Да, тайные любовники, в этих закоулках, куда ни пойдешь, все равно возвратишься на прежнее место. Только повернули в проход, беременный проводами, и снова у двери с грязной табличкой. Имя в коричневой паутине, как в толстых волосах уснувшей афганки. Шерстью пыли заросли двери и лампа над входом. Ищете лестницу для своего поцелуя. Кругом глаза, а в гостиницах вас ловит полиция. Какая долгая зима!

Скользнули в сумрак, поднялись по старым ступеням, подхваченные жаждой друг друга. Руки сцепились яростно. Смердит плесень, сгнившие времена, старый воздух оседает в горле.

А давно ли здесь стучали стаканы и нитяные шторы переливались на солнце? Сочилось благоухание заварки, одеколона, новых туфель, сандалового масла. А она стояла, Гаури, утопленная в сиянии украшений и одежд. Трогала стену Гаури, и стена была покрашена свежей краской.

По приказу отца меняла Гаури на камиз смелое платье с круглой юбкой, осыпанной желтыми розами. От переодеваний задохнулась, вспотела, пряный девичий запах разлился в парсале[1]. Мы смотрели на пышное тело, подглядывали из-за щели жадно.

В комнате, за блеском штор, мог быть будущий хозяин ее жизни или очередной гость, который уйдет с ожогами во рту от наскоро проглоченного чая.

Лучше бы они сосватали ее в колыбели, как поступали предки. До первых месячных матери, предупреждая гороскопы и появление имени. До того, как ее могли бы рассмотреть.

Тайные любовники, прячущие влечение в тлен, здесь когда-то дым папирос царапал глаза. А она, Гаури, шага не могла ступить, хватаясь за стену цвета зимней полуночи.

Она родилась на берегу Поруная, реки, чьи потоки питались бурой плотью юга, гнилыми ротангами, корнями диких цветов. Мама старалась, но не могла смыть мокрую землю с кожи дочери.

– Где наш жженый сахар? – говорил мамин брат, притворялся, что не видит ребенка во мраке вечерней комнаты.

– Да, кого-то слишком долго держали в печи, – бормотал разочарованный отец, когда мать виновато прикладывала младенца к груди.

Через сорок дней после родов отец с матерью уехали домой в Дели, заводить других детей. Они оставили девочку жене брата вместе с именем, которое должно было ее отбелить.

– Ну, назовите, что ли, Гаури, белая.

Имя не спасло, со временем кожа становилась лишь темнее, как горячая вода, в которую насыпали чаю. Никто не знал, как тамильская кровь капнула на мраморное дерево рода.

Винили коричневую реку, кишащую змееголовыми рыбами, которые сглазили мать; положение во сне; холодные фрукты; поездку на юг – суеверие, о котором беременная, дрожа всем телом, говорила:

– Ведь роды должны пройти в доме матери.

Подозревали и саму роженицу, никогда не ступавшую в одиночестве дальше садовой ограды. Но нам ли не знать, что всякое случается и в пределах дома.

Юная мама сотрясалась от страха: как привезти такого младенца свекрови. Они с мужем сбежали утренним поездом, закрыли смущение тканью расстояния.

В доме родственников Гаури искупали в щедрости, окутали лаской. Ее досыта поили жирным молоком из грудей кормилицы, красно-черных и блестящих. Укладывали в семейную кровать между опекунами, отгоняли от нее москитов.

Утром Гаури будили звуки пахтанья из соседнего дома, где держали коров. В восточные окна врывалось солнце, нагревало полы, так что горячо было встать. Черные ладони сжимали лучи, как густую траву. Лучи протыкали дым кухни, где служанки с жасмином в волосах готовили завтрак и давали девочке с пальцев скрученную в шарики еду. Мелодия их браслетов разливалась далеко за город.

Гаури уносил водоворот игр с кудрявыми тамильскими детьми. Дети катились между разноцветных стен, как горошинки черного перца. Они были верными волчатами Гаури. Кто-то из них, возможно, приходился ей кровной родней.

В праздник на крышах стояли мужчины в саронгах, белых с золотой каймой. Над разноцветными домами лежало небо – голубое стекло, гладкое, омытое чисто. Осколки солнца сверкали в струях воды из козлиных кож, которыми садовник поливал землю плантации. Банановые деревья, одного роста с Гаури, тоже были ее друзьями. Павлины ходили по красным дорогам и весело вопили.

Солнца было много, как молока в груди кормилицы, которое Гаури жадно сосала, забегая домой. Молоко лилось, образуя пену на тугой коже. Никто и не думал отлучать Гаури от груди. Во время кормления дядя объяснял ей английский – валюту, на которую можно многое обменять. Девочек тогда такому не учили. А он хотел, чтоб племянница была жемчужиной, редкой, синей.

Гаури сидела на качелях, свесив крепкие ноги, а тетушка осыпала ее лепестками слов.

– Ты самая красивая, моя вечная любовь! Посмотри, – кричала она мужу, – какое у Гаури лицо!

Тетя говорила так, будто сама придумала и выточила Гаури. Она падала на качели, и утренняя луна дрожала в ее смоляных локонах, уложенных по-европейски. Гаури прижималась к коралловому сари с клетчатой каймой. Все тельце девочки, сытое, здоровое от постоянного движения напоминало статуи, которыми англичане украшали свои сады. Только не мелового, а черного камня.

Вечерами осветитель брел по улице с лесенкой-сири и зажигал газовые фонари. Служанки обильно поливали террасу водой и ложились ночевать. Перед сном они пели медленные песни юга.

Родители приезжали на поезде, привозили подарки и белокожих сестрицу с братцем. Мама, почти незнакомая, Гаури брала ее за руку и отводила глаза. Родители исчезали, оставляя в воздухе мраморную пыль. Гаури запивала мраморную крошку жирным молоком кормилицы.

Когда закончилась мировая война, дядюшка сообщил об отъезде. Говорили, что Англия очень цивилизованная страна, и улицы там такие чистые, что с них можно есть. Родители приехали в последний раз. Они оторвали Гаури от бескрайней груди, к которой она так привыкла за шесть лет, и увезли на поезде из рая в столицу.

Любовники, в неудержимом влечении вы пачкаете спины о деревянные колонны парсала. Полосы остаются на одежде. Раньше тут и на бумажных цветах не было пыли. Она вошла сюда, Гаури, черная и к тому же обсыпанная угольной копотью паровоза, а бабушка, которую все звали Мамаджи, сказала:

– Мы не берем в слуги детей.

Когда же ей объяснили, что это ее внучка, Мамаджи перестала говорить с людьми. В ее уме и глубоко в крови разорвались горячие звезды. Века правления бледных султанов и европейцев с водянистыми глазами научили думать, что светлая кожа – символ превосходства, красоты и высшего сословия. Бабушка, принцесса и дочь махарани, отказалась заботиться о внучке и велела не показывать ее соседям.

– Если кто-то спросит, так говорите, что это ребенок бхести, водоноса.

– Но ведь он больше не работает, у нас теперь водопровод.

Мамаджи стряхивала шум, как разноцветные ткани Раджастхана, залежавшиеся в сундуке:

– Не знаю, скажите людям что-нибудь!

Гаури до того было знакомо только счастье. Она врывалась в комнаты, звала бабушку по-тамильски – «патти», а тетушек – «аяш», требовала грудного молока. Бабушка спрашивала маму:

– Твой брат действительно ученый? Что они там делали с ребенком?

Все хотели исчезновения Гаури и не теряли надежды, что однажды бродяги унесут ее за Ямуну. Только вторая жена Пападжи, родная бабушкина сестра, немая от интриг королевского детства, иногда давала Гаури беглую ласку, как чужому котенку.

– Найдем ли мы ей достойного мужа? – спрашивал отец.

– Ха! Конечно, придется колупать остатки, – отвечала Мамаджи.

– Этому подгорелому ребенку нужно образование, – говорил ее угрюмый сын.

Гаури повели в дневную школу для девочек у Турецких ворот. Скоро все заметили, что детство в доме дяди не прошло напрасно, и у Гаури лучшие баллы. Пока в классе учили цифры, алфавиты урду и хинди, она умножала и писала эссе. Ее перевели в класс старше, признали в ней разумное существо, но не избавили от изгнания. Она оставалась угольной девочкой в столице цвета бледной охры.

Одноклассницы не брали ее за руку: «Она покрыта дегтем!» На пение гимнов Гаури ставили позади, с детьми потемнее. Впереди выставляли светлокожих, не глядя на рост. В спектакле ее назначили дааяном. Мол, такая роль подойдет к ее цвету и длинным волосам, на которых дааян ходит, как на паучьих лапах. Волосы у Гаури были жесткие и неблестящие, будто всегда плохо расчесанные. Они торчали остро из кос, перевязанных красными лентами. Британский солдат у Турецких ворот подзывал ее по утрам, угощал шоколадом. Гладил по голове, держал косы в ладонях. Думал, что она не понимает слов: «Какая красивая девочка».

Учительницы вместо дааян говорили «ведьма, суккуб». Они и детей называли по-своему: Индиру – Хильдой, Хемалату – Энни, Чандру – Сандрой. Гаури они называли Маргарет или Пегги. Дети в отместку пели вместо «Боже, храни короля» – «Боже, побрей короля»[2].

У нее появилась подруга, не похожая на всех. Дети дразнили ее «чатни-Мэри», а по-настоящему ее звали Александра. Папа у нее был англичанин, а мама – индийской женщиной. Когда родители приходили за Александрой, Гаури видела, что и здесь, на севере, как в благословенном Нилае, люди могут сильно любить друг друга и своего ребенка-девочку.

По утрам подруги ездили вместе на трамвае. Тогда Чандни Чоук еще не зарос толпами и месивом из тряпок и овощей. Рельсы еще лежали на открытых улицах, а свежий воздух летал по ним, подхватывая домотканые одежды горожан. Трамвай тащился едва-едва, подружки успевали и наговориться, и выполнить домашнее задание. Потом они пили подслащенную воду у киоска и шли на уроки. К солдату с мокрой улыбкой Гаури больше не подходила.

Девочки обменивались павлиньими перьями и цветными мелками, мыльницами и тетрадями, которые раздавали как призы за хорошую учебу. Они построили рай в трещинах школьного двора, игрушечную замену царства, из которого вырвали Гаури. Они оградили свой мир стеной английского языка.

Неожиданно Александра перестала ходить в школу вместе с учителями, которые не могли запомнить правильные имена. Пропал и тоскливый солдат. Все белые исчезли за несколько недель, и даже песни стали другими. Вместо «Боже, побрей короля»:

«Все ушли, – подумала Гаури, – остались только мы сами». Ей хотелось говорить об исчезновении тысяч людей, но говорить было не с кем.

Стаи детей тут же почувствовали одиночество Гаури. Они бросали в него шутки, соревнуясь между собой. Бросали глину и кричали: «Земля, стань землей!» Гаури шла, делая вид, что ничего не чувствует. Грязь текла по серой школьной юбке, в лицо дул ветер с запахом реки. Возле дома стаю отгонял дядюшка Яшу, который наблюдал улицу из окна своей книжной лавки. Он качал головой на племянницу, приказывал служанке отнести форму прачкам-дхоби.

Другие взрослые двигались в круговороте хавели[3], словно далекие звезды. Появлялись из парсала, исчезали в комнатах, парили над Гаури, как хищные луни над минаретами города.

Женщины блуждали во внутреннем дворе, где лежали ветки на растопку, медные котлы, и возле разрушенного фонтана вяло подкипала стирка; где жили голуби, на которых ругалась Мамаджи:

– Зачем вы бросали птицам? Они привыкли к нашему чоуку[4], теперь портят белье.

Одежда сушилась на веревках между деревянными опорами галереи. Стирали ее женщины дома и служанки. Тяжелые покрывала, простыни, занавески отдавали дхоби, которые уносили их на гхат[5].

Лудить посуду приходил калаивала. В небольшой яме он поджигал клочок газеты и древесные угли, раздувая их козьими кожами. Гаури нравился запах канифоли и то, как тает разогретое олово, но братец сказал, что калаивала уносит детей в джунгли и делает из их костей порошок флюса. По ночам она слушала, как шаги калаивалы пульсируют в голове.

В этом чане одиночества даже воздух причинял ей боль. Воздух был слишком сухим, шуршал и крошился на зубах. Тропическая нежность и густота звездных ночей Нилая оставила в нем лишь сладковатый привкус.

Слух царапал азан, шум голубиных стай, ночной вскрик женщины. Ни пения петушка, ни знакомого смеха коз. Еда, приготовленная на горчичном масле, казалась чужой. Зимы были мучительно холодны, на галерее бродил ледяной ветер и качался керосиновый фонарь. Из кухни поднимался горький дым от чуллы.

Брат и сестра уничтожали великолепные игрушки Гаури, высланные из Лондона, упакованные в газеты и любовь. Они терзали и прятали кукол с лицами живых детей и запахом удачи, железную дорогу, странной формы плиту с духовкой, каких Гаури никогда не видела. У брата с сестрой был только тряпочный верблюд, серебряная погремушка с колокольчиками внутри шара да еще баг-чал с истертым полем и фигурами тигров и коз[6], в которых мы вселялись, пугая детей и хохоча. Дети ненавидели игрушки Гаури.

Домашние вертелись вокруг братца и сестрицы Данники, чье имя означало «утренняя звезда». Сестрица и братец считали, что это вина Гаури быть черной, и она стала такой назло. Всех троих смазывали йогуртом с маслами от солнечных лучей.

– Хоть бы остальные два не потемнели, – говорила Мамаджи невестке, – следи, а то пойдут разговоры.

Перед приходом гостей мама заставляла Гаури мыться. Летом брызги воды создавали приятный запах мха на кирпичах купальни. В зимние дни мама в свитере и шали терла Гаури что есть силы, пыталась содрать с дочери полночь. Вода в цинковом ведре стыла. В железном чане покрывалась инеем смесь для мытья волос из плодов акации и камфоры от вшей. Мама поливала Гаури из чашки. У обеих колотились зубы.

Гости принимали Гаури за прислугу, и даже те, кто знал, что она дочь хозяев, порой нарочно, будто забываясь, отдавали ей приказы. Родственники и соседи перечисляли рецепты отбеливания человека: куркума, творог, аюрведические масла. Однажды мать сожгла кожу дочери перекисью.

– Ты сама виновата, раз родила меня такой, – сказала Гаури в купальне. Мама ударила ее по лицу. Потом прижала к себе, обернула шалью и заплакала.

Тогда Гаури догадалась: мама любит ее, но может только безмолвно смотреть и беззвучно открывать рот, как рыба, которую только принесли с базара.

– Не плачь, – сказала тогда Гаури матери, – я заберу тебя к себе в Нилай.

Она стала искать и собирать приметы любви матери: легкие касания, кусочек сладостей, подаренные сережки:

– Вот, купила для тебя серебряные, серебро осветляет, – говорила мама, возвращаясь от ювелира.

Вечером мама садилась на ее стороне кровати, которую они делили с сестрой, а после разделения Раджа еще и с кузиной. Мама гладила ромбовидные узоры зимнего покрывала над ногами Гаури. В ее движениях застряла грусть. Гаури ликовала: мать любит ее даже больше других детей.

Отец пребывал где-то далеко за изгибами Чандни Чоук, за Красным фортом, а придя в дом, усаживал старшую дочку под свет лампы и говорил:

– Теперь ты выглядишь прилично.

Он уходил сразу, тараня пространство дома телом буйвола. Гаури не знала, где его комната.

Тайные любовники, не обещайте ничего, замолчите. Что будет завтра? Неужели вы наскучите друг другу или о вашем романе узнает вся родня? Ноги скользят по разбитой мозаике пола, в волосах засохшие осколки синей краски. Зеркало изошло темными пятнами, едва отразит мутное движение рук по спине.

А как блестела синева, когда Гаури гладила пальцами стену. Она смотрела в зеркало на клоунский макияж, нанесенный матерью – толстый слой пудры на лице, на плечах. Ждала, когда ее позовут в комнату. Она привыкла, Гаури, что ее нельзя показывать слишком быстро.

Тайные любовники, вы приняли за живое и отшатнулись от отвратительной связки желтой, искривленной от времени бумаги, истерзанной ножницами, полной запаха кошек. Мы любим ночевать в таких пачках, вспоминать их свежесть, аромат и то, как чернила пачкали руки.

Почтальон оставлял газету на террасе-отле бесшумно, как опавший лист. Но семья сбегалась тут же. Каждый хотел знать свое: о политике и ценах, об артистах и моде на прически. Все хотели наслаждаться изумительным вкусом «Времени Хиндустана».

Мамаджи овладевала газетой, отстраняя сыновей и невесток рукой, согнутой в локте:

– Возомнили себя министрами наук! Сейчас нет ничего важней, чем выдать ее. Тогда в дом придут спокойные времена.

Женщины собирались на полу, разрывали скрепленные листы. Находили в конце раздел «Супружеская реклама». Даниика, сильнее других желающая брака старшей сестры, звонко читала, содрогаясь от удовольствия. Гаури теребила рукой вышивку на лиловом камизе, слушала. Объявления, прячущие обещания. Объявления, похожие на праздничные гирлянды: «без приданого» или «простой брак» (что значило одно и то же).

– Что за раздел ты читаешь? Это не наша каста! – вырывала у внучки газету Мамаджи, увеличивала буквы очками пасынка Яшу.

Объявления – убийцы надежды: «Красивый брахман ищет сотрудника банка из семьи с хорошими связями»; «Вегетарианец с докторской степенью для девушки, которая получила образование в католической школе, со светлой кожей»; «Солидный мужчина, 25 лет, зарплата четырехзначная, хочет высокую, красивую, обаятельную, образованную жену».

– Дальше читай, – кричала Мамаджи, – дальше! – ее большие руки поднимались к небесам.

– «Требуется красивая девушка»; «Ищу стройную и красивую девушку из культурной семьи»; «Обязательно семья со знакомствами в департаменте архитектуры».

– Наглая молодежь, – говорила Мамаджи. – Где мы возьмем красивую? Ешьте, что стоит на столе.

Гаури гладила себя по ногам нервно. Бедра ее были раскрыты, как исполинский цветок. Ткань шальвар едва выдерживала их тяжесть.

– «Из семьи государственных служащих»; «Невиновный развод, ищу спокойную девушку с хорошим характером»; «Срочная свадьба: есть две недели».

– Ножницы, – командовала Мамаджи, – вырезайте.

Они вырезали и складывали объявления в стопку. Пока в доме не появился телефон, писали приглашения, отправляя с уличным мальчиком. Из хрупких вырезок воплощались холостяки столицы.

Незамужние девушки, радуйтесь, ибо ваше время пришло!

Холостяки столицы сидели в комнате с окнами на террасу-отлу, потели и не произносили ни слова, поручая разговор старшим. Они безжалостно ломали сахарную пирамидку беседы, когда Гаури входила в комнату с подносом, уставленным маленькими чайными стаканами. Чай с молоком раскачивался, словно началось землетрясение. Чай был светлей рук, вцепившихся в поднос, как в последнюю надежду.

До появления телефона холостяки исчезали бесследно. Они почти не присылали писем с извинениями. Когда телефонная связь соединила приличные дома города, хорошим тоном стало объясниться. Мысли женихов и их семей доходили стремительно. Сгорая от нетерпения, Мамаджи заставляла сына перезванивать, чтобы узнать о решении.

Из глубин города вместе с шорохом тьмы в проводах доносились причины отказа. Мы сновали по проводам туда-сюда, метались и извивались кольцами. Хотели ли семьи обидеть Гаури? Нет, они отыскивали вежливые причины.

– Ваша девочка смугленькая, детишки будут смуглые. Вы говорили, она цвета пшеницы, какая же это пшеница, тетушка? Это выжженное поле. Но если в приданое пойдет дом в Чандни Чоук, шкатулки золота и деньги на счете в банке, то мы уж как-нибудь упросим нашего мальчика.

Другие намекали, что им гораздо больше нравится младшая сестра. Сообщали, что им не по душе, когда девушка работает, а Гаури четыре раза в неделю выходила на телеграф и два дня помогала в птичьей больнице.

Благовоспитанные говорили: она слишком совершенна; слишком санскаари[7]; много улыбается; не коснулась ног старших. Были отказы непринужденней крышки кувшина: «Да она же черная!»

Гаури слышала, как семьи, не успев отойти от дома, громко возмущались: «Зря потратили время, почему они не сказали, что у них бочка гудрона»; или сын капризничал: «Мама, она цвета моих локтей».

Наша Гаури, веселый волчонок Нилая, стала отчаянным игроком, который ставит последний браслет в карточной игре тиин-патти. Быстрое воображение придумывало любовь, уединенные разговоры на галерее. Но до разговоров дело ни разу не дошло.

Обида резала одинаково остро, понравился ей мужчина или нет, был ли он хорош или безобразен. Она горела, как сухая трава, Гаури. Металась по комнатам и закоулкам хавели, как в круговороте жизней. Обойдя дом по внутренней галерее, опускалась у разрушенного фонтана, смотрела на квадрат желтого неба, а ее манили из кухни другие изгнанницы.

Она заедала отказы сладостями в компании тетушки-вдовы и немой бабушки. Тело Гаури становилось тяжелым, живот рыхлым. Бедра наливались незнакомой меланхолией, сокам любви некуда было течь. Она мечтала, что холостяки горько раскаются, прижмутся лицами к ее разукрашенным хной рукам, повторяя: «Твои пальцы из красного золота, богиня!»

Город, оплаканный тысячу раз, захваченный афганцами, уничтоженный хромым Тимуром, чье войско бежало от страшного смрада убитых, покоренный маратхами во главе с Баджи Рао Первым, персами и британцами, ты стряхиваешь века, как былинки, и возрождаешься с разбитым, но все-таки живым лицом.

Всесильный Дели, шрамы твои рубцуются на глазах. Сколько раз ты падал и поднимался в неузнаваемом облике. Могила и сад, ты строишься вокруг своей оси, вырастаешь на прежних руинах. Из ведической Индрапрастхи, раджпутского Лал-Кота, тюркского Туглакабада, могольского Шахджаханабада ты превратился в Нью-Дели. Кем еще хочешь ты быть, жизнь, клокочущая в ветоши?

Как мы жили во времена рикш и велосипедов? Хавели был сделан словно по нашему заказу. Мы играли нитяными занавесками, забирались под девятиметровое сари Мамаджи и выныривали, брезгуя запахом истлевшей роскоши.

– Позови Яшу, – хрипела Мамаджи из-за занавески внучке, – пусть несет книги.

Так она показывала семье жениха техзиб своей семьи – утонченность с оттенком сумерек Шахджаханабада. Техзиб – элегия обездоленной знати, изящество некогда великолепного мира. Техзиб означал сдержанное достоинство, а не тыканье богатством в чужое лицо, как это теперь повелось.

Дядя Яшу, сын немой махарани, самый грустный человек на земле, был коллекционером и продавцом редких книг, иллюстрированных так искусно, что у любого улетит сердце.

Он держал лавку со странным названием «Молодость», узкую щель с дверью в проулок. Внутри стояло несколько стульев для чтения и книжные полки, заполненные томами. Из магазина можно было попасть в комнату дяди, откуда он также выносил покупателям книги, которые не поместились в закуток лавки. Иногда он ставил стулья для чтения на дорогу, и вы могли увидеть на них знаменитых людей времени.

Лавочку Яшу знали ценители. Они приходили со всего Дели, чтобы упиваться книгами по истории, литературе, искусству, путешествиям, орнитологии, ботанике, а больше других – поэзии урду.

Яшу неспешно двигался по лавке в белой рубашке, саронге и туфлях-лодочках. Он отвечал на любые вопросы мягким голосом. Ночами, когда в хавели не оставалось никаких звуков, кроме шорохов, он мог обмолвиться и с нами.

– Слезы бесцветны – говорил он, облокотившись на прилавок, – иначе моя подушка выдала бы сердце.

Гаури знала из разговоров и видений, как дядя пришел в дом, исцарапанный и кроткий, полностью седой в свои двадцать три года. В пустом чемодане он нес молчаливого младенца. Дома его стали называть ласково Яшу, как сумасшедшего, которого не надо волновать. Полное имя дяди было Яш.

В конце тридцатых, как многие молодые люди, он уехал в Бирму по найму английских властей, которым требовались специалисты в Рангуне. Там Яш женился на девушке из такой же обедневшей королевской семьи. Красивая жена уже с трудом носила могучий живот, колеблющийся от ее осторожных шагов, когда город исчеркали тени воздушного налета. Улицы пришли в смятение, заполнились мечущимися людьми, как каналы водой.

Докеры бросили работу в порте, не разгрузив корабли. Бомба попала в судно, оно загорелось, толпа побежала. Обугленный рис поплыл по реке в залив.

Яш сказал жене ждать дома, а сам пошел к людям узнать, что будет. Люди говорили:

– Японцы наступают, уже никто не может их остановить. Мы должны уйти на север. Британцев не будет, и тогда бирманские толпы растерзают нас[8].

В зоопарке убивали ядовитых змей и ягуаров, выпускали на волю оленей. Нескольких оленей застрелили, чтобы взять свежее мясо. Их шкуры бросили в пруд, и рыбы бились губами в остатки плоти. Яш деликатно попросил себе долю, и земляки неохотно поделились.

Он пробрался сквозь городские толпы, которые тащили детей и мешки, принес жене мясо. Супруги сварили его, и после молчаливой трапезы стали собирать вещи. Служанка пропала, ее не было уже три дня, а слухи ничего не говорили о следах ее босых ног. Жена сама закрыла разбухшие ставни.

– Почему мы уходим? – сказала жена. – Мы потеряемся в дороге, и наш сын уже рвется наружу.

– Мы должны вернуться в дом моего отца. Мы продолжение нашей власти – британцев. Японцы убьют нас или нас уничтожат бирманцы, потому что защищающая рука британцев кровоточит и бьется в агонии.

Некому было сказать им, что половина индийцев останется в Бирме и будет избавлена от страданий исхода, а бирманцы не тронут соседей.

Они взяли чемоданы с книгами, золото и одежду. В последнее мгновение схватили покрывало – стеганый дохар, подаренный Мамаджи, и соединились с толпой.

Толпа привела их в порт, где люди страшно кричали в металлические борты пароходов:

– Заберите нас! Возьмите нас!

Военные стреляли в воздух, говорили, что на борт поднимутся только европейцы. Яшу испугался, что толпа раздавит живот жены. Он вывел ее, проламываясь через навалившихся людей и вопли. Человеческий поток понес их к аэродрому.

Уже издалека они увидели, что аэродром стал пожарищем. Жена мужественно несла свою ношу и маленький чемодан. По толпе пошел слух, что японцы идут стремительно и с ними много смерти. Говорили, что путь домой, в Индию, лежит через горы. Мимо на автомобилях проезжали белокожие люди, увозя рояли и мебель из драгоценных пород дерева. Город трещал по швам и выл. Они прошли городские окраины, где бедняки сидели у лачуг на низких табуретах, равнодушные к голосу войны.

Яш с женой двинулись по дороге между полями с другими беженцами. Над землей клубилась пыль. Они шли и видели, что люди, которые покинули город раньше, уже потеряли силы. Одни сидели на корточках вдоль обочин. Малярия, холера и оспа уже кружили здесь вместе с орлами.

Говорили, что из Мьичина еще можно улететь в Ассам, но аэродромы Мандалая и Шуэбо разбомблены. Глаза жены потеряли блеск, в глазницах лежала пыль. Она сказала сухими губами:

– Все хорошо, нужно идти. Только бы попить.

Он купил ей стакан воды за золотые часы.

В Мьичине горстка военных пыталась удержать порядок. Так былинка пытается не сорваться в шторм, держась за колосок. Люди писали письма с мольбой о спасении. Письма на клочках бумаги заполняли ящики для почты доверху, опадали на землю, как ворохи листвы. Японские бомбы крушили взлетную полосу.

Вместе со всеми супруги двинулись дальше в сочащуюся плоть джунглей, через горные вершины и ущелья. Они забывали лица и имена попутчиков, каждое мгновение кто-то исчезал, снесенный речным потоком, усталостью или болезнью. Начались дожди, почва бежала грязью. Тропы вели вверх и скользили, будто политые маслом. Бури крушили деревья, небо рассыпалось на куски под каскадом молний. Хотелось взяться за молнии и подтянуть себя к вершине горы.

Жена ползла по склону безумно, в ней ничего не осталось, кроме цели – нести, нести ребенка.

И она несла через хлипкие мосты, через стены дождя, вся в кровавых пузырях и мелких пиявках. Оба забыли, как может выглядеть человек. Судьи, полицейские, директора школ, юристы, инженеры, бухгалтеры, банкиры, торговцы изошли укусами и язвами. Язвы наполнились гноем и личинками.

Их бесконечно кусали сумеречные мошки и мухи, облака москитов. Люди перестали говорить друг с другом из-за потери сил. Они ели остатки риса, заправленного папоротником. В глазах черной единой плотью мерцали джунгли. Все чаще приходилось переступать тела, лежащие на пути. Однажды они видели, как мужчина тащил двоих детей, шатаясь, а потом положил их под деревом и двинулся дальше. Никто не мог их взять. Жена Яшу накрыла их стеганым покрывалом Мамаджи.

– Мы идем дорогой смерти, – сказала жена.

Она легла на мокрую землю, и без стона, в молчании родила сына. Посмотрела на него и умерла. Яшу взял ребенка, который беспрерывно кричал, понес вместо жены. Он не посмотрел, кто родился: сын или дочь. Ночью на тропу вышли люди из племени наги. Они забрали Яшу и нескольких путников. Женщины наги кормили ребенка грудью, а отца – рисовым отваром. Они довели их до плантаций Ассама, туда, где Чайная корпорация устроила лагерь беженцев.

Преодолевая законы Вселенной, люди стекались в лагерь. Яшу видел слепого, которого вели двое маленьких сыновей; калеку, который весь путь опирался на запасную деревянную ногу, чтобы не разбить о камни другую, хорошую ногу; женщину, с истертыми до костей стопами, которая ползла последний участок пути; собаку, которую считали упавшей в пропасть, со здоровым пометом щенков.

Когда отец Гаури, получив телеграмму из Ассама, отправился встречать брата на вокзал, то не смог найти его и, обойдя платформу, уже собрался уходить. Брат же, похожий на мертвеца, смотрел на него, не способный произнести слово.

Мы помним, как в те дни люди говорили: «Бирма вернулась, Бирма все еще идет». А дядя Яшу забыл имя жены и ужаснулся помутнению. Он помнил ее лицо и даже голос – то, что обычно люди забывают быстрей всего. Имя же пропало в джунглях. Чтоб не сойти с ума, Яш занялся книгами. Он вел тихую жизнь и никогда не говорил о прошлом.

Мальчик его рос вместе со всеми в ковчеге дома. Мамаджи велела называть его Бабу Кунвар в честь Кунвара Сингха, военачальника, который в восемьдесят лет стал предводителем войск против британской Ост-Индской компании. Мальчик интересовался детективами и книгами о судебных делах.

Нет, теперь это не дом, а лохмотья на задворках грязного базара, в тупике, залитом мочой. Как здесь согреться неприкаянной любви?

В прежние времена свет сочился по комнатам щедро, падал на дно двора. Решетки окон создавали кружева теней, цветные стекла в спальнях бросали на пол яркие блики. Это был красивый особняк с каскадом арок, анфиладой комнат, с мозаиками на полу парсала. Красивые люди ходили по нему туда-сюда.

Незамужняя Гаури в голубом чуридаре, призванном осветлить ее, часами ждала приглашения на брачные переговоры. Она хотела остаться в платье в желтые розы с круглой юбкой, что чуть закрывает коленную ямочку. Платье подчеркивало ее смуглую красоту. Оно говорило: перед вами девушка без предрассудков, красавица из Чандни Чоук. Никто не знал, что пока посылка шла из Лондона, платье уже испарилось из мировой моды, сметенное короткими трапециями, невозможными и в Чандни Чоук, и в целом городе.

Отец, увидев Гаури в неимоверных цветах, говорил:

– Ты догадалась, что напялить! Хочешь своим видом напомнить людям, как мы валялись под сапогами ангрезов[9]?

Робкая мать, виновная в сотворении Гаури, выходила из другой двери за приказанием.

– Подбери ей что-то, – говорил отец. Он, боец свадеши[10], не терпел лондонские подарки брата жены.

Сопротивление было у них в генах. Пападжи, сын храмовой танцовщицы и князя, царственная Мамаджи были мятежниками.

Они поженились в пятнадцать лет. Пападжи также взял в жены и немую сестру Мамаджи.

– Если берешь меня, то бери и ее, – сказала Мамаджи, – иначе ее никто не возьмет.

Она говорила сестре:

– Рожай только сыновей.

Послушная сестра выполняла приказание. Через год после свадьбы у каждой из сестер появились мальчики, а на следующий год – еще по одному. У них рождались и другие дети, но все они умирали из-за болезней и не слишком усердных молитв.

Матери не делали различий между выжившими сыновьями, растили их вместе, как выводок гусят. Правда, дети совсем не замечали немую, а Мамаджи горела борьбой, а не домашними делами.

Прабабушка, танцовщица, запирала сына, юного Пападжи, и невестку в комнате, если они собирались на демонстрацию протеста. Тогда они убегали в окно, два подростка в домотканых одеждах. Они летели через переулки к Красному форту. Бежали, взявшись за руки, что было тогда вызовом приличиям. Жемчужные ткани струились в прохладном воздухе.

Прабабушка кричала им вслед с галереи:

– Кто будет смотреть за детьми, когда вас арестуют?

Мамаджи стала новой женщиной, смелым товарищем, а не только маткой, в которой потоки семени без конца превращаются в детей. Не один ее муж, но вся нация нуждалась в таких женщинах. Во времена, когда в воздухе дрожал запах освобождающего дождя, Мамаджи цвела. Борьба ей дала свободу первой. Мамаджи страшно нравилось быть не такой, как все женщины, закрытые в домах, наблюдающие клочок мира через оконные решетки-джаали. Многие революционеры с годами становятся диктаторами. Так и Мамаджи стала правителем дома с безграничной властью.

Пападжи, отстраненный, как собственный портрет, сидел в комнате у террасы, смотрел сквозь своих потомков. Мы устроили беспорядок в его голове, а силы его выпила великая жена и битва за свободу.

В молодости он стрелял тигров в Сундарбане[11] и однажды застрелил тигрицу, в животе которой оказались детеныши. Они лежали на мокром берегу в прозрачном белке плаценты. Он увидел в глазах тигрицы время и вселенную, слепящее многообразие мира, причины и следствия, свою поверженную родину и прекрасных умирающих зародышей. Жалость к родной земле охватила его с ног до головы. Всю свою фантазию и молодость он вложил в освобождение субконтинента.

Пападжи не раз сидел в тюрьме за проповеди и письма. Объездил мир от Уттаракханда до Каньякумари, работал на железных дорогах, рассказывая, как колониализм жадно глотает сокровища Индии и как нищают люди. В комнате, куда вел ход только со двора, была тайная ткацкая мастерская. Там создавались ткани с запрещенными поэмами и портретами. Пападжи выступал на площадях и переулках города, раздавал запретные книги, ходил с Ганди за солью[12], не пропустил ни одного митинга в Дели. Был ранен, бит до полусмерти, и жены много раз прощались с ним навсегда.

В холодный и ясный день Индия полностью освободилась от оков колониализма. Люди сыпались на дороги с криком: «Бхарат зиндабад»[13], в холлах дорогих отелей сверкали праздничные застолья, на соседнем барсати[14] играли на ситаре и размахивали триколором, а Пападжи уселся в кресло с чувством выполненного долга.

Голова патриарха превратилась в мешанину звуков, похожих на шум вокзала. Все миры он поместил в себя, но и себя он поместил в мир, раздваивающийся, восьмикратный, двенадцатикратный, бесконечный. Мгла окружила его с шести сторон.

Жены одевали его по праздникам в золотой ачхан, а в будни в белую курту[15]. Они оставляли на столе сборник ведических гимнов и масло в медном кувшине. У ног ставили блюдо с водой, в которой кружились лепестки.

Блестящие, как перламутр, фиолетовые веки Пападжи были прикрыты. Он царствовал в комнате гордо, подобно его отцу, махарадже. Его гордый отец когда-то отступил от традиций и женился на девочке, пожертвованной храму, и от этой любви произошел Пападжи и все его потомки.

Друзья послали девчонку-девдаси овдовевшему махарадже, чтобы развлечь. Она же оказалась умной и веселой, умелой в кулинарии, искусствах и ночных ласках. Прадед сделал ее своей махарани, вопреки запретам. Британцы называли их союз «морганатическим браком», родственники назвали «позором».

Внезапный сердечный приступ оборвал жизнь махараджи – дальнего осколка раджпутской династии, с фамилией Чандраванши, что значит «те, кто произошли от лунного божества». Махараджа не успел передать жене и сыну титула. После его смерти они были изгнаны из дворца в копоть Чандни Чоук, в старинный хавели, который махараджа подарил жене на праздник Дивали. Они жили, продавая драгоценности танцовщицы, пока Пападжи не получил работу на железной дороге.

Мамаджи также была махарани. Каждое утро она надевала девятиметровое сари, белые носки, черные туфли и отправлялась господствовать в доме. В княжестве, из которого она сбежала с сестрой, звания и титулы передавались по женской линии. Сыновья сестер раджи становились раджами, а сыновья самого раджи оставались лишь чиновниками, обреченными на забвение.

Однажды у раджи не оказалось наследников по линии сестры. Тогда удочерили двух девочек. Их знакомили с литературой и астрономией, учили манерам и музыке. В двенадцать лет им представили аристократических мальчиков, чтоб они выбрали себе мужа. Маленькие махарани играли со своими мужьями в прятки, читали сказки в библиотеке дворца.

Дворцовые интриги и черная магия кружили вокруг сестер, как осы. Им в комнату подбрасывали кобру, а в кровати оставляли лезвия. Кто-то подсыпал в ужин яд. Мамаджи, угадав беду, не тронула пищу, но сестра с улыбкой стала есть.

Мамаджи схватила горло сестры и держала так, чтобы яд не проник дальше по телу, другой рукой она вытащила отравленный рис. Сестра стала лиловой, а потом белой, как бумага. Сильные пальцы спасли ей жизнь, но лишили голоса. Потому жених отказался от немой, а Пападжи взял обеих.

Пападжи не успел принять титула, но и сестры были приемными, а не кровными махарани. К тому же вес власти мелких махараджей стал в то время легче пера. Они командовали только у себя в поместье, англичане платили им жалованье и использовали как марионеток[16].

Но все равно жизнь во дворце стала слишком опасной. Никто не хотел, чтоб власть, хоть и зыбкая, перешла сыновьям приемных сестер. Любой мог толкнуть мальчиков у лестниц, поставить кипяток в проходе, плеснуть уксус под дверь, где поползет ребенок.

Сестры уехали к мужу в Дели, в подаренный его отцом хавели. Они начали жить как обычные люди, сами готовили себе еду и стояли в очередях за керосином. Слуги появились у них спустя годы, когда сыновья поступили на службу.

Мир тогда был неумолимым местом: вокруг плескались холера, желтуха, полиомиелит. Чувство легкого голода было постоянным и не заканчивалось после обеда. Но Мамаджи, верная обычаям затерянного мира, оставалась махарани и среди мух рыбных рядов, и в сарае, где покупала молоко буйволицы. Ни на минуту она не переставала считать себя княгиней, а сыновей раджами. Внучка Гаури, которой годами не находился жених, выводила ее из терпения.

Какая долгая зима! Зуб на зуб не попадает. Остыв от любви, вы дрожите в тонкой одежде, тайные любовники, стараетесь согреться объятиями. Разве хочется уходить из случайного гнезда и нести жизнь? Много счастья здесь, в разрушенных спальнях. А мы до сих пор напеваем на лестницах песенку Гаури:

Мы еще слышим сладкий запах ее пота, поднятый движением тканей, когда она усаживалась на пол. Тревожно думала Гаури над судьбой: кто она без заветной мангалсутры[17]? Половина человека вроде немой бабушки или тети-вдовы, утратившей пол и имя.

Вдова не была старой или слабой. Напротив, это было проворное угодливое существо, прячущее молодость под траурной тряпкой. Но в доме считали ее старухой. Называли «Оно» и «Это». При Пападжи говорили «тетушка», ведь никто не знал наверняка – слышит старик или нет.

Один из нас любил ее, и мы звали ее Белой Лилией. Девочка была самой красивой в доме, с пальчиками тонкими, как стебли. Нам нравилось смотреть, как она тайно ест запрещенные сладости. Мамаджи говорила, что сладкое, острое и лук разжигают кровь, поэтому не должны оказаться во рту вдовы. Белая Лилия всегда ела отдельно от семьи.

Ворованные лакомства было ее радостью. Если в кухне никого не было, она садилась в уголке, как обезьяна, и ела, ела, чувствуя себя в такие мгновения живой. Когда на кухне работали слуги, Белая Лилия хватала ладду с подноса, набивала рот, держала губы ладошкой, убегала на галерею. Там за деревянной балюстрадой глотала любимые шарики, выставив лицо в улицу между перекладинами. Крошки сыпались в закоулок над лавкой Яшу. Пальчики и щеки липли к траурной ткани, глаза стекленели. Тот из нас, кто любил ее, облизывал губы быстрым языком.

От природы Белая Лилия была любознательной и имела ясный ум. Она стала изображать дурочку в угоду домашним, и эта маска приросла к ее коже.

Еще при англичанах сын от немой жены потерял голову, увидев девочку на соседнем барсати: красавица с могольской миниатюры запускала воздушного змея, а потом поливала куст алоэ. Весь Дели провалился в огромные глаза. Любовь опоила ядом сына немой и стала началом лихорадки.

У Белой Лилии было тогда имя – Пушпома. Сын немой жены, сгорая, сообщил Пападжи и Мамаджи, что хотел бы эту девочку. Он так пылал, что обжег отцу руки и мачехе опалил королевский наряд. Пападжи сказал, что сходит в дом соседа и поговорит – «Лишь бы не было пожара».

Пушпома, семнадцатый ребенок, умела читать на хинди и писать свое имя на английском. Родители со спокойным сердцем отдали ее в дом соседей вместе с сотней шелковых сари и зимним покрывалом.

Муж, переодевая ее, как куклу, украшая ножки браслетами, а длинные шелковые волосы – цветами, сходил с ума от наслаждения. Он подарил ей серебряную погремушку с маленькими колокольчиками внутри резного шара, какие дарят младенцам на сороковой день после рождения.

Он боялся погубить хрупкий цветок огнем, который охватил его с ног до головы. Он уходил спать на крышу, и ночь давила ему на грудь.

День за днем любовь разрывала его организм, обратилась черной лихорадкой, кала азар, поразив печень и селезенку. Кожа изошла язвами, белыми внутри и с красной каймой. Он не смог выходить из-под навеса из ткани, устроенного на барсати. Пападжи привел на крышу врача, но огонь оказался столь стремительным, что едва успели они назначить лечение из редких лекарств, которые непросто было достать в городе, как старший сын истлел.

Пушпома была слишком маленькой и нежной, потому Пападжи вернул ее в дом родителей. Он решил, что в семье девочка будет счастлива. Скоро теплые ветры с запахом соседской кухни стали приносить беспокойные слухи.

– С нашей невесткой плохо обращаются, – сказал патриарх своей королевской жене.

– Я войду в их дом без предупреждения, – ответила махарани.

Она вошла в их дом и увидела то, чего боялся Пападжи. Обритая наголо девочка сидела в грязном углу кухни. Ее тельце было замотано белым тхааном[18]. Здесь же на полу валялись лохмотья, на которых она спала. Для еды дали ей глиняную чашку, старую, как древние легенды.

Служанка, чей рот не имел замков, проболталась, что со дня на день девочку отправят в ашрам, и уж тогда она смело будет входить на кухню.

– Боюсь готовить здесь, вдова принесет мне неудачи.

Мамаджи вернулась домой. Она не хотела говорить мужу про соседей, хотела забыть о маленькой невестке. Но муж сказал:

– Хватит молчать, я один еще не боюсь тебя в этом доме.

Тогда она рассказала, что слухи, которые приносил ветер, правдивы.

– Мы не за тем вернули ее отцу, – сказал он, поднялся и пошел к соседям.

Он вошел в дом и произнес:

– Если вы не можете заботиться о своем ребенке, мы сделаем это.

Отец Пушпомы с облегчением вернул ее. Его руки тряслись, а глаза слезились. Он вывел дочку из черного угла:

– Я не хотел так, но у нас не было другой дороги. Мы не отправили ее на погребальный костер зятя, и люди избегают нашего дома.

Пападжи хотел выдать Пушпому замуж повторно, но никто не взял девушку с клеймом смерти. Сначала в доме не следовали вдовьим обычаям. Но после независимости, когда мысли Пападжи смешались, как пассажиры третьего класса при посадке в вагон, маленькую вдову оттеснили в темные закоулки.

Она ночевала в парсале, на антресолях, где по ней бегали ящерицы, в чоуке возле кухни, дрожа от холода. Ей очень хотелось читать, но она не знала, можно ли ей книги, а спросить было не у кого. Иногда она кушала с немой бабушкой, реже вместе с Гаури. Те хоть и были изгнанницами, но все же существами высшего порядка. Изгнание не объединяло их троих, они стояли в нем на разных ступенях.

От горя Белая Лилия стала настолько чуткой, что научилась видеть нас. И тот, кто любил ее, стал ей товарищем по одиноким играм.

Белая Лилия, как служанка, подавала Гаури молоко с куркумой. Гаури тошнило от молока, но Мамаджи заставляла пить по шесть-семь раз в день.

– Да превратится уголь в облако! – приговаривала она.

Глаза Белой Лилии были воспалены от бессонных ночей. Раз Гаури увидела ее в ночном чоуке: та лежала, раскинув ноги, улыбалась в небо. По ее лицу текли слезы, полные света луны.

Она не заметила племянницу, уходящую в коричневую мглу. Даже скрип двери не потревожил ее. В тот вечер родители и Мамаджи говорили, что у Гаури не будет жизни. Единственное спасение – знание английского. Ей придется работать, первой и единственной из женщин семьи.

– Вот вам позор на весь Чандни Чоук: отец посылает дочь работать, как последний чандал[19]. Свое будущее она зачеркивает и судьбу сестры. – Мамаджи выкладывала слова, как игральные карты. – Вам нужно было отпустить ее за границу с дядей, а вы зачем-то оставили ее.

– У них не было документов на нее, – оправдывался отец Гаури, – а ему нужно было ехать, он нашел место в университете.

– Бумаги можно было сделать! Просто никто не хочет возиться, – упрекнула Мамаджи невестку.

Та опустила глаза. Гаури смотрела из-за перелива нитяных штор. Темнота прятала ее заботливей родной матери. Гаури дрожала от обиды. Мимо дедушки, который рассматривал темноту комнаты из кресла, мимо Белой Лилии, плачущей в небо, девочка вышла на ночную улицу. Ей было десять лет, и она искала поезд, чтобы вернуться в Нилай. Вернуть себе мир, отобранный так несправедливо.

Гаури помнила, как ее впервые привезли в хавели и что от вокзала босой рикша вез их недолго. Все эти годы она только ездила на трамвае в школу и ничего не знала о городе. А город слоился и разветвлялся. Чандни Чоук, бывший когда-то полукруглой площадью с неглубоким каналом, отражающим лунный свет, распространился, как дикая трава. От главной дороги разошлись крылья, называемые кучасы. От кучасов – катры, тупики, закоулки, в которых селились люди одной касты: ювелиры, сапожники, краснодеревщики. Со временем паутина Чандни Чоук спуталась так, что уже и старожилы порой могли не найти дороги.

Маленькая Гаури тут же заблудилась в туннелях улиц. Ночь текла мимо нее к Ямуне. Семьи в тесных комнатушках слушали по радио, как бежит на Олимпиаде в Хельсинки юная легкоатлетка Нилима Гхош. Убийцы прятали обезглавленное тело продавца карандашей под сиденье в вагоне второго класса. Воры лезли в узкие решетки, утягивая пустые животы. Люди шли с факелами, чтобы поджечь чужую общину. Город шевелился, перемешивался с темнотой. Он состоял из провалов и бездн.

Маленькая Гаури не могла найти в нем станцию. Сгустки летучих мышей наполняли тьму, со всех сторон расходились и гасли вопли невидимых цикад. Воздух горожане высосали еще днем, и духота застряла между домами. Убийцы пронесли мимо Гаури голову продавца, завернутую в газету.

От страха перед громадным существом города девочка отступила в нишу пандала[20]. В темноте сияли масляные лампады и глаза богов. Шевелились кусочки ткани на черных фигурках Драупади и пяти ее мужей. Черная Драупади, рожденная из жертвенного костра, самая прекрасная царевна, смотрела на Гаури, как сестра.

– Вот как меня надо было назвать: Драупади. Черная! Никто бы не засмеялся над моим именем: «Что? Безупречно-белая?»

Потом она подумала еще и сказала богине:

– Лучше уж быть чандалом, чем безголосой, как мама, как все наши. Буду, как мужчина, пойду на работу и куплю себе дом в Нилае.

Мимо пандала прошли люди с факелами. Гаури испугалась идти дальше, так и уснула в нише. Рано утром слуги соседей, которые пришли помолиться, увидели черную Гаури. Слуги постучали в книжную лавку. Дядюшка Яшу, неловкий, в саронге и расшитых туфлях с загнутыми носами, понес племянницу домой на руках.

Из-за волнения и сквозняка в пандале у нее поднялась температура. В то жаркое лето никто не мог заставить себя коснуться раскаленной девочки. Воздух стоял мутный горячий, по комнатам текло влажное марево.

Тайные любовники, вы опускаетесь на разбитую мозаику парсала, чтоб поговорить. Речи ваши ласковые, счастливые. Давно ли сидела на узорах Гаури, с раскаленными сосками, каменным животом?

«Если кровь потечет, когда я зайду к жениху?» Все ее тряпочки, постиранные Белой Лилией, лежали в сундуке в девичьей спальне, а отходить наверх не стоило: Мамаджи поднимет крик.

Из-под штор выскользнула сестрица Даниика, не девушка, а небеса после утренней молитвы:

– Сейчас тебя позовут. Ты видела его? Видела? Такой красавец!

У нее все были красивые, даже жирный горбун, что растекался, как жаба, в резном кресле. Конечно, Даниика стала адвокатом холостяков, ведь ей не терпелось выйти замуж за братца Тарика. Она умирала от любви к нему, все знали. Все видели фотокарточки, которые проявил Тарик в каморке под красной лампой.

На этих черно-белых снимках сестрица стояла в образе наики[21] в царских украшениях Мамаджи: кулон на лбу, кольцо натх в носу, соединенное тонкой цепочкой с волосами. Тело закрывала шелковая ткань, но глаза смотрели на зрителя жадно и порочно.

Взгляда этого было достаточно, чтоб обвинить художника и натурщицу в бесстыдстве. Мамаджи сказала внукам:

– Ваши карточки подожгли дом, и мы горим в этом огне!

Их матери сказали так:

– Конец временам, а почтенный Пападжи еще сидит в своем кресле.

А у отцов случился разговор:

– Твой сын видел мою дочь в таком виде. Я должен убить тебя, но не убью только потому, что ты мой брат.

– Твоя дочь смотрела на моего сына, как девица с улицы Гарстин Бастион[22].

Это был уже второй скандал с фотографиями в доме. В первом скандале тоже участвовала эта парочка, да еще Гаури с кузиной. Теперь Тарик и Даниика обязаны были пожениться, но не могли, пока старшая сестра оставалась незамужней.

Тарик и Даниика полюбили друг друга, когда им было пять лет. Их любовь родилась через месяц после раскола Британского Раджа на Индию и Пакистан.

В ту страшную ночь девочек разбудил шелест. Гаури подумала, что джунгли отрастили ноги и бредут улицами Чандни Чоук. Сестры положили на себя покрывало и вышли на галерею. Взрослые не прогоняли их, а повторяли незнакомые слова:

– Пришли поезда из Лахора, поезда из Лахора.

Пятилетняя Даниика от страха невольно прижалась к сестре. Хотя до первого скандала с фотографиями и начала их дружбы были еще годы впереди.

На дне улицы шелестели рваные одежды сотен людей. Они текли молчаливой рекой, хромали, несли раненых и мертвецов и тех, кто не являлся ни тем ни другим. Гаури увидела человека без руки, старуху, привязанную тканью к палке, женщин, которые ступали так, словно им в животы натолкали камни, мужчин с головами, забинтованными ветошью. От реки колеблющихся лоскутов пахло ржавым.

Из ходячего тлена внезапно отделились мужчина и женщина. Они остановились у террасы-отлы, прямо под балконом, на котором стояла семья. Они подняли глаза и смотрели молча. На руках мужчины висел кудрявый ребенок.

– Это мой сын и внук, – сказала Мамаджи. – Пусть служанки встают и готовят ужин.

Но слуги и так проснулись от трагического шороха. Они заметались по хавели: растапливали чуллу, нагревали воду для купания, готовили постели. Неразбериха и путаница поднялась в доме, как пыль от старого половика. В ту ночь никто в семье не спал, и до детей не было дела. Река измученных текла мимо окон до утра. Тьма нестерпимо пахла ржавчиной.

Маленький Тарик глядел опьянелыми глазами. Он свернулся у ног Пападжи, а Даниика играла его кудрявыми волосами. Они плыли на черепашьем панцире по мутной реке и уже сильно любили друг друга.

Гаури кузен не понравился из-за ужасного запаха. Дети, которых она знала, пахли молоком козы, птицами и пылью. Новый братец пах вековой скорбью.

– У нас была дочь, а теперь ее нет, – сказала невестка Мамаджи, мать Тарика, которую все увидели в первый раз.

Сын Мамаджи встретил эту женщину в Лахоре и попросил разрешения на брак по почте. Фотокарточки у него не было, но он написал: «Вы бы одобрили, мама. Я выбрал ее, потому что только она похожа на вас в этом городе». Мамаджи сказала тогда: «У одного родился деготь, у другого умерла жена, третий умер сам, оставив вдову, и вот очередной неудачный брак». Однако возражать не стала, потому что не думала, что будет жить с невесткой под одной крышей, а редкие встречи они бы обе пережили.

Теперь невестка сидела посреди комнаты, как королева, говорила, выставляя слово за словом, как серебряные приборы, и все слушали не шевелясь:

– У нас было ружье. Отец когда-то научил меня стрелять, потому наш сын жив. У нас был квартал, но его больше нет. Кто-то пометил дома индусов знаком. Мы лежали на крыше много дней, наши рты потрескались от жажды. Еще тридцать человек прятались там, как преступники. Тайник нашли, мы впятером и еще трое слезли с крыши по приставной лестнице, пока мусульмане поднимались. Остальных облили бензином и сожгли. Мы пробирались на станцию, прятались, когда могли. Когда прятаться было негде, я стреляла из ружья в людей. Некоторых из них мы знали по прежнему Лахору, которого теперь нет. Вместе с тем городом исчезли и мы сами. Мы сами стали ничем, но шли к вокзалу. Вдоль дорог насиловали девушек, их ноги торчали вдоль обочины. У нас было ружье, но возле станции оно перестало стрелять.

Женщины замедлили дыхание, чтобы не перебить нелепым вздохом невестку из Лахора.

– Какие-то безродные псы потребовали деньги, чтоб пустить нас на станцию, – продолжала она. – Ваш сын отдал им кошелек, я сняла все украшения. Они сказали: «Этого слишком мало!» – и увели няню с нашей девочкой, а мы ушли на поезд, иначе они убили бы и сына. Как я должна теперь жить?

Она рассказывала неторопливо, отдыхала после каждого слова, будто ночь не имеет конца. Никто так и не заставил детей спать. Бабу Кунвар слушал сосредоточенно, не отрывая глаз от лица новой тетушки. Братец Гаури катался по полу и принимал немыслимые положения. Мать боялась сделать ему замечания – слишком властные правительницы собрались в комнате.

– Поезд уже тронулся. Мы взобрались на крышу, хотя раньше ездили только первым классом. – Невестка из Лахора вдруг засмеялась мелодично, как школьница, и дети завозились на полу.

– Мы ехали на крыше, это спасло нас, потому что ночью на поезд напали. А мы сразу увидели, как они бегут, и опять слезли на ходу. Едва не переломали ноги. Когда мы дошли до станции, там сказали, что в вагонах не осталось живых. Утром наш поезд приехал, а вагоны полны тел. От звона мух не слышно, как объявляют на вокзале. Не думаю, что они защищали веру. Никто не защищал, грабили сначала, а потом стали убивать. Надо было уезжать раньше, но мы не знали, не хотели терять его работу, – она кивнула на мужа, очень похожего на Пападжи, широкого, с квадратным лицом, фиолетовыми веками, чуть прикрытыми, как в медитации.

– Никто не знал, что будет, ходили слухи. Кто думал, что люди, которые жили за стеной, начнут убивать нас? Говорят, и те, кто успел уехать с вещами, потеряли добро. Носильщики помечали вагоны, где везли дорогие вещи, золото, шелк. А мы только и успели, что взять фляжку воды и немного золота. Правда, он взял альбом с фотокарточками и книги, – она кивнула на мужа. – Конечно, мы оставили их на той крыше. Так и так все стали нищими.

– В этом доме не будет нищих, – сказала Мамаджи строго. Невестка посмотрела на нее недоверчиво и холодно. Гаури показалось, что в кухне утекают вместе с водой в сток куски мяса.

– Потом мы много дней пробирались пешком. Пить было нечего, ручьи залило кровью. Трава покраснела, корни деревьев алкали кровь. Укусишь плод – из него течет. Мы такое видели, что чудом не ослепли. В одной деревне мужчины убивали своих женщин, бросали их в колодец, чтобы честь деревни не досталась врагам. Они стреляли в своих же дочерей, потому что хотели их спасти. В разрушенной гурудваре лежала девушка с нехорошей надписью на теле. Женщин, мусульманок, гнали голых по улице. Это все происходило уже на нашей стороне. Озверели и те, и другие. Не верю, что мы добрались.

– Нужно много воды, чтобы смыть это, – сказала Мамаджи. – Это ангрезы, уходя, устроили кровавый пир. Я жалею, что стала старой. А твой отец – мудрый человек, раз научил тебя стрелять.

– Отца, может быть, теперь нет на этой земле. Они жили в другой стороне города, мы не смогли узнать, что там случилось.

С той ночи Мамаджи превознесла невестку из Лахора. Ей доставались лучшие ткани и куски за обедом, королевские украшения. Свекровь подарила ей свой сурмедани[23] из слоновой кости. Мамаджи опасалась силы невестки, знала, кому перейдет ее престол, но не хотела, чтоб это случилось при жизни.

Чандни Чоук стал меняться с тех дней. Прежде улицы лежали просторно, много света гуляло в них. Разносчики катили по сонным кварталам свои тележки. По праздникам с крыш люди смотрели на парад: английские солдаты в красных мундирах играли на флейтах и барабанах.

У птичьей больницы стояли разноцветные киоски торговцев цветами, парикмахерские, названные в честь богов. За ними – студии, где можно было сделать торжественный снимок семьи или фотографию на паспорт. В доме предвещали Тарику быть владельцем такого ателье, а он стал корреспондентом.

В переулке у хавели мусульмане держали лавочки воздушных змеев, конфет, самодельных игрушек. Дети обращались к хозяевам уважительно: сахиб. Много мусульман жило на улице Ахмада.

Вскоре после ночи, когда Даниика полюбила Тарика, лавочки разграбили. Дети смотрели с галереи и плакали по убитым игрушкам, чьи нарисованные глаза устремились в небо. Мамаджи запретила семье покидать дом в те дни. Мусульмане ушли во двор мечети Джама Масджид и спали внутри на древних камнях, ожидая поезда. Ворота мечети сторожили солдаты. Ходили слухи, что в Джама Масджид изготавливают бомбы.

Сыновья Пападжи дежурили на крыше, женщины готовили ведра с водой на случай пожара. Гаури прислушивалась к ночным скрипам, вою цикад. Она сомневалась, что торговцы конфетами могут сделать бомбу, но верила слухам. Потом мусульмане уехали в новую страну, Пакистан. А индуисты Пакистана текли и текли в Индию. В доме привыкли к шелесту одежд по ночам.

На улицах Чандни Чоук стало многолюдно. Школы заработали в три смены. Появились новые слова: «кэ хаал хай» – как дела, «тусу даса» – скажи-ка, «чанжа» – хорошо. Дети учились у приезжих детей и распространяли загадочный язык по лабиринту города. Торговцы затопили Чандни Чоук, негде стало ходить трамваям, рельсы убрали. Беженцы продолжали прибывать, они занимали опустевшие дома на улице Ахмада и других улицах. Селились на крышах барсати, строили поверх старинных особняков новые неказистые дома. Переселенцы стали последними завоевателями Дели. Стерлась элегантная медлительность, переполненный город засверкал, как фальшивое золото.

До сих пор остается загадкой, чего стоило неграмотной старой женщине отыскать хозяев в Дели и принести ребенка, которого все считали мертвым. Девочка была худой, она совсем не выросла за год. Кудрявые, коротко остриженные волосы пушились вокруг маленькой головы.

Няня одна из немногих приехала по программе возвращения. На кухне она объясняла слугам:

– Вот мои слова: государство не знает, что делает. Наши дочери не вернутся. Девочки боятся, что солдаты начнут в них стрелять за то, что они жили с мусульманскими мужчинами. Здесь у них нет еды, родня убита. А встречи с живыми наши дочери боятся сильней солдат: как они примут нечистых? Там в Лахоре наши девочки вышли замуж за мусульман, полюбили мужей, взяли другие имена, и никакого разговора нет об отъезде. Полиция приходит в такие дома, говорит, что идут соцработники. Мужья прячут жен. У них родились дети, но государство сказало, что такие дети чужие. Их оставят отцам. Беременным, которые едут в Индию, говорят очиститься.

Няня беспрерывно качала головой, туго обмотанной тканью. Из-за того, что была она старой, ее не тронули тогда у станции в Лахоре и не стали убивать. Женщину с девочкой отогнали на швейную фабрику, где она работала за рис и чай.

Мамаджи содрогнулась, когда увидела, как няня совершает молитву, определив направление с помощью тени от щепки. Мамаджи выгнала старуху, хотя сын робко просил оставить женщину, которая принесла им дочь через кровавое месиво раздела. Ей ничего не оставалось, как принять другую веру ради жизни девочки. Мамаджи положила ладонь на лоб, посмотрела вдаль, и сын замолчал.

Старая няня исчезла. А девочка по имени Соловей, Талика, быстро освоилась в ковчеге дома. Она ладила со всеми детьми: Гаури, Даниикой, их братцем, с серьезным Бабу Кунваром. Кудрявая, как ее брат Тарик, с красивым овальным лицом и фиолетовыми трепетными веками, она порхала по хавели, словно крошечная апсара[24].

Мать очень боялась за нее, не разрешала оставаться одной в чоуке. Если та играла без двоюродных сестер в комнате, мать говорила:

– Держи дверь закрытой. В доме мужчины.

Скоро случилось большое несчастье: братец Гаури упал с барсати и разбился. Полицейский из ближайшего участка прошелся по дому, зачем-то осматривая стены в узорах, поднялся на крышу. Опустившись на одно колено, записал несколько слов на бумаге. На этом расследование закончилось, полиция признала падение случайностью. В доме месяц не стихал женский крик.

Вторая жена патриарха была тихой и почти бесплотной. Вместе со слугами она участвовала в домашней работе, стряпала, шила и убирала. Каждое утро готовила свежую одежду для Пападжи. Молодой она ходила в его спальню по приказу сестры.

Роды детей приносили боль, которая не заживала, как у других женщин. Жизнь ее вечно болела, как ссадина. Старший сын сгорел от черной любовной лихорадки. Люди приходили прощаться и сочувствовали только Мамаджи, словно его родной матери.

Она привыкла к одиноким мыслям в своей немоте. Слова людей перестали иметь вес: все равно она не могла им ответить.

Немая махарани получила хорошее образование во дворце, умела читать и писать. Однажды она пришла в лавку к сыну Яшу, который только начинал свое дело, и жестами попросила книгу. Он, чтобы отвязаться от нее, как делали все по привычке, сунул ей книгу о восстании сипаев.

Немая махарани жила в просторной комнате во втором этаже, холодной, с окнами, открытыми зимним сквознякам. Потолок и стены украшала мозаика из битого стекла. От луны, пробегающей мимо окон, казалось, что в комнате мерцают свечи, хотя ниши для ламп пустовали.

Немая махарани боялась тратить электричество и читала возле выхода на галерею, поймав зеркалом луч звезды. В ту ночь ее трясло от страха за сипаев, восхищала их смелость. Боль причиняла жестокая казнь, которая называлась «дьявольским ветром». Мятежников привязывали к пушкам и стреляли одним порохом, тела разлетались и смешивались между собой. Слезы немой текли на мраморный пол и блестели, создавая еще один зыбкий источник света. Тонкое стекло сострадания резало сердце. Но больше других жалела она выжившего императора Шаха Зафара – серебряную куклу англичан.

Она попросила у сына Яшу тетрадь, разлинованную под бухгалтерские записи, нашла в лавке другие книги о восстании.

– Зачем вам, мама? – сказал он, жалея тетрадь и то, что она будет трогать тома на продажу.

Она ответила печальным внутренним сиянием, от которого Яшу вспомнил, что мать когда-то была махарани. Он отдал ей все, что было, и заказал новые исторические монографии по каталогу.

Каждую ночь немая махарани выписывала все сведения о последнем императоре моголов, беспомощном, не способном ни править, ни оставить трон. Она любила неумелого правителя и строки его газелей, оплакивающих потерю величия. Любила его скромный дворец и жемчужную мечеть, построенные из грусти по прошлому. События в доме перестали волновать ее, жизнь потекла в амбарной тетради. Даже гибель внучатого племянника не вывела ее из воображаемых покоев.

Она жалела Шаха Зафара, как жена, когда сипаи вторглись к нему, требуя возглавить восстание, говорили с ним грубо. Она хотела закрыть глаза императора ладонями, когда сипаи убивали чужеземцев перед дворцом, а император беспомощно просил остановиться. Его не слушали, и кровь летела на стены, как плевки пана, делая Шаха Зафара причастным к преступлению против английских властей.

У немой махарани не было любви с Пападжи. Он обожал только ее смелую сестру.

– Ну, иди, сходи к мужу в комнату, – говорила Мамаджи снисходительно. – Я заночую в другой спальне.

Такое случалось по средам. Так решила сестра, потому что утром в четверг белье отдавали прачкам-дхоби.

Немая махарани приходила, ложилась на кровать, не снимая одежды.

– Что стало с нашей цивилизацией, – вздыхал Пападжи, взбирался, открывал ткань и двигался тяжелыми толчками. Он высоко поднимал подбородок, чтоб не задеть ее бородой, и глядел в спинку кровати. Он никогда не смотрел на ее лицо и не знал, как с ней обращаться. Просто ей полагалось немного его мужской силы.

– Хочешь, ночуй здесь, – говорил он заботливо. – Ты жена, можешь здесь поспать. Можешь приходить в любой день.

Она знала, что он говорит так из вежливости, а сам думает о сестре, с которой у них всегда много увлекательных разговоров и бешеные ночи. С Мамаджи они еще подростками, только после свадьбы, бегали по хавели, хохотали, как сумасшедшие, неистово целовались по углам, а потом уносились на митинг. Она знала, что в сестре есть непохожесть на других, безумие, которое опьяняет мужчин.

Махарани кланялась мужу и ускользала в свою комнату, украшенную осколками стекла. А в немой глубине ожидала настоящей ласки от мужчины, который желал бы ее одну. Но откуда ему было взяться? Немая махарани даже не могла покинуть дом. Раз она собралась побродить по улице, но Мамаджи сказала:

– Сиди дома, не позорься перед соседями. У нас теперь есть слуги, чтоб ходить по делам. А ты, чего доброго, заблудишься, будешь там мычать, пугать прохожих. Что скажут о нашей семье?

От одиночества она полюбила последнего императора моголов, Шаха Зафара, которого почти сто лет не было на свете.

Вы нашли старый телефон, тайные влюбленные. Смахнули просаленную пыль газетой, увидели, что цвет аппарата красный. Покрутили диск:

– Намаскар, позовите моего короля!

Руки стали совсем грязными.

Целый переулок ходил звонить сюда. Все соседи в Чандни Чоук знали номер. Каждый день кто-нибудь из невесток кричал с галереи:

– Господин Балакришнан, господин Балакришнан, звонит ваш племянник из Газиобада!

– Госпожа Далал, вам звонят из муниципалитета, – нельзя же орать через улицу, что звонок от неизвестного мужчины.

Как вздрагивало налитое тело Гаури от пронзительной трели. А ведь она должна была привыкнуть к звукам прогресса. У себя на телеграфе Гаури безжалостно отстукивала каждый таар – телеграмму, соединяя блуждающие судьбы. Выбитые слова подхватывали почтальоны в форме цвета хаки и отвозили на велосипедах. Розовые бланки – для небогатых, с лотосами и колокольчиками – подороже, дешевые ночные телеграммы и дорогой экспресс разлетались в Бомбей, Кочин и родной сердцу Нилай, который переименовали после освобождения в Тирунелвели.

Но Гаури вздрагивала от звонка, словно в парсал ворвались совы. Телефон смолк и тут же с новой силой разверзся звоном. Это был Рави, он представился санитарной службой и спросил, не беспокоят ли крысы.

– Не беспокоят, не беспокоят, крысы почти не приходят, – зашептала Гаури в любовном припадке. Прижалась щекой к трубке, и кокосовое масло, которое натекло с волос госпожи Далал, испачкало ей лицо. – Когда ты придешь? Куда мне прийти?

Лихорадка, стирающая гордость! Так ли у вас, тайные возлюбленные? Конечно, так. Даже светлая любовь затмевает ум туманом.

Гаури встретила Рави на празднике касты. Они немного поговорили, пока остальных метала по шатру музыка. Рави сообщил, что ему нравятся люди юга (он не сказал «девушки»). Гаури помолчала, а потом сказала, что работает на телеграфе. Он ответил, что это повод для гордости. Потом кто-то вышел из шатра и закурил папиросу, Гаури стала смотреть из-за цветочной вазы, как танцуют. Знала – мама не захочет, чтоб она была на виду. Все начнут говорить: «И эта тоже ваша дочка?»

Через два дня Рави пришел на телеграф, выбрал ее окошко среди прочих, в которых принимали мужчины. Он отправил телеграмму в Нилай с одной цифрой «10». Гаури решила, что это судьба. Хотя прекрасно знала, что так просят родню выслать деньги.

Он подал таар и спросил:

– Вы смотрели «Полнолуние»?

Она сказала:

– Нет, бабушка не одобряет исламские картины.

Тогда он сказал:

– Это картина о любви.

Гаури снова решила – эти слова несут смысл. Все в ней требовало чувств, и она нашла их в углу, куда сметали залетевшие на телеграф листья.

Они посмотрели картину. Потом ходили на «Испытание», на «Великий могол» и на «Сын поневоле», на «Медовый месяц», «Ученицу колледжа» и «Любовь в Шимле». Каждый фильм усиливал любовную болезнь.

Рави называл кинозалы по-старому «биоскопы», наверное, так привык в семье. Он приходил перед закрытием телеграфа и ждал в стороне. Зыбкие огни дрожали над старым городом. Тонкие от недоедания бедняки с голыми ногами катили по вечерним улицам щиты с названием фильма и нарисованными героями – парочкой вроде вас.

– Пойдем в биоскоп, – говорил Рави, и Гаури шла, покорная, как раб.

Перед сеансом они пили апельсиновый «Голд спот», модный напиток, от которого щипало в носу. Теперь «Голд спот» навсегда исчез вместе с теми зыбкими вечерами, насыщенными жаркой влагой. Мировые гиганты раздавили эликсир, который звенел в стеклянных бутылках чистым счастьем. Он еще успел уколоть язык Агниджите, но не близнецам Нандине Чан и Чандине Нан.

Вскоре выяснилось, что Рави помолвлен, а в Нилай он телеграфировал, чтоб уладить свадебные дела с помощью богатых родичей. Гаури металась и рыдала так, что сестрица и кузина держали ей руки. Она хотела облиться керосином и сгореть перед мечетью Джама Масджид на глазах у мира. Сестры гладили ее черные плечи, живот, беспокойные волосы. Волосы кололи им пальцы.

– Мы можем также смотреть картины, ничего такого, – сказал Рави на другой день. – Только нужно выбрать биоскоп подальше от дома.

Она хотела, чтоб он боролся, чтобы расторг помолвку. Каста у них была одна, он тоже был потомком раджпутов. Никаких препятствий, кроме глупой невесты!

– Она курица, дура, набитая пометом! – говорила Гаури сестрам.

Рави женился и сломал их жизни. Привычка ходить в биоскоп по пятницам осталась. Гаури продолжала путать слона с лягушкой, принимая Рави за великую судьбу. Она не думала, что жена его тоже хочет сходить в кино. Гаури считала, что только ей принадлежит этот человек. Только она вправе говорить о нем. Она одна знает Рави лучше его матери.

Виделись они всегда лишь в сумерках улицы, пока шли чуть поодаль. Во мраке кинотеатра, пахнущем влажным кирпичом и потом. Конечно, она придумала его полностью, как персонажа кинолент. Иногда пресная правда ударяла в голову, как пузырьки «Голд спота». Но ведь правда скучна. Мысли о придуманном человеке мгновенно глушили мысли о настоящем Рави.

От его звонка незамужняя Гаури забыла о том, что творится дома. Она положила красную трубку на рычаг, когда незнакомый голос из-за перелива штор произнес:

– Внешность не так важна, мамаджи, главное, чтоб ваша внучка была хорошим человеком.

Когда Гаури, пьяную голосом из трубки, позвали, наконец, в комнату, она не узнала людей и не поняла, о чем тут речь. Жених пришел с бабушкой, у них были одинаковые лица: маленькие глаза гор Уттаракханда и высокие щеки. Жених улыбнулся, и лицо его стало открытым и наивным. Никакой тайны не было в нем – вся незатейливая жизнь сияла в маленьких глазах. «Вот такие и бывают мужья», – подумала Гаури и вспомнила, что это в его объявлении было написано «Мужчина из Дехрадуна. Простой брак».

Тихо в хавели, коврами пыли укрыты полы. Обезьяны пробегут по галерее и уходят дальше, за Чандни Чоук, туда, где растут деревья. Вы бродите по дому, любовники, оставляете следы в пыли. Толкнули двери в невзрачную комнатушку почти без воздуха. Грязные витражи, когда-то сине-зеленые, не дают света. Окно загородила стена чужого дома.

Тесно застроили кварталы, а прежде дорога хорошо была видна из спальни девочек. Они смотрели, кто идет по улице.

У них стояла одна на троих кровать, сундук и высокий подсвечник. Электричества им не провели. Комната уже тогда была обшарпанной, средневековой – неокрашенные каменные стены, мох и папоротник в щелях. Если б не окно, так настоящая темница.

Тесно прижавшись друг к другу на кровати, сестры разглядывали фотографии с Шармилой Тагор в бикини, напечатанные в журнале «Фильмфаре». Их пышные мягкие тела напряглись, слабые мышцы натянулись. Все трое готовились вскочить в любой момент и заняться вышивкой, если кто войдет. На лице собрались складки волнения. Талика сдувала кудрявые волосы со лба, и внутри ее живота плавало щекотное облако.

Испуг фотографа, который снимал бунтарку, передался и сестрам. Они словно увидели что-то ужасное, порочное и невообразимо притягательное. Оказались в открытом космосе, смотрели на Землю со спутника.

– Давайте спрячем, – наконец прошептала Даниика. Гаури с Таликой помогли ей поднять тяжелую доску в полу под старым сундуком, где хранились сари для их приданого.

Сестры не дружили до тех пор, пока однажды пакистанский братец Тарик не позвал их фотографироваться в мужских штанах в стиле Раджа Капура, в шляпах и с сигаретами, пусть и не зажженными. Проявленные фотографии увидели взрослые.

– Те, у кого нет стыда, не колеблется, совершая неправильный поступок, – говорили их отцы.

А Мамаджи сказала:

– Три змеи сдружились и свили гнездо в доме у голубей.

Совместный позор сблизил их. Гаури и пакистанская кузина первыми узнали о любви Даниики и Тарика. Сестрам было известно, что вместо курсов для сотрудников телеграфа сестра ходит в кино с женатым человеком. У пакистанской кузины сначала не было тайн, потому она придумала любовь к мальчику из того дома, откуда взяли Белую Лилию. Он был моложе Талики на три года, и он был там слугой.

О, чудесные времена, о, цветы, осыпающие девичьи постели!

Тайные любовники, вы проходили мимо стен в лохмотьях штукатурки и не распознали старого кинотеатра. Теперь на его ступеньках продают папиросы и ночуют бродяги. Название покривилось и заржавело на крыше.

«Минерва» у Кашмирских ворот, где твое торжество? Забыла ты, как дядюшка Рохит, дхоби, продал быка, чтобы сходить на фильм, а потом напился с горя? Пришел домой и сказал жене:

– Утром я сам впрягусь в повозку и повезу белье на Ямуну.

А жена его сказала:

– Будь ты проклят.

А как водонос Сирас заложил кольцо из приданого дочери, чтоб послушать пение Зохрабаи[25]?

Как владелец гостиницы получил на премьере фотографию Ашока Кумара? Жена невзначай облила карточку чаем, а он бил ее так, что Чандни Чоук дрожал?

Как молодежь бросала вызов старейшинам, чтоб сбежать на вечерний сеанс? Стены гудели от горячих споров о судьбе страны. Тени того прошлого до сих пор лежат у вечерних домов Старого Дели.

Гаури ждала на дороге возле «Минервы». Платье с желтыми розами было на ней, единственное в целом городе камизов, сари и черной паранджи. Два билета впитывали пот с ладони. В животе росло большое дерево. Ей скорей хотелось подтянуть к себе ноги в кресле кинозала.

Она глядела то в сторону Лодхи-роуд, то в сторону станции, невидной, но слышной из этого места. Она подумала, что той ночью, маленькой, пошла в другую сторону от вокзала. Она рассуждала: «Накопить бы хоть на аренду комнаты в Нилае. Напишу в панчаят[26], чтоб приняли меня на телеграф. Что ни говори, а работа дает мне надежду. Правда, Мамаджи забирает почти все на расходы. Говорит: «Замуж тебя не берут, а кто должен тебя содержать? Или слепая лошадь ест меньше корма?» Приходится отдавать, совсем немного могу спрятать. И где только Рави? Нет и нет».

В этих мыслях не замечала Гаури любопытного взгляда мужчины, которому нравилось ее платье с желтыми розами и высокая башня прически, так не похожие на все вокруг. Все вокруг было тощим, босоногим, замотанным в бесцветные ткани: мужчины и женщины с тяжелыми мешками бедности на голове, полуголые дети на корточках у зеленой лужи.

Тревожная Гаури смотрела по сторонам. Муссон шевелился вдали, брел на город, как могучий израненный зверь.

Дерево в животе Гаури отрастило острые ветки. Люди уже вошли в зал, и там начался документальный фильм, как всегда, перед картиной. «Не пришел или опоздал», – подумала Гаури о Рави. Не знала Гаури, что у жены Рави в тот день начались родовые схватки и она сказала мужу:

– Послушай, я рожаю, и видят боги, не доживу до утра, можешь ты по такому случаю пропустить биоскоп или нет?

Гаури пошла в кинозал, ударяясь ногами о людей. Она уселась в позе лотоса, положила тяжелые колени на ручки кресла. Картину она не смотрела, а вертела высокой прической, поворачиваясь на входную дверь.

– Гаури джи, успокой свою голову, – сказали ей прямо в шею.

Тогда она присмирела, вздохнула и стала смотреть. Она уже пропустила начало, и ничего не понимала от меланхолии. К тому же бесстыдный парень на сиденье впереди положил голову на спинку своего кресла и смотрел на Гаури безотрывно. Она подтянула себя выше. Сзади сказали:

– Гаури джи, тебя мыши кусают? Дашь ты смотреть или нет? Внучка ты уважаемого человека или торговка с базара?

Бесстыдный парень не отводил глаз. В фильме кто-то любил школьного учителя, кто-то ехал на велосипеде на станцию. В свете проектора роились пыль и мусор. Парень продолжал смотреть в ее лицо, и фильм был ему безразличен. Гаури вспыхнула, в гневе пошла к выходу в мятом платье.

– Вот я скажу твоей бабушке, – ругали ее люди, которым она задевала ноги.

Муссон рухнул в Ямуну, на терракотовый двор мечети Джама Масджид, окрасил кровавым цветом стены Форта и ударил в Чандни Чоук. Платье в желтые розы прилипло к пышному телу Гаури, к крепким ее, медным ее ногам. Бог ударил по бедру цветком, и оттуда вышла Гаури. Боги и демоны пахтали океан и оттуда выпала Гаури, черная жемчужина. Покатилась, такая горячая, через дождь. Жертвенный огонь развели на алтаре, и из огня вышла Гаури с черными волосами, отливающими голубым, с черными глазами, большими, как лепестки, с выпуклыми ногтями, Гаури.

Полные ноги в сандалиях вступили в грязную воду, по которой поплыли ветки и навоз.

– Туми хоб, сундари[27], садись-ка в машину, простудишься. Садись, анганаа[28], или ты не видишь дождь?

Между пальцами Гаури лилась вода, руки ее замерзли. Она не знала таких слов, она никогда не ездила на машине. Брызги летели в разные стороны от блестящего луня на капоте.

– Или ты из золота сделана? Никто не увидит, что ты со мной, сундари, никто не узнает.

Гаури метнула глаза на луня, метнула глаза в одну, в другую сторону – дождь прогнал с улицы всех любопытных. Детишки со стариками жались под тряпичными навесами лавок и следили за небом. Она залезла в машину, тяжелая Гаури. Медовое ее тело источало аромат голубого лотоса и пар. В этом клубящемся мареве Гаури увидела, что новый человек темен, как уголь костра Драупади, как низкая ночь, как все ее детские друзья – нилайские черные волчата. Он темен, как мокрая земля, и лицо его трагично.

– Ты что, кутча бутча[29]? Ходишь в таком платье, с такими волосами? Осторожно, я влюбился в твои голые ноги!

В первый раз кто-то назвал ее недопеченным хлебом. Так звали и ее школьную подружку Александру, и других детей любви или похоти ангрезов. Эти дети уехали вслед за отцами, а те, кто остался, были изгоями культуры, напоминанием об ушедшей эпохе. Говорили о них с насмешкой: недожаренные полукровки.

– А ты что, бонг[30]? – сказала Гаури в его лицо, залитое скорбями мира.

– Да, я родился в Калькутте, сундари, но давно уже дилливала[31].

– А манеры, будто только из деревни, – сказала Гаури, и санталовый пар сделал стекла в машине туманными.

– Вижу, ты уже любишь меня, сундари, – сказал новый человек, – а я люблю тебя уже сорок минут. С тех пор как увидел твои ноги у кассы в «Минерву». Мне едва хватило билета. Сегодня, как стемнеет, ты выйдешь в окно, и я покажу тебе ночь. Я расскажу тебе город.

– Пена в кофейной чашке легла в форме луны! Жених выбрал тебя, сестрица, – бросилась к мокрой Гаури белоснежная Даниика, вся в облаке жемчужных одежд. – Они завтра придут поговорить, назначат помолвку. Ты почему не рада, сестрица?

И, не дожидаясь ответа, который был ей нужен, как беззубый гребень, полетела она по узкой лестнице в фотографическую каморку Тарика. Она смеялась, пальцы ее тонули в кудрявых волосах кузена. И он прижимал ее так близко, что, если бы увидели отцы – не избежать скандала. Горестно и страшно светила на них красная лампа.

Муссон бушевал, и ночь была пурпурной. Фонарь потух, по доскам галереи долбили капли. Мамаджи приказала всем лечь спать рано:

– Темно, нечего бродить по дому, еще упадете.

Все улеглись в спальнях и слушали, как лепнина на фасаде пропитывается водой и разбухает. Мы же с Белой Лилией сидели на галерее, распахнув рты навстречу грозе.

Пападжи наблюдал из кресла, как темнота брызжет за окном. Ничего не было в этой темноте, кроме серебристого луня, который выдвинулся из-за угла.

Дочери Чандни Чоук спали в объятиях мечтаний о муже. Они готовились к новому дню, в котором будет вышивка и кулинария, молитвы и уроки классического пения. Ни одной не пришло бы в голову лезть в окно в ночь, залитую дождем, как кровью. Они не полезли бы и в тихую ночь, когда качели месяца отдыхают на крышах-барсати. Только Гаури при свете свечи сделала высокую прическу из грубых волос, длинно подвела глаза каджалом, нарядилась в зеленый шальвар-камиз. Такой узкий, что едва не затрещал по швам от ее тучных бедер.

Только Гаури готова была бежать с первым встречным. «У него кожа, как на груди моей дорогой кормилицы», – думала Гаури, дрожа от неизвестного ей раньше желания.

– Спустите меня, сестры, – сказала она, как говорит обреченный.

Сестры опустили ее в сочащийся мрак на лоскутном одеяле, а сами легли в сари и шерстяных кальсонах и стали ждать. Они не закрыли окно, и свеча потухла от ветра, вода натекла под кровать, а девушек искусали москиты.

Гаури прошла сквозь дождь к серебристому луню, как махарани, огибая капли. Он ничего не сказал, тот новый человек. Он осмотрел ее глазами, трагическими от судьбы.

Гаури опять, как в ночь, когда она убежала маленькой, убедилась, что Дели огромен и в нем может сгинуть любой. Ничего не было в городе, кроме пурпурной темной воды, никаких ночных огней, только зыбкие блуждающие точки.

Как меловое ущелье, белели полукруглые здания с классическими колоннами на Коннот-плейс. Старики называли это место Раджив Чоук. Раньше здесь покупали только англичане, а еще прежде здесь были лишь заросли дерева кикар.

Вход в отель, освещенный ярким светом гирлянд, казался разбившейся о город звездой. Возле дверей из стекла сверкали от света и воды автомобили. «Откуда взялись эти люди?» – думала Гаури. Они не были похожи на соседей из переулка в линялых тряпках. Смутно напоминали они тетю и дядю из Нилая. На фоне этих роскошных людей привычные соседи из Чандни Чоук, лавочники и служащие, стали для Гаури первобытными и убогими.

В сияющем холле играл оркестр. Гости танцевали безумный танец, какие танцуют только в кино, но не на праздниках касты. Мужчины были в зауженных брюках, женщины в широких юбках. Все знали нового друга Гаури, кивали ему, а ей улыбались открыто. Так не делали мужчины в Чандни Чоук. В Чандни Чоук мужчины говорили с мужчиной, но не с его женой и дочерью, даже если те стояли тут же.

Быстрый танец сменился медленным. Человек в черном смокинге и накрахмаленной рубашке прижал к губам саксофон. Мягкий и ленивый звук поплыл к блестящим люстрам. Женщины и мужчины подошли друг к другу близко. Они обнялись и закачались под томительную мелодию. Гаури никогда не видела, чтоб мужчины трогали женщин, ни в доме, ни тем более на чужих глазах.

На обратном пути новый человек сказал:

– Дели огромен, это может напугать девушку. Раньше я жил на северо-западе. Целый день слушал песни харьяни. Потом жил на юге, где живут бенгальцы, а теперь я везде. Я тебя показал моим братьям, сундари, моей семье. Ты им очень понравилась, но и без них было ясно: ты для меня, а я для тебя.

Серебристый лунь качался за стеклом, почти задевая стены домов.

– Как тебя зовут? – спросила Гаури.

– Друзья зовут меня Перпендикуляр, но ты, сундари, можешь придумать мне другое имя. У тебя еще есть время до завтрашней ночи.

Тайные любовники, вытирающие краем одежды кожу живота, вас не пугает коричневый тлен и наши зыбкие тени. И как шла Гаури сквозь стены дождя, так и вы идете через стены судьбы в любовь. Есть ли на свете зелье губительней и нежней? Нет такого на свете.

Гаури придумывала имя ночному другу, когда вся семья и будущий ее муж собрались утвердить помолвку. Мамаджи командовала:

– Мы можем позволить себе купить немного пирожных. Каждому гостю – по пирожному с ананасом и булочку с кремом. Так мы будем выглядеть пристойно.

Это была эпоха европейских кондитерских и приглушенных торжеств. Не было в те годы щедрого гостеприимства восточной свадьбы. Закон об основных товарах строго ограничивал количество продуктов и гостей. Время экономии и норм: разрешено было собирать не больше двадцати пяти гостей. Открытки и телеграммы с приглашениями на праздники, похороны и свадьбы рассылались с заранее напечатанной пометкой о том, что власти проверяют, сколько человек придет. На самом деле проверок не было, но люди боялись. Нельзя было тратить много еды, потому Мамаджи выбрала то, что отвечало ее техзибу.

У жениха была только бабушка, и она сказала:

– Я не понимаю в теперешних делах. Закажите, а мой внук заплатит.

Они решили отправить слуг со списком в старейшую кондитерскую «Кхантевала халвай», известную тем, что однажды слон императора остановился возле нее и не хотел уходить, пока ему в хобот не положили ладду.

Потом жених попросил у Мамаджи разрешения встречаться с невестой между помолвкой и свадьбой. Женщины не удержали вздохов. Мамаджи дала согласие: во дворце им разрешалось играть с будущими мужьями, пусть и этот сидит, приличий это не нарушит. Свадьбу назначили на окончание муссонов.

Ночью Гаури надела кружевную белую блузку с длинным рукавом и сари цвета мандариновой кожуры. Лифчиков у нее, как и у других, не было ни одного. Тугие блузы держали огромную круглую грудь. Она подвела глаза до самых висков, но каджал был почти не виден на ее кофейном лице. Сестры опустили ее в ночь, как на дно колодца.

– Я не смогла придумать тебе имя, – сказала она новому человеку. – У меня сегодня была помолвка.

На Коннот-плейс играли такие красивые песни, что Гаури плакала, и черный каджал тек по черному лицу.

– Это «Битлз», сундари, весь мир сходит по ним с ума. Только у вас в Чандни Чоук, похоже, никогда не слушали их пластинок.

Девушки с обнаженными щиколотками льнули к своим парням. Люди были пестрыми. В их одежде, манерах, взглядах жила свобода. Они смаковали музыку, сигареты, ром.

На другой день Гаури сидела в комнате с Пападжи, сестрами, Белой Лилией, бабушкой жениха и самим женихом. Все девушки шили, бабушка спала, жених листал книгу об архитектуре. Радио чуть потрескивало и переливалось песней, похожей на долгую мантру:

Капли стучали о подоконник, ставни и террасу-отлу. Глаза Гаури слипались от шитья.

– Какой сильный дождь, – сказала Даниика.

– Да, очень сильный дождь, – согласился жених.

– Дожди утоляют жажду пересохшей земли, – прошептала Белая Лилия.

Кудрявая Талика вздохнула, как перед гибелью, ей нестерпимо хотелось сходить на галерею и подать какой-нибудь знак мальчику-слуге из соседнего дома. Песня в традиционном стиле хиндустани тянулась через шорох помех. Женщина пела высоким голосом:

Трещины и ложбинки Чандни Чоук наполнялись водой. Облака собрались над крышей-барсати. Синекожие боги соблазняли девственниц флейтами, павлины распускали хвосты в садах.

– Дожди усугубляют муки влюбленных, – прошептала Белая Лилия, – стук капель подобен молоту, который стучит по сердцу.

Размытая земля источала запах фосфора и извести, солоноватых подземных рек. Капли скатывались через отверстия оконной решетки-джаали, бежали на пол. Глаза Гаури сомкнулись, и она уронила голову на грудь.

Радио пело, жених улыбался в книгу куда-то между слов о монолитных столпах Ашоки. Лицо жениха было мечтательно.

Ночью Гаури накрасилась всем тем, что только было у них на троих с сестрами. Провела по тяжелым губам алой помадой, закрасила веки синим. Она надела зеленое сари «в стиле Мумтаз» – узко обтягивающее, с золотой каймой[32].

– Я не придумала тебе имя, – сказала Гаури другу, – пришлось весь день сидеть с сестрами и женихом.

– Ты весь день была санскаари, любимая, пора повеселиться.

В ту ночь в ресторане на Коннот-плейс выступал фокусник и жонглировали огнем. Певец пел на хинди песню в иностранном стиле. Он размахивал руками и двигал бедрами, и гости танцевали бесшабашный твист, так что полы обещали разверзнуться.

Губы пахли ромом, одежды женщин рябили в глазах. Мелькали сари из жоржета и шифона, обрезанные до колен, как европейские платья. Мужчины нарядились в рубашки с закатанными рукавами, повязали шелковые платки на шеи. Некоторые надели жилеты, другие – узкие ачканы до бедер, как у Джавахарлала Неру[34]. Они носили карнавальные маски, сверкающие улыбки и перстни.

Так и шло в тот сезон дождей: безумный твист по ночам и шорох приемника днем в тихой комнате. В будни передавали песни, в воскресенье во второй половине дня – радиоспектакль с разговорами, плачем и даже сценами драки. Тогда в комнату приходили сыновья Пападжи с женами, соседи, родители Белой Лилии, ее братья и сестры, а также старый друг Пападжи, который скучал по временам Сопротивления. Все сидели чинно и внимательно слушали. Вокруг Пападжи курились благовония, темно-лиловые веки патриарха были полузакрыты.

Ресницы Гаури становились тяжелей кувшина с водой. Рок-н-ролл и вышивка, папиросы и скрип бабушкиного горла. Днем огонь Гаури горел в глиняном сосуде традиций, ночью вырывался на свободу, через узкое окно, выходящее в щель между домами.

– Я так и не придумала тебе имя, – говорила Гаури, – целый день шила покрывало для приданого.

Талика, чье имя значит «соловей», не выдержала гнетущей любовной муки, которая электрическим облаком блуждала по хавели, и висела, разбухшая в спальне девочек, испуская молнии. Талику манила любовь, рассказанная сестрами. Ей было все равно, с кем поделиться огнем.

В те времена девочки и мальчики почти не видели друг друга. Романтика состояла в томных взглядах, а в самых серьезных случаях – в письмах со стихами. На праздниках скромные невесты стояли на балконах, наблюдая процессию из-за плеч родителей, а будущие свекрови выискивали жен для сыновей. Но Гаури, Даниика и Талика утекали из обычаев, как вода. Они хотели жизни, хотели тратить свою молодость. Они бунтовали молча.

Мать с утра до вечера преследовала Талику, закрывала ее в комнате, Талика уходила другой дверью. Мать прогоняла ее с галереи, Талика поднималась на крышу-барсати, грозно пустую после гибели братца.

Сестры, которые знали о придуманной любви Талики к слуге, говорили так:

– Он нищий, а ты махарани. Он прикоснется к тебе, и ты будешь осквернена.

– А я слышала по радио, что конституция запретила дискриминацию, – говорила Талика. – Мне надоело ждать, пока вы обе выйдете замуж.

Ей было пятнадцать лет. Она сошла в щель между домами и разрешила мальчику-слуге коснуться ее живота. Мальчик смотрел на пепельно-коричневый живот, на полоску острых волосков, на длинную косу, из которой лезли кудряшки. В голову ему стучало.

– Мы должны сбежать, – сказала Талика, – так всегда поступают в радиоспектаклях.

Он смотрел на мягкий провал пупка, на кожу, чуть нависающую над синей тканью юбки. Кровь разрывала ему мысли. Он смотрел на дом, откуда взяли когда-то Белую Лилию, и думал, что потеряет место. Буря небывалой силы бушевала в его уме.

– Я потеряю место, – сказал он грустно.

– Не расстраивайся, – сказала Талика, – мы поженимся, и я буду печь тебе хлеб.

Мальчик-слуга сходил в дом, взял деньги хозяев, и они пошли на станцию. Он шел босиком в саронге и единственной своей рубахе. По дороге он думал о мякоти живота. Талика шла в синем старинном сари, которое Мамаджи носила еще во дворце и думала о величии чувств. Они залезли в поезд, набитый крестьянами, курами и зловонием бедности, а вечером сошли у подножия гор.

Сестры потеряли Талику и заметили также, что мальчик-слуга не мельтешит вокруг дома. Они догадались, в чем тут дело. Сказали за ужином, что у сестрицы болит живот и голова. Мать Талики хотела идти в комнату, но девушки заболтали ее сплетнями о соседках, о помолвке и женихе и его бабушке.

Тем временем у Талики и вправду заболел живот, она замерзла. Они с мальчиком шли по тропинке в непроницаемой тьме. Сырость текла по листьям и древесным стволам. Когда деревья внезапно освободили небо, оказалось, что ночь перевернута и звезды светят глубоко внизу. Мальчик-слуга захотел овладеть подарком своей судьбы, но побоялся, что это хозяйская дочка. Он знал свое место. Он проклял утро, когда согласился на всю эту чепуху.

Талика мерзла и хотела домой. Она сказала:

– Я передумала, больше не хочу, чтоб мы женились. Отведи меня обратно на поезд.

Мальчик-слуга привык исполнять приказы. Он знал также расписание на станции: первый поезд отправлялся на рассвете. Он не посмел переждать ночь в хижине, где жили его бедные родители-пастухи, бабка и прабабка, братья и сестры, которых никто не считал. Родители бы побили его за то, что он оставил место и не привезет денег, на которые они жили целый год.

Он отвел Талику в сарай для коз, и там они ночевали. Он не смог больше выдерживать огненного вихря и, забыв, что Талика – махарани, взял ее руки крепко. Быстро, за полминуты, короткими толчками сделал ее непригодной для брака.

– Дурак, мне больно, – сказала Талика и уснула от усталости.

До того, как мать должна была прийти подоить коз, они спустились на станцию. Повсюду плавали клочки тумана. Мальчик спустился на станцию, не повидав мать.

Тем временем дома сестры испугались не на шутку. Они сказали, что идут втроем помолиться в храме за здоровье Пападжи, а сами ушли вдвоем. Потом они вернулись и сказали, что идут втроем посмотреть уличный театр. К вечеру они сказали, что Талику опять скрутило. На этот раз мать заболтать не удалось, и она пошла наверх в пустую спальню. В это время Талика проскользнула в парсал, побежала по другой лестнице, метнулась в комнату и легла. Она пахла туманом, козами и третьим классом поезда, ее лицо расцарапали ветки, а на сари было бурое пятно. Сестры скорей положили ей на бедра покрывало, а на лицо мокрую тряпку, словно от болезни.

– Дочка, ты такая слабая, – сказала мать, – я слушала по радио в передаче, что девочкам твоего склада нужно больше гулять.

Сестры легли, обнявшись. Они слушали, как на соседнем барсати бьют палкой мальчика-слугу, как летит на него град пощечин и оскорблений, как хозяин, брат Белой Лилии, хочет застрелить его из пистолета.

– Я разочаровалась в любви, – сказала Талика и тут же уснула в теплом, бесконечно приятном облаке постели.

Тайные возлюбленные, дом рассыпается под вашими руками, как ветхий документ. По стертым цветам и листьям на арках видно, что дом был буйным. По круговороту комнат ясно, что дом был замысловатым. Он смотрел вовне с террасы-отлы, сосредотачивал взгляд внутри на чоуке и главной комнате, где годами сидел Пападжи, а на цепочках висели керосиновые лампы.

Украшенные павлиньими перьями спальни росли из чоука. Не хавели, а астрономическая карта. Теперь спальни в побегах плесени, в полу пробились молодые деревца. Не угадать прежние цвета: красные и бледно-желтые; не увидеть роспись персидским синим.

Вход в закопченную кухню был в чоуке, чтобы запахи пищи не портили возвышенного настроения жильцов. Туда с улицы забирались обезьяны и воровали еду. Кухня кипела от рассвета до заката, чтобы накормить ораву людей. Завтрак перетекал в обед, обед в ужин. Сначала ели мужчины, потом дети, а уж после них садились женщины. После, ближе к временам Агниджиты, стали есть с супругами с детьми, но череда кормлений не прекращалась. Дом наводняли соседи и сослуживцы, поодиночке и с женами, с внуками и детьми.

Как могила ужаса, зияет провал туалета на втором этаже. Чугунная чаша выкорчевана с корнем, и сама смерть прячется в глубине. Когда-то сыновья Пападжи собрали деньги и оборудовали туалет по последнему слову техники системой смыва, сборными камерами, дренажом. Здесь мылись сначала пастой из куркумы, а потом и первым мылом «Люкс». Джамадарни, так называли слуг-уборщиц, каждый день чистила туалет до блеска. Если она чистила плохо, если тратила много воды, Мамаджи сживала ее со свету или меняла на другую. Потеря места становилась понижением для джамадарни, потому что в других домах в уборных смыва не было. Содержимое падало в накопитель внизу. Джамадарни открывали маленькую дверцу с улицы, сыпали золу и сгребали человеческие отходы в корзину специальным ножом, уносили в канаву на своей голове. Такие «сухие» туалеты существуют и теперь в некоторых домах.

Грязью покрыты остатки старой мебели. Вещи бросили, они оказались слишком громоздкими, чтобы вынести через двери. Мастера делали мебель на века прямо в чоуке, полировали округлые формы. Бродяги забрали кое-что на дрова для ночных костров. Как мы ни старались напугать их, они унесли драгоценное дерево.

Где те кровати с балдахином, застеленные пестрыми одеялами, шахматная доска с изящными фигурами? Где полки, на которых хранились когда-то лучшие в городе книги?

Ласковые напевы женщин оплетали дом, как ленты. Теперь тут темно, немо. Лишь Чандни Чоук шумит за стенами, да мы ночуем иногда, вспоминая вкус тех дней и старые любовные истории.

Случалось, сестры засыпали и забывали поднять Гаури в дом, тогда она кралась сплетениями комнат. Она видела во мраке Белую Лилию то где-нибудь за деревянной колонной парсала, то возле кухни. Она видела свет в дальней комнате дядюшки Яшу. Она жила счастьем в эти дни, Гаури. Счастье берегло ее, как страницы книг берегут воробьиное перо. Дядюшки, которые бродили по дому ночами, не замечали осторожных шагов Гаури. Или они хотели, чтоб она не видела их? Однажды она встретила в темноте Яшу, и тот зашептал:

– Ты все ходишь? Полюбила кого-то? Я не скажу. Бойся старухи, если она узнает, не раздумывая прикажет отравить тебя или отправит в ашрам, как сумасшедшую. Она убьет тебя за бесчестье, не посмотрит, что ты родная внучка. Осторожной будь, Гаури, смотри через темноту. Помни, Мамаджи не терпит, если ее вода течет не в ту сторону.

Гаури забиралась в постель, согретую сестрами, в лоскутное одеяло, в котором так сладко вспоминать любовь. Она была слишком молода, чтобы верить в смерть, слова дяди казались ей полуночным бредом.

– Гаури, – бормотала Даниика, – ты такая холодная, дай я тебя обниму, будет тепло.

Сестры шептались, о том, что Белая Лилия сильно растолстела. С каждым днем ее живот становился необъятней.

Скоро Мамаджи тоже увидела это. Она убрала невестку с глаз Пападжи, который смотрел на всех и не говорил ничего. Она сказала ей сидеть на антресолях. Потом Мамаджи поехала на рикше к каким-то людям, что живут у Кашмирских ворот. Через два дня Белую Лилию отправили во Вриндаван.

Тот из нас, кто любил ее, летел, обезумев от разлуки, метался и скулил, но не смог ворваться в священный город. Белая Лилия жила в ашраме, просила подаяния и отдавалась за плату. Так ей велели, и так делали многие вдовы. А мальчик родился здоровым.

Рави, уставший от младенческих криков, позвонил Гаури, чтоб пригласить ее в биоскоп.

– Не звони больше в этот дом, – сказала Гаури. – Скоро я выйду замуж, а тебя почти забыла.

Она сказала так и подержала трубку, слушая, как он дышит на другом конце. Ликовала: никто ее не искал, а теперь вот всем понадобилась. «У Драупади было пять мужей, а у меня три мужа, разве плохо идут мои дела?» – засмеялась Гаури, и зубы ее сверкнули.

Она отправилась на базар покупать нитки. Много шили в те дни, готовили вещи для холодного Дехрадуна. «В такую глухомань меня отдают», – думала Гаури, однако надежда избежать свадьбы жила в ней, огромная, как молодость.

Гаури не сразу узнала при свете дня трагическое лицо своего ночного знакомого. Он говорил с людьми в чайной, и те дали ему деньги. Он увидел Гаури в толпе, подошел к ней и сказал:

– Я и забыл, что ты такая красивая днем, сундари. Ты такая чистая. Закончу дела и отвезу тебя на гхат, хочу, чтобы твое лицо отражалось в реке.

Он еще поговорил с этими людьми, а Гаури постояла возле фотоателье. Она прятала лицо в дупатту и посматривала, чтоб не шли знакомые. Потом они поехали на бирюзовой машине с серебристым лунем на капоте. Гаури положила на себя тряпку, которой покрывалось сиденье. Все прохожие смотрели вслед этой машине. Погонщики отгоняли волов и коз, босые рикши поворачивали в сторону.

Они спустились к реке. Дождь только прошел, на ступенях лежала вода. Река набухла и поднялась от муссонов, как грудь от молока. Простое светло-желтое сари Гаури отразилось в Ямуне, и овальное лицо ее отразилось в ней, как душа в душе. Чайки вспорхнули и полетели, задевая друг друга крыльями.

– Я так и не придумала тебе имя, – сказала Гаури. – Я так хотела выйти за тебя. Ты бы мог прийти в мой дом по брачному объявлению в газете. Мне бы не пришлось выходить за того, кого я не знаю. Почему ты не пришел? Не позвонил к нам домой по телефону?

– За таких, как я, не отдают девушек, сундари. Только безумец отдаст за меня свою дочь. Только полный недоумок согласится, чтоб его сестра вышла за меня.

Гаури заплакала, и слезы ее упали в Ямуну, как печаль одного сердца падает в другое.

– Моя судьба очень плохая из-за этого цвета кожи, – сказала она.

– Ты не знаешь, что такое судьба, – сказал ее знакомый, когда ветер зашевелил реку.

– Расскажу, пока снова не пошел дождь. Мы жили в Калькутте, в кварталах, которые англичане отгородили от себя парками и дорогами. Они не хотели видеть наши дома во время беззаботных прогулок. Для них наши улицы из соломы и тряпок были слишком уродливы, но мы любили их, как ребенок любит мать.

Отец работал уличным артистом, и я ходил с ним. Я был худой, никчемный ребенок, весом с коробок спичек, но ловкий, как обезьяна. Отец поднимал меня на конце длинной бамбуковой палки вверх, чтобы люди боялись: не упадет ли мальчик? Я делал вид, что срываюсь, и хватался в последний момент. Люди называли меня «мальчик-ящер» и «мальчик-змея», люди бросали деньги на разноцветный платок.

Отец носил дурацкий костюм тигра, душный и прогорклый от его пота. Он поднимал меня на палке к небесам, и бедность разделяла нас, как чужих.

Мы жили в наших уродливых улицах. Мы любили их зловонные утробы, как зародыш любит матку. Днем мы выступали в городе. Люди стали реже смотреть наши спектакли, и в воздухе гудел страх. Повсюду говорили, что война близко, что англичане запретили лодки, а рис и зерно увозят подальше от японцев. Я был ребенком, откуда мне было знать, кто такие японцы. Я думал, это насекомые, вроде саранчи, и делал вид, что срываюсь с палки на землю. Однажды я чуть не сорвался по-настоящему. Я увидел с высоты, как мертвецы идут по улице.

На них были лохмотья, а то, что мужчины и женщины всегда скрывают, болталось, как рваные тряпки. Им было все равно, они шли медленно и упрямо. На ветках рук сидели тонкие дети с раздутыми животами. Не знаю, как мертвецы несли их.

Они прибывали каждый день, истощенные до костей, оседали, словно мутная пена, возле городских свалок и мусорных баков. Они искали в них поесть и пытались бороться с собаками за очистки. Даже если бы им дали работу, они не смогли бы ее делать.

Мама и другие женщины готовили рис и чапати, раздавали людям. Наши рис и мука быстро кончились, их было не достать в городе. Мы ели кожуру тыквы, варили улиток. Ели волокнистые листья таро. Клубни таро жгли рот, сундари, но мама варила их, и мы ели. Мы жарили цветы календулы и собирали на кладбище упавшие фрукты. Казалось, призраки воруют остатки еды с тарелок, так быстро она кончалась.

Обломки людей наводнили дороги, они просили рисовой воды. В этой драгоценной воде есть крахмал. Но у нас ее не осталось. Слабый стон несся отовсюду: «Фиан, фиан, дайте нам фиан». Так у нас называют рисовую воду.

Служащие, рабочие и другие люди, у которых и так был достаток, получали еду по карточкам, но не мы. Голод сочился в наши улицы, как наводнение. Сколько могли, мы помогали тем, кто приползал в город из деревень. Потом мы не смогли помогать. Люди умирали на тротуарах Калькутты.

Только рис может согреть бенгальский живот. Риса не стало, в сезон аман[35] прошел циклон, остальное увезли ангрезы и спрятали от врагов. Ангрезы сожгли лодки, чтоб на них не приплыли японцы. Крестьяне не смогли ловить рыбу и торговать. Некоторые крестьяне брели в город, а другие – в Сундарбан. Все надеялись поесть. Они ждали еды по всем углам, хоть немного чечевицы. Птицы терзали мертвых. Ночи потеряли сон, люди думали только о рисе и больше ни о чем.

Говорили, что матери продают дочерей за тарелку пустого супа. Те, кто еще мог двигаться, воровали. Город принадлежал скелетам. Только грехи и умопомрачение, сундари, порок и желчь остались в городе.

Дни смешались в грустном котле. Мы варили в нем травы, листья и кору. Ходили с отцом выступать за еду в хорошие кварталы, но и там зрители платили мало. Мы выступали плохо, как пьяные. Один раз отец упал во время спектакля, и люди стали кричать, чтоб мы вернули плату. Те, кто еще не заплатил, не дали ничего.

Родители отделяли мне больше еды, хотя и делить там было нечего. «Сын, наш сын, оставь сыну», – говорили они, дурея от слабости.

В улицы, отгороженные от города, чтоб не портить настроение властям, пришли болезни. Родители умерли в одну ночь. Огромные капли пота, похожие на пузыри, еще долго катились по их лицам. Они очень любили друг друга, потому и умерли вместе. Я жил два дня с ними, потом наши лачуги подожгли, чтоб болезни не разносились. Многие умерли, наши соседи и друзья, они остались лежать в домах и на земле. А кто бы отнес их? Лачуги сожгли вместе с папиной тигриной шкурой и бамбуковой палкой.

Я ушел бродить по миру. Чтобы поесть, я воровал, дрался с такими же обескровленными сиротами и все время шел вдоль железных дорог. Станции были развешены на пути, как птичьи кормушки. Я пел грустные песни, но людей почти не трогали эти песни, их сердца были слишком истерзаны.

Мне кажется, я голоден до сих пор, сундари. Я никогда не наемся.

Становилось холодней. Ноги мерзли на земле, на пятках были огромные трещины. Я не знал, куда иду. Когда я вошел в Дели, я был стар. Я вырос и знал ночь жизни. Я сел на землю и запел тоскливым голосом.

Ребята Дона нашли меня и позвали за собой. Я работал, делал все, чтобы наесться и согреться. Мне стало безразлично, какую работу выполнять, прольется чья-то кровь или нет. Я узнал Дона и полюбил его как отца. Он давал мне столько еды, гораздо больше, чем способен сожрать человек. Он давал мне крышу над головой. Я принадлежу Дону, сундари.

Гаури все время молчала и смотрела на реку. Потом она спросила:

– Что ты делаешь? Какая твоя работа?

– Ты женщина, ты слишком чистая для таких разговоров. А сейчас начинается война за золотой полумесяц.

– Что за полумесяц? – спросила Гаури, подумав о мечетях Чандни Чоук.

– Тебе нужно домой, сейчас начнется дождь. Слышишь, птицы затихли.

– Как же тебя зовут? – спросила Гаури обратной дорогой из-под тряпки.

– Родители звали меня Бимал, но теперь это имя причиняет мне боль.

– Я бы хотела, чтоб ты сложил хоть часть этой боли в мою грудь, чтобы мы жили, как муж и жена в Нилае, где не бывает грусти. Я бы была рабыней твоего счастья, я бы дула на твои стопы, выполняла бы каждый приказ! Не хочу я выходить за парня из Дехрадуна, – заплакала она. – Теперь я люблю тебя еще сильнее.

– Ну, хорошо, хорошо, я поговорю с Доном, – сказал он и погладил ее жесткие черно-синие волосы. – Только никогда не плачь при мне, сундари. Запомни, женщина, чтоб я не видел этих слез. От них ярость душит мне горло.

Дома Мамаджи изругала ее:

– Ты в Лахор ходила за нитками? Свадьба на носу, ты полдня болтаешься невесть где! Я посажу тебя дома, чтобы не собирала грязь перед церемонией.

Мамаджи была похожа на птицу майна, которая ходит по траве с грозным лицом.

Мальчик-слуга стоял возле террасы-отлы и умоляюще смотрел, надеясь увидеть Талику, пока хозяева не призывали его к работе грубым окриком. Талика охладела к мальчику-слуге. Ей нравился теперь сорокалетний ветеринар-орнитолог из птичьей больницы. Мать запрещала Талике шататься после школы, ровно в полдень та должна была являться к обеду, иначе Чандни Чоук услышал бы большой шум. Поэтому Талика прогуливала уроки и приходила к сестре Гаури в дни, когда та дежурила в больнице. Помогала джайнам[36] лечить павлинов, попугаев, голубей, сорок, пурпурных нектарников и других птиц, которых не увидишь в повседневном небе Дели.

Потом Талика стала приходить и в дни, когда сестра работала на телеграфе. Она поднималась в голубятню, принимала позу пышнотелых скульптур – сурасундари. Приподнимала бедром школьную юбку в складку. Крутила пальцем красные бусы, которые надевала перед больницей, а до того прятала в кармане. Попугай с раненой головой сидел на ее плече. Крылья голубей обдавали ее ветром, от которого шевелились невинные кудри.

Ветеринар-орнитолог насыпал птицам зерно. Талика подходила и опускала ладонь глубоко в ведро с кормом, так что пальцы ее касались его пальцев. Розовые скворцы кричали непристойности человеческим голосом.

– Невыносимая жара, – говорила она и расстегивала форменную блузку.

Ветеринар не обращал на нее внимания. В медитативном спокойствии он обрабатывал раны дронго с раздвоенным длинным хвостом, темно-коричневой майне с желтым клювом, пришивал крыло павлину. Барбет с черным горлом и зелеными крыльями мягко приговаривал: «кутрук-кутрук-кутрук».

– Пойдемте кормить хищников, – предлагала Талика.

Они брали ящики с мышами и ящерицами и подносили к клеткам луней, коршунов, ястребов. К летучей змее-парии, как зовут ее люди за привычку к мусорным свалкам; и птице шикра, небольшой, как голубь, способной к стремительному полету сквозь густую листву.

Талика не брезговала мышами, брала ящериц за хвосты и кидала в кормушки. Они раздали корм, когда в голове у обоих помутилось, они вцепились друг в друга и повалились на пол между клетками. Талика торжествовала в своей победе. Хищники жадно терзали клювами мясо, а корм разбежался по птичьей больнице.

Веселые ночи сверкали в тот сезон муссонов, бархатная музыка звучала на Коннот-плейс.

– Это перепели Роя Орбисона, сундари. Вспомни мои слова через сорок лет, эта песня станет легендой. Потанцуем, моя Гаури.

Она танцевала, осмелев, как другие женщины, прикасалась к Бималу и плыла. Она полностью забывала гималайское лицо жениха. «Мамаджи хочет отдать меня за деревенщину, разве для такого я родилась? – думала она. – Уцепились за то, что он уттаракхандский брамин, а он захотел родню из столицы, даже приданое не просит. Мне зачем простофиля?»

В холле отеля сверкали люстры и отражались во множестве бокалов, на столах стояли цветы. Этой жизни хотела себе Гаури, а не Чандни Чоук, испачканный голубиным пометом, и не горной глухомани. Она касалась Бимала, пьянея каменной силой его некрупных плеч, груди, рук, неведомым ароматом мужчины. Ей хотелось подойти ближе, чтоб животы их сомкнулись в танце.

А по тропам гор Гиндукуш, тонким, будто шелковые нити, уже сновали разрозненные караваны. Тревожные крики погонщиков глотала великая тьма. Они обходили посты сложными путями, стреляли или платили взятки.

В холле отеля дези-джаз[37] перетекал в зарубежные мелодии и обратно. К ним с Бималом подошел худой высокий человек в вязаном жилете и хороших туфлях ручной работы. Его лицо было вытянуто вперед вслед за длинным носом, спина согнулась от тяжести этого острого лица. Кожа была рыжей, оттенка куркумы, и рыжими были зрачки в белках, красноватых от ручейков сосудов.

– Моя супруга в положении, а то я бы вам ее представил, – улыбнулся он остро, и Гаури удивилась внезапной нежности, которая расплылась по опасному лицу.

«Похож на бенгальскую лису», – подумала Гаури, вспоминая картинку в школьном учебнике: худое настороженное животное с удлиненной мордой.

– Танцуйте и будьте счастливы, – сказал лис и ушел к человеку в полицейской форме, вместе они шагнули из сверкающего холла в провал ночи.

Томительно заиграл саксофон.

– Это мой Дон, сундари, мой отец. Он знает о твоих делах дома. Он предложил тебе заработать. Сказал, чтоб ты участвовала в конкурсе красоты.

– Вы посмеяться захотели надо мной? Я же черная. – Она остановилась, шагнула от Бимала, выставила вперед руки, покрутила ими так, что браслеты ее перекатились от запястья к локтю.

– Ты самая красивая в мире, сундари, я не видел женщин прекрасней. Девушки наших врагов будут участвовать, им до тебя, как до солнца. А за тебя мы договоримся.

– Что это за конкурс такой, если победа куплена? И зачем мне?

– Выиграешь, получишь деньги, призы, тебя будут звать в кино, в разные театры. На телеграфе платят, что ли? А так уйдешь, будешь жить с нами, как остальные подруги. И за этого бхолу[38] с гор выходить не надо. Мне не по душе, чтоб ты спала в кровати с другим мужчиной.

Они ушли в машину и стали кататься кругами по Коннот-плейс. Гаури подумала о фотографии Шармилы Тагор в бикини в журнале «Фильмфаре».

– Там же голой надо ходить по сцене! С ума ты сошел, а если моя семья узнает?

– Твоя семья плевать на тебя хотела, только и думают, как бы поскорей отдать тебя недоумку. Дон обещал, что я и сам скоро буду доном, он разрешил присмотреть себе кого-то. Мы будем блистательная пара, как Дон и его жена.

– Ты же говорил, тебе нельзя быть со мной, ты на гхате такое сказал, что я до сих пор плачу.

– Наступают другие времена, сундари, мы побеждаем в войне. Завтра люди впишут твое имя в список. Там ничего делать не надо, пройдешь по сцене, споешь песню и получишь свой приз. Потом тебя возьмут в кино, будешь сниматься, получать гонорары.

– И мы уедем в Нилай?

– Может быть, и в Нилай. Весь мир будет нашим царством.

Они долго катались по Коннот-плейс, говорили. Его слова и жесты были чуть безумны и более резкими, чем всегда. Гаури не догадалась, что он попробовал товар, который собирался в скором времени продавать.

Спустя годы Гаури будет окатывать стыд за то, что есть на свете мутная фотография, где она в богатом сари, темно-бордовом с золотой каймой, стоит посреди холла с другими девушками, тонкими танцовщицами в изумрудных и нежно-голубых, лиловых и синих нарядах. Черно-белая фотография не сохранила этих цветов, а от страха Гаури ничего не запомнила. Ни отеля – близнеца ночного пристанища на Коннот-плейс, ни того, как вышла и стояла под чужими взглядами, чувствуя себя грязной. Ей виделось, что они с девушками – стадо коз, которое привели на рынок.

Она слышала шепот, будто вернулась в школу:

– Ну и кабан.

– Теперь уже и уголь участвует в конкурсе.

– Да за нее заплатили большие люди.

– Неужели им нравится целоваться с глиной?

Вечером Гаури плакала в машине, и красная рубашка Бимала стала мокрой, словно кто-то выстрелил ему в плечо. Он снял шейный платок в изумрудно-синих узорах, словно сшитый из лоскутов нарядов девушек с конкурса. Вытер ей лицо.

– Сундари, никто из этих куриц не выиграет городской конкурс, а ты выиграешь, потом поедешь в Бомбей на конкурс всей страны. Мы поедем вместе на поезде. Почему ты не хочешь?

– А что я дома скажу? Если они узнают?

– Узнают, что с того? Ты станешь свободной, станешь известной на всю Индию.

– Как же я выиграю целую страну? Я же черная, посмотри, наконец! А если узнают, бабушка меня отравит. Она смотреть не будет.

– Дон сказал, что сделает для нас такой подарок. Дон очень переменился ко мне, когда началась война. Все говорят: «Перпендикуляр далеко пойдет». А ты выиграешь «Мисс Индия», и другие захотят такую красивую кожу.

– Ты всегда говоришь о какой-то войне, а где она? Я не вижу ее на наших улицах. Мне так страшно, как будто наступает конец жизни.

– Я же с тобой, сундари, чего бояться? Война идет в нашем мире, а женщины могут спать у себя дома.

– Я хочу, чтоб мы уехали в Нилай, чтоб мы сбежали до того, как меня отдадут этому человеку. Он увезет меня в горы, я не хочу.

– Ты стала очень капризной, сундари. Потерпи немного, скоро мы узнаем наше будущее.

Дождь тек со всех сторон. Серебристый лунь на капоте сверкал и рвался в темноту. В горах Гиндукуш жгли костры на ночных стоянках и охраняли товар. В Дели еще не знали, кто будет принимать этот товар.

Тайные любовники, ваше чувство такое невинное. Оно хранит вас от злых игр, в которые играет беспощадная столица.

Дели – город продажных душ, стремящихся к вершине. Вершина эта никогда не находится в одной точке, она колеблется, осыпается и строится заново. Дели – город грубого богатства, искореженных «Ламборгини» на обочинах; черных провалов джунглей между районами, в которых пропадают дочери; город прислуги, которая забивает своих хозяев до смерти. Город, который пьет нечистые деньги. Здесь ваша любовь кажется колечком с драгоценным камнем, провалившимся в водосток.

В своем детстве после независимости Дели не имел роскоши бомбейской мафии, стеснялся этого и растил, как мог, собственную марку бандитов.

Он создавал свои банды из нищих подростков Фаридабада[39], сыновей рикш и грузчиков, пакистанских беженцев, ничьих сыновей. Мальчики учились похищать людей. Они требовали выкуп и посылали родственникам отрубленные пальцы. Учились сжигать следы преступлений в тандыре. Они носили железные пруты, оплачивали свадьбы и лечение бедных, называли себя борцами за справедливость.

Дон и его преданные сыновья похищали инженеров, банкиров и учителей, но рядом расцветало дело более прибыльное. Липкое на ощупь молоко стекало с надрезанной коробочки мака, обращалось в поток между горных хребтов Афганистана и Пакистана, пробивалось на юго-западные пляжи, где европейские юноши и девушки создали беззаботную культуру. Дон не мог просто так стоять на перекрестке Азии. Он хотел свой рукав в молочном русле. Хотел, чтоб проток тек через него и потом на побережье, в Гоа, где белая молодежь мечтала растворить свой ум в иллюзиях мира.

Того же желали и другие банды, другие доны думали овладеть белой рекой, ее притоками и дельтой. Тогда потекла другая, алая река из-под ребер и животов мальчиков, нищих подростков Фаридабада, сыновей рикш и грузчиков, ничьих детей.

О том, что дела пошли плохо, Гаури узнала, когда не попала в следующий тур конкурса. Девушки, не стыдясь, говорили на весь холл отеля:

– Не тех выбрала, обгорелая, не с теми связалась.

– Не подумала, с кем ложиться в кровать.

Обида и стыд ударяли Гаури, как кнуты. Девушки говорили неправду, никогда Бимал не трогал ее. Только бормотал: «Сундари, рядом с тобой я теряю способность думать. Но ведь я сломаю тебе жизнь. Съезжу-ка я лучше на улицу Гарстин Бастион».

Слова соперниц обжигали, но камень упал с сердца Гаури. Конкурс был слишком тяжелым бременем, нескончаемым стыдом. Она не сказала о нем даже сестрам. Когда почтальон принес газету с ее фотографией, она в ужасе смяла страницу из середины и засунула в блузку, потом разорвала на мелкие клочки и отнесла далеко за Птичью больницу.

– Кто взял середину «Делийского зеркала»? Ведь взял же кто-то и читает, ни за что не признается, – говорил пакистанский дядюшка, отец Тарика и Талики.

Потом позвонил Рави:

– Я видел твой снимок в «Делийском зеркале», ты стала такой знаменитой, а мы совсем не ходим в биоскоп.

– До биоскопа ли мне теперь? – сказала Гаури и положила трубку.

Она боялась, что соседи и жених узнают ее на снимке, что они скажут бабушке. Руки Гаури тряслись: как уничтожить все газеты в Дели? Однако снимок был слишком мутный, и даже если кто-то узнавал Гаури, то думал, что перепутал, и лишь удивлялся сходству.

Вы смеетесь, влюбленные, свисаете в окно бывшей спальни девочек. Каждую ночь смотрела Гаури в это окно. Надеялась увидеть серебристого луня в каплях дождя. Приливы ночи накатывали и отступали пустыми, ни клочка не оставляли они под окном Гаури.

Она наряжалась то в платье с желтыми розами, то в разноцветные сари. Только печальный ветер играл ее волосами да гудели москиты.

Днем вокруг Гаури блуждали голоса, отправлялись телеграммы, щебетали сестры, шуршало радио, когда жених искал нужную волну. Она ждала только ночи, как раненый ждет, что боль его утихнет.

Гаури спускалась на улицу по лоскутному одеялу. Улицы были полны ядовитого пара. Гаури бродила по щиколотку в воде, равнодушная и бессильная. Ей хотелось, чтоб ее переехала повозка с ночным пьяницей. Но мучение продолжалось.

А потом Бимал приехал с худым лицом, еще более скорбным, с блестящей серой кожей под алыми глазами. Он говорил о любви одержимо, осыпал ее словами из кинофильмов. Целовал ей виски и волосы.

– Я знаю, что ты не прошла конкурс, сундари, прости меня. Дай мне победить в войне, и я куплю тебе «Мисс Мира», ты достойна большего, чем этот жалкий конкурс.

– Я не хочу конкурс, я хочу, чтоб мы жили в Нилае как муж и жена.

– Моя женщина, дай мне благословение победить в этой войне.

– Я не знаю никакой войны, меня выдают замуж за чужого, давай уедем. У тебя же есть машина.

– Мы уедем, уедем, – говорил он, и руки его нервно скользили по острым волосам Гаури.

В холле отеля на Коннот-плейс оркестр играл грустные мелодии. Пол покрывали лепестками цветов, женщины покачивались у стен в белых домотканых тканях. Бимал говорил с людьми, разговоры были беспокойными, непонятными Гаури. Из холла ушла радость. Все были взвинчены, опоены тревогой. Гаури захотелось снова оказаться в тишине комнаты с мирными звуками дождя и шелестом радио, вместе с сестрами, женихом и его бабушкой, чьи лица всегда улыбчивы и не таят беды.

Девушка в углу холла внезапно разразилась рыданиями и повалилась на пол. Еще недавно она плясала здесь в прозрачной блузке и клетчатой юбке, в сандалиях с тупым носом на маленьком каблуке. Теперь она и другие девушки были босыми, растрепанными. Их лица без помады и каджала зияли, как пепелища погребальных костров. Они плакали, девушки: танцовщицы, актрисы маленьких театров, сироты из трущоб, которые стали подругами гангстеров, чтобы согреться и поесть.

Мальчик забежал в стеклянные двери с улицы и бросился к Бималу. Гаури странно было видеть среди ночи ребенка.

– Они приехали к Дону, – прошептал мальчик, задыхаясь.

Бимал пошел к выходу, Гаури пошла за ним.

– Я не уйду, Перпендикуляр. Мы должны быть вместе, ты обещал, – быстро сказала она.

– Скажу людям, тебя отвезут в Чандни Чоук, – крикнул он на нее.

– Я не уйду, – сказала она. – Ты говорил, что мы уедем.

– Самая капризная женщина, – сказал Бимал.

Она забралась в машину и легла на заднее сиденье, чтобы Бимал ни за что не вытащил ее. Серебристый лунь рассек ночной Дели, пышное тело Гаури болтало из стороны в сторону. Куда они ехали, она не знала, иногда слабый свет одинокого фонаря пробегал внутри автомобиля, а больше ничего нельзя было угадать. Да и что было угадывать? Гаури знала только Чандни Чоук, Коннот-плейс и гхат у Ямуны.

Потом машину осветило рыжим. Гаури приподнялась и увидела, как горит вилла с большим торжественным подъездом. Люди мечутся вокруг в бессмысленной суете.

– Посиди здесь, – ласково сказал Бимал, – я узнаю, что случилось с Доном. Посиди тихонько, сундари.

Он сказал ей, как маленькой, и она послушалась, не пошла за ним. Она смотрела на пожар и черные тени, которые сновали, кричали. Это казалось далеким и ненастоящим, как цветной фильм. Потом она увидела, как бежит Бимал и что-то барахтается в его руках, похожее на пойманную обезьяну. Машины взревели в конце улицы. Их рык почти заглушил его усталый голос.

– Это дочка Дона, унеси ее скорей куда-нибудь. Уходи вот туда, – сказал он и махнул в сторону узкой щели между белыми оградами вилл.

– А ты, а ты? – закричала Гаури, перенимая тряпку с беспокойной обезьянкой внутри.

– Иди, – сказал он грустно. – Иди, сундари, не до капризов.

Она услышала выстрелы и побежала. Она прижала к мягкой груди обезьянку, которая шевелилась так отчаянно, что могла выскользнуть и разбиться о дорогу.

Целую ночь искала Гаури дорогу домой, и рассвет привел ее к Ямуне, на которой еще спали облака. Гаури увидела, что пеленку девочки прожгли искры. Она захотела отнести ее в госпиталь или в приют, но девочка громко закричала. Старец, который смотрел на реку со ступеней гхата, сказал:

– Дай грудь дочери.

Гаури заплакала:

– У меня нет молока.

– Иди сюда, дай ей пососать пан, она уснет.

Он дал Гаури свернутые листья.

– Откуда вы знаете, что это девочка? – спросила Гаури, всхлипывая.

– Кто же приносит сыновей к реке на рассвете?

Гаури положила в ротик младенцу свернутые листья, как соску, и жалость схватила ей горло. Она понесла ребенка домой через христианское кладбище Лотиан, где под белыми надгробиями лежали погибшие во время сипайского восстания и холеры английские солдаты, женщины и дети. Она увидела среди тумана едва различимый призрак сэра Николаса, британского офицера, который полюбил индианку, но не смог жениться на ней и выстрелил себе в голову. Призрак стонал имя любимой женщины. Она прошла мимо церкви и от станции спустилась в Чандни Чоук, где одинокий молочник уже катил тележку вдоль узорных дверей.

Она зашла в хавели, не таясь, но никого не встретила. Внесла девочку в комнату, положила вместе с сестрами и провалилась в сон. Она спала, пока новорожденная не завопила, призывая свою мать, актрису, жену Дона, чтобы та дала ей наконец грудь.

Мамаджи, ее сыновья и невестки столпились в средневековой комнате девушек.

– Я нашла ее утром под окном, я спускалась пить свежее молоко, чтоб стать белой, – сказала Гаури.

Мамаджи забрала девочку:

– Отнесем ее в госпиталь!

Вся толпа пошла за Мамаджи в главную комнату, в ядро дома. Они понесли девочку к двери на улицу, но Пападжи поднял руку и впервые за годы независимости Индии сказал:

– Наймите няню, у которой есть свои младенцы, чтоб она могла кормить.

Тем временем чувства немой махарани и Шаха Зафара достигли сияющих вершин. С ним она забывала о прожитых годах и осыпающемся времени. Жизнь в бухгалтерской книге смешивалась с днями в хавели, как золото с песком.

Немая махарани стала женой последнего императора, делила с ним долгие ночи. Готовила императору длинную курительную трубку и приглашала чудотворцев и астрологов. Вместе с ними приносила в жертву буйволов, верблюдов, колдовала и закапывала сырые яйца в землю.

Она дрожала от страха каждый раз, когда сипаи врывались в тихий дворец, заставляя Зафара ставить подпись и печать на пустые листы. Не дышала, когда он читал ей свои новые стихи. На страницах амбарной книги переливался любовный свет. Если бы властная сестра узнала, какого ничтожного человека выбрало ее сердце, бросила бы тетрадь в огонь. Она бы сказала:

– О ком ты стонешь? Он не был мужчиной.

Но немая махарани оправдывала любимого. Зафар не хотел быть императором, он был поэтом с ласковым сердцем. Он родился в чужие дни. Не умел идти до конца, не знал, как лучше поступить. Сипаи сражались за свободу храбро, но пали. Того ли предводителя выбрали они? Шах Зафар укрылся в гробнице Хамаюна[40], а англичане нашли его и притащили в особняк к жене, как пса.

Немая махарани очнулась в комнате со стеклянной мозаикой на стенах, когда услышала плач младенца.

– Неужели кто-то родился? – подумала она. – Я не могу вспомнить, кто ходил беременной.

Когда в хавели появилась новорожденная девочка цвета куркумы, немая махарани оставила своего возлюбленного и вместе с нанятой кормилицей занялась ребенком. Любовь к живой сироте оказалась хлопотней, но теплей придуманной любви.

Гаури металась между двумя жизнями: дневной и ночной и не принадлежала ни одной из них. Ей нужно было знать, что стало с Бималом, и уедут ли они, наконец, в Нилай. До свадьбы оставались считаные дни.

Она хотела найти любимого, вернуть девочку матери, а жизнь – в прежнее русло. Ночью Гаури вновь оставила дом и решительно пошла на Коннот-плейс, через темную паутину старого города в новый город, построенный англичанами в форме сложных геометрических фигур: окружностей, треугольников и шестигранников. После тесного гнезда Чандни Чоук кварталы этого города пугали простором.

Коннот-плейс белел в мертвой тишине. Гаури прошла под григорианскими колоннами к месту, где ей казалось, находился отель. Не горели огни, на полукруглой площади замерла пустая тьма. Двери были закрыты на палку, обмотанную тряпками, а рядом по кругу находились другие безликие двери. У Гаури закружилась голова, она не могла угадать входа в холл. Пошла вдоль бледных зданий Коннот-плейс. Страх бился в сердце изнутри.

Она вернулась на прежнее место, она знала – это здесь, хотя никаких вывесок не было. Стала дергать двери и закричала:

– Эй, откройте! Бимал! Откройте двери!

– Что ты кричишь? – сказал человек из-за колонны. – Теперь в городе правят другие короли. Никого не осталось, даже мальчика-посыльного. Ты их женщина?

Гаури вскрикнула от ужаса и пошла быстрым шагом, путаясь в тканях. За каждой колонной стояли черные тени.

– Ты их женщина? Их женщина?

Она побежала, груди было больно – вот-вот оторвется, полные ноги некрасиво открылись. Она бежала, пока ее не окружила родная неровная застройка Чандни Чоук, пахнущая гнилью сезона. Гаури обняла стены, и горе осушило ей горло.

Днем во время обеда на телеграфе, нестерпимо страдая, она взяла рикшу и снова поехала на Коннот-плейс. Много голубых, красных и желтых автомобилей стояло на полукруглой площади, кафе и магазин были открыты. Чистильщики обуви сидели на земле. В ресторане южноиндийской кухни возле холла Гаури спросила:

– Сэр, тут по соседству был танцевальный клуб, отель. Что с ним стало?

– Ты перепутала, жемчужина, я пятнадцать лет держу этот ресторан, здесь никогда не было никакого отеля.

Гаури покачнулась, а он повторил шепотом:

– Здесь не было отеля, запомни, девочка, и живи свою жизнь.

Гаури вернулась на телеграф. В тот день телеграммы были тревожными, в основном от военных. Они сообщали семьям, что не приедут, задержатся, возникли дела. Поток их не кончался до вечера. В горах началась война с Китаем из-за тибетских границ. Говорили, Китай напал потому, что Индия предоставила убежище четырнадцатому Далай-ламе. Кровавое восстание против компартии Китая привело многих тибетцев в изгнание.

Дома все были напуганы. Новая няня ходила под сводами арок парсала, укачивала девочку. У той, видно, болел живот, и она беспрерывно кричала. Ветер, заблудившийся в парсале, трепал пеленки девочки. Мамаджи приказала женщинам дома собрать украшения, чтоб наутро сдать их в помощь армии.

Свадьба Гаури была тихой. Ее сине-черные локоны украсили сложным венком-сиргути из маленьких белых цветов, лицо покрыли узором белых точек. Такие же венки и узоры были и у сестер. Гибель солдат в Гималаях окрасила мир бурым. Все хотели, чтоб церемония скорей закончилась.

Теперь, тайные любовники, вы видите на забытой пыльной фотокарточке, как Гаури едва выносит свою печаль, не девушка – последнее дождевое облако. «Я вспоминаю тебя, сундари», – шепчет воздух с бенгальским акцентом. А жених доволен. Он играет человека широких взглядов: взял в жены девушку с очень темной кожей, которая работает на телеграфе. Гаури выходит за него, как героини фильмов тех лет, которые идут замуж не за любовью, а чтобы поддержать героя.

Стемнело, и дом стал страшен. Вы отворяете дверь и проваливаетесь в грохот Чандни Чоук. Огни лавок с тканями, горы дешевых украшений, кипящее молоко сливаются в фантастический сплав. Вы еще вместе, но уже ранены расставанием. Где вы встретитесь снова, тайные любовники? Где сплетется дым ваших сигарет?

Мы летим до большой улицы Ердью-базар, плотно забитой всем существующим на свете транспортом. В сотнях закусочных у обочины готовят кебаб. Дым зимних жаровен струится над задумчивым хаосом улицы. Великая ночь поклонилась стенам мечети Джама Масджид.

Один из вас, тайные любовники, слез из пригородного поезда в Дварке, перешагнул рельсы, прошел улицей через месиво после дождя и поднялся в сальную закусочную, в которой маленький телевизор транслировал матч по кабадди. Сердце рубил на требуху мясник ревности.

Другая, едва переждав тоскливую ночь, отнесла свои тайны в глубокий ступенчатый колодец-баоли и, наблюдая небо с прохладного дна, пожелала себе мгновенной гибели.

В этот античный колодец дилливалы веками приносили сердечные муки. Горевали на самой нижней ступени, у воды, а голуби перелетали со стены на стену. Так было со времен династии Лоди, так будет, пока люди живут в этом городе.

В средние века ступенчатые колодцы испещряли тело Дели. Баоли собирали воду подземных источников, дождь в сезон муссонов и служили приютом для караванов. Внутри располагались прохладные комнаты, в нишах стен по ночам горели лампады. По негласному правилу мужчины спускались в колодец утром и вечером, а женщины купались и набирали воду в полдень.

Агниджита тоже часто сидела в колодце и ждала, когда развеется высокогорный воздух в голове. В одежде, как у мужчин: серых расклешенных брюках и цветной рубашке, заношенных братьями. Не хватало только бакенбард, которые отрастили себе все парни в городе. Под огромными очками от солнца спрятаны сухие глаза в тонких ручьях-сосудах, со зрачками, что расползлись на всю радужку. Ее блестящие грязные волосы были собраны в крепкий узел, из-за которого лицо становилось еще более тощим и треугольным. Острое лицо, которое тянется за длинным носом и не знает улыбок.

Она подолгу смотрела в одну точку на древние стены. Когда воды набиралось много, в колодец со стен прыгали и плескались мальчишки в трусах. Они уже не стеснялись женских взглядов.

Агниджита приходила в колодец одна или с парнями. У парней были расстегнуты верхние пуговицы рубашек, чтоб показать волосы на груди в подражание артистам Анилу Капуру и Митхуну Чакраборти. Парни носили прически «работа впереди – вечеринка сзади»: с прядями на шее и стрижкой на макушке. Они менялись пластинками с хинди-диско, любовными хитами Илайараджи[41], которые сопровождали кинокартины тех лет. Потом ей надоели друзья и музыка. Она приходила в колодец одна.

Дом Агниджиты был в разных местах. Она жила в кондоминиумах Дварки, где в январе квартиры невыносимо холодные, а летом можно задохнуться без воздуха.

Жила в узком доме с бордовыми дверями на каждом балконе. Дом сползал в овраг и смотрел на руины крепости Фероза Шаха, на древнюю мечеть, от которой остались только стены.

Во время школьных каникул жила у тети в Дехрадуне, с рассыпанными по горам цветными домами. Там было лучше всего, тетя и ее семья хотя бы радовались Агниджите.

Она жила в колонии Маджну-Ка-Тилла, где по утрам тихие тибетцы пили кофе с молоком яка на маленькой площади. Воздух там был печален. Люди колонии тосковали о родной земле, старались забыть ужас восстания против компартии Китая, убитых близких, уничтоженные храмы. Из вежливости беженцы прятали боль за учтивыми лицами.

В последнее время Агниджита сильно пристрастилась к бхангу, и ей стало все равно, где жить. Она покупала бханг в шариках, пила с козьим молоком или с холодным миндальным тхандаем, а чаще скуривала.

– Какого черта я живу в чужой сумасшедшей семье всю свою жизнь? Где моя мама, как она могла отдать меня им? – спрашивала она прохладную тишину колодца.

Монотонная, привычная с детства тревога без начала и конца отступала только с бхангом. Она охотилась за ним каждый день. С утра начинала думать, как сделать «счет» – так называли сделку. Она выпрашивала и воровала то в одном доме, то в другом. Украла кольцо натх для носа, которое соединялось тонкой цепочкой с волосами, старинное сурмедани из слоновой кости и несколько браслетов. Никто не заметил, в деревянную шкатулку тонкой резьбы не заглядывали.

Маленькой, она играла серебряной погремушкой в круге белой бороды дедушки, которая стала такой длинной, что стелилась по циновке. В комнате звучала храмовая музыка. Целый день иголка бегала по бороздкам пластинок с мантрами. Агниджите было интересно, как иголка высекает молитву. Потом дядюшки купили магнитофон. Стали слушать кассеты с песнями из фильмов. Люди ходили мимо, наступали на бороду дедушки. Ворчали: «Хоть бы кто побрил старика».

Ей хотелось узнать, кто из женщин дома ее мать. Может быть, тетя, похожая на потухшую звезду, которая не выходила из комнаты с красным светом? По столу валялись в беспорядке черно-белые фотографии делийских мавзолеев. От карточек исходил тонкий химический запах. Тетя не снимала свадебного наряда, когда-то алого, но поблекшего от времени, с ободранными позолоченными краями. Агниджита заходила к ней, заглядывала в глаза. Тетя гладила ее по волосам и читала вслух одно короткое письмо:

– «Мы в лесу Чанга Манга. Комары размером с птиц и дикие кабаны. Тьма окопалась за деревьями. Шевелиться почти нельзя. Влажность, все течет. Я мечтаю снова увидеть…» Это все, что осталось. Все! Чернила расплылись. «Я мечтаю снова увидеть…». – Тетя роняла голову в разбросанные фотокарточки и не шевелилась.

Агниджите становилось мерзко и тоскливо. Она ускользала, и Даниика не замечала ее ухода. Все знали: Даниика ждет любимого Тарика с Кашмирской войны, куда он уехал фотокорреспондентом много лет назад.

Агниджите было тогда три года, но она помнит, как включили радио, чтоб послушать вечерние новости. Она свернулась калачиком в круге дедушкиной бороды. Прижалась ухом к циновке и слышала, как у всех в комнате стучит пульс.

– Пакистан начал массовую атаку, – говорили по радио. А тетушка Даниика завизжала в парсале:

– Ты не поедешь! Ты не будешь! А-аааа!

Дядя Яшу пришел из лавки и сказал спокойно:

– Такое случается в истории.

По радио велели наклеить на окна коричневую бумагу. Если снаряд попадет, то осколки будут скреплены друг с другом, и стекло не ранит людей. Приказали не включать свет и занавешивать окна – даже мерцание свечи могло указать дорогу самолетам. Дядюшки уходили патрулировать улицы. Даниика надела свадебное сари, оно тогда было сияющим, алым, села в красной комнате и стала ждать. Она не могла быть Агниджите мамой.

Агниджита думала, возможно, ее мама тетя Талика, сестра пропавшего на войне? Ароматная жасминовая женщина с кудрявыми волосами. Она отказалась выйти замуж в поддержку двоюродной сестры, а также из-за того, что у родителей нет сына.

– Братец не пришел с Кашмирской войны. Если я уйду к мужу, кто будет смотреть за моими дорогими родителями?

На мы-то знаем, что она отказалась из-за того, что когда-то слуга забрал ее невинность в козьем сарае. Кроме того, она не хотела жить всю жизнь с одним мужчиной. У красавицы были поклонники: коммерсанты в Карол-Бахе, железнодорожники в Кейшен-Гейдже, чиновники в Пандра-Плейс. Чтобы не бросать тени на семью, она приняла вечный траур по брату. На первом этаже возле книжной лавки «Молодость» на деньги поклонников она открыла консультацию для женщин, и туда ходили чаще, чем за книгами.

Талика немного занималась детьми дома: напоминала, чтоб они поели, собрались в школу. Кроме Агниджиты в доме росли еще два мальчика – внуки дяди Яшу, сыновья Бабу Кунвара, которого Яшу принес из джунглей в чемодане. Агниджиту и мальчиков все детство мыли в одном ведре.

В сентябре небо над старым городом оживало от сотен воздушных змеев. Агниджита вместе с мальчишками ранила пальцы натянутой ниткой, которая рвалась и пульсировала под напором ветра.

Дети играли в чоуке, по которому валялись пустые газовые баллоны. В чоуке расплодились полосатые белки[42]. Белки не боялись детей, могли прыгнуть им на ноги, но если приходили взрослые, кричали: «чип-чип-чип», разбегались по стенам. Служанки высыпали возле кухни отбросы, белки ели их вместе с воробьями и попугаями.

Хавели напоминал здания государственных контор, испещренное норами помещений. Бабу Кунвар занимался судебными тяжбами, связанными с кастами. Он повесил на двери дома табличку «Юриспруденция. Бабу Кунвар Чандраванши», к нему ходили все несчастные люди столицы. Обсуждали дела под запахи кухни.

Жена Бабу Кунвара, практичная, как аэродинамик, командовала несколькими служанками, которые разносили по Чандни Чоук сплетни о семье.

Родители Талики проводили дни вдвоем в своей спальне как заговорщики. Сбежавшая когда-то с ружьем из Лахора женщина похоронила свою смелость вместе сыном.

Поблекшая парочка – родители Даниики и Гаури, изо всех сил старалась показать соседям, что в доме дела идут превосходно. Они выходили на галерею и говорили даже тем, кто не спрашивал:

– Все хорошо, прекрасно. Все сегодня чувствуют себя отлично. Наш сын скоро приедет, он учится в аспирантуре в Советском Союзе.

Хотя люди знали, что он маленьким упал с барсати.

– В Советском Союзе таких, как вы, дворян, давно отправили бы работать в шахты, – раз ответил им сосед.

– Осторожней, господин, мы же не бандиты, за что нас в шахты? – сказал отец Гаури.

– За эксплуатацию народа, – ответил сосед непонятно.

– Какого народа? Служанок, что ли? Они получают свои деньги, грех жаловаться. Да любая мечтает работать у нас, – возмутилась жена, которая с годами, наоборот, перестала быть робкой.

В доме жила немая старушка, которая уже не вставала, и за ней ухаживали женщины; Мамаджи, чей ум был светлым, как снег Гималаев в погожий день, пыталась призвать семью к порядку, усадить женщин шить и молиться.

Агниджита не знала, чьим ребенком могла оказаться. У всех в доме кожа была цвета старой бумаги, слоновьих бивней. Лица – скульптурной формы, веки лиловые перламутровые, глаза карие безмятежные, а кость широкая. Невысокие мужчины напоминали буйволов, а женщины ходили пышные и торжественные. Агниджита выбивалась из плавности, медленного семейного техзиба. Худощавая, с кожей оттенка куркумы, рыжими зрачками в красноватых белках, с лицом, вытянутым, как у бенгальской лисы. Она напоминала огонь, который мечется по этажам и вот-вот подожжет деревянные колонны.

Агниджита внимательно рассматривала гостей: точно кто-то из них подбросил ее к порогу хавели. В дом без конца приходили соседи, дверь не закрывалась до полуночи. На крыше-барсати, в комнатах гнездились приятели дядюшек и подруги тетушек. Клиенты и покупатели смешивались с друзьями семьи. Для гостей даже купили красный диван с лакированными подлокотниками. Правда, сидели все на полу, а диван стоял как украшение. Людей всегда было так много, что каждый из них думал: кто-нибудь посмотрит за Агниджитой. И никто не смотрел.

Агниджита бегала босая по улице, пила воду из уличных кранов. Дралась с сыновьями юриста Бабу Кунвара. Мальчики были сильней, но она расцарапывала им лица, кусалась. Однажды она разбила очки младшему, Аситварану. У него навсегда остался шрам на брови.

– Ты глупая, бешеная, – сказал он серьезно, вытирая кровь, которая залила ему щеку, клетчатую рубашку и шорты, – но я скажу, что сам разбил. Тебя и так не любят.

Агниджита крикнула в окровавленное лицо:

– Ты закуска, жаренная в поте тысячи проституток. – Она слышала эти слова на улице.

Она убежала в щель между домами и думала, что он сказал правду. Ее очень любили немая бабушка и Пападжи, но они не умели говорить и были почти мертвы. Девочка у ног казалась Пападжи зародышем тигренка.

Когда в громкоговоритель орали: «Прививки, прививки, вакцинация!», Талика вытаскивала пыльных детей из чоука и тащила их в уличный медицинский пункт. Она выстраивалась в очередь с толпой матерей и покорно ждала, пока дети извивались, бились или играли возле ее ног. Талика улыбалась врачу в медпункте, говорила:

– Я не мама, а тетя этих сладких кусочков.

Врач отвечал:

– У вас дома установлен телефон? Я позвоню узнать, не поднялась ли температура.

После уколов дети ревели, и Талика покупала им по сладкому шарику ладду, посылая врачу шелковые взгляды через улицу. Липкие дети возвращались в дом. Талика знала, что племянники привиты от туберкулеза, оспы и полиомиелита, других прививок она не запомнила, да и медики не всегда говорили названия.

Агниджита и сыновья юриста Бабу Кунвара болели редко, хотя без остановки бегали по крысиным закоулкам и щелям, забывали мыть руки. Раз все-таки они подхватили инфекцию. Мальчики лежали в спальне наверху, Агниджита – в круге белой бороды на циновке. Мышцы болели, ее знобило, в ухе кто-то сидел и рубил череп топором. Она не могла есть, во рту было сухо и ныло, если жевать. Тетушки подходили и смотрели на нее сверху.

– Очень сильно заболела, – говорили они.

– Кто пойдет к пандиту[43]?

– Пойдемте все вместе, мальчики так болеют.

Тетушки, которые обычно ругались между собой за каждое зерно, вырядились, как на свадьбу, и вместе пошли в храм. Пандит выбрал благоприятную дату для пуджи. Тетушки стали дожидаться дня. Тем временем дети лежали в лихорадке, а у старшего сына распухло горло, воспалились и наполнились жидкостью яички. Дети не спали ночами, наблюдая наше кружение под расписанным потолком хавели.

Тетушки дождались, когда месяц будет тонким, как нить (так сказал пандит), снова разоделись, будто на праздник, навешали на себя золото и направились на пуджу. Пандит сказал, что пуджа Шукрачарьи Сандживани отсрочит смерть. Тетушки долго спорили, стоило ли проводить такую пуджу. Они переругались, как курицы в пыли.

– Конечно, это же не ваши сыновья, – сказала жена юриста Бабу Кунвара, – вот вы и пошли на бесполезную церемонию! У вас не болит сердце!

– Да кто вообще придумал провести такую пуджу?

– Это Даниика сказала.

– Нашли кого слушать, сумасшедшую! Вы бы еще голубя спросили!

Решили пойти в другой храм. Дети лежали, не узнавая дома, слушали удары своего пульса. Тетушки, звеня драгоценностями, пересекли дорогу, ругая рикш и торговцев овощей. Они вплыли в другой храм, требуя церемонии. Пандит провел для них Махамритьюнджая мантру для долгой жизни и избавления от болезни, душу Вед.

Тем временем Бабу Кунвар решил дать отдых глазам и пройтись по хавели. Он увидел обессиленных детей и вызвал платного врача по телефону. Пуджа и врач отогнали лихорадку, дети вернулись к играм. Через несколько дней все забыли о болезни.

Бабу Кунвар, которого когда-то внесли в дом в чемодане, глубокой ночью сидел в лавке отца и пролистывал книгу за книгой. Дядюшка Яшу доставал тома, стоя на лестнице. Руки и колени его дрожали от пережитых времен:

– Вот все, что есть по праву, – говорил он сыну, словно незнакомцу или случайному покупателю.

Он относился с нежностью к племянницам и внукам, но сын напоминал о дороге из Бирмы, и Яшу не мог этого побороть. Однако мальчик из чемодана не замечал отцовского холода, обращался к папе уважительно и приходил советоваться в его магазин.

Бабу Кунвару некогда было думать о лирике семейных отношений. Он женился по указанию Мамаджи, и брак его вполне устроил. Огромная семья жила в основном за счет его юридического ремесла. Каждый день у него просили денег, и Бабу Кунвар добывал их с помощью своего ума и терпения.

Он не отказывался от любой работы, старался вытащить даже самые безнадежные дела, но говорил людям правду о перспективах. За это его уважали в Чандни Чоук и знали в Карол Бах.

Вот снова перед ним стоял вопрос, и он искал прецедент в глубине ночи. Читал страницы одну за другой, пока хавели и улицы вокруг не наполнятся осиным гулом дня. В этот раз к нему обратилась семья далитов[44]. Они торговали самодельными папиросами, но сумели развернуть торговлю: их киоски были рассыпаны по Дели, и деньги у неприкасаемых водились.

– Мы хорошо одевали своего мальчика, он был такой красавец, – убивалась мать. – Мы много встретили горя и хотели, чтоб сын посмотрел на лучшую жизнь.

– Пусть они понесут наказание, сэр. Пусть ответят! – сказал отец.

Преступление этого парня было в том, что он посмел влюбиться и жениться на девушке из раджаньянов[45].

– Нам нравилась девочка, такая послушная. Мы ничего не говорили, раз она забралась в сердце нашему мальчику. Думали, что теперь другие времена, – говорила мать, раскачиваясь. – Разве закон запрещает такую любовь? Если да, то мы не знали о таком законе.

Бабу Кунвар хотел скорей послушать суть дела. Все его клиенты выливали на него потоки печалей, сплетен, ненужных шуток и подробностей, из которых он выклевывал смысл, как зерна из пыли двора.

– Она была на втором месяце, когда пришли ее родичи. Я только налила на сковородку масло и включила газ. Все масло сгорело, дым потом много дней стоял в доме.

– Пока их женщины уговаривали невестку вернуться, их мужчины зарубили нашего мальчика.

– Что свидетели?

– Все боятся, никто не пойдет в суд сказать за нас. Весь квартал знает, но скажут, что смотрели в небо.

– Сама невестка боится прошептать слово. Мы увезли ее в деревню, мы переживаем, как бы она не потеряла внука.

– Мы хотим, чтоб вы пошли в суд, сэр. Скажите, чтоб их посадили в тюрьму, нам нужно растить внука и защищать девочку. Каждый день боимся, что они опять придут, что они сожгут киоски.

Бабу Кунвар думал над речью, которая должна была разбить равнодушие.

– Отец, вы когда-нибудь слышали или читали новости о том, что мужчина-брамин был убит за то, что женился на женщине из низшей касты? По крайней мере, я никогда не сталкивался с инцидентом такого характера. Почему любая женщина невысокой касты, которая выходит замуж за брамина, не приводит в ярость ни одну из семей до такой степени, что они убивают жениха-брамина?

– Нет, я не слышал такого, – сказал Яшу. – За всю мою жизнь я такого не встречал.

– Почти во всех случаях виновники убийств – семьи женщин, невесток. Общество не одобряет межкастовые браки, но не все. Иначе мы имели бы хотя бы один прецедент, когда брамина убили бы во имя чести за то, что он женился на женщине низкого статуса.

– В прежние времена богатые родители даже покупали дочкам мужей из обедневших, но высоких каст, чтобы поднять знатность рода.

– Да, отец. Наше общество еще не готово принять тот факт, что взрослая женщина имеет право выходить замуж по своей собственной воле.

– Так идет со времен законов Ману-смрити[46], – сказал Яшу. – Женщина ни на каком этапе своей жизни не способна быть независимой. «Отец должен охранять ее, пока она не выйдет замуж, муж – во время ее взрослой жизни, а сын – в старости». Раздел один, стих девять и три.

– Вы согласны с этим, папа?

– Посмотри на наш дом, на наших женщин. На что они пригодны? Если выпустить их одних, что будет?

Сын улыбнулся:

– А Мамаджи? Это же легенда о силе, она бы нигде не пропала.

– При этом она не шаталась одна и прожила жизнь под именем великого Пападжи. В поэме «Океан деяний Рамы» говорится, что женщина портится в тот момент, когда ей дают свободу. В законах Ману также сказано: «Шудра может жениться только на женщине-шудре; вайшья может жениться на любой из двух, шудре или вайшье; кшатрий – на женщине из своего клана или на любой женщине из кланов ниже; брамин имеет право жениться на женщине любого из четырех кланов».

– Ну что ж, значит законы Ману против Конституции. – В глазах Бабу Кунвара вспыхивали молнии. Он записывал стержнем от шариковой ручки слова, которые должны были вернуть хотя бы клочки справедливости.

Сколько еще продлится эта гнусная боль в солнечном сплетении? Одичав, один из вас, несчастные любовники, идет быстрым шагом по городу, разрывает собой сомнамбулические толпы. Вертит головой, ищет. Готов в любую минуту увидеть страшное: самое драгоценное существо с другим. От случайных видений ноги подкашиваются, словно из них убрали кости. Но это не люди, это мы скользим, принимая разные облики в толпе. Эта зима такая долгая!

Такая же холодная зима была в тот год, когда Пападжи и Мамаджи, взявшись за руки, ушли навсегда улицами Чандни Чоук. Седые волосы и белые домотканые одежды плыли по ветру. Потом они остановились, и Мамаджи сказала:

– Если берешь меня, то бери и ее, иначе ее никто не возьмет.

Они постояли, подождав немного. Немая махарани пошла покорно за ними следом.

Агниджита не находила больше утешения в круге бороды на циновке у резного кресла. Кресло унесли в парсал, на его место поставили красный диван с лакированными подлокотниками.

В доме началась ругань из-за наследства. Спорили о том, кто настоящие потомки патриарха: те, кто появился из утробы Мамаджи, или те, кто произошел от немой махарани. Больше других перессорились невестки: из-за мебели и комнат. Они делили хавели, мерили его шагами, разгораживали фанерными стенами. Узор парсала был прерван нелепыми досками. Слуги переругались между собой, путаясь в указаниях хозяек.

В Агниджите проснулась лисья злоба. Она носилась с уличными парнями, донашивала и рвала мальчишескую одежду названых братьев. Талика, однажды посмотрев на Агниджиту, догадалась сшить ей бюстгальтер. Лифчик сел на Агниджите свободно, оставляя пространство в конусообразных чашах.

– Она – мужчина с грудью, и лицо, как у луня, и спина у нее не прямая, – вздохнула Талика, глядя, как племянница, горбясь, убегает в переулок.

Чандни Чоук превратился в безумное место. Клочки со всего мира поместили здесь. Прежнее великолепие слезало с кварталов струпьями. Под кружевом окон-джарокх[47] торговцы выставляли мангалы и ящики с овощами. С утра до ночи они звали покупателей осипшими голосами. Рикши завоевали дороги. В окнах гудели телевизоры и радио. Гомон стоял и в доме, и на улице.

Агниджита часто замечала с трухлявой галереи юношу с красивым лицом, полными тяжелыми губами и огромными глазами в мехе ресниц. Он появлялся в разных местах: стоял на углу, в тупике, на улице в толпе. Он подходил к самой террасе-отле и трогал резные колонны. Он каждый день вился рядом, как пчела-плотник возле древесного гнезда. Обходил хавели со стороны книжной лавки и женской консультации. Тогда Агниджита бежала по комнатам посмотреть на него из ветшающей джарокхи в тонкой коричневой пыли.

Раз юноша зашел в лавку «Молодость», и Агниджита в несколько прыжков оказалась внизу, вбежала в лавку через комнату дяди. Юноша робко листал книгу, его тонкие веки были одновременно медными и перламутровыми. Эти веки показались ей бесконечно знакомыми. Юноша увидел Агниджиту и вышел.

Он ее разозлил, она ринулась за ним через лавку. На что дядя Яшу сказал:

– Сколько раз говорить, чтоб вы не ходили гулять через лавку? Это не крыльцо. От вас книги портятся.

Агниджита догнала юношу, схватила острыми пальцами его руку:

– Ты зачем тут ходишь? Пожар нам хочешь сделать?

Его веки дрогнули, как крылья бабочки, которые на закате залетают в Чандни Чоук и садятся на деревянные перила. Огромные глаза цвета вечернего леса посмотрели на нее, как на зародыша тигрицы. Он бережно снял ее руку и шагнул в толпу, набитую в кишке улицы.

Вскоре женщины хавели переругались из-за медных ламп так сильно, что подрались и терзали друг другу волосы. Больше всех кричала жена юриста Бабу Кунвара:

– Мой муж кормит вас всех, а я живу хуже служанки! Хватит! Я поговорю с ним, расскажу, как вы цените его работу!

Потом они помирились и отнесли друг другу сладости, но через день кто-то бросил новую спичку в сухую траву: Талика утащила к себе в комнату красный диван с лакированными подлокотниками – «все равно все сидят на полу». Жизнь стала сумасшедшей. За перемирием следовала склока, уютный вечер с песнями на барсати превращался в мировую войну.

После того как сердечный приступ забрал дядюшку Яшу к жене в горы Бирмы, хавели продали. Богатую библиотеку передали в старейший в городе книжный магазин «Сыновья Бахри». Семьи расселились подальше друг от друга. Агниджиту договорились брать по очереди.

Талика с пожилыми родителями переехали в Дварку. Бабу Кунвар купил небольшой дом в тибетской колонии Маджну-Ка-Тилла. Старшего сына Мамаджи с женой и безмолвной Даниикой в драном свадебном наряде отправили к руинам крепости Фероза и Шаха и стадиону Аран, чьи прожекторы светили по вечерам в комнаты, напоминая об одиночестве.

Они оставили хавели, и город поменялся вслед их отъезду. Много людей исчезало бесследно, и о них не говорили больше никогда. Люди боялись выходить на улицу: любой прохожий мог оказаться в грузовике принудительной стерилизации, даже юноша и старик. Ходили слухи, что тюрьмы переполнены так, что в них можно только стоять на одной ноге. Нервы города были взвинчены.

Агниджита смотрела в узкое высокое окошко на свет стадиона и слышала далекий крик болельщиков, там шло состязание кабадди. Ей очень хотелось посмотреть. Она пыталась угадать по волнам крика, что там происходит.

– Занимайся, занимайся, занимайся, – говорил дядя, – занимайся и занимайся! Стоишь, ничего не делаешь, ни стряпать, ни учиться не умеешь. Какой вообще от тебя прок?

– А я не просила меня воспитывать. Я сама себя принесла, что ли?

– Как ты смеешь говорить? Мы вырастили троих детей, еще тебя нам на шею посадили, будь благодарна!

– Жалко, что Пападжи просто не спал в ту ночь, когда делал тебя, дядя, – сказала Агниджита и подняла рыжие глаза к потолку.

Тетя ударила девушку по острым скулам. Ее ладонь загорелась.

– Ты даром ешь чужой хлеб! Яйцо гуся положили к лебедям.

После школы Агниджита скиталась улицами. Первым бхангом ее угостил мальчишка – торговец стержнями для ручек. Он продавал их у руин Фероза Шаха, возле метро и стадиона. Люди знали, что, кроме ручек, он продает бханг и многое другое. Например, поддельные справки о вазэктомии, лотерейные билеты и эротические открытки.

Это был четверг, когда народ собирается возле разрушенной мечети. Люди верят, что мы спускаемся в такие вечера с небес и принимаем пожелания. Люди не знают, что мы никуда не уходим и беспомощны в их просьбах. Они пишут записки и вставляют их между камней.

Торговля стержнями у мальчика по четвергам шла хорошо, и этот товар он распродал. Мальчик заметил Агниджиту, потерянную среди людей, с запиской для нас, в которой она написала: «Чтоб все провалились».

Мальчик предложил ей:

– Мадам, хочешь что-то веселое, что убивает печали за сорок секунд? Пошли вот туда, за угол крепости.

Она пошла, потому что не хотела домой. Мальчик отвел ее в руины, и за бурыми камнями останков крепости раскурил папиросу.

– Вдыхай, мадам!

Она затянулась, и печаль, которая томила ее сердце с детства, ушла. Высокогорный воздух наполнил голову. Красно-синие камни руин были прекрасны, деревья с широкими кронами, шумные от криков попугаев, казались сказочными узорами на фоне вечерних сиреневых небес.

– Сколько нужно заплатить? – спросила Агниджита.

– Пока немного, ведь ты станешь моим постоянным клиентом.

Она приходила каждый четверг, чтобы забыть пепелище в душе, которое тлело и не прогорало до конца. В один из четвергов торговец не пришел. Мальчишки, что побирались возле руин, сказали:

– Его поймали и сделали операцию, все загнило, и он умер. Будь осторожна, девчонок тоже могут изловить.

Агниджита заплакала, потому что хотела бханг.

Тайные любовники, в водовороте города бродите вы, стоите на барсати, пока пульс отбивает одно: «Конец, конец». Невозможно смириться, разорвать то теплое живое, что связывало вас. Все равно что убить птенца. Тьма надвигается с четырех сторон мира.

Отсрочить ее наступление, сбежать. Взять рикшу, бессмысленно ехать, слушая болтовню о делах в Фаридабаде. Проехать общины бенгальцев, которые хлынули сюда, когда столица перенеслась из Калькутты; мимо пенджабских кварталов, куда мать не побоится отправить поздним вечером дочь; сквозь мусульманские щели, где века упокоили себя в неподвижном воздухе. Нигде не найдется приюта. «Что мне делать, если я так тебя полюбил?» Город не ответит, потечет мимо. Веками задавали ему такие вопросы, и сердце его огрубело.

– Останови здесь, у станции, друг.

Коричневые кирпичи одних стен напоминают Каир, персидский синий других стыдливо прячет нищету. Войти в эти артерии, пахнущие обезьяньими шкурами. Идти, трогая головы детей в грязных кофтах. Заблудиться в городских внутренностях. Хоть как-то умерить боль в солнечном сплетении, глядя в чистые глаза людей. В чайном киоске взять стаканчик масала-чая. Спросить продавца:

– Отец, как мне утешиться? Моя любимая больше не со мной.

– Ты меня спрашиваешь, сынок? Как лампа поможет слепому? Есть три неопределенности: женщина, ветер и богатство. Утешение от любви – сама любовь да еще вода. Возьми мой чай, постой у реки, стакан потом принесешь.

Идти до грязных берегов Ямуны. Гхаты осыпаны мусором, смешанным с коричневой сухой землей. Над свалкой кружат луни и чайки, выклевывают себе пищу.

Постоять, глядя на неподвижную Ямуну, как смотрят на старых женщин: без интереса. Пойти обратно, чтоб вернуть старику стеклянный стакан. Не кончается трущоба, тесно в этих улицах, полных журчания простой жизни.

Когда-то приспешник Санджая Ганди, Шри Джагмохан крушил ветхие поселения бульдозерами. Никто не заботился о страданиях людей. Полицейские приезжали, кричали в рупоры, били в барабаны, прогоняя жителей, как птиц из гнезд. Хижины трещали, будто сломанные кости, потроха домов волочились по руинам. Кровь летела на голубой потолок небес.

Прошло время, и снова столица заросла лачугами, как плесенью после дождя. Бродячие актеры поставили палатки и показывали спектакли детям. Из шатров родилось Катпутли[48] – колония[49] уличных артистов, фокусников, заклинателей змей и кукольников из Раджастхана. Тесно стоят друг к другу пыльные дома, свисают с крыш цветные одеяла.

В сторону от станции метро «Сарита Вихар» смердит Мандапур, поселение старьевщиков. Он забит ветошью, и блошиные рынки торгуют до темноты на трубах канализации. Сюда съезжаются из Бихара и Уттар-Прадеш, здесь вместо туалетов – рельсы.

Как гора мусора посреди роскошного холла – трущоба в Васант Вихар. Среди великолепия вилл в жалких хижинах живут горничные, водители и садовники, которые работают на хозяев вилл.

Симапури – свалка и открытые каналы, наллахи. Женщины готовят на маленьких кострах вдоль каналов. Закипает пюре из разваренных бобов с перцем. Люди складывают в щепотку пальцы и подносят ко рту, спрашивают: «Ты поел, сынок?»

Грубый город, положи мое одиночество на крыши твоих трущоб!

Через время у Агниджиты появятся знакомые, уличные парни с волосами в разрезе рубашки. Они будут доставать бханг, чтобы вместе «провести время», «получить веселье». Она будет знать, где лучше делать «счет», где бханг чистый, а где в него примешивают чай и листья. Научится ругаться с дилерами:

– Ты думаешь, если я девушка, так не понимаю в товаре? Не хочешь уступать, так я еду туда, где знают толк в делах. Пусть осел поимеет твою удачу!

Но в тот вечер четверга, когда пропал продавец стержней, она осталась одна на свете. Она поехала к Туркменским воротам, куда сказали ей мальчишки. Уже издалека был слышен какой-то шум, но ей так хотелось наполнить легкие, душу и голову бхангом, что она пошла в этот шум.

Разные люди, включая женщин и детей, загораживали собой узкие старые улочки. Агниджита приблизилась к ним, потому что ей нужно было идти вглубь этого дряхлого района.

– Эй, послушай, что тут творится, дядя? – спросила она человека.

– Этот щенок, Санджай, правонарушитель, сумасшедший и садист! Он антимусульманин! Мало людей он погубил за эти дни в клинике, так теперь хочет снести наши дома! Мы этого не позволим! Не отдадим наши дома, братья! – Он крикнул громче, и толпа загудела: «Не отдадим! Не отдадим!»

– Говорят, этот убийца стоит сейчас на балконе где-то в богатом особняке и смотрит в бинокль, как будут уничтожены наши дома.

– Идиоты чиновники из страха перед ним готовы делать что угодно. Из кожи вон лезут, чтоб понравиться сыночку[50].

– Говорят, он хочет построить вращающийся отель, а мы должны убираться на окраину! Что придумали! Мы работаем здесь, наши отцы работали здесь!

– Наши семьи живут здесь со времен Великих Моголов! Я не уйду!

– Не уйду! Не уйду! – подхватил народ.

– Они заставляли нас делать операции, чтоб мы не рожали детей. Столько умерло, столько остались бесплодными. Обещали подарить радио, обещали масло, но ничего не дали. Детей нас лишили, здоровье забрали, так еще и дома хотят забрать!

Рокот прошел по толпе: на дороге появились отряды в форме. Люди подняли с дороги камни, осколки кирпича и стали бросать в полицию. Агниджита тоже бросила.

В ответ полицейские пустили газ и двинулись вперед. Они выстрелили в воздух. Агниджите этот звук показался знакомым, хотя она не помнила, когда слышала его раньше.

Людей придавило друг к другу, они отступили от широкой улицы неровным качающимся морем. Водоворот проулков понес их, закружил.

Агниджиту увлекло человеческим потоком, ноги ее то оказывались впереди тела, то не находили, куда ступить, ребра больно задевали другие люди. Все ринулись к мечети, чтобы спрятаться внутри, но и туда полиция пустила газ. Люди выходили, кашляли, отряхивались от серого тумана.

– Они убивают нас в доме Аллаха! Где искать защиты? – закричал старик и сел на землю. Толпа мгновенно поглотила его.

Крики и плач раздались с разных сторон. Все происходило стремительно, словно внутри банки с зернами, которую беспощадно трясет невидимая рука. Только что Агниджита говорила с человеком, и вот уже ее несет, как стеклышко в дьявольском калейдоскопе.

Бульдозеры вошли в улицы, и дома повалились, поднимая столбы грязи, осыпая людей древней известкой, кирпичной пылью. Воздух стал мутным, как грязная вода. В глаза набилась пыль. Несколько человек встало против бульдозера, взявшись за руки, но машина не остановилась. Человеческие тела впечатали в обломки кирпича и досок. Это было самое уродливое, что Агниджита видела когда-либо. Людей раздавило, как жуков, которых она потрошила в детстве, внутри у них оказалась похожая липкая мешанина. Ей захотелось перегрызть горло человека на экскаваторе.

– Чод, бакваас[51], стадо свиней. – Она побежала по руинам квартала к экскаватору, как голодная пума.

– Эй, – заорала она, – яичник твоей бабки!

Где-то рядом раздались выстрелы. Внезапно сильная рука дернула ее:

– Ты зачем здесь? Жизнь больше не нужна? – это был тот юноша, поджигатель, что ходил раньше возле хавели. На его бесконечных ресницах и перламутровых веках лежала пыль, к щекам прилипли клочья известки. – Здесь очень опасно.

Он сжал ее руку и потянул за собой. Она поддалась этой маленькой, изящной, как у женщины, но крепкой руке. Впервые с рождения она послушалась кого-то. Они побежали, уклоняясь от разрушения. Выстрелы, беспомощные крики и грохот слились в сплошной трагический гул.

В просветах, обнажившихся от разрушенных зданий, она видела людей, которые тащили раненых.

– Пригнись, пригнись, – говорил парень, – скорей, они окружают квартал.

Только что это был тесный добродушный район с цветами и бельем на маленьких балконах, и вот они смяты. По обломкам мечутся сгустки беды. Кто-то еще бросал в полицейских камни, но это было бессмысленно и ничтожно. На дороге перед ними лежал мертвец.

– Не смотри, беги скорей. – Парень увел ее в следующий переулок. – Дальше одна, я должен вернуться за другом.

– Как же? – В рот Агниджите забилась пыль, а дыхание кончилось от бега.

– Иди домой! – сказал он строго и исчез, только веки вспорхнули, как две печальные фиолетовые бабочки, испачканные сердцевиной цветка.

Она бежала, проклиная день, когда пристрастилась к бхангу. Позади раздавались стрельба и плач. Она увидела, как полицейские выносят из дома сундуки, зеркала, телевизор, тащат в свою машину. Агниджита побежала соседним переулком. Сердце билось в прокуренное горло.

Лабиринт вывел ее в Чандни Чоук, где жизнь по-прежнему текла задумчиво. Она села на террасу старого хавели, обняла резные колонны, как человека. Штаны клеш и рубаха были в разводах грязи.

– Джад, – выругалась она. Она дрожала от вида мертвых, от крови, брызнувшей на камни и стены переулков. – Харами[52], поджигателя, наверное, убили.

Она прижалась лбом к колонне. Так хотелось, чтоб на свете нашелся хотя бы один человек, который обнял бы ее и сказал: «Не бойся, Джита, девочка, все пройдет». Но ее жалели только ветхие стены родного хавели. Только мы, помнившие ее маленькой в пеленке, прожженной ночным пожаром.

Что толку уговаривать себя: «Если любишь, надо пожелать счастья». Не работает эта выдумка, только жадное желание затмевает ум. Вдруг печаль уколет серебряной иглой: рядом окажется книжный «Сыновья Бахри», где когда-то вы купили сборник стихов Акхила Катияла[53]. Впиться бы руками в воздух, трясти его, чтобы из него посыпались все маленькие вещи вашей любви: книга поэзии, черное кольцо, билеты на автобус.

Как вы хотите свою любовь, так Агниджита хотела бханг. Хотя бы немного в напитке с козьим молоком – бханг ласси, в сладостях, а лучше в папиросе. На праздниках бханг продавали свободно, подмешанный в закуски и питье, но праздников давно не было. Как объявили чрезвычайное положение, город сковало и подергивало в нервном тике. В Маджну-Ка-Тилле, куда Агниджиту сбросили на плечи юриста Бабу Кунвара и его жены, бханг не продавали никогда. Бритоголовые монахи шуршали красными одеждами в переулках, и собачки ши-тцу выглядывали из открытых дверей. Агниджита становилась злой, дралась с братьями, которых готовили к свадьбе.

Странно ей было, что дома никто не знал о погроме в трущобах Старого Дели, будто случилось это в какой-то далекой стране. По радио ничего не рассказали об этом, не напечатали в газетах. Агниджита никогда не читала их, а тут просматривала специально: ничего, обычные заметки, некоторые страницы и вовсе пусты, ни единого слова[54].

Она курила и ругалась с друзьями. Раз поехала в Чандни Чоук, купила папиросу и, тоскуя по дедушке, забралась в старый дом. Дом был забит ящиками с одеждой на продажу. Торговец занял комнату дяди Яшу и продавал камизы в лавке «Молодость». Название он не поменял. Остальные комнаты особняка использовались как склад.

Хавели был крепким домом, построенным на века. Он покрывался грязью, но не смирялся, только деревянные части его скулили.

Агниджита расположилась с папиросой на галерее. Голубь, повешенный когда-то тетушками на узорную ограду, еще висел, но совсем сгнил. Она подумала, что мертвые птицы, перец и гирлянды действительно помогают от сглаза: люди смотрят, запоминают подвески и забывают дом.

Она думала так, наслаждаясь долгожданным покоем, и тут снова увидела того красивого юношу, поджигателя. «Джад, живой», – подумала она радостно.

Захотелось окликнуть его, да пожалела бросить курение. Она помахала ему, и он заметил. Лиловые веки распахнулись. Она поманила его, и он вбежал к ней через темноту дома. Они заговорили без приветствий, и она удивилась, что голос у него, такого нежного, низкий. Тогда в шуме у Туркменских ворот она этого голоса не различила.

– Я никого не вижу здесь уже давно. Где вы все? Я приходил к вам, как в семью.

– Хавели продали, – сказала Агниджита. – Все разъехались в разные стороны.

Она уже чувствовала, как голова наполняется высокогорным воздухом, но боялась, что он тоже попросит затянуться. Он не попросил.

– Как ты выбрался тогда? Нашел друга?

– Он погиб, – спокойно сказал он, и перламутровые веки опустились. – К ночи бульдозеры обратили квартал в руины, я искал его в свете прожекторов, но там уже никого не осталось.

– Как же ты ушел? – сказала она, улыбаясь острым лицом. Улыбку дарила папироса. А самой Агниджите хотелось оторвать смех от лица.

– Я знаю здесь каждый закоулок. Выбежал в Чандни Чоук тем же путем, что и ты, когда они начали стрелять по оставшимся.

Они помолчали.

– Мама угасает. Она под завязку наполнена болезнями, какие бывают от мужчин. У меня никого нет, только вы, но вы не знаете меня.

– Ты кто? Какая еще мама? – сказала Агниджита и засмеялась, ей стало так весело.

– Ее имя Пушпома, она была женой старшего сына Пападжи.

– Я ее не знаю, – расхохоталась Агниджита.

– Я хотел выяснить, кто мой отец, – отчаянно сказал красивый юноша. – Мама говорила, что они все приходили к ней. Все сыновья Пападжи один за другим приходили к ней каждую ночь, пока их жены спали.

– И даже Яшу? – Агниджита прыскала смехом.

– И он, и другой дядя из Лахора, и его сын Тарик, и третий дядя. Только Бабу Кунвар никогда. Мама говорит, он не покидал своей комнаты по ночам, только и делал, что читал.

Агниджита расплескала смех по сумеркам.

– Что ты смеешься, глупая сестра?

– Это от бханга. Бханг в голове, и стало высоко, – сказала она.

– Пойдем к моей матери, она будет рада. Она так скучает по родне.

– А я не родня, меня нашли в мусоре и держат, как собачку ши-тцу, знаешь? Бесполезная тибетская собака.

– Пойдем, я покажу тебя маме, здесь недалеко. Она очень хотела увидеть кого-нибудь из семьи перед тем, как уйдет. Ей осталось мало дней. Она так просила, – низкий голос его угас.

– Пойдем, – сказала Агниджита.

Мир казался ей чудесным местом, где даже в закоулках, густо залитых мочой, правит сияющее добро. Она качала бедрами и телом, спрятанным в пестрой рубашке младшего сына Бабу Кунвара, подметала мусор брюками-клеш старшего сына.

Они прошли через древние кварталы Чандни Чоук, по которым стайки мальчиков в фесках возвращались из школы со счетами в руках. Каждый закоулок казался тупиком, но каждый раз находилась щель, через которую можно просочиться дальше. Они миновали рынок запчастей, тяжело пахнущий машинным маслом. Из окон лились песни, тощие торговцы сидели скучно.

После рынка начиналась улица, на которую британский комиссар Гарстин Бастион много лет назад поместил все бордели города. Улица колыхалась сочной плотью. Тысячи комнатушек дрожали от похоти. Стемнело, как всегда, мгновенно. Агниджита видела, как в желтых окнах раздеваются пары. У каждой двери сидели и стояли женщины в коротких юбках, открывающих рыхлые ноги. От женщин пахло рабочими и торговцами, военными и даже немного юристами и библиотекарями. В тугом облаке ароматов улицы можно было уловить внезапный запах невинности.

Агниджита увидела, что все здесь знают красивого юношу:

– Эй, Айшвария, как мама?

– Айшвария, твоя новая подружка?

– Это моя сестра, – спокойно отвечал он. – Мама еще держится за эту жизнь, но хватка ее слабеет.

Женщины кивали.

– У тебя девичье имя, – сказала Агниджита.

– Да, – ответил он безмятежно своим глубоким голосом, – мама говорит, я родился таким красивым, с такими большими ресницами, что она сначала приняла меня за девочку.

Они шагнули в дом из бурого кирпича. Стены дома не покрыли краской, из-за чего он смотрелся недостроенным. Швы цемента торчали, как полоски исподнего.

Дом оказался тесным, будто нора. Повсюду сидели маленькие дети, одетые кто в школьную форму, кто в затасканные шорты. На стене висел плакат с новым артистом Баччаном, юным, гладко выбритым, с высокой прической. Откуда-то сбоку слышалось собачье дыхание клиента. Агниджите стало тошно от бханга и от всей этой кутерьмы.

Поднялись по безжалостно узкой лестнице на второй этаж, где было много комнат, отгороженных друг от друга тряпьем, за которым слышалась возня, монотонный смех. Воздух стоял, как гнилая вода. В одном из закутков, зажатом между другими, на полу лежала женщина.

– Мама, я привел мою сестру.

Женщина приподнялась, и лицо ее в грязном сумраке взошло, как луна. Бханг отступил из головы Агниджиты. «Какое красивое лицо», – подумала она.

– Подойди, девочка, – сказала луна ласково, голосом, каким говорят благородные женщины, – не бойся, моя болезнь передается только во время любви. По воздуху она не перетекает. Подойди, я так соскучилась по нашим, а ты несешь на себе атмосферу хавели. Мамаджи еще жива?

– Нет, тетя, их уже нет. Они убежали с Пападжи в белых одеждах, взявшись за руки.

Луна кивнула, посмотрела в узкое окно и заговорила без передышки, будто стараясь успеть:

– Она отправила меня во Вриндаван, но я не сержусь и никогда не сердилась. Живот с Айшварией стал такой заметный. Что ей было делать? Во Вриндаване мы жили в храме с другими вдовами. Смотритель сказал, что нас нечем кормить, потому к нам будут приходить мужчины. Я не сержусь на него, иначе мы бы умерли с голоду. Мне нужно было кормить Айшварию, он жил с нами там же. Мы спали вместе на полу, все вдовы, мы все были подругами. Зимы тоже холодные во Вриндаване, мы ложились друг к другу близко. Мужчины хорошо относились к нам и приходили тайно. Не то, что здесь, один срам от заката до восхода.

Она осмотрела Агниджиту.

– Ты уже взрослая девочка, должна понимать такие вещи. Один человек полюбил меня и забрал нас с Айшварией в Дели. Три года мы жили хорошо, я ходила смотреть на наш хавели. Однажды Мамаджи вышла на галерею, она увидела меня. Она замахала на меня полотенцем. Я испугалась и побежала, я упала. Скоро после того случая я потеряла ребенка, и мой муж разлюбил меня. Он продал меня сюда, на улицу Гарстин Бастион, но я не сержусь на него. Никто не обязан любить вечно. А я знала много любви, меня любили столько раз, что не за что сердиться на жизнь.

Она улыбнулась, и нежный свет поплыл вдоль кирпичных стен, голых, как и снаружи, только украшенных черно-белыми вырезками из газет. За занавеску вошел мужчина.

– Простите, нужно работать, – ласково сказала Белая Лилия. – У нас с Айшварией большой долг перед хозяином, я должна вернуть его и освободить моего мальчика. Приходи еще, приходи, милая.

Белая Лилия сомкнула лепестки. Вошел человек, от которого пахло зеленью, овощами, водой из колонки. Комната еще светилась от кожи Белой Лилии, и мягкий свет тек из-под тряпки, которая прикрывала комнату вместо двери.

Полетим по этажам и каморкам улицы Гарстин Бастион. Подслушаем разговоры, которые слились в одну любовную реку.

– Ты колдунья, ведьма. Дай мне подняться по лестнице твоих волос в небо.

– Ты столько раз обещал, что заберешь меня, и вот опять спустя час уйдешь, а я потеряю твои следы среди города.

– Дай мне свои волосы, я хочу сегодня добраться до звезд.

– Ты обещал, что уйдешь от жены, ты говорил!

– Расплети свою косу, ну!

– Хватит, мне больно! Нирладж[55]!

– А зачем ты говоришь, что мне не нравится? А?

Клокочут тесные комнаты, шуршат лестницы. Обезьяны с песочной шерстью прыгают с крыши на крышу. Где-то ограбили клиента. Он выбежал на улицу в чем мать родила:

– Девочки, дайте хоть простынь дойти до дома!

– Простыни нам самим позарез нужны, разве не знаешь? Сами же просите менять после другого.

Смех несется по подворотням.

– На, возьми мою старую юбку.

Долго-долго гуляет хохот. На лестницах слышны звуки крепких поцелуев.

– Ты опять ушла с ним? Как ты могла, как могла?

– Отстань, я работаю! Оставь меня в покое, мне нужно растить дочь!

– Но я люблю тебя!

– Разве твоя любовь рис? Разве у нее вкус кокосового чатни?

Вечер сочится сквозь стены, стоны сочатся из зарешеченных окон.

– Тебе хорошо, красивая, молодая. Что и говорить, ты зарабатываешь. А мне пятьдесят, я вообще не знаю, как продержалась столько.

– Ты о чем? Посмотри на меня, мне со дня на день рожать! Тебе пятьдесят, а клиенты идут. Это говорит о чем-то?

– Все они ходят ко мне еще с тех времен, когда здесь жили англичане. Мы старые друзья, для многих я была первой. Они ходят поговорить. Про детей, про внуков, кто и где устроился.

Вечер течет липкий и прозрачный, как яичный белок.

– Ну, что ты так смотришь, и не стыдно тебе? На меня будто кузнечики прыгают.

– А как мне смотреть на самую красивую девушку в Дели? На тебе вода блестит, как утренние звезды.

– Дай мне скорее полотенце!

В воздухе тонкая тоска.

– Послушай, я заболела. У меня там огонь, все зудит, вырвать бы и бросить.

– Чем работать будешь? Ничего не знаешь, первый раз живешь на свете? Возьми тряпку и протри яблочным уксусом или сядь в ведро с маслом чайного дерева. Если не поможет – смажь чесноком.

Вечер полон забытых слов и тайн, потерянных в скомканных простынях.

– Ты ложись, а ты просто стой. Хочу смотреть на твое лицо. Ты ничего не умеешь, но красивая. А ты умеешь все, но твое лицо, как у ящерицы.

Качаются дома, которые называют «котхи», и соты каморок поддаются размеренному ритму.

– Никогда больше не лей на себя духи, помойся, и этого хватит. Я люблю, чтоб женщина была настоящей.

Вечер полон дыхания, кожи самых разных оттенков – от мокрой глины до бледной желтизны, вечер полон качающихся коленей.

– Послушай, спускайся, он просит только тебя!

– Ну, где ты была? Я так ждал, так хотел увидеть твое лицо. Милая, я хотел увидеть Катманду. Непал отпечатан на твоих щеках.

– Я пришла, вот же я.

– Скажи, что я нужен тебе. Скажи, что ты прислушивалась в чайных к разговорам обо мне.

– Я не хожу в чайные, я ем дома. У меня малыш, Батсу, все время плачет. Достань нам лекарство!

– Поцелуй меня, как мужа.

– Ты принесешь лекарство?

Обхватить бы стены, прижаться щекой к муравейнику улицы и плакать, плакать, пока не кончатся слезы.

– Прия, дай мне помаду.

– Ах, какая ты, вся в масле, скользкая, словно рыба, а пахнешь дамасской розой.

– А ты покажешь сегодня фокусы? Сплетешь гирлянду? Я принес цветы.

– Мама, я не хочу опять гулять, мне надоело!

– Красавица моя, я сегодня не один, с приятелем. Надеюсь, ты не против?

Бабу Кунвар рано стал опорой семьи, ее спинным мозгом. Звонили ему по каждой мелочи: «Бабу, приезжай, надо поговорить»; «Бабу, это правда или нет, по радио сказали, что керосин не будут продавать»; «Бабу, что мне делать, если меня уволят? Сейчас всех увольняют»; «Бабу, у сослуживца дочка сбежала с парнем, как им теперь вернуть доброе имя?» Он терпеливо разъяснял каждый вопрос, даже если тот не касался права. Кто мог подумать, что одинокий ребенок, о котором почти не вспоминали в хавели, превратится в такого важного человека?

Мальчиком Бабу Кунвар мало играл с кузенами. Он любил сидеть в комнате возле отцовской лавки и читать книги.

– Только не носи книги в чоук, солнце может испортить страницы, – строго говорил отец.

– А я и не ношу, – отвечал подросший мальчик из бирманского чемодана.

Он смотрел через открытую дверь, как играют в чоуке Тарик, Талика, Даниика и маленький братец. Стеклянные шарики кузенов расплескивали по стенам блики.

– А я и не хожу играть в чоук, папа. Когда ты будешь заказывать новые книги по каталогу?

– В конце месяца я заказываю книги, – неохотно отвечал Яшу.

Сын казался ему назойливым, а воспитание ребенка – женским занятием, возложенным на него несправедливо.

Яшу торговал в лавке, а Бабу Кунвар читал у двери во двор, когда тельце братца рухнуло на камни, встрепенулось и застыло в уродливой позе. В руке братец сжимал надкушенный липкий гулаб джамун. Бурые ручьи потекли в прожилки между камнями. Бабу Кунвар вышел, поднял глаза на барсати. Всюду было пусто, только яркое, чуть тронутое пылью небо стекленело над квадратом двора.

После того как полицейский побыл в доме восемь минут и ушел, Бабу Кунвар обследовал барсати. Он сразу понял, что братец не сам сорвался с крыши. Человек, который с таким вдумчивым вниманием играл в игры, метко кидал ножик в цель и ловко взбирался по приставной лестнице на галерею, не мог оступиться на широком заграждении.

Бабу Кунвар ползал по плоской крыше, пытаясь найти улики, как делали в книгах, заказанных по каталогу. Но не находил ни осколка лака с женских ногтей, ни волоска, ни отпечатков подошв. Только голый горячий камень, по которому бегают ящерицы и жуки.

Ночью, ворочаясь на циновке на полу в комнате отца, он анализировал возможных преступников и мотивы. Он знал, кто убийца, и догадался, что очередь за ним.

Он уже знал о презумпции невиновности и полном отсутствии улик. Все улики помещались в его голове. Он понимал, что объяснить их взрослым невозможно: кто поверит ребенку? Скажут: «Чотту[56], ты перечитал иностранных детективов».

Но Бабу стал осторожен. Почти не выходил из комнаты у книжной лавки, а гулять отправлялся подальше к Красному форту. Он записался также в публичную библиотеку возле станции и с удовольствием проводил там время, читая запоем и слушая поезда. Ходил в школу, озираясь, и по хавели передвигался украдкой. Но все-таки настал день, когда убийцей было предложено:

– Попробуй свежий гулаб джамун.

На что Бабу Кунвар ответил твердо:

– Спасибо, я не ем сладкого.

Их глаза встретились, и понимание перетекло из одной головы в другую. В одних зрачках отразился ужас, а в других торжество разума. Бабу Кунвар перестал бояться и прожил с убийцей под одной крышей до самого чрезвычайного положения, введенного Индирой Ганди.

Ветер подхватывает буддийские молитвы, написанные на флагах. Уносит молитвы над Ямуной, над маленькой площадью Маджну-Ка-Тиллы, мимо красных молитвенных барабанов. Между стен домов, где может пройти только кошка и где бродят похожие на нас низшие дэвы, едят и пьют. Несчастные влюбленные, вы посылаете печаль вслед улетевшим молитвам. Вы готовы служить друг другу как рабы, если бы только можно было вернуться. Почему тогда, в моменты единения, вы не думали, что все может так сокрушиться?

Вот Айшвария всегда думал о завтрашнем дне. Он видел, как быстро заканчивается жизнь. Он знал: тут соображать нужно, зазевался, и тебя проглотила смерть в самый обычный денек, вполне веселый для многих.

Он видел сто раз, как сутенеры убивают клиентов ради денег, как от побоев и болезней гибнут женщины и их дети. Такое случалось каждую неделю на улице Гарстин Бастион. Мы не любили тех кварталов. Так много над ними витало горя, что воздух становился каменным.

Айшвария провожал свою найденную сестру на остановку автобуса. Грудь Айшварии наполнилась нежностью, а полный красивый рот сказал:

– Ты слишком приучилась к бхангу, сестренка, так дело не пойдет.

– Мой бханг тебя не касается. Слушай и запоминай, мой бханг – это мои дела, никто не говорит с Агниджитой о нем!

– Ты разрываешь мне сердце на глазах у Бога! Я говорю, с этой минуты Агниджита больше не курит. Я буду ходить за тобой по пятам, водить тебя за руку подальше от дилеров и твоих предательских дружков.

Она бросилась на него в драку, но внезапная металлическая сила его изящного тела и узких цепких рук усмирила ее.

– Хватит быть ребенком, – сказал Айшвария, выпустил ее из коротких объятий, погладил ей волосы, полные узлов и былинок, так, что люди оглянулись на них.

На следующее утро, когда Агниджита, озираясь, шла в тесном лабиринте Маджну-Ка-Тиллы, он вышел из-за стены и взял ее за руку:

– Куда ты собралась, сестренка? Сегодня мы будем отдыхать в садах Лоди. Я купил алу чаат. – Он чуть приподнял вверх газету, из-под которой тек пар и сочилось масло.

Она укусила его за руку, горячий картофель, политый соком лайма, упал в пушистую пыль. Она побежала, он догнал ее. И снова металлические руки окружили Агниджиту.

– Хватит дурить, сестренка. Или ты думаешь, мой папа Радж Капур? Уронила алу чаат, а ведь это был мой завтрак, обед и ужин. Пойдем со мной. Я вижу, тебе уже невесело от бханга, и он мучает тебя, признайся. Просто ты не можешь его победить. Но раньше ты была одна, а теперь у тебя есть я.

Да, она всегда была одна. В кино показывали семьи, по радио говорили о семье. Одноклассников забирали из школы мамы или отцы. Они еще жаловались, что те им что-то запрещают, ругают их. Агниджита была бы счастлива, если бы ее отругала настоящая мама, а настоящий отец запретил ей что угодно. У мальчишек, с которыми она росла, была мама, они называли на английский лад «mom», а у нее никого. И вот и появился человек.

Айшвария повел ее в сады Лоди, где мы витали под низкими куполами мечети Бара Гумбад, построенной из красного и серого камня, украшенной листвой, цветами и надписями из Корана. Возле древних стен босой садовник ровнял газон косилкой, привязанной к худощавому быку. Агниджита упала на траву и покатилась. Айшвария поднял ее и отряхнул от налипшей травы:

– Эх, сестренка.

Он повел ее в кинотеатр «Минерва» на фильм «Нелегкая судьба». Потом на «Лотос» и «Как непросто любить». Они входили без платы, потому что контролер был давним клиентом Белой Лилии. Во время фильмов Агниджита терзала братца: без бханга кино не увлекало.

Он кормил ее уличной едой, тем же картофельным алу чаатом с нутом или алу тики – картофельными оладьями с луком; хрустящим качори с рисом и чечевицей. Она ныла и говорила, что без бханга еда не имеет вкуса.

Он отвлекал ее историями женщин, которые только и знал. Она говорила, что это глупые сказки. Он умывал ее лицо в Ямуне, она кричала и билась.

Без папиросы голова трещала по швам, а тело потело чем-то скользким и зловонным. От холодной слизи на ладонях и спине ее бил озноб, даже приглушенный свет лампы обжигал глаза.

Айшвария сторожил ее ночами в Маджну-Ка-Тилле, возле руин Фероза Шаха в молчаливой Дварке. Ее угнетала бессонница, она каталась по циновке, не зная, как уложить себя. Она надевала пыльные брюки клеш и клетчатую рубашку с запахом горького пота, кралась из дома. Айшвария сидел на корточках возле выхода.

– Ты далеко, сестренка? Детям пора спать.

Ей хотелось сказать ему грубые слова, которые всегда болтались на языке: «шлюхин зять, пьяный варан», но ладонь нежности закрывала ей губы. Она думала о жизни Айшварии на улице Гарстин Бастион. Она пугалась, что может обидеть его.

– Ты самый назойливый человек, братец, – говорила Агниджита и поднималась обратно в спящий дом. Смотрела с крыши в темноту переулка и видела Айшварию в полинявшем камизе, закрашенном темнотой.

Это были тяжелые месяцы, во время которых настроение Агниджиты менялось каждую минуту. Айшвария же оставался спокойным и терпеливым, будто имел дело с новорожденным подкидышем. С приходом зимы тяга к бхангу отступила. Кожа на остром лице Агниджиты стала чистой, пропали безобразные акне. Скулы чуть округлились, хоть и тянулись за длинным носом, как корма корабля.

Агниджита стала расчесывать волосы и заплетать их в две косы. Она согласилась на платья и сари вместо обносков сыновей Бабу Кунвара.

– Кажется, я вырастил женщину из своей непослушной сестренки, – сказал однажды Айшвария.

Она отвернула от него острое лицо, чувствуя, как электрическими разрядами бьет в груди, в животе и кончиках пальцев. «Разве полюбит такую уродку, как я, красавец? Он лучше артистов, которых я видела. Его кожа гладкая, как небо в марте, руки, как у Рави Шанкара – виртуоза игры на ситаре, а глаза – родные, сонные, как у Пападжи. В его сердце столько доброты». Она не сказала это вслух. Знала, что если бы он не возился с ней, не тратил бы время, то и не полюбил бы.

Они прошли через тяжелые месяцы, как через джунгли в бурю. Цвета стали ярче, заиграли разными оттенками камни гробниц правителей Делийского султаната: от насыщенной охры до глубокого синего. У растений появился аромат, а улицы запахли обезьяньей шерстью, пенкой кипяченого молока, дымом мангалов и ароматических палочек. С сердца Агниджиты сошла кровавая корка, оно впервые стало бледно-розовым.

В семье не сразу заметили, что перестали спорить, где приемная девочка будет жить. Перестали кричать в трубку: «Когда вы заберете этого дьявола?», наоборот, щебетали: «Ничего, пусть еще побудет. Она так повзрослела, стала помощницей».

Это были тяжелые месяцы, после которых Агниджита и Айшвария играли, будто лисы, на заброшенных этажах хавели. Месяц светил в окна, и на полы ложились узоры. Одежда собирала пыль со стен так же, как у вас когда-то, тайные любовники. Только пыль была еще не такой густой, не такой масляной и коричневой. Пыль была млечной и тонкой. На это тонкую дымку капала кровь с укушенных губ Айшварии. В этом лунном облаке руки испуганно находили незнакомое под одеждой и не могли прервать прикосновения. А мы облизывались и щурили глаза от жгучего нектара молодости.

– Как же это я вырастил себе любовь из непослушной сестренки, – говорил Айшвария. Он подходил к окну и задумчиво смотрел в Чандни Чоук через решетку-джаали.

Месяц щурился и упрямо лез в заброшенную комнату.

– Скоро у тебя экзамен, ты должна заниматься теперь много, ты должна стать ученой женщиной. Отложим встречи, пока ты учишься, сестренка, иначе учение перепутается в твоей голове с романтикой. Ради меня сдай экзамен, а я буду ждать тебя в этот день в садах Лоди.

Агниджита ненавидела экзамен и готовилась к нему, как хищница к охоте. Она учила заново все, что пропустила в объятиях мучительной привычки. Ей хотелось растерзать книги, скурить их. Но она шла по строчкам, как сипай, у которого только два пути: гибель или победа.

Со свадьбой сыновей Бабу Кунвара дело сладилось быстро: им сразу нашли двух девушек в одной и той же газете. Для старшего взяли из Фаридабада, а для младшего – из Газиобада.

– Тебе, Агниджита, возьмем жениха из Нойды[57], – приговаривали тетушки.

Все дни перед свадьбой Агниджите приходилось стряпать, бегать за цветочными гирляндами и приправами на большую улицу Ринг-роуд, а также упорно учиться. Суета оборачивала в мягкие ткани нож тоски по Айшварии.

Тетушка Гаури, черная и огромная, как ночь, приехала на поезде из Дехрадуна. От нее по дому поплыл запах леса и камней, покрытых тонким мхом, на котором растут едва заметные голубые цветы.

– Посмотри, Гаури, – шумели женщины, – мы живем среди беженцев из Тибета, а ты уехала в горы. Как хорошо было прежде в родном хавели. Все вместе, все как одна душа.

– Да, – говорила Гаури, – счастливые времена, и слезы были легче воды, и ткани нашей одежды струились водопадом. Я хочу поехать в Старый Дели, посмотреть на наш дом.

– Не рви сердце, хавели сейчас не в лучшем виде.

Разговоры их впитывались в прошлое, как дождь впитывается в землю. Неспешные беседы о величии Пападжи, о передачах по радио, о слугах, которых тогда держали, и о блюдах, рецепты которых хранили разбухшие тетради.

Свадьба длилась сутки в арендованном холле отеля. После бесконечной церемонии заплаканные невестки вошли в дом и переоделись в ситцевые платья. Оказалось, что невестка из Газиобада шумная, озорная и уже ищет, с кем бы посплетничать. Она собрала женщин вокруг себя на кухне и стала показывать свои кулинарные умения.

Невестка из Фаридабада, нежная, как капля, стекающая по листу пальмы, беззащитно улыбалась. Когда ее что-то спрашивали, она клонила голову низко. Ее короткие, но густые ресницы дрожали.

– Где ты откопал эту моль? На складе старых тряпок? Ей еще бутылочку с молоком надо давать, – сказала новоиспеченная свекровь мужу Бабу Кунвару.

– Ты хотела сэкономить на свадьбе и женить сразу двух сыновей? Я все глаза о газеты стер, – сказал Бабу Кунвар беззлобно. – Старшая невестка настоящая санскаари, а ты пятна ищешь на брильянте высшей пробы.

Бабу Кунвар был доволен, что женил сыновей и что в доме зазвучали новые голоса.

Через три недели невестка младшего сына сообщила о скором пополнении, а невестка старшего ускользнула на крышу. Агниджита читала там учебник по химии и выписывала формулы в тетрадь. На соседней крыше трепетали на ветру тибетские флаги с молитвами.

– Не можешь привыкнуть у нас? – сказала Агниджита хрипло.

Невестка вздрогнула:

– Спасибо, сестра, – сказала она чуть громче шороха кусочка ткани, – нет, я очень счастлива.

– Счастья тут не заметно, – сказала Агниджита, – в глазах вон муссоны не кончаются.

– Я привыкаю, сестра. – Она вдруг улыбнулась широко, и Агниджита в первый раз увидела ее улыбку, крупные длинные зубы. – Я учусь любить своего мужа. Только не понимаю, почему у младшего брата и сестры будет ребенок, а у нас нет.

– Не всем же рожать в один день, – сказала Агниджита. – Дети у всех заводятся, насколько мне это известно, хоть даже по нашей семье. Я пока не выхожу замуж, готовлюсь к экзамену. Выучусь и потом выйду. И никаких устроенных браков. Есть у меня один на примете.

Она подумала, что надо будет рассказать Бабу Кунвару о Белой Лилии и забрать их с Айшварией обратно в семью. Обязательно забрать из мусора Гарстин Бастион и вернуть то, что им принадлежит. «Как я могла раньше не думать об этом? Только бханг хотела, а до людей и дела не было. Сдам экзамен и сразу поговорю с Бабу. Если сдам экзамен хорошо, они ко мне еще больше переменятся, подобреют и послушают мои слова».

– Я тоже закончила учебу; если муж разрешит, буду учительницей. Но он сказал, что сначала я должна родить ребенка, – сказала невестка.

– Родишь и иди на работу, а иначе сдуреешь здесь со свекровью и младшей невесткой! Хотя вообще-то матушка хорошая, просто шумный характер.

Они засмеялись, они стали подругами в тот день.

– Ты знаешь, я нашла среди книг тетрадку. Так интересно: кто-то вел записи о последнем императоре Шахе Зафаре.

– В этом доме всегда хватало чокнутых, – сказала Агниджита.

– Мне понравилось, даже захотелось продолжить: жизнь шаха не дописана.

– Джахан ча вахан раах, где есть воля, там и путь найдется, – пробормотала Агниджита слова Айшварии и улыбнулась его мудрости.

Агниджита учила экзамен, учила отчаянно. То, что ей не мог объяснить никто, она зазубривала, как мантру. Ей хотелось, чтоб Айшвария гордился ею и чтоб Пападжи видел из другого мира: их Агниджита не идиотка, способная лишь скручивать папиросы.

Это были тяжелые месяцы, после которых она не нашла Айшварии в садах Лоди. Ветер гудел в гробницах моголов. Она обошла сады до самого пруда с гусями, до древнего виадука. Айшварии не было нигде, и она испугалась своей беспомощности.

– Возьми какую-нибудь тряпку и сделай из нее куклу. Твое желание быть матерью станет легче, – так сказал Шива своей жене Парвати.

Парвати плакала от тоски, держа сверток тканей в руках. Сила слез превратила тряпочки в сына Ганешу. Так бывает у богов.

Старшая невестка жила в доме невидимой, тише лунного луча, как когда-то немая махарани. Она держалась среди теней, которые создавали углы стен, лестницы небольшого, но путаного дома.

Она неслышно ходила по общей комнате с бордовыми шторами на окнах. Днем здесь в плотном красном свете утопали кресла с цветными подушками, деревянный корпус телевизора, стопки книг на низком столе.

Комната переходила в нишу кухни и лестницу, наверху начинался изогнутый коридор, темный, с тревожной точкой лампадки у дальней стены и тонкими полосками света из-под чужих дверей. За дверями были свиты гнезда из тканей, картинок, растений.

В доме пахло хозяйственным мылом, пеной соседней прачечной, куда из всей колонии носили стирать вещи, и всегда Ямуной – травянисто, рыбно.

Колония Маджну-Ка-Тилла казалась старшей невестке потерянным королевством, незнакомым после монотонных кварталов Фаридабада. Зеленые и золотые орнаменты храмов, красные молитвенные барабаны, желтое колесо судьбы над воротами с китайскими коньками, монахи в длинных бордовых облачениях – все было словно с детского рисунка, где она нарисована на самом краю и без дела: неловкие ручки-палочки, круглая пустая голова без рта и глаз.

Старшая невестка хотела, но не осмеливалась касаться младенцев младшей невестки, чья детородная слава переполняла дом и лезла в окна, будто дрожжевое тесто.

Ночами луна скользила по Ямуне, уносящей вон из города корзины с чужими новорожденными. Старшая невестка сворачивала две маленьких подушечки и плакала на них безмолвно. Продолговатый бисер переливался от небесного света.

Она ходила по коридору, похожему на гостиницу, с множеством закрытых дверей, за которыми жили незнакомцы, случайно ставшие ей семьей. «Ни одной близкой души, – думала она, – словом обмолвиться можно только с сестрицей, и та занята с учебниками. Да и замуж она выйдет – возраст такой, уйдет. Чужой дом. И люблю ли я мужа? Сказала, что люблю, но откуда мне знать? Где я раньше видела любовь? Мне сказали – люби, я и стала. Мне говорят – подмети, я и подметаю».

Жила она бесприютно. Даже не знала, как развесить постиранное белье. Сушила трусы в ящике комода, из-за этого приходилось надевать влажное. Что говорить о любимой еде и фильмах по телевизору, об этом она забыла.

Спасаясь от грусти, она стала записывать в бухгалтерскую тетрадь историю Шаха Зафара. Немая махарани бросила записи. На странице, где внезапно оборвалось повествование, застыли творожистые подтеки, отрыгнула младенцем Агниджита.

Под подтеками англичане побеждали, последний император скрывался в гробнице Хумаюна. Гробницу окружили, и старый Зафар был схвачен, а его сыновья и внук расстреляны. Известие о гибели наследников так потрясло Зафара, что он не мог произнести сло́ва, сидел неподвижно несколько дней.

Старшая невестка переписала испорченные слова, сотрясаясь от волнения и ненависти. Она не заметила, что наступило утро. Женщины дома спустились готовить и говорили:

– Старшая невестка, ко всему прочему, еще и ленивая, разбивает наши надежды.

– Надо идти к астрологу, мама.

– А между ними точно все нормально?

– Не слышала, чтоб они ссорились. Люди говорили, нужно съесть кусочек пуповины, я ей дам в этот раз. – Младшая невестка гладила красивый тугой живот.

– Да, милая. Тут уже все должно идти в ход. Ах, бесплодная земля.

Старшая невестка вздрагивала и слушала разговор. Она знала, что вернет личность и имя только после рождения наследника.

Махнула рикше, чтоб доехать до остановки. Потом в автобусе добралась до Красного форта. Тогда еще ходили по Дели неповоротливые даблдекеры. Они громыхали и качались от толпы внутри, смердели горелым топливом. Агниджита ехала, сдавленная со всех сторон. Смотрела на средневековые стены, на которых расклеили объявления ремонтных мастерских. Она изо всех сил пыталась успокоить тревогу.

У Красного форта семьи устроили пикники на газетах и старых одеялах. Сальная бумага летала над вытоптанной травой. Девочки в ярких лехенгах с заколками в волосах и мальчики в камизах носились сломя голову.

В Чандни Чоуке киноафиши били по глазам. В уши лились хриплые, похожие на монотонную песню призывы торговцев – феривал, сапожников – чаадервал; соревнование криков в оглушающей какофонии улицы.

Агниджита не взглянула на хавели, где прошло ее детство, не посмотрела на щели, где прежде покупала бханг. Ее быстрые тонкие ноги шли в жерло старого города, который стал огромным базаром. Ноги путались в розово-коричневом клетчатом сари, таком благопристойном, что мутный воздух вокруг нее подсвечивался.

Наступили сумерки, и марево города расплылось, как косметика на потном лице. Женщины улицы Гарстин Бастион готовились к работе, красили губы, густо пудрили лица. Они хватали клиентов и силой тащили в свои закутки. Увидели Агниджиту и сразу порубили воздух новостями, как торговец рубит мясо:

– Девочка, давно ты не приходила на нашу улицу несчастий. Пушпома догорела!

– Агниджита, дочка, Айшварию хозяин продал за долги.

– Чотту, его увезли работать в Джайпур.

– На какую работу его увезли? Как я его найду? – Агниджиту затрясло, будто внутри полилась холодная река.

– Работа у людей улицы Гарстин Бастион одна.

– Поезжай, только денег собери побольше.

– Может, выкупишь его, выручишь братца.

– Ехать надо с мужчинами. У тебя есть отец?

– Что вы говорите такое, змеиные головы, это опасно! Сиди дома, глупая.

– Да, чотту, лучше иди домой и забудь его имя.

Женские руки трогали ее за локти, гладили ей спину в утешение. Агниджита чувствовала мозоли от тысяч объятий, которыми стерлись эти руки. Она вернулась в Маджну-Ка-Тиллу и наврала, что поедет в дом возле руин Фероза Шаха, проведает пожилых дядю с тетей и Даниику, которая не могла толком ухаживать ни за собой, ни за ними. Проверить не могли – в доме возле руин не было телефона.

Агниджита давно не воровала, но помнила, как это делать. Она достала браслет, сережки с жемчугом и золотую цепочку в комоде у жены Бабу Кунвара. Она собрала все свое золото, которое дарили ей понемногу к праздникам, чтобы копилось приданое. Завернула в полиэтиленовый пакет, который тетя берегла, называла «нейлоновая сумка» и ходила с ним для красоты по улицам. Агниджита надела зеленую вязаную кофту. Заканчивался октябрь и до рассвета воздух наполнялся прохладой от Ямуны.

Она вышла из ворот Маджну-Ка-Тиллы, зашагала на станцию. Сари ее светилось, и свет сочился из петель вязаной кофты. У вокзала уличные парни закричали ей:

– Сколько стоишь, джалеби[58]? Сделай скидку для нас.

Ее лицо стало хищным, она покрыла их делийскими ругательствами, в которых раздражение всегда смешано с равнодушием, и добавила:

– Пусть половина из вас встанет спиной к другим и снимет штаны.

На станции оказалось, что поезд будет только через четыре часа. Пришлось ждать, усевшись на полу. Старый человек, сикх в тюрбане и жилете из коричневой шерсти, предложил ей лечь на газету, и Агниджита немного поспала сном зверя: тревожным и чутким. Она крепко прижимала золото в пакете, который засунула в блузку. Ум ее не знал точно, что будет делать. Она надеялась, что нюх приведет ее по следу Айшварии в нужное место.

Когда она открыла внимательные лисьи глаза, старый сикх прошептал:

– Уезжаешь из Дели? Хорошо, хорошо, уезжай скорей отсюда. Завтра Индиру прикончат, город зальет кровью. Так зальет, плавать придется.

«Как же надоели сумасшедшие», – подумала Агниджита. Дрожь прошла по косточкам от близкого утра. Она вскочила, побежала на перрон.

Поезд ехал медленно. Беззащитные огоньки загорались в хлипких этажах трущоб, ненадежно приделанных друг к другу. Можно было разглядеть узкие, забитые мусором щели. Там лежали синие сумерки, а в них исчезали женщины с кувшинами на головах. Голые дети сидели возле рельс по утренней нужде. Потом трущобы рассеялись на редкие палатки в пыли пустыря, и город кончился.

По сальному вагону сновали торговцы: носили воду в канистрах, рис в ведрах, закрытых газетами и пальмовыми листьями. Агниджите досталось место с краю на нижней полке. Она придерживала рукой полиэтиленовый пакет в блузке, иногда выходила в тамбур и висела в двери. Ее окатывал ледяной воздух, а в глаза бежали желтые цветы горчичных полей.

На вокзале в Алваре в вагон вбежали люди с криками:

– Сикхи прикончили Индиру! Убивайте сикхов!

По вагону прошел ропот, как ветер по полям. Кто-то горько заплакал, кто-то шепнул:

– Ушла дьяволица.

Агниджита насторожилась: если ее примут за пенджабку, то отберут золото. Ведь она не знала, кто она на самом деле. А если она чем-то похожа? Ее глаза заметались, пальцы рук спутались: вскочить, бежать? Хуже будет. Быстрым внезапным движением старушка рядом достала коробочку с красным порошком и сказала:

– Наклони голову.

Агниджита склонила, и старушка нанесла ей синдур в пробор – знак индуистской замужней женщины, поставила точку между бровями.

– Будем сидеть тихо. Такие времена, не знаешь, то ли креститься, то ли совершать намаз, то ли мантры читать.

Люди из Алвара проверяли, есть ли в вагоне сикхи. Подошли, оглядели лица, поклонились:

– Доброй дороги, сестры.

Агниджита вскинула голову, смело посмотрела им в лица своими рыжими с розоватыми белками глазами, в которых дни и ночи горел пожар. Старушка накинула на нее дупатту:

– Посиди спокойно, егоза, – сказала старушка, больно впиваясь ногтями в руку Агниджите, – такая непослушная с детства. Доброй дороги и вам.

Люди из Алвара прошли до конца вагона и вытолкали из поезда сикхов. Они сопротивлялись, началась драка в проходе, но у людей были ножи. Они заставили сикхов выйти. Агниджита увидела за решеткой окна на платформе старичка, который ночью предсказал смерть Индиры. Он стоял на коленях вместе с другими. Их взгляды встретились, и в этом мгновении было глубокое родство. Агниджита поняла, что старик благословляет ее. Поезд потянулся дальше по медной земле. Все загалдели, заговорили об убийстве Индиры.

– Уже Раджастхан, – сказала старушка.

По дороге мимо ехали разукрашенные грузовики с яркими надписями на кузове. Женщины в красных юбках закрывали лица от солнца ладонью, провожали глазами поезд.

Тайные любовники, вы приедете в Джайпур на автобусе – «слипере», специально выкупленном ради спальной полки, которую можно занавесить шторкой и полежать вдвоем, даже заняться любовью. Посмотрите дворцы, холодный ветер полетит по опустевшим залам, а вы засмеетесь от счастья быть вместе и не заметите меланхолии, развешенной над лабиринтами крыш. Зайдете в старую кофейню, в комнату с табличкой «только для семей», и вам станет наконец тепло. Это будет через много лет после той ночи, когда Агниджита сошла на улицы города, который называют розовым, но темнота в нем черна и содержит и что-то женское.

Люди из поезда, шагнув с перрона, мгновенно исчезли в этой темноте. Но Агниджита не боялась одиночества. Глаза ее высматривали остро, а клетки на сари освещали дорогу. Запаха Айшварии она не чувствовала – перебивал густой женский аромат. Но ощущала его присутствие, как едва заметные уколы электрического тока. Так паутиной улиц она дошла до базара. Зашагала по длинной галерее, вдоль закрытых лавок. Она шла уверенно, ее вел невидимый ток. Только обходила людей, которые спали на земле, завернутые в одеяла.

Из-за колонны появилась лошадь, всадник наставил на Агниджиту винтовку, потом увидел, что это одинокая девушка, опустил дуло и строго сказал:

– Не знаешь разве, что в городе комендантский час? Где твой муж? Почему одна ходишь ночью?

– Сэр, поезд задержался, я спешу домой к детям, ездила проведать матушку в деревню. – Агниджита уже не в первый раз говорила полиции эту присказку.

– Осторожно, в городе погромы, – сказал он задумчиво. Копыта лошади застучали по тротуару и растворились в темноте с благоуханием новых тканей.

Агниджита растолкала человека, который зарылся в груду тряпья, как в нору, и спросила хриплым голосом:

– Эй, где работают проститутки?

Она знала, что искать нужно до восхода, утром город скроет свои грехи.

– Это место здесь, это Чандпол, – сказал человек из тряпок удивительно бодро, будто и не спал, а ждал Агниджиту, – но сегодня все попрятались из-за комендантского часа. Видишь, он рассекает здесь на лошади, – кули[59] кивнул в сторону полицейского. – Строит из себя раджу, а ведь каждое воскресенье его уводят отсюда пьяного.

– Слушай, дядя, отведи меня туда, где они прячутся, мне нужно повидать родственника, – приказала Агниджита голосом своего отца.

Работяге надо было вставать ни свет ни заря, таскать мешки по базару, но он не посмел ослушаться властной девушки. Повел ее, грубую и острую, по безмолвным галереям, где ночевали торговцы и грузчики. Потом в темноту, внутрь, где еще валялся вчерашний день. По дороге бормотал:

– У Бходжопуры хорошие девочки и тетушки, сердобольные, как родные сестры. Только страшные, хуже варанов. Надо выбирать в темноте. Там такой узкий закоулок за дхабой[60], цена для бедных – двадцать, а для прочих – тридцать за выстрел. У Тивалы качество, как в сарае с козами, да полицейский участок за углом. Туда ходить – только стыдиться. Все горячие девочки тут. Тут же и красивые мальчики, если тебя это беспокоит.

Они брели туннелем мимо закрытых лавок. Каменные стены глотали и тут же выплевывали слова. Агниджита не слушала.

Потом они вошли в бетонную пещеру без дверей, где как попало были набросаны циновки. На циновках сидели молодые мужчины, очень красивые и бесконечно нищие.

– Она приехала к родственнику, – сказал работяга.

Мужчины безразлично взглянули на нее. Агниджита осмотрела комнату. Бледно горела лампочка, в нишах дрожали огоньки светильников, словно в комнате невесты.

– Где Айшвария? – Она не спросила, а отдала приказ.

– Сегодня ни у кого нет работы, комендантский час и траур, убили Индиру, матушку нации, но Айшварию заказали и сегодня. Он без работы не сидит.

– Тебе придется ждать утра, – сказал другой, с длинными волосами, рассыпанными по плечам, – садись, принесу тебе чаю.

Он прошелся походкой танцора по циновкам и исчез в темном продолжении лабиринта. Где-то далеко в тоннеле зажурчала вода. Агниджита услышала, как кто-то шепнул:

– Родня, а разные. Он-то великолепный: лицо, кожа, а это что – ободранная лиса.

Агниджита посмотрела на человека и его собеседника взглядом своего отца. Плечи парней сжались.

– Зачем вы работаете проститутками? – потребовала она ответа у красавцев. – Вы что, не мужчины?

Голос Агниджиты подхватили темные ходы по обе стороны комнаты: «мужчины, мужчины». А люди в комнате, привыкшие к капризам и распоряжениям, заговорили с ней ласково.

– Разве ты не знаешь таких историй? Раньше я продавал чай в маленьком магазине. Все женщины в квартале приходили пить. Женщины говорили: «У тебя красивые пальцы, дай нам чаю». Им скучно было дома, они искали предлог, чтоб выйти. Потом другой человек стал делать по соседству массаж. Он увидел, что женщины целый день только и ходят, вот-вот лопнут от чая, ругаются друг с другом, кто за кем стоял. Он сказал: «Приходи, я тебе буду платить, сколько не платит хозяин магазина». Я перешел к нему на массаж, стал малишвалой[61]. Прежний хозяин проклял меня и сглазил, а женщины вместо чая занялись здоровьем позвоночника. Некоторые говорили: «Послушай, давай встретимся. Не бойся, я заплачу больше, чем за массаж. Приходи в полдень, у тебя красивые пальцы». Я почти задаром к ним ходил с утра до вечера, к этим тетушкам, что скулят от безделья. Потом один человек рассказал, сколько на самом деле платят за такое. Тогда я перешел сюда, на Чандпол.

Человек принес Агниджите чаю, вода в нем отдавала японскими духами.

– Богатые в нашем городе очень одиноки, – сказал он, передавая чай. – От одиночества они сходят с ума. Они не ищут любви, а хотят поговорить, хотят веселое время. Я даю им радость, смех, жалею их. Но никогда не соглашаюсь работать больше двух раз в ночь, иначе со мной будет нехорошо. Мы должны копить силы днем, должны спать, пить сок из фруктов здесь на базаре. Никогда не курить ни табак, ни бханг, не пить алкоголь.

Агниджита сидела с высокомерным лицом и слушала. Она смотрела на молодых мужчин, как на слуг. Но они продолжали говорить, словно угощая ее розовой водой с базиликом.

– Женщины никогда не зовут домой. Они звонят нашему боссу по телефону, а он договаривается в гостинице, которую держит его друг. Туда не приходит полиция, мы платим им каждый месяц. Что делать? Мы должны платить, чтобы работать. Мы уважаем женщин, они такие несчастные. Приходят в номер и плачут. У многих совсем не осталось красоты, но мы говорим: «Клянусь, никогда не видел никого прекрасней».

– Какая ерунда, – сказала Агниджита, – бессмысленная ложь.

– Разве жалко, если кто-то побудет счастливым один вечер? Некоторые собирают деньги и раз в месяц приходят, чтоб забыть о домашних скандалах.

– Вы живете запретной жизнью и продаете себя за гроши, – строго сказала Агниджита.

– А разве ты знаешь жизнь, чотту? – спросил человек с коричневым лицом и красными глазами, не особенно красивый, но с сильным мускулистым телом. – В детстве я был танцовщиком-лаунда. Родители отправляли нас на север в брачный сезон. Свадьбы длились по несколько дней, но мы танцевали без остановки. Когда наши тела изнемогали, мы кололи друг друга булавкой. Гости шли из деревни в деревню, а мы танцевали по пыльным обочинам. Гости распалялись, как безумцы, осыпали нас непристойностями. Они пили дези-дару[62].

Однажды ночь стояла душная и непроходимая, песни становились все бесстыднее. Мне давали дару вместо воды, пот заливал глаза, гости вопили. Мир летел в дьявольском танце, толпа подхватила меня и понесла, небо закрутилось в воронку. Утром я очнулся в поле и пошел в дом хозяина. Он сказал, что все наши уже уехали. Мне ничего не заплатили. Хозяин дома предложил: «Оставайся». Я стирал у него вещи, доил козу и развлекал хозяина, его гостей и его жену. Гости напивались и смеялись надо мной, как над шутом. Хозяйка очень меня любила, ей больно было отпускать меня, но еще больней было смотреть, как я живу у них в доме. Она дала денег на билет, сказала, чтоб я нашел хорошую работу в городе. Я приехал и нашел эту работу.

Агниджите надоело слушать, она нетерпеливо, с тревогой ждала утра. Но жиголо говорили, и их рассказы укачивали, словно первобытные песни.

– Почему вы не спите? – сказала она.

– Мы отвыкли спать по ночам, мы спим всегда днем. Если бы не убийство Ганди, мы бы работали сегодня.

– Где ваш хозяин? – сказала она. – Мне надо поговорить с ним.

– Наш малик[63] сегодня не придет, ему нет сегодня работы. Скорей всего, он появится завтра.

– В деревне у меня есть дорогая сердцу девушка, – вздохнул невпопад молодой мужчина, одетый в сандо-ганжи – жилет без рукавов. – Я собираю деньги, чтоб жениться на ней. Как только соберу всю сумму, вернусь и стану фермером. Правда, я заболел здесь плохой болезнью. Сходил к гомеопату, он дал мне пилюли с порошком из кузнечиков и цветов. Я верю в гомеопатию.

– Любовь здесь, как вода, – сказал другой, который курил длинную папиросу и выдыхал дым в туннель. Сегодня влюбляешься в одну, а завтра – в другую. Здесь любовь находит разные берега. Раньше я работал на грузовике, женился, ей было шестнадцать лет тогда. У нас родилось четверо детей, денег не хватало. Сейчас я каждый месяц отправляю семье деньги. Жена до сих пор думает, что я водитель.

– Работа есть работа, а деньги есть деньги, – сказал мужчина с седыми прядями и красными глазами. – Мы все вернемся к семьям, когда наберем нужную сумму.

Агниджита думала только об Айшварии. Чем ближе было утро, тем сильнее билось ее сердце от сильного волнения и страха. Ей было все равно, что говорят. Но они продолжали рассказывать, будто ждали ее прихода, чтобы стряхнуть лохмотья жизни.

– Я женат уже двадцать лет, – сказал самый старший мужчина, с благородным лицом, – на мне большая семья. На фабрике столько не заработать.

Агниджите становилось все больней от того, что Айшвария оказался в таком месте, где все истлело и нет никакого счастья. Айшвария, внук Пападжи, который должен учиться, прожить хорошую жизнь. Гнев подступил к ее горлу.

– Мне надоело это слушать! Разве я хотела знать?

– Ты же сама спросила, – робко напомнили мужчины.

– Подожду на улице, – сказала она. Ей стало душно, и она вышла обратно на рынок. Он был еще пуст, сырые утренние облака забрались в его ущелья. В нескольких лавочках товар доставали из мешков, подметали пол перед открытием.

Агниджита прислонилась к колонне из красного песчаника, заплеванной бурым паном. «Почему-то называют город розовым. Какой же он розовый? Красный. Как будто кожу козы наизнанку вывернули, а с обратной стороны – шерсть. Глупости, что его называют розовым, наверное, для туристов», – с раздражением подумала она.

Нежность к Айшварии сжала сердце женскими ногтями, покрытыми ярким лаком. Город шевелился сонно, серое небо плавало повсюду. Обезьяны бежали по перилам бесконечного балкона над галереей. Дворец Хава Махал смотрел на рынок ажурными окнами-джарокхами. Дворец казался хрупким, беззащитным под гнетом неба.

Агниджита сказала городу и самой себе свой план:

– Он здесь, мой любимый. Сейчас я увижу его, мы дождемся малика, отдадим чертов долг и уедем из крысиного гнезда. Мы пойдем к Бабу Кунвару и расскажем, как все было. Бабу Кунвар – самый справедливый адвокат в Дели.

Она ожесточенно заревновала Айшварию к красным городским стенам и воздуху Джайпура с запахом женщины.

Она думала, что, когда придет малик, она будет спорить, если нужно, драться с ним. Если золота не хватит, она сядет за стол и сыграет с ним в шахматы, она поставит на кон саму себя и выиграет Айшварию.

Она ждала, а базар шевелился сильнее, рожал себя самого, расслаивался и обтекал ее со всех сторон. Дорога наполнилась повозками, велосипедами, быками, кто-то привел стадо коз. Облако отступило к горе, небо стало ясным, подчеркивая рыхлую красоту коралловых зданий.

– Попей горячего, – сказал ей ночной провожатый. Он принес ей стакан чаю, молочная пена колебалась между его пальцами с въевшейся красноватой грязью.

Агниджита боялась оторвать глаз от дороги и, не глядя на рабочего, взяла стакан. Гул рынка ранил ее бессонную голову. Айшвария приехал на элегантной бирюзовой машине с серебристым лунем на капоте. Машина весело просигналила, разгоняя людей и быков, и тут же уехала, будто взмыла в небо. Что-то лилово-золотое сверкнуло внутри. Агниджите хотелось рассмотреть восхитительное пятно, она вытянула шею, но рынок безвозвратно закрыл автомобиль мешками и корзинами, потоком тележек и босоногой толпы.

– Ты зачем здесь, сестренка? – сказал Айшвария. Он источал сытость и здоровье, как свежевыпеченный раздутый пури[64], с которого течет масло.

– Мы сегодня уезжаем, я привезла золото. Мы платим твой долг и вечерним поездом едем в Дели, – скомандовала она.

– Ах, сестренка, – сказал он устало, – не надо было тебе ехать, ведь я же не звонил тебе. Мой долг давно уплачен, у меня все нормально.

Она крепко схватилась за столб, облитая равнодушием, как помоями.

– Но у тебя же я есть, – зарычала она. – Ты забыл, что говорил?

– Почему же, ты по-прежнему моя сестренка.

Она увидела, что он хочет уйти, что перламутровые фиолетовые веки томительно прикрыты, а за ними все чужое до дна. Нет даже тени любви, что текла в свете месяца по пыльным этажам хавели. Ей захотелось разгрызть красный песчаник до шерстяной изнанки. Прокусить Айшварии руку за то, что он приручил ее и забыл. Захотелось заполнить легкие дымом крепкой папиросы.

Айшвария увидел эту злобу в ее лице, смягчился.

– Пойдем, покормлю тебя, тут на крыше хорошая дхаба.

Его голос бросил ей картонный ящик с надписью «надежда», но внутри оказалось лишь несколько высохших крошек. Они поднялись в дхабу по узкой лестнице. Он купил ей кофе и овощные оладьи, пакоры, в густой подливе из нутовой муки.

– Покушай, сестренка.

Она была голодной со вчерашнего утра.

– Я сделала все, как ты сказал, все эти месяцы училась, сдала растреклятый экзамен! Я привезла золото, сегодня мы уедем в Дели, – сказала она, теряя уверенность на последних словах. Они прозвучали, как скуление волчонка, попавшего в капкан.

– Сестренка, – сказал Айшвария, и в его голосе она услышала прежнюю заботу. – Я горжусь тобой, и ты вернешься в Дели. Ты будешь учиться, станешь знаменитой. У тебя есть дела в Дели, а у меня в Дели нет дел.

– А я? – прохрипела она голосом мужчины, никак не веря в простую правду его ответа.

Айшвария стал строгим и серьезным:

– У меня появились дела в Джайпуре.

– Эта раскрашенная старуха в машине? – закричала Агниджита, ее острое лицо стало уродливым. Люди обернулись на них, а ветер подхватил слова и стал метать между красных стен базара, как кусок тряпки.

– Тише, сестренка, замолчи, – сказал Айшвария, – оставь себе достоинство. Так же, как я спасал тебя от бханга, она спасла меня от одиночества. Мама ушла, ее хозяин отправил меня в этот город, где я никого не знал. Стояла грустная ночь. Она позвонила по телефону малику, и я поехал. Она ждала меня в гостинице. Она была уставшей и красивой. Ее не любят здесь за смелость: она держит магазины тканей и справляется без мужчин. Мы разговаривали целую ночь о судьбе людей и наших судьбах. Мы не заметили, что рассвело, и кабадивала[65] уже катит свою тележку, кричит в жестяной рупор. Мы вышли на балкон посмотреть, много ли старья он собрал, но вместо утренней улицы увидели друг друга особенными глазами. На следующую ночь я опять приехал по ее звонку, и так продолжалось все это время. Она заплатила хозяину, дала мне работу у себя в магазине. Пока я живу здесь, с парнями, но скоро перейду в комнату. Скажи теперь ты мне, сестренка, должен ли я ехать в Дели?

Глаза Агниджиты были сухими. Она разом повзрослела и изменилась так, будто ей только что сделали аборт. В дхабу на крышу поднялась девочка, а из-за стола должна была уйти взрослая женщина.

– Я поняла тебя, брат, – сказала она хриплым голосом. – Я не знала о твоих делах. Теперь я ухожу.

На хинди нет подходящего слова, которое бы значило «прощай». Есть слова: «хорошо, увидимся» или «я уйду и вернусь». Потому она сказала на урду:

– Алвида, прощай.

Она поднялась и пошла к лестнице. Утренние посетители думали: «Некрасивая с таким парнем! Ему бы в кино сниматься, а не сидеть в нашей дхабе». И всем до одного казалось, будто она забыла что-то на деревянной табуретке у столика. Хозяин дхабы даже привстал на носочки посмотреть. Но табуретка была пустой.

Она ничего не забыла, и золото было при ней. Там, где пакет прижимался к груди, рыжая кожа вспотела. Она ничего не забыла, просто та девушка, что сидела за шатким столиком, мгновение назад умерла. По лестнице спускалась новая девушка, которая никогда не будет скулить о прошлом и валяться в ногах у того, кто ее разлюбил.

Как дно жасмина иногда отдает табаком, так и Джайпур удерживал в глубине привкус зрелой женщины. На перроне у поезда Агниджите почудилось, что это запах женской крови, тряпок, которые тетя не разрешала выбрасывать в мусор, а заставляла закапывать за огородами возле Ямуны.

Сиротство подступило к Агниджите с четырех сторон мира. В поезде была давка. Она нашла уголок на третьей полке, свернулась там, обхватила ноги худыми руками. С другой стороны полки усадили ребенка. Люди ели внизу, говорили, за перегородкой кто-то спорил. Без конца сновали торговцы, обходили ноги людей в проходе. Поезд шатался.

«Вот и все. Был у меня один человек, только один в целой стране, и я его потеряла, – сказала себе Агниджита. – Продал ты себя, братец. За полпайса продал. Прощай, алавида».

Тут же на эти мысли набегали другие: «Сама я виновата, нужно было сразу идти к Бабу Кунвару. Разве бы он прогнал их? Тетя бы орала, конечно, но привыкла бы через пару недель. Сама виновата, и нет теперь у меня никого».

Нежность и ненависть сменяли друг друга под стук колес. Из открытого окна в глаз попала песчинка. Агниджита расковыряла веко, вытащила ее, слез не было.

Агниджита вспомнила, как ей выговаривали в детстве: «У тебя большой рот, постоянно попадаешь в неприятности с учителями, из-за тебя позор ложится на голову Аситварана». С младшим Аситвараном они учились в одном классе, но ходили в школу разными дорогами. Она считала, что брат стыдится ходить с ней, на самом деле он просто хотел играть по пути с мальчишками. А она всегда была одна, только высматривала, чья она.

Она, как в детстве, смотрела на людей с верхней полки. Искала глазами мать с отцом. Может быть, вот эта женщина с длинной косой, ведь ее кожа так же отливает рыжим и блестит? Или вот тот человек, что жадно и быстро ест руками рис с пальмового листа, разложенного на коленях? Может быть, нищенка, которая скулит грустную песню в проходе? Может быть, вот эти, с размазанными по лбам метками, поставленными в храме? Или те, что уснули, и головы их болтаются? Может, вот те, что сидят, лежат, мучаются в проходе?

Целый поезд, весь народ в разноцветных обмотках с серыми ногтями, с испачканными паном зубами, плюющие этот пережеванный пан на пол, становились ее родителями. Их кровь текла внутри ее вен.

По ее угловатому телу текла кровь цыганки племени калбелия и нищего мальчишки, который родился возле станции Ананд Вихар – лучшем месте для воров.

Ананд Вихар – столпотворение конца света. Люди бегут с автобуса на поезд и обратно. Рядом лежит граница с Уттар-Прадеш, полицейские месяцами спорят, на чьем участке случилась кража, банды перекупают полицию. Идут бесконечные войны за автовокзал.

Мальчишка, как только стал способен убегать, начал работать между перроном и парковкой междугородних автобусов. Он любил составлять тщательные планы и имел вспыльчивый характер. Очень быстро он объединил вокруг себя других мальчиков, и восхождение его было стремительным. В двадцать семь он стал Доном, возглавив банды северо-восточных районов Силампур и Шандала. Через три года к ним примкнули банды Прит Вихара, и так весь левый берег стал принадлежать Дону. Через пять лет он забрал себе драгоценный рубин – часть Нового Дели на правом берегу вместе Коннот-плейс. Становлению Дона помогали бенгальский голод, хаос раскола Британской Индии, приток новых людей, потерявших все и готовых на любые дела.

Он получил многое, однако город по-прежнему оставался вселенной без края. На юго-западе в Дварке, на севере в Нареле, на юге в Сокете и юго-западе в Дефенс-Колони царствовали другие доны, а также множество банд принадлежало мелким царькам и кочевало между районами. Главари взяли себе титулы в подражание итальянцам. До войны за трафик доны урегулировали дела между собой и полицией худым миром, выбирая нескольких козлов отпущения на обмен. Война порубила Дели на клочки.

В сорок лет, попробовав всевозможных женщин, Дон взял себе нищую девочку редкой красоты, которую она пожалела для дочери. Девочка ходила с биоскопевалой[66] возле автовокзала. Дон купил ее себе и сделал актрисой в театре. Она любила играть, все роли кипели в ее бродячей цирковой крови. Она родилась в племени калбелия, что скитаются по Раджастхану, ночуют под звездами на окраинах городов и в танцах подражают кобрам. Их лица загадочны, а взгляды заставляют опустить голову. У нее были острые афганские глаза, словно сделанные из желтого стекла.

Успех жены на сцене обжег Дона ревностью. Скоро он запретил ей выходить и часто, забываясь, исступленно бил, а потом осыпал драгоценностями. Через месяц после рождения дочки цыганка отнесла ее в сад и привязала к веткам дерева арджун. «Какой же ты уродец, вся в отца», – сказала она дочери. Потом облилась керосином, поднялась в комнату к мужу и чиркнула спичкой. Люди Дона приняли пожар за нападение, созвали своих со всего города. Было поздно, второй этаж сгорел. Обезглавленную банду стали методично уничтожать. Выжившие разбежались по стране, иные примкнули к прежним врагам. Бимал уехал на поезде в Бомбей, первое время он думал о Гаури, но скоро жизнь смяла воспоминание, как лист из середины газеты.

Когда Гаури принесла с пожара девочку, тетушки принялись шить подгузники дюжинами. Они собирались вместе, чтоб подстричь Агниджите ногти, боялись поранить крохотные пальцы. Ей делали массаж с маслом перед купанием. Но, подрастая, Агниджита пугала их резкими словами, искрами из рыжих глаз, которые сыпались при малейшем гневе. Их пугала грубая неукротимость, волчьи повадки. Агниджита отталкивала их любовь, она хотела только настоящую маму. Мальчики Бабу Кунвара и то были ласковей. Постепенно вокруг нее образовался круг пустоты.

Айшвария смело заходил в этот круг, брал ее за руку тонкой и сильной рукой. Он ли стер отчуждение, она ли повзрослела и смирилась с сиротством, но люди стали ходить рядом с ней свободно.

Агниджита вернулась и не узнала своего города. Кремировали Индиру Ганди, вся столица стояла в дыму. На вокзале люди слушали радио. Только назначенный премьер-министр Раджив Ганди говорил: «Когда падает могучее дерево, то земля вокруг него трясется».

У вокзала женщина кричала всем вокруг:

– Что же вы натворили? Няня взяла моих детей и пошла в Трилокпери к матери. Проклятая женщина, что она сделала? Что вы все сделали? Завалили улицы водопроводными трубами, посадили на них бандитов и всех внутри убили, – она завыла нечеловеческим голосом.

Агниджита знала эти кварталы в Трилокпери. Она ездила туда однажды «делать счет». Помнила узкие многоквартирные дома бедных, каморки без окон по обе стороны коротких переулков.

Она пошла на остановку автобуса. В конце улицы распростерлось что-то темное. Когда Агниджита подошла, то увидела: это лежат три красивых мужчины. Их закололи в сердце. В длинных волосах, разбросанных по дороге, запеклась кровь. Тряпки, которые прежде были тюрбанами, валялись рядом опаленные. Ей захотелось растерзать тех, кто это сделал, но вокруг только ветер метал дым и мусор. Она не удивилась тому, чем стал Дели. Она думала так: «Убита моя любовь, и весь мир убит».

На остановке не было ни автобусов, ни суетливых рикш. Бессильный ветер нес запах костров. Неуловимо родное было в горестном аромате дыма, прикосновение каких-то добрых, любящих рук. Шепот цыганской колыбельной, слова которой не узнает ум, но помнит сердце.

На остановке сидели молодой мужчина и мальчик. Они были неподвижны.

– Эй, давно ушел автобус? Мне нужно в Тибетскую колонию.

Они не пошевелились.

– Эй, – крикнула Агниджита, – когда будет автобус, не знаете?

Мужчина заплакал:

– Автобусы плохо ходят сегодня, – плакал он. – Всех убили, маму, папу, старших. Мы с братишкой остригли волосы, чтоб спастись.

Агниджита побежала дальше. Страх за своих ударил изнутри головы: «А что если их тоже? Только бы увидеть их, только бы целы, остальное – пусть, пропади оно». Болезненная острая нежность к домашним, которым раньше она желала провалиться сквозь землю, ранила ее, как мачете, и эта боль не давала дышать.

Агниджита пошла так быстро, как могла. Пыльная звездочка в исполинском пространстве нескончаемых улиц. Везде было одиноко и пахло смертью. Деревья нависали над серой дорогой, из-за зарослей раздавались вопли.

– С ума сошла гулять одна в такое время! Жить надоело тебе? – Человек в разорванной клетчатой рубахе замедлил ход велосипеда. – Садись на раму. Где твой дом?

Агниджита залезла. От открытой груди человека пахло табаком и потом.

– Я живу в Маджу-Ка-Тилле, – сказала она, в горле что-то скрипело сильней, чем всегда.

– Как тебе в голову пришло гулять одной? По городу ходят мародеры с тесаками, с кухонными ножами и ножницами. Они садятся пообедать и снова встают, чтобы убивать. Как ты додумалась выйти?

– Я только приехала из Джайпура.

Она почувствовала горячий вздох на волосах.

– Мой лучший друг мертв, – сказал человек, – я тоже еду к Ямуне, к большой гурудваре[67], сообщить его родителям.

Агниджита знала эту гурудвару, торжественно и нарядно нависающую над Ринг-роад недалеко от колонии.

– А ты почему жив? – спросила она.

– Я индуист, а сегодня убивают только сикхов. Мой друг думал, что полиция пришла спасти его, и вышел на крыльцо. А полиция выдавала их всех толпе. Я снова закрыл его в доме, сказал: «Лезь на крышу, брат, беги по крышам». Он побежал, я держал, сколько мог, этих ребят, кричал им: «Эй, он ни при чем, он не трогал Индиру, он любит ее», но они ворвались. Он стоял на крыше и собирался прыгать. Кто-то выстрелил. Кто дал им оружие? Кто? Мой друг упал. Я еду к Ямуне сказать его матери и жене. Они с женой еще студенты. То есть он был студентом. Его семья всегда любила меня, а я предал своего брата. Я думаю: «Почему нас не пристрелили вместе?»

– Нельзя умирать, – сказала Агниджита. – Нельзя уходить со своего пути.

Горячее дыхание снова коснулось ее волос, и на том месте образовалось пятно влаги, которое она чувствовала еще долго.

– Вчера ночью все женщины и дети-сикхи побежали в гурудвару. Полиция охраняла их, но утром они ушли, хотя знали, что уходить нельзя. Я услышал, как люди кричат: «Убейте змей и их детенышей», когда я прибежал, гурудвара горела, а в переулках насиловали женщин. Когда успело родиться столько злости?

Агниджита оглянулась в лицо человеку. Оно припухло от ударов и ссадин, но оказалось молодым и простым. Таких лиц полно в городе: коричневая жесткая кожа, розоватые белки длинных глаз. А она решила сначала, что он старик – волосы были седыми.

– У тебя белая голова, – сказала она.

Он вздрогнул, коснулся волос, так что велосипед потерял равновесие и пришлось спрыгнуть на землю, а потом забираться снова.

– Я не знал, не знал, – пробормотал он беспомощно, – вчера волосы были черными.

Они проехали мимо сожженных машин. Повсюду на тротуаре запеклись брызги крови. Крики и грохот погрома приблизились. Агниджита повернула голову в переулок: толпа избивала человека, его длинные волосы летели на фоне желто-голубых, испачканных смогом небес.

– Надо помочь, – сказала Агниджита. Она спрыгнула с велосипеда и побежала.

– Вы мужчины или нет? – закричала она. – Много шакалов на одного слона.

Толпа подняла на нее глаза, и она увидела не людей, а стаю.

– Кто защищает змей, сам змея, смотри, сейчас это будет с тобой, – и они вонзили в человека нож, он вздохнул грустно и упал на дорогу. Кровь разлетелась из него во все стороны: на стаю, на стены, на клетчатое розово-коричневое сари Агниджиты.

– Собаки, – прохрипела Агниджита, – я плюю в лицо ваших матерей.

Седой парень схватил ее за руку.

– Что ты творишь?

– Братья, она помешанная, рассудок потеряла с детства! Я везу ее в психиатрическую больницу. – Он кричал на весь переулок, на весь окровавленный город. – Оставьте нас, мы верим в нашего бога и скорбим об утрате нашей матери Индиры! Ом сандгати[68], да обретет она новое тело!

– Родина осиротела. Убивай змей и их детенышей.

– Родина осиротела, – повторил седой парень, оттаскивая Агниджиту к велосипеду.

Он усадил ее на раму, как мешок с костями.

– Что ты творишь? Что ты творишь, лорд Кришна! Ты правда безумна! Ведь я же сказал, что их даже полиция не останавливает.

Парень изо всех сил нажимал на педали. Ему не хватало воздуха, но он говорил. Ему нужно было это сказать, чтобы сердце не разорвалось:

– Они нашли одного старика, облили его керосином, но ни у кого не оказалось спичек. Наш полицейский смеялся: «Вы не можете даже поджечь старого змея!» Я знаю, что жена этого старика одела внуков, мальчишек, в платья. Она заплела им косы, и они ушли, но я не знаю куда. Женщина принесла спички из кухни. Старика подожгли, и он покатился в канаву.

– Они убили этого парня, закололи, ты видел? – сказала Агниджита в гневе. – Я уезжала из другого Дели, вернулась, а того города больше нет, его украли.

– Да, украденный город, – сказал седой парень.

– Я так хочу домой, – сказала Агниджита, – так хочу домой.

Они ехали долго-долго по широким дорогам, над которыми клонились заботливые деревья арджун, оберегающие от солнца. Мимо переулков, где над отсеченными конечностями жужжали мухи. Трижды их останавливали и спрашивали о вере. Они говорили, что женаты, что они индуисты, что едут домой. Наконец добрались до красных ворот с китайскими коньками и желтым колесом судьбы.

– Ты здесь живешь? – спросил парень, руки его дрожали.

– Да, я живу здесь, а ты где живешь?

Они впервые за весь путь увидели друг друга по-настоящему. До того они были ранеными шакалом и лисой, которые переплывали кровавый поток, и вот стали обычными людьми.

– Я изучаю химию в колледже Святого Стефана, живу в общежитии, – сказал седой парень, смущаясь.

– Не может быть! Я тоже поступила на химический, – сказала Агниджита и удивилась простоте своих слов, тому, как легко с ней случилось то, что казалось невероятным, – я сдала экзамен в университет.

– Думал, ты учишься на полицейского, никогда я не видел такой отчаянной девчонки. Наши колледжи через дорогу, – улыбнулся человек, – значит, скорей всего, увидимся.

– Да, наверное, увидимся, – сказала дочка Дона, будущий химик.

Двое монахов охраняли ворота в колонию.

– Нашли время для свиданий, – строго сказал один. – Беги скорей домой, твои с ума сходят, всю колонию на голову поставили.

– Тогда я пойду, до встречи, – сказала Агниджита, потому что в языке хинди нет слов прощания, ведь жизнь никогда не кончается.

Она побежала по узким запутанным щелям Маджну-Ка-Тиллы. Она удивилась тишине, в которой был слышен полет былинок по воздуху и течение Ямуны за огородами. Все двери колонии, обычно распахнутые в щели улиц, были закрыты наглухо. В окнах и на крышах – никого. Белье убрано как перед грозой.

Агниджита стремительно пересекла площадь с большим молитвенным барабаном и длинным столом, за которым в любое время дня кушали тибетцы, но в тот час было пусто. Только старушка возле храма вязала кофту, слышно было, как стучат ее спицы. Старушка сказала:

– Твои тебя потеряли.

– А вы чего не дома, нани[69]? Не боитесь разве?

– Электричество отключили, а я хочу довязать кофту. Кого мне бояться? – Она улыбнулась всем широким и хитрым лицом со щелочками глаз.

У маленькой закусочной Агниджита нырнула в проулок, пахнущий собаками. Дверь ее дома так же, как и другие, была непривычно, по-чужому закрыта. Обычно на входе покачивалась разноцветная штора, пухлая от ветерка с Ямуны. Агниджита застучала в дверь сильными, настойчивыми ударами.

– Слава богу, ты вернулась! Она вернулась, – закричала жена Бабу Кунвара в комнаты, так громко, насколько хватило голоса, – живая!

Она схватила Агниджиту за руки, тут же выбежали тетушки, дядюшки и сыновья Бабу Кунвара. Они все были тут: приехали из Дварки и из дома возле руин Фероза Шаха. Они трогали лицо Агниджиты, причитали, смахивали слезы и смеялись.

– Что творится в городе, мы думали, с тобой случилось нехорошее!

– Такие погромы, а ты ушла. Лорд Вишну, все сари грязнехонько! Личико перепачкала! Дай сотру. – Тетя слюнявила кончик дупатты и терла, надавливая на выпирающие скулы.

– Да на тебе кровь, девочка! Обидели тебя?

– Нет, нет, тетя, это чужая кровь. Я цела, со мной все хорошо, я просто заблудилась, спала у одной женщины, пока был шум.

Они сели на пол у кресел тесным кругом. Потом зашли соседи-тибетцы, хозяева прачечной:

– Нашлась ваша девочка? Тогда мы пойдем, скажем в квартале, чтоб люди не волновались.

– Вернулась, вернулась наша дочка, скажите всем, у нас в доме все теперь хорошо.

Бабу Кунвар поправил Агниджите волосы:

– Сейчас же позвони Гаури в Дехрадун! Она места себе не находит, целое состояние потратила на переговоры!

– Разве можно так пугать родителей? – говорили они.

Агниджита подумала: «Вот все мои матери, все мои отцы и братья».

Кондиционеры текут, стук капель о балконы сливается в одну долгую томительную мелодию, похожую на переливы музыки хиндустани – однообразный узор звуков. В колодце многоэтажек гудят голоса. В разных углах столицы пишут и стирают сообщения тайные любовники.

– Как дела? Ты знаешь, на прошлой неделе я думал о тебе, – сразу уничтожаются одна за другой двуногие буквы.

– Недавно я видел тебя на Кхан-маркет. Ты какую-то книгу, наверное, хотела купить? – глупо, жалко. Слова исчезают.

– Ты знаешь, я скучаю по твоим мыслям, – предложение осыпалось в электронную пропасть.

– Привет, – и сообщение летит, стараясь не удариться о тысячи других слов, снующих над городом, как птицы. Сообщение появляется там, где его так ждали. Начинается мука.

– Я как раз думала о тебе. – Пальцы с ногтями, покрытыми лаком цвета фуксии, убивают предложение, едва оно возникло на экране.

– Любимый! – срезано резким нажатием.

– Я видела тебя недавно в отражении стекла на Кхан-маркет, я шла за книгой о Шахе Зафаре, – глупо, разве ему это интересно? Буквы проглатывает вечность.

– Я очень сильно скучала, – ни к чему. Может быть, ему безразлично, и он по ошибке пишет. Может, он с другой, хочет посмеяться. Сейчас пришлет свадебную фотографию.

– Привет, – сообщение летит по просторному проспекту Толстой-марг, мимо высоток семидесятых с громоздкой геометрией форм.

Копится смог за пыльными стеклами и бетонными вставками под старинные решетки-джаали. Мы проводим дни на гулких этажах. В городе не осталось тех, кто видел бы нас. Так, несколько ночных рикш и бездомных заметят под сводами эстакад и тут же забывают. Дели охвачен эпидемией спешки.

Начинается любовная переписка. Ответы снуют вдоль магистралей. Машины плывут, как лососи на нерест. Из-за дыхания столицы небо окрашено бледно-коричневым. Сотни одиночек движутся во все стороны, сообщение огибает их. Пролетает мимо Чандины – крепкой девушки в коротких шортах и футболке, похожей на гипнотическую рыбу из-за голубых линз в глазах.

– Хорошие вы, хорошие, ждали меня? – Чандина проходит мимо бетонных крыльев зданий в проулок, под круглые тени деревьев арджуна. Навстречу бросаются белая собака – жена и рыжий ее муж. Собаки бегут по мягкому ковру из цветов и листьев, которыми засыпана желтая земля. Рот белой растянут в кривой улыбке, она волочит тяжелые соски. Собаки лижут голые ноги Чандины, ее ладони. Она кормит их из пакета жареным мясом. Кроме собак, у Чандины нет друзей на Толстой-марг.

Она идет в ворота кондоминиума. Охранник в форме хаки на пыльном пластиковом стуле провожает Чандину осуждением: она позор этого жилого комплекса. Она позор также в Маджну-Ка-Тилле, откуда ее отселил отец за то, что Чандина стала пятном в глазах соседей – монахов, торговцев чаем и хозяев кафе.

Внутри подъезда скопилась вязкая испарина. Чандина поднимается на лифте на десятый этаж. На стене возле ее двери свежие надписи фломастером: «рэнди» – проститутка, «чамак чало» – что значит «любовь моей жизни», «жаркая девочка», и подразумевает оскорбление женской скромности. До этого здесь уже было выцарапано: «бхенчот» – сестра-бастард и невероятное «габрхапаат бети» – дочь выкидыша. Людям не нравится, что одинокая девушка живет в кондоминиуме.

– Сами выкидыши! – Чандине хочется плакать много дней из-за всего, что на нее навалилось. Но она чувствует мирный аромат сестры – летучую рисовую муку, и заходит в этот уютный запах.

Они с сестрой пообещали быть друг другу мамами. В то утро, когда небо разложило возле Ямуны облака, слышался стук барабанов в храме, разговоры торговцев. Они играли на крыше с поломанным грузовиком двоюродных братьев, уже ненужном им. Братья стали подростками, им нравился крикет на пустыре. Девочки оставили грузовик и тоже выросли за несколько минут, глубоких, как дно реки.

Они спустились попить молока яка, которое всегда покупал для них дядя у соседей-тибетцев. Яки паслись возле огородов у реки, дядя водил девочек посмотреть. Он всегда возился с ними. В этот раз он раскинул руки, когда они сбежали вниз, но не для того, чтоб поднять и закружить.

– Не смотрите, не смотрите.

Но они все равно посмотрели: под огромным вентилятором на маминой дупатте, в ее одежде качалось что-то вытянутое.

– Отведи их к Тензинам, – крикнул он тете.

Тензинами звали соседей-тибетцев: мужа и жену. В общине изгнанников, жертв Тибетского восстания, мальчиков и девочек называли одним и тем же именем четырнадцатого Далай-ламы. Тетя схватила их и потащила.

– А где мама? Где мама? – закричали сестры.

– Мама ушла.

– Когда она придет? Куда она пошла?

– Девочки, она совсем ушла.

Девочки не могли понять связи между уходом мамы, красивой и нежной, с тонкими руками медного цвета, и зеленой тряпичной куклой на потолке.

– Тогда ты будешь моей мамой, а я буду твоей мамой.

Обещание получалось выполнять только у Нандины Чан. Чандина Нан почти всегда была дочкой, кроме случая с любовным джихадом, пожалуй.

Вот и сейчас Нандина уже подмела пол, поставила вариться чай в кастрюле и загрузила стиральную машину. Она сидела на красном диване с лакированными подлокотниками, который привез дядя из квартиры умерших родственников. Стиральная машина гудела и стучала об пол.

– Он ответил, – сказала Нандина, потрясла в руке телефоном сестры, – он приедет и поможет нам. Я сказала: «Слушай, братец, вспомни стыд, ты сам сын женщины».

Чандина рухнула на диван. Широкая спина дернулась, изгибы позвонков выступили под футболкой, разноцветные косички зашевелились как живые. Голова, обритая на висках и затылке, казалась болезненной.

– Мы все сделаем, сделаем, – сказала сестра. – На, переоденься в приличное.

Нандина дала сестре пакет с хлопковым летним сари с красно-синими размытыми линиями, похожими на смешанные крови. Она оставалась спокойной и уверенной, как будто имела многолетний опыт решения разных проблем. Аккуратная, с гладкими волосами, вставленными в круглый шиньон, в белом камизе с синим узором, в тонких красных шальварах, узких у икры.

Нандина Чан исполняла долг матери без перерыва, хранила образ матери самой собой. Она перепечатала на компьютере и поправила рукопись о Шахе Зафаре, которую считала полностью материнской. Отослала в издательства Дели, и рукопись взяли. Книга получилась лирической и печальной. Все в доме гордились Нандиной Чан, говорили: «Наша Нандина, такая умница, такая яркая луна! Разрушает мужские бастионы». Теперь она писала книгу о Лакшми Баи, героине сипайского восстания.

Чандину Нан убрали подальше от глаз из-за ее вида: прически, коротких шорт и маек, пугающих голубых линз. Из-за того, что она пела в баре, а «по дхабам поют только доступные девицы». С ней ругались, приказывали одеться, но она говорила:

– Внешний вид – это мое право.

– Нет, это не твое право, это право твоего отца, – говорил папа. – Есть нормальная одежда, а не три рваные полоски.

Он остановился у двери, перечитал все оскорбления и бодро постучал. Он, как и Нандина, нарядился будто на особенную пуджу: белая рубашка, голубые джинсы, часы с разными стрелками и окошками.

– Как же вы похожи, разница только в линзах, – сказал он, смотря на Нандину.

– Конечно, мы же родные сестры.

– А кто старше?

– Никто не помнит, никто не разбирался. Все были в шоке: сразу две девочки.

– А у вас такое было в роду? Говорят, такие вещи повторяются.

– Да, у нашей прапрабабушки, ее называли Мамаджи, была сестра.

– А как звали сестру?

– Этого никто не помнит.

Они беседовали при Чандине, как мать и доктор разговаривают при больном ребенке. Чандина узнавала его любопытство, открытость к людям. Она хотела развернуть его к себе, отнять у сестры и владеть его словами единолично.

– Вообще-то немая сестра и была нашей настоящей прапрабабушкой, ведь прадедушка Яшу ее сын, а наш дедушка Бабу Кунвар сын Яшу. Яшу принес его в чемодане из Бирмы. – Чандина сказала это и поняла, что получилось путано, неинтересно. У нее дрогнула нижняя губа, по гипнотическому лицу пробежала судорога.

Любовь преданно смотрела из-за лакированных подлокотников старого дивана. Он не замечал. Он никогда бы не пришел, если бы не угрозы сестры. Чандина хотела целовать его короткие пальцы.

Они спустились во двор, горячий воздух надавил на них многоэтажной тяжестью. Гул двора проталкивался через этот воздух. Сели в машину. «Сегодня на своей, а не на папиной», – подумала Чандина. Ее посадили сзади, как никчемного ребенка, а сами продолжили свою изящную беседу.

Чандине захотелось спорить, крикнуть, чтоб остановили, что она никуда не поедет и без них разберется и что пошли бы они оба. Но она понимала, что это глупо, надо ехать и терпеть унижение. Она отвернулась в окно к обезьяньим семьям на пыльных тротуарах, к сумрачным зарослям, равнодушным к городу.

– А почему вас так назвали? Это фамилия, что ли? – Он спрашивал сестру, хотя Чандина рассказывала ему. Это было в парке у фонтана в форме змеи, вода в котором журчала ласково. Они ходили мимо широких газонов, уходящих за горизонт, а ей казалось, любовь никогда не закончится.

– Нет, у нас фамилия Чандраванши. – Нандина удивилась, что он не знает, и оглянулась на сестру. – Дядюшка придумал, сократил и перевернул. Такие домашние имена, чтоб всех еще больше запутать.

Он посмеялся вежливо. Сестра пошарила в сумке, черной и слишком жаркой для лета. Повернулась:

– Надень мангалсутру.

Чандина надела. Как же она мечтала получить мангалсутру от него. В первый раз она подумала об этом в номере, в Джайпуре, где они сначала смотрели фильм по телевизору, а потом он сказал:

– Вообще не вижу в этом проблемы. Я всегда спокойно отношусь к своим потребностям.

Чандина думала, что уедет с ним в Канаду. Они будут счастливы каждый день. Там сложится ее карьера, для тех мест ее голос зазвучит необычно. Не нужно будет выступать в ресторанах и отелях, где ее пение оттиснуто шумом к стене. Он сказал тогда:

– Все будет нормально.

Потом уехал в Варкалу на серфинг, выкладывал видео с океаном и не отвечал на звонки. Потом наконец перезвонил:

– Извини, но ведь я ничего не обещал.

Зато сестра обещала быть ей матерью. Она ему оставила сто тысяч голосовых:

– Слушай, братец, вспомни стыд. Мы не такие дуры, в полицию пойдем, они там возьмут анализ. Ты в тюрьму хочешь? Ты вроде собирался в эмиграцию?

Ехали долго, до самого Гургаона[70]. Он останавливался, сверял по карте маршрут, и навигатор разговаривал, как четвертый человек.

– Ты где нашел это место? – спросила Нандина.

– Записался через приложение.

Как на металлической лодке, проплыли руслом проспектов, между стеклянными коробками зданий. Чандина обрадовалась: место хотя бы будет современным. Но нет, он повел автомобиль под эстакаду метро, в старые кварталы. «Никогда он не оплатит хорошее, лишь бы закончить, а где и дела нет», – подумала Чандина, и ей стало больно.

Кабинет оказался в замусоренной подворотне, в тесном жилом квартале. Перед тем как выйти из машины, они все надели темные очки.

Внутри было чисто, холодно от кондиционера. Сначала зашли не в ту дверь: там сидели лучезарные, пышные женщины со своими мужьями, свекровями или мамами. Он сказал:

– Немного не туда.

Они повернули за угол в проулок и вошли с другой стороны в этот же узкий дом. Женщины сидели тихие, виноватые. Мужчин с ними не было.

Он страдальчески осмотрел кабинет.

– Я в машине пока подожду, – он говорил только Нандине.

– Давай тогда твою карточку и паспорт, – сказала Нандина.

Невыносимое уныние сделало его лицо детским, он отдал.

– Еще ключи от машины, – сказала Нандина. Он бросил ей на ладонь с раздражением.

– Семья дааянов, – пробормотал он.

Все оказалось под угрозой: пять лет в офисе, когда ночь и день слились, а он только падал в наэлектризованный сон, вставал и снова работал; годы учебы в колледже информационных технологий Индрапрастхи, за которые платил отец. Он думал, что так бывает только в сериалах.

Что его занесло тогда на Коннот-плейс? Он работал допоздна, прописывал алгоритм размером с эпос «Рамаяна», хотел дать отдых глазам, выпить чаю. Он был уверен, что работа уничтожила в нем способность чувствовать.

Он сел у стойки, из глубины зала плыл голос, в нем было приятное журчание полуденных рыночных рядов, на которых торгуют серебром. Девушка пела в классическом стиле хиндустани, что никак не вязалось с баром. Для тех, кто не понимал, это был однообразный поток звуков. Но он знал нотную грамоту и слышал искусное переплетение тонов. Он всегда любил музыку и хотел бы заниматься только ею, играть на разных инструментах, но это было, конечно, невозможно. Ему стало жаль, что в этом баре не способны понять технического совершенства ее пения.

Потом и она подошла, и ей тоже дали чаю.

– Тебе надо пойти на «Индийский идол»[71], – пошутил он и тут же скрыл улыбку, потому что всегда стеснялся чуть неровных, набегающих друг на друга зубов.

– А я подавала заявку, но ответ еще не пришел.

Его удивила простота слов. Несовпадение скромности реплики и откровенного вида. Так не вяжутся переливающиеся огни дискотек и храмовые лампады. Он старался не смотреть прямо на открытые ноги, широкие бедра, которые хотелось трогать, гипнотическое рыбье лицо.

– Смотри, только ты и я пьем здесь чай, – сказал он. Остальные тянули алкоголь.

Ее веки опустились и взлетели, как фиолетовые бабочки, которые бьются в ночные фонари, зажженные вдоль автомагистралей.

Очередь застыла в вязком страдании. Охлажденное кондиционером время не двигалось, и, чтобы поторопить минуты, девушка рядом заговорила:

– Это бойфренд, да? – Она кивнула в сторону стеклянной двери, где он сидел в машине.

– Ее бывший бойфренд, – сказала Нандина, длинно смакуя слово «бывший». – Я его позвала, пусть платит.

– А мой парень не пришел. Когда я ему сказала, он сделал вид, что обрадовался. А на самом деле испугался. Ну, мы сказали родителям, было столько драмы, полиция, крики. Все соседи пришли посмотреть. Мой папа дал пощечину отцу парня. Я поняла, что лучше мне прийти сюда и закончить этот ад.

Женщины будто ждали, что невидимая сила позволит им говорить.

– А ко мне никто не подходит в школе, – сказала тонко девочка, крошечная, словно только из колыбели. – Праздновали свадьбу кузена в отеле. Ну и один родственник меня обманул, уговорил подняться в комнаты.

Она заплакала.

– Я ничего не знала об этом. Теперь мои родители заставляют его жениться на мне и отправили меня сюда. А мне нужно готовиться к экзаменам! Я просто хочу учиться.

– Нам повезло, мы живем в столице, – сказала другая женщина, красивая, лет сорока. – Вот я вам расскажу, школьницей я ездила в деревню, так там ужас. Никогда не забуду. Это здесь касты не играют роли, а тогда, в восьмидесятых, бабушка просила батраков не бросать на нее тени. Бедняги проверяли солнце, не знали, как выстроиться перед ней, чтоб послушать приказы. У одного из этих батраков было две дочери. И с одной случилось это несчастье. Кто виноват, до сих пор загадка. Столько лет прошло, а старики все еще обсуждают подозреваемых. Девочку отвели к местному знахарю, ну и тот натворил дел с помощью палки, смазанной ядом. До сих пор помню ее, завернутую в матрас, на земляном полу.

Другая женщина, с лицом, закрытым розовой тканью, сказала:

– В моем детстве такие дела заканчивались большим горем. В классе у нас училась красавица. Парень из соседней школы для мальчиков влюбился в нее, а потом бросил. Он испугался, оставил ее одну решать проблему. Она так его любила, куда ей было идти бедной? Она заплатила за комнату в дешевой гостинице и покончила с жизнью. Так-то. А парень убежал из города, полиция схватила его отца-учителя и несколько дней держала в участке.

– Сестры, зачем мы говорим об этом, и без того скверно.

Коридор опять погрузился в молчание. Холодный воздух остужал внутри Чандины маленького незнакомца. Она закрыла живот руками, чтобы защитить его от холода. Посмотрела в стеклянную дверь: тот, с кем она хотела провести жизнь, сидел в своей машине среди раскаленного лета и стучал пальцами по рулю в такт музыке.

Нандина осталась ждать в пещерном холоде коридора. А они вдвоем вошли в кабинет. Когда-то они любили друг друга, в короткий миг, открытый солнцу и луне, как дикий цветок. В ту единственную ночь из окна комнаты в Джайпуре был виден Сатурн. Он так быстро снял ей одежду и расстегнул ее лифчик, что она догадалась: у него раньше кто-то был. Ее ранила ревность, острая, как луч звезды.

Он ее поднял и понес к кровати, и нести ему было тяжело. Она почувствовала себя огромной, не такой, как изящные девушки в фильмах, которых кружат на одной ладони. Бедра раскрылись, и она удивилась другому человеку, движущемуся в плотном, тугом пространстве, которое всегда было только ее.

Утром кабадивала катил под балконом тележку и кричал, чтоб люди сдавали металлолом. А он стоял перед зеркалом без футболки, смотрел на себя и говорил:

– В моем детстве, когда я оставался у бабушки в Пахаргандже,[72] такой же кабадивала будил всю улицу по утрам, и еще молочник.

– Я росла в Маджну-Ка-Тилле, там тихо по утрам, монахи читают мантры, пахнет их тибетским хлебом, балепом. Это такой быстрый хлеб, как наан, только из ячменной муки.

– Из ячменной муки, дорогая. – Он обнял ее, как ребенка, поцеловал косички на голове. Любовь лежала в растрепанном гнезде кровати, раскинув руки.

Золотистый след этой любви еще витал в кабинете, потому врач растерялся и сказал:

– Вас можно поздравить?

Оказалось, что очередь из счастливых и несчастных женщин ведет в один кабинет, только входы разные, поэтому доктор легко мог спутать. Потом он пробормотал: «Ох, извините» и сказал, что хватит пока и таблеток. Было стыдно, но быстро.

Он заплатил, Чандина послушно положила таблетку на язык, и уехали. По дороге Чандина приняла еще три таблетки. Ее гипнотическое личико с пухлыми губами и бриллиантово-голубыми линзами стало как у утопленницы. Из-за ярких линз кожа мягких щек казалась желтоватой.

Он высадил сестер на Толстой-марг. Было уже поздно, в зданиях светились лестничные пролеты и несколько широких окон контор, там офис-бои убирали столы.

– Ну вот, все позади, скоро сможешь выступать, – сказал он добродушно.

Сестры пошли, как две крестьянки среди скал идут в далекое селение. В щели между домами, где жили собаки, отравленный жарой воздух стал разрывать Чандину на части, ударяться в спину, бить в ноги. Собаки вышли к ней, отряхиваясь от сна. Посмотрели обеспокоенно и удивились, что она не почесала им голову.

Старшая невестка с мужем совсем перестали выходить. Даже ели у себя в комнате. Садились на полу под окном, то и дело поднимали головы, смотрели на улицу. Хотя ничего там не случалось: тропинки вились мимо лачуг к Ямуне, у воды щипали траву як с теленком.

Старшей невестке с мужем между собой было стыдно. Иногда нежность разрывала мучительную полиэтиленовую пленку, и кто-нибудь говорил:

– Вкусно?

– Да, очень вкусно!

Свекровь и младшая невестка не любили, когда старшая приходит на кухню, потому что ее руки могли подмешать в еду несчастье. Но женщины всегда говорили о ней, думали, как поступить.

– Кто знал, что нам подсунули курицу, которая не несет яйца. Мы взяли вас обеих без приданого, потому что вы хорошие девочки, из хороших семей, и теперь такие неприятности.

– Мама, ничего стыдного нет в том, чтоб найти еще одну жену. Пусть едет к родителям, раз она такая, почему я должна рожать за всех.

– Да, ты у нас королева, что и говорить, подарила нам четверых внуков. Видно, боги льют в один сосуд, опустошая другой, – журчала свекровь.

– Соседи говорят, еще порошок из рога яка помогает.

Они продолжали уже без удовольствия. Разговор этот был замусолен, как лист бетеля во рту кули.

– Столько молитв, столько хождений по храмам, а боги закрыли уши соломой.

Разговоры таяли, когда она подходила за веником или тряпкой. Она работала вместе со служанкой, чтоб хоть в чем-то быть полезной в доме. Соседи и домашние забыли ее имя и звали за глаза баанж[73].

Баанж, баанж. Это слово кружилось в мусоре на дороге, им играли собаки, в него бросали камешки дети. От этого слова сжимались плечи.

– Вкусно? – спрашивал муж в их маленькой одинокой комнате, словно подвешенной на тонкой нитке к небу.

– Да, очень вкусно!

– Как история о Шахе Зафаре, продвигается?

– Да, я сейчас читаю его стихи, чтоб понять его сердце.

– И что ты запомнила?

– Я запомнила такие слова: «Моя корона – чаша для милостыни и предательства»; «Ты сделал меня бедным, пригодным только для просеивания пыли».

– Какие безрадостные цитаты.

– Да, потому что грустно быть последним императором моголов.

Над Ямуной парили луни, хватали клювами куски рыхлого неба. Они не знали, как теперь возвращать посуду в кухню: вместе спуститься или по отдельности.

– Я отнесу.

– Давай лучше я отнесу.

Внизу она снова слышала через голографический шум телевизора:

– Баанж опять понесла посуду, только и могут, что вместе есть.

Тайные любовники вы спите, обнявшись, на самом краю кровати. На сайте отеля было написано: «дружелюбен к парам», вот вы и пришли. На стекле видны ваши имена, написанные пальцем. Утром вы покинете эту комнату и одновременно навсегда останетесь в ней. Тени влюбленных мира вечно живут в гостиничных номерах. Не угасает страсть в городах, выстроенных в памяти. Вы спите, а вокруг комнаты – бездна, иной потаенный мир, которым становится Дели после заката.

Яркие огни над зданием парламента беспомощны против глубины этой ночи. Дымная коричневатая темнота течет по старым кварталам. Горят костры в трущобах под мостами, трепещет ветошь. Человечий дом построен, как гнездо, в опоре линии электропередачи. Кто-то забрался в него, крепко зажмурил глаза, закрыл руками уши.

Крик девушки тонет в густых зарослях, клубящихся в бесконечность. Острая звезда бежит за рикшей, умоляет о помощи. Будет ли исход у боли? Будет ли исход, даже если бестелесные наши сущности скручивает в петли? Где конец и где же было начало?

Консьерж сидит в темном дворе, смотрит на желтую точку окна на исполинской стене. Он слышит шорох такси в переулке, от которого просыпаются и лениво лают собаки.

Подъехал молодой мужчина.

– Вы куда? Ночь уже.

– Я к двоюродным сестрам.

– Какой стыд для нашего комплекса, – бормочет консьерж.

Мужчина ступает по дну кондоминиума. Завтра на работу, держать бы голову ясной. Но дааяны пишут свои сообщения, разрывают телефон на клочки, они звонят. Конечно, он тоже виноват, поступил непредусмотрительно. Глупо теперь, когда с отъездом в Канаду уже решено, когда папа приложил столько усилий, потратил столько денег на агентов, на визу.

Он оставил дома вместо себя на кровати джинсовую куртку и гитару, накрыл одеялом. Крался, чтобы не услышали родители. За балконом гудела ночная магистраль, шторы в гостиной наполнились ветром. «Сестры-дааяны, – подумал он в который раз, – так подставляют меня. А не поехать, позвонят в полицию, сделают справки. Будет страшный скандал». Он очень аккуратно и медленно открыл дверь в подъезд, где мы висели с отяжелевшими от горя телами.

Любовь живет и плавает по реке боли. Чандина то заползает на красный диван, то скатывается вниз. Она прижимается лбом к полу, обхватывает себя руками. Надеется, он приедет, может быть, сердце дрогнет, и он останется с ней.

Ужасный воздух внизу живота разросся шипами, куда ни ляг, как ни тужься, он не выходит, да это и не воздух, а кровь, настолько острая и густая, что ее не протолкнуть. Квартирка – маленький колодец, вырытый в темноте. Желтый свет щиплет глаза, окрашивает диван и голые стены, узкую кухню без двери, где Нандина кипятит воду для грелки.

Человек на соседнем балконе говорит громко, будто пребывает внутри их квартиры. Его голос назойлив.

– Эй, дядя, потише, – выглядывает в окно кухни Нандина, – голова уже болит.

– А я всегда думал, у таких, как вы, болит что-то другое, – отвечает сосед, но заходит к себе. Ночной город порождает непрерывный звук, густой и величественный.

Дверь не заперта, чтоб соседи не услышали, когда он придет. «Бывший» – слово напоминает оскорбления на стене, «чамак чало», «бхенчот». Гудит лифт, он заходит и видит Чандину на полу, свернувшуюся калачиком: новорожденный щенок на дне картонной коробки.

– Где у вас одеяло?

– Возьми в шкафу.

Он укрывает ее, садится рядом на пол, гладит по плечам, по спине. Она слабо улыбается: какое счастье, любую боль можно терпеть ради этого.

– Яд, а не таблетки, – обиженно говорит он Нандине. – Заплатили шесть тысяч рупий плюс четыреста за консультацию. Многие врачи просто выписывают рецепт, и это стоит пятьсот рупий. Но наш врач так не сделал. Ну а кто бы отказался заработать?

Судороги сотрясают Чандину. Сестра приходит с грелкой.

– Мне нужно в комнату для мытья, – говорит Чандина сухими губами.

Ей стыдно сказать при нем слово «туалет». Они отводят ее, некрасиво согнутую. Гипнотическое лицо искажено и еще сильней похоже на рыбье. Но даже теперь на него хочется смотреть: оно некрасиво в боли, оно завораживает.

Они с Нандиной остаются возле двери и стоят, поглядывая друг на друга. Эти взгляды притворно многозначительны.

Живот и бедра Чандины разрывает от толчков колючей крови, но она счастлива от его близости, от этой тайной ночи, которую они проводят вместе. Любви все равно, что происходит.

В туалете свет зеленоватый, а в узком окне остановилась тьма, жирная, как масло. Крови столько, что она окрашивает стенки унитаза. Чандина вскрикивает, потому что видит полупрозрачную кожу, крошечные пальцы. Фиолетовые перламутровые веки распахнуты, и черные глаза смотрят со дна чаши.

Чандина застонала уже не от боли, а от мгновенной гибели всего светлого, что было в ней. От жалости к маленькому незнакомцу, которого она не смогла защитить, и от шрама, который никогда не заживет. Ее вырвало на пластиковое фиолетовое ведро, на кафельный пол.

Они оба вошли, и Нандина закрыла рот рукой:

– Нам ведь врач ничего подобного не говорил. Нет, он не сказал, что так будет. Даже в интернете не было так написано. Нажми, пожалуйста, – сказала Нандина. Он нажал смыв, покачиваясь от стрелы, выпущенной из узкого окна демонами-ракшасами.

Сестра умыла Чандину, сказала прополоскать рот. У нее бешено стучали зубы. Он отвел ее на диван, подул на опухшие от слез глаза, приподнял большое опустевшее тело, начал укачивать, как ребенка. Даже поцеловал ее косички, чувствуя, как от головы несет. Потом Чандина уснула, и он накрыл ее одеялом.

Нандина сделала ему чай. В глазах у обоих пульсировало безобразное лицо зародыша на дне кровавой чаши.

– Ужасно, – сказала Нандина, – чертов кошмар, я не знаю, как мы забудем. Никогда никому не будем про это говорить.

Он кивнул и вызвал такси, голова шла кругом. Он вышел на лестницу, любовь приподнялась на слабых руках и поползла за ним. Она пыталась что-то сказать, но рот ее был заштопан. Тихий шорох уходящей ночи заглушил слабый стон. Он вызвал лифт, любовь медленно ползла, оставляя за собой прозрачный липкий след. Лифт подъехал, дверь закрылась перед бесцветными глазами любви.

Он вышел на улицу, любовь смотрела из-за решетки окна на лестнице. Соскальзывая на пол от слабости. Прозрачный альбинос в утреннем свечении.

Консьерж пробормотал ему вслед:

– Всю ночь провел в паскудной квартире. Раньше были старосты кварталов, такие дела бы так просто не прошли.

Над самой дорогой в коричневом мареве загорелась горячая небесная плоть. Он подумал, что в этой ночи, кроме отвратительного, случилось и тонкое неуловимое, оно связало его с сестрами навечно, сделало родными. Он понял, что очень любит Чандину, как любил тогда, в Джайпуре, куда они сбежали на сутки, наврав, что едут в командировку. Но думать об этом дальше не имело смысла: отец столько для него сделал, вывернул наизнанку столицу ради его карьеры.

Любовь поискала его глазами, с мольбой посмотрела на крыши, на белый выступ Коннот-плейс, видный с лестничной площадки, и рухнула на пол подъезда. Стены домов на Толстой-марг окрасились солнцем.

Он вернулся домой, родители спали в своей комнате. Всюду стоял теплый шафранный свет. Цветы на маленьком балконе отбрасывали тени на блестящий пол. Он мгновенно уснул на чистой узкой кровати. Потом проснулся, заблокировал номера обеих сестер и снова провалился в сон.

Щенки удались в мать – настоящие полярные медвежата. Белая собака прятала их в зарослях между домами, но щенки выползали и неуклюже ковыляли по земле, усыпанной цветами и листьями. Чандина принесла им молоко, когда новые схватки железным кольцом сжали живот. Из-под коротких шорт потекло по ногам.

Таблетки не помогли до конца, внутри плавали клочки, обжигая напряженную матку. Она потащила себя домой. Лифт никак не приезжал. Тогда она поднялась на лифте для слуг, в котором не выветрилось зловоние от мусора, позвонила в Маджну-Ка-Тиллу на домашний телефон. Сестра тут же приехала.

Снова Чандина ползала возле красного дивана. Нандина взяла ее телефон, звонила ему, бывшему, абонент был недоступен. Она звонила доктору. В клинике ответил полицейский и сказал, что доктор арестован за аборты по признаку пола. У Нандины сдавали нервы, но она не показывала этого сестре. Она обещала быть матерью и держала обещание. Выходила в подъезд, клялась Чандине, что дозвонится, плакала, выкуривала сигарету и возвращалась как ни в чем не бывало. Когда поняла, что трубку не возьмут нигде и никогда, то позвонила дяде, брату отца, который всегда их любил и называл: «Мои светлячки, мои павлины».

Она рассказала ему все, рыдая в трубку. Через минуту деньги были на ее карточке, через час дядя вез их на УЗИ.

– Я убью его, кожу сниму на глазах его матери. Будь моя воля, никогда не отпустил бы тебя из дома. Родная моя, попала в такую беду.

– Я думала, ты будешь меня ругать.

– Ты просто моя маленькая девочка, мой светлячок. Мы все ошибаемся в жизни, а ты осталась совсем одна. Это наша общая вина. Но вы должны были мне рассказать сразу, не заниматься всем этим. Это очень опасно. А теперь говорите, где живет этот ублюдок? Я уничтожу его вместе с семьей! Его мертвые будут рады, что умерли.

– Мы не знаем, – сказала Нандина, ей, как в детстве, захотелось упасть в надежные дядины руки, забраться к нему на плечи и бежать через огородики к Ямуне, знать, что он никогда не уронит.

– Имя, фамилия, где работает?

– Он собирался в Канаду, дядя, – слабым голосом сказала Чандина, – он уехал уже, наверное.

Дядя взвыл от бешенства.

– Как же ты позволила так обидеть себя, светлячок? Ты такая же, как твоя мама, – его ярость была такой сильной, будто от него только что отрубили кусок его самого.

Он отвез их в хорошую клинику, там сделали вакуум, убрали обжигающие клочки. Потом дядя купил фруктов в лавке, лекарств в аптеке, и, не зная, как еще сгладит положение, купил браслеты в виде бус из камней и серьги.

Еще несколько дней внутри Чандины лежала огромная змея, она расправляла кольца, ползала в тесноте матки. Чандина ходила, широко расставляя ноги.

Она утешалась заботой о маленьких щенках. Сделала им домик из коробки, постелила внутри мягкие тряпки. Ей позвонили из бара, и она снова вышла петь. Голос ее звучал, как ночная река:

Он никого не любил сильнее этой женщины и детей. Благодарил богов за это чувство, с которым жизнь стала настоящей.

Любимая женщина, замерев, смотрела на свет прожекторов стадиона, он обнимал ее талию, говорил:

– Моя маленькая перепелка, мой светлячок, – внутри его текла великая река.

А началось так. В нише кухни, не отделенной от комнаты, шумели масло на сковороде и вода, разговоры жены и матери, орал телевизор. Он читал утреннюю газету. Поджоги, терроризм, сепаратизм, Кашмир, Пенджаб, Ассам – заголовки, похожие на унылый метроном.

– Аситваран, сделай телевизор погромче, мы тут кино не слышим, – сказала жена из кухни.

– Треплете языками, вот и не слышите, – буркнул он.

Подошел, открутил звук до конца. Телевизор завопил на всю колонию. Он едва различил звон телефона, нового аппарата, который купил по просьбе жены: коричневого, с черными кнопками вместо диска. Он не хотел отвечать, но жена крикнула:

– Аситваран, подойди, у меня руки грязные.

– Дааян, – пробормотал он снова, – слух, как у шпиона.

Звонила сестра Агниджита.

– Что там у вас орет? А, кино. Хорошо, что ты взял, а то бы пришлось перезванивать. Приезжай к нам, есть разговор. Не говори никому, что я звонила.

– Аситваран, кто звонил?

– Ошиблись номером.

Вечером приехал в Дварку. В лабиринте дворов было тихо, будто люди уехали из города. Только белье на балконах говорило, что где-то внутри живут. Он давно не был у сестры, перепутал лестницы. Поднялся в пещерную темноту подъезда и постучал в чужую квартиру. Полный человечек в очках засмеялся и сказал, что квартира Лагхари на следующей лестнице.

– Это 63-би, а вам надо 63-си.

По полу ползали дети. В холодной печали Дварки, завешанной тряпками, Аситваран смотрел на чужую радостную жизнь. Он в который раз подумал, что так и не понял семейного счастья, о котором столько говорят. Не распробовал его вкус, хотя стал отцом четверых. Человечек в очках откатился вглубь жизнерадостной квартирки и крикнул с балкона:

– Джита, к вам гости, человек заблудился.

Сестра, худая и нескладная, в длинной цветной юбке с округлившимся животом под зеленой кофтой, спустилась и встретила его. В квартире у нее было холодно. Ноги мерзли в тонких носках.

– Наши ушли в госпиталь в бабушке, вернутся поздно, вот я тебя и позвала, – сказала сестра про Талику и старика. – Старуха совсем плохая, была у нее вчера. Бредит, говорит, что отравила какого-то мальчика гулаб джамуном с маслом косточек дерева самоубийц, хотела, чтоб дом достался Тарику. За это боги ее наказали, и Тарик не вернулся с Кашмирской войны. А разве был у нас еще какой-то мальчик?

– Не помню, – сказал Аситваран, он едва терпел, как хотел узнать, зачем позвала сестра. Елозил на покрытом одеялом стуле, стучал пальцами по широко расставленным коленям. – Кто что разберет в нашей семейке.

– Да уж, всегда смеюсь над замыслом богов: меня подкинули именно в такой дом. А старуха еще говорит, что хотела отравить гулаб джамуном папу.

После сикхских погромов Агниджита стала называть Бабу Кунвара отцом, а его жену матерью. Из всей родни она сама выбрала их в родители, но Аситваран и без того всегда считал ее сестрой.

– Гулаб джамун – пакистанская сладость, – пробормотал Аситваран, под ним будто поджигали спички. – Ну не отравила же, так что об этом вспоминать.

Аситваран злился от нетерпения, да тут еще позвонил телефон, Агниджита встала ответить.

– Талики дома нет, – сказала она с насмешкой и положила трубку. Одной рукой она подпирала себе спину, ходить ей, видно, было тяжело. – Без конца звонят ее мужики.

Аситваран подумал, что тете Талике за сорок, а любовь к ней по-прежнему так щедра.

В кухне, чуть отгороженной деревянной ширмой, готовил добродушный и покорный муж Агниджиты. Он подумал: «Как бедолага терпит такую жену, как моя сестра? Живет с ее родней и ничего, веселый. Она расселась, как госпожа, а он на кухне. Не стыдится при госте». Снова в груди вспыхнула обида за неполученное семейное счастье. Пока накрывали стол, включили телевизор. Показывали «Цирк» с начинающим актером Шахрух Ханом, посмотрели немного. А потом они сказали, зачем позвали его.

Показалось, что мир дал трещину, и в нее сейчас сползет вся Дварка, утягивая за собой веревки с бельем, закрытые лавки, мусорные ящики, пустые дороги.

– А она, она, разве пойдет на этот грех?

– Она так измучилась, Аситваран, у нее не осталось сил. И разве это ее вина? Ты помнишь, когда мы жили в Чандни Чоук, мы все болели свинкой? Вы уже забыли, а я помню.

Муж Агниджиты подошел и сделал телевизор громче. На деревянном корпусе стояла кукла с серебряным лицом с руками, поднятыми в потолок. Он поправил одежду куклы, ласково коснулся волос жены. Аситваран с раздражением подумал: «Вот сестра настоящий урод, а у нее любовный брак, и с мужем она познакомилась сама, бедолага помог ей во время сикхских погромов. А почему я не мог выйти и помочь кому-то? Не мог сам познакомиться с женщиной в кино или в чайной? Просидел дома и получил устроенный брак». В предложение насчет старшей невестки он еще не верил.

– Пожалей ее, – сказала Агниджита, – глядя в телевизор, потом на свой живот и потом в его глаза.

Так началось самое счастливое время, воспоминание о котором до сих пор беспощадно рубит сердце.

Он поднялся по лестнице и вымыл руки в раковине на маленьком балконе. Тонкий запах рисовой муки говорил, что она уже здесь, за дверью в бордовой краске с позолоченными узорами. Испуганные луни закружили в груди.

Он вдохнул ее аромат широкими ноздрями. Аромат втек вместе с другими запахами: тушеного мяса, гнилой тряпки, высохшей земли в медном котле с алоэ, свежести низины возле руин Фероза Шаха. Эти запахи ринулись за ее слабым ароматом, увлекаемые им, как рабы. Он уже догадался, что полюбит ее. Он не знал, как быть. Много лет он просто говорил ей «сестрица».

Он думал, что она окажется новой, не той, что он видел каждый день у них дома в Маджну-Ка-Тилле. Но она осталась прежней, сидела с тетей и дядей, смотрела телевизор.

– О, Аситваран, и ты приехал, день, полный удачи, – прохрипел дядя.

Глаза тети уже сомкнулись, она спала. Оба походили на мешки, рухнувшие с крыши. Растеклись на красном диване с лакированными подлокотниками, пепельно-коричневая кожа висела на руках. Она же сидела на подлокотнике прямо, в белом сарафане с синими розами на подоле и синим поясом. Узкие птичьи плечи открыты, видны темные подмышки.

Она подняла на него серьезные глаза, полные ночного муссона. Он не нашел в них страха, но сам испугался не на шутку. Он вспомнил, что ее настоящее имя Шивани, но так ее не звали с брачных переговоров. «Как же они ошиблись на тех переговорах, – подумал он, – перепутали невест, и вся жизнь пошла под откос». Он никому, даже себе до того не говорил, что равнодушен к жене.

Когда голова дядюшки рухнула на подбородок, Шивани аккуратно опустила ее на спинку дивана и положила под седые волосы маленькую подушечку.

– Пойдем, – тихо сказала она.

Они зашли в комнату дяди и тети, но стариковская кровать оттолкнула их слежавшимся временем. В соседней каморке сидела Даниика. Она прижимала к груди истлевшее свадебное сари и смотрела в стену. Рядом оказалась еще одна комнатушка со шторой вместо двери. В шкафу и на антресолях смердел древний хлам, бегали ящерицы-альбиносы.

Он открыл деревянные ставни, чтоб впустить воздух. Над стадионом горели прожекторы, слышался гул матча.

– Наверное, кабадди или крикет, – сказал он.

– Не будем ничего говорить, – сказала она, – мне просто нужен этот ребенок.

Она легла прямо на каменный пол, не раздеваясь. Он стоял растерянно долгие секунды, похожие на начало всемирного потопа. Тело сотряслось: если простоит еще мгновение, неловкость сметет квартиру. Он бросился в ревущий поток. Отчаяние, красота, боль Шивани затмили ