрела боезапас был израсходован, русские огневые позиции раскрыты. Утром следовало ожидать сокрушительного вражеского удара.

Деникин на передовой долго смотрел в бинокль. Все вокруг молчали. Неподалеку рвались снаряды. Наконец комдив оторвался от бинокля:

– Положение аховое, господа… Расстреляют нас тут, как куропаток… Так что… Атаковать, только атаковать!

– Как?

– Забросать гранатами пулеметные гнезда – и врукопашную… Вспомним Суворова: «пуля – дура, штык – молодец». Выполнять!

В штабе 8-й армии генерал Брусилов в нервном ожидании мерял шагами комнату. У аппарата клевал носом изможденный телеграфист. Вдруг аппарат ожил, полезла телеграфная лента. Телеграфист подскочил как ошпаренный:

– Ваше высокопревосходительство! Телеграмма…

Брусилов схватил ленту. Возле него один прыжком оказался Сухомлин.

– «4-я стрелковая дивизия взяла Луцк. Деникин», – прочитал Брусилов и перекрестился: – Слава Богу!

Аппарат снова застрекотал, телеграфист протянул ленту:

– Еще телеграмма…

– «Яростным штурмом занял Луцк. Зайончковский».

Брусилов и Сухомлин переглянулись.

– Зайончковский, наверное, и генерала Деникина в плен взял… – заметил Брусилов. – Яростным штурмом…

Телеграфист, не сдержавшись, хрюкнул от смеха. Брусилов и Сухомлин захохотали. Стукнула дверь. Вошедший ординарец с бумагой на отлете с удивлением смотрел на веселье генералов.

– Входи, входи, Михайлов, – утирая выступившие слезы, пригласил Брусилов. – Что там у тебя?

– Приказ из штаба фронта, ваше высокопревосходительство!

– Читай!

Ординарец начал читать. Лицо Брусилова словно окаменело. Сухомлин осел на ближайший стул, как будто его перестали держать ноги. Штаб фронта приказывал 8-й армии отвести войска в первоначальное положение – то есть отступить. Войскам Зайончковского и Деникина предписывалось спрятаться в засаде в лесах, чтобы неожиданно ударить во фланг немцам, идущим в наступление. Луцк, захваченный с таким трудом, пришлось оставить.

Уходя из Луцка, Деникин обернулся и с глухой яростью тихо сказал:

– Они думали, что покончили с русской армией… Ничего, мы еще вернемся…

Русская армия переживала самые тяжелые дни войны, но бои в августе-сентябре 1915-го года показали, что «Великое отступление» ее не сломило.

В это же время войска Северо-Западного фронта закрепились на рубеже реки Западная Двина. Немцы рвались к Петрограду. Их авиация подвергла бомбардировке город Двинск (ныне латвийский Даугавпилс), откуда открывалась прямая дорога на столицу Российской империи. Очевидец первого воздушного налета на Двинск вспоминал:

Но Двинск удалось отстоять. Врага остановили и в Прибалтике. На фронте, протянувшемся от Балтийского до Черного моря, наступило затишье.

Санитарный поезд стоял у перрона. Долгая дорога была позади. Малиновский, еще очень слабый, прислушивался к шуму за окном – там шла обычная вокзальная суета, но какая-то непривычная, невоенная. Прямо под окном мальчишка-газетчик звонко орал:

– Немецкая эскадра рвется в Рижский залив! Покупайте газеты! Немецкая эскадра…

Сосед Малиновского, немолодой пехотинец с рукой в гипсе, выглянул в окно и с чувством сказал:

– Ну, слава те, Господи, скоро будем на месте. Уж отлежимся на белых простынях! А то все на шинельке да под шинелькой…

В вагон вошел санитар:

– Кто ходячий, приготовиться к выходу.

Пехотинец с готовностью вскочил и засуетился, здоровой рукой взваливая на плечо вещмешок. Родион смотрел на него с завистью: самому ему ходить еще не скоро придется. Да еще и придется ли?

Вместе с другими тяжелоранеными его вынесли на носилках на перрон. Сновали санитары в белых халатах, бегали сестры милосердия, стуча каблучками. Родиона замутило, он закрыл глаза. Очнулся от женского голоса:

– А этот что здесь? Егоров, тут еще раненый! Егоров, вернитесь!

Над Родионом склонилась сестра милосердия. Она показалась ему не просто хорошенькой – настоящей красавицей. Родион слабо улыбнулся.

– Какой молоденький! Как ваша фамилия?

– Малиновский… – Родион еле разлепил запекшиеся губы. – Ефрейтор Малиновский.

– Потерпите немножко, Малиновский. Егоров! А этого что же забыли? Он к нам. Уносите.

Два санитара взялись за носилки. Родион жадно прислушивался к забытым звукам мирной жизни. Здесь, в далекой от фронта тыловой Казани, ездили трамваи, работали магазины и рынки, и даже театры и рестораны. О войне напоминали только раненые в госпиталях и вести с фронта в газетах.

– Немецкая эскадра рвется в Рижский залив! – продолжал выкрикивать мальчишка-газетчик. – Последние новости! Героические действия русского Балтийского флота!

Германский флот неоднократно пытался прорваться в Рижский залив. 4 августа 1915 год новейшие германские эскадренные миноносцы V-99 и V-100 смогли преодолеть минные заграждения. В бой с ними вступил русский эскадренный миноносец «Новик». Немецкий эсминец V-99, поврежденный огнем «Новика», подорвался на минах и выбросился на берег у Михайловского маяка. Через два часа немецкие моряки сами подорвали свой корабль, чтобы он не стал русским трофеем.

Через четыре дня, 8 августа, германская эскадра начала расчищать проходы в минных заграждениях в Ирбенском проливе. Путь немцам преградили русские канонерские лодки «Грозящий» и «Храбрый», а также дредноут «Слава».

Выйдя навстречу врагу, канонерские лодки «Грозящий» и «Храбрый» открыли огонь по немецкой эскадре. Два немецких тральщика подорвались на минах. Немцы отступили. Но всего через неделю они предприняли еще одну попытку прорыва, усилив свою эскадру двумя мощными дредноутами «Нассау» и «Позен». «Слава» вновь вышел в море. Немецкие броненосцы находились на слишком большом расстоянии от русского линкора. Тогда, чтобы увеличить дальнобойность орудий, командир «Славы» приказал затопить часть отсеков одного борта и создать искусственный крен в 3°. Это позволило довести дальность стрельбы главного калибра корабля до 16,5 километров. Немцы пройти не смогли.

На следующий день «Слава» получил три прямых попадания немецких снарядов. Первый пробил броневой пояс и взорвался в угольной яме. Второй снаряд пробил палубу и попал в орудийную башню левого борта. В погребе боеприпасов начался пожар, и его пришлось затопить. Третий снаряд снес несколько шлюпок и взорвался в воде у борта. Но «Слава» оставался в строю.

Немцы уже почти прошли в Рижский залив, когда на помощь русским пришли британские союзники.

19 августа английская подводная лодка E1 торпедировала один из самых мощных германских кораблей – линейный крейсер «Мольтке», похожий на закованное в броню чудовище. Крейсер получил серьезные повреждения, с трудом сумел дотянуть до своей базы и был надолго выведен из строя. Немецкая эскадра вновь отступила…

Командир подлодки Е1 Ноэль Лоренс удостоился личной аудиенции русского императора и получил орден Святого Георгия IV степени. А русские газеты объявили Лоренса «спасителем Риги». Великобритания отметила заслуги своего героя орденом «За выдающиеся заслуги» и званием адмирала.

Впервые субмарины были активно применены в Русско-японской войне в 1905 году. Экипажи в них набирались на добровольной основе из числа офицеров и матросов надводных кораблей. Но серьезную роль подводные лодки стали играть только во время Первой мировой войны.

Главным оружием субмарины стали торпеды – самодвижущиеся снаряды, которые взрываются при столкновении с кораблем противника. Атакуемое судно могло спастись только одним способом – вовремя заметить движущуюся торпеду и изменить курс.

К осени 1915 года Восточный фронт перешел к позиционной войне: глубокие окопы, землянки, лабиринты ходов сообщения и бесконечные ряды колючей проволоки.

Линия обороны делилась на несколько полос. За рядами колючей проволоки располагалась первая линия окопов. Боевые позиции, стрелковые и пулеметные ячейки укреплялись мешками с песком, под прикрытием которых солдаты вели огонь через бойницы. Вперед выносились ячейки для передовых сторожевых постов, наблюдавших за действиями противника. Все эти позиции соединялись с одной общей траншеей. Она делалась в полный рост человека и даже глубже, чтобы максимально обезопасить солдат во время обстрела. Эти траншеи порой походили на небольшие улицы. Их ширина делалась такой, чтобы в ней свободно проходили два бойца, несущие носилки с ранеными и при этом они могли разойтись с солдатами, идущими навстречу.

Первая линия окопов была двойной, то есть рядом находилась еще одна такая же полоса боевых позиций с ячейками и еще одна траншея. Примерно в 100 метрах от окопов первой линии шла линия поддерживающих окопов. Еще дальше – промежуточные окопы. В 800 метрах от передовой линии находились так называемые редюиты – убежища для гарнизона, которые служили и последним опорным пунктом в случае отступления.

Но отступления случались редко. Преодолеть под ружейным и пулеметным огнем такую линию обороны силами пехоты или кавалерии было почти невозможно. В случае потери первой линии обороняющиеся отступали и закреплялись на второй, третьей линиях и так далее, до тех пор, пока не подходили подкрепления, или на атакующих не обрушивался огонь артиллерии.

А в 1915 году сидение в окопах могло продолжаться целыми месяцами. Все это хитросплетение траншей и окопов соединялось друг с другом ходами сообщений, превращая позицию в сложный и запутанный лабиринт. В переходах приходилось ставить указатели «в штаб», «на телефонный пункт», «к ротному командиру», без которых можно было попросту заблудиться.

В стенах траншей, обитых бревнами и досками, делались ниши с нарами для сна. Здесь же находились землянки, где ютились солдаты, штабные блиндажи, имевшие более мощные укрепления, а также перевязочные пункты, позиции артиллерии. От полевых кухонь в глубине позиций солдаты в термосах разносили суп и кашу в свои подразделения. В специально отведенных тупиках устраивались отхожие места. Это были обычные выгребные ямы, над которыми перекидывалось длинное бревно, выполнявшее роль общего унитаза.

В период дождей и зимой траншеи наполнялись водой и грязью. Не помогали даже специальные каналы для стока воды. Простуда, дизентерия, крысы, вши и, как следствие, тиф – вот постоянные спутники окопной жизни Первой мировой войны.

Зачастую солдаты не могли даже побриться. Для решения этой проблемы пришлось идти на различные ухищрения. Одним из способов избавления от лишних волос стало так называемое «бритье по-свинячьи»: щетина поджигалась, а когда огонь добирался до кожи, быстро тушилась мокрым полотенцем. Такое бритье причиняло окопникам немало страданий, но другого выхода порой просто не было.

Однако даже в таких невыносимых условиях случались забавные и комичные ситуации. Капитан Попов, офицер 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка, вспоминал:

Однако прорвать эти мощные линии обороны на большом участке не удавалось ни одной из воюющих армий, и генералы стали искать выход из этого стратегического тупика. Русское командование решило повторить успешный опыт 1812 года – развернуть партизанскую войну.

Первые отряды партизан в августе 1915-го начал формировать командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов. Осенью они появились и на других фронтах. Численность отрядов была невелика: три-четыре офицера и максимум полторы сотни солдат. Партизаны действовали в прифронтовой полосе: совершали набеги на небольшие вражеские части, добывали трофеи и пленных. По сути, они занимались тем же, чем и современные подразделения спецназа.

Эффективность партизан оценивали по-разному. Особенно яростно критиковал их Брусилов; негативно отзывался о них и Врангель, но в храбрости партизанам образца 1915 года отказать никак нельзя.

Партизаны отдыхали после боевой вылазки. Капитан Леонтьев, сидя на большом валуне, вдумчиво чистил наган. Вестовой подвел к нему молодого офицера:

– Виноват, вашбродь, тута вот… Вроде как подкрепление к нам.

Капитан бегло осмотрел новенького, задержавшись взглядом на серебристых парадных погонах, и молча продолжил чистить наган.

– Позвольте представиться! – звонко отчеканил молодой офицер. – Прапорщик…

– Будьте любезны снять ваши погоны! – резко прервал его капитан. – Мы на фронте, а не на параде. Завтра наденете защитные.

– Слушаюсь… – смущенно пробормотал прапорщик.

Леонтьев убрал наган в кобуру, встал и оценивающе посмотрел на прапорщика:

– Почему вас отправили в мой отряд?

– Я лучше всех стрелял в училище…

– Вот как? Вахмистр! Выдать господину прапорщику трофейную винтовку для снайперской стрельбы. Утром проверим вас в деле. Свободны.

В ночь с 14 на 15 ноября 1915 года сводный партизанский отряд Оренбургского казачьего войска под командованием капитана Степана Леонтьева совершил налет на деревню Не́вель Пинского уезда Минской губернии, где расположился крупный немецкий гарнизон. Капитан Леонтьев был артиллеристом, но, когда начали создаваться партизанские отряды, попросился на службу именно в эти подразделения.

…Партизаны залегли у деревни еще с ночи. В густом кустарнике капитан Леонтьев разместил снайпера – нового прапорщика. Как только рассвело, Леонтьев указал ему на большой одноэтажный дом:

– У них на чердаке пулемет. Видите?

Прапорщик нащупал оптическим прицелом чердак и кивнул.

– Как только пойдем в атаку, снимете пулеметчика. Не ждите, пока он начнет стрелять, бейте сразу.

– Понял.

Капитан осторожно отполз назад, сверился с наручными часами и показал партизанам растопыренную пятерню – до атаки пять минут. Отряд напряженно ждал. Наконец вдали затрещали выстрелы. Леонтьев махнул рукой. Партизаны цепью побежали по лужайке к большому одноэтажному дому. Прапорщик увидел в прицеле, как на чердаке завозился пулеметчик, и выстрелил. Пулеметчик упал. Прапорщик подождал и, заметив какое-то шевеление, выстрелил еще раз. Все. Он выбрался из кустов и тоже побежал в атаку.

Партизаны ворвались в дом. Внутри началась стрельба, крики. Пулемет молчал. Наконец на крыльцо вышел вахмистр и доложил капитану:

– Все чисто, ваш-бродь. Офицеров нету, языков, значится, тоже нету.

