© сост. Альбрехт Т.Б., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Актерские байки – жанр, бесконечный, как полноводная река. И пока существует театр, кино, пока есть актеры, он не иссякнет.

Конечно, курьезы, веселые или нелепые истории могут произойти с кем угодно. И шутить любят представители любой профессии.

Но актеры и в этом смысле стоят особняком. Почему? Да потому что рабочий инструмент актера – он сам, его тело, его эмоции, память, и работает он не с машинами и предметами, а с людьми – такими же актерами, режиссерами, художниками.

А в людских отношениях всегда все непредсказуемо, никто не знает про другого, «где у него кнопка». Вот и получается, что полностью, до секунды, до последней мелочи спектакль летит в тартарары из-за сущего пустяка, съемка срывается из-за нелепой случайности, сам актер, в очередной раз забывая, кто же он в данный момент (или слишком хорошо помня, какой он Актер Актерыч), вытворяет такое, что другому просто в голову не придет. Не говоря уж о том, что артист, не пошутивший над приятелем или партнером – и не артист вовсе. Таких просто не бывает.

Вот и множатся актерские байки, анекдоты, смешные истории, хлесткие высказывания актеров обрастают подробностями и вариантами, передаются из уст в уста, пересказываются снова и снова. Жанр давно уже стал практически фольклорным. Ведь в этих историях зачастую важна не фамилия героя (которая, к тому же, может меняться со временем), а суть актерства, как явления.

Отношение к актерам, как к какой-то собой категории людей было всегда.

Конечно, их больше не хоронят за оградой кладбищ, не заставляют жить обособленно и носить знак профессии, наоборот.

Тем не менее, в глазах обывателя актеры – люди «другие», бесконечно странные, непонятные, занимающиеся удивительным делом. А потому и актерские байки вызывают больший интерес, чем истории из жизни физиков или сталеваров.

Во-первых, они понятнее, почти никогда не требуют пояснений, во-вторых, большая часть их героев известна читателям, точнее, не просто известна, а читатель испытывает к ним определенные чувства, симпатию или хотя бы любопытство.

В 1719 году, накануне 1 апреля, в Петербурге (с высочайшего разрешения Петра Первого) было широко разрекламировано представление знаменитого европейского силача Эккенберга. Он выступал под псевдонимом Самсон Непобедимый.

Билеты на спектакль продавались по небывало высоким ценам, а в афише значилось, что это событие собирается удостоить своим вниманием сам государь император. Однако, когда публика собралась, ей было объявлено, что спектакля не будет, поскольку все это – шутка по случаю 1 апреля.

В конце 80-х годов позапрошлого века в Петербурге с большим успехом шел балет Пуни «Дочь фараона», поставленный Мариусом Петипа. В первом акте фигурировал лев, который сначала шествовал по скале, а потом, убитый стрелой охотника, падал вниз. Льва изображал постоянный статист. Однажды он заболел, и его пришлось срочно заменить другим статистом.

Спектакль начался. Вначале все шло прекрасно. Лев важно прошелся по скале. Охотник выстрелил, стрела полетела… И вот здесь вышла заминка. Пораженный стрелой лев явно испугался высоты и в нерешительности топтался на краю скалы, виновато поглядывая на балетмейстера, в ужасе застывшего в кулисах.

Отчаявшийся Петипа показал льву кулак. И тут произошло чудо. Лев поднялся на задние лапы, перекрестился правой передней лапой – и прыгнул вниз.

В Тамбове в конце XIX века в местном театре «Дон Кихота» заменили по какой-то причине на «Ревизора». Предупредили всех, забыли только про актера, роль которого состояла всего из одной фразы. Представьте эффект, когда в столовую Городничего вошел человек в испанском костюме и, обращаясь к Хлестакову, произнес: «Синьор, мой господин вызывает вас на дуэль!»

Выдающийся негритянский актер Айра Олдридж обладал бешеным темпераментом. Его коронной ролью был Отелло. В финальной сцене он так «накалялся», что у него изо рта шла пена, а глаза наливались кровью. Исполнительницы роли Дездемоны панически боялись играть с ним. Известный театрал Стахович спросил Олдриджа, как прошли его гастроли в Москве с Никулиной-Касицкой – Дездемоной. Олдридж ответил, что она очень нервничала и добавил: «Все эти слухи сильно преувеличены. Я сыграл Отелло более трехсот раз. За это время задушил всего трех актрис, зарезал, кажется, одну. Согласитесь, что процент небольшой. Не из-за чего было так волноваться вашей московской Дездемоне».

Провинциальный театр не нашел статиста на роль покойника в гробу. Наняли отставного солдата. Немолодого, бывалого и с роскошными усами. Ну, идет спектакль. Солдат лежит в гробу. По бокам, как положено, стоят две свечки. Свечи горят, и одна из них капает на шикарный солдатский ус. Тут «покойник» поднялся, загасил свечу и преспокойно улегся обратно в гроб.

Актер Иванов-Козельский плохо знал пьесу, в которой играл. Как-то выходит он на сцену, а суфлер замешкался. Тут актер увидел старичка, который вчера изображал лакея и, чтобы не было заминки в действии, говорит ему: «Эй, голубчик! Принеси-ка мне стакан воды». Старичок с гордостью ответил: «Митрофан Трофимович, помилуйте, я сегодня граф-с».

В Малом театре был когда-то артист Живокини – большой такой, басовитый, полный серьезного уважения к своей персоне. В концертах выходил на сцену и говорил о себе в третьем лице приблизительно такой текст: «Господа, внимание! Сейчас с этой сцены будет петь артист Живокини. Голоса большого не имеет, так что какую ноту не возьмет, ту покажет рукой!»

Знаменитый в свое время актер Мамонт Дальский был приглашен на гастроли в роли Гамлета в маленький украинский городок. Он не знал, что театр украинский. Дальский вышел на сцену, на свой монолог… Появляется тень его отца и говорит что-то вроде:

– Хамлету! Син мій! Це батько твій!

– Да ну вас на хрен с такими родственниками, – сказал Мамонт Дальский и покинул театр, а затем и город.

Идет спектакль с участием Марии Ермоловой. За кулисами раздается выстрел: застрелился муж героини. На сцену вбегает актер Александр Южин. Актриса в страшном волнении спрашивает: «Кто стрелял?» Не переведя дыхания, Южин вместо «Ваш муж!» выпаливает: «Ваш мух!» Ермолова повторяет в ужасе: «Мох мух?» – и падает без чувств.

Константин Станиславский исполнял роль Аргана в «Мнимом больном» Мольера. На одном спектакле прямо на сцене у него отклеился нос. Он стал прикреплять его обратно на глазах у зрителей и приговаривать: «Вот беда, вот и нос заболел. Это, наверное, что-то нервное».

В Малом театре служил когда-то актер Михаил Францевич Ленин, помимо всего прочего знаменитый тем, что году в восемнадцатом дал в газету объявление: «Прошу не путать меня с политическим авантюристом, присвоившим себе мой псевдоним!». Рассказывают, что однажды прибежали посыльные в кабинет к Станиславскому и закричали:

– Константин Сергеевич, несчастье: Ленин умер!

– А-ах, Михаил Францевич! – вскинул руки Станиславский.

– Нет – Владимир Ильич!

– Тьфу-тьфу-тьфу, – застучал по дереву Станиславский, – тьфу-тьфу-тьфу!..

Москва. Год 1924. Последний спектакль А. Южина в Малом театре. Актер прощается со сценой, которой послужил почти 50 лет, в своей любимой роли Отелло. В роли Дездемоны молодая, импульсивная, темпераментная Е. Гоголева.

После спектакля один из дипломатов сказал: «Я ужасно волновался весь последний акт, как бы эта бешеная Дездемона не задушила бедного старичка Отелло».

Рассказывают, в пору революции Фёдор Иванович Шаляпин пришёл к художнику Константину Коровину:

– Меня обязали выступить перед конными матросами. Скажи мне, ради Бога, что такое конные матросы?

– Не знаю, что такое конные матросы, – сумрачно ответил Коровин, – но уезжать надо.

Станиславский и Немирович-Данченко поссорились еще до революции и не общались до конца дней своих. МХАТ представлял собой два театра: контора Станиславского – контора Немировича, секретарь того – секретарь другого, артисты того – артисты этого…

Однажды, говорят, было решено их помирить. Образовалась инициативная группа, провели переговоры и, наконец, был создан сценарий примирения: после спектакля «Царь Федор Иоаннович», поставленного ими когда-то совместно к открытию театра, на сцене должна была выстроиться вся труппа.

Под торжественную музыку и аплодисменты справа должен был выйти Станиславский, слева – Немирович. Сойдясь в центре, они пожмут друг другу руки на вечный мир и дружбу. Крики «ура», цветы и прочее… Они оба сценарий приняли: им самим давно надоела дурацкая ситуация.

В назначенный день все пошло как по маслу: труппа выстроилась, грянула музыка, Немирович-Данченко и Станиславский двинулись из кулис навстречу друг другу… Но Станиславский был громадина, почти вдвое выше Немировича-Данченко, и своими длинными ногами успел к середине сцены чуть раньше. Немирович-Данченко, увидев это, заторопился, зацепился ногой за ковер и грохнулся прямо к ногам соратника. Станиславский оторопело поглядел на лежащего у ног Немировича, развел руками и пробасил: «Ну-у… Зачем же уж так-то?..» Больше они не разговаривали никогда.

* * *

Вот байки от блестящего писателя и литературоведа Владимира Яковлевича Лакшина, родители которого всю жизнь проработали во МХАТе.

Старейший московский актер Мозалевский, в силу своей ужасной шепелявости весь театральный век простоявший в массовке без единого слова, тем не менее под конец жизни превратился в памятник самому себе: шутка ли – столько лет безупречной службы! В день празднования пятидесятилетия МХАТ на сцену вышли только два артиста, участвовавшие в самом первом спектакле «Царь Федор Иванович»: премьерша Книппер-Чехова и вечный массовщик Мозалевский! В те времена вышла мемуарная книга генерала Игнатьева «50 лет в строю». Мхатовские шутники говорили, что Мозалевский тоже пишет книгу, которая будет называться «50 лет СТОЮ»…

Ну, книгу – не книгу, а кое-что стал «позволять себе»… Однажды Немирович-Данченко, имевший пунктиком непременное и доскональное знание каждым актером биографии своего персонажа, накинулся на него, переминавшегося с ноги на ногу в толпе гостей в доме Фамусова:

– Почему вы пустой, Мозалевский? Почему не чувствую биографии? Кто ваши родители, где вы родились, с чем пришли сюда?..

– Ах, Владимир Ивановищь! – ответил шепелявый корифей. – Не дуриче мне голову, скажите луще, где я штою!

Это была такая неслыханная дерзость, что оторопевший Немирович отстал немедленно…

* * *

Зиновий Гердт рассказывал такую историю:

– Дело происходило в тридцатые годы, в период звездной славы Всеволода Мейерхольда. Великий гениальный режиссер, гениальность которого уже не нуждается ни в каких доказательствах, и я, маленький человек, безвестный пока актер. В фойе театра однажды появилась дама. В роскошной шубе, высокого роста, настоящая русская красавица. А я, честно сказать, и в молодости был довольно низкоросл… А тут, представьте себе, влюбился. Она и еще раз пришла в театр, и еще, и наконец я решился с ней познакомиться. Раз и два подходил я к ней, но она – ноль внимания, фунт презрения… Я понял, что нужно чем-то ее поразить, а потому, встретив Мейерхольда, попросил его об одной штуке – чтобы он на виду у этой красавицы как-нибудь возвысил меня. Режиссер согласился, и мы проделали такую вещь: я нарочно встал в фойе возле этой дамы, а Мейерхольд, проходя мимо нас, вдруг остановился и, бросившись ко мне, с мольбой в голосе воскликнул:

Ю. Богатырев. Зиновий Гердт

– Голубчик мой! Ну что же вы не приходите на мои репетиции? Я без ваших советов решительно не могу работать! Что же вы меня, голубчик, губите?!.

– Ладно, ладно, – сказал я высокомерно. – Как-нибудь загляну…

И знаете, что самое смешное в этой истории? Эта корова совершенно никак не отреагировала на нашу великолепную игру, спокойно надела свою шубу и ушла из театра. Больше я её не встречал.

После войны в Театре им. Моссовета работала уборщица тетя Паша. Она была безграмотной, поэтому, когда получала зарплату, ставила крестик против своей фамилии. Но однажды, получая деньги, поставила нолик.

– А почему нолик? – поинтересовались у нее.

– Вышла замуж и поменяла фамилию…

* * *

В 1938 году, на сцене Мариининского театра, давали «Пиковая дама». Арию Германа пел известный лирический тенор Печковский. Особенность его исполнения была в том, что он, прекрасно чувствуя настроение зала, несколько затягивал паузу в реплике: «Что наша жизнь? пауза – «Игра!»

Но вот однажды, напоминаю, это происходило в жестоком 1938 году, ария Германа началась словами: «Что наша жизнь?» и Печковский утрируя все держал и держал паузу. Зал замер, очарованный музыкой, игрой актеров и певцов. Напряжение в зале нарастало. И вдруг с галерки, хорошо поставленным баритоном и вы той же тональности, прозвучало: «Говно!» Зал разразился аплодисментами! Зрители неиствовали! Из правительственной ложи удалились несколько человек. Когда спектакль закончился, и зрители потекли из зала, стали выходить из театра, обнаружилось, что весь театр окружен бойцами НКВД.

Пропускались только женщины и дети. Мужчин отводили в сторонку и какие-то люди в черных плащах заставляли нараспев произносить их слово «ГОВНО!».

* * *

В первоначальном варианте пьесы «Человек с ружьем» была сцена, в которой Сталин, роль которого исполнял Рубен Николаевич Симонов, приходит в кабинет к Ленину. Однажды актеров пригласили исполнить эту сцену на правительственном концерте в честь юбилея Советской власти. Гримировались и одевались актеры дома. И вот в таком виде Борис Щукин и Рубен Симонов отправились в Большой театр на концерт. В то время еще не было тонированных стекол и на окнах старенького «Форда» висели занавески. Подъезжая к театру, водитель Симонова нарушил правила дорожного движения и появившийся милиционер остановил автомобиль, и стал кричать на шофера:

– Что ты прёшь!? Сейчас Сталин приедет! Вылезай!!! – и стал буквально вытаскивать бедолагу из машины.

Наблюдавшие эту картину актеры решили, что пора выручать водителя, и тогда Рубен Николаевич отодвинул занавеску, представ перед ретивым служителем закона в гриме Сталины и при полном «параде», и тихо, но уверенно сказал:

– Товарищ милиционер, подойдите пожалуйста сюда.

Милиционер вытянулся в струнку, а вошедший в роль Симонов продолжал:

– Вы знаете, что останавливая мой автомобиль, вы облегчаете покушение на меня. Вы знаете сколько у меня врагов. Я выбрал такой простой автомобиль, чтобы дезориентировать противников.

Обезумевший милиционер стал извиняться, на что «самозванец» ответил:

– Я вас прощаю, но я не знаю, что по этому поводу скажет Владимир Ильич?

– А с вами, батенька, я поговорю попозже, – вступил в игру Щукин, придвигаясь к окну.

В конец обалдевший милиционер просто лишился чувств, а актерский автомобиль проследовал дальше.

После сыгранной на концерте сцены к актерам подошел человек и попросил их проследовать за ним. Их привели в ложу к товарищу Сталину. Иосиф Виссарионович даже не обернувшись сказал:

– Слышал о вашей шутке с милиционером. Можете его навещать в Кремлевской больнице, палата 26.

* * *

Московский актер Геннадий Портер когда-то много лет назад поступал в школу-студию МХАТ, выдержал огромнейший конкурс и был принят. Курс набирал известнейший мхатовский актер Павел Массальский. (Даже далекие от театра люди помнят его в роли плохого американца в кинофильме «Цирк».) И вот где-то на третий день обучения Массальский, сжав руки и возвысив голос, провозгласил:

– Друзья мои, сегодня к нам на курс придет сам Михаил Николаевич Кедров. Он обратится к вам, наследникам мхатовских традиций, с приветственным словом. Слушайте, друзья мои, во все уши и глядите во все глаза: с вами будет говорить ученик и друг великого Немировича-Данченко!

– Мы сидим просто мертвые от страха, шутка ли: сам Кедров! Что же он скажет нам о театре, какое «петушиное слово»?!

Вот он вошел, сел напротив курса. Смотрит на нас, голова трясется. Мы замерли, ждем. Он долго так сидел, глядя на нас, тряся головой. Потом, едва повернув голову к Массальскому, гнусавым своим голосом сказал:

– Курс большой, будем отчислять!

Встал и удалился.

* * *

В 1949 году шел в филиале спектакль «Рюи Блаз». Постановка была прекрасная, в нем играли гениальные артисты: Борис Васильевич Телегин, Михаил Францевич Ленин, Дарья Васильевна Зеркалова, Михаил Иванович Царев. В 12 часов – начало, гаснет свет, открывается занавес, и в глубине сцены, красиво опершись на камин, стоит Михаил Францевич Ленин. Стоит, молчит и только слегка покашливает. Зал замер, все думают: «Вот это начало!» Пауза длится, длится… Наконец, Михаил Францевич наклоняется к суфлерской будке и громко говорит: «Тина! Я ведь так до вечера буду молчать!». Суфлер встрепенулась, подала текст, спектакль начался… В зале хохот, аплодисменты, и создалась замечательная атмосфера взаимопонимания между артистами и зрителями.

Очень много историй передавалось из уст в уста об актерах МХАТа. А булгаковский «Театральный роман» подогревал интерес зрителя к закулисной жизни этого театра. Да и вообще, мхатовские корифеи были людьми очень уважаемыми, солидными, что называется, «на виду у общества». Но, надо сказать, при этом очень непосредственными и даже иногда озорными.

И уж не знаю, когда началась, но продолжалось это довольно долго, была у них игра под названием «гопкинс». Если кто-то из них скажет другому: «гопкинс», то тот должен обязательно подпрыгнуть, независимо от того, в какой ситуации находится. На не подчинившихся этой команде налагался денежный штраф. Конечно же, часто «гопкинсом» пользовались во время спектакля, в самых неподходящих местах…

Слух о «гопкинсе» дошел до министерства. Министр культуры Е. Фурцева лично вызвала к себе «стариков». Перед ней сидели, увешанные орденами, «осчастливленные» всеми почетными званиями, пожилые люди – великие артисты. Тем не менее, Фурцева стыдила их, как детей малых, грозно извергая банальные истины об искусстве. Опустив голову, ее слушали Яншин и Грибов, Станицин и Массальский, Ливанов и Белокуров… И вдруг, во время этого распекания Ливанов тихо сказал: «Гопкинс!» – и все подпрыгнули.

Совершенно иной вариант этой истории я слышал от мхатовцев лет тридцать назад – никто, разумеется, никого не распекал, это совершенно бредовая сцена, в которой министр культуры отчитывает самых маститых артистов страны, на самом деле речь была поздравительная. И не сидели они, а стояли, так как произошло сие событие на каком-то чествовании старых актёров, Фурцева произносила речь о том, что они – «наша гордость и слава…». И вся соль происшедшего в том, что вот в такой обстановке был произнесён коварный «Гопкинс!».

До сих пор ходит легенда, как Алексей Грибов и Борис Ливанов во время съемок фильма «Зигзаг удачи» допились до того, что откупорили банку со шпротами… «Выпустили» рыбок в бассейн и следом прыгнули сами. Затем, толкая шпроты носами, соревновались, кто кого обгонит с такой же рыбкой в ноздре. Но когда у Грибова спросили, так ли это было, он ответил: «Ни с Ливановым, ни со шпротами не соревновался. И все было не так…».

Зашли как-то Грибов с артистом Боголюбовым после съемок в «Метрополь», прекрасно посидели, но решили продолжить. Купили еще водки и пива, три килограмма живых раков и двинулись в баню. А там предусмотрительный Боголюбов предложил выпустить раков в бассейн, чтобы они не сдохли. Три килограмма «клешнястых» расползлись кто куда. Паника началась очень скоро. Одного недовольный рак больно укусил за руку, другого – за ногу, а кого-то – за самое интимное место. На крики примчался директор бани со свитой. Виновников переполоха искать не пришлось. Боголюбова знала вся страна. И директор начал ему выговаривать: «Поскольку вы прекрасно играли в фильме „Великий гражданин“, я с вами ничего не стану делать!» Вода из бассейна была выпущена, все три килограмма раков благополучно выловлены, завернуты в газету и возвращены владельцам…

Борис Ливанов любил длинные тосты. Обыкновенно, сев за стол с приятелем-артистом и налив по первой, он поднимал стакан и говорил примерно так:

– Давай выпьем за тебя, прекрасного артиста, талантливого, тонкого, умного, с огромным творческим потенциалом, разностороннего, глубокого, с блестящим будущим, гениального, человека с большой буквы, замечательного друга, любимца женщин…

Затем, налив по второй, Ливанов поднимал стакан и требовал:

– Ну а теперь ты говори про меня то же самое.

МХАТ привез на гастроли за границу пьесу «Третья патетическая», где главные роли исполняли Б. А. Смирнов (Ленин) и Б. Н. Ливанов (инженер Забелин). Представляете – огромный театр переполнен. Двадцать минут до начала. Двоих главных исполнителей нет. Пятнадцать минут. Их нет.

Начинаются тихие инфаркты. Десять минут до начала. Та же картина. За три минуты появляется абсолютно пьяный Ливанов. Завтруппой падает перед ним на колени и стонет:

– Борис Николаевич! Мы же за границей! Мы же МХАТ! А вас нет! Вы же Ливанов!

– Ливанов! – рокочет Борис Николаевич. – Ливанов все-таки пришел сам! А Ленина сейчас принесут!

Белокуров съездил в Финляндию и привез себе оттуда шикарный свитер, синий с двумя полосами – одна по талии, другая по груди. Он ходил по театру, гордо показывая всем обнову, а за ним на цыпочках двигался Ливанов и шепотом сообщал коллегам значение полос. «Линии налива! – вещал он и показывал рукой. – До спектакля, после спектакля!»

Зиновию Гердту одна из его жен привезла из-за границы машину с правосторонним рулем. Это сейчас таких машин тьма, а тогда их по Москве ходили считанные единицы. И вот едут они с каких-то посиделок: Гердт слева, вполне веселый, а жена за рулем справа. Где-то «нарушили», подбегает гаишник, и Гердт, как любой автомобилист, начинает с ним собачиться: ничего, мол, не нарушали, правильно ехали. Конечно, гаишник моментально унюхал:

– Что такое?! Пьяный за рулем?!

Гердт ему тут же. «А где вы видите руль?

Тот заглядывает, руля нет. Глаза у гаишника, по словам Гердта, сделались безумные, и Гердт, великий мастер импровизации смешного, добивает его окончательно:

– Молодой человек, я всегда, когда выпью, руль передаю жене!

Некий новый русский пригласил Зиновия Гердта осмотреть свою новую квартиру. Водил по бесчисленным комнатам, объяснял: «Здесь это, здесь то… один туалет, другой туалет, одна ванная, другая ванная… спальни, кабинеты, комнаты для приемов…» В конце экскурсии, естественно, вопросил: «Ну, как вам, Зиновий Ефимыч?». Вежливый Гердт сказал, что все очень мило, но, на его взгляд, где-то здесь еще должен быть пункт обмена валюты.

Рассказывала Анна Самохина:

Однажды мы вместе с Зиновием Гердтом и Валентином Гафтом ужинали в ресторане при гостинице – не помню уже, в каком городе, – сели втроем за стол, и Гафт говорит: «Ну что, Зиновий Ефимович, закажем по коньячку?» Гердт качает головой: «Нет-нет, Валя, подождите. Ну что вы торопитесь? Смотрите меню спокойно». Ровно через десять минут официант приносит бутылку шампанского и ставит на стол: «Это для вас – с того столика». Оборачиваемся – там кланяются. «Спасибо. Спасибо». Потом появляется еще шампанское. Следом – бутылка коньяку, за ней – бутылка вина. И через час полстола уставлено всевозможными бутылками. Зиновий Ефимович: «Ну вот, Валя, а вы собирались заказывать!»

Старейшая актриса Малого театра Елена Николаевна Гоголева была очень щепетильна в вопросах театральной этики. В частности, страстно боролась даже с малейшим запахом алкоголя в стенах театра. Но однажды она была в гостях в подшефной воинской части, и там ее уговорили выпить рюмку коньяку. Гоголева очень переживала. Придя тем же вечером на спектакль, она встретила Никиту Подгорного. «Никита Владимирович, – сказала она ему, – простите, Бога ради! Нам с вами сейчас играть, а я выпила рюмку коньяку!» Подгорный, в котором к этому времени «стояло» этого напитка раз в двадцать больше, тут же возмутился громогласно: «Ну, как же вы так, Елена Николаевна! То-то я смотрю: от кого коньячищем пахнет на весь театр?!»

Никита Подгорный, как и многие артисты Малого, любил отдыхать в Доме творчества «Щелыково» – это бывшая усадьба А. Н. Островского в Костромской области. Местом особых актерских симпатий на территории здравницы традиционно был маленький магазинчик вино-водочных изделий, в просторечии называемый «шалман». Так вот, однажды в этот шалман вдруг перестали завозить «изделия». День проходит, другой, третий – нету! Артисты, привыкшие поддерживать творческое самочувствие по нескольку раз в день, занервничали. Собирались, обсуждали ситуацию… Выход нашел Подгорный, неожиданно вспомнив про одного провинциального артиста, отдыхавшего там же об эту пору. Они вдвоем прибежали на почту, где Подгорный сурово продиктовал почтарке срочную телеграмму: «Кострома, Обком партии. Обеспокоены отсутствием вино-водочной продукции магазине Дома творчества „Щелыково“. Подписи: Подгорный, Брежнев». Почтарка в крик: «Ни в какую, – говорит, – не отправлю!» И тут ей Подгорный: «Не имеете права!» И торжественно – оба паспорта на стол. А второй-то и вправду – БРЕЖНЕВ, черным по белому!

С великим скандалом – отправили! Через три дня было грандиозное актерское пьянство. Окрестности оглашались криками «Ура!» в честь смекалистого Никиты и тостами во славу незыблемой партийной дисциплины.

Сцена спектакля. Корифеи Царев (Ц) и Яблочкина (Я). Обоим под сто лет. Диалог должен звучать так:

Я: Кашу маслом не испортишь.

Ответ Ц: Смотря каким маслом…

На выходе получилось так:

Я: Машу каслом не испортишь…

Ответ Ц не заставил ждать, с ходу: Смотря каким каслом…

Рассказывают, что однажды, уже на исходе лет своих Евдокия Турчанинова как-то звонит Яблочкиной:

– Шурочка, я тут мемуары затеяла писать! Так не припомнишь ли: я с Сумбатовым-Южиным жила?

В былые времена политучеба была неотъемлемой частью театральной жизни. Обкомы, горкомы, райкомы твердо полагали, что без знаний ленинских работ ни Гамлета не сыграть, ни Джульетту. Так что весь год – раз в неделю занятия, в финале строгий экзамен. Народных артистов СССР экзаменовали отдельно от прочих. Вот идет экзамен в театре им. Моссовета. Отвечает главный режиссер Юрий Завадский: седой, величественный, с неизменным острозаточенным карандашом в руках. «Юрий Александрович, расскажите о работе Ленина „Материализм и эмпириокритицизм“».

Завадский задумчиво вертит в руках карандаш и величественно кивает головой: «Знаю. Дальше!» Райкомовские «марксоведы» в растеренности: «А о работе Энгельса «Анти-Дюринг»?

Завадский вновь «снисходит кивнуть»: «Знаю. Дальше!..»

Следующей впархивает Вера Марецкая. Ей достается вопрос: «Антиреволюционная сущность троцкизма».

Марецкая начинает: «Троцкизм… это…». И в ужасе заламывает руки: «Ах, это кошмар какой то, это ужас какой-то – этот троцкизм! Это так страшно! Не заставляйте меня об этом говорить, я не хочу, не хочу!»

Не дожидаясь истерики, ее отпускают с миром. До следующего года.

Николай Мордвинов рассказывал:

Спектакль «ТРАКТИРЩИЦА». Однажды на нем случилась такая история: когда Мирандолина, чтобы остановить дерущихся на шпагах Кавалера и Барона, должна выстрелить, выстрела не последовало. Тогда Вера Марецкая, играющая эту роль, закричала: «Я стреляю! Пу-у-у!».

В спектакле «Орфей спускается в ад» Вера Петровна Марецкая часто меняла костюмы. Однажды впопыхах она надела туфли разного цвета и выбежала на сцену. Партнёры на сцене начали хихикать, выразительно глядя ей на ноги. Вера Петровна посмотрела вниз и обмерла, но через секунду заявила с вызовом: «И что вы смеётесь, красный туфель под красную шляпку, белый под белую сумку».

Спектакль «Миллион за улыбку» в Моссовете, Марецкая говорила по тексту персонажу Цейца:

– Спой, спой, Женя!

Сергей Сергеевич отвечал тоже по тексту:

– Я не могу, у меня катар верхних дыхательных путей.

– Пой нижними, – неожиданно «выдала» Вера Петровна и ушла со сцены.

Вера Петровна Марецкая загорает на южном пляже. Загорает очень своеобразно: на женском лежбище, где дамы сбросили даже легкие купальнички, знаменитая актриса лежит на топчане в платье, подставив солнцу только руки, ноги и лицо. Проходящая мимо жена поэта Дудина замечает ей: «Что это вы, Верочка, здесь все голые, а вы вон как…» «Ах, дорогая, – вздыхает Марецкая, – я загораю для моих зрителей! Они любят меня; я выйду на сцену – тысяча людей ахнет от моего загорелого лица, от моих рук, ног… А кто увидит мое загорелое тело, – кроме мужа, человек пять-шесть? Стоит ли стараться?»

Чтобы получить «добро» на один из сценариев, режиссер Исаак Магитон как-то попросил Веру Петровну Марецкую написать на себя характеристику. Через минуту она вручила ему чистый лист бумаги, на котором сверху стояла надпись: «Характеристика», а внизу подпись: «Народная артистка СССР Вера Марецкая». «Остальное напишешь сам», – сказала Вера Петровна. «Я не стал ничего писать, – рассказывал потом Магитон. – Храню характеристику до сих пор. А когда на душе кошки скребут – перечитываю».

Вера Марецкая в спектакле «Рассвет над Москвой» играла вместе с Николаем Мордвиновым. По ходу пьесы у героев случалась размолвка, и героиня решала первой пойти на примирение. Заходила к нему обычно с такими словами:

«Мужик скучает, дай, думаю, зайду первая».

Что случилось с Верой Петровной, не знает никто, но она на одном из спектаклей оговорилась:

– Мужик скучает, дай, думаю, дам первая.

Раневская в семьдесят лет объявила, что вступает в партию.

«Зачем?» – поразились друзья.

«Надо! – твердо сказала Раневская. – Должна же я хоть на старости лет знать, что эта сука Верка говорит обо мне на партбюро!»

Как то Раневскую спросили, почему у Марецкой все звания и награды, а у нее намного меньше. На что Раневская ответила:

– Дорогие мои! Чтобы получить все это, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!

В театре упразднили должность суфлёра. В спектакле «Правда – хорошо, а счастье лучше» у Раневской было много текста, и она очень боялась что-то забыть. Помощник режиссёра, стоя за кулисами с пьесой в руках, во время пауз, которые Фаина Григорьевна делала специально, ей подсказывала. Боясь, что Раневская что-то не расслышит, она каждый раз высовывалась так, что её голова была видна в зале. В одной из сцен, когда помреж чуть было совсем не вышла на сцену от усердия, Раневская её остановила: «Милочка, успокойтесь, этот текст я знаю».

Самое интересное, что зрители решили, что так и было задумано.

Раневская часто заходила в закулисный буфет и покупала конфеты или пирожные, или еще что-нибудь. Не для себя – с ее страшным диабетом ей ничего нельзя было есть, а для того, чтобы угостить кого-нибудь из друзей-актеров. Так однажды в буфете она подошла к Варваре Сошальской: «Вавочка, – пробасила она нежно, – позвольте подарить вам этот огурец!» «Фуфочка, – так звали Раневскую близкие, – Фуфочка, с восторгом приму!» (У Сошальской был такой же низкий, органного тембра голос.) «Только уж вы, пожалуйста, скажите к нему что-нибудь «со значением», как вы умеете!» «Вавочка, дорогая, – снова начала Раневская, – я, старая хулиганка, дарю вам огурец. Он большой и красивый. Хотите ешьте, хотите – живите с ним!»

Как-то у Раневской спросили напрямик, почему у Марецкой и премии, и «Гертруда», а у нее нету? «Голубчики мои, – вздохнула Раневская, – чтобы мне получить все, что есть у Марецкой, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!»

Раневская как-то сказала с грустью:

– Ну надо же! Я дожила до такого ужасного времени, когда исчезли домработницы. И знаете почему? Все домработницы ушли в актрисы.

В 60-е годы в Москве установили памятник Карлу Марксу.

– Фаина Георгиевна, вы видели памятник Марксу? – спросил кто то у Раневской.

– Вы имеете в виду этот холодильник с бородой, что поставили напротив Большого театра? – уточнила Раневская.

Кто-то из актеров звонит Раневской справиться о здоровье.

«Дорогой мой, – жалуется она, – такой кошмар! Голова болит, зубы ни к черту, сердце жмет, кашляю ужасно, печень, почки, желудок – все ноет! Суставы ломит, еле хожу… Слава Богу, что я не мужчина, а то была бы еще и предстательная железа!».

На радио записывали передачу с участием Раневской. Во время записи Фаина Георгиевна произнесла фразу со словом «феномЕн».

Запись остановили.

– В чём дело? – чуть заикаясь и пуча глаза, спросила Раневская.

Стараясь выправить ситуацию ведущая сказала:

– Знаете, Фаина Георгиевна, они тут говорят, что надо произносить не феномЕн, а фенОмен, такое современное ударение…

– А, хорошо, деточка, включайте.

Запись пошла и Раневская четко и уверенно произнесла:

– ФеномЕн, феномЕн, и еще раз феномЕн! А кому нужен фенОмен, пусть идёт в жопу!!

Фаина Раневская репетировала роль в постановке режиссёра Николая Охлопкова – актриса стояла на сцене, он сидел в зале за режиссёрским столиком:

– Фанечка, будьте добры, встаньте на два шага левее… – попросил Охлопков. И вдруг громко потребовал: «Выше! Выше, пожалуйста!»

Раневская встала на цыпочки…

– Мало! Ещё выше надо! – кричал Охлопков.

– Да куда выше? Я взлететь не могу! – вытянув шею возмутилась актриса.

– Да что вы, Фанечка! Там сзади вас монтировщики флажки вешают.

Геннадий Бортников рассказывал.

Спектакль «Дальше – тишина» ставил в нашем театре Анатолий Эфрос. По замыслу режиссёра, на сцене было много всякой мебели, вещей, а на шкафу стоял велосипед. Исполнительница главной роли Фаина Григорьевна Раневская долго ворчала, что сцена загромождена так, что повернуться негде, а потом ткнула пальцем в велосипед: «Уберите это чудовище, оно меня пугает». Анатолий Васильевич вежливо поинтересовался, почему. Фаина Григорьевна сказала, что велосипед непременно свалится ей на голову. Эфрос стал успокаивать, повторял, что ничего не случится. Они долго препирались, но велосипед всё-таки сняли.

На следующий день он снова был на шкафу, и снова Раневская настояла, чтобы его убрали. Так продолжалось несколько дней. Рабочие всё надеялись, что она забудет, а она не забывала. Однажды репетировались сцены без участия Раневской, и вдруг велосипед с грохотом падает вниз. Артисты врассыпную, а из зала доносится голос Фаины Григорьевны: «Вот вы говорили, что я вздорная тётка, а ведь случилось».

Однажды в театре Фаина Георгиевна ехала в лифте с артистом Геннадием Бортниковым, а лифт застрял… Ждать пришлось долго – только минут через сорок их освободили. Молодому Бортникову Раневская сказала, выходя:

– Ну вот, Геночка, теперь вы обязаны на мне жениться! Иначе вы меня скомпрометируете!

Во время войны не хватало многих продуктов, в том числе и куриных яиц. Для приготовления яичницы и омлетов пользовались яичным порошком, который поставляли в Россию американцы по ленд-лизу. Народ к этому продукту относился недоверчиво, поэтому в прессе постоянно печатались статьи о том, что порошок этот очень полезен, натуральные яйца, наоборот же, очень вредны.

Война закончилась, появились продукты, и яйца тоже стали возникать на прилавках всё чаще. В один прекрасный день несколько газет поместили статьи, утверждающие, что яйца натуральные есть очень полезная и питательная еда. Говорят, в тот вечер Раневская звонила друзьям и всем сообщала: «Поздравляю, дорогие мои! Яйца реабилитировали!»

На улице в Одессе к Раневской обратилась прохожая:

– Простите, мне кажется, я вас где то видела… Вы в кино не снимались?

– Нет, – отрезала Раневская, которой надоели уже эти бесконечные приставания. – Я всего лишь зубной врач.

– Простите, – оживилась ее случайная собеседница. – Вы зубной врач? А как ваше имя?

– Черт подери! – разозлилась Раневская, теперь уже обидевшись на то, что ее не узнали. – Да мое имя знает вся страна!

* * *

Однажды актриса прогуливалась по городу, а за ней долго следовала толстая гражданка, то обгоняя, то заходя сбоку, то отставая, пока наконец не решилась заговорить.

– Я не понимаю, не могу понять, вы – это она?

– Да, да, да, – басом ответила Раневская. – Я – это она!

* * *

– Шатров – это Крупская сегодня, – так определила Раневская творчество известного драматурга, автора многочисленных пьес о Ленине.

* * *

Однажды Раневская отправилась в магазин за папиросами, но попала туда в тот момент, когда магазин закрывался на обед. Уборщица, увидев стоящую у дверей Раневскую, бросила метелку и швабру и побежала отпирать дверь.

– А я вас, конечно же, узнала! – обрадованно говорила уборщица, впуская Раневскую. – Как же можно не впустить вас в магазин, мы ведь вас все очень любим. Поглядишь этак на вас, на ваши роли, и собственные неприятности забываются. Конечно, для богатых людей можно найти и более шикарных артисток, а вот для бедного класса вы как раз то, что надо!

Такая оценка ее творчества очень понравилась Раневской, и она часто вспоминала эту уборщицу и ее бесхитростные комплименты.

* * *

Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал грязными словами. Фаина Георгиевна сказала ему:

– В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но искренне надеюсь, что когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

* * *

Однажды Раневскую спросили, была ли она когда-нибудь влюблена, и актриса рассказала забавную и грустную историю.

Лет в девятнадцать, поступив в труппу какого-то провинциального театра, она влюбилась в первого героя-любовника. Конечно же, он был настоящим красавцем, как и положено актеру, играющему такие роли.

«Я же была настоящей уродиной, даже в молодые годы, – призналась Фаина Георгиевна. – Ходила за ним как тень, пялилась, словом, влюбилась как кошка… Он как бы и не замечал ничего, но вот как то раз неожиданно подходит ко мне и говорит:

– Дорогая, вы ведь неподалеку комнатку снимаете? Верно?

– Верно…

– Ждите меня сегодня вечером, часиков около семи, я к вам загляну…

Я, конечно, немедленно отпросилась домой, накупила вина и еды, принарядилась, напудрилась, сижу и жду… Час жду, другой… Наконец, часов около десяти, является пьяный, растрёпанный, в обнимку с какой-то крашеной стервой.

– Дорогая, – говорит, – погуляйте где-нибудь часок…

Вот это была его первая и последняя любовь.

* * *

Говорят, суровая Вера Пашенная, бывшая в силу своего положения, по существу, хозяйкой Малого театра, недолюбливала артиста Кенигсона. И однажды, отвернувшись от него, в сердцах брякнула:

– Набрали в Малый театр евреев, когда такое было!

– Вера Николаевна, – вспыхнул Кенигсон, – я швед!

– Швед, швед, – пробурчала своим басом Пашенная, – швед пархатый!

* * *

Малый театр едет на гастроли. В тамбуре у туалета стоит в ожидании знаменитая Варвара Массалитинова. Минут пятнадцать мается, а туалет все занят. Наконец, не выдерживает и могучим, низким голосом своим громко произносит:

– Здесь стоит народная артистка РСФСР Массалитинова!

– А здесь сидит народная артистка СССР Пашенная! Подождёшь, Варька! – раздается из за двери еще более мощный и низкий голос.

* * *

Театральным людям хорошо знакомо имя Алексея Денисовича Дикого – замечательного актера и режиссера, незабываемого Атамана Платова в лесковской «Блохе», Генерала Горлова во «Фронте», игравшего в кино Кутузова, Нахимова и даже самого Сталина. Обладал он великолепной актерской фактурой, буйным темпераментом и, как говорят, имел большую любовь ко всякого рода земным утехам. Прошедший сталинские лагеря, не раз падавший и взлетавший, огромный и сильный, он не боялся ни Бога, ни черта – никого… кроме жены своей Шурочки, маленькой кругленькой женщины, не достававшей ему до плеча.

Старейшина театра Сатиры Георгий Менглет, бывший когда-то студентом Дикого в театральной школе, рассказывает, как однажды тот позвонил ему на ночь глядя и тоном, не предполагающим возражений, приказал:

– Мэнг-лет, бери деньги на такси и выходи к подъезду – я тут у тебя внизу стою!

Менглет выскочил – Дикий имел весьма жалкий вид: пьяный, помятый, да еще с расцарапанным лицом.

– Значит так, Мэнг-лет, – сурово сказал он, – сейчас едем ко мне! Шурочка будет скандалить, так ты скажешь ей, что я был у тебя, помогал тебе роль делать, что мы с тобой тут… репетировали… три дня… А лицо мое… скажешь, что твоя собака Ферька поцарапала! Понял, Мэнг-лет?

Георгий Павлович робко возразил, что на лице явно видны следы женских ногтей, но Дикий отрезал:

– А вот я и посмотрю, какой ты артист! Мало ли что… А ты убеди! Сыграй, как надо! Чему я тебя учил?!

Доехали, поднимаются по лестнице – Дикий все повторяет:

– Значит, ты понял, Мэнг-лет? Репетировали, то-сё…

Дикий звонит в дверь, Шурочка открывает и, не сказав ни слова, – раз, раз, раз, раз! – нахлестала Дикому по щекам. Постояв несколько секунд с закрытыми глазами, Дикий все тем же суровым менторским голосом произнес:

– Мэнг-лет! Свободен!!!

* * *

В пятидесятые годы в Москве появилось некое, доселе невиданное, буржуазное чудо: винный КОКТЕЙЛЬ! Человек столь же экзотической профессии – БАРМЕН – наливал напитки в специальный бокал, подбирая их по удельному весу так, что они не смешивались, а лежали в бокале полосочками: красный, синий, зеленый… Этим занимались в одном-двух ресторанах по спецразрешению.

В одно из таких заведений зашел большой красивый человек и низким басом приказал:

– Коктейль! Но – по моему рецепту!

– Не можем, – ответствовал бармен, – только по утвержденному прейскуранту.

Бас помрачнел вовсе:

– Я – народный артист Советского Союза Дикий! Коктейль, как я хочу!

Бармен сбегал к директору, доложил, тот махнул рукой: сделай, мол.

Дикий сел за столик и потребовал от официанта принести бутылку водки и пивную кружку.

– Налей аккуратно двести грамм, – приказал он. – Так, теперь аккуратно, по кончику ножа, не смешивая – еще двести грамм! Теперь по капельке влей оставшиеся сто… Налил? Отойди!

Взяв кружку, Дикий на одном дыхании влил в себя ее содержимое, крякнул и сказал официанту:

– Хор-роший коктейль! Молодец! За это рецепт дарю бесплатно. Так всем и говори: «Коктейль „Дикий“»! – и величественно удалился под аплодисменты всего ресторана.

* * *

В театре им. Моссовета режиссер Инна Данкман ставила пьесу «Двери хлопают». На одну из репетиций пришел Юрий Завадский. (Дело в театре обычное: очередной режиссер возится-возится год, потом приходит главный режиссер и царственной рукой за неделю все разводит на свои места.) В одной из сцен артист Леньков должен был выйти с гирляндой воздушных шариков, но их на тот момент нигде не было, реквизиторы сказали: «Обойдешься – хороший артист и без шариков сыграет!» Но Саша Леньков, не лишенный режиссерских способностей, сам придумал выход: нашел где-то здоровый радиозонд, надул его и вытащил на сцену на веревочке, ожидая режиссерской похвалы. И тут же услышал недовольный голос Завадского:

– Что это такое? Почему Леньков с надутым презервативом?..

– Что вы, Юрий Александрович, – стали ему объяснять Леньков и Данкман, – это радиозонд…

– Прекратите, – хлопнул по столу мэтр, – я еще, слава Богу, помню, как выглядит презерватив!..

* * *

Малый театр едет на гастроли. В тамбуре у туалета стоит в ожидании знаменитая Варвара Массалитинова. Минут пятнадцать мается, а туалет все занят. Наконец, не выдерживает и могучим, низким голосом своим громко произносит: «Здесь стоит народная артистка РСФСР Массалитинова!» В ответ из-за двери раздается еще более мощный и низкий голос: «А здесь сидит народная артистка СССР Пашенная! Подождешь, Варька!»

* * *

Николай Крючков и Анатолий Ромашин шествуют по сочинскому пляжу. Ромашин толкает Крючкова локтем в бок:

– Афанасич, смотри, какие две роскошные бабы лежат! Уй-ю-юй, какие бабы!..

Крючков мрачно хрипит в ответ:

– Это для тебя они БАБЫ, а для меня – ПЕЙЗАЖ!

* * *

Николай Крючков и Петр Алейников – на кинофестивале, среди зарубежных гостей. Крючков показывает на хорошенькую раскосую актрису:

– Петь, Петь, глянь, какая корейка то! Ох, хорошая корейка!

– Да уж че там, Коль!.. Я те скажу, Коль: корейка то хороша, да грудинки никакой! – ответил Алейников.

* * *

Людмила Гурченко рассказала такую историю. Она когда-то жила в одном доме с известным певцом Марком Бернесом. Жили они даже в одном подъезде. При этом они друг с другом не общались. «Уровень популярности разный» – пожаловалась Гурченко. Через некоторое время на стенке подъезда появилась надпись: «Бернес + Гурченко = любовь». И вот когда однажды Гурченко входила в подъезд, за Бернесом уже закрылись двери лифта. Но лифт возвращается открывается дверь, оттуда высовывается Бернес и своим знаменитым вкрадчивым голосом говорит: «А я бы плюс не поставил». Нажал на кнопку закрыл дверь и уехал.

* * *

Александру Яблочкину чествовали на юбилее в Малом театре, вручили грамоту «За добросовестный, многолетний труд и в ознаменование 40-летия Октябрьской революции». Яблочкина выходит с ответным благодарственным словом и говорит:

– Дорогие мои, вот я еще при царе работала. Как тяжело нам было, как нас унижали, какие-то бриллианты совали, кольца, экипажи дарили, дома. И всё прожила, всё прошло, а вот эта грамота – на всю жизнь! Спасибо вам!

* * *

Однажды Яблочкину привели в качестве «свадебного генерала» на банкет в Колонном зале по случаю чествования космонавтов Гагарина и Титова.

Космонавтов подвели к Яблочкиной, представили: «Александра Александровна, познакомьтесь, это наши первые космонавты – Юрий Алексеевич Гагарин и Герман Степанович Титов». Гагарин и Титов поцеловали руку Яблочкиной, та потрепала обоих по щеке, поцеловала в висок. Через некоторое время началось застолье. И вот в какой-то момент, когда шум чуть-чуть стих, все услышали хорошо поставленный голос Яблочкиной: «Но мне так и не сказали, в каком полку служат эти молоденькие поручики!».

* * *

Яблочкину попросили однажды отбить талантливого студента-щепкинца от армии. Набрали номер военкома, дали ей трубку. «С вами говорит, – величественно зарокотала та, – народная артистка Советского Союза, лауреат Сталинской премии, председатель Всероссийского театрального общества, актриса Малого театра Александра Александровна Яблочкина! Голубчик, – тут она сменила тон на проникновенный, – такая беда! Друга моего детства угоняют в армию! Так уж нельзя ли оставить? Сколько ему лет? Да восемнадцать, голубчик, восемнадцать!»

* * *

В тридцатые годы встреча артистов Малого театра с трудящимися Москвы. Александра Александровна Яблочкина, знаменитая актриса, видный общественный деятель, с пафосом вещает:

– Тяжела была доля актрисы в царской России. Ее не считали за человека, обижали подачками. На бенефис бросали на сцену кошельки с деньгами, подносили разные жемчуга и брильянты. Бывало так, что на содержание брали графы разные, князья…

Сидящая рядом великая «старуха» Евдокия Турчанинова дергает ее за подол:

– Шурочка, что ты несешь!

Яблочкина, спохватившись:

– И рабочие, и крестьяне…

* * *

Заседала Яблочкина в каком-то президиуме. Подремывала по старости, а Михаил Иванович Царев ее все под стулом ногой толкал… А как объявили ее выступление, тут уже посильнее толкнул, чтобы совсем разбудить. Яблочкина встала, глаза распахнула и произнесла:

– Мы, актеры ордена Ленина Его Императорского Величества Малого театра Союза ССР!..

* * *

МХАТ привез на гастроли за границу пьесу «Третья патетическая», где главные роли исполняли Б. А. Смирнов (Ленин) и Б. Н. Ливанов (инженер Забелин). Представляете – огромный театр переполнен. Двадцать минут до начала. Двоих главных исполнителей нет. Пятнадцать минут. Их нет. Начинаются тихие инфаркты. Десять минут до начала. Та же картина. За три минуты появляется абсолютно пьяный Ливанов. Завтруппой падает перед ним на колени и стонет: «Борис Николаевич! Мы же за границей! Мы же МХАТ! А вас нет! Вы же Ливанов!» «Ливанов! – рокочет Борис Николаевич. – Ливанов все-таки пришел сам! А Ленина сейчас принесут!»

* * *

Борис Ливанов любил длинные тосты. Обыкновенно, сев за стол с приятелем-артистом и налив по первой, он поднимал стакан и говорил примерно так:

– Давай выпьем за тебя, прекрасного артиста, талантливого, тонкого, умного, с огромным творческим потенциалом, разностороннего, глубокого, с блестящим будущим, гениального, человека с большой буквы, замечательного друга, любимца женщин…

Затем, налив по второй, Ливанов поднимал стакан и требовал:

– Ну а теперь ты говори про меня то же самое.

* * *

Когда Рыбников учился во ВГИКе, он придумал весьма опасную по тем временам шутку: созвал в свою комнату половину общежития, сам спрятался в шкафу и, подражая Юрию Левитану, зачитал «указ правительства», по которому цены на продукты снижались в несколько раз, а соль и спички должны были отпускаться бесплатно. Студенты встретили «указ» восторженными криками: «Да здравствует товарищ Сталин!».

За эту шутку Рыбникова не только отчислили из комсомола, но и выгнали из ВГИКа. Лишь заступничество руководителей курса спасло начинающего актера. Николая Рыбникова восстановили в институте, взяв обещание покончить с неуместными розыгрышами.

* * *

Главному режиссеру театра Сатиры Валентину Плучеку очень повезло в семейной жизни. Его супруга Зинаида Павловна, женщина очень красивая и властная, положила всю жизнь на сохранение его здоровья и долголетия. Мастеру оставалось только заниматься творчеством – остальное все она! Даже фрукты ему мыла с мылом. Однажды в актерском Доме творчества в Рузе мы собрались в их домике. Плучек как всегда «держал стол» – рассказывал и показывал байки под неизменный общий хохот. Я взял гитару и спел одну из последних песен Юрия Визбора, незадолго до того умершего пятидесятилетним. Все погрустнели. Плучек, которому было под восемьдесят, тут же бодро заявил: «А-а, я вот, например, про себя точно знаю: я умру от удара Зинкиным утюгом в висок, после того, как съем немытую сливу!»

* * *

На правлении Союза писателей разбирали за пьянку и дебош молодого поэта. Тот долго и уныло ноет в свое оправдание, что творческий человек не может не пить, его эмоции того требуют…

– Достоевский пил, – перечисляет он, – Апухтин пил, Толстой пил, Бетховен пил, Моцарт пил…

Тут кому-то из «судей» надоело, и чтобы прервать это занудство, он спросил:

– А что, интересно, Моцарт пил?

Михаил Светлов, до этого мирно кемаривший в углу с похмелья, тут же встрепенулся и ответил:

– А что ему Сальери наливал, то он и пил!

* * *

Однажды Юрий Олеша, выглянув из ресторана, обратил внимание на большое скопление молодежи в вестибюле ЦДЛ. Пришло новое время, всходила звезда Бэллы Ахмадулиной, поклонники ждали ее приезда на поэтический вечер. На вопрос Олеши, что это за толпа, Михаил Светлов, говорят, ответил:

– Это не толпа, ста’гик: это БЭЛЛОГВАРДЕЙЦЫ собрались!..

* * *

Смирнов-Сокольский конферировал концерт в Колонном зале. Подходит он к Руслановой и спрашивает, что она будет петь.

– Когда я на почте служил ямщиком, – басит та в ответ.

Смирнов-Сокольский тут же ей дружески советует:

– Лидия Андреевна, ну зачем вам мужские песни петь? Бросьте вы это!..

Великая Русланова таких разговоров не любила и высказалась в том смысле, что всякий объявляла будет тут ей еще советы давать – иди на сцену и делай свое дело, как велено!

– Хорошо, – сказал Смирнов-Сокольский, вышел на сцену и громогласно провозгласил: – А сейчас! Лидия Андреевна Русланова! Споет нам о том, как еще до Великой Октябрьской Социалистической революции она ЛИЧНО! Служила на почте ЯМЩИКОМ!!!

* * *

«Сентябрь 39 го года. Михаил Зощенко и Юрий Олеша сидят в «Национале». Беседуют. Подходит общий знакомый и трагическим шепотом сообщает:

– Только что умер гениальный исполнитель роли Ленина – Борис Щукин.

За столиком воцаряется молчание, а подошедший продолжает:

– И знаете, как он умер?

– Как? – спрашивает Олеша.

– С томиком Ленина в руках!

Пауза и резюме Зощенко:

– Подложили.

* * *

Ролан Быков рассказывал о временах своего обучения в Щукинском училище:

«Как-то пронесся слух: к нам на один из дипломных спектаклей пожалует сам Илья Эренбург! Сначала волновались: придет, не придет… Пришел! Играли мы комедию – уж постарались изо всех сил! Такое вытворяли – зал пластом лежал от хохота! А гость наш великий – смотрим: сидит, не улыбнется. Ну просто ни один мускул на лице не дрогнет! Трубку свою неизменную посасывает, весь пеплом обсыпался, уныло так на сцену уставился – и ни улыбочки маленькой… После спектакля зашел за кулисы. Мы стоим, убитые, глаза стыдно поднять. Эренбург оглядел курс, вынул трубку изо рта и произнес:

– Спасибо вам, дорогие мои! Поверите ли, никогда в жизни, пожалуй, не смеялся так, как сегодня!»

* * *

В 60-е годы Михаил Гаркави ведет концерт на стадионе. После блистательного выступления Лидии Руслановой на поле вышла русская женщина и подарила любимой певице пуховую шаль. Гаркави с присущим ему темпераментом кричит в микрофон речь о том, что вот это и есть истинная любовь русского народа. Следующей на помост выходит Эльмира Уразбаева.

Только спела – на поле бежит узбек и дарит ей часы.

Гаркави, конечно, сопровождает подарок спичем о любви узбеков к своей певице. Затем он объявляет выход Иосифа Кобзона и, чуть отвернувшись от микрофона, предупреждает его: «Ося, будь готов: сейчас евреи понесут мебель!»

* * *

Николай Охлопков увлекся режиссурой еще в актерской молодости, когда служил у Мейерхольда. Он так доставал великого реформатора Театра своими соображениями, что Мейерхольд, говорят, прибегал на репетицию на пять минут раньше и кричал: «Коли нет? Так, опоздавших не ждем, запираем двери, начинаем репетицию!» Впоследствии судьба Мастера, как известно, сложилась трагически, а «Коля» стал одним из корифеев советского театра.

Однажды, будучи главным режиссером театра им. Маяковского, Охлопков поставил пьесу «Лодочница». Пьеса была поганая, и спектакль получился соответствующий. На сцене была сооружена огромная ванна, наполнявшаяся настоящей водой, в которой туда-сюда плавала настоящая лодка. Видимо, этим и хотел постановщик поразить зрителей, потому что больше не придумал ничего. На премьерных поклонах аплодисменты зрителей были настолько жидкими, что закончились еще до того, как артисты и постановочная группа ушли со сцены. И в наступившей неловкой тишине раздался спокойный голос известного московского острослова, драматурга Иосифа Прута: «Коля, после спектакля не забудьте спустить воду!»

* * *

Евгений Весник рассказывал, как Михаил Яншин пригласил его в ресторан с уговором, что платит тот, кто съест меньше. Пришли в ресторан, сделали заказ – по бутылке вина и по шашлыку, не считая салатов и закусок.

Соревнование началось, причем заказ то и дело повторялся. На четвертом шашлыке Весник сдался и расплатился. Отправились домой, но минут через сорок Яншин останавливается и приглашает Весника в другой ресторан перекусить. Позднее выяснилось, что соревнование в ресторане Яншин устроил нарочно, потому что никто не мог «переесть» его и что четыре шашлыка для него – это всего лишь легкая закуска.

* * *

Народный артист Михаил Михайлович Яншин чрезвычайно ответственно относился ко всякой, даже к самой маленькой, роли. Он много работал на озвучании художественных, а также мультипликационных фильмов. Однажды, когда ему пришлось озвучивать огурец в мультфильме, он очень долго выяснял у создателей мультика, что это за огурец. В ответ на удивленные вопросы, зачем это нужно, ответил, что одно дело, когда говорит огурчик, греющийся на грядке, и совсем иное – когда он должен быть закатан хозяйкой в банку. При этом Яншин так выразительно изобразил эти два различных состояния, что художники были вынуждены внести кое какие поправки в нарисованный ими образ.

Впоследствии, если было известно, что озвучивать рисованного героя будет Михаил Яншин, художники невольно придавали персонажу черты артиста.

* * *

Незабвенный, добрый, открытый, созданный для улыбки и юмора, уютный и магнитообразный, в чем-то незащищенный, талантливый, обаятельный, сентиментальный, очень темпераментный и чуть-чуть ленивенький, любитель вкусно поесть и пригубить, спеть романс, азартно поиграть на бегах и «поболеть» за футболистов «Спартака», неспособный тратить время на интриги и кляузы, любимец публики – это все был дорогой Михаил Михайлович Яншин.

Однажды он сказал:

– Я не понимаю четырех вещей:

1. Зачем нужно было делать революцию?

2. Как на радио вырезают буковку из слова?

3. Как по воздуху передают цвет?

4. Зачем Бог придумал гомосексуалистов?

– А что для вас самое непонятное, Михаил Михайлович?

– Первое – зачем было делать революцию?

* * *

Утесову было 80 лет, когда режиссер Леонид Марягин пригласил его на премьеру своего фильма – в нем звучала песня в исполнении Леонида Осиповича. Когда пришло время представлять со сцены съемочную группу, Марягин представил своих помощников и заявил, что Утесова тоже считает членом творческого коллектива и надеется еще долго с ним сотрудничать.

Б. Ефимов. Леонид Утесов

Зал зааплодировал, а Утесов встал и сказал: «Можно, я расскажу вам один подходящий к случаю анекдот? Одного 80 летнего старца приговорили к 25 годам тюрьмы. Старец этот прослезился и сказал судьям: «Граждане судьи, благодарю вас за оказанное доверие!»

* * *

После одного праздничного концерта, проходившего в Доме офицеров, Утесова пригласили на банкет. Как только он появился в зале, один из генералов, увидев его, воскликнул:

– О, Леонид Осипович! Сейчас он нам что-нибудь споет!

– С удовольствием, но только после того, как товарищ генерал нам чего-нибудь постреляет, – ответил Утесов.

* * *

Неистощимый на выдумки, Утесов особенно гордился одной репризой. Посреди концерта в кулисе раздавался телефонный звонок, и на сцену протягивалась рука с трубкой:

– Леонид Осич, это вас!

Утесов брал трубку:

– Алло… Да… Этот – хороший! Этот – плохой! Хороший… хороший… Плохой… Хороший! Этот плохой! Этот хороший!

Вернув трубку за кулисы, он пояснял зрителям:

– Это жена звонила… С рынка… У нее плохое зрение, и я помогаю ей выбирать помидоры!

* * *

У Леонида Утесова была горничная, деревенская девица, которая в силу своего воспитания очень недолюбливала слово «яйца». Оно, как ей казалось, неизбежно вызывает неприличные ассоциации. Поэтому, отчитываясь за поход по магазинам, она перечисляла нараспев:

– Купила хлеба две буханки, картошки пять кило, капусты вилок, две курочки…

Потом густо заливалась краской и, отвернувшись, добавляла:

– И два десятка ИХ!

* * *

Любовь Петровна Орлова очень серьёзно относилась к работе. Она не принимала участия в розыгрышах и не очень жаловала всякого рода театральные шутки. Много сезонов шел у нас в театре спектакль «Милый лжец», и каждый раз она приходила в театр задолго до начала. Её партнёром был Ростислав Янович Плятт. За час до начала спектакля она заходила к нему в гримерную и просила пройти на сцену, чтобы всё повторить.

Однажды она заходит к нему и видит на столе пустые бутылки, а на полу невменяемого Плятта. В ужасе она возвращается к себе, звонит администратору и всё ему рассказывает. Тот начинает её успокаивать: «Я уже всё знаю, возмущён до глубины души, но вы не расстраивайтесь, мы нашли замену». Любовь Петровна в недоумении, а администратор продолжает: «Наши мастера постарались и загримировали его под Плятта. Сейчас я к вам его пришлю». Через несколько минут перед Орловой появляется абсолютно трезвый Плятт. Любовь Петровна нервно и придирчиво осмотрела его и успокоилась только тогда, когда поняла, что это розыгрыш.

* * *

Мозалевский под конец жизни самозабвенно увлекся строительством дачи. Он приходил за кулисы и громогласно сообщал:

– Сегодня посадил смородину!

Потом прикрывал рот рукой и шепотом добавлял:

– Черную…

– А почему шепотом? – недоумевали коллеги.

– А, не дай Бог, услышит партком, – так же тихонечко объяснял Мозалевский, – и спросит: «А ПО-ЧЕ-МУ НЕ КРАСНУЮ?!!».

* * *

Н. Лисогорский. Татьяна Пельтцер. Крокодил 1984. № 18

В душе многие коллеги не испытывали симпатии к Татьяне Ивановне Пельтцер. Не любили за прямолинейность, за правду-матку, которую она резала в глаза, за вздорный характер. Замечательный актер Борис Новиков, которого однажды обсуждали на собрании труппы за пристрастие к спиртному, после нелестного выступления актрисы, обидевшись, сказал: «А вы, Татьяна Ивановна, помолчали бы. Вас никто не любит, кроме народа!» И потом долго испытывал неловкость за эти слова.

* * *

Гарин говорил о Сергее Юрском: «Замечательный актер, но играет, как одолжение делает. Вот, к примеру, как он читает стихи Пушкина. Это звучит у него так: ««Я!» читаю Пушкина!» А надо, чтобы было так: «Я читаю Пушкина!»

* * *

Малому театру исполнилось 150 лет. Царев и Ильинский получили звание Героя Соцтруда и гордо носили орден на груди. И вот гастрольная поездка в Болгарию. И в первый же день происходит жуткий скандал между Царевым и Ильинским, почти до драки. Причем они оба ученики Мейерхольда, поэтому не стеснялись в выражениях. И проходящий мимо Никита Подгорный, сам чуть под шафе, увидев их, изрек:

– И звезда с звездою говорит…

* * *

На вопрос об отношениях с женщинами Игорь Ильинский, когда уже был в возрасте, отвечал: «Сначала я интересовал девушек как Игорь, когда прославился – как Ильинский, а теперь – никак…»

* * *

Однажды один из режиссеров-новаторов пригласил Сергея Бондарчука на просмотр своего фильма – экспериментальной трактовки рассказов Чехова. После показа мэтра попросили высказать своё мнение.

– Прекрасно! Прекрасно! – похвалил Бондарчук. – Я в очередной раз убедился, что Чехов бессмертен. Его не убили даже такой кошмарной режиссурой!

* * *

Какое-то время в театре им. Маяковского играли сразу трое Ильиных: Адольф Ильин и его сыновья Владимир и Александр. Режиссёр театра Андрей Гончаров был знаменит тем, что на репетициях впадал в раж, начинал кричать, размахивать руками и понять его было сложно…

И вот на одной из репетиций режиссёр возмутился плохой игрой кого-то из актёров и решил его заменить. «Это Ильин должен играть! Ильина сюда! Немедленно на сцену!» – кричал Гончаров.

– Какого Ильина? Кого позвать? – суетились помощники.

– Ну этого… такого!.. – описывал руками непонятную фигуру режиссёр.

– Сашу?

– Да, именно, Сашу!

Нашли Александра Ильина, бегом привели к Гончарову. Режиссёр кинул на актёра бешеный взгляд и затопал ногами: «Это не тот Саша!»… Помощники побежали за «другим Сашей» – Владимиром Ильиным.

* * *

Однажды Георгий Товстоногов решил пресечь в своем театре кошачью вакханалию и запретил кому бы то ни было – от уборщицы до примадонны – подкармливать обнаглевших четвероногих. А надо заметить, что среди кошек БДТ была всеобщая любимица – естественно, Машка. Весь театр прятал ее от глаз сурового мэтра, тихо подкармливая и балуя за кулисами. И вот однажды идет репетиция. Товстоногов в ударе, артисты хорошо играют. И вдруг он замечает, что лица актеров напряглись и они явно не думают о спектакле.

Артисты со сцены видели, как по центральному проходу совершенно раскованной походкой к ним направляется Машка.

Товстоногов заметил ее тогда, когда она подошла к сцене и попыталась запрыгнуть на нее. Но, поскольку Машка была глубоко беременна, она свалилась, чем еще больше усилила напряжение в зале. Кошка пошла на вторую попытку. Прыгнула и на передних лапах повисла, не в силах подтянуть тело.

– Ну помогите же ей кто-нибудь, – пробасил Товстоногов.

Один известный и заслуженный работник кино, находясь уже в престарелом возрасте, женился на молоденькой актрисе. Случай вовсе не редкий в артистической жизни, но, тем не менее, представляя свою молоденькую жену, заслуженный работник отшучивался:

– Вот женился, но, как говорится, на появление наследников не надеюсь.

На что Георгий Бурков заметил:

– Надеяться, конечно, не нужно, но опасаться стоит!

Е. Самойлов. Георгий Бурков

* * *

Владимир Спиваков приехал с концертом в какой-то небольшой российский городок вместе с концертмейстером. Директор Дома культуры недовольно спрашивает:

– Как, вы только двое приехали?

– Да, а что?

– В афише же написано: Бах, Гендель, Сен-Санс.

* * *

Как-то Ростропович должен был ехать в одну из первых поездок за границу и хотел, чтобы с ним поехала Галина Павловна. Ему говорят:

– Невозможно. Напиши заявление: «В связи с плохим состоянием здоровья прошу отправить в командировку мою супругу».

Он написал: «В связи с отличным состоянием моего здоровья, прошу направить в командировку мою супругу». Посмеялись и разрешили.

* * *

Когда во время телемоста «Москва-Сиэтл» наша дама заявила: «В Советском Союзе секса нет», наш театр ПЛЮС – Профессиональные Любители Юмора и Сатиры (правда, художественный руководитель театра А. Арканов расшифровал аббревиатуру иначе: Подайте Лучшим Юмористам Страны) – решил немедленно создать спектакль «Секс по-советски». Арканов изрек: «Какая песня самая сексуальная? «Интернационал». Начинается со слова: «вставай!» Дальше идет пессимистический поворот: «никто не даст нам…» А конец оптимистический: «Своею собственной рукой…»

* * *

Жил и работал на свете один известный дирижер по фамилии Хайкин. О его персоне ходит много баек – и вот одна из них. Дело было давно. Решили его назначить главным дирижером Большого театра. И вот вызывают его в высокую партийную инстанцию и заявляют, что так мол и так, Большой театр – гордость нашей страны. И все бы хорошо, только вот фамилия ваша не русская и не популярная – желательно бы исправить…

На что Хайкин ответил:

– Ну что же, если вы так считаете, то давайте в моей фамилии вторую букву заменим на «у» – фамилия станет очень русская, а главное, безусловно популярная…

* * *

Екатерина Алексеевна Фурцева вручала Ленинскую премию. После кремлевской церемонии, она же пригласила всех на банкет, в спецзал ресторана «Прага».

Первый тост, как и положено министру культуры, Фурцева произнесла за своего начальника – Никиту Хрущева, который, по ее словам, за всех нас все время думает.

Потом пошли тосты за нас, лауреатов. Я оказался в компании Твардовского, Рихтера, Сарьяна, Пашенной… Тост за тостом, рюмка за рюмкой – незаметно все расслабились, за столами стало шумно…

Вдруг Екатерина Алексеевна со всей прямотой простой женщины, которая управляет государством, говорит: «Товарищи, давайте споем!» Я, грешным делом, подумал, что петь мы сейчас будем не иначе как «Интернационал». Но ошибся. Аджубей тут же подхватил идею министра: «Товарищи, – предложил он, – давайте споем «Бублики»! Как я потом узнал – это была любимая песня Екатерины Алексеевны.

Фурцева запела:

Купите бублики, Горячи бублики…

Все, кто знал слова, подхватили:

Гоните рублики, Сюда скорей…

Рихтер был шокирован этой бесхитростной песенкой времен нэпа. Фурцева остановилась и предложила перейти в соседний небольшой зал. Там стоял круглый стол, вокруг него пуфики. Все расположились. Здесь же стояло черное, обшарпанное пианино. И вот на этом инструменте Фурцева просит Рихтера подыграть.

Тот, надо отдать ему должное, отнесся к просьбе с юмором. Весело подошел к инструменту, весело сел, весело начал играть тему. Но, очевидно, от того, что пальцы Рихтера были не приспособлены к столь примитивному наигрышу, ему никак не удавалось попасть в такт аккомпанемента.

Рихтер, наверное, бессознательно стремился разукрасить эту примитивную мелодию вариациями. Фурцева сбивалась, несколько раз останавливалась и начинала петь сначала, потом, не выдержала, и говорит: «За что только тебе, Рихтер, дали Ленинскую премию?! Ты даже аккомпанировать толком не можешь!»

* * *

На одном из расширенных худсоветов Фурцева вдруг резко обрушилась на казачьи ансамбли.

А. Баженова. Худсовет

«Зачем нам столько хоров этих? – бушевала она. – Ансамбль кубанских казаков, донских казаков, терских, сибирских!.. Надо объединить их всех, сделать один большой казачий коллектив, и дело с концом!».

Смирнов-Сокольский – известный советский конферансье тут же заметил: «Не выйдет, Екатерина Алексеевна. До вас это уже пытался сделать генерал Деникин!».

* * *

В самом начале шестидесятых за городом проходила встреча Н. С. Хрущева и правительства с творческой интеллигенцией. В числе приглашенных были три семейные киношные пары:

Сергей Бондарчук – Ирина Скобцева, Николай Рыбников – Алла Ларионова, Вячеслав Тихонов – Нонна Мордюкова. Все чувствовали некоторое напряжение, лишь простодушный и неуемный Рыбников, подвыпив, веселился от души. Сначала он перебил начавшего выступать Хрущева, а когда перепуганные артисты попросили Рыбникова замолчать, тот куда-то исчез. Через некоторое время он вернулся к столу, волоча за собой огромный мешок…

– Что это? – обмерев, спросила у мужа Алла Ларионова.

– Раки! На кухне стащил, – торжественным шепотом ответил Рыбников. – Там у них много…

В этот момент к актерскому столу подошел человек в черном костюме и сказал вежливо, но жестко:

– Вы, наверно, хотите домой!

– Хотим! – ответил, обидевшись, Рыбников. – Все! Надоело! Поехали отсюда!

Их отвели к машине и отправили домой…

Утром протрезвевший Рыбников схватился за голову. Что теперь будет? Арест, тюрьма, увольнение с «Мосфильма»!..

Однако обошлось: днем ему позвонила министр культуры Фурцева и успокоила:

– Николай Николаевич, не волнуйтесь. Все в порядке, живите дальше…

* * *

Однажды, выступая в Министерстве культуры перед членами коллегии, среди которых был Борис Ливанов, министр Фурцева развивала свою любимую идею об организации повсюду, где только возможно, «художественной самодеятельности» и договорилась до того, что, по ее мнению, «самодеятельность должна скоро вытеснить профессиональное искусство».

– Борис Николаевич, – прервав речь, обратилась она к Ливанову. – Я вижу, вы что-то рисуете в блокноте и меня не слушаете? Вы что, со мной не согласны?

– Я слушаю, – ответил Ливанов. – Вы радуетесь тому, что профессиональное искусство скоро исчезнет, а я – профессионал. Вот вы бы, Екатерина Алексеевна, стали пользоваться услугами самодеятельного гинеколога?

Обсуждение закончилось гомерическим хохотом всех присутствующих.

* * *

Говорят, что в пятидесятые годы некий автор принес в «Москонцерт» сценарий эстрадного представления под названием «Эх, е… твою мать!». Художественный совет категорически зарубил программу из-за названия: сказали, что «Эх!» – ОТДАЕТ ЦЫГАНЩИНОЙ!!!

* * *

В дурацкой пьесе про советских ученых актер, игравший секретаря партийной организации института, вместо текста: «Зачем же так огульно охаивать…» – произнес: «Зачем же так ОГАЛЬНО ОХУИВАТЬ…», за что был немедленно из театра уволен.

* * *

Однажды Леонид Куравлев поднимался в лифте с одним чиновником кино, которого многие недолюбливали. А поскольку чиновник этот был неглуп, то понимал это прекрасно, а потому был подозрителен и всегда пытался узнать, что думают о нем окружающие. Что-то не ладилось в тот день у Куравлева, поэтому он был мрачен и сосредоточен, думая о своих проблемах. Чиновник же пытливо смотрел на него, а потом не выдержал и сказал:

– Леонид, я дал бы десять рублей, чтобы узнать, о чем ты сейчас думаешь… – Уверяю тебя, то, о чем я думаю, денег этих не стоит, – ответил Куравлев. – Ну, все-таки, о чем? – О тебе я думал! – сказал Куравлев и вышел из лифта на нужном этаже.

* * *

После триумфальных гастролей в Соединенных Штатах Ростроповича пригласили в советское посольство и объяснили, что львиную долю гонорара он должен сдать в посольство. Ростропович возражать не стал, он только попросил своего импресарио Юрока купить на весь гонорар фарфоровую вазу и вечером доставить ее в посольство, где был назначен прием. Доставили немыслимой красоты вазу, Ростропович взял ее, полюбовался и… развел руки. Ваза, ударившись о мраморный пол, разлетелась на кусочки. Подобрав один из них и аккуратно завернув в носовой платок, он сказал послу:

– Это – мое, а остальное – ваше…

* * *

У Евгения Моргунова был тяжёлый характер, и он любил розыгрыши, которые граничили с аферами. Например, у него всегда была при себе красная корочка, содержимое которой никто никогда не видел. Размахивая удостоверением, он ловил таксиста и приказывал водителю гнать за какой-либо машиной в сторону своего дома, а потом как ни в чём ни бывало шёл домой. Но однажды его розыгрыш пошёл во благо всему Театру киноактёра. Когда в театр с проверкой приехали Молотов и Каганович, их перехватил Евгений Моргунов и представился художественным руководителем. В этом качестве он целый час беседовал с ними о перспективах кино и жаловался на небольшие зарплаты актёров низшей категории… Когда об этом узнал настоящий худрук, то чуть не потерял сознание, но вскоре актёрам пришёл приказ о повышении зарплаты.

* * *

В 70-е годы Иннокентия Смоктуновского назначили кандидатом в депутаты от одного из областных центров. Он такой чести совсем не хотел, но долго не мог придумать как отказаться. И вот на пышном банкете в честь будущих депутатов актёр произнес тост:

– Я хочу выпить за то, чтобы полки магазинов заполнились, а на столах наших избирателей появились такие же продукты, какие я вижу здесь. Я буду стараться.

Вскоре его имя исчезло из депутатских списков…

* * *

Леонид Быков готовился снимать фильм и приехал к давнему знакомому, который занимал важный пост в хозяйственных органах Москвы и решал вопросы по предоставлению съёмочных площадок. Знакомство было нужным, но несколько навязчивым, так как Быкову постоянно демонстрировали таланты маленькой дочки, уверяя его, что она вундеркинд и ему надо обратить на неё внимание для будущих фильмов. На этот раз дочки дома не было, но была жена хозяина, которая села за рояль и начала что-то играть – она брала уроки музыки и захотела развлечь гостя. Увидев, что Быков погрустнел, хозяин поинтересовался:

– Вы любите музыку?

– Да, – сказал Быков. – Но пусть это не мешает вашей жене играть.

* * *

Абдулов долгое время был невыездным. Он шутил, что однажды выдал американской разведке план зрительного зала и репертуар театра на ближайшие полгода…

На самом деле причина была в отказе от сотрудничества с органами и тотальном незнании истории КПСС, а все выезжающие проходили собеседование-экзамен по этому «предмету». Но популярность актёра была настолько велика, что без него гастроли сильно теряли привлекательность в глазах приглашающей стороны.

Для начала ему в сопровождении гэбиста разрешили выезд в дружественную Кубу, а когда он продемонстрировал полное «облико морале», то поехал на гастроли в Париж. Утром в гостинице Абдулов увидел шесть человек в штатском, которые были готовы сопровождать актёров. Он подошёл к ним сзади, деликатно откашлялся и спросил:

– Будьте добры, вы не подскажите, как будет по-французски «Я прошу политического убежища»?

Самый здоровый гэбист чуть повернул голову и сквозь зубы процедил:

– Дома переведу…

Почти такую же историю рассказывали про Юрия Никулина.

В начале 70-х артисты советского цирка летели самолётом «Аэрофлота» во Францию на гастроли. В середине полёта Юрию Никулину стало скучно, и он решил немного развлечься. Увидев, как переводчица, летевшая вместе с делегацией, проходит по салону с решительным выражением лица, он остановил её и поинтересовался:

– Светлана Васильевна, а как будет по-французски: «Я хочу попросить политического убежища»?

Светлана Васильевна, переменившись в лице, развернулась на 180 градусов и через пару минут вернулась с заместителем руководителя делегации, который ласково поинтересовался:

– Юрий Владимирович, вы что-то хотели спросить?

– Да, – ответил Никулин. – Как будет по-французски: «Сколько стоят эти духи?»

Сидевший рядом его партнёр Михаил Шуйдин подтвердил, что так оно и было. Человек из органов внимательно посмотрел сначала на Никулина, затем на побледневшую переводчицу и, не сказав больше ни слова, удалился…

* * *

Однажды в театр Советской армии на спектакль «Смерть Иоанна Грозного» пришел Анастас Иванович Микоян. Времена были уже хрущевские, поэтому вождь вполне демократично зашел за кулисы, жал актерам руки, благодарил, а потом, вытерев слезу с глаз, сказал: «Да, да, это всё так и было!!»

* * *

Замечательной актрисе Малого театра В. О. Массалитиновой всенародную известность принесли фильмы «Детство Горького» и «В людях», где она сыграла бабушку Максима Горького. Получив за эти фильмы Государственную премию СССР, она приглашалась на приемы в Кремль и как-то раз сфотографировалась с И. В. Сталиным.

Однажды у нее испортился водопровод. Она пошла в ЖЭК. Начальник ЖЭКа сказал ей, что починить сразу не смогут, тогда она принесла фотографию со Сталиным, в надежде, что это будет иметь положительный эффект. Начальник, посмотрел на фотографию и сказал: «Как хорошо загримирован!»

* * *

Московский Малый театр собирался на гастроли во Францию и проходил инструктаж в партийных органах. Требования были обычными: по одному не гулять, ходить только группой, с местными в разговоры не вступать, опасаться провокаций журналистов и не посещать злачные места – казино, пляс Пигаль, кабаре «Crazy Horse» и «Moulin Rouge».

– Простите, а в театр «Красная мельница» можно сходить?

Спросил Евгений Весник.

– Ну, раз «красная», то почему бы и нет? Идите.

Так актёры получили официальное разрешение посетить-таки «Moulin Rouge».

* * *

Некоторые сцены фильма «Семнадцать мгновений весны» снимались в Германии, и все занятые в них актёры должны были пройти выездную комиссию. Уже популярный актёр Лев Дуров играл агента Клауса и как раз в Берлине его героя должны были убить. Он пошёл на собеседование и первый же вопрос вогнал его в ступор:

– Опишите, пожалуйста, как выглядит советский флаг.

Дуров подумал, что это шутка какая-то и решил поддержать:

– Белый череп с костями на чёрном фоне. Называется Весёлый Роджер.

– Назовите союзные республики.

Тут Дуров понял, что с ним не шутят, и разозлился.

– Малаховка. Чертаново. Магнитогорск.

– И последний вопрос: назовите членов Политбюро.

– А почему я их должен знать? Это же ваше начальство, а я даже не член партии.

Выезд ему, конечно, запретили. На все нападки съёмочной группы, которая рисковала тоже остаться невыездной, он твердил: «Пусть меня убьют под Москвой!» В результате Штирлиц стрелял в Клауса недалеко от МКАДа.

* * *

В комедии 1965 года «Тридцать три» у Евгения Леонова была главная роль, но фильм тогда никто не увидел – его сразу же отправили на полку, где он пролежал 24 года. Спустя какое-то время актёр встретился с чиновником из Министерства культуры, и разговор зашёл о фильме – тот похвалил роль и сказал, что очень смеялся во время просмотра. «А почему же тогда на экраны не выпустили?» – удивился Леонов. На что получил ответ, что одно дело смотреть кино как зритель, и совсем другое – как сотрудник Министерства…

* * *

Тарификация в любом театре – самая болезненная тема.

В 60-х гг. в конфликтную комиссию по тарификации при Московском управлении культуры поступило заявление актрисы Театра имени Ленинского Комсомола (нынешний Ленком), не получившей повышения ставки. Получала она мизерную зарплату, что-то около 90 рублей, и просила прибавить 10 рублей. Главный режиссер театра Анатолий Эфрос встал насмерть. Актриса подала заявление в суд. Тут-то страдалица отыгралась: она предъявила несколько афиш, традиционно подписанных режиссером каждому исполнителю к премьере. Обычно такие надписи носят комплиментарно-поздравительный характер, но, как показал процесс, таящий в себе подводные рифы. На афишах режиссер писал (передаю общий смысл и настроение): «Благодарю за талантливую работу…», «Мал золотник, да дорог…», «Спасибо за творческое отношение к работе…» и т. д. Судья, человек простой и в театральной дипломатии не искушенный, задал всего один вопрос:

– Вы писали эти надписи?

– Да, но… – начал отвечать Эфрос.

Судья не дал ему договорить. Актрисе повысили зарплату не на десять рублей, как она просила, а на значительно большую сумму.

* * *

Театр им. Вахтангова – на гастролях в Греции. Годы были, как потом стали говорить, «застойные», так что при большом коллективе – два кэгэбэшника. Всюду суются, «бдят», дают указания. Перед началом вахтанговского шлягера «Принцесса Турандот» один из них подбегает к Евгению Симонову, главному режиссеру театра, и нервно ему выговаривает: «Евгений Рубенович, артист N пьян, еле на ногах стоит, это позор для советского артиста! У меня посол на спектакле и другие официальные лица!»

Симонов, убегая от надоевшего до чертей кэгэбэшника, прокричал на ходу: «Мне некогда, голубчик, разберитесь сами!»

Тот бежит в гримуборную. Артист N., засунув голову под кран с холодной водой, приводит себя в творческое самочувствие. Стоя над ним, гэбэшник звенящим голосом провозглашает: «Артист N! Официально вам заявляю, что вы сегодня не в форме!»

На что тот, отфыркиваясь от воды и еле ворочая языком, ответил вполне в стиле «Турандот»: «Ну и что? Ты вон тоже в штатском!»

* * *

В 1979 году актёр Борис Сичкин с женой эмигрировали в США. Родственников эмигрантов тогда уже не особо преследовали, но оставалась личная неприязнь… И вот когда тёща Сичкина решила поменять московскую квартиру, то не могла получить разрешение от председателя жилищного кооператива. Он ничем не мотивировал, просто отказывал и всё. Это тянулось до тех пор, пока в дело не вступил зять. На имя председателя пришла телеграмма из Америки со словами: «Дело устроено, поручение выполнил. Сообщи, куда перевести наличные». После телеграммы председателем заинтересовалось КГБ, его вызвали на допрос, и там он долго объяснял, что никаких дел с Америкой не имеет. Через некоторое время пришла ещё одна телеграмма с тем же вопросом: что же делать с председательскими деньгами за товар? Он сдался и разрешил тёще обмен.

* * *

Во время войны, работая на оборонном заводе, Моргунов написал лидеру Советского Союза: «Уважаемый Иосиф Виссарионович! Я рабочий завода СВАРЗ, болваночник, мечтаю попасть в искусство, но директор препятствует этому ‹…›. Примите меня в искусство!»»

Подобная выходка могла обойтись Моргунову слишком дорого, однако произошло невероятное: из Москвы пришел приказ откомандировать рабочего в театр.

Олег Ефремов, игравший императора Николая Первого, вместо: «Я в ответе за все и за всех!» однажды во время спектакля заявил: «Я в ответе за все… и за свет!»

Последовала ошеломленная пауза. Первым опомнился Евгений Евстигнеев: «Тогда уж и за газ, ваше величество!»

Но в следующий раз сам Евстигнеев не смог выкрутиться от своей собственной оговорки. В постановке по пьесе Шатрова «Большевики», он, выйдя от раненого Ленина в зал, вместо фразы: «У Ленина лоб желтый, восковой…» сообщил: «У Ленина… жоп желтый!..» Спектакль надолго остановился. Артисты расползлись за кулисы – хохотать.

В финальной сцене «Маскарада» молодой актер должен был, сидя за карточным столом, произнести нервно: «Пики козыри», задавая этим тон всей картине. От волнения он произнес: «Коки пизари». Тон картине, конечно, был задан. Но какой-то не тот.

Гастроли провинциального театра, последний спектакль, трезвых нет.

Шекспировская хроника, шестнадцать трупов на сцене. Финал. Один цезарь над телом другого. И там такой текст в переводе Щепкиной-Куперник:

«Я должен был увидеть твой закат иль дать тебе своим полюбоваться».

И артист говорит:

– Я должен был увидеть твой… конец!

И задумчиво спросил:

– Иль дать тебе своим полюбоваться?..

И «мертвые» поползли со сцены.

Александр Ширвиндт исполнял роль повесы, который всю ночь водил сына своей старой любовницы по злачным местам. В пути герои теряют друг друга, и герой Ширвиндта возвращается домой один. Узнав об этом, пожилая дама набрасывается на него со страшными обвинениями. Заканчиваться ее монолог должен был словами: «Где мой сын?» Но актриса оговорилась и произнесла: «Где мой сыр?» В зале – тишина. Невозмутимый Ширвиндт, поглядев на нее с ухмылкой, ответил: «Я его съел!»

Михаил Ульянов играл роль Цезаря.

Он должен был произнести:

– А теперь бал, который дает всему Риму царица Египта.

Но вместо этого произнес:

– А теперь на бал с царицей Египта, которая дает всему Риму…

Однажды довольно известный конферансье подбежал на концерте к замечательной певице Маквале Касрашвили: «Лапулек, быстренько-быстренько: как вас объявить? Я люблю, чтобы оригинальненько!!!» «Ну… не надо ничего придумывать, – ответила Маквала. – Просто скажите: «Солистка Большого Театра Союза ССР, народная артистка Грузинской ССР Маквала Касрашвили!»» «Фу, лапулек, – скривился конферансье, – как банально! Ну ладно, я что-нибудь сам!..» и возвестил: «А сейчас… на эту сцену выходит Большое Искусство! Для вас поет любимица публики… блистательная… Макака! Насрадзе!!!»

Великий оперный режиссер Борис Покровский пришел впервые в Большой театр, когда там царствовал главный дирижер Николай Голованов. «Ну вот что, молодой, – сказал Голованов, – тебя никто все равно слушать не будет, так что ты сиди в зале, если какие замечания будут – мне скажи, а я уж сам!».

Репетировали «Бориса Годунова», полная сцена народу, Покровский на ухо Голованову: «Николай Семенович, скажите хору, чтобы они вот это: «Правосла-а-а-вные, православные!» – не в оркестровую яму пели, а в зал, дальним рядам, и руки пусть туда тянут!» «Правильно!» – стукнул кулаком Голованов и заорал на хористов: «Какого черта вы в оркестр руки тянете? Где вы там православных увидели?!»

Театр имени Моссовета. Спектакль «Красавец мужчина». Актриса Этель Марголина, обращаясь к тетушке, вместо «Ах, тетя, я полюбила его с первого взгляда» выпалила:

– Ах, тетя, я полюбила его с первого раза.

В спектакле Театра на Таганке «Товарищ, верь!» по письмам Пушкина на сцене стоял возок со множеством окошек и дверей, из которых появлялись актеры, игравшие Пушкина в разных ипостасях – Пушкиных в спектакле было аж четыре.

Вот один из них, Рамзес Джабраилов, открывает свое окошечко и вместо фразы: «На крыльях вымысла носимый ум улетал за край земли!» – произносит:

– На крыльях вынесла… мосиный… ун уметал… закрал….. ЗАКРЫЛ!

И действительно с досадой захлопнул окошечко. Действие остановилось: на глазах зрителя возок долго трясся от хохота сидящих внутри остальных Пушкиных, а потом все дверцы открылись, и Пушкины бросились врассыпную за кулисы – дохохатывать!

В спектакле «Ревизор» Анатолий Папанов играл Городничего. Спектакль начинался с его выхода на сцену с объявлением:

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятное известие: к нам едет ревизор! Из Петербурга! Инкогнито!

Но один раз он вышел и сообщил:

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятное известие: к нам едет Хлестаков!

Актёры нервно переглянулись, ведь дальше можно уже не играть – сюжет рассыпался… Папанов немного постоял в задумчивости и добавил:

– Да-а, едет… Но не просто так!

– А как?! – тут же встрепенулись актёры.

– Инкогнито!

Дальше спектакль потёк как обычно.

В спектакле «Мартовские иды» у актёра была роль Цезаря. В одной из сцен он сидел на троне, а из-за кулис появлялась ослепительная Клеопатра в исполнении Юлии Борисовой, и актёр должен был говорить:

– Сколько раз я держал на коленях этого маленького свернувшегося в клубочек котёночка и слышал, как голосок возле плеча мне шептал…

Но однажды Борисова вышла и услышала:

– Сколько раз я держал на коленях этого маленького скотёночка… и он мне говорил…

Цезарь запнулся и окончательно забыл текст.

Актриса еле сдержалась, чтобы не расхохотаться, а потом каждый раз перед выходом на сцену за кулисами ей шептали: «Скотёночек, ты готова?»

Ю. Богатырев. Евгений Евстигнеев

Ефим Копелян был актером Ленинградского БДТ. Он рассказывал, как, впервые выходя на прославленную сцену, от волнения появился не через дверь, а через окно. На сцене в это время находился тогдашний премьер театра, к которому после спектакля и отправился извиняться удрученный Копелян. Премьер выслушал сбивчивые тексты, тяжело вздохнул, и спросил: «А больше ты ничего не заметил, Копелян? Ты ведь, голубчик, мало того, что вошел через окно, ты ведь вышел-то… через камин!!!».

В небольшом провинциальном городе столичный театр показывал «Грозу» Островского. В финальной сцене, когда Катерина бросается в реку, для смягчения последствий падения использовали маты. Обычно их на гастроли не возили и искали на месте. А в этот раз матов не нашли. Пришлось брать предложенный где-то батут. Актрису о подмене не предупредили.

И вот во время спектакля героиня с криком бросается в реку… и вылетает обратно. С криком… И так несколько раз. В этот момент один из актеров произносит: «Да-а-а, не принимает матушка-Волга…»

На сцене появилась графиня. Актер, исполняющий роль ее сына, забыл слова. Суфлер шипит ему:

– В графине вы видите мать! В графине вы видите мать!

Тот берет со стола графин и, с удивлением глядя в него, произносит:

– Мама, как ты туда попала?!

Конферансье Николай Смирнов-Сокольский находил выход из любого положения. На одном из концертов он перепутал пианиста Якова Флиера со скрипачом Самуилом Фурером и объявил публике: «Сейчас выступит скрипач Флиер». Пианист, естественно, запротестовал. Тогда артист вышел на сцену и произнес: «Прошу меня извинить, уважаемые товарищи. Дело в том, что Яков Флиер забыл скрипку дома, поэтому будет играть на рояле. А это еще труднее».

Во время концерта на сцене звучит голос конферансье:

– Выступает заслуженный артист Иванов!

Иванов, уже от души «набуфетившийся», стараясь не качаться, с трудом выходит на авансцену, кланяется и, не удержавшись, падает в оркестровую яму. В зале хохот. После недолгого молчания – невозмутимый голос ведущего:

– Следующим номером нашей программы…

Помню, как кто-то из актеров рассказывал. Шел спектакль про Олега Кошевого. Актриса, играющая мать Олега, читает длинный пафосный монолог. Во время монолога падает задник (задняя часть декорации или занавес, отделяющий сцену от пространства позади нее), за которым обнаруживается рабочий сцены, стоящий на табуретке и вкручивающий лампочку. Длинная пауза, зал замер, гробовая тишина. Рабочий нашелся:

– А Олег дома?

По рассказам друзей, единственным недостатком Евгения Евстигнеева было то, что ему всегда с трудом запоминал текст. Однажды актер должен был появиться сцене в ключевом, поворотном моменте спектакля, и его реплика была настолько важной, что без нее дальнейшее действие не могло развиваться. Евгений Александрович вышел и внезапно замолчал, припоминая слова. Слова не вспоминались. Ничуть не смутившись, Евстигнеев повернулся к стоявшим на заднем плане актерам и со своей неповторимой интонацией произнес:

– Что же вы молчите?

Несмотря на нервное напряжение, среди актеров послышался смех, а некоторые из них потихоньку скрылись за кулисами. Евстигнеев медленно прошелся по сцене, как бы о чем-то размышляя, повернулся к тем, кто остался, и снова спросил:

– Вы что же, так и будете молчать?

Партнеры по спектаклю, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, и не придумав ничего лучшего, оставили Евстигнеева одного. Он еще раз задумчиво прошелся по сцене. Потом произнес:

– Ну, раз все ушли, то и я уйду! И ушел за кулисы.

Перед тем как приехать на постановку в «Современник», Анджей Вайда решил посмотреть «На дне» по Горькому, где Евгений Евстигнеев потрясающе играл Сатина. Монолог «Человек – это звучит гордо» он произносил не пафосно, как это было принято, а с папиросой во рту. В результате хрестоматийный текст производил грандиозное впечатление. Но у Евстигнеева была плохая память, и он все время сокращал длинный монолог. Режиссер (Волчек) подошла к артисту и строго сказала: – Женя! Завтра приедет Вайда. Выучи заново монолог, а то будет безумно стыдно. На спектакле все шло хорошо. До монолога Сатина.

– Человек – это я, ты… – начал актер…

Повисла страшная пауза. Евстигнеев от волнения окончательно забыл слова и смог произнести лишь ключевую фразу: «Человек – это звучит гордо!» – после чего затянулся цигаркой и сплюнул. Волчек в ужасе повернулась к Вайде и увидела, что тот плачет.

– Анджей, прости, он не сказал всех слов!!! Вайда, промокая глаза платком, ответил с польским акцентом: «Галя! Зачем слова, когда он так играет?!»

Приезжает Ваграм Папазян в провинциальный театр – играть Отелло. И выдают ему в качестве Дездемоны молоденькую дебютанточку. Она, естественно, волнуется. И вот подходит дело к сцене её убиения. На сцене такая вся из себя целомудренная кровать под балдахином. И вот легла эта самая дебютантка за этим балдахином ногами не в ту сторону. Открывает Отелло с одной стороны балдахин – а там ноги. Ну – что поделать, закрыл Отелло балдахин и этак призадумался тяжко. А Дездемона сообразила, что лежит не в том направлении, и перелегла. Открывает Отелло балдахин с другой стороны, а там… опять ноги!

«Чайка» Чехова. В финале спектакля, как известно, должен прозвучать выстрел. Потом на сцену должен выйти доктор Дорн и сказать: «Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился»… Но сегодня пауза затянулась. И выстрела нет. Доктор Дорн, видимо, понимает, что что-то произошло, и нужно спасать положение. Тогда он выходит, долго стоит, все-таки ожидая, что сейчас будет выстрел, но поскольку выстрела по-прежнему нет, он говорит:

– Дело в том, что Константин Гаврилович повесился.

И тут раздается выстрел. Тогда он, еще подумав, произносит:

– И застрелился.

По сюжету одной пьесы муж должен был неожиданно войти в комнату, где неверная жена только что сожгла письмо от любовника. Втянув воздух ноздрями, он кричал, что слышит запах жженой бумаги. И недвусмысленно интересовался, что же столь секретное сожгла его жена. Пойманная за руку супруга со слезами во всем признавалась.

На премьере же сценический рабочий забыл зажечь свечу на столе. Блудница долго металась по сцене и пыталась понять, что ей делать со злополучным письмом. В конце концов, от безнадежности положения она разорвала его на мелкие клочки. Вошедший муж оглядел картину и после секундного замешательства произнес: «Я слышу запах рваной бумаги! Сударыня, извольте объясниться!»

На одном из спектаклей «Евгений Онегин» в сцене дуэли героев пистолет не выстрелил. Но Онегин не растерялся и ударил Ленского ногой. Тот оказался сообразительным малым и с возгласом: «Какое коварство! Я все понял: сапог отравлен!» – упал и умер в конвульсиях.

Самая короткая пьеса о Ленине случайно была сыграна в советские годы в каком-то заштатном театре. Открывается занавес. На сцене – старинный тяжелый стол, лампа с зеленым абажуром. За столом сидит Ленин, пишет «декретъ». В этот момент наверху, над сценой, у электрика что-то ломается, или выпадает из рук, и оттуда падает какая-то тяжеленная штука. То ли софит, то ли еще что. Падает прицельно Ленину на темечко. Ленин падает на пол. Занавес, естественно, тут же закрывается.

1972 год. Малый театр. Накануне премьеры спектакля «Собор Парижской Богоматери». Роль горбуна Квазимодо досталась старожилу театра актеру Степану Петровичу (имя изменено). Спектакль, по идее режиссера, начинался с того, что Квазимодо (Степан Петрович) в полумраке должен был под звук колоколов пролететь, держась за канат через всю сцену. Но был у него один маленький недостаток – очень уж он любил водочкой побаловаться. И вот настал день премьеры. Перед премьерой Степан Петрович пришел на спектакль вусмерть пьяным. Шатаясь из стороны в сторону, он добрёл до гримерки, нацепил горб и лохмотья Квазимодо. Зал полон.

До начала спектакля остались считанные минуты. Режиссер, встретив Степан Петровича, опешивши сказал:

– Степан Петрович, да вы же по сцене пройти прямо не сможете, не то, что на канате летать.

– Да я 20 лет на сцене и прошу на этот счет не волноваться, – пробурчал Степан Петрович и направился к сцене.

На сцене полумрак, зазвонили колокола, вдруг, через всю сцену, слева направо пролетел Квазимодо, затем справа налево пролетел Квазимодо, затем ещё раз и ещё раз…

Раз эдак на шестой, Квазимодо остановился посреди сцены и повернувшись к переполненному залу спиной, держа канат в руке и смотря на кулисы, в полной тишине произнес:

– Итить твою бога мать! Я тут как последняя сука корячусь, а эти козлы еще занавес не подняли!

После института Леонида Броневого отправили по распределению в драматический театр одного из уральских городов. Там молодому актёру дали роль без слов – он играл милиционера, который приводил бандита на допрос и потом уводил обратно. Броневой очень готовился, заказал себе сапоги со скрипом, бутафорский пистолет, новую гимнастерку… Допрос вёл полковник в исполнении пожилого народного артиста, которого эта щеголеватость раздражала. Сначала он попросил не скрипеть сапогами, потом – не трогать кобуру, потом ещё что-то, а примерно на третий спектакль «полковник» нагнулся над листами допроса и завис. После затянувшейся паузы встал, показал Броневому на бандита со словами: «Прошу допросить!» – и нетвердо ушёл за кулисы. Оказалось, что у «полковника» начался запой…

Молодой актёр, хоть уже почти выучил сцену, тут же покрылся испариной. Что делать – сел за стол, закурил и начал играть. Весь театр собрался за кулисами посмотреть на провал! Однако Броневой ловкими импровизациями успешно вёл сцену, пока не настало время фразы:

– А вы знаете, подследственный, что на сумочке убитой кассирши обнаружены…

И тут у него вылетело из головы «…отпечатки, идентичные вашим». Броневой запнулся и продолжил:

– …следы, похожие на ваши!

Сидевший спиной к залу «бандит» затрясся от хохота и всхлипнул.

– Что, разрыдался? – продолжил побледневший Броневой. – Ты у нас ещё не так поплачешь!

Со сцены они оба буквально уползали, но за спасённый спектакль Броневому выписали благодарность и премию.

В 1990-х годах театр «Ленком» давал спектакль «Школа для эмигрантов» на сцене одного из провинциальных театров. В день премьеры в театре была зарплата и местные работники её хорошо отметили.

Вечером один из осветителей заснул и во время спектакля упал на сцену, буквально под ноги Александру Абдулову, который рассказывал о приглашении на приём у графа Винницкого…

– Посланец от графа прилетел! – невозмутимо произнёс актёр.

Осветителя срочно унесли со сцены.

Начинающий актёр Евгений Евстигнеев играл стражника в спектакле «Овод». Роль была без слов, он выводил Овода на расстрел и после команды «Пли!» стрелял. Одновременно с этим за кулисами раздавался хлопок шумового пистолета… И вот один раз с шумовым пистолетом возникла заминка, и актёров попросили потянуть время. Они вступили в импровизированный диалог, что-то там говорили, а из кулис шептали: «Сейчас-сейчас, уже заряжают…». Евстигнеев решил сымитировать последнюю проверку пистолета, развернул его к себе и заглянул в дуло. В этот момент за кулисами грохнул выстрел! Стражник от неожиданности шарахнулся, потерял равновесие и упал на Овода. В попытках удержаться Овод зацепил задник с нарисованной тюрьмой и вместе с ним рухнул на других актёров… Зрители решили, что это кульминация сцены – тюрьма разрушена! – и начали хлопать. Евстигнеев выбрался из-под декораций, неизвестно кому скомандовал «Поднять тюрьму!», и дали занавес.

На роль Балбеса в фильме «Пес Барбос и необычайный кросс» был утвержден Сергей Филиппов, но к началу съемок он находился на гастролях, а потому ассистенты стали подыскивать других претендентов. Искали также и двух других актеров. Когда на студию пришел Юрий Никулин, Гайдай сказал: «Все, Балбес у нас есть. Не надо никаких проб». Что касается грима, то Гайдай сказал:

– Гримироваться вам ни к чему. У вас лицо и так глупое, моргайте только чаще.

В фильме «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» Леонид Гайдай пригласил юную актрису Наталью Селезневу. Нужно было как-то добиться того, чтобы в новелле «Наваждение», где они готовятся с Шуриком к экзамену, она естественно и без стеснения разделась перед камерой до купальника. В то время подобные сцены для режиссеров и актрис были весьма проблематичны. Леонид Гайдай нашел ловкий ход. Он сказал, что в кадре актрисе нужно будет раздеться.

– Но у вас, возможно, не очень хорошая фигура, – как бы засомневавшись, добавил Гайдай.

– Как это не очень хорошая?! – возмутилась Селезнева и одним движением скинула с себя платье.

Съёмки фильма Александра Роу «По щучьему веленью» не успели завершить в зимнее время. Чтобы исправить положение, придумали новый сценарный ход – отсутствующее в сказке желание Емели «Обернись, зима лютая, летом красным» – после чего действие картины происходило уже летом.

При съёмках фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» в Чечено-Ингушской АССР местных жителей пригласили участвовать в массовых сценах. Условия объявили так: «Нужно приходить с паспортом, конный – 10 рублей в день, пеший – 5». Речь шла о гонораре, но жители поняли всё наоборот и вложили купюры в паспорта, в результате чего на режиссёра Никиту Михалкова чуть было не завели дело о взяточничестве. Кроме того, актёры массовки всерьёз спрашивали: «Оружие вы будете давать, или нам своё принести?».

Во время съемок «Семнадцати мгновений весны» вся группа телефильма, включая актера Льва Дурова, играющего агента Клауса, должна была отправиться в ГДР.

На выездной комиссии, которую в то время посещали все выезжающие за рубеж, с актером произошел инцидент, стоивший ему заграничной поездки.

У Дурова спросили, как выглядит советский флаг, на что тот издевательски ответил: «Как пиратский «Веселый Роджер». Комиссия «проглотила» шутку и дала актеру возможность реабилитироваться: «Назовите столицы союзных республик». «Тамбов, Тула, Магнитогорск», – продолжил шутить артист.

В итоге Дуров стал единственным их съемочной группы, кого не выпустили в Германию, а сцены с актером пришлось снимать в подмосковном лесу.

Все помнят комедию Леонида Гайдая «Кавказская пленница» и веселую песенку из этого фильма в исполнении Юрия Никулина: «Если б я был султан, я б имел трех жен, и тройной красотой был бы окружен.» Но немногие знают, что в этой песенке был ещё один куплет, не вошедший в фильм по цензурным соображениям:

В фильме «Бриллиантовая рука» управдом Плющ в разговоре с женой Горбункова говорит: «Я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ваш муж тайно посещает любовницу», при этом в конце фразы артикуляция Нонны Мордюковой выглядит неестественно. Дело в том, что во время съёмок она произносила не любовницу, а синагогу, чего не допустили в финальной версии из-за цензурных соображений.

Зрители старшего поколения прекрасно помнят Вейланда Родда (старшего), которые приехал в СССР в начале 30-х годов с белой женой-пианисткой и играл всех негров во всех советских фильмах: это и «Пятнадцатилетний капитан», и «Миклухо-Маклай», и «Цирк», и «Встреча на Эльбе».

Больше негров среди актёров не было, а потому режиссёры приглашали сниматься только его, причём ставку ему платили повышенную. Вейланд этот, между тем, был довольно дотошным и прижимистым человеком. Во время съёмок фильма «Остров сокровищ» на Одесской киностудии он счёл, что ему заплатили слишком мало и устроил в бухгалтерии скандал: дескать расизм, обсчитали и обидели!..

На что скромный бухгалтер, показав ему ведомости и бухгалтерские документы, горько заметил:

– Вы получаете по семьсот рублей за съёмочный день, а я, главный бухгалтер, горбачусь за шестьсот рублей в месяц. Так что очень ещё надо посмотреть, кто из нас двоих настоящий негр.

Во время съёмок фильма «Легенда о Тиле» артистов поселили в подмосковном доме отдыха. С утра до вечера актёры пропадали на съёмочной площадке, приползая в номера буквально без сил…

В. Мочалов. Евгений Леонов. Крокодил 1983. № 5

Повара дома отдыха были большими поклонниками Евгения Леонова, который играл в фильме толстяка Ламме, и решили сделать ему сюрприз. Они сделали пирожное и придали ему форму лица любимого актёра, добившись почти скульптурного сходства. Вечером уставший Леонов пришёл ужинать, и ему подали этот десерт. Актёр мельком на него посмотрел, взял ложку и съел…

– А вы не заметили, на кого был похож десерт? – спросили повара, расстроенные, что сюрприз не удался.

– На торт «Наполеон», – ответил артист. – Очень, очень похож!

* * *

В комедии «Она вас любит» Георгию Вицину предстояло сниматься в эпизоде с проездом на водных лыжах по Днепру. Актёр сказал, что никогда их даже в руках не держал, поэтому сниматься не будет. Но режиссёр так хотел снять эту сцену, что написал письмо: «Уважаемый товарищ Вицин! Вы мой идеал, я мечтаю познакомиться с вами! Слышала, что завтра вы снимаетесь на акваплане. Какой вы смелый! Я обязательно приду посмотреть, а после съёмок подойду к вам. Поверьте, вы не разочаруетесь. Клава». На следующий день Вицин гордо встал на доску, падал с неё, но не сдался. Сцена получилась прекрасная, но после неё актёр подошёл к режиссёру и сказал, что имя девушке можно было придумать и покрасивее…

* * *

В самом начале фильма «Мы из джаза» герои давали уличный концерт на Одесских улицах. Посмотреть на съёмки вышло много местных жителей, которые даже не сразу поняли, что снимается кино. Одна серьёзная женщина долго смотрела, как Александр Панкратов-Чёрный после выступления ходит с кепкой вдоль массовки. В перерыве она подошла к нему и спросила: «Сынок, и много ж тебе дают за эту музыку?». Актёр решил пошутить и сказал, что вот, всего-то 27 копеек накидали. «Граждане одесситы, не позорьте город! Дайте этому хмырю хоть три рубля!» – неожиданно закричала женщина на всю улицу. К Панкратову-Чёрному стали подходить люди и предлагать деньги, что вызвало замешательство в актёрских кругах, но соблазн побороли и отказались…

* * *

Несмотря на яркую внешность, популярный актёр Павел Кадочников обладал даром перевоплощения и мог сыграть кого угодно. В спектаклях он играл по несколько ролей и был почти неузнаваем в каждом образе. Однажды режиссёр Сергей Юткевич пригласил его на роль Лёньки Сухова в фильм «Яков Свердлов», а потом решил дать ему ещё и роль Максима Горького. Худсовет идею не одобрил:

– Да вы что? Опять Кадочников? Неужели мы обеднели талантами?

Один из руководителей худосовета присутствовал на пробах, где среди других актёров был загримированный Кадочников. Когда он отыграл сцену, руководитель довольно обернулся к режиссёру:

– Ну, вот видите, совсем другое дело! А вы всё Кадочников, Кадочников… Есть же таланты, кроме вашего любимца!

* * *

Сергей Соловьёв вспоминал, что через какое-то время после премьеры детектива «Десять негритят» они встретились с Александром Абдуловым, обсудили свои дела и вскользь коснулись фильма.

– Слушай, расскажи, а чем там дело кончилось? Кто подлец-то? – спросил Абдулов.

– Саша, ты обалдел? Ты же там снимался! Ладно книгу не читал, но сценарий-то!.. – изумился Соловьёв.

– Да я сценарий читал до момента, как моего героя на десятой странице убили. Понятия не имею, чем дело закончилось…

* * *

Роль генерала Серпилина в экранизации романа Константина Симонова «Живые и мёртвые» была для Анатолия Папанова прорывом – после неё актёра стали приглашать на большие роли. Однако сначала он отказывался даже приходить на пробы, говоря ассистентам режиссёра, что на фронте был только сержантом и ему будет неловко перед настоящими генералами. Ему звонили несколько раз и каждый раз получали отказ, пока однажды ему не позвонил лично режиссёр Александр Столпер и не передал просьбу от Симонова сняться в этом фильме. Папанов согласился, а после проб сказал жене: «Я понял, почему они звали именно меня! В романе написано, что у генерала Серпилина умные глаза и лошадиное лицо…»

* * *

Одним из самых знаменитых героев Евгения Леонова был мультипликационный медвежонок Винни-Пух, которому он подарил внешность и голос. Однако сначала озвучку Леонова создатели мультфильма забраковали – в исполнении актёра Винни говорил низким голосом с хрипотцой и неуместной в детском мультике философской грустью. Провели пробы среди других кандидатур, но режиссёра Фёдора Хитрука никто не устраивал. Тогда звукооператор предложил попробовать ускорить речь Леонова… И при увеличении скорости примерно на 30 % голос идеально попал в персонажа!

Этот приём использовали и для остальных героев. Ия Саввина при озвучке Пятачка копировала поэтические интонации своей подруги Беллы Ахмадуллиной, и при ускорении получился очень комичный контраст между восторженным голосом поросёнка и задумчивым тоном Винни-Пуха.

* * *

В фильме «Егор Булычёв и другие» у Михаила Ульянова была главная роль, а на эпизодическую роль трубача режиссер Сергей Соловьев пригласил Иннокентия Смоктуновского.

Когда Ульянов узнал об этом, то поставил режиссёру ультиматум: «Или я, или Кеша!» Соловьёв никак не ожидал такой реакции:

– Что такое? Почему? Что случилось?!

– Я восемь месяцев горбатился над этим Булычёвым, а приедет Кеша, улыбнется, дунет в трубу – и меня нет!

Соловьёв никак не мог отказаться от Ульянова, который был уверен, что «Кеша» его переиграет одним появлением в кадре, но и перед Смоктуновским ему было очень неудобно. Он юлил, как мог: говорил, что съёмки остановлены, что разногласия с оператором, что случился брак плёнки и всё надо переснимать… Трубача сыграл Лев Дуров, а Ульянов и Смоктуновский потом вместе снялись в четырёх фильмах. Ульянов настолько высоко ценил актёра, что соглашался сниматься только если у того была главная роль или оба играли второстепенных героев.

* * *

Евгений Евстигнеев всегда очень внимательно относился к деталям, подмечая то, что другие бы даже не заметили. В фильме «Мы из джаза» у него была крошечная роль авторитетного вора, но актёр потребовал сшить для его героя костюм. Художник по костюмам пожаловалась режиссёру, мол, народный артист, всё понимаю, но роль на пару минут, а он отказывается от богатейшего ассортимента костюмерной и придётся делать лишнюю работу… Режиссёр сказал: «Раз говорит шить – надо шить!», а потом пошёл к актёру узнать причину такой принципиальности. «Авторитет, который держит всю Одессу, не будет надевать ширпотреб! У него должен быть только индпошив! Мне, вору в законе, предлагают одеваться в общей костюмерной?» – строго спросил Евстигнеев.

* * *

На съёмочной площадке фильма «Старики-разбойники» Юрий Никулин решил разыграть Евгения Евстигнеева, зная, что тот невнимательно читает сценарии и полагается на импровизации. Как-то он спросил актёра – готов ли он к завтрашнему дню? «А что у нас завтра?» – забеспокоился тот. «Как, ты забыл сценарий? Мы же прыгаем с парашютами! Я вот уже предупредил семью: мало ли что…» – серьёзно сказал Никулин. Евгений Евстигнеев пошёл к режиссёру просить на завтрашние съёмки дублёра.

* * *

В драме «Когда деревья были большими» Юрий Никулин играл свою первую большую роль – неприкаянного и побитого жизнью Кузьму Иорданова. Внешний вид был соответствующий: небритость, мятый пыльный пиджак, видавшие виды брюки… В первый день снимали сцену в мебельном магазине, актёр приехал уже в гриме и костюме, зашёл в магазин и наткнулся на директора.

– Вы куда, гражданин? – спросил тот.

– В магазин, – ответил Никулин.

– Нечего вам тут делать.

– Да я актёр, в кино снимаюсь!

– Знаем мы таких актёров! С утра глаза зальют и ходят, «спектакли» разыгрывают! Сейчас милицию позову! – закричал директор.

На шум вышел режиссёр Лев Кулиджанов и провёл актёра внутрь со словами: «В образ вы вошли просто прекрасно!»

* * *

Режиссеры Алов и Наумов снимали фильм, в котором была занята большая группа цыган. Один из постановщиков все время обращался к ним (видимо, ему казалось, так будет вежливее):

– Товарищи цыгане, войдите в кадр!.. Товарищи цыгане, выйдите из кадра!.. Товарищи цыгане, все налево!.. Товарищи цыгане, все направо!..

В конце концов один из цыган спросил его:

– Товарищ еврей, а перерыв на обед когда?

* * *

Жена одного режиссера славилась своим наивом и непредсказуемостью реакции на события. Как-то они сидели вместе у телевизора. Шли «Семнадцать мгновений весны», та серия, где Штирлиц дает своему агенту пачку денег за стукачество, а потом убивает его. Вот Штирлиц стреляет агенту в живот, тот падает в болото и тонет, и тут Верочка поворачивает к мужу свои огромные круглые глаза и, всплеснув руками, спрашивает: «Как же?.. А ДЕНЬГИ?!»

* * *

Юрий Никулин рассказывал, как однажды в перерыве съемок фильма «Пес Барбос и необычный кросс» он и Евгений Моргунов после сцены взрыва сидели в обгорелой одежде около шоссе, а Георгий Вицин ходил по полянке и напевал: «Куда, куда вы удалились…». Тут мимо проходили колхозники и, увидев обгорелого и оборванного человека, поющего арию Ленского, очень удивились.

– Что случилось? – спросили колхозники.

Моргунов не моргнув глазом ответил:

– Вы что, не знаете? Это Иван Семенович Козловский. У него дача сгорела сегодня утром. Вот он и того… Сейчас из Москвы машина приедет, заберет.

Колхозники очень расстроились.

– Чего жалеть то, – сказал Моргунов, – артист богатый. Денег небось накопил, новую построит, – и крикнул Вицину: – Иван Семенович, вы попойте там еще, походите.

Вицин, ничего не понимая, отвечал:

– Хорошо, попою, – и продолжал петь.

Колхозники пришли в ужас и побежали к даче Козловского. Правда, обратно они не вернулись.

* * *

Вадим Медведев говорил о своей внешности крайне пренебрежительно: «Опять за рожу в кино взяли». У него было любимое словечко. Когда, например, пальто начинало изнашиваться, он говорил: «Пальто дрогнуло». И вот, вернувшись однажды домой с кинопроб «Войны и мира», где он должен был играть роль Курагина, которую в фильме потом исполнил Василий Лановой, Медведев сказал жене: «Мое лицо, слава богу, дрогнуло…»

* * *

Очень тягостным для актера бывает ожидание начала съемок. Встал он ранёшенько, прибежал на студию, загримировался и уже на съемочной площадке обживает декорацию, репетирует с партнером, но… Погода оказывается «пущенной на самотек» (как любил говаривать один директор картины, хорошо знавший, в какую потом звонкую монету обходится это студии), и актеру приходится ждать час, другой, третий…

– Все! Ни минуты больше ждать не могу, – вскакивает со стула Вячеслав Невинный. – Все!

Глаза его горят, на лиценепоколебимая решимость, а большое тело с легкостью летает по комнате.

– Да поймите вы, – говорит он режиссеру, который пытается его успокоить. – Я еще утром должен быть в Астрахани! Звонил Гайдай, говорил, что сегодня прилетят Вицин и Куравлёв. Не хватает только меня. Лева уже и билет мне купил. Ждет в гостинице с вещами. Рейс 6460.

– У нас еще есть время, – как можно спокойнее говорит режиссер и открывает дверь. – Римма! – кричит он пробегающей по двору девушке.

– Скажите Морозову, что ровно через 50 минут отправляем актера в аэропорт. Машину пусть подадут прямо на площадку. – И повернувшись к Невинному, решительно добавляет: – От дождя закроемся щитами, но эпизод все равно снимем.

Съемочная площадка ожила. Мокрую садовую скамейку заменили сухой, над головами подняли щит, и уже через минуту-другую Вячеслав Невинный сидел на скамейке и стыдливо отворачивался от партнерши, которая пыталась его поцеловать. Дубль, еще дубль… Вдруг появляется администратор Лева и сообщает, что Невинному пришла телеграмма. Но мокрого от дождя Леву к сухой скамейке не пускают, и он телеграмму читает вслух: «СЪЕМКА СЕГОДНЯ АСТРАХАНИ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ГАЙДАЙ».

– Теперь вы, Вячеслав Михайлович, никуда не полетите, – радуется Лева, – Я уже и билет сдал. – И счастливо потирает руки. – Ведь съемки не просто «не будет», ее «не может быть».

– Что ты наделал, дурья твоя голова? – гремит над площадкой голос Невинного, – Это ведь фильм, который ставит Гайдай, называется «Не может быть»!..

* * *

Несколько забавных эпизодов произошло во время съемок фильма «Полосатый рейс». Работали артисты на пароходе «Матрос Железняк». Тигров ежедневно выпускали из клеток на палубу, для того чтобы они постепенно привыкли к месту.

Но тигры есть тигры, и сниматься с ними Леонов мог, только отгородившись пуленепробиваемым стеклом. Так оградили перед съемками ванну, в которой должен был купаться Леонов, причем он лично проверил стекло на прочность. Но когда установили освещение, оператор заявил, что стекло будет давать блики, и зритель сразу обо всем догадается. Режиссер решил стекло убрать, но Леонову об этом не говорить. Как только Леонов разделся и плюхнулся в ванну (под ней спрятали дрессировщика), стекло незаметно убрали и впустили в павильон тигра, который сразу направился к артисту и стал его обнюхивать. Тот открыл глаза и… Остальное зрители видели – Леонов ахнул, голышом выскочил из ванны и бросился бежать, роняя хлопья пены. Так что игры тут не было – все произошло самым натуральным образом.

* * *

На съемках фильма «Тринадцать» Н. А. Крючков иногда срывал работу из-за чрезмерного увлечения алкоголем. Наконец М. А. Ромм не выдержал и пообещал отправить артиста в Москву.

– Это невозможно, – сказал Крючков. – Полкартины уже снято, кем меня заменить?

Ромм промолчал, а назавтра, когда Крючков опять пришел нетрезвым, Ромм крикнул ему:

– Падай!

Крючков от неожиданности выполнил команду и упал на песок.

– Снято, – сказал Ромм. – Можешь уезжать в Москву.

– Что снято? – не понял Крючков.

– Снято, как ты падаешь, сраженный насмерть вражеской пулей. Ты убит. Больше ты мне не нужен.

* * *

Однажды по Калининграду на крытом грузовике ехала со съемок фильма «Женя, Женечка и „катюша“» группа, в составе которой были Олег Даль и Михаил Кокшенов. Вообще, они разыгрывали и подначивали друг друга постоянно, а тут что-то особенно развеселились. И вот в центре города оба спрыгивают на мостовую, впереди бежит Даль в военной бутафорской форме с оружием в руках, следом за ним несется Кокшенов и, выпуская время от времени короткие автоматные очереди, кричит:

– Стой, гад! Сдавайся!..

Прохожие в ужасе прижимаются к стенам, кто-то прячется за деревом, кто то падает на асфальт, опасаясь шальной пули.

В этот момент со скрежетом тормозит настоящий военный патруль. Даль и Кокшенов бросают оружие на землю и поднимают руки, а начальник патруля немедленно начинает допрос. Дело в том, что оба артиста были одеты в советскую форму времен войны, и это, конечно, больше всего насторожило патрульных.

– Кто такие? – спрашивает начальник патруля, капитан третьего ранга.

– Морская кавалерия, товарищ майор! – козыряет Кокшенов.

– Железнодорожный флот! – в свою очередь объясняет Даль.

– Десять суток ареста, – объявляет им начальник караула.

Артистов отправили на настоящую гауптвахту, откуда их вызволили с большим трудом.

* * *

На пробах к фильму «На Гранатовых островах» Людмиле Чурсиной предстояло сыграть редкую для советского кино постельную сцену. Ничего откровенного – мужчина обнимает героиню, потом она его, а после она в обнажённом виде подходит к окну и отдергивает штору. При этом актриса ни разу не видела своего партнёра – актёра Александра Михайлова, который ещё не сыграл прославившую его роль в «Формуле любви».

Начались съёмки, Чурсина лежит в постели, партнёр запаздывает – интрига нарастает… И вот раздаются торопливые шаги в коридоре, открывается дверь и заходит юноша лет двадцати. Сорокалетняя Чурсина даже удивиться не успела, как режиссёр скомандовал: «Быстро в постель! Актриса вам всё объяснит!». Потом Чурсина со смехом вспоминала, как они под одеялом знакомились:

– Тебя как зовут?

– Саша…

– А меня тётя Люда.

Эпизод сняли, но в фильме роль сыграл актёр постарше – Александр Соловьёв.

* * *

Во время съёмок в «Ширли-мырли» Валерий Гаркалин решил, что режиссёр Владимир Меньшов его за что-то невзлюбил и поэтому всегда смотрит на его игру с таким недовольным лицом. Он с ним до этого никогда не работал и не знал, что сосредоточенный вид режиссёра довольно мрачноват, но к игре это не имеет никакого отношения. Однажды Гаркалин не выдержал и подошёл к Меньшову: «Вы же меня не любите, ну, давайте я откажусь от роли!». Меньшов упал на колени, протянул руки и закричал: «Скажи мне, как, как я могу доказать свою любовь?!». А после этого на всех гаркалинских сценах выходил из-за камеры, широко улыбался и одобряюще показывал большой палец…

Однажды в Киеве Олег Даль сидел в кафе. Одна из поклонниц его таланта как бы случайно подсела за соседний столик. Покашляла, желая привлечь внимание артиста, но тот не реагировал, продолжал пить пиво.

Через некоторое время поклонница решила действовать более открыто и уронила сумочку. Видя, что артист опять не реагирует, она воскликнула громко:

– Ой, я сумочку уронила!

Тогда Олег Даль повернулся к ней и мрачно сказал:

– Дорогая, моя слабость – не женщины, а пиво!

В Петербурге на кинопробах встретились Александр Панкратов-Черный, Борис Хмельницкий и Анатолий Ромашин. Встретились – и пошли в ресторан. Сидят, выпивают, об актерских проблемах говорят. А за соседним столиком подвыпивший человек с раскосыми глазами, в унтах, видно, с Севера приехал, глаз от них не отрывает. Потом подходит к Панкратову-Черному и говорит: «Никита, дай автограф». Панкратов растерялся, но виду не показывает. Уже и фильм «Мы из джаза» вышел, и «Зимний вечер в Гаграх» – и популярность вроде пришла. А тут вдруг опять с Михалковым перепутали! Ромашин и Хмельницкий давятся от смеха.

Подумал Панкратов, взял протянутую ручку и расписался: «С приветом! Никита Михалков».

А мужик к Хмельницкому и Ромашину:

– И вы распишитесь.

Панкратов не растерялся и спрашивает:

– Мужик, а ты хоть знаешь, кто это такие?

– Конечно, – отвечает тот, глядя на Хмельницкого. – Кто ж Мишу Боярского не знает?..

Тут смеяться очередь Панкратова пришла. Ромашину уже не смешно.

– А меня-то ты знаешь? – спрашивает он.

– Василия Ланового вся страна знает, – с уверенностью отвечает мужик.

И протягивает актерам командировочное удостоверение.

«Желаю счастья в личной жизни. Михаил Боярский», – расписался Хмельницкий.

«Счастливой дороги, – написал Ромашин. И подписался: – Василий Лановой».

Актер Сергей Мартинсон играл Бабу-ягу. Из зала за ним наблюдал его пятилетний сын. В самый важный момент, когда все дети волновались за героя, которого Баба-яга должна была изничтожить, кривляясь, пританцовывая и напевая что-то вроде: «Мы тебя изжарим, мы тебя в прах разнесем!» – на весь театр раздался крик сына артиста: «Папа, ты дурак?!»

Актер играл умирающего Моора в трагедии Шиллера «Разбойники» и говорил очень тихим, угасающим голосом. С галерки закричали: «Громче!». Ничуть не смутившись, артист пояснил в полный голос: «Моор умирает, громче говорить не может».

В конце 60-х годов, когда Ростропович осваивал профессию дирижера, ему дали на пробу провести в Большом театре спектакль «Евгений Онегин». Ростропович дирижировал, но формально художественным руководителем спектакля был Борис Хайкин. На аплодисментах Ростроповичу показалось, что чуть-чуть овации не добирают, он побежал в ложу и вывел за ручки Хайкина, уже пожилого дяденьку. В зале начались такие овации, которых Хайкин никогда не слышал. «Очевидно, меня приняли за Чайковского», – подытожил он.

Зиновий Гердт рассказывал, была у него соседка – милая и добрая женщина, но очень серьезная. Зиновий Ефимович пытался ей анекдот рассказать, который начинался словами: «Умер один мужчина…», а она его вопросами засыпала: как его звали? отчего он умер? долго ли болел? были ли у него дети?

Однажды актер решил ее разыграть. Позвонил ей по телефону ровно в 18:00 и измененным голосом спросил: «Простите, а Сан Саныча можно к телефону?» Соседка говорит: «Нет, вы не туда попали». Перезванивает ей через полчаса и задает тот же вопрос другим голосом. И так каждые 30 минут. Другой бы уже послал подальше или трубку снял, но соседка была женщиной интеллигентной и честно отвечала на все звонки. Развязка должна была наступить в полночь. Гердт звонит ей в очередной раз: «Здравствуйте, это Сан Саныч. Мне никто не звонил?» Ответ сразил актера наповал: «Сан Саныч, вы куда пропали? Вас же полгорода ищет!»

У турникета проходной закрытого предприятия Плятт, Марецкая. Приехали на шефский концерт. Возбужденная лицезрением живых артистов простоватая работница охраны суетливо мечется взглядом меж паспортами и лицами, командует сама себе вслух:

– Так, спокойно. Кто из вас Плятт? Кто Марецкая?

Гердт рассказывает, как он водил свою маленькую внучку в зоопарк. Показывал ей разных зверей, рассказывал о них, что знал… Но перед клеткой со львом внучка просто остолбенела, – такое он произвел на нее впечатление! Она стояла и смотрела на зверя, как завороженная, а счастливый дед разливался соловьем, сообщая девочке все сведения о львах, какие только помнил… А когда лев зевнул во всю огромную пасть, она взяла Гердта за руку и очень серьезно сказала: «Эсле (она так и сказала: «эсле»!) эсле он тебя съест, скажи мне прямо сейчас, на каком автобусе мне надо ехать домой!»

В свое время великий Ростропович был солистом Московской филармонии, а посему, как и все прочие, был включен в бригаду по обслуживанию целинных и залежных земель. Приезжают они на полевой стан – народ сидит на земле, фортепьяно нету. Ростропович разволновался: «Как же я буду без аккомпанемента играть?» А композитор Ян Френкель его успокоил: «Не волнуйся, Славочка, я хороший аккордеонист, я тебе саккомпанирую – никто и не заметит!» Вот Ростропович играет, Френкель на аккордеоне подыгрывает, как может… Вдруг где-то в конце «зала» встает здоровенный целинник в робе и, перешагивая через сидящих, движется к «сцене». Ростропович шепчет Френкелю: «Янек, что-то мне лицо его не нравится, черт его знает, что у него на уме… Давай, играй побыстрее!» Однако закончить не успели. Мужик дошел до концертантов, положил на струны виолончели свою огромную ручищу и внушительным басом сказал Ростроновичу: «Браток, не гунди – дай баян послушать!..»

В театре им. Вахтангова давали «Анну Каренину». Инсценировку написал Михаил Рощин, поставил Роман Виктюк, играла Людмила Максакова – набор, как говорится, высшего класса! Спектакль же получился… мягко говоря, длинноватый. Около пяти часов шел.

На премьере где-то к концу четвертого часа пожилой еврей наклоняется к Григорию Горину, сидевшему рядом: «Слушайте, я еще никогда в жизни так долго не ждал поезда!..»

Знакомая пригласила Алексея Баталова на просмотр фильма Андрея Тарковского «Зеркало». Женщина оказалась очень болтливой и весь фильм донимала спутника разговорами и комментариями. Прощаясь, она сказала:

– У нас будет на следующей неделе просмотр «Андрея Рублева». Если хочешь, можем пойти.

– Замечательно! – ответил Баталов. – Это интересно, я еще никогда не слышал тебя на «Андрее Рублеве».

Актер Сергей Мартинсон играл Бабу-ягу. Из зала за ним наблюдал его пятилетний сын. В самый важный момент, когда все дети волновались за героя, которого Баба-яга должна была изничтожить, кривляясь, пританцовывая и напевая что-то вроде: «Мы тебя изжарим, мы тебя в прах разнесем!» – на весь театр раздался крик сына артиста: «Папа, ты дурак?!»

В самом начале кинокарьеры Анну Самохину пригласили на гастроли в Сыктывкар. Актрисой она была ещё не очень известной, поэтому поселили её в гостинице, где жили в основном вахтовики и командировочные. Утром актрисе надо было лететь на концерт к лесорубам в тайгу и, понимая, что переодеваться там будет негде, она встала пораньше, сразу сделала макияж, укладку, надела красный пиджак, кружевную блузку, шпильки… Лифт, который вёз готовую к выступлению актрису, остановился где-то на этажах, открыл двери и прямо перед Самохиной оказался весьма помятый мужчина с подушками под мышкой. Он с изумлением смотрел на женщину необыкновенной красоты, неизвестно как оказавшейся в восемь утра в этой гостинице, и не нашёл ничего лучше, чем спросить:

– И-извините… а это лифт?

Театр «Современник» прилетел на гастроли в небольшой город. В ожидании заселения актёры бродили по холлу гостиницы, и вдруг кто-то обратил внимание, что на витрине гостиничного киоска среди свежих газет и журналов стоит открытка с фотографией Игоря Кваши – такие портреты раньше были очень популярны. Коллеги почувствовали легкий укол зависти, а гордый и чувствующий себя лучшим актёром театра Кваша пошёл к киоску:

– Здравствуйте! А у вас есть портрет Галины Волчек? – громко спросил он у продавщицы.

– Нет. – Кваша торжествующе посмотрел на стоящую неподалёку Галину Борисовну.

– А Табаков есть?

– Нет, и Табакова нет.

– Может быть Гафт есть?

– Тоже нет.

– А кто же есть? – Кваша с трепетом ожидал, как продавщица произнесёт его фамилию…

– Да вон Кваша какая-то осталась. Всех раскупили, а его не берут.

Через несколько лет после премьеры фильма «Когда деревья были большими» Юрий Никулин ехал на гастроли и во время стоянки поезда зашёл в кафе какого-то захолустного вокзала. Буфетчица увидела его, вплеснула руками и закричала: «Маша! Маша, иди сюда скорее!.. Артист пришёл из картины «Когда деревья стоя гнулись!»

Зрители очень любили троицу Трус – Балбес – Бывалый, но Юрий Никулин больше всех страдал от всенародной любви. Его Балбес был самым компанейским, глуповатым и очень любил выпить, поэтому актёру после выступлений и встреч с поклонниками постоянно предлагали присоединиться к застолью. Тогда Никулин начал носить с собой небольшую, но уникальную бутылку, сделанную для цирковой репризы – умельцы на стекольном заводе завязали её горлышко в узел. И особо настойчивым почитателям Балбеса актёр показывал её со словами: «Вот видишь – я завязал!»

Как-то раз Юрий Никулин сидел на скамейке в парке, а мимо шла женщина с маленьким сыном. Увидев актёра, она остановилась и спросила у мальчика: «Узнаёшь дядю?». Мальчик промолчал. Видимо они были в цирке на представлении, но клоуна он, конечно, не узнал.

– Ну, же… Узнаёшь? Ну? Это же Юрий… Юрий, ну?..

– Гагарин? – с трудом выдавил мальчик.

– Ну, какой Гагарин! Это же Юрий Попов!

Как-то Лев Дуров и Леонид Куравлёв пришли в гости к молодому театральному режиссёру Борису Беленькому. За рюмкой пошёл разговор о студенческих годах, и Дуров рассказал, что лучше всего ему удавалось изображать животных. И в доказательство решил показать тигра – упал на ковёр, начал рычать, махать «лапами», кататься… И в этот момент вошла тёща режиссёра, кинула укоризненный взгляд и ушла. А потом высказала зятю: «Не люблю я твоих артистов… Нормальный человек напьётся – лежит тихо, а эти – с вывертом!»

Был такой певец во времена советской эстрады – Кола Бельды. Помните, все пел: «Увезу тебя я в тундру…» и «Чукча в чуме ждет рассвета!»?

Внешностью и правда обладал совершенно чукотской! Как он сам рассказывал, его русская жена вставала рано, а он просыпал всё на свете. Он ей как-то попенял: встала, мол, сама, а со мной ни слова ни скажешь!

И она смущенно ответила:

– Коль, мы недавно живем, я еще к тебе не привыкла: никак не могу понять, спишь ты или это… уже глаза открыл!

Июль, жарища. На пляже сочинского санатория «Актер» сидит великий дирижер Натан Рахлин. Старый, рыхлый, грудь висит, жировые складки в три ряда. На длинные седые патлы нахлобучена мятая шляпа. К нему подходит дежурный по пляжу и сурово говорит:

– Бабушка, оденьтесь, неудобно – люди кругом!

Грянувший в ответ монолог был исполнен такой виртуозной ругани, что служитель бежал без оглядки, а актерский пляж разразился благодарными аплодисментами.

Замечательный певец и актер Владимир Канделаки был необыкновенно популярен. Роскошный баритон, великолепная внешность (в театре говорят: «фактура»), чисто грузинские темперамент и чувство юмора… Особенным успехом пользовалась его шуточная песенка про старого грузина, обманувшего Смерть. «Приезжайте, генацвале, нани-нани-на, угостим вас цинандали, вэ-ди-воде-ла!» – этот припев распевала вся страна.

Однако, помимо эстрады и съемок в кино, Канделаки служил в оперной труппе Театра Станиславского и Немировича-Данченко и пел самый что ни есть серьезный репертуар. Грузинская опера много лет все звала его на гастроли в родной Тбилиси, но тому все было некогда. Наконец, согласился. Весь Тбилиси в афишах: целых пять дней подряд в оперном театре – «Тоска» Пуччини, партию Скарпиа поет народный артист СССР Канделаки.

Зал набит битком, выходит на сцену гастролер и начинает: «Такой сканда-а-ал – и в хра-а-ме!..» И вдруг с галерки раздается: «Нани-на, нани-на!..» – и хохот зала вместе с дружными аплодисментами.

Говорят, не стал продолжать гастроли – уехал…

Как-то главный режиссер одного из российских академических театров, очень гордящихся своей традиционностью и приверженностью всему русскому, чтобы подчеркнуть серьезность и академичность своего предприятия, поставил в репертуар на 1 января, в 12 часов дня (!) трагедию «Царь Борис». Не сказочку какую, а именно эту махину! И вот в новогоднее утро – полный зал родителей с детьми. На сцене тоже полно народу: вся труппа, еле стоящая «с крутого бодуна» в тяжеленных кафтанах, на возвышении царь Борис, просит у бояр денег. Канонический текст такой: «… Я не отдам – дети мои отдадут, дети не отдадут – внуки отдадут!»

Царь, еле ворочая языком, произносит:

– Я не отдам – внуки отдадут, внуки не отдадут…

И замолкает, понимая, что брякнул что-то не то, и надо выкарабкиваться. После паузы кто-то из толпы внятно произносит:

– Местком отдаст!

Под хохот зала и труппы царь Борис стаскивает с головы шапку Мономаха и со стоном: «Больше не могу!» падает на руки бояр.

Михаил Борисов стал знаменит на всю Россию как ведущий телеигры «Русское лото». Он показывал письмо, в котором некая пенсионерка объяснялась ему в любви и между всем прочим писала: «Надоели уже на ТВ эти евреи! И только в вашей передаче у Ведущего истинно русское лицо, лицо настоящего русского богатыря!!!» Борисов-Фишман отчеркнул эти строки фломастером, всем показывал и очень ими гордился.

Рассказывал Вячеслав Тихонов: «Мне на даче стало плохо с сердцем. Время позднее, врачей рядом нет. Правда, неподалеку военный госпиталь – туда меня родные и привезли. Доктор в приемном отделении заполняет карту: «Фамилия, имя-отчество?» Я говорю: «Тихонов, Вячеслав Васильевич». Он спрашивает дальше: «Воинское звание?» «Штандартенфюрер», – отвечаю. Доктор поднял глаза, вгляделся: «Ох, извините, не узнал…»

Никита Богословский и Сигизмунд Кац однажды в Грузии попали в старинный ресторанчик, стены которого были увешаны портретами великих людей, бывавших здесь когда-либо. Под каждым портретом стоял столик, и хозяин, огромный пузатый грузин, негромко командовал официантам:

– Один шашлык к Толстому… два «Кинзмараули» к Пушкину…

Узнав, что его гости – композиторы, да еще такие знаменитые, он радостно вскинул руки:

– Дарагые маи, пасматрыте туда: вот для вас столик пад партрэтом Чайковского! Эта для нас святое место: он здесь сам сыдэл, мой дэдушка его кормил! Ми за этот столик никого нэ сажаем, ныкого! Вас посадим – как самых дарагих гастей!

Посмотрев в сторону Чайковского, гости увидели за столом такого же, как хозяин, большущего грузина, уплетавшего за обе щеки табака и запивавшего кахетинским.

– Как же – никого не сажаете, – спрашивают хозяина, – а этот почему?..

Хозяин интимно склонился к композиторам и чисто по-кавказски объяснил:

– Очень прасыл!..

Во время гастрольной поездки в Одессу Раневская пользовалась огромной популярностью и любовью зрителей. Местные газеты выразились таким образом: «Одесса делает Раневской апофеоз!»

Виктор Павлов, сыгравший бандита Мирона Осадчего в картине «Адьютант его превосходительства», вспоминал: «После премьеры фильма стою я в очереди в магазине. Очередь небольшая, человека четыре, а девушка без очереди лезет. Я ей культурно объясняю, что я её пропущу, но зачем впереди бабушек лезть? Она повернулась и говорит: «Вы как в кино гад, так и в жизни».

Сейчас голым телом на теле– и киноэкранах никого не удивишь, а в «период застоя» это было нечто. В фильме режиссера Станислава Ростоцкого «А зори здесь тихие…» была сцена в бане. Режиссеру долго пришлось уговаривать молодых актрис раздеться перед камерой, и он получил согласие только на том условии, что оператор залезет в бочку и будет оттуда вести съемку. Однако он так увлекся, что вылез из укрытия и стал снимать моющихся девушек с разных сторон. Девушки мужественно довели сцену до конца – помнили, как дорого стоит пленка. Зато после команды «Стоп!» они чуть не растерзали коварного обманщика. Потом актрисы с ужасом ждали зрительской реакции. Вспоминает актриса Ольга Остроумова:

– К эпизоду в бане зрители отнеслись спокойно. Я получила только одно письмо. Оно начиналось словами: «Наша лагерная администрация…», а заканчивалось вопросом: «По той ли дорожке ты идешь?»

Во время гастролей в Одессе Весник жил не в гостинице, а у знакомых, в большом многоквартирном доме. Слышит утром крик за окном:

– Дворник опять не хотел открывать ночью ворота моей дочери и обозвал ее шлюхой. А вот артист Весник пришел позже нее, и он открыл и поздоровался… Где же конституция, черт подери?!

На остановке городского транспорта в Одессе стоит женщина, мимо проходят пьяные, которые громко матерятся. Когда они удаляются, Весник обращается к женщине:

– Извините, что я не вмешался и не сделал этим грубиянам замечание. Мне в театре выступать, а могла быть драка, синяки, ссадины…

– Та шо вы! – замахала руками женщина. – При чем тут грубость, они же искренне!..

На одесской сцене Весник выступает с номером, который называется «Габровские уловки». Рассказывает, как габровец разбил бутылку водки и стоит, – ждет мороза, чтобы собрать куски замерзшего спиртного. Все это изображается – как упала бутылка, как бедняга всплескивает руками, как наклоняется и т. д.

После выступления на сцену выползает тощий драный тип и начинает что-то искать. Потом кричит в зал разочарованно и злобно:

– Врет, гад! Никакой бутылки тут нет! Ни единого осколочка… Все наврал!

Однажды во время гастрольной поездки по Грузии Евгений Весник отстал от поезда. Выскочил на перрон в дорожной пижаме и тапочках, и пока торговался с продавцом привокзального киоска, поезд ушел. Ни денег, ни документов, ни знакомых… Но по странной случайности в кармане пижамы оказалась фотография, на которой Весник был снят рядом со знаменитой цыганской певицей Лялей Черной. В привокзальной милиции, куда артист обратился, сказали, что поезд будет только завтра. И тут Весник увидел, что в привокзальном скверике расположился небольшой табор. Словно по наитию, артист отправился к цыганам, показал фотографию и поразился тому, как благоговейно они относятся к своей звезде. Его тут же одели с головы до ног, подарили часы, дали денег, накормили, напоили, посадили в легковой автомобиль и отправили догонять поезд.

Вскоре после возвращения в Москву Весник отправил деньги цыганам, но те вернули их обратно телеграфным переводом.

Михаила Ульянова очень любили военные – в кино актёр 17 раз сыграл роль маршала Жукова. В Таманской дивизии ему подарили генеральский бушлат, и однажды зимой актёр поехал в нём на дачу. По пути его остановил гаишник, а когда Ульянов вышел из своего «жигулёнка», то отдал ему честь и сказал: «Извините, товарищ маршал Советского Союза, счастливого пути!» Актёр потом говорил, что в зеркале заднего вида он видел смотрящего ему вслед гаишника и вопрос в его глазах: «Маршал – и на такой машине?!»

Однажды Никиту Михалкова пригласили в одну из кавказских республик. Принимающая сторона вынесла бутылку местного вина и его с гордостью представили:

– Одно из самых лучших наших вин. Можно сказать, что это – режиссёр Эльдар Рязанов среди вин!

– А нет ли среди них Бергмана? Или Феллини? Ну, или хотя бы Антониони? – спросил режиссёр, попробовав вино.

Вадим Александрович Медведев очень любил отдых на воде. Поэтому, живя в Ленинграде, он приобрел три катера. Однажды, 6 июня 1974 года веселый экипаж, в составе которого находились Андрей Миронов, Кирилл Ласкари, Владислав Стржельчик, Валентина Коваль, Вадим Медведев и Рудольф Фурманов, решил отпраздновать день рождения Александра Сергеевича Пушкина на водных просторах Невы. Роскошная белая ночь, настроение приподнятое, а выпивка на нуле. За бортом показался знаменитый пивоваренный завод «Красная Бавария». И тут в голове Миронова рождается смелый и решительный план.

Никакой охраны со стороны воды на заводе не было и на разведку вышли Андрей Миронов и Рудольф Фурманов. Наверное, безымянная работница, сонно качавшая на заводе какой то насос, запомнила ту свою ночную смену на всю жизнь. От скучного занятия её отвлекло «видение». Перед нею собственной персоной стоял артист Миронов. Знаменитость чинно расшаркалась: «Тысяча извинений! Не подскажете ли, любезная, где бы нам здесь пивка попробовать?» «Ой, настоящий Миронов!» – воскликнула пораженная работница и скорректировала: «Прямо и налево». Миронов и Фурманов надолго пропали в дебрях «Красной Баварии».

Искать их выслали Владислава Стржельчика. Он возник все перед той же работницей совершенно внезапно и театрально возопил, воздев к ней руки:

«Солнце мое! Не проходили ли здесь мимо артист Миронов и наш Юрок?» «Ой, Стржельчик!.. Прямо и налево», – работница, почти лишившись рассудка, все-таки направила Стржельчика туда, куда нужно.

Надо ли говорить, что и он потерялся…

Третьим в опасную разведку был послан Вадим Медведев. Когда он подошел к несчастной женщине, та уже близка была к обмороку, но сразу же узнала любимого артиста: «Ой, Телегин! Прямо и налево…»

Встреча со зрителями Василия Ливанова в правоохранительном учреждении.

– Скажите, товарищ Ливанов, – последовал вопрос из зала, – вот вы семь лет снимались в роли Шерлока Холмса. А могли бы вы сейчас раскрыть какое-нибудь преступление?

– Знаете, – ответил Ливанов, – артист Игорь Кваша сыграл роль Карла Маркса. Я не думаю, что сегодня он пишет продолжение «Капитала».

В. Мочалов. Спартак Мишулин. Крокодил 1983. № 11

Спартак Мишулин приехал на фестиваль русского театра и кино в Марселе в момент напряжённой политической обстановки – французское правительство выражало несогласие с действиями российских войск в Чечне. Французские журналисты решили демонстративно бойкотировать пресс-конференции наших актёров – приходить, но не задавать вопросов. Так получилось, что первым на бойкот попал Мишулин…

Актёр быстро оценил ситуацию и взял инициативу в свои руки:

– Раз вы ничего не спрашиваете, я вам сам сейчас всё расскажу! Во-первых, мне очень понравился Марсель. Вчера вечером у вас на улицах было так грязно, что я сразу вспомнил Москву. Но утром было так чисто, что я снова вспомнил Москву… Во-вторых, вчера меня на улице подхватила какая-то демонстрация! Мне дали какой-то флажок и куда-то повели. Вокруг что-то кричали, махали транспарантами, я уже подумал, что меня сейчас вместе со всеми арестуют, но тут мы как раз подошли к нашей гостинице. Мне очень понравилось, как у вас провожают до гостиницы!

Вы, конечно, хотите спросить сколько лет театру «МодернЪ» и с кем живёт его художественный руководитель? Сейчас расскажу…

Журналисты сначала были в шоке, потом начали улыбаться, а потом забыли про политику и часа полтора расспрашивали актёра про жизнь театров в России. После конференции французская пресса писала, что еще никогда не было такой насыщенной беседы!

Однажды Елена Майорова и Татьяна Догилева оказались во Франции на гастролях и не могли отказать себе в удовольствии зайти в бутик. Там Догилева увидела роскошную вязаную шапку, небольшую, с красивой вышивкой и длинными «ушами» на застежке. Актриса в восторге понесла её к зеркалу, надела и никак не могла понять, что делать с завязками.

– Подожди, сейчас помогу! – Майорова подошла и начала прилаживать «уши». Возилась долго, пока как-то не приладила шапку на голове подруги. Пока они крутились перед зеркалом, к ним подошел продавец и объяснил, что мадам могут носить это как угодно, но вообще-то это сумочка…

Однажды режиссёр Георгий Данелия вместе со своим учителем Михаилом Роммом ездили в Италию по приглашению от тамошних кинематографистов. На банкете один из итальянцев усомнился, что советские режиссёры могут выпить столько же вина, сколько местные. Данелия тут же принял вызов… Итальянец скоро выбыл из соревнования, а Данелия ещё поднимал и поднимал тосты за советско-итальянскую дружбу.

В машине по дороге в гостиницу ослабевший Данелия шёпотом спросил Ромма:

– Здесь ещё люди есть?

– Есть.

Вошли в гостиницу.

– А здесь есть?

– Да.

Сели в полный лифт.

– И тут?

– Да, едут с нами.

Вошли в номер.

– Люди?

– Нет, тут нет.

И Данелия с облегчением рухнул на пол…

В конце 60-х годов Людмила Хитяева прилетела в Грецию на фестиваль театрального искусства. Один из организаторов пригласил представителей советской делегации на роскошный ужин в ресторане. В числе приглашённых были наши дипломаты, посол СССР в Греции и представители спецслужб, без которых не обходилось ни одно подобное мероприятие. Во время ужина в зале появился очень элегантный мужчина в окружении охранников. Он прошёл мимо столика, где сидела Хитяева, и явно обратил на неё внимание… Через какое-то время незнакомец подошёл с переводчиком и пригласил актрису на танец. После танца Хитяева спросила у одного из дипломатов, кто это такой.

– Как? Вы не знаете, это же Аристотель Онассис – один из богатейших людей мира!

Хитяева пожала плечами, отметив только некрасивость богача. В конце ужина актрисе преподнесли от Онассиса коробку дорогого шоколада, букет, приглашение на светский раут и официальное предложение руки и сердца… В знак серьёзности намерений Онассис предлагал ей в подарок четыре острова. Под бдительным взглядом сотрудника КГБ Хитяева передала Онассису, что острова ей ни к чему, она любит своего мужа и на раут не придёт.

Актёрская тусовка бурно обсудила это событие, а через несколько месяцев к Хитяевой пришёл актёр Борис Андреев, возмущённо потрясая газетой:

– Что ты натворила, Людмила! Это же катастрофа! Это же какие деньги ушли на сторону!

В газете была заметка, что Онассис женился на Жаклин Кеннеди.

Александр Абдулов шутил: «Если не знаешь, как играть, то играй странно и прослывёшь гением». В постановке «Юнона и Авось» он выходил в трёх образах – человека от театра, пылающего еретика и Фернандо Лопеса.

Американская делегация, смотревшая спектакль перед приглашением театра на гастроли, всерьез поверила, что еретика играет душевнобольной – настолько отрешенный у него был вид. Они потребовали, чтобы во время гастролей по Америке факел в руке еретика приковали наручником. Они боялись, что этот сумасшедший запросто может метнуть его в зал…

Нет в театре более важной фигуры, чем помощник режиссера. Вроде бы не видно его, но без хорошего помрежа ни репетиция не идет, ни спектакль! И чтоб выгородку поставили, и чтоб реквизит и костюмы на месте были, и актеры вовремя пришли, и тишина гробовая за кулисами… Всё это – помреж! Однажды театр Армии приехал на гастроли в Ливан. Утром прилетели – а вечером уже играть! Режиссер Борис Морозов пытается что-то срепетировать, обстановка жутко нервная, а еще рядом с театром муэдзин с мечети поет в микрофон дневной намаз: «Алля! Бисмилля! Иль рахи-и-м!» И тут преданный морозовский помреж Валя пулей бросается на улицу и, топая ногами и потрясая кулачками, изо всех сил кричит туда, под шпиль мечети:

– ПРЕ-КРАТИТЕ ОРАТЬ! ИДЕТ РЕ-ПЕ-ТИ-ЦИЯ!!! НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ ОРАТЬ!!!

Марчелло Мастрояни всегда тяготел душой к российскому театру. В 60-е годы он приехал в Москву с одной только целью: пообщаться с артистами «Современника» и посмотреть на Татьяну Самойлову, насмерть поразившую его в фильме «Летят журавли».

В Москве же вдруг попросил показать ему, где артисты пьют, и его повели в ресторан «Дома актера». Однако расторопные кэгэбэшники перед его приходом успели разогнать всю актерскую пьянь, «чтобы не скомпрометировали», и Мастрояни увидел пустые залы: артисты, как ему сказали, все репетируют и играют. И только в дальнем зальчике одиноко напивался могучий мхатовец Белокуров, которого не посмели «разогнать».

Увидев Мастрояни, он ни капли не удивился, а налил полный стакан водки и молча показал рукой: выпей, мол. Мастрояни вздрогнул, но выпил. После чего Белокуров крепко взял его за волосы на затылке, посмотрел в глаза популярнейшему актеру мира и рокочущим басом произнес: «Ты… хороший артист… сынок!»

В 1980 каком-то году Московский Драматический театр им. Пушкина поехал на гастроли в Индию. В лавочке индийского портового городка супруга главного режиссера театра купила бриллианты и тут же понесла и показывать друзьям. Бриллианты, естественно, оказались стекляшкой. Тогда она вернулась к продавцу и пыталась предъявить какие-то претензии. Продавец «твоя моя – не понимай». В следующий раз она взяла с собой мужа и опять пошла на базар менять бриллианты и с тем же нулевым результатом. Главный режиссер обратился за помощью к реквизитору, который знал несколько слов на английском языке. Они пошли уже втроем, но в лавке их опять не понимали. Реквизитор выбивался из сил, но – все бесполезно. Отчаявшись, он стал ругаться трехэтажным матом. Хозяин лавочки не знал русского языка, но хорошо помнил, что после этих слов русские матросы через мгновение начинали безжалостно громить лавку. А это не входило в его планы. Поэтому он тут же все понял и поменять бриллианты на настоящие.

После этого главный режиссер всегда говорил про своего реквизитора: «Какой у него хороший английский!»

Рассказывают, что как-то за границей один из наших артистов-эмигрантов пригласил Жарова в морской ресторанчик.

– Обязательно закажи десяток устриц, – посоветовал эмигрант. – Исключительно сильное средство, если ты хочешь провести ночь любви.

Назавтра знакомый Жарова поинтересовался, как обстоят дела.

– Подозреваю, что мне попались не очень хорошие устрицы, – посетовал Михаил Иванович – Из десяти штук только четыре сработали…

Александр Абдулов и режиссер Роман Балаян приехали на кинофестиваль в американский штат Нью-Мехико, в город Альбукерке. «Место своеобразное, – рассказывает Саша, – там даже негры не живут, одни ковбои в шляпах. А уж русских там вообще днем с огнем не сыщешь!» По этой причине мастера российского кино оказались без переводчика. (Альбукерцы еще удивились: «А вы разве по-английски не говорите?») Наши уже было начали скандал о неуважении, но дело разрешилось неожиданным образом. На фестиваль приехал великий французский певец Шарль Азнавур – как известно, армянин по происхождению. Азнавур английский знал хорошо. Так что все устроилось: он переводил все происходящее на армянский Балаяну, а тот уже пересказывал по-русски Абдулову.

В. Богданов. Театр

Игорь Дмитриев с иронией вспоминал, как в молодости он жестоко разыграл Ксению Куракину. В Театре Комиссаржевской в спектакле «Битва за жизнь» Дмитриев играл мальчика Рамона, а она – его маму. Юный герой спасает от фашистов французский флаг. Причем делает это оригинальным способом – спрятав флаг на груди.

1 апреля 1963 года Дмитриев решил над своей «мамой» подшутить: взял в цеху заготовку – волосы на шифоне, из которых вырезают бороды. И наклеил их себе на грудь, после чего засунул туда же знамя.

В финальной сцене Рамон прибегает домой раненый, но счастливый тем, что удалось спасти знамя. Куракина-мать кидается к нему: «О Рамон! Мой мальчик! Он ранен! Он умирает!» Теряющему сознание герою расстегивают рубашку, и на юношеской груди коллеги по сцене видят жуткую рыжую щетину. А в это время они должны запевать «Марсельезу»! Куда там: у всех истерика – актеры заходятся дружным хохотом. Срочно дали занавес, а Дмитриеву влепили выговор…

Но это не отбило у него охоту и в дальнейшем разыгрывать коллег.

Когда Дмитриев был на гастролях в Нижнем Новгороде, он решил с Алисой Фрейндлих покататься по Волге на лодочке. На ней были жутко дорогие темные очки, и они, упав в воду, утонули.

Актриса расстроилась, но на следующий день Дмитриев решил поднять ей настроение. Поэтому попросил местного школьника написать под диктовку письмо: «Дорогая артистка Алиса Фрейндлих! Мы, красные следопыты, очень вас любим! Вчера узнали, что вы потеряли в Волге очки. Их нашел Вова Цаплин, ученик третьего класса нашей школы, сын кассирши с дебаркадера 65-бис».

Затем Дмитриев пошел в «Оптику» и попросил найти какие-нибудь ненужные старушечьи очки. Продавщица с недоумением тут же протянула – стекла нет, одна дужка резиновая, другая – из проволоки. Он упаковал их в пакет и попросил администратора отослать вместе с письмом актрисе Фрейндлих.

Алиса Бруновна растроганно прочитала всей труппе письмо следопытов, потом достала очки… Через три дня Игорь Дмитриев посылает ей новое письмо от «следопыта Вовы Цаплина»: «Уважаемая Алиса Бруновна! Очки, которые мы вам послали, – не ваши. Выяснилось, что они кассирши тети Паши с дебаркадера 65-бис. Просим вернуть их обратно по адресу…»

Часто артисты разыгрывают друг друга прямо во время спектакля. Евгений Стеблов любит вспоминать историю про Михаила Погоржельского – прекрасного актера и очень смешливого человека, которого в Театре имени Моссовета не разыгрывал только ленивый. Например, однажды другой, не менее замечательный актер, Сергей Цейц, устроил Погоржельскому такой «сюрприз».

Театр гастролировал в Ташкенте. Во втором акте Цейц лежал на диване, закрыв лицо газетой. Погоржельский должен был сорвать с него газету. Сделав это, он обнаружил Цейца в тюбетейке, но не рассмеялся, сдержался. Тогда Цейц приподнял тюбетейку, и Погоржельский «раскололся» истерическим смехом, прочитав на лбу Сергея Сергеевича начертанное гримом вольное выражение.

Среди всех столичных театров считается, что чаще всего подшучивают друг над другом артисты Театра сатиры. Однако на просьбу «Театрала» припомнить самый веселый розыгрыш там первым делом вспомнили историю о том, как один розыгрыш сорвался.

Его героиня – актриса Наталья Селезнёва, человек с отменным чувством юмора. Но однажды она попала впросак, когда Театр сатиры был на гастролях и на одном из спектаклей она незаметно от Державина и Аросевой села на сцене под стол, накрытый скатертью.

Наталья Селезнёва думала посидеть там минут семь, пока идет номер, и щекотать коллег. Но актеры ее заметили и договорились не давать занавес, а Державин вынес другой стол, за который уселся вместе с Аросевой.

Так Селезнёва просидела полтора часа, скрючившись в три погибели. Актеры же во время действия что есть мочи периодически стучали кулаками по крышке стола…

Ленинградский актер Алексей Севостьянов, человек солидный и импозантный, любил, как это ни странно, вышивать гладью. Этому занятию он отдавался всей душой и любил похвастаться своими достижениями. Однажды он показывал свою вышивку артисту Сергею Филиппову.

– Вот, погляди, как мне удался лиловый цвет! – басом хвастался Севостьянов, тыча пальцем в шитье. – Вот он начинается с бледно-лилового, потом переходит в фиолетовый, а потом постепенно, мягонько, нежно – в бледно-голубенький…

Филиппов слушал-слушал, а потом не выдержал и говорит:

– Скажи, а у тебя бывают критические дни?

Как правило, актеры в театре не учат наизусть тексты, которые по роли можно читать с листа. Иногда это обстоятельство играет с ними злую шутку. Так, в одном спектакле на сцену вбежал гонец и передал королю письмо со словами:

– Ваше Величество, вам письмо!

Король разворачивает свиток и – о, ужас! – текста там нет (коллеги подшутили). Но артист был опытный, поэтому, возвращая свиток гонцу, сказал:

– Читай, гонец!

Актер, исполняющий роль гонца, тоже был не лыком шит и вернул письмо королю со словами:

– Неграмотен, Ваше Величество!

Евстигнеев рассказывал, как подшутили над актерами, которые играли в каком-то спектакле про Великую Отечественную. В одной сцене актеры изображали группу фашистов, причем одного из фашистов играл еврей по национальности. Так кто-то из кулис постоянно нашептывал:

– Немцы, среди вас еврей.

Замечательный актер Малого театра Никита Подгорный входит в родное здание, и к нему тут же бежит молодой актер с новостью про помощника режиссера (на театральном сленге «помреж» – человек в повседневной жизни театра едва ли не самый главный, поскольку отвечает за присутствие актеров на репетиции и спектакле, расписание репетиций, командует установкой декораций, проверяет готовность всех цехов театра и сцены к спектаклю; делает партитуру постановки (текст по ролям со всеми ремарками и пометками для цехов), подсказывает актерам на репетициях, записывает замечания режиссера… в общем, человек незаменимый; и характер для этой должности нужен жесткий и боевой): «Никита Владимирович, знаете? Алла Федоровна ногу сломала!» Подгорный тут же деловито спрашивает: «КОМУ?!»

В театре Сатиры служил актер Георгий Баронович Тусузов, прославившийся редким долголетием: он прожил 97 лет и выходил на сцену чуть ли не до последних дней. Секрет свой он объяснял тремя факторами: «Я никогда не делал зарядку, никогда не был женат и никогда не обедал дома!»

Анатолий Папанов, бывший младше его лет на тридцать с лишним, мрачно шутил: «Не страшно умереть – страшно, что за гробом пойдет Тусузов!»

В 1970-х годах Анатолий Папанов и Андрей Миронов играли в спектакле «Интервенция». Папанов – большевика, а Миронов – французского матроса. В одной из сцен Папанов заходил в казарму к французам и говорил:

– За голову большевика обещана награда – 10 000 франков!

Но один раз он неожиданно даже для себя произнёс:

– За голову большевика обещана награда – 5 000 франков!

– Подешевели? – шёпотом поинтересовался Миронов.

Однажды делегацию кинематографистов, в числе которой был актёр Олег Янковский, пригласили на дни культуры в одну из бывших автономных областей Советского Союза. Для почётных гостей составили программу и позвали местных знаменитостей. Их имена были сложными и по большому счету ничего не говорили, их представляли так:

– Проще говоря, это наш местный Шаляпин…

– Проще говоря, это наш местный Шолохов…

А потом всех пригласили проехать на пикник. Ехать предстояло по полю мимо гигантского скотоводческого хозяйства и через небольшую речушку. И в тот момент, как автобус с гостями подъехал к реке, в воду сбросили навоз… В автобусе повисла зловещая тишина, все начали зажимать носы и только Олег Янковский, задумчиво глядя на проплывающий «пейзаж», тихо прокомментировал:

– Проще говоря, какой Шолохов, такой и Тихий Дон.

В театре имени Моссовета главным по розыгрышам был Ростислав Плятт, но однажды ему попался достойный соперник. Разыграть мэтра решил Алексей Консовский – принц из киносказки «Золушка».

В спектакле «Стакан воды» Плятт играл главного героя, а Консовский выходил в эпизодической роли гонца – он выбегал, получал от него бумаги и задание отнести их адресату, и больше не появлялся. На одном из спектаклей актёр сделал себе старческий грим и шаркающей походкой вышел на сцену в образе очень дряхлого «гонца», но Плятт и глазом не моргнул. Он произнес адрес, куда надо отнести бумаги, но гонец подставил ухо и переспросил:

– Ась?

Плятт повторил адрес и протянул бумаги. Консовский с удивлением на них посмотрел и проскрипел:

– Это кому?

Занервничавший Плятт сунул бумаги в руки гонца, но они так затряслись, что всё тут же выпало и разлетелось по сцене. Когда с трудом сдерживающие смех коллеги собрали листки, Плятт подхватил вредного «старикашку» и вынес со сцены вместе с бумагами.

Однажды Льву Дурову на адрес театра пришло письмо на английском языке. Актёр разволновался, нашёл переводчика и выяснил, что американская кинокомпания «Парамаунт» приглашет его принять участие в съёмках фильма с Полом Ньюманом и Юрием Никулиным!

Дуров сразу же позвонил другу – рассказать, что их зовут в Америку…

– Да-да, у меня такое же письмо! – сообщил Никулин. – Вызов пришлют и давай оформляться.

Но Америка больше на связь не выходила, через какое-то время Дуров снова позвонил Никулину:

– Ты чего-нибудь получал?

– Нет.

– Ой, ну их тогда к чёрту! А то дома уже все извелись, когда дед в Америку поедет…

– У тебя конверт далеко? Возьми его… Взял? Видишь большую треугольную печать? Читай, что там написано.

– Так там же по-английски!

– Буквы-то ты знаешь, вот по буквам и читай.

На самодельной печати было написано: «Schastlivogo puti durachok. Tvoy Nikulin».

В отместку во время поездки в Ленинград Лев Дуров позвонил Никулину по межгороду и, изменив голос, пригласил его в Ленинград на съёмки советско-шведского фильма «Вишня». Никулину предлагалась роль отца трех близнецов, мальчиков специально привезли из Швеции, а актёру надо пройти формальные пробы и познакомиться с «сыновьями». Дуров так интересно рассказывал, что Никулин согласился! Приехал в Ленинград, пришёл на студию и спросил, где проходят пробы на фильм «Вишня»…

Друзья Юрий Никулин и Лев Дуров постоянно друг друга разыгрывали как по мелочам, так и по-крупному. Как-то накануне майских праздников Льва Дурова вызывали в Президиум Верховного Совета на награждение орденом Трудового Красного Знамени. Приехав в назначенный день к десяти утра, Дуров узнал у охраны, что сегодня никого награждать не собирались. И вообще, при всём уважении, его имени не было ни в одном списке. Более того, сегодня – выходной день!

На выходе из Президиума его ждал довольный Никулин:

– Юра, тебе не стыдно?!

– А тебе не стыдно? Поверил, как маленький…

Василий Ливанов решил как-то подшутить над Мироновым. Он позвонил ему в день рождения – 8 марта и сообщил, что нужно немедленно поехать на «Мосфильм» для съемки, поскольку вся труппа ждет. Миронов поверил и помчался на студию, но его не впустила охрана, поскольку день был праздничный и выходной. Миронов задумал мщение и скоро осуществил его. Однажды он как бы ненароком столкнулся с Ливановым на студии, и при этом что-то с наслаждением жевал.

– Ты что жуешь? – спросил голодный Ливанов.

– Шоколад, – ответил Миронов. – Из Швейцарии привезли, великолепный вкус…

– Дай-ка, – попросил Ливанов.

Миронов полез в карман, вытащил заранее припасенный кусок коричневой плитки и протянул Ливанову. Тот запихал плитку в рот и едва не сломал зуб. «Швейцарский шоколад» оказался обыкновенным сургучом.

Евгений Весник, будучи еще студентом, дебютировал на сцене Малого театра. Играл он в массовке: нужно было просто стоять у стены и изображать гостя в доме Фамусовых. И, как это частенько случается, молодого и неопытного актера стали подначивать коллеги постарше и поопытнее.

Два таких шутника подходят во время спектакля к Веснику и спрашивают вполголоса:

– Простите, вы не Чацкий будете?

Надо знать атмосферу сцены и ощущения дебютанта, чтобы понять, с каким трудом он сдерживает истерический смех, услышав этот нелепый вопрос.

Во время антракта Весник попросил прекратить издевательства. Шутники вежливо извинились и пообещали. Однако едва началось действие, они снова подошли к молча стоявшему Веснику и спросили:

– Вы не подскажете, где здесь туалет?

Этой фразы оказалось достаточно для того, чтобы юный артист, согнувшись пополам, уполз за кулисы. В страхе ожидал он окончания спектакля, рассчитывая получить взбучку от режиссёра.

Но самое удивительное, что режиссер похвалил Весника:

– А вы правильно сделали, что ушли со сцены. Это хороший ход, чего вам в самом деле торчать столбом… Правильно…

Эту историю рассказывают многие, и в ней звучат разные фамилии. Режиссер Леонид Трауберг рассказывал так: Алексей Денисович Дикий однажды обиделся на Никиту Богословского, который накануне его разыграл. У Богословского вообще было много жертв розыгрыша, которые мечтали ему отомстить при удобном случае. А удалось это только Алексею Дикому. Придумал он вот что. Однажды хорошенько напоил композитора, а когда тот мирно уснул, его погрузили в легковую машину, отвезли в аэропорт и отправили в Новосибирск. Следом в Новосибирское отделение Союза композиторов дали срочную телеграмму за подписью известного чиновника МВД о том, что в городе может появиться аферист, который, пользуясь феноменальным внешним сходством с известным советским композитором Никитой Богословским, ходит по учреждениям, и выпрашивает от его имени крупные суммы денег якобы, на билет на самолет…

Проснувшись во время долгого перелета, Богословский понял, что над ним жестоко подшутили. Он, конечно, попытался мобилизовать свое чувство юмора, и, немного успокоившись, сразу после посадки самолета отправился в местный Союз композиторов. Он зашел в кабинет председателя Союза, и не успел назвать себя, как тот ухмыльнулся и нажал кнопку на столе. Тут же появился наряд милиции, на ошеломленного Богословского надели наручники и увезли в отделение милиции, где композитор просидел целые сутки, пока все не разъяснилось.

Играя в спектакле «Баллада о невесёлом кабачке», Олег Павлович доставил немало проблем Михаилу Козакову. У Казакова был длинный монолог. Табаков играл горбуна и, появляясь на сцене, негромко говорил партнёру:

– Такому рассказчику – хрен за щеку!

Козаков огромным усилием воли сохранил серьёзность и после спектакля попросил Табакова прекратить шутки и молчать. Тот клятвенно пообещал хранить молчание. В следующем спектакле Козаков напряжённо ждал это сцены. Табаков был верен обещанию и «всего лишь» языком оттопырил щёку. У Козакова была истерика.

После присвоения Крамарову звания Заслуженного артиста СССР, на вопрос «Ваши творческие планы?», он отвечал «Буду копить на Народного».

* * *

Однажды Евгений Евстигнеев сидел в буфете с Виктором Павловым за рюмкой коньяка.

– Ты знаешь, – сказал Павлов, – лет пять назад я так сыграл одну драматическую роль, что рыдала вся съемочная группа. Всю площадку слезами залили, удержаться не могли…

– Это что! – перебил Евстигнеев. – Я как-то раз так здорово сыграл мертвеца, что меня едва не похоронили…

* * *

В спектакле театра Вахтангова «Антоний и Клеопатра» Михаил Ульянов играл Антония. По сюжету он должен был достать из-под камня меч и покончить с собой, с диким криком упав на его острие. Меч был картонный и легко складывался под актёром. На одном из спектаклей студенты подложили в реквизит вместо картонного меча настоящий, а статист вынес его на сцену и спрятал под камень. Растерянный Антоний, достав орудие убийства, тихо сказал: «Ой!..» и неловко завалился на бок, держа меч под мышкой. Зрители подвоха не заметили, но после спектакля Ульянов с режиссёром решили разобраться с этим статистом. Им оказался Александр Ширвиндт, который иногда подрабатывал в театре…

* * *

Александр Абдулов дружил с Олегом Янковским, хотя они считались главными соперниками на сцене. Ленкома. У Янковского была не очень чёткая дикция, и друг не упускал шанса при случае его подколоть.

К. Куско. Александр Абдулов

Они вместе играли в спектакле «Оптимистичная трагедия».

Однажды, услышав, как Янковский мучается над фразой: «Боцман! Открыть доступ прощающимся родственникам!», пытаясь выговорить ее максимально четко, Абдулов сочувственно покачал головой и тихо сказал: «Последних пэтэушниц потеряешь…»

* * *

Двоюродным братом руководителя Театра сатиры Валентина Плучека был британский режиссёр Питер Брук. Однажды он пригласил Плучека в Лондон посмотреть свои постановки, которые произвели на худрука неизгладимое впечатление. В Москве он собрал труппу, чтобы рассказать о работе британского театра:

– Какие у Брука артисты! Всё могут сделать, всё понимают… А я тут с вами маюсь!

– Да мы бы тоже с удовольствием с Бруком поработали, а нам с вами приходится… – не сдержался Папанов.

* * *

В нулевых годах Андрей Краско стал очень востребованным актёром.

Однажды на съёмках «Заколдованного участка» к нему подошёл Леонид Ярмольник и с завистью сказал:

– Слушай, Андрей, какой канал не включу – там ты! Недавно правда на мультфильм попал, смотрю, а тебя нет…

– Ну, извини, недоработка вышла! – отмахнулся Краско.

* * *

В одном из спектаклей герой Евгения Евстигнеева выходил на сцену и хвастался новыми сапогами, а все вокруг восхищались обновкой. Любитель розыгрышей Олег Табаков перед выходом Евстигнеева эти сапоги куда-нибудь переставлял и с интересом наблюдал, как коллега мечется в поисках. В конце концов Евстигнеев начал их запирать в гримёрке, но Табакова это не остановило.

А. Крылов. Критик-рушитель

Однажды он добыл ключ и заменил модную обувь на сапоги волшебника из детского спектакля – синие и в блёстках. И вот до выхода остаётся буквально минута, Евстигнеев заходит в гримёрку и… делать нечего – обувается и бежит на сцену в строгом костюме и сказочных сапогах. Актёры едва не сорвали сцену, когда увидели эту картину, а Табаков ещё и добавил: «Волшебные, волшебные сапоги, голубчик!»

* * *

В 70-е годы на театральных сценах ставили обязательные спектакли из жизни рабочего класса. Несмотря на восторги критиков и хорошие актёрские составы, публика на них ходила неохотно, актёры играть в них не любили, но что делать – надо было. Вот после одного из таких спектаклей Кирилла Лаврова кто-то из близких спросил:

– Ну, как публика? Как сыграли?

– Вничью… – устало отмахнулся Лавров.

* * *

Про себя Юрий Никулин говорил: «У меня всего два недостатка: плохая память и что-то ещё…»

* * *

Николай Караченцов любил разыгрывать коллег по Ленкому, особенно когда все уже на сцене и деваться некуда. И вот на одном из спектаклей актёры решили ему отомстить. В финале его погибший герой лежал на сцене со свечой в руках, а все стояли полукругом и рыдали. Обычно Караченцову давали электрическую свечку, а тут без предупреждения вручили настоящую.

Через какое-то время на руки «погибшего» потёк горячий воск… Он мужественно терпел, пока свеча не начала догорать, а потом резко сел и с выражением рассказал, куда всем вставит эту свечку после спектакля.

Потом повернулся к зрителям, прижал руку к груди, сказал: «Извините, вырвалось!» – и лёг обратно.

Зал взорвался аплодисментами!

* * *

На гастролях в Севастополе Евгений Моргунов в компании ещё одного актёра собрались сходить на местный рынок. Вышли утром из гостиницы и попались инструктору райкома КПСС, который следил, чтобы у актёров была насыщенная культурная программа:

– Доброе утро. Вы в город?

– Мы на кладбище, хотим поклониться могилам советских моряков.

– Мы можем организовать автобусную экскурсию с гидом!

Тут у Моргунова созрел в голове план очередного розыгрыша:

– Прекрасно, все наши хотели бы поехать! Санаев, Ладынина, Вицин, Мартинсон…

– Во сколько?

– Давайте пораньше, в полвосьмого утра, у нас днём дела.

На следующий день в 7.30 к гостинице приехал автобус с экскурсоводом. Когда ей передавали заказ на экскурсию, то потеряли все фамилии актёров – инструктору запомнилась только первая, поэтому на путевом листке так и было написано: «Групповая экскурсия. Старший В. Санаев».

К автобусу никто не пришёл, и она отправилась в гостиницу. Постучала к ничего не подозревающему Санаеву и прокричала фразу, после которой пожилой актёр возмущённо выскочил из номера: «Санаев! Экскурсия на кладбище! Вы старший!».

* * *

Однажды друзья подарили Льву Дурову мазь от облысения – странного вида масса, сильно пахнущая чесноком. Он пытался избавиться от начинающейся лысины, поэтому возил её с собой на гастроли.

В очередной поездке он ехал в одном купе с театральной актрисой Ольгой Яковлевой, а в соседнем разместилась весёлая компания: Геннадий Сайфулин, Валентин Смирнитский, Георгий Мартынюк и Игорь Кашинцев. Вечером они постучались к Дуров с вопросом – нет ли у него закуски, а то мимо купе проходишь, и так вкусно чесночком пахнет…

– Не, ребят. Это моя мазь от облысения пахнет.

Все знали, что Дуров мастер шуток, поэтому не поверили и обиделись. Когда затянувшееся веселье в их купе начало мешать спать, Дуров пошёл наводить порядок. Постучал к соседям, они открыли дверь и шарахнулись в ужасе. Дело в том, что актёр стоял в проходе в длинноволосом кудрявом парике Яковлевой. Насладившись произведенным эффектом, Дуров поправил прядку и торжествующе сказал:

– Ну, что, не верили?!

И ушёл, а на следующий день говорил актёрам, что ничего подобно не было и им надо меньше пить.

* * *

У Юрия Богатырёва был талант художника, и он часто писал портреты коллег в шаржевой манере.

Однажды он пришёл в гости к Сергею Никоненко и за время посиделок набросал его портрет.

Никоненко посмотрел на результат и озадачился:

– Юр, а чего не очень похож-то?

Богатырёв посмотрел на актёра и сказал:

– Ты знаешь… потом будет похож.

* * *

Солист Большого театра Артур Эйзен, обладатель роскошного баса и замечательный актер, в свое время был назначен официальным исполнителем песни «Широка страна моя родная!». Песня эта, как известно, после «Гимна Советского Союза» и «Интернационала» была третьей в коммунистической иерархии. Конечно, в другое время ее мог спеть всякий, кто захочет, но на правительственных концертах – только Эйзен. За каждое исполнение ему была назначена персональная ставка в 120 (сто двадцать!) рублей – по тем временам огромные деньги. Так вот, говорят, что приятель Эйзена, первая скрипка оркестра Большого театра, всякий раз «раскалывал» его одним и тем же образом. «Шир-ро-ка-а стр-ра-на моя р-родна-я-аа!» – выводил Эйзен, и сидящий за его спиной скрипач тут же громко сообщал оркестру: «Пять рублей!» «Много в не-ей лесов, полей и ре-ек!» – продолжал Эйзен, и скрипач тут же ему в спину подсчитывал: «Де-сять рублей!»

Оркестр давился от смеха, но труднее всего было Эйзену: до возгласа «Сто двадцать рублей!» он еле допевал…

* * *

Одно время композиторы Никита Богословский и Сигизмунд Кац выступали в различных городах с совместными авторскими концертами, где каждому из них давалось по отделению. Однажды два концерта должны были состояться в одно и то же время, но в разных местах. Выход был только один: во время антракта каждый из авторов должен был успеть на машине добраться к месту другого концерта. И вот начинается концерт. На эстраду бодро выходит Богословский (который очень любил над всеми подшучивать) и отвешивает поклон:

– Здравствуйте, я композитор Сигизмунд Кац. В зале раздаются дружные аплодисменты: авторов знают только лишь по фамилиям. Затем композитор рассказывает о «себе», о «своем» творчестве, блестяще имитируя манеры, жесты, мимику, интонации голоса, излюбленные словечки своего коллеги. С тем же удивительным мастерством перевоплощения он исполняет под собственный аккомпанемент популярные песни Каца «Сирень цветёт», «Шумел сурово Брянский лес» и другие.

Первое отделение заканчивается под гром аплодисментов. Богословский сразу же садится в машину и уезжает на другой концерт. А здесь после антракта начинается второе отделение. На эстраду выходит Кац и отвешивает поклон:

– Здравствуйте, я композитор Сигизмунд Кац.

В зале недоуменное молчание, слышится чей-то смешок. Несколько смущенный автор, не понимая, в чем дело, всячески стремится наладить контакт с аудиторией: он слово в слово повторяет уже известный публике рассказ о себе, о своем творчестве. Наконец, он садится за рояль и начинает петь свои песни. Но чем дальше, тем больше в зале нарастает веселое оживление, и, в конце концов, начинается гомерический хохот…

* * *

Конферансье Алексеев как-то представлял публике артиста Театра Сатиры Владимира Хенкина – любимца Москвы.

Реприза, с которой он вышел, получилась такой:

– А сейчас, дорогие зрители, перед вами выступит артист Владимир Хренкин… ой, простите, Херкин… ой, простите… ну, вы же меня поняли!

Хенкин выбежал на сцену, как всегда сияя улыбкой, и сообщил залу:

– Дорогие друзья, моя фамилия не Херкин и не Хренкин, а Хенкин! Товарищ конфедераст ошибся!

* * *

Одна довольно известная певица много гастролировала: приедет в город, споет в местном Оперном театре и едет дальше. Все возила с собой: и костюмы, и оркестровые партии… Как-то раз после дневной репетиции подходит к ней симпатичный парень:

– Здравствуйте, – говорит, – меня зовут Володя, я в оркестре вторым тромбоном сижу. Не хотите ли пива?

– С удовольствием, – соглашается певица, – очень люблю пиво! Только после спектакля, да?

Вечером они встретились, попили пиво, случилась между ними любовь, и певица поехала в следующий город. В этом городе после дневной репетиции подошел к ней мужчина:

– Здравствуйте, я – Коля, второй тромбон в оркестре театра. Мне хотелось бы угостить вас пивом…

– Конечно, – согласилась певица, – только, если можно, после спектакля…

Всё повторилось: и пиво вечером, и любовь, и певица с утра поехала дальше. В конце концов, она стала задумываться: почему в каждом городе происходит одно и то же? Долго мучилась, пока случайно не обнаружила в партии второго тромбона надпись поперек нот: «Певица любит пиво и очень хороша в постели!!!»

Режиссёр Леонид Гайдай и его жена – актриса Нина Гребешкова ехали в переполненном вагоне метро. На одной из станций зашла очень эффектная женщина. Режиссёр не мог не обратить на неё внимание:

– Нина, посмотри на ту женщину! Вот это называется классическая русская красота!

– Где? Где? – начала оглядываться Гребешкова, которая была на две головы ниже супруга.

– Да вон же стоит!

– Да не вижу я никого!

– Ну, вон же, у дверей… Почему не видишь? – удивился режиссёр.

Потом присел так, чтобы его голова оказалась на уровне головы жены, посмотрел на спины вокруг и огорчился:

– Нина! Как же ты так живёшь?!

Лев Дуров рассказывал, как однажды они с товарищем по театру выступали на новогодней «ёлке» в Кремле. В тот день у каждого было ещё по несколько своих «ёлок», а вечером они должны были встретиться в кремлёвской гримёрке.

И вот уже вечер, актёры в костюмах и готовятся начинать представление, а приятеля Дурова всё нет. Появился он за несколько минут до спектакля в сопровождении двух милиционеров. Дуров посмотрел на него и чуть не упал – из-под длинного темного пальто торчали петушиные лапы с когтями!

Оказалось, что товарищ на предыдущей «ёлке» тоже играл петуха, и так как очень опаздывал – не переодеваясь сел в такси, выскочил у Красной площади и вприпрыжку побежал к Кремлёвскому Дворцу. Бегущего мужика на куриных ногах тут же заметили милиционеры! Он чудом уговорил не везти его в отделение, а пойти вместе с ним и удостовериться, что он не псих и не шпион, а правда очень спешит на «ёлку»…

После съёмок в комедии «Деловые люди» Юрий Никулин сдружился с Ростиславом Пляттом. Они жили по соседству и часто засиживались глубоко за полночь друг у друга в гостях.

Как-то зимним вечером жена Никулина попросила сына Максима погулять с собакой, а на обратном пути забрать отца из квартиры Пляттов. Но дело закончилось тем, что Максим присоединился к интересной компании, а уже ночью пошёл с актёрами прогуляться… Плятту к тому времени было чуть за 60 лет, Никулину – почти 50, но куража у них не убавилось. Знаменитые артисты, обладатели государственных премий схватили ограждения, которые стояли по обочинам, и перекрыли ими ночной Суворовский бульвар. Отошли в сторону и очень веселились, глядя на разворачивающиеся машины, а когда приехал экипаж ГАИ – Ростислав Плятт как раз заканчивал писать тростью нецензурное слово на свежевыпавшем снегу.

В милицию уважаемых актёров, конечно, не забрали, но веселье закончилось во дворе дома, где актёры увидели разъяренных жён. Максим Никулин потом рассказывал, что мать встретила их словами: «Как вам не стыдно?! Ведь вы же с собакой!».

На гастролях Театра сатиры в Севастополе сложилась компания – Георгий Менглет, Евгений Весник и Анатолий Папанов. Они вместе ходили на море, но так как Менглет плавать не умел, то оставался на берегу и смотрел, как друзья заплывали за буйки и уплывали куда-то вдаль. Однажды он спросил Папанова:

– А чего это вы так далеко всё время заплываете?

– Так там единственное место, где можно спокойно поговорить о политике.

На прослушивании в Московскую экспериментальную театральную студию Евгений Леонов читал одно из произведений Александра Блока.

Стихотворение было про безответную любовь, и актёр понял, что должен читать его не как токарь Леонов, а как роковой красавец-мужчина. Очень красивый и очень-очень роковой… Вошел в роль, даже побледнел от переживаний, начал читать…

Члены экзаменационной комиссии сползли на пол от смеха – настолько контрастными были внешность абитуриента, произведение и манера подачи.

Леонов решил, что провалился, ещё больше побледнел и дрожащим голосом дочитал до конца. И узнал, что принят без дальнейших экзаменов как отличный комедийный актёр и очень искренний человек.

В фильме «Ловушка для одинокого мужчины» у Иннокентия Смоктуновского была маленькая роль французского клошара. Несмотря на то, что работы было на полтора съёмочных дня, актёр очень ответственно подошёл к работе и целиком придумал образ своего героя. Для того, чтобы сделать персонажа более несчастным и измождённым, Смоктуновский решил играть без вставной челюсти. Всю съёмку он переживал, что с ней что-то случится и рассказал один случай.

Снимался он как-то в Крыму – лето, жара, в перерывах вся съёмочная группа бросалась в море. И вот после одного из заплывов Смоктуновский пошёл на грим, сел в кресло и понял, что потерял зубной протез! Побежал к режиссёру, режиссёр – к директору, директор – в бутафорский цех, но ничего похожего на зубы у них не нашлось, а продолжать съёмки в таком виде актёр не мог. Тогда директор объявил, что выставит пять бутылок коньяка тому, кто найдет челюсть. Искали всем пляжем, но нашли! Обрадованный Смоктуновский схватил пропажу, ополоснул в море, вставил в рот… И тут в рассказе он перешёл на трагический шёпот: «А она… представляете… не моя…»

К. Куско. Иннокентий Смоктуновский

* * *

В середине 60-х уже узнаваемого актёра Владимира Басова пригласила на день рождения дочка одного из чиновников. Басов был очень занят в театре и поэтому приехал уже в разгар вечеринки. Дверь в квартиру была приоткрыта – кто-то из гостей курил на лестнице, а оттуда доносились музыка и смех. Он зашёл, огляделся, увидел швабру и у него тут же возник план весёлого появления перед гостями в качестве извинения за опоздание.

Актёр вывернул пиджак наизнанку, надел попавшуюся под руку женскую шляпку, оседлал швабру и с воплями ворвался в комнату. Проскакал вокруг стола и вдруг понял, что в комнате воцарилась гробовая тишина, а он не видит ни одного знакомого лица… С ужасом он осознал, что попал не в ту квартиру! «И тут, – вспоминал Басов, – я скинул шляпу с перьями, бросил швабру и, пользуясь тем, что хозяева не опомнились, опрометью кинулся вон, сбежал по лестнице и навсегда покинул этот дом. Страшно представить, что подумали про меня все эти люди!».

* * *

Третьей женой Владимира Басова стала актриса Валентина Титова.

С её родителями Басов познакомился только через год, когда им была отправлена телеграмма о рождении внука и приглашение приехать в гости.

Когда тёща увидела за кого вышла замуж её дочь, то просто опешила. Окинув взглядом нескладную фигуру и не самое красивое лицо зятя, который к тому же был почти на 20 лет старше Титовой, она схватила дочь за рукав и прошипела: «Валя! Немедленно разводиться!».

Басов был готов к такому повороту событий, поэтому сделав вид, что не расслышал, бросился к тёще с криком: «Марья Ивановна! О боже, как жаль, что я не встретил вас раньше, чем Валю! Я бы непременно женился именно на вас!».

В эту же минуту Басов обрел в лице тёщи лучшего друга – во всех семейных ссорах она была на его стороне.

* * *

В послевоенные годы молодые актёры театра им. Станиславского в свободное время подрабатывали монтировщиками сценического оборудования, помощниками декораторов и создателями шумовых эффектов – изображали за кулисами свист ветра, выстрелы, цокот копыт, грохот телеги… За эту работу платили пять рублей, что было неплохой прибавкой к актерской ставке. Однажды Евгений Леонов задремал в гримёрке, а на улице мимо театра процокала копытами лошадь и загрохотала какая-то повозка.

– О, пять рублей проехали… – пробормотал сквозь сон Леонов.

* * *

Савелий Крамаров с детства любил театр. Он видел, что у администратора часто лежат приготовленные пропуска «для своих» и однажды провернул аферу. Его друг прочитал незнакомую фамилию на пропуске, передал Савелию и спрятался. Мальчик подошёл к администратору и назвал эту фамилию. Администратор подозрительно посмотрел на школьника, но всё-таки отдал пропуск на два лица. Спектакль они с другом успешно посмотрели, а потом Савелий начал проворачивать этот трюк в других театрах, пока в театре Маяковского не прокололся на фамилии человека, которого администратор знал в лицо.

К. Куско. Савелий Крамаров

Позвонили его маме, рассказали о случившемся и попросили забрать сына и провести воспитательную работу. Мама приехала, выслушала выговор администратора и уже уходя сказала:

– Мой сын будет артистом!

– Ты что, мама! – вздрогнул Савелий. – Я больше не буду! Честное слово, не буду!

* * *

В 70-х годах театр «Современник» поехал с гастролями в Латвию. Актёров поселили в приморской Юрмале, в районе, где работал единственный ночной клуб с рестораном и дискотекой. Именно там они решили собраться после спектакля и отметить начало гастролей. В компании взрослых пошли приехавшие с родителями Антон Табаков и Денис Евстигнеев, которым было тогда лет по 11-12. На входе компанию остановил швейцар и, показывая на мальчиков, категорично отрезал: «Детям нельзя!» – и перекрыл руками вход. Все остановились в растерянности, и только Олег Табаков начал громко отчитывать швейцара: «Как вы можете! Вам не стыдно?! Вы же их оскорбили! Лилипуты тоже люди и имеют право отдохнуть в ресторане!». Шокированный швейцар решил не вдаваться в подробности и пропустил всю компанию – всё-таки актёры, всякое может быть…

* * *

Лев Дуров приехал на гастроли в Томск и поселился в гостинице, которая оказалась «с сервисом». Поздним вечером в номере раздался звонок, и администратор поинтересовалась не хочет ли он провести время с очаровательной девушкой. «Хочу. Только учтите, что я очень дорого беру…» – устало сказал актёр и положил трубку.

* * *

Перед Новым годом у актёров всегда много работы, и вот 31 декабря Лев Дуров спохватился, что не купил ёлку. Оббежал уже опустевшие базары, махнул рукой и пошёл через тёмный сквер на остановку. И тут его окликнули:

– Мужик! Ёлка нужна?

Дуров увидел подвыпившего мужчину, державшего под мышкой ёлочную верхушку.

– Нужна!

– Иди, забирай за трояк!

Дуров отдал деньги, мужик сунул ему верхушку и зигзагами убежал. Актёр собрался идти – ёлка не тронулась с места. Он решил, что она за что-то зацепилась, нагнулся и понял, что ему продали растущее в сквере дерево…

* * *

Артист Михаил Державин в свое время был зятем прославленного красного маршала Буденного. Рассказывает он как-то высокопоставленному тестю анекдоты про Василия Иваныча Чапаева. Маршал слушал, слушал… А потом вздохнул тяжело: «Эх, говорил я ему, дураку, учись!»

* * *

Павел Луспекаев очень плохо запоминал тексты и на спектаклях часто говорил отсебятину, впрочем, всегда попадая в сюжет пьесы. Однажды драматург Игнатий Дворецкий обратился к актёру:

– Павел, пожалуйста, выучи эту роль, очень тебя прошу. Это очень важно!

– Извини, Игнат, – вздохнул Луспекаев. – Я не то, что тебя, я даже Чехова своими словами играю…

* * *

В автобиографической книге режиссёр Алла Сурикова дословно приводит одно из полученных писем. Актёр Тобольского театра драмы предлагал ей заняться фильмами по его киносценариям:

«В моих комедиях которые я пишу есть все требующие для комедий качества. Это прежде всего простата и легкость, а главное юмор. Поверте это не моя точька зрения, а спецыалистов…».

К письму прилагалась фотография, и с каким же удивлением спустя несколько лет Сурикова увидела это лицо в телевизоре! Письмо ей писал Владимир Пермяков, ставший знаменитым Лёней Голубковым из рекламы «МММ».

* * *

Обычно в театрах важная информация, рецензии, интервью артистов, объявления и тому подобное вывешивают на специальную доску.

Как-то в театре им. Моссовета заведующий литературной частью повесил там интервью Валентины Талызиной, которое она дала газете «Вечерняя Москва». Статья называлась: «Я – Талызина».

Мимо доски проходила другая актриса с мужем. Остановилась и говорит:

– Ну, посмотри, что это такое! Что это значит: «Я – Талызина»? Просто верх нескромности!.

– Не расстраивайся, дорогая. Дай интервью «Московскому комсомольцу» и назови его «И я – Талызина!» – посоветовал муж.

* * *

В жизни режиссёр лёгких комедий Леонид Гайдай любил сатирические и даже мрачные шутки. Однажды они с приятелем шли вечером в Останкино по территории нынешнего ВДНХ в компании молодой сотрудницы ВГИКа. В особо глухом месте Гайдай остановился, повернулся к девушке и серьёзно сказал: «А ну-ка, снимай шубу!». Девушка растерялась, Гайдай напирал: «Что стоишь? Тебе помочь?»… И когда бедная попутчица начала расстёгивать пуговицы – они с приятелем расхохотались.

Говорили, что за такое поведение его невзлюбили преподаватели ВГИКа, и после первого полугодия отчислили якобы за профнепригодность. Восстановиться ему помог Григорий Александров, над которым Гайдай не шутил…

* * *

Дело было в середине 60-х годов, когда плёнки с записями песен Владимира Высоцкого ходили по рукам, но мало кто имел представление о его внешности. И вот в поезде мой приятель увидел, как один из пассажиров с неброской внешностью достал с третьей полки гитару и вдруг запел одну военную песню, затем другую. Через несколько минут вокруг исполнителя сгрудились пассажиры. Принимали очень тепло. Кто-то из зрителей воскликнул:

– Это же песни Высоцкого!

Исполнитель будто только этого и ждал. То, что он произнёс в ответ, заставило всех охнуть:

– А я и есть тот самый Володька Высоцкий!

Люди на радостях несли ему угощения, просили спеть шуточные песни.

Но главный сюрприз всех ожидал позднее.

– Пропустите меня к этому Высоцкому! – потребовал кто-то из толпы.

Новый персонаж под неодобрительные реплики пассажиров взял в руки гитару и с лёгкостью исполнил «Скалолазку», хитро подмигивая девушке, заворожённо наблюдавшей за происходящим со второй полки. Затем гость вернул гитару внезапно побледневшему хозяину, достал из нагрудного кармана рубахи паспорт и, раскрыв его перед новоиспечённым «бардом», спросил в возникшей тишине:

– Если ты – Высоцкий, то кто тогда я?!

После этой фразы парня как ветром сдуло из вагона.

* * *

Актриса, участвующая в спектакле, обращается к режиссеру:

– Я хочу, чтобы в первом действии бриллианты на мне были настоящие.

– Все будет настоящее, – успокаивает ее режиссер. – И бриллианты в первом действии, и яд – в последнем!

* * *

Когда-то много лет назад актриса театра им. Моссовета Галина Дашевская вышла замуж за нападающего футбольной сборной ЦСКА Николая Маношина. В один из первых дней семейной жизни они оказались в ресторане Дома актера, и Галя увидела за одним из столов великого актера Леонида Маркова. «Пошли, – потащила она Маношина, – мы с Леней в одном театре работаем, я вас познакомлю!». Маношин упирался изо всех сил: «Да что я пойду, он меня знать не знает!..». Но Дашевская все-таки дотащила супруга до Маркова: «Вот, Ленечка, знакомься: это мой муж!». Уже сильно к тому моменту принявший Марков оглядел Маношина из-под тяжелых век и мрачно спросил: «Шестой, что ль?». Николай, всю жизнь игравший под шестым номером, чуть не прослезился: «Гляди-ка, знает!!!»

* * *

Конкурс самодеятельного творчества в Доме культуры медиков. Ведущий объявляет: «„Знаете, каким он парнем был!“ Поет врач-реаниматор Иван Зарубин!»

* * *

В истории советской эстрады было много хороших конферансье, но три фамилии торчат над прочими: Алексеев, Менделевич и Гаркави. Михаил Наумович Гаркави был необыкновенно толст. Он прожил на свете почти семьдесят лет, жена его была лет на двадцать моложе. Рассказывают, как-то на концерте она забежала к нему в гримуборную и радостно сообщила:

– Мишенька, сейчас была в гостях, сказали, что мне больше тридцати пяти лет ни за что не дашь!

Гаркави тут же ответил:

– Деточка, а пока тебя не было, тут зашел ко мне какой-то мужик и спрашивает: «Мальчик, взрослые есть кто?»

* * *

История показывает, что интерес к театру в обществе развивается волнообразно. То народ валом валит, очереди за билетами и запись по ночам, а то вдруг месяцами никого. А жить-то надо каждый день, и театральное руководство пускалось, бывало, во все тяжкие, лишь бы заманить людей в театр. Директор одного городского театра в Грузии организовал в фойе хинкальную. Приходя в театр, зрители делали заказ, а уж потом, во время спектакля, хинкальщик в белом колпаке заходил в зал и, приглушив, конечно, голос, сообщал:

– Щистой-сэдмой ряд – хынкали готов!

* * *

Композитор театра им. Моссовета Александр Чевский взял с собой на гастроли в Киев пятилетнюю дочь Катю. Как-то, зная, что вечер свободен, Саша пригласил в номер актера Игоря Старыгина, и они хорошо «посидели»… А тут, откуда ни возьмись, концерт всплыл (а, может, и раньше был выписан, да забыли они). Короче, сидят все артисты в автобусе, а этих двоих нет как нет. Звонят в номер: «Где Старыгин, где Чевский?!»

– Не кричите, пожалуйста, – сурово отвечает театральный ребенок Катя.

– Они здесь, но подойти не могут! Дядя Игорь пьяный, а папа отдыхает…

* * *

Льва Дурова пригласили на фильм про Хрущева «Серые волки» (причем, к его собственному удивлению, на роль Микояна). Один из эпизодов снимался в охотном хозяйстве, где с тридцатых годов охотились генсеки. Там Дуров подружился со старым егерем, служившим еще при Сталине. Егерь рассказал такую историю.

«Однажды, позвонили нам от Хрущева: едет, мол, сам, а с ним Хоннекер, который на зайцев охотник, а у нас за день до этого зайцы под забор загончика подрылись да и в лес ушли все! Хрущев приезжает, я ему: так, мол, и так. Он в крик: «Политику мне портить! Всех посажу-изничтожу!».

Я с перепугу и придумал.

– Давайте, – говорю, – возьмем шкурку заячью, что на стенке с прошлого разу висит, зашьем в нее кота нашего Ваську, да на Хоннекера и выпустим! Он не заметит, пальнет, пойдет в баньку, а мы тем временем ему кролика рыночного зажарим!

Никита вдруг засмеялся:

– А давай, – говорит, – точно не заметит, немчура!

Вот стоит Хоннекер «на номере», загонщики на него котяру нашего в заячьей шкуре выгоняют. Немец: «Ба-бах!» – да и промахнулся. А «заяц» – то как заорет: «Мя-а-у-у!» – и с этим диким криком – на дерево, одним махом аж до самой верхушки! Хоннекер ружье выронил, за сердце взялся, на землю сел. Тут прям на месте инфаркт у него сделался. Его, конечное дело, в Москву повезли, а Никита наш все же в баню пошел.

* * *

Андрей Абрикосов одно время был директором Вахтанговского театра. Как артист он был поведения далеко не примерного, но, став директором, сделался ярым поборником производственной дисциплины. Вот однажды он на сборе труппы громогласно обличает нарушителей: «Есть у нас такие молодые артисты, которые порочат честь театра! Вот буквально на днях они, не поставив в известность дирекцию, выехали за пределы Москвы на халтуру, играли какие-то там отрывки, не утвердив на худсовете программу! Это позор. Мне стали известны фамилии этих халтурщиков: Воронцов, Шалевич, Добронравов!.. Я ставлю вопрос о немедленном увольнении их из театра!» В это время Григорий Абрикосов отчаянно шепчет на ухо директору: «Пап, пап, я там тоже был!..» Абрикосов-отец мгновенно, без перехода, меняет громовой бас на бархатный баритон: «Впрочем увольнять не обязательно – можно оставить…»

* * *

В провинциальном театре ставили «Горе от ума». Долго репетировали, наконец – премьера! Народу битком, всё городское руководство в зале, вся пресса. А надо сказать, что обычно театр посещался слабенько, и для привлечения зрителей дирекция повесила объявление, что перед началом спектакля и в антракте зрители могут сфотографироваться с любимыми артистами. Так вот, минут за пятнадцать до начала премьеры бежит к исполнителю роли Чацкого молодой актерик, стоящий в спектакле в толпе гостей в доме Фамусова, и просит: «Володь, будь другом, дай мне костюм Чацкого из второго акта – с мамой сфотографироваться!». Тот, весь в предпремьерном волнении, отмахнулся: мол, возьми.

Прозвенел третий звонок, начался спектакль, подошел момент выхода героя. Слуга произнес: «К вам Александр Андреич Чацкий!..», и тут мимо стоящего «на выходе» главного героя вихрем пронесся молодой в костюме из второго акта. Он, как положено, упал перед Софьей на колено, произнес: «Чуть свет – уж на ногах, и я у ваших ног!» Обалдевшая Софья ответила, и спектакль покатился дальше. За кулисами творилась дикая паника, прибежали главный режиссер и директор, убеждали Чацкого не поднимать скандала в присутствии всего города. Самозванец доиграл до антракта, худо ли, хорошо – об этом история умалчивает, и скрылся, как провалился куда. После антракта главный режиссер объяснил публике что-то невразумительное насчет болезни и замены, и все стало на свои места. Нарушитель спокойствия больше в театре не появился. Костюм из второго акта в театр принесла его мама, сообщившая, что роль Чацкого была голубой мечтой ее мальчика с самого детства, поэтому она нисколько его не осуждает. А мальчик теперь уехал работать в другой театр, в какой – она не скажет даже под пыткой…

* * *

Режиссер Андрей Житинкин рассказывает:

Первого января играют детский спектакль «Пчелка». Состояние артистов – эльфов и гномов – представить несложно.

В середине спектакля есть мизансцена: гномы окружают умирающую пчелку, и один из них говорит: «Давайте подышим на нее». Гномы согревают пчелку своим дыханием, и она оживает.

Понятно, что в новогоднее утро фраза «Давайте на нее подышим» приобретает сакраментальный смысл. Героиня, на которую дышат гномы «после вчерашнего», не выдерживает и медленно отползает в кулису.

Когда же один из гномов воскликнул: «Я все-таки должен подышать на нее!» – ей ничего не оставалось, как ответить с угрозой в голосе: «Я, между прочим, тоже могу подышать на тебя».

* * *

В самом начале актерской карьеры Евгения Моргунова неоднократно пытались выгнать из театра киноактера, где он работал. После очередной такой попытки Моргунов обратился к режиссеру Александру Довженко, у которого он однажды снимался в массовке, с просьбой дать ему характеристику. Александр Довженко написал:

«Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но если в экспедиции застрянет машина, Моргунов тут же ее вытащит. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но Моргунов прекрасно переносит жару и холод, и если надо – неприхотлив в еде. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но он прекрасно умеет доить корову и переносит на ногах грипп. Такой, как Моргунов, в экспедиции незаменим. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но вы-то знаете, талантлив ли Моргунов». Дирекция театра не очень поняла, на что намекает маститый режиссер, но оставила в покое шутника, который чуть не довел руководство до инфаркта.

* * *

Андрей Миронов – сын популярных эстрадных артистов – поступил в театральное училище совершенно самостоятельно и вопреки воле родителей. Он не только никогда не прикрывался их славой, но даже склонен был скрывать свое родство со знаменитыми Мироновой и Менакером. Лишь товарищи Андрея это знали.

Однажды в Баку на съемках «Бриллиантовой руки» всю киногруппу пригласили в гости артисты местного драматического театра и устроили им вечер. Все сидели за столом, и вдруг поднимается Юрий Никулин и торжественно произносит: «Товарищи! Вы все знаете, что есть такие замечательные артисты – Миронова и Менакер. Так вот, здесь присутствует (Миронов весь позеленел, замер)… артист Анатолий Папанов, за которого я и поднимаю этот тост!» Миронов показал Никулину кулак, а бакинские актеры долго не могли понять, отчего москвичи так хохочут…

* * *

Рассказывает Евгений Весник:

Как-то в Москве, не рассчитав в гостях своих возможностей за столом, еле-еле добрались с Папановым до такси. Едем.

– Ты кто?

– Весник.

– Как зовут?

– Женя.

– Не ври! Он мой друг! (Пауза). Ты кто?

– Весник…

И так до самого дома…

Назавтра я напоминаю Папанову приведенный текст.

Папанов (на лице – возмущение):

– Не ври! А еще друг! Болтун!

* * *

Представление о жизнерадостности и чувстве юмора Осипа Наумовича Абдулова дает отрывок из записей о нем Фаины Георгиевны Раневской, с которой его связывала многолетняя дружба и творческая совместная работа.

«Однажды, после окончания ночной съемки в фильме „Свадьба“ по Чехову, нам объявили, что машины не будет и что нам придется домой добираться пешком. Осип Наумович сердился, протестовал, долго объяснялся с администратором, но, тут же успокоившись, решил отправиться домой, как был: в гриме с черными усами и огромными черными бровями, в черном парике и турецкой красной феске. Меня он попросил пройтись с ним, тоже не снимая грима и моего костюма – допотопной мантильи и капора. На улице он взял меня под руку и стал рассказывать какую-то историю на тут же им придуманном языке от лица своего грека. При этом он свирепо вращал глазами, отчаянно жестикулировал и вскрикивал фальцетом. Идущие нам навстречу домохозяйки с авоськами в ужасе бежали от нас, не оборачиваясь. И это была не только озорная шутка, это тоже было творчество, неуемный темперамент, щедрость истинного таланта. И это было после труднейшей ночной съемки…»

* * *

Юрий Никулин рассказывал мне, как во время зарубежной поездки артистам устроили автобусную экскурсию, и гид вдруг сказал в микрофон: «А сейчас будьте внимательны: мы подъезжаем к месту, где все бросили пить и курить!» Автобус повернул за поворот, и все увидели большую надпись: «Городское кладбище».

* * *

Блистательная балерина, замечательная актриса и милейший человек Екатерина Максимова – очень маленького росточка. Однажды ночью неслась она по Москве на своей большой машине, вдруг на середину дороги выскочил гаишник, засвистел и замахал палкой! Катя остановилась. Милиционер подошел, заглянул, как-то хмыкнул и козырнул: «Проезжайте!»

– А что я такого нарушила? – поинтересовалась балерина.

– Да… ничего, – смущенно сказал милиционер, – я смотрю, что такое: машина сама едет, а за рулем не сидит никто!

* * *

Было время, когда Евгений Симонов еще не был ни главным режиссером, ни народным артистом, ни профессором, а был совсем молодым режиссером, пришедшим в Вахтанговский театр, который возглавлял его отец, Рубен Симонов. Как-то он решил пробежать с этажа на этаж по задней лестнице театра, которой обычно мало пользовались, выскочил на площадку и остолбенел. У лестничных перил один из видных деятелей театра и училища… как бы это помягче сказать… совершал любовный акт с молодой актрисой. Симонов ойкнул, резко дал задний ход и побежал к другой лестнице. А через десять минут наткнулся на пылкого любовника в фойе театра. Тот остановил его и сурово сказал: «Женя, я делаю вам замечание! Вы почему не поздоровались с педагогом?!»

* * *

На вахтанговской сцене идет «Антоний и Клеопатра». В главной роли – Михаил Ульянов. События на сцене близятся к развязке: вот-вот героя истыкают ножами… По закулисью из всех динамиков разносится бодрый голос помрежа: «Передайте Ульянову: как только умрет, пусть сразу же позвонит домой!»

* * *

Однажды Георгий Бурков пришёл в гости к Василию Шукшину, который что-то сосредоточенно дописывал.

– Подожди минут пять, сейчас закончу.

Бурков подошёл к окну, стал рассматривать улицу и заметил, что по стеклу ползёт оса. Актёр скатал журнал и начал охоту. Ударил – мимо, ещё раз – оса снова перелетела, в третий раз ударил – и стекло со звоном разбилось…

– Ну хоть убил? – вздохнул Шукшин, не поднимая головы.

* * *

Режиссёр Александр Митта вспоминал, как поступал во ВГИК его однокурсник Василий Шукшин, приехавший в большую Москву из маленького алтайского села.

Творческое собеседование проводил режиссёр Михаил Ромм.

– Расскажите мне о Пьере Безухове, – попросил он будущего студента.

– Я «Войну и мир» не читал, – сказал Шукшин. – Толстая книжка, времени не было.

– Вы, что же, толстых книг не читаете? – удивился Ромм.

– Одну прочел, – ответил Шукшин. – «Мартин Иден». Хорошая книжка.

Ромм возмутился:

– Как же вы работали директором школы? Вы же некультурный человек! А еще режиссёром хотите стать!

И тут взорвался Шукшин:

– А вы знаете, что такое директор школы? Дрова достань, напили, наколи, сложи, чтобы детишки не замерзли зимой. Учебники достань, керосин добудь, учителей найди! А машина одна в деревне – и та на четырех копытах и с хвостом… А то и на собственном горбу! Куда уж тут книжки толстые читать!

Ромм поставил ему «отлично» и принял. Говорили, что он специально взял к себе двух необычных студентов: один знал слишком много – Андрей Тарковский, а другой знал слишком мало – Василий Шукшин.

* * *

Невзлюбили как-то студенты своего преподавателя и решили его проучить.

Месть они избрали оригинальную.

Все преподаватели театрального института, естественно, играли роли в театрах. Этот тоже участвовал в серьезной классической пьесе с большим количеством глубоко философских монологов.

По ходу пьесы этот препод-актер должен говорить весьма серьезный текст при этом он подходит к шкафу, открывает дверь, что-то смотрит и вновь закрывает его. А зрителям внутренность шкафа не видна.

Студенты всем этим и решили воспользоваться.

И вот во время спектакля актер читает свой архиглубокий монолог, подходит к шкафу, открывает – а там – Ж@ПА! Голая, естественно. Но препод даже бровью не повел! Все так же спокойно льется умный монолог о судьбах отечества… И старания добровольца, сидящего в шкафу, пропали даром.

Студенты очень обиделись и решили – ах так! Ну тогда будем дежурить по очереди с голой ж@пой в шкафу до тех пор, пока он во время своего монолога не сконфузится на одном из спектаклей!

Сказано-сделано, и с тех пор пошло – спектакль, монолог, голая ж@па в шкафу, преподавателю хоть бы что, читает, не сбивается!

Прошел месяц, студенты уж совсем отчаялись, и настал день, когда очередной «дежурный» не явился!

И вот идет пьеса, серьезный, умный монолог…, преподаватель открывает шкаф… Заминка и, через секунду его пробивает громовой хохот на весь зал, и, давясь от смеха, он изрекает: «А ГДЕ ЖЕ Ж@ПА?!!»

* * *

На 3-й Всесоюзный кинофестиваль в Ленинграде актер Борислав Брондуков был приглашен как актер, исполнивший главную роль в фильме «Каменный крест». Съемочная группа раздавала интервью, участвовала в пресс-конференциях. Брондуков, как и коллеги, отвечал на вопросы прессы, и один из его шуточных ответов чуть не стоил актеру дальнейшей карьеры.

– Какую роль вы мечтаете сыграть? – спросили у Брондукова журналисты. – Роль Ленина. Желательно в Театре сатиры! – ответил артист.

О дерзкой шутке стало известно в верхах, но, к счастью, актер отделался легким испугом: Брондуков сообщил, что был пьян, извинился, и его простили.

* * *

Евгений Симонов рассказывал об одном актере Вахтанговского театра, как тот очень удобно завел себе любовницу в собственном дворе, в доме напротив. И при этом очень гордился своей оборотистостью. Однажды он сказал жене, что едет в Ленинград на три дня, а сам закатился к своей пассии и гужевался там от вольного. К концу третьего дня любовница попросила его вынести мусор. Артист в трико и домашних тапочках вышел на помойку, вытряхнул ведра и привычно пошел… домой! Нажал кнопку звонка и в этот момент сообразил своей хмельной башкой, что сотворил, но было уже поздно. Законная жена открыла дверь и обалдела:

– Откуда ты, милый?

Представьте себе этого оборотистого, в трико и тапочках на босу ногу, с двумя мусорными ведрами в руках, не нашедшего ничего лучше ответить, чем:

– Как откуда? Из Ленинграда!

* * *

Никита Богословский, как известно, прожил юность в Ленинграде. Однажды лет в двенадцать он залез зачем-то в телефонный справочник и увидел: «АНГЕЛОВ Ангел Ангелович!». Это сочетание показалось ему поводом для шутки: он набрал номер и вежливо попросил:

– Черта Чертовича можно?

Его обругали, он бросил трубку, но после этого еще пару раз проделывал этот номер – для друзей и гостей…

Прошло больше пятидесяти лет, и однажды, оказавшись в Питере, Богословский что-то искал в телефонной книге, и вдруг – как привет из детства: «АНГЕЛОВ Ангел Ангелович»!

Надо знать Богословского: конечно же, он набрал номер и вежливо попросил: – Черта Чертовича можно?

И старческий голос сказал в трубке:

– ТЫ ЕЩЕ ЖИВ, СВОЛОЧЬ?!!

* * *

У Театра Олега Табакова (который поклонники любовно называют «Табакеркой») – большая толпа. Сегодня – премьера! Огромная афиша у входа кричит: «РЕДЬЯРД КИПЛИНГ!!! «МАУГЛИ»!!!»

Народ ломится, милиция из последних сил сдерживает. Молодые актеры протаскивают на спектакль замечательного драматурга Александра Володина, чья пьеса «Две стрелы» в это время находилась в работе театра. Милиционер – ни в какую: без билета не положено!

– Да поймите, – убеждают ребята, – это наш автор! Мы его пьесу ставим!

– Другой разговор! – сурово сказал милиционер и взял под козырек. – Товарищ Киплинг, проходите!

* * *

Алла Покровская рассказывала, что Ефремов так заразил своих актеров любовью к системе Станиславского, что любые посиделки заканчивались дискуссиями именно на эту тему. Однажды на гастролях в Румынии артисты собрались после спектакля в одном из гостиничных номеров. Как водится, речь зашла о системе Станиславского. Калягин и Гафт заспорили о Системе, а Евгений Евстигнеев, наотмечавший окончание рабочего дня пуще всех, завалился на кровать и заснул.

В конце концов, Гафт с Калягиным доспорились до того, что решили выяснить, кто лучше сыграет этюд на «Оценку факта». Фабулу придумали такую: у кабинки общественного туалета человек ждет своей очереди. Ждет так долго, что не выдерживает, выламывает дверь и обнаруживает там повешенного.

Не поленились, соорудили повешенного из подушки и поместили его в стенной шкаф. Один сыграл неподдельный ужас и бросился с криком за помощью, другой, представив возможные неприятности, тихонько слинял, пока никто не увидел… Оба сыграли классно. «Судьи» в затруднении. Тогда решают разбудить Евстигнеева и посмотреть, что придумает он.

Растолкали, уговорили, объяснили ситуацию… Евстигнеев пошел к шкафу. Уже через секунду весь номер гоготал, видя, как тот приседает, припрыгивает перед дверцей стенного шкафа, стискивая колени, сначала деликатно постукивает в дверь «туалета», потом просто барабанит. Наконец, доведенный до полного отчаяния, он рвет на себя дверь, видит «повешенного», ни секунды не сомневаясь, хватает его, сдирает вместе с веревкой, выкидывает вон, и, заскочив в туалет, с диким воплем счастья делает свое нехитрое дело, даже не закрыв дверь!

Громовой хохот, крики «браво», и единогласно присужденная Евстигнееву победа. Артист раскланялся и рухнул досыпать.

* * *

К Георгию Товстоногову в Ленинградский Большой драматический театр приехал из провинции наниматься на работу эдакий Актер Актерыч. Бесцеремонно ввалившись к мэтру в кабинет, Актер Актерыч громоподобным басом бесцеремонно заявил:

– Хочу у вас работать! Мои условия: главные роли мне и жене, зарплата по высшей ставке и трехкомнатная квартира в центре Ленинграда!..

Товстоногов глянул на посетителя и ответил негромко и равнодушно:

– Значит так! Первые три года будете бегать в массовке, зарплата самая маленькая, жену не возьму, а вам – койка в общежитии…

Актер Актерыч все также громоподобно и самоуверенно прорычал:

– Согласен!

* * *

Однажды на время киноэкспедиции Ивана Рыжова и Василия Шукшина поселили в один гостиничный номер. Трудно представить более разных людей! Рыжов выглядел гораздо старше своих пятидесяти лет. Маленький и полный, говорливый и веселый, он был само почтение и обращался со всеми только на «вы». Шукшин переживал «возраст Христа». Высокий и жилистый, молчаливый и мрачный, он сходился с людьми трудно и предпочитал говорить им «ты».

К. Куско. Василий Шукшин

– Давай-ка, отец, – выдавил он улыбку и поставил на стол бутылку, – за-ради знакомства…

– Не пью-с, – почему-то вырвалось у Рыжова.

И тут же он виновато защебетал в свое оправдание, дескать, были и мы… ха-ха…

– Кури! – уже суровее пригласил к общению Шукшин и чиркнул спичкой.

– Не курю-с, – опять выскочило у Рыжова…

Глаза Шукшина презрительно сузились. Он пожевал папиросу, налил себе, выпил и многозначительно крякнул: баба, мол, ты, а не мужик!

Рыжов заботливо предложил ему закуску.

– Пошел ты!.. – бросил тот, как выругался, и хлопнул дверью.

Наступил вечер. Рыжов уже спал, вернее, делал вид. Вернулся Шукшин и внимательно посмотрел на стоящие рядом пакет молока и початую им днем бутылку, перевел взгляд на румяного соседа и скривился.

– Интеллигент! – процедил он сквозь зубы и сплюнул. – Тоже мне… Кадочников!

Потом Шукшин часто обзывал Рыжова интеллигентом и произносил это с отвращением, вроде «тунеядец» или еще похлеще…

Однажды он застал напарника в номере, когда тот благостно поглощал кефир, и опять наградил его кличкой.

– Какой я тебе интеллигент?! – сразу на «ты» взорвался Рыжов. – Я родился в деревне!

Шукшин опешил, но как петух, принял бойцовскую стойку.

– А лошадь сможешь запрячь?

– Да уж не хуже тебя, – в гневе продолжал Рыжов, – тоже мне… крестьянин!

– А ну, докажи, – подхлестнул Шукшин. – Я – лошадь, запрягай!

Рыжов сходу включился в игру. Он по-деловому согнул обидчика и принялся снаряжать его воображаемой сбруей. Седелка, подпруга, хомут, дуга быстро заняли свое место. Рыжов стал затягивать супонь да так вошел в раж, что когда «лошадь» покачнулась, круто осадил:

– Тпру, Васька, стоять!

И по инерции употребил пару «ласковых»…

Шукшин поперхнулся от неожиданности, но замер как вкопанный. А конюх пристегнул вожжи, хлопнул ими и послал:

– Но, но, Васька!

Шукшин чуть замешкался и сразу получил удар под зад:

– Пошел, глухая тетеря!

Шукшин рухнул на кровать и зашелся от смеха. Рыжов смотрел на него, как на чокнутого. После этого случая они подружились.

* * *

Две знаменитые ленинградки – певица Людмила Сенчина и актриса Нина Ургант – соседки по даче. Они дружат, и Ургант даже назвала свою любимую кошку Люсей. Эта кошка однажды куда-то запропала, и Ургант побежала ее искать. Будучи склонной к употреблению самых эмоциональных форм русского языка, она при этом кричала на весь поселок: «Люська, тварь, трам-тарарам, ты куда запропастилась, проститутка эдакая!!»

На это одна из соседок любезно спросила с крыльца: «Вы Людочку Сенчину ищете?»

Павел Кадочников стал знаменитым после выхода на экраны фильма «Повесть о настоящем человеке». В фильме есть эпизод где герой Кадочникова летчик Маресьев танцует с Целиковской на протезах. Для того чтобы почувствовать подлинные мучения своего персонажа, актер потребовал прикрепить ему на ноги настоящие протезы. И снимался в них. Высшей похвалой считал укоризненную фразу настоящего Маресьева: «Тяжеловато танцует…»

9 июня 1931 года между Москвой и Ленинградом начала курсировать «Красная стрела». Питерские и московские актеры часто пользовались популярным поездом: московские почему-то любили сниматься на «Ленфильме», и наоборот. А так как расслабляться после вечернего спектакля и перед утренними съемками приходилось в купе, то с учетом русских традиций и актерской неумеренности выход на перрон московского (Ленинградского) или ленинградского (Московского) вокзалов Ефим Копелян очень точно назвал «утром стрелецкой казни».

В киевском TЮЗe работала реквизиторша Этя Моисеевна, – пришла в театр смолоду, состарилась в нем и была ему безумно предана. Среди артистов слыла мудрой советчицей и славилась лапидарностью изречений. Вот некоторые Этины перлы.

– …Девочки, мужчина, как прымус: как его накачаешь – так он и горит!

– Ой, какого он роста – как собака сидя!

– Дура, что ты повела его в кино – там каждая лучше тебя! Ты поведи его в парк – там одни деревья!

– Деточка моя, запомни: семейная жизнь, как резинка – чуть сильнее натяни, она тут же лопнет!

– …Когда Абраша хочет выпить, я тут же покупаю чекушку – с товарищами он бы выпил литр!

– Я лежала в больнице – Абраша пришел за месяц два раза. Я не в обиде, я понимаю: он мужчина – его раздражает односпальная кровать!