– Не беда, другие возьмут. Собирайте трофеи и на исходную, – распорядился Леонтьев, развернулся, и в этот момент на чердаке вдруг ожил пулемет. Очередь прошила капитана.

– Пулеметчик! – закричал вахмистр и побежал обратно в дом. – Гад! Не добили его!

Партизаны пробирались через лес. Тяжелораненого командира несли на носилках. Рядом, то и дело спотыкаясь, в полном отчаянии брел прапорщик и непрерывно бормотал:

– Простите, я виноват. Я думал, что снял его, со второго выстрела. Простите… Если бы не я… Вы поправитесь, я уверен…

– Не казните себя, – прервал его Леонтьев. – Это война. Ваша задача… – каждое слово давалось ему с трудом, – вместе с вахмистром… вывести отряд домой. Меня… похоронить здесь. Тело с собой не тащить. Это приказ…

– Стойте! – вдруг закричал прапорщик. Партизаны остановились. Капитан Леонтьев невидящими глазами смотрел в черное небо. Подошел вахмистр, проверил пульс на шее и медленно стащил с головы папаху. Вслед за ним все остальные молча обнажили головы.

Налет на Невель стал одной из крупных успешных операций русских партизанских отрядов. Было уничтожено более 20 немецких офицеров и 600 солдат, 2 пушки, зарядные ящики и большие запасы имущества. В плен попал командующий 82-й пехотной дивизии немцев генерал Фабариус. За участие в операции под Невелем капитан Леонтьев был произведен в подполковники и награжден орденом Святого Георгия III степени. Посмертно.

Осенью 1915 года гвардейский полковник Врангель получил новое назначение. Он отправился на Юго-Западный фронт и принял командование 1-м Нерчинским полком Забайкальского казачьего войска. Вслед за Врангелем на новое место службы следовала характеристика: «Выдающейся храбрости. Разбирается в обстановке прекрасно и быстро, очень находчив в тяжелой обстановке».

Врангель внимательно слушал доклад полкового адъютанта Семенова. Тот говорил хорошо – без подобострастия, спокойно, четко, по делу:

– На участке полка спокойно. Иногда постреливают. Мы отвечаем. Провели пару разведок, взяли языка. Пополнение было недавно. Убыль офицеров невелика.

Журавлиным шагом подошел длинный, как жердь, офицер, отдал честь, щелкнул каблуками и отрекомендовался:

– Подъесаул фон Унгерн-Штернберг.

В речи явно слышался жесткий балтийский акцент. И выглядел подъесаул как-то необычно. «Интересный персонаж», – подумал Врангель и спросил:

– Это вы ходатайствуете о прикомандировании вас к партизанскому отряду?

– Так точно, – отчеканил Унгерн.

– Причина?

– Мне нужны подвиги!

Семенов тихо крякнул. Врангель иронически улыбнулся.

– В моих жилах, – высокомерно заявил Унгерн, – кровь балтийских рыцарей. Я не терплю спокойной жизни.

– Так вы находите, что мы живем тут спокойной жизнью? – поинтересовался Врангель уже без улыбки.

– Это в любом случае не для меня, – отрезал Унгерн.

– Я подумаю, – сухо сказал Врангель. – Можете идти.

Унгерн развернулся и ушел, высоко поднимая длинные ноги.

– Любопытно, – вполголоса сказал сам себе Врангель. – Похож на журавля. Или на богомола… Григорий Михайлович, вы ведь его знавали раньше?

– Немного, – как-то уклончиво ответил Семенов. Было заметно, что Унгерн симпатий у него не вызывает.

– Ну, расскажите немного.

– Барон Унгерн – он, как бы сказать… В общем, перед войной целый год шатался… то есть, виноват, путешествовал по Амуру и в Маньчжурии. В одиночку, с охотничьей собакой и ружьем. Жил продажей убитой дичи. А потом, говорят, чего только не делал. Даже в монгольской коннице служил…

– Понятно, – хмыкнул Врангель. – Фенимор Купер, «Следопыт»…

– Виноват? – не понял Семенов.

– Нет, это я так. Что ж, пожалуй, лучше пусть этот барон, вместе со своей рыцарской кровью, идет в партизаны. С глаз долой, так сказать…

Партизанское движение порой приобретало весьма причудливые формы. Удаленность от штабов часто приводила к тому, что действия партизанских отрядов были недостаточно организованы и приносили не столько пользу, сколько вред общему ходу военных операций. Некоторые отряды больше походили на шайку разбойников, нежели на воинское подразделение. Например, Кубанский конный отряд особого назначения, названный «волчьей сотней», воевал под черным знаменем с изображением волчьей головы, а его бойцы носили шапки из волчьего меха. Командовал отрядом есаул Андрей Шкуро́. Немецкое командование объявило за его голову фантастическую по тем временам награду – 60 тысяч в пересчете на рубли. Барон Врангель вспоминал:

Родион понемногу поправлялся. Раны заживали хорошо. Он уже мог передвигаться на костылях по палате. Из окна открывался великолепный вид на Казанский кремль, который он так хотел посмотреть. Но все мысли 17-летнего солдата занимала молоденькая сестра милосердия Валентина, та, что встретила его на вокзале. Она казалась ему самой прекрасной женщиной на свете… Но однажды он случайно услышал негромкий разговор соседей по палате:

– А Валечка-то наша, видал? С прапорщиком ходит. Весь такой в папахе, ремнях. Но не окопник, видно сразу.

– Думаешь, любовь у них?

– Ну, любовь – не любовь, а под ручку ходят…

Родиона будто окатило холодной водой. Так вот почему Валентина в последнее время стала такая оживленная, улыбчивая. А он-то, дурень, думал, что это из-за него. Размечтался!

Он доковылял до своей кровати и лег лицом к стенке. В палату вошла Валентина, весело спросила:

– Бойцы, кто желает в субботу в театр? Составляем списки.

Родион очень желал в театр, но теперь, казалось, никакая сила не могла заставить его повернуться и сказать хоть слово. Помог раненый с соседней койки:

– А вон Родьку запишите. Он у нас охочий… до книжек и всего такого.

Валентина подошла к нему.

– Малиновский, вам нехорошо? Температуру меряли?

Родион поднялся:

– Нет, все в порядке.

– Ну, что, в театр пойдете?

– Пойду, – угрюмо ответил Малиновский и покраснел. Валентина понимающе улыбнулась и, грациозно повернувшись, вышла.

Родион медленно и осторожно, щадя раненую ногу, спускался на костылях по лестнице. Внизу стояла Валентина – почти незнакомая в модном платье и шляпке. Больше никого не было. Наверное, рано еще. Подошел к Валентине, одернул гимнастерку.

– Добрый вечер.

– Малиновский! – она задержала взгляд на его кресте. – Ого! Что же вы, Георгиевский кавалер – и молчите! А костыли вы можете оставить. Мне кажется, они вам уже совсем не нужны. Или вы взяли их для декорации?

Родион покраснел. Поставил под лестницей костыли, с опаской сделал несколько шагов… Нога вроде держала.

– Я помогу, – Валентина взяла его под руку. – Ну, пойдемте. А то опоздаем.

– А остальные?

– А больше никого не будет. Только мы с вами.

Родион вдруг понял, что она тоже смущена. И от этого сердце сразу забилось очень быстро.

После театра решили немного прогуляться в городском саду. Малиновский не знал, о чем положено говорить с барышнями, но Валентина все взяла на себя.

– Ах, неужели вы смогли вынести все это! – щебетала она. – Война – это ведь так ужасно. А вы такой молодой… Знаете, столько солдат теперь стали офицерами. Вы же грамотный, начитанный, умный. Вам обязательно надо стать прапорщиком…

Родиону это не понравилось. Сдались ей эти прапорщики!

– Лучше уж тогда генералом, – бухнул он, – а то и фельдмаршалом, как Кутузов.

Сказал и испугался – вдруг обидится? Но Валентина звонко засмеялась.

– Фельдмаршал Малиновский! Ну вы и шутник!

И Родион тоже засмеялся.

Не сумев выбить из войны Россию, германский Генеральный штаб решил разгромить более слабого противника – Сербию. Больше года эта страна отражала атаки Австро-Венгрии, население которой превышало сербское в 12 раз. Для наступления были сосредоточены очень крупные силы во главе с одним из самых талантливых немецких военачальников – фельдмаршалом Макензеном.

7 октября 1915 года началось наступление. Через два дня сербская армия оставила Белград и начала свое «Великое отступление», названное «сербской Голгофой». Зимой по горным тропам уходили сербские воины, надеясь прорваться к морю. Боеприпасы, больных и раненых несли на руках. Вместе с армией уходили и сотни тысяч беженцев. Свирепствовали эпидемии, не было ни продуктов, ни теплой одежды. Рядом с крестьянами шел больной ревматизмом 70-летний старик в шинели и лаптях. Измученные люди пытались как-то услужить ему, но он отказывался даже от кружки горячего чая. Этим стариком был король сербов Петр I Карагеоргиевич.

Когда отступавшие солдаты добрались до Адриатического побережья, они походили на живые скелеты, но не выпускали из рук оружия. Остатки сербской армии эвакуировались на остров Корфу. К кораблям они прошли торжественным маршем. Те, кто видел этот парад, не могли удержаться от слез.

В самой Сербии воцарился режим террора. Бесчисленные смертные приговоры объявлялись местью за убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда. Людей сгоняли в лагеря, где они гибли от голода, болезней и непосильной работы.

Массовые репрессии начались и в оставленной русскими войсками Галиции. Тысячи людей подверглись арестам и казням за прорусские настроения. Под трибунал отправляли даже за хранение портрета Льва Толстого. Печальную известность получили концентрационный лагерь Талерго́ф и военная тюрьма в Терези́не, находящиеся на территории Австро-Венгрии. Только через Талергоф прошло 20 тысяч человек, часть из них были казнены или замучены до смерти.

Военный врач, окончив осмотр, весело сказал:

– Ну, Малиновский, поздравляю! Раны прекрасно зажили. Пора в строй. Пора снова служить Отечеству. Ну, с Богом! Валечка, оформляйте.

Он пошел к выходу, а Валентина осталась. Дождалась, пока за врачом закрылась дверь, воровато огляделась по сторонам – не смотрят ли соседи, – порывисто наклонилась и поцеловала его в губы.

Осенью австро-германские войска снова нанесли удар на Юго-Западном фронте. Им удалось занять городок Чарторийск. Перед армией Брусилова была поставлена задача – Чарторийск вернуть. В ходе боев снова отличилась Железная дивизия. Бойцы Деникина атаковали город с тыла и одним порывом захватили его, уничтожив немецкий гренадерский полк и захватив в целости все орудия, пулеметы и обозы.

Немцы подвели резервы, и вокруг «железных стрелков» стало сжиматься кольцо окружения. Командир 13-го стрелкового полка Сергей Марков докладывал Деникину: «Очень оригинальное положение. Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!»

Необходимо было срочно объединить все силы дивизии в один кулак. Но положение Деникина осложнялось тем, что бой шел в густом лесу, и разрозненные полки и батальоны не имели друг с другом никакой связи.

…Когда вестовой полковника Маркова вывалился из кустов, грязный и исцарапанный, Деникин не сразу его узнал:

– Бондаренко, ты, что ли?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – задыхаясь, отрапортовал вестовой. – Полковник Марков велел запросить у вас, имеется ли оркестр.

– Что имеется? – изумленно переспросил Деникин.

– Оркестр, ваше высокоблагородие!

– Ну, конечно! – закричал генерал. – Как же я сам-то… Немедленно полковой оркестр сюда!

Его ординарец, ничего не понимая, побежал за оркестром. Когда музыканты кое-как выстроились перед Деникиным, он сказал:

– Бойцы! Приказ – отправиться как можно более спешно в квадрат, – ткнул в карту, – Бондаренко, вот сюда, сопроводишь. Там играть без перерыва, пока не будет другого приказа. Ясно? Исполнять!

– Есть! – ответил капельмейстер. – Ваше высокоблагородие, а что играть-то?

– Как – что? Марш, конечно! «Прощание славянки».

…Услышав в лесной чаще знакомый марш, разрозненные полки «Железной дивизии» двинулись на звук. Когда объединенные силы дивизии вышли из леса и двинулись в атаку, австрийцы предпочли немедленно сдаться.

Осмотрев длинную шеренгу пленных, полковник Марков на ломаном немецком скомандовал:

– Нах Чарторийск! Церемоньялмарш!

И крикнул музыкантам:

– Ну, ребятушки, жарьте!

Под звуки «Прощания славянки» пленные австрийцы побрели в Чарторийск. Город остался за Деникиным.

В декабре 1915-го русские войска под командованием генерала Щербачева начали наступление в Галиции, на реке Стрыпа. В метель и сильный мороз солдаты прорвали вражеские укрепленные позиции. Они с трудом пробивались вперед, по пояс в снегу; заносы мешали подвозу боеприпасов, и наступление пришлось приостановить. Эта операция обошлась русской армии в несколько десятков тысяч солдат: обмороженных, раненых, убитых…

15 декабря унтер-офицер Штукатуров записал в дневнике: «Проснулись около девяти, когда пришел подпрапорщик и принес письма. Было и мне от жены, которому я был несказанно рад…» На следующий день Штукатуров был убит во время атаки. При нем нашли дневник и открытку, адресованную жене. В открытке было всего два слова: «Я убит». Тот, кто ее нашел, должен был проставить число и отправить скорбное послание его семье. В этот день из строя выбыло 800 солдат, было ранено 18 офицеров, пятеро убиты.

Одной из целей наступления на Стрыпе была помощь погибающей Сербии. Добиться этого не удалось. С Балкан противник перебросил всего одну дивизию. Но важным было другое – в эти последние дни страшного 1915 года русская армия убедительно доказала врагу свою боеспособность. Немецкое наступление было остановлено.

Накануне Рождества по снежному полю где-то в Галиции брели два насмерть замерзших немецких санитара с носилками. Они искали своих раненых. Вдали показался солдат – в распахнутой шинели, без шапки, он шатался из стороны в сторону и больше походил на привидение. Завидев санитаров, он поднял руки и хрипло закричал:

– Töten mich nicht! Ersparen Sie mich![23]

– Wir sind Deutsche, fürchte dich nicht![24] – ответили ему, но солдат не слышал. Он все повторял:

– Ersparen Sie mich! Ersparen Sie mich! Ich flehe Sie an! Ich will leben![25]

Дойдя до санитаров, солдат упал на колени и зарыдал. Те попытались было его поднять, но он не давался и, задыхаясь, несвязно выкрикивал:

– Im Sommer haben wir alle Russischen getötet. Und sie sind lebendig. Lebendig!.. Ihre Bajonette… Max, Otto, Heinrich, meine ganze Kompanie… Sie sind tot. Die Russischen haben sie nachts getötet… Sie haben nicht einmal geschossen… Bajonette, Bajonette…[26]

– Er ist verrückt geworden[27], – шепнул один санитар другому.

– …Sie werden mich auch töten! Nein, nein, nein![28] – солдат вырвался и побежал прочь.

– Halt![29] – санитары бросились за ним.

Он бежал по снегу, широко раскинув руки, полы шинели развевались на морозном ветру. Эхом над полем летел его отчаянный крик:

– Russischen sind endlos!.. Endlos!..[30]

Военный эшелон шел на фронт. В теплушке на нарах спали солдаты. Негромко, чтобы не разбудить остальных, разговаривали двое – один бывалый, средних лет, второй – совсем юный вольноопределяющийся. Еще один солдат, лежа на соседних нарах, тоже не спал и с любопытством прислушивался к разговору.

– Что же вас, господин студент, на войну потянуло? – допытывался бывалый солдат. – Чем вам жизнь не мила?

– Да не студент я! – уже, очевидно, не в первый раз отвечал вольнопер. – Кончил гимназию, готовился в университет…

– Студент, студент, – вмешался, не удержавшись, солдат с соседних нар. – По тебе видно. Сам откуда будешь?

– Из Москвы…

– Ну и сидел бы дома.

Вольнопер помолчал.

– У меня брат на фронте погиб. Ну и… Я посчитал… Словом, что не могу оставаться дома…

– Эх! – укоризненно покачал головой бывалый солдат. – Пожалели бы родителей. Они уже вон, одного сына потеряли.

– Так меня мама благословила…

Сосед снова встрял:

– Мы щас на станцию приедем. Там главный – подполковник Васильченко. Ух, зверь! А вас, студентов, на дух не переносит…

– Так я обычный солдат!

– От Васильченки не спрячешься, – заверил сосед. – Вмиг распознает!

На станции солдаты выстроились перед вагоном в шеренгу. Тучный подполковник Васильченко внимательно всех осмотрел и тут же заметил «студента». На его лице появилась брезгливая гримаса. Зычно скомандовал:

– Вольноопределяющийся! Ко мне!

Вольнопер, явно смущаясь, вышел из строя, старательно вытянулся по стойке смирно и неловко отдал честь.

– Фамилия?! – рявкнул Васильченко.

– Копейкин… Борис.

– Копе-ейкин… – передразнил подполковник. – Понабрали не пойми кого… Черт знает во что превратили армию!

– Мои предки с Наполеоном воевали, – возразил вольнопер, прислушиваясь к странному гулу откуда-то из облаков.

Васильченко тут же раздулся от злости, усы встали дыбом:

– Что-о-о? Молчать!!!

Из туч вырвался немецкий аэроплан. На станцию полетели бомбы. Солдаты бросились в разные стороны, Копейкин упал на землю, закрыв голову руками. А подполковник, не успев понять, что происходит, остался стоять столбом. Раздался взрыв. Копейкина засыпало комьями земли. Когда все стихло, осторожно ощупал себя, все ли на месте, и медленно встал. У вагона лежал убитый Васильченко. Копейкин тупо смотрел на него и не двигался. Откуда-то набежали солдаты. Один, сосед из теплушки, схватил Копейкина за плечи:

– Цел? Ну ты даешь!

Копейкин ничего не понимал, в голове гудело. Солдат тряс его, как куклу, и восторженно кричал:

– С крещеньицем тебя, студент! В рубашке родился! Сто лет теперь будешь жить, студент!

Вот уже два года как Россия против своей воли была втянута в страшную изнурительную войну. Вчерашние гимназисты все еще стремились попасть добровольцами на фронт, но, в отличие от первых дней войны, этот патриотический порыв вызвал у многих искреннее недоумение.

Общество разделилось на так называемых оборонцев, которые говорили о войне до победного конца, и пораженцев, которые желали скорейшего ее окончания. И последних становилось все больше.

Война выжимала из России последние силы. Многомиллионные военные затраты, сотни тысяч погибших, отступление русской армии, наплыв беженцев с захваченных врагом территорий…

Зимой 1916 года линии фронтов и на западе, и на востоке сковала позиционная война. Везде царило затишье, которое изредка прерывалось перестрелками, артобстрелами и налетами аэропланов. Воспользовавшись этим, союзники России спешно готовились к летнему наступлению. Русскую армию после тяжелых поражений 1915 года фактически списали со счетов. Германское командование также считало, что Россия в ближайшее время неспособна к активным действиям, и за свой фронт на востоке не беспокоилось.

На Западном фронте немцы развернули первую в мировой истории масштабную войну в воздухе. С января 1915 года германские дирижабли, наполняемые теперь негорючим гелием и потому менее уязвимые, и новое поколение самолетов, уже с пулеметами и бомбами вновь и вновь совершали налеты на Британию. Бомбы разрушали старые английские города, гибли мирные люди.

Газеты в Германии захлебывались от восторга.

Воздушные атаки на Великобританию не затронули только королевские дворцы. По личному распоряжению германского императора Вильгельма II, который приходился английскому королю Георгу V двоюродным братом, немецким пилотам запрещалось наносить удары по королевским резиденциям.

Бомбили немцы и французские города. Средства противовоздушной обороны только начали разрабатывать, и урон, прежде всего психологический, был столь велик, что правительство Франции решило построить в пригороде своей столицы «фальшивый Париж». Грандиозные декорации домов, заводов и железнодорожных станций должны были обмануть немецких пилотов и спасти настоящий Париж от разрушений.

Бомбежки беззащитных городов вызвали в странах Антанты рост ненависти к немцам. Почва для ненависти была давно подготовлена с помощью нового явления мировой цивилизации – колоссальной пропагандистской машины.

Британия буквально тонула в океане плакатов, листовок и антигерманских карикатур. «Пропаганда ужасов» вбрасывала все новые душераздирающие «утки», одна абсурднее другой: о том, что немцы якобы перерабатывали трупы своих и чужих солдат на стеарин и на корм для свиней, о том, что «немецкие солдаты массово рубили бельгийским и французским детям руки». Когда тысячи семей в нейтральных странах пожелали усыновить несчастных калек и обеспокоенность этими событиями выразил даже Папа Римский, английскому бюро пропаганды пришлось оправдываться, мол, «их сведения несколько преувеличены».

На прессу оказывалось жесточайшее давление цензуры. Доходило до абсурда – газетам запретили сообщать о гибели британского линкора «Одейшез», хотя свидетелями гибели корабля стали многочисленные пассажиры трансатлантического лайнера «Олимпик», и об этом уже сообщила американская пресса.

Французская пропаганда не отставала, тем более что на ведение информационной войны была ассигнована фантастическая по тем временам сумма – 25 миллионов франков.

Но дальше всех пошли американцы. Специально созданный в США Комитет по общественной информации под руководством журналиста Джорджа Криля создавал грубые образы «немецких монстров», не считаясь ни с логикой, ни со здравым смыслом. Американский народ должен был твердо усвоить: немцы – это исчадия ада.

Вся эта пропагандистская истерия, кроме прочего, должна была отвлекать внимание налогоплательщиков от хронических неудач на фронте. Весь 1915 год британцы с французами несли чудовищные потери, безуспешно пытаясь прорвать немецкую оборону. Взятие каждой деревеньки оборачивалось гибелью тысяч солдат, но фронт почти не двигался.

В это время армия Российской империи пополнилась свежими силами. К началу 1916 года в строю находилось почти два миллиона солдат. Кризис со снабжением был в значительной мере преодолен: в войска прибывали новые орудия, снаряды и патроны. Нехватку винтовок решали, в том числе и за счет импорта. Оружие для пехоты закупали даже в Японии. Принятые меры немедленно дали результат – армия была готова к боям на всех театрах военных действий: и в Европе, и в Азии.

День клонился к вечеру. Отряд кубанских казаков по узкой тропе среди сугробов выходил из горного ущелья. Лошадей вели в поводу. Внезапно сзади раздался шум. Кубанцы схватились за оружие. Со снеговых круч, барахтаясь в снегу, съезжали непонятные люди. Отряхивались, нахлобучивали папахи, ругаясь сквозь зубы – по-русски. Кубанцы обрадовались:

– Да то ж наши!

– Вы кто, братки? Откуда свалились?

Вперед выбрался пожилой мужик, судя по лычкам – старший урядник.

– Донцы мы… Идем на Урзрюм. Пешим, мать его, порядком. Всю жисть при конях, а теперь вот начальство вздумало нас в пехоту… Мы теперя ползуны, прости Господи!

– Дядь Парфен, не ползуны, а пластуны! – поправил его молодой казак.

Урядник тут же озлился:

– Ты ишшо меня, Федька, поучи, сопля мороженная! Ща как стебану аккурат промеж рогов, зараз поползешь! Ну, че глаза выпучил? Смотри, не срони!

Кубанцы восторженно зашумели:

– Точно, донцы! А мы-то не признали…

– Ругаться здоровы…

– И мы на Урзрюм! Вместе и возьмем его, Урзрюм ентот!

Молодой казак Федька не выдержал:

– Эрзурум, а не Урзрюм…

Но старший урядник Парфен так грозно повернулся к умнику, что тот даже попятился, оступился и под общий хохот рухнул в снег. Когда отсмеялись, Парфен строго сказал:

– Ну, конные, пропускайте пеших вперед; наше дело – разведка!

Турецкая крепость Эрзурум охраняла путь к столице Османской империи – Стамбулу. Русским войскам уже дважды доводилось брать эту твердыню – в 1829 и 1878 годах. Теперь, зимой 1916-го, это предстояло сделать в третий раз. Понимая значение крепости, турки надежно защитили ее. Новые укрепления строили немецкие инженеры, к городу непрерывно подтягивались войска. Еще и месяца не прошло с того момента, как османская армия одержала крупную победу над британскими и французскими войсками. Почти целый год союзники пытались прорваться через Галлипольский полуостров к Стамбулу. Турецкие солдаты упорно оборонялись. Англичане, австралийцы, новозеландцы, индийцы, французы шли в бессмысленные атаки и гибли тысячами. Только к концу 1915 года генералы союзных войска осознали свою беспомощность и приказали эвакуировать солдат. Благодаря Галлиполийской победе у немцев и турок освободились крупные силы, которые в любой момент могли быть брошены против русской Кавказской армии.

И все же новый командующий Кавказским фронтом, великий князь Николай Николаевич, решил брать Эрзурум немедленно. К боевым действиям в зимних горных условиях готовились особенно тщательно. Запасали полушубки и валенки, солдатам выдавались белые маскхалаты и специальные очки, защищавшие от солнца. Разрабатывал операцию командующий Кавказской армии генерал Юденич.

7 января началось русское наступление в горах. Турки яростно оборонялись, но теряли одну укрепленную линию за другой. Через 10 дней турецкая армия была разбита. Еще через два дня пала крепость Гассан-кала на подходе к Эрзуруму. Но взять с налета сам Эрзурум оказалось непросто: его укрепления были искусно встроены в горные хребты, а общая протяженность оборонительных позиций составляла 40 километров.

Командующий Кавказским фронтом, великий князь Николай Николаевич, помня о прошлогодних поражениях, занервничал и распорядился прервать операцию.

В штабе Кавказской армии генерал Юденич ожидал сообщения из штаба фронта. Из телеграфного аппарата с шорохом полезла лента. Адъютант оказался ближе и сразу схватил ее.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Юденич.

Адъютант прочитал с ленты:

– «… отвести войска на исходные позиции».

– Да как же так?! – возмутился генерал, – С такими войсками – и отступать?!

Он прошелся из угла в угол.

– Телеграмма в штаб фронта. Ваше императорское высочество, восклицательный знак. Получил ваш приказ, точка. Не могу согласиться, восклицательный знак. Юденич, точка.

Телеграфист, остановившись еще на втором предложении, растерянно посмотрел на адъютанта.

– Но, ваше высоко… – начал адъютант.

– Отставить! – резко прервал его Юденич и велел телеграфисту:

– Продолжайте.

Телеграфист достучал текст.

– Готово, ваше высокопревосходительство!

Юденич отошел к окну, заложив руки за спину.

– Ждем ответа.

Адъютант восхищенно прошептал телеграфисту:

– Лихой у нас генерал…

Но телеграфист озабоченно покачал головой:

– Не к добру…

Телеграфный аппарат начал выбрасывать ленту. Юденич, опередив телеграфиста, выхватил ее и прочитал про себя.

– Так. Хорошо. Еще телеграмма, туда же. Считаю наступление возможным, точка. Всю ответственность беру на себя…

– …восклицательный знак? – уточнил телеграфист.

– Точка, – отрезал Юденич.

Подождали еще. Наконец аппарат снова выбросил ленту. Юденич прочитал и с облегчением улыбнулся:

– Уговорил.

Выбросил скомканные ленты в корзину и велел адъютанту:

– Оповестите всех командующих частями, через час совещание.

Весной 1916 года на Восточном фронте, в районе Луцка, царило затишье.

Но именно здесь готовилась одна из крупнейших операций всей войны.

Смелая по замыслу и блестящая по выполнению, она навсегда войдет в историю как самое известное стратегическое наступление Первой мировой.

В приемную командующего фронтом, генерал-адъютанта Брусилова, вошел генерал Каледин.

Дежурный адъютант оторвался от печатной машинки и встал:

– Здравствуйте, Алексей Максимович!

– День добрый! – Каледин снял фуражку, пригладил волосы. – Что, комфронта прибыл?

– Должен быть с минуты на минуту.

– Ну, я тут у вас подожду, – благодушно сказал Каледин.

Каледин ждал долго. Успел выпить чаю. Наконец явился Брусилов. Снимая фуражку и шинель, пожаловался:

– Насилу доехал. Давно сидите, Алексей Максимович?

– Да нет, пустяки. Что на совещании?

– В общем, – раздумчиво произнес Брусилов, – разрешили нам провести «стратегическую демонстрацию».

– Так это же хорошо!

– Ну, как сказать… Ни дополнительных войск, ни артиллерии, ни снарядов фронт не получит. Так что будем «демонстрировать» тем, что есть.

Командующий Юго-Западным фронтом русской армии Алексей Алексеевич Брусилов всерьез опасался за операцию, которую он предложил верховному командованию.

В эти дни на Западном фронте немцы основательно теснили французов под Верденом. В случае поражения французских союзников следующий удар немецких войск был бы нанесен по России. Чтобы упредить этот удар, летом 1916 года русская армия планировала масштабное наступление. Окончательно принятый Ставкой план операции предусматривал наступление с трех фронтов. Западный фронт должен был наносить главный удар, Юго-Западный фронт – «вспомогательный, но сильный удар», а Северо-Западный фронт – «только демонстрационный».

Неожиданно Брусилов заявил, что его фронт вполне может нанести не вспомогательный, а вполне ощутимый удар по врагу. Его аргументы вначале обескуражили штабных, но вскоре стало ясно, что этот старый генерал предлагал нечто действительно новое в военном деле.

Брусилов и Каледин стояли у большой карты, Каледин напряженно слушал, Брусилов уверенно говорил:

– Оборонительные полосы у немцев и австрияков настолько сильно укреплены, что трудно предположить нашу удачу. Согласитесь, Алексей Максимович, мы всегда выбирали отдельный участок, наносили по нему удар всеми имеющимися силами и не добивались успеха.

– Возразить нечего.

– Естественно. При наличии воздушной разведки подготовка к прорыву фронта секретной быть не может – подвоз артиллерии, припасов, сосредоточение войск, – скрыть все это от врага невозможно. Противник понимает, куда мы собираемся ударить, и принимает все меры к тому, чтобы этот удар отразить.

Озадаченный этой странной лекцией, Каледин спросил:

– Это все очевидно, Алексей Алексеевич, но что же вы предлагаете?

– Мы подготовим не один, а несколько ударных участков. При этом необходимо поставить дело так, что даже пленные не смогут сообщить противнику ничего, кроме того, что на их участке готовится атака. Таким образом, противник не сможет узнать, где именно мы нанесем главный удар.

Местом главного удара выбирался Луцк. Туда направлялись основные резервы и артиллерия. Наступать на Луцк должна была 8-я армия Каледина. Остальные наносили хотя и второстепенные, но сильные удары, чтобы каждый корпус на своем боевом участке притягивал на себя внимание противостоящих ему неприятельских войск.

В случае, если бы в наступлении на Луцк возникли трудности, направление главного удара планировалось перенести туда, где русские войска достигнут наибольшего успеха.

Брусилов был уверен, что все просчитал правильно. Но все же ему было неспокойно. Он долго молча пил чай, глядя в окно. Наконец повернулся к Каледину, который все еще рассматривал карту.

– Скажите, Алексей Максимович, вы суеверный человек?

Каледин шутливо отрапортовал:

– Никак нет, ваше высокопревосходительство!

Но Брусилов даже не улыбнулся.

– А я вот грешен… Вы знаете, со мной произошла странная история… Во время визита государя с семьей в Одессу я имел аудиенцию у Государыни. На прощание она подарила мне образок Николая Чудотворца, такой серебряный, знаете?

Каледин покивал, не понимая, к чему ведет начальник.

– Так вот что удивительно, – продолжал Брусилов, – на этом образке как-то очень быстро совершенно стерлось изображение святого. И так основательно, что осталась лишь одна серебряная пластинка. Пустая серебряная пластинка. Вот так. Верно, все это вздор, какой-нибудь дефект, но мне все-таки неспокойно…

Каледин собирался было сказать что-то успокоительное, но открылась дверь, и на пороге возник адъютант с телеграммой в руках:

– Срочная телеграмма от начальника штаба Верховного главнокомандующего! «Итальянцы потерпели сильное поражение и просят экстренно нашей помощи. Можете ли наступать?»

Генералы переглянулись.

– Ну, вот видите, – развел руками Брусилов.

За год войны, которая для Италии началась в мае 1915-го, итальянцы не добились никаких успехов, несмотря на значительное численное преимущество над австро-венгерскими силами. Однообразные и безрезультатные попытки прорвать вражеский фронт проходили в основном в долине реки Изонцо, эти итальянские наступления так и назывались – первая битва при Изонцо, вторая битва при Изонцо, третья битва при Изонцо… К концу войны дело дошло и до 11-й битвы при Изонцо! За ничтожные успехи итальянцы заплатили сотнями тысяч жизней.

В рядах итальянской армии сражался против австрийцев и капрал Бенито Муссолини. Однополчане прощали Муссолини излишнюю болтливость и хвастовство, считая его славным парнем. Будущий диктатор проявил себя храбрым солдатом: он отказался от теплого местечка редактора полковой газеты и отправился на передовую, был дважды ранен и в результате демобилизован. Армию он покинул на костылях…

В мае 1916 года австро-венгерские войска прорвали итальянский фронт. Еще немного – и армия Италии прекратила бы свое существование. Главнокомандующий, генерал Кадорна, обратился за помощью к союзникам. Русские офицеры невесело шутили: «Зачем существует на свете итальянская армия? Чтобы австрийцам было кого побеждать!» Но горе-союзника нужно было выручать. И ставка приказала Юго-Западному фронту перейти в наступление.

Оборона на этом направлении считалась непреодолимой. Лично осмотрев укрепления, германский император Вильгельм II заявил, что в жизни не видел ничего подобного.

Чтобы вести наступление на укрепленные позиции, необходимо было иметь значительное численное преимущество над противником. Юго-Западный фронт такого преимущества не имел. Недоставало и тяжелой артиллерии.

Генерал Брусилов это прекрасно понимал. Он тщательнейшим образом разработал тактику наступления, вплоть до мелочей. Благодаря огромной работе, проделанной фронтовой разведкой и авиацией, командование знало о противнике практически все. Постарались и военные инженеры: чтобы избежать ненужных потерь, к неприятельским позициям были скрытно подведены траншеи. В результате первая, исходная для атаки линия окопов оказалась на расстоянии от 50 до 300 метров от переднего края австрийцев.

4 июня 1916 года в три часа ночи русские войска начали массированную артподготовку. «Гром двух тысяч орудий от Припяти до Прута возвестил славу русского оружия», – напишет позднее военный историк. «Огневой кулак» 8-й армии крушил вражеские позиции в течение 29 часов, 11-й армии – в течение 6, 7-й армии – в течение 46, а 9-й – в течение 8 часов. Великое наступление Юго-Западного фронта началось.

На направлении основных ударов русским войскам удалось создать значительное преимущество в живой силе и артиллерии. Примененное Брусиловым тактическое новшество – атаки сразу в нескольких местах – дезориентировали противника. 6 июня в 14 часов 7-я армия перешла в наступление.

Первая полоса обороны противника была сметена артподготовкой. По проделанным снарядами проходам прорывались русские войска. Разрушенные окопы и траншеи были заполнены телами убитых. Тех, кто укрылись в бетонированных убежищах, способных выдержать попадание самого мощного снаряда, «выкуривали» оттуда штурмовые взводы – отборные подразделения, предназначенные для ведения «окопной войны».

Через несколько дней после начала наступления армия генерала Каледина взяла Луцк. Первыми ворвались в памятный для них город «железные стрелки» генерала Деникина. Командир одного из батальонов, подполковник Николай Тимановский, не успев оправиться после тяжелого ранения, вел «железных стрелков» в бой, опираясь на палку.

«Он шел в открытую, – вспоминал генерал Деникин, – не спеша, останавливаясь, подзывая кого-то рукой. Появление этого батальона произвело большое впечатление на „гостей“ наблюдательного пункта; они высыпали на открытый холм, чтобы лучше видеть, а наиболее экспансивный из них, итальянский военный агент подполковник Марсенго, хлопая в ладоши, надрывая грудь, кричал: „Браво! Браво!!!“»

За повторное взятие Луцка Антон Иванович Деникин удостоился украшенного бриллиантами Георгиевского оружия. Николай Степанович Тимановский был награжден орденом Святого Георгия IV степени.

В коридоре у большого окна стоял посетитель в чине капитана. Он был небрит, мрачен, под глазами густые тени.

– Herr Kapitän![31]

Он вздрогнул и повернулся. Рядом стояла молоденькая медсестра.

– Herr Kapitän, Ihr Freund ist wach[32].

– Wie geht es ihm?[33]

– Es tut mir sehr leid, Herr Kapitän, aber die Wunde ist tödlich… Er möchte sich von Ihnen verabschieden. Gehen Sie zu ihm. Die Zeit ist knapp[34].

Капитан нерешительно вошел в палату:

– Helmut?[35]

Он не сразу узнал своего друга-майора, так страшно изменилось его лицо – восковое, с глубоко запавшими глазами, с заострившимся носом. В первый момент показалось, что на кровати лежит мертвец. Но майор слабо пошевелился:

– Günther, Was ist mit unserem Bataillon los?[36]

– Unser Bataillon existiert nicht mehr[37].

Повисло молчание.

– Wie konnte das passieren? Wir haben sie zerstört. Wir waren uns sicher, dass es mit Russland vorbei war[38], – прошелестели бледные губы.

Капитан молчал. Майор разжал кулак, в ладони оказался медальон.

– Günther, nimm das und verspreche mir, dass du es Barbara übergeben wirst…[39]

Капитан открыл медальон, с миниатюрного портрета нежно улыбалась белокурая женщина.

– Du erinnerst dich doch an Otto, meinen Sohn[40], – каждое слово давалось умирающему с огромным трудом.

– Natürlich! Schöner Junge! Er wird bald Offizier[41].

– Sag ihm, dass er niemals… hörst du, nie mit den Russischen Krieg führen soll…[42]

– Helmut, was sagst du so?[43] – возмутился капитан. – Helmut! Helmut?![44]

Ответа не было. Майор умер.

Вслед за Луцком был взят город Дубно. 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда была разгромлена практически полностью. Остатки ее отступили за реку Стырь.

Вскоре после взятия Луцка «железным стрелкам» пришлось столкнуться с не менее знаменитыми воинами из германской 20-й пехотной дивизии, которая называлась «Стальной». Яростные схватки продолжались несколько дней. Генерал Деникин вспоминал: «Однажды утром перед немецкой позицией появился плакат: „Ваше русское железо не хуже нашей германской стали, а все же мы вас разобьем“. „А ну, попробуй!“ – гласил короткий ответ моих стрелков».

Ответ на этот вызов последовал немедленно. Один из «железных стрелков», прапорщик 8-го стрелкового полка Егоров, имея под командой всего десяток разведчиков, пробрался в тыл врага и заставил умолкнуть четыре пулемета. Вдесятером они взяли в плен батальон венгров – более 800 человек! На обратном пути бойцы Егорова сумели еще отбить атаку неприятельской кавалерии и благополучно вернулись к своим.

Наступление на Юго-Западном фронте, организованное генералом Брусиловым, шло в точном соответствии с его замыслом. Результативными оказались и главный, и второстепенные удары. Уже в первые недели операции счет пленным пошел на десятки тысяч, к ее окончанию потери немцев и австрийцев достигли 800 тысяч человек. Австрийская армия на Восточном фронте была фактически разгромлена, русские отвоевали почти всю Западную Украину. Для позиционной войны этот итог стал просто невероятным.

Российское общество с восторгом встретило известия об успехе «Луцкого прорыва». Рукоплескали русским воинам и союзники. Итальянский посол приехал в Государственную думу благодарить «неустрашимые русские войска». Заграничные газеты состязались в хвалебных статьях. Генерал Брусилов стал кумиром всей России. От императора он получил Георгиевское оружие с бриллиантами. Луцкий прорыв был вскоре окрещен «Брусиловским»; под этим именем он и останется в истории. Алексея Алексеевича заваливали поздравлениями.

Генерал Брусилов, в домашнем сюртуке, удивительно благодушный, сидел в кресле-качалке и с наслаждением слушал, как его жена зачитывает бесчисленные поздравительные телеграммы:

– «Наши сердца бьются с Вами заодно, учащиеся 5-й Одесской гимназии». Или вот: «Благодарим за спасение Отечества, общество любителей истории, Самара»…

Деликатно постучав, вошел адъютант.

– Можно? – и кому-то за спиной: – Заноси.

Солдатик внес в комнату два мешка с почтовыми штемпелями.

– О… Боже мой! – в притворном страхе воскликнула Надежда Владимировна. – Послушайте, но их же сотни!

– Да, – блаженно улыбнулся Брусилов. – Это, пожалуй, лучшие дни в моей жизни.

Надежда Владимировна раскрыла мешок и наугад вытащила пачку телеграмм:

– «Поздравляю нового Суворова с блистательной победой. Кузнецов-Нелединский, дворянин Пензенской губернии». «Помоги, Господи! Молимся о здравии народного героя, раба Божия Алексия. Митрополит Крутицкий и Коломенский с клиром». «Ура генералу Брусилову. От рабочих Путиловского завода»…

– А знаете, какая телеграмма пришла первой? – спросил Брусилов и достал из нагрудного кармана аккуратно сложенную бумагу. – Вот. С Кавказа, от великого князя Николая Николаевича: «Поздравляю, целую, обнимаю, благословляю». Я был настолько тронут, что… – генерал глубоко вздохнул.

– А Государь? – спросила жена.

Улыбка Брусилова несколько увяла. Он вынул другую бумагу и зачитал:

– «Приветствую Вас, Алексей Алексеевич, с поражением врага и благодарю Вас, командующих армиями и всех начальствующих лиц до младших офицеров включительно за умелое руководство нашими доблестными войсками и за достижение весьма крупного успеха. Николай». И – все!

– А вы что же, ожидали восторженных слов про «спасителя Отечества»? – укоризненно заметила Надежда Владмировна. – Не будьте наивным, это же император, а не господин… Кузнецов-Нелединский из Пензы. Вы победитель, вы всенародный герой, вот и наслаждайтесь! Вот, извольте: «Виват русскому солдату! Примите мои искренние поздравления! Генерал Воздвиженский»…

Однако Брусиловский прорыв не был поддержан остальными фронтами. Командующему Западным фронтом, генералу Эверту, не хватало решительности. Он все оттягивал и оттягивал начало наступления, а когда оно все-таки началось, удар в направлении Барановичей оказался слабым. Потери были большими, но прорвать германские позиции не удалось.

Вольноопределяющийся Борис Копейкин пришел в прифронтовую лавку за продуктами. Но под нарядной вывеской «Лавка Всероссийского Земского союза» красовалась закрытая дверь с огромным амбарным замком. Рядом уже пристроилась очередь, и кучками толпились солдаты разных частей. Настроение у всех было недовольно-воинственное. Проходя мимо, Копейкин слышал обрывки разговоров:

– …Мы, значит, тута вшей кормим, а они там жиреют…

– …Кровь проливаем…

– …Кому война, а кому мать родна…

– …Махорка вся вышла, хоть бурьян кури…

Копейкин, покрутившись в поисках конца очереди, спросил:

– Кто, братцы, тут крайний?

Ему тут же ответил сидевший на пустой бочке молодой пехотинец-балагур, уже собравший вокруг себя кружок из нескольких солдат:

– А вам, господин хороший, в лавочку или ваще? Если ваще, то мы тута все крайние. Так, братцы? – он оглянулся на остальных, ожидая реакции. – Навесили на нас господа тую войну, чтобы им повылазило, вот теперя мы и крайние, крайнее некуда.

– Мне в лавочку, – смущенно сказал Копейкин.

– А вона там поспрошайте, – ответил балагур, тут же утратив к вольноперу интерес, и повернулся к солдатам. – А слыхали, что царица-то учудила? Приходит она эдак утречком к нашему царю-батюшке, да и говорит: знаю, царь-батюшка, как нам теперя воевать, мне всю маневру Гришка Распутин показал…

Солдаты захохотали. Копейкин, морщась, перешел на другую сторону очереди. Там хмуро разговаривали вполголоса два солдата с санитарными повязками на рукавах.

– Проворовался Иванюхин, который из интендантского. Во как.

– Расстреляли, что ль?

– Вздернули.

В разговор вмешался маленький конопатый сапер:

– Их тама всех ужо вздернуть пора. Всех господ офицеров… – он покосился на Копейкина и уточнил: – Повыше прапорщика.

– Ты че, паря? А воевать-то как без офицеров?

– А че? – шмыгнул носом конопатый. – Как-нибудь да повоюем. Вона господина вольнопера поставим командиром, пущай командует. А? – он подмигнул Копейкину. – Да ладно, не пужайся, ваш-бродь, я же шутейно…

Тем временем пехотинец-балагур уже организовал небольшой митинг. Он влез на свою бочку и, резко взмахивая кулаком, кричал:

….А кому она нужна, тот пусть и воюет. А мы навоевалися! Будя! Попили нашей кровушки!

Каждая его фраза сопровождалась согласным гудением и одобрительными солдатскими выкриками.

– Точно!

– Мочи нету!

– Пора замиряться и идти домой! Пока вы тута в окопах гниете, на деревне всю землю разобрали! – оратор перевел дыхание и выкрикнул: – Товарищи!

У дверей лавки появилась земсоюзовская «сестрица»:

– Здравствуйте, защитники Отечества!

– Здорово, сестричка! – солдаты, забыв про митинг, тут же устремились обратно в очередь.

Балагур остался один на бочке. Помедлив, слез и тоже пристроился в очередь.

– Что за шум, а драки нету? – весело спросила «сестрица», отпирая лавку.

– Да что ты, хорошая наша! Так, пошумели чутка… со скуки…

– Ишь, со скуки. Прям подождать пять минут не можете. Нетерпеж какой!

– А давай я тебе помогу, красавица! – подскочил конопатый сапер. – Махорку-то завезли, не знаешь?

– Завезли…

Очередь обрадованно зашумела. Копейкин услышал сзади какую-то возню и оглянулся. Офицер и два солдата в жандармских мундирах вынимали из очереди балагура.

– Братцы, да вы что? – вырывался он. – Да за что? Это же беззаконие, братцы!

– Вона, дошутковался, – с опаской пробормотал кто-то.

Балагур, которого уже волоком тащили жандармы, подгибал ноги и немузыкально орал: «Боже, царя храни! Сильный, державный…»

Кто-то подтолкнул замешкавшегося Копейкина в спину:

– Ну, че встал-то? Чай, не в окопе…

В то время как Северный фронт генерала Куропаткина и Западный фронт генерала Эверта выжидали, не двигаясь с места, на Юго-Западном, брусиловские войска втягивались в новое большое сражение. Неприятель, оправившись после сокрушительного удара, подтянул резервы – свыше 30 дивизий. Поэтому бои за город Ковель, превращенный противником в настоящую крепость, оказались необыкновенно тяжелыми и кровопролитными. Взять Ковель так и не удалось.

Огромные потери понесла недавно сформированная Особая армия генерала Безобразова. Особой ее назвали, чтобы не присваивать несчастливый 13-й номер. Она состояла в основном из гвардейских частей. Гвардейцы – краса и гордость русской армии – воевали отчаянно, с полным презрением к смерти и гибли в лобовых атаках в полный рост. Когда генерал Каледин узнал об этом, он воскликнул: «Нельзя же так безумно жертвовать людьми, и какими людьми!»

В это время во Франции продолжал действия Русский экспедиционный корпус.

Пулеметчик Родион Малиновский, сидя в окопе, учил по словарику французские слова.

– Villanelle – народная песня. Ville – город. Villégiaturer – жить на курорте.

– Во-во, – засмеялся сидящий рядом пулеметчик с забинтованной головой. – Самый тут у нас курорт, живи да радуйся…

Рядом разорвался снаряд. Стало дымно, посыпалась меловая пыль.

– Тьфу, зараза! – отплевывался Родион. – Только словарик добыл…

– Да уж, нынче не до всяких там «моншер-амур-сильвупле»… – заметил пулеметчик. – Того и гляди…

– Немцы! – закричали справа. Солдаты заняли позиции у пулеметов. Малиновский, увидев в дыму у проволочных заграждений смутные силуэты, открыл огонь. Артиллерийский обстрел усиливался с каждой минутой. Немецкая пехота надвигалась уже с обоих флангов. Сзади тоже слышались выстрелы.

– Окружены! – заорал кто-то в панике. – Мы окружены!!

– Занять круговую оборону! – скомандовал Родион.

Впереди дым немного рассеялся, и Малиновский увидел, что несколько немцев подобрались совсем близко и уже преодолели проволочное заграждение.

– Гранаты! – не раздумывая, закричал Родион. – Двое за мной! Прикройте нас!

Втроем они выбрались из окопа со связками гранат, по-пластунски подползли поближе к заграждению.

– Давай! – Родион первым бросил свою связку и уткнулся в землю. После нескольких взрывов поднял голову; у проволоки в дыму виднелись лежащие тела. Малиновский с солдатами вернулись в окоп, никого даже не задело. Заняли свои позиции. Родион приготовился стрелять. Внезапно слева зарокотало прерывистое «Ур-р-ра!».

– Наши!

В окоп спрыгивали русские пехотинцы:

– Целы? А мы-то уж по вам поминки собрались справлять!

– Рано еще, – ответил за всех Родион, – поминки справлять.

Щурясь, он смотрел туда, где у проволочного заграждения лежали тела убитых ими немцев. Один был еще жив. Он странно перебирал ногами, как будто пытался куда-то бежать, и хрипло говорил:

– Schreiben Sie meiner Mutter… meiner Mutter… dass ihr Sohn für Deutschland ehrlich gestorben ist…[45]

Он дернулся и затих.

– Чего он все «мутер», «мутер»? – спросил пулеметчик.

Малиновский, помолчав, ответил:

– Мамку перед смертью звал.

Одновременно с брусиловским наступлением Антанта планировала грандиозную операцию во Франции – глубокий прорыв на участке фронта протяженностью в 70 километров. Масштабы материальной подготовки этого наступления были колоссальны. Для подвоза на фронт миллионов снарядов строили специальные железные дороги. Собрали сотни самолетов. Немцев хотели смешать с землей в прямом смысле слова.

1 июля 1916 года, после семидневной артподготовки, началось сражение на реке Сомме – самая масштабная, показательная и кровопролитная позиционная битва в мировой истории. На небольшом участке фронта в 35 километров сошлись миллионы солдат.

Ведущая роль в операции отводилась англичанам. Их пехота пошла в атаку, прихватив с собой футбольные мячи. Считая, что после снарядного урагана в живых никого не осталось, они решили не терять погожий летний день и сразу же разыграть товарищеский матч… Пройдя опустошенную первую позицию, англичане попали под огонь и в первый же день потеряли убитыми и ранеными 60 тысяч человек. Французы действовали чуть успешнее, заняв и вторую линию неприятельских позиций. Но немцы держались крепко. Вместо триумфального марша получилась очередная мясорубка.

Каждый день подходили волны резервов, каждый день на передовую выдвигались полноценные дивизии и корпуса из десятков тысяч солдат. К вечеру в тыл отходили их остатки – сотни, иногда десятки выживших.

В сентябре союзники предприняли новое наступление. 15 сентября в бою у деревень Флер и Курселет немцев поджидал страшный сюрприз. На рассвете внимание немецких солдат привлек отдаленный гул. Вскоре они увидели надвигавшуюся на них английскую пехоту, перед которой медленно ползло нечто невиданное и неслыханное. Какие-то железные сооружения, лязгая гусеницами и изрыгая пламя пушечных выстрелов, они давили препятствия из колючей проволоки, словно спички, перебирались через воронки от снарядов и приближались к линии окопов. На германские окопы двигалось нечто невиданное и неслыханное. Один из солдат вспоминал:

Дисциплинированных немецких солдат охватила паника. Они бежали из окопов или сдавались в плен. Таким был эффект первой в истории человечества танковой атаки.

Из-за нехватки и несовершенства новой техники фронт прорвать так и не удалось, но стало ясно, что танки имеют большое будущее. В первое время германские солдаты боялись танков просто панически.

Решение о постройке танков было принято в 1915 году практически одновременно в Великобритании, Франции и России. Первая английская модель танка Mark I была готова в 1916 году. Именно эти машины вели атаку на реке Сомме.

Mark I выпускался в двух модификациях – «самец» (с пушечным вооружением в боковых спонсонах) и «самка» (только с пулеметным вооружением). Вскоре выяснилось, что «самки» очень неэффективны, и тогда была выпущена ограниченная серия машин, имевших в левом спонсоне пулемет, а в правом – пушку. Солдаты тут же окрестили их «гермафродитами». Английский Mark мало походил на нынешние танки. Но французы разработали и запустили в производство танк Renault FT-17 – настолько удачный, что конструкторские идеи, заложенные в нем, надолго пережили своих создателей. В этом танке впервые были применены решения, ставшие классикой танкостроения. Именно он первым имел вращающуюся башню с установленной в ней легкой пушкой или пулеметом. Всего было собрано не многим менее 4000 таких танков. Во время Гражданской войны один из захваченных красноармейцами танков Renault FT-17 был послан в Москву, разобран и исследован. На его основе и был создан первый советский танк типа М. Примечательно, что боевых действиях эти танки, собранные в России, не участвовали. 15 изготовленных машин в СССР использовали на военных парадах и, как ни странно, на сельскохозяйственных работах – как обычные тракторы.

В битве на Сомме именно благодаря танкам войска Антанты получили, хотя и незначительное, но преимущество. Более 300 тысяч человек с обеих сторон полегло в этих сражениях. Но потери немцев, особенно среди кадровых военных, были бо́льшими. Сильно пострадал и моральный дух германской армии.

В этих боях был ранен и Адольф Гитлер. Получив отпуск по ранению, он отправился в тыл, посетив Мюнхен и Берлин, и был поражен царившими там унынием и пораженчеством.

В полк будущий фюрер вернулся как в родную семью, проникнувшись ненавистью к «евреям и предателям», с твердой решимостью после войны заняться политикой и навести наконец порядок в Германской империи. Так во время сражения на Сомме, которое предопределило исход Первой мировой войны, были посеяны семена Второй мировой.

Во время битвы на Сомме русский генерал Лавр Корнилов, уже год находящийся в австрийском плену, совершил очередную попытку побега. Его перевели из простого лагеря для военнопленных в замок венгерского князя Эстерхази, надежно изолированный от окружающего мира. Но комендант лагеря прекрасно понимал, что Корнилов не угомонится. И решил сделать упрямому генералу предложение, от которого, по его мнению, невозможно было отказаться.

Офицер охраны привел Лавра Корнилова в кабинет князя Эстерхази. Князь и комендант уже ждали его. Князь спокойно сидел за столом, выстукивая пальцами «Марш Радецкого», комендант нервно мерял ногами кабинет.

– Kann man die Handschellen abnehmen?[46] – спросил князь у коменданта.

Комендант кивнул.

– Sind Sie sicher?[47] – уточнил офицер.

– Natürlich! Schließlich sind wir zwei, und er ist einer[48].

– Gut. Aber die Konvoi werden vor der Tür sein, wenn etwas passiert…[49]

Офицер снял с пленного наручники.

– Und ordnen Sie uns dort an, uns Tee zu bringen. Nein, lieber Kaffee. Und Brötchen! Sie können gehen[50].

Князь украдкой взглянул на Корнилова, но тот невозмутимо смотрел прямо перед собой. Офицер вышел за дверь.

– Ich bitte Sie[51], – князь жестом пригласил Корнилова присесть, достал изящный портсигар, предложил папиросу. Корнилов молча отвел от себя портсигар.

– Herr General, glauben Sie mir, es ist mir sehr peinlich. Aber in der aktuellen Situation…[52] – начал князь светским тоном.

У коменданта лопнуло терпение. Он резко остановился прямо перед Корниловым:

– Warum sind Sie so stur? Es ist an der Zeit, diese nutzlosen, sinnlosen Fluchtversuche seit langem zu beenden. Wann rennst du? Der zweite? Der dritte?[53]

Корнилов молчал.

– Wenn Sie in einem normalen Lager gehalten würden, ist es natürlich schwierig, aber wir haben ein spezielles Lager für Generäle! Bewegungsfreiheit, ausgezeichnete Bedingungen – praktisch ein Resort. Niemand versucht zu fliehen. Außer Ihnen und diesem, Martynov[54].

Корнилов молчал. Его скуластое лицо было по-прежнему непроницаемо, как у монгола.

– Was die Bedingungen angeht, bin ich geehrt, einen so berühmten Gast in meinem Schloss zu empfangen[55], – вмешался князь Эстерхази.

– Warum nehmen Sie nicht das Angebot seiner Ladyschaft an?[56] – осведомился комендант. – Geben Sie mir nur ein ehrliches Wort des Offiziers, um keine weiteren Fluchtversuche zu unternehmen[57].

Корнилов наконец прервал свое высокомерное молчание:

– Davon kann keine Rede sein. Und ich bitte Sie, mir keine solchen Vorschläge mehr zu machen[58].

Корнилова перевели на усиленный режим охраны и ограничили ему возможность передвижения. У его дверей круглосуточно стоял часовой. Тогда генерал симулировал болезнь и был переведен в военный госпиталь. Там Корнилов познакомился с молодым чехом Франтишеком Мрняком, служившим помощником аптекаря. Мрняк, как и многие чехи, ненавидевший Австрию и симпатизировавший России, решил помочь Корнилову бежать. Он раздобыл деньги, поддельные документы и штатскую одежду.

После ряда приключений Корнилову удалось пересечь границу и предстать в румынском городе Турну-Северин перед русским военным атташе. А Франтишек Мрняк был арестован и приговорен к смертной казни, которую заменили заключением в крепости. Но отважный чех не растерялся и по-своему применил способ генерала Корнилова. Он симулировал сумасшествие, был переведен в лечебницу для умалишенных, откуда благополучно бежал. О том, что его спаситель сумел избежать смерти, Корнилов так и не узнал…

На родине генерала Корнилова ждала триумфальная встреча. Николай II лично вручил ему орден Святого Георгия III степени. В сентябре 16-го Лавр Корнилов снова отправился на фронт.

К этому времени у Российской империи появился еще один союзник – Румыния. С самого начала войны, уже два года, румынское правительство металось от одной стороны к другой, не в силах выбрать между двумя «жирными кусками» – русской Бессарабией, которую обещали отдать румынам после войны немцы, и венгерской Трансильванией – ее обещала Антанта.

Мечта о Трансильвании перевесила чашу весов, и король Фердинанд I издал приказ: «Румынские солдаты! Я призвал вас, чтобы вы пронесли ваши знамена за пределы наших границ!» В ночь с 27 на 28 августа румынская армия пересекла австро-венгерскую границу.

Вскоре в российской Ставке пришлось вспомнить язвительную шутку одного немецкого генерала:

Несмотря на большую численность, 600 тысяч бойцов, румынские войска были откровенно слабыми. К тому же, против королевства выступила союзная австрийцам и немцам Болгария. Соединенная германо-болгарская армия под командованием фельдмаршала Августа фон Макензена быстро нанесла румынам тяжелое поражение. А в сентябре на них обрушилась ударная группировка из Трансильвании.

Спасти Румынию могла только Россия. Возник новый Румынский фронт, который обошелся России очень дорого. Чтобы выручить союзника, пришлось перебрасывать войска с разных концов Российской империи. Формально командующим новым фронтом являлся румынский король Фердинанд I. Фактически руководил войсками генерал Владимир Сахаров.

В декабре 1916 года немцы вошли в Бухарест. Румыния оказалась разделенной. Часть ее территории занимали немцы с союзниками, часть – русские и остатки армии короля Фердинанда. И вновь началась позиционная война.

Среди тех, кто воевал в Румынии, был и драгун Новгородского полка Георгий Жуков. Во время разведки он был тяжело контужен разрывом мины. В госпитале Жуков узнал о своем награждении Георгиевским крестом. «Георгий Георгия получил», – шутили товарищи. Это была уже вторая награда Жукова. Первый Георгиевский крест был вручен ему за взятие в плен немецкого офицера.

Кампания 1916 года заканчивалась, и ее итоги были для Российской империи неоднозначными. И хотя добиться окончательной победы пока не удалось, в Ставке с оптимизмом смотрели в будущее. Накапливались резервы, заготавливались вооружения и боеприпасы…

Оперативные планы предусматривали окончательный разгром слабеющей Австро-Венгрии. За ней должен прийти черед Германии. Наступало время больших побед. Это чувствовали и солдаты Русского экспедиционного корпуса во Франции.

В канун Рождества настроение было точно под стать погоде – серая муть, грязь, слякоть. Малиновский, сидя в окопе, с тоской смотрел в свинцовое небо. Солдаты уныло переговаривались:

– Да-а-а… Поизносилися мы, – пулеметчик с сожалением рассматривал дырявый сапог. – Дыра на дыре.

– Домой пора! – уверенно заявил пехотинец. – Говорят, скоро. Немец уж вроде и не воюет. Так, зазря сидим.

– Ага, «не воюет»! – возразил ему унтер. – Вона, слыхал, – у соседей-то, у французов, на участке немец газы пустил, там в окопах живых вообще никого не осталось…

– …Окромя вошей, – вставил пехотинец.

Невесело посмеялись.

– Да-а-а, – снова протянул племетчик. – Вша заела, страсть. И ничего-то ее не берет. Еще грязюка эта…

– А в России сейчас снегу… – вдруг мечтательно произнес Малиновский.

– Точна! – пулеметчик даже зажмурился. – Идешь, а под ногами так и хрустит, так и скрипит… Эх! А тута… Что за страна? Вот у нас – Рождество. А тута? Но-э-эль. У нас – водка! А тута? Кава… Каля… Ква-ля-дос, прости Господи!

С серого неба посыпалась мелкая крупка.

– О, гляньте-ка! – воскликнул Родион. – Снег!

Солдаты одновременно подняли головы.

– Да рази это снег! – разочарованно сказал пехотинец. – Это ж… мука какая-то.

– Ничего, скоро вернемся, – с отчаянной убежденностью заявил Родион. – Скоро! Я уверен: в следующем году все обязательно будет хорошо. Вот увидите!

…Следующим годом был 1917-й.

Неудачи на фронте сменились успехами, но проблемы в тылу росли. Слабость власти, смена одного министра за другим, брожение в Государственной Думе, забастовки, революционная агитация, перебои с продовольствием…

Не на полях сражений, а в глубоком тылу зародилась катастрофа, погубившая царскую Россию. Много лет спустя Уинстон Черчилль напишет:

В январе 1917 года Петра Николаевича Врангеля за боевое отличие произвели в генерал-майоры и назначили командиром бригады Уссурийской конной дивизии. Несмотря на повышение, из столицы вернулся раздражительным и мрачным. Жена Ольга, встревоженная его непонятным состоянием, пыталась выяснить, что случилось.

– Ну, как вам Петроград? Сильно ли изменился?

– Ужасающе.

– Как? – растерялась Ольга. – Почему?

– Настроение в столице отвратительное. В верхах – загадочная конспиративная работа, конечно, не без участия немецких агентов… У лавок стоят очереди за хлебом, на заводах бастуют, в запасных батальонах бузят необученные новобранцы… Вот солдат-то набрали, боятся фронта, крови боятся!

Врангель стукнул кулаком по столу. Ольга вздрогнула. Он вскочил и начал ходить по комнате.

– А их высочества, великие князья, вместе с генералами все играют в заговоры… Генерал Крымов. Вы ведь знаете его, это выдающегося ума и сердца человек. И представьте: он убеждал меня, что мы идем к гибели и что должны найтись люди, которые ныне же, не медля, устранили бы Государя… Устранить Государя! В разгар тяжелейшей войны! Безумие!

– Но что же теперь будет? – почти шепотом спросила Ольга.

– Боюсь, Оля, следует готовиться к самому худшему, – сказал Врангель. – Когда подобные вещи происходят на самом верху, уже…

Резко и тревожно зазвонил телефон. Врангель снял трубку:

– Врангель у аппарата.

Слушая, он изменился в лице. С грохотом бросил трубку на рычажки.

– Вот и все. Это Крымов. В Петрограде восстание. Государь отрекся от престола. Завтра надо прочесть солдатам Манифест.

Ольга схватилась руками за щеки.

– Господи! Отрекся… Что же это?

Врангель упал в кресло, закинул голову назад и закрыл глаза.

– Это анархия, Оля. Это конец!

Ранним утром генерал Деникин подходил к штабному дому. Навстречу ему из дверей, споткнувшись о порог, вывалился телеграфист с зажатым в руке пучком телеграфных лент.

– Что такое? – возмутился Деникин. – Пьян?

Телеграфист вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

– Никак нет! Т-телеграмма из ш-штаба армии. В-вам, «д-для личного сведения».

Деникин взял у него ленты и вошел в штаб. Телеграфист придержал дверь. Руки его тряслись.

Деникин медленно и тяжело шел по коридору. Ожидающий у кабинета дежурный адъютант, увидев начальника, испугался:

– Антон Иванович! На вас лица нет! Что случилось?

Деникин жестом пригласил его в кабинет, прошел вслед за ним и плотно закрыл дверь.

– В Петрограде восстание.

– Что?! – адъютант от неожиданности забыл про субординацию.

– Что слышите, – отрывисто ответил Деникин. – Власть перешла к Государственной Думе. Ожидается опубликование важных государственных актов.

На плацу перед штабом выстроились солдаты. С удивлением наблюдая, как офицер перед строем судорожно собирает рассыпавшиеся из папки бумаги, ворчали:

– Чой-то спозаранку…

– Видать, что-то стряслось. Вона их благородия… чудные сегодня какие…

Офицер выпрямился. Лицо его нервически подергивалось. Папка в руках мелко тряслась.

– Бойцы! В ближайшее время вам будет объявлена важная… важное правительственное… важный манифест…

Все случилось внезапно и, казалось, стихийно. Даже лидеры революционного подполья, находящиеся за границей, только из швейцарских газет узнали о том, что произошло в России.

22 февраля 1917 года Николай II отбыл в Ставку, в Могилев, для подготовки весеннего наступления. На следующий день, 23 февраля по старому стилю (8 марта – по новому), в Петрограде прошла демонстрация женщин, отмечавших День работницы. К этому шествию стали присоединяться заводские рабочие. Главный лозунг демонстрации, в которой приняли участие более 100 тысяч человек, – «Хлеба и мира». Митинги закончились беспорядками и стычками с полицией.

Хлеба в Петербурге было в избытке. Но это был белый пшеничный хлеб, стоивший немного дороже ржаного. Поставка ржаного задерживалась из-за снежных заносов на железной дороге. В лавках, где продавался более дешевый хлеб, возникли очереди. Кто-то пустил слух о введении хлебных карточек, чего не планировалось вовсе. На следующий день началась всеобщая забастовка (свыше 214 тысяч рабочих на 224 предприятиях). Еще через день, 25 февраля, дело дошло до вооруженных столкновений.

К 27 февраля события, начавшиеся с женской демонстрации, переросли в вооруженное восстание. Бастовали рабочие, бунтовали солдаты запасных полков, на улицах убивали полицейских, появились мародеры.

28 февраля восстал Петроградский гарнизон – 170 тысяч солдат.

1 марта произошло восстание в Москве.

Либеральные политики во главе с председателем Государственной Думы Михаилом Родзянко давно вынашивали планы отстранения от власти Николая II, для чего составили целый заговор. Теперь в начавшихся событиях заговорщики увидели долгожданный шанс. Своей целью они ставили установление конституционной монархии, а вместо императора Николая II на русском престоле видели его младшего брата, великого князя Михаила Александровича.

Узнав о восстании, Николай II направился в столицу. Но бастовавшие железнодорожники царский поезд не пропустили. Император был вынужден направиться в Псков, в штаб Северного фронта, где фактически попал в западню.

Родзянко из Петрограда посылал Николаю телеграмму за телеграммой, а в Пскове на него оказывал давление командующий Северным фронтом генерал Рузский. Царя убеждали, что необходимо в очередной раз сменить правительство, а потом стали уговаривать отречься от престола.

Русский император запросил мнение командующих фронтами. И неожиданно все, даже его дядя, великий князь Николай Николаевич, высказались за отречение.

2 марта 1917 года в 15 часов 5 минут император поставил свою подпись под манифестом (подлинность этой подписи до сих пор оспаривается исследователями):

Император отрекался за себя и сына – цесаревича Алексея. Новым государем должен был стать великий князь Михаил Александрович. Казалось, что цель заговорщиков была достигнута. Но бунтующий Петроград не хотел видеть вообще никакого царя. Михаил тоже вынужден был отречься. Власть в России перешла к Временному правительству.

Присяга Временному правительству была обставлена как можно торжественнее. Прапорщик, стоя перед строем солдат, громко зачитывал по бумаге:

– Клянусь честью офицера, солдата и гражданина…

Солдаты хором повторяли. Поодаль стояли штабные офицеры, среди них – генерал Брусилов и полковой священник.

– …Обязуюсь повиноваться Временному правительству, ныне возглавляющему Российское государство…

Священник тихо спросил у стоящего рядом офицера:

– Как же мы без государя жить будем?

Офицер пожал плечами:

– Не знаю, отче… Нам бы войну закончить, чуть-чуть еще осталось…

– Войну… – эхом повторил священник. – А что война-то? Не первая она на Руси. А вот служить кому станете?

Офицер промолчал.

Покачав головой, священник осенил себя крестным знамением и начал тихо читать молитву:

– Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое…

Прапорщик уже дочитывал:

– В заключение данной мною клятвы осеняю себя крестным знамением…

Он снял фуражку, перекрестился, вслед за ним – и солдаты.

Генерал Брусилов вышел вперед:

– Мы сознательно присягаем России и новому правительству, сменившему старую власть, которое выведет нашу Родину на светлый путь счастья и благополучия, забыв всякие между собой партийные и национальные счеты, мы пойдем вперед, к победе!

– Ур-р-ра! – загремело в ответ. Солдаты сломали строй и бросились к Брусилову:

– Качать его высокоблагородие!

Ошеломленный Брусилов был подхвачен множеством рук и подброшен в воздух, потом еще и еще… Полковой оркестр грянул «Марсельезу». Брусилова, не опуская на землю, понесли на руках, отовсюду неслись крики:

– Да здравствует генерал Брусилов!

– Да здравствует свободная Россия!

Алексей Алексеевич был абсолютно счастлив…

Так 3 марта 1917 года окончилась тысячелетняя история русской монархии. Под звуки французской «Марсельезы» страна и народ вступали в эпоху тяжких испытаний. Война навсегда изменила лицо Европы. Упразднение монархии до неузнаваемости изменит Россию.

Поначалу Февральская революция вызвала в стране взрыв энтузиазма. На улицах Петрограда и Москвы незнакомые люди бросались друг другу в объятия, поздравляли с началом новой эпохи свободы, равенства и братства.

Но ликовали далеко не все. Те, для кого понятия «царь» и «Отечество» были неразделимы, новой власти служить отказались. Среди них и герой войны Федор Келлер. А большая часть населения огромной страны вообще не поняла, что же, собственно, произошло. Почему, по какой причине царь вдруг отрекся от престола? Ни ход войны, ни экономические обстоятельства этого не требовали.

11 министров Временного правительства должны были поддерживать внутренний порядок, благополучно окончить войну и созвать всенародное Учредительное собрание для определения нового государственного устройства России.

Но в это же время в стране стали стихийно формироваться совершенно новые органы власти: Советы солдатских, матросских, рабочих и крестьянских депутатов. В стране наступило двоевластие.

В считанные дни в стране начались экономические проблемы. Так называемую свободу каждый понимал по-своему, и многие – как возможность не работать вообще. Начался уже настоящий, а не искусственный продовольственный кризис. Всего через месяц в Петрограде ввели карточки на хлеб: на человека в сутки полагалось по 1 фунту хлеба – 453 грамма, половина современной буханки, а в сентябре норма была сокращена до полуфунта. С каждым днем страна оказывалась все ближе к хаосу и катастрофе, а Петроградский совет издал свой первый военный приказ, который в считанные месяцы уничтожит русскую армию.

Приказ № 1 от 1 марта 1917 года передавал власть в частях из рук офицеров избранным солдатским комитетам. Все приказы могли исполняться только с позволения комитетов. Оружие также отдавалось под контроль комитетов и ни в коем случае не выдавалось офицерскому составу. О любых недоразумениях с командирами солдаты немедленно доносили комитетам.

Хотя «Приказ № 1» относился только к Петроградскому гарнизону, слухи о нем разлетелись по всей армии. Комитеты стали появляться повсюду, вызвав чудовищное падение дисциплины. Трудно было бы придумать что-либо более безумное, чтобы окончательно развалить действующую армию на фронте в разгар боевых действий.

Любой приказ офицера мог быть оспорен. Можно было не идти в атаку, можно было не выносить раненого товарища с поля боя, можно было бросить окоп, когда атаковал противник… И все это – как раз накануне решающего наступления, которое готовилось давно и должно было принести России долгожданную победу.

Подписав отречение, император оставил и пост главнокомандующего. Эту должность занял генерал Алексеев – начальник штаба императорской ставки. Но ненадолго. Нежелание Алексеева удалить из армии генералов-монархистов вызвало неудовольствие Временного правительства. Советы тоже были против Алексеева, поскольку он защищал право офицера быть полновластным командиром.

Вскоре главнокомандующим стал всеобщий любимец, генерал Брусилов. На его плечи легла ответственная задача: летом 1917-го русская армия должна была провести наступление по всему Восточному фронту, чтобы наконец разбить Германию и ее союзников. Боеприпасов у русской армии для этого было более чем достаточно.

На высоте также был уровень подготовки артиллеристов. Солдаты и офицеры всех родов войск имели немалый боевой опыт. Не хватало только одного – дисциплинированных частей. Митинги, отказы подчиняться командирам, распущенность, пьянство и дезертирство… Некогда образцовая русская армия стремительно скатывалась в хаос.

На Юго-Западном фронте солдаты, сохранившие дисциплину, вместе с офицерами стали собираться в добровольческие подразделения. Так стали создаваться формирования, которые называли «частями смерти».

Самыми необычными из добровольческих частей стали женские «батальоны смерти». Идею их создания предложила Мария Бочкарева.

Героиню войны поддержал военный и морской министр Временного правительства Александр Керенский. Его супруга агитировала молодых девушек вступать в женские батальоны. Сам же Керенский уговаривал армию: он носился по фронтам, выступал на митингах и призывал солдат к одному – наступать!

Молодые прапорщики и гимназистки обожали «душку Керенского» до истерики. На митингах тот производил впечатление и на солдат, убеждая их идти в бой. Но у боевых офицеров эта активность вызывала лишь усмешку. Министра прозвали «главноуговаривающим», а июньское наступление вошло в историю как «наступление Керенского».

Ночью в окопе у прапорщика Бориса Копейкина случился крайне неприятный разговор с сослуживцем, тоже прапорщиком.

– Зря ты с этим Солдатским комитетом завелся, – сердито выговаривал тот Копейкину. – На трибуну вылез, уговаривал идти воевать. И что? Высмеяли, и все. Даже убить грозились.

Копейкин, все еще болезненно переживая недавний позор, отбивался:

– Но все разведчики были за меня. Я с ними с 16-го года вместе, и вместе мы победим!

– Эх, Борька, Борька, – вздохнул его собеседник. – Уже офицер, а все еще романтический гимназист… Зачем ты лезешь на рожон? И вот сейчас: в разведку, ночью, один… Безумие!

– Немец убаюкан нашей бездеятельностью! Я себе точку высмотрел. Оттуда их траншеи очень хорошо видно. А там… может, Георгия возьму!

Копейкин посмотрел на часы.

– Пора. Скажешь Архипову, пусть ждет на рассвете.

Он перелез через бруствер и уполз в темноту.

Копейкин сидел в небольшой ложбинке под поваленным деревом и время от времени смотрел в бинокль и при свете луны царапал химическим карандашом пометки на клочке бумаги. Каждый раз, когда в небо взлетала немецкая ракета, приходилось вжиматься в землю, но в целом укрытие было вполне надежным. Наконец, взглянув на часы, обнаружил, что уже начало четвертого. Можно возвращаться.

Сидя в окопе, Копейкин лихорадочно переносил свои корявые пометки с бумажки на карту. Рядом послышались чьи-то шаги. Не отрываясь, Копейкин спросил:

– Архипов, ты?

Но вместо ответа его схватили чьи-то крепкие руки и набросили на голову шинель. Копейкин стал вырываться изо всех сил. На него напали какие-то солдаты, причем свои. Один держал, второй заматывал на голове шинель, третий злобно шипел:

– Ах ты, гнида…

Копейкин вырвался, сбросил шинель и с размаху двинул ему в нос. Брызнула кровь. Солдаты тут же навалились на прапорщика, один вытащил из-за голенища нож и всадил его в спину прапорщику.

– Вот тебе наступление и война до победного конца!

Копейкин упал.

– Ходу! – солдаты быстро перевалились через бруствер и исчезли.

Копейкина нашел перед рассветом разведчик Архипов.

– Копейкин! Боря!

– А кровищи-то, – пробормотал его напарник. – Кто ж его так?

Он стащил фуражку и забормотал молитву.

– Эй, ты чего? – возмутился Архипов, ощупывая Копейкина. – Живой он! Беги за санитарами!

«Наступление Керенского» началось мощно. Ураганная артподготовка, яростный натиск «частей смерти» позволили поначалу добиться успеха. Однако полки, которые должны были поддержать атакующих, забыли, какие клятвы они давали Керенскому. Вместо того, чтобы идти в бой, они устраивали митинги и оставались в своих окопах. Добровольцы-ударники истекали кровью, но поддержки не получали. Когда противник начал переходить в контратаки, солдаты бросили окопы, прихватив оружие, и толпами хлынули в тыловые города.

Сводный кавалерийский корпус, меняя дислокацию, проходил через Станиславов. Из города к командующему корпусом, генерал-майору Петру Врангелю прибыл офицер со срочным сообщением. Он спешился и нерешительно топтался рядом. Врангель нетерпеливо протянул руку:

– Давайте депешу.

– Велено на словах передать.

– Ну? Что там?

– Мародеры, ваше превосходительство.

– Мародеры? – Врангель изменился в лице, на скулах заходили желваки. – Много?

– Чуть не батальон. Магазины и лавки грабят. Двух горожан убили. Ваша помощь нужна.

– Понятно. А гарнизон что?

– А ничего, ваше превосходительство. Ими советы командуют. Да и сами… туда же… Кто сбежал, кто боится…

Врангель медленно повернулся к своему офицеру, стоящему рядом. Говорил отрывисто, сдерживая ярость:

– Сафронов! Возьмите эскадрон. Направляйтесь в город. Немедленно! Наведите там порядок. Мы следом. Если нужно, стреляйте в эту сволочь. Поняли?

– Так точно!

– Выполнять.

Сафронов вскочил в седло и ускакал.

Врангель, проводив его взглядом, вполголоса горько сказал:

– Погибла Россия. Теперь погибла совсем…

Виновным за провал наступления назначили Верховного главнокомандующего – генерала Брусилова. Ему даже не объяснили, в чем он провинился. Керенский лишь направил короткую телеграмму с требованием сдать дела.

Место Брусилова занял генерал Лавр Корнилов, что вызвало энтузиазм среди офицеров. Новый командующий был популярен: вся армия знала о его подвигах, а побег из плена сделал Лавра Георгиевича личностью легендарной.

Корнилов потребовал от Временного правительства не вмешиваться в армейские дела и разрешить самые суровые меры против дезертиров, мародеров и нарушителей дисциплины. Правительство согласилось. Была даже восстановлена смертная казнь за военные преступления, отмененная революцией. Иначе было нельзя – после провалившегося «наступления Керенского» Корнилов заявил корреспонденту газеты «Московские ведомости», что «охватить размеры постигшего Россию бедствия сейчас не в состоянии простой человеческий ум». Барон Петр Врангель вспоминал:

Но если на фронте удалось навести хоть какой-то порядок, то обстановка в тылу становилась все более напряженной. Противостояние Временного правительства и Петроградского совета в июле 1917 года вылилось в кровопролитие. Победа осталась на стороне правительства, во главе которого встал Керенский.

В августе германские войска начали наступление в Латвии и атаковали Ригу. У русских частей были все возможности отбить удар. Но полгода революции превратили армию в толпу. Вернуть им боевой дух не смогли даже строгие дисциплинарные наказания. Революционное воинство попросту бросило позиции. Немцы заняли Ригу.

Падение города вызвало новый политический кризис. Корнилов потребовал от правительства навести, наконец, порядок в стране. На Петроград по его приказу двинулись войска. Керенский объявил генерала мятежником и призвал всех на защиту революции. Выступление Корнилова провалилось. Главнокомандующий и несколько генералов были отправлены в тюрьму. Во главе армии встал сам Керенский.

Казалось, этот человек сосредоточил в своих руках огромную власть, но на самом деле и правительство, и Керенский все меньше контролировали ситуацию в стране.

Россия уже буквально разваливалась на куски. Из ее состава вышли Украина и Финляндия. Об отделении всерьез заговорили на Кавказе и в Средней Азии… И все сильнее становилась позиция партии большевиков во главе с Владимиром Ульяновым (Лениным).

Всего несколько месяцев назад, в январе, на собрании швейцарской рабочей молодежи в Цюрихе Ленин говорил: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Его партия тогда была полным аутсайдером. Но большевики не гнушались никакими лозунгами, обещая отдать заводы рабочим, а землю – крестьянам. Ни одно из этих обещаний не будет выполнено, но решительная агитация за выход России из войны в считанные месяцы превратила партию большевиков в политического фаворита.

25 октября 1917 года в Петрограде произошел вооруженный переворот, и Временное правительство было свергнуто. Его место занял Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным.

На следующий день был принят Декрет о мире, призывавший все воюющие стороны прекратить боевые действия.

Вскоре весь мир был повергнут в шок – большевистское правительство подписало с Германией перемирие. А в марте 1918 года в Брест-Литовске делегация во главе с военным наркомом Львом Троцким подписала с Германией мирный договор.

По условиям Брестского мира, Советская Россия обязалась выплатить Германии контрибуцию в размере 6 миллиардов марок и 500 миллионов золотых рублей.

Русские армия и флот должны были демобилизоваться. Черноморский флот передавался Германии и ее союзникам. Аннексировались Украина, Латвия, Литва, Эстония, часть Белоруссии, Карская и Батумская области. Лишь после Великой Отечественной большая часть этих территорий будет присоединена к Советской России.

Но в марте 1918 года страна, которая еще вчера находилась в шаге от победы над Германией, выходила из войны униженной и опозоренной.

Россия вышла из войны.

Новая власть предала и союзников, и народ, и армию, сделав напрасным героизм солдат, их мужество и пролитую ими за Родину кровь.

Правда, воспользоваться результатами Брестского мира, оккупировать все положенные по условиям сделки земли и получить гигантские репарации Германия не успела.

В 1917 году едва ли не последним русским соединением, воюющим против Германии, оставался Русский Экспедиционный корпус во Франции, где служил Родион Малиновский. Но после февральских событий часть русских солдат корпуса взбунтовалась и потребовала возвращения на родину. Они собрались в военном лагере Ла-Куртин и были объявлены мятежниками. Дошло до небольшой гражданской войны – против восставших бросили тоже русских, тех, кто был готов воевать до победы. Мятеж был подавлен, зачинщиков расстреляли, а остальных отправили на работу в каменоломни или в тюрьмы Северной Африки.

Родион Малиновский оказался среди мятежников.

Он был ранен, попал сначала в госпиталь, а потом на каменоломни. Через два месяца работ ему предложили поступить на службу в Русский легион французской армии. Малиновский согласился.

Русский легион вошел в состав знаменитой Марокканской дивизии. Весной 1918 года ее солдатам предстояло очередное испытание. Германская армия готовила мощное наступление.

Выход России из войны показался Германской империи подарком судьбы. Освободились тысячи солдат и офицеров, которых теперь можно было использовать на западе. Но немецким генералам приходилось торопиться – во Францию прибывали подкрепления из-за океана.

Немецкое наступление готовилось очень тщательно. Почти месяц проводились интенсивные тренировки. Для поддержки с воздуха была выделена тысяча аэропланов.

Ранним утром 21 марта град снарядов обрушился на позиции британской армии. В тот же день немецкие артиллеристы начали обстреливать Париж. В действие вступило суперорудие «Колоссаль».

Первые снаряды, упавшие на Париж, вызвали панику среди населения.

Никто даже представить себе не мог, что вражеская артиллерия может дотянуться до Больших бульваров. Прямым попаданием была разрушена церковь Сен-Жерве в тот момент, когда в храме шло богослужение. По разным данным, под обломками погибло от 60 до 90 человек…

За 44 дня «Колоссаль» выпустила по Парижу 303 снаряда. 183 из них упали в черте города. Но даже «Парижская пушка» не смогла запугать французов настолько, чтобы они запросили мира. Армия сражалась с еще большим упорством и ожесточением. И едва ли не отчаяннее всех воевал Русский легион Марокканской дивизии. Эта маленькая воинская часть поражала союзников своей храбростью. Под ураганным огнем ее бойцы вставали в полный рост и шли в штыковую атаку. И никогда не поворачивали назад…

Весной 1918-го французы дали легиону название, которое закрепилось за ним навсегда, – Légion d'honneur russe, «Русский легион чести».

Солнце уже садилось, но бой все не оканчивался. Солдаты Русского легиона упорно отражали немецкие атаки. Малиновскому казалось, что его ладони прикипели к рукояткам пулемета. Солдат справа от него, перезаряжая винтовку, прокричал:

– Кажись, окружили они нас.

– Надо продержаться до темноты, – ответил Родион. – Ночью немец атаковать не станет!

Немецкие пули то и дело вышибали фонтанчики земли на бруствере окопа. Позади солдат появился штабс-капитан Прачек, как всегда элегантный, хотя и сильно запыленный. Небрежно поигрывая стеком, он сказал с чешским акцентом:

– Братцы, раздобудьте мне иголка с нитка.

После минутного замешательства ему протянули иголку. Стоящий рядом с Родионом солдат вполголоса спросил:

– Он что, немца этой иголкой будет колоть?

Прачек легко подтянулся, уселся на бруствер, проверил нитку в иголке и начал зашивать лопнувший по шву палец своей шикарной лайковой перчатки. Вокруг штабс-капитана свистели пули, но он был совершенно спокоен, только струйки пота из-под фуражки стекали по серому от пыли лицу. Солдаты во все глаза смотрели на командира. Прачек перекусил нитку, встал во весь рост и, указывая стеком направление, скомандовал:

– Батальон, за мно-о-о-ой!

Выхватил револьвер и побежал вперед. Солдаты бросились за ним. Малиновский застрочил, поддерживая атаку пулеметным огнем.

Уже стемнело, когда батальон почти добрался до немецких окопов. Оставалось несколько сотен метров. Под плотным огнем залегли, Малиновский установил пулемет. Прачек оказался рядом с ним. Взлетела осветительная ракета. Прачек прищурился.

– Родионушка!

– Да?

– Немца в окопе видишь?

– Вижу.

– А ну, прижми его огнем.

– Есть!

Из-за бруствера выскочило несколько немецких солдат. Малиновский скосил их из пулемета.

– Батальо-о-он! – заорал рядом Прачек, – за мноооой!

Русские ворвались в немецкие окопы.

– Добрались! – улыбнулся Прачек. И закричал в сторону французских позиций:

– Ne tirez pas! Vos soldats sont là![59]

С той стороны отозвались:

– Qui êtes-vous?[60]– Légion russe. Capitaine Prachek![61]

После паузы от французов донеслись аплодисменты и крик:

– Vive la Russie![62]

Немцы стояли уже в 56 километрах от Парижа. Один день марша – и германская пехота торжественно пройдет по Елисейским полям…

За март и апрель 18-го союзники потеряли более 250 тысяч солдат, немцы – около 240 тысяч. Но к лету численность американского экспедиционного корпуса превысила миллион человек. Весь июнь и июль немцы пытались прорвать фронт, но им попросту не хватило солдат. 8 августа 1918 года в наступление перешли союзники. Первая мировая война вступила в заключительную фазу.

Малиновский из траншеи осматривал в бинокль поле боя. К нему пробрался капитан Прачек, остановился рядом и тоже достал бинокль. Малиновский спросил:

– Господин капитан, пленных много?

Прачек, не отрываясь от бинокля, радостно воскликнул:

– Не то слово! Батальон, штаб полка… и еще два, нет, три батальонных командира. Давно такого не видел!

Чтобы нанести поражение Германии, войскам Франции, Великобритании и их союзников понадобилось 100 дней. В начале осени в Берлине поняли, что конец близок. Но в войска ушел категорический приказ: «Ни пяди земли не оставлять без ожесточенной борьбы!» Немецкое командование пыталось выторговать себе выгодное положение для будущих мирных переговоров.

Французы, англичане, шотландцы, ирландцы, канадцы, индийцы, австралийцы, новозеландцы, бельгийцы, португальцы, американцы, – все, кто воевал на Западном фронте, рвались вперед, и почти каждый день приходили сообщения о новых победах. Финал наступил в начале ноября: фронт немецких войск рухнул.

Солдаты в казарме неспешно занимались своими делами, – кто штопал одежду, кто чистил оружие. А Родион читал растрепанную французскую книжку. К нему подсел приятель.

– Все французский учишь?

Родион улыбнулся:

– Oui, mon ami[63].

– А скажи чего-нибудь по-французски.

– Un pour tous, et tous pour un!

– Это чего?

– «Один за всех, и все за одного».

Приятель одобрительно поцокал языком и, помолчав, спросил:

– Как думаешь, Родион, скоро на передовую?

– Наверняка. Видел, сколько войск нагнали? Артиллерия, танки.

– Эх и надоело же, мать честная… Ладно, на обед пора, а то как нагрянет…

Он не успел договорить – распахнулась дверь, в казарму влетел запыхавшийся солдат Русского легиона и радостно закричал:

– Братцы! Конец войне!!!

11 ноября 1918 года в Компьенском лесу, в купе пассажирского вагона, было подписано перемирие. Германия капитулировала. Еще раньше это сделали ее союзники – Болгария, Турция и Австро-Венгрия.

Адольф Гитлер, лежа на койке в больничной палате, смотрел в потолок. На соседнюю койку присел другой раненый.

– Adolf, hast du es gehört? Kapitulation. Wir sind zerschlagen[64].

В палате повисла мертвая тишина. Вдруг Гитлер вскочил и начал крушить все вокруг, истерически крича:

– Verräter! Verrat! Das sind alles Marxisten und Juden. Sie haben Deutschland verraten! Verfluchte Juden![65]

В палате началась суматоха. Кто-то пытался утихомирить Гилера, кто-то кричал:

– Sanitäter! Ruft die Sanitäter! Er hat einen Anfall![66]

Ворвались два дюжих санитара, скрутили обезумевшего Гитлера и потащили из палаты. Он извивался и истошно орал:

– Wir rächen uns! Wir rächen uns! Wir rächen uns![67]

Ровно через пять лет после убийства в Сараево эрцгерцога Фердинанда, 28 июня 1919 года, немцы в Версале подписали мирный договор, не менее унизительный, чем тот, который годом раньше они заставили подписать большевиков в Бресте. Немецкие колонии и некоторые земли самой Германии переходили в руки союзников. Германии запрещалось иметь регулярные вооруженные силы. Страна обязывалась выплатить союзникам 269 миллиардов золотых марок – эквивалент примерно 100 тысяч тонн золота. О размерах этих репараций можно судить по тому факту, что Германия завершила их выплату лишь 3 октября 2010 года, последним траншем в 70 миллионов евро.

Согласно Версальскому договору, немецкий кайзер Вильгельм был объявлен военным преступником и главным виновником мировой войны. Поэтому он должен был нести ответственность перед судом международного трибунала. Германская империя была уничтожена и растоптана. В стране началась революция, демобилизованные военные ушли в политику. Среди них был и Адольф Гитлер.

Узнав об условиях Версальского договора, французский маршал Фердинанд Фош сказал:

– Это не мир. Это перемирие на 20 лет.

Он ошибся всего на два месяца.

1 сентября 1939 года начнется Вторая мировая война – крупнейший вооруженный конфликт в истории человечества. Те, кто заканчивал Первую мировую солдатами, станут офицерами, генералами и маршалами. К 1940 году гитлеровские войска захватят практически всю Европу и войдут в Париж. По приказу Гитлера из музея в Компьенский лес будет доставлен тот самый вагон, в котором некогда Германия признала свою капитуляцию. Именно в нем теперь уже Франция признает себя побежденной.

Еще через год немецкая армия дойдет до Москвы и Волги. Лишь в 1945 году советские солдаты поднимут флаг Победы над поверженным Рейхстагом.

Но в 1918 году никто даже помыслить не мог, что бывает что-то ужаснее, чем та война, которую только что пережил мир. 10 миллионов солдат и более 20 миллионов мирных жителей стали ее жертвами. С карты мира исчезли могущественные империи – Османская, Австро-Венгерская, Германская, Российская. Мир узнал о воздушных бомбардировках и газовых атаках. Артиллерия теперь наносила свои удары на десятки и сотни километров. На смену кавалерии приходили танки. Уинстон Черчилль писал:

…Когда в 1919 году победители перекраивали послевоенный мир, российских дипломатов среди них не было. В России шла Гражданская война, разделившая великую империю на два лагеря.

Алексей Алексеевич Брусилов, уйдя в отставку, жил в Москве. Принимать участие в братоубийственной Гражданской войне отказался. Позже стал военным чиновником Красной армии. После его смерти в 1926 году вдова, Надежда Владимировна Брусилова-Желиховская, уехала за границу.

Лавр Георгиевич Корнилов стал одним из лидеров Белого движения. Возглавил Добровольческую армию на Дону. Организатор «Ледяного похода» против Красной армии. Погиб в 1918 году при штурме Екатеринодара.

Антон Иванович Деникин после гибели Корнилова возглавил Добровольческую армию, а затем Вооруженные силы Юга России. В 1919 году наступление Деникина поставило под вопрос существование советской власти. Но к 1920 году армия Деникина была вытеснена в Крым, а сам он навсегда покинул Россию. Скончался в 1947 году в США.

Барон Петр Врангель стал генерал-лейтенантом Добровольческой армии и получил прозвище «Черный барон» за форму одежды – черную черкеску. После отставки Деникина возглавил Вооруженные силы Юга России. С минимальными потерями организовал эвакуацию военных и беженцев из Крыма в Константинополь. В эмиграции организовал Русский общевойсковой союз. Скончался в 1928 году в Брюсселе при невыясненных обстоятельствах.

Родион Малиновский, получив французский Военный Крест с серебряной звездочкой, через несколько месяцев после окончания Первой мировой вернулся в Россию, где сразу же был арестован как иностранный агент. От расстрела его спасло только чудо. Вскоре он вступил в Красную армию, а после Гражданской войны окончил Военную академию имени Фрунзе. Воевал в Испании, где его знали под псевдонимом «Малино». Во время Великой Отечественной был назначен командующим Южным фронтом. В 1944 году Родион Яковлевич Малиновский стал Маршалом Советского Союза. В 1957-м – министром обороны СССР. Скончался в Москве в 1967 году.

Спустя два года в свет вышел его автобиографический роман «Солдаты России», где главное место занимал рассказ о страшных годах первой для него войны. О людях и событиях, о подвигах и трагедиях одной из самых страшных войн в истории человечества – Первой мировой.

– А ты что, из Австрии? (Здесь и далее перевод с немецкого, если не указано иное. – Прим. ред.)

– Да.

– А почему ты едешь с баварцами, а не со своими?

– Не хочу служить вместе с евреями и чехами!

– А что, у вас в Австрии много евреев?

– Да! А еще больше славянских свиней – всяких чехов и их русских друзей!

– Ничего, набьем морду французам, а потом и за русских возьмемся.

– Становись! Смирно!

– Имя?

– Отто Шульц!

– Имя?

– Мартин Фоль!

– А твое имя?

– Адольф Гитлер!

– Это… это все ваше подразделение? Вот эта ничтожная кучка?

– Да, верно.

– Да я мог бы отогнать вас от своих окопов пинками сапог!

– Для этого сапоги еще надо собрать. Слишком много обуви ваших солдат валяется на дороге.

– Дядя Ованес! (арм.)

– Это я, Аршак, сын Сирануш, ты помнишь меня? Что случилось, дядя Ованес? (арм.)

– Смотри-ка, у нашего Адольфа прямо пригорает. Не терпится ему убить пару-тройку англичан.

– Гитлеру опять Железного креста захотелось. Одной железки ему мало.

– Не убивайте меня! Пощадите!

– Мы свои, немцы, не бойся!

– Пощадите! Пощадите! Умоляю вас! Я хочу жить!

– Летом мы убили всех русских. А они живые. Живые!.. Их штыки… Макс, Отто, Генрих, вся моя рота… Их нет. Русские убили их ночью… Они даже не стреляли… Штыки, штыки…

– Он сошел с ума.

– Они и меня убьют! Не-е-т!

– Стой!

– Русские бесконечны!.. Бесконечны!..

– Господин капитан!

– Господин капитан, ваш друг очнулся.

– Как он?

– Мне очень жаль, господин капитан, но рана смертельная… Он хочет проститься с вами. Ступайте к нему. Времени мало.

– Гельмут?

– Гюнтер… Что с нашим батальоном?

– Наш батальон больше не существует.

– Как это… могло случиться? Мы же… мы уничтожили их. Мы были уверены, что с Россией покончено…

– Гюнтер, возьми это и обещай, что передашь Барбаре…

– Ты ведь… помнишь Отто, моего… сына.

– Конечно! Прекрасный мальчик! Скоро станет офицером.

– Передай ему, чтобы он никогда… Слышишь, никогда не воевал с русскими…

– Гельмут, что ты такое говоришь?

– Гельмут! Гельмут?!

– Напишите моей матери… моей матери… что ее сын честно погиб за Германию…

– Можно снять наручники?

– Вы уверены?

– Конечно! В конце концов, нас двое, а он один.

– Хорошо. Но конвой на всякий случай будет за дверью.

– И распорядитесь там принести нам чаю. Нет, лучше кофе. И булочки! Можете идти.

– Прошу вас.

– Господин генерал, поверьте, мне крайне неловко. Но в сложившейся ситуации…

– Ну почему, почему Вы так упрямы? Пора уже давно прекратить эти бесполезные, бессмысленные попытки к бегству. Который раз вы бежите? Второй? Третий?

– Если бы Вас содержали в обычном лагере, там, конечно, тяжело… Но у нас ведь лагерь специализированный, для генералов! Свобода передвижения, прекрасные условия – практически курорт. Никто не пытается бежать. Кроме вас и этого, Мартынова.

– Что касается условий, я почту за честь принимать у себя в замке такого прославленного гостя.

– Почему бы вам не принять предложение его светлости?

– Только дайте мне честное слово офицера не предпринимать больше попыток к бегству…

– Об этом не может быть и речи. И прошу вас больше не делать мне подобных предложений.

– Не стрелять! Здесь свои! (франц.)

– Вы кто такие? (франц.)

– Русский легион. Капитан Прачек! (франц.)

– Да здравствует Россия! (франц.)

– Да, мой друг. (франц.)

– Адольф, ты слышал? Капитуляция. Мы разгромлены.

– Предатели! Измена! Это все марксисты и евреи. Они предали Германию! Проклятые евреи!

– Санитары! Позовите санитаров! У него припадок!

– Мы отомстим! Отомстим! Отомстим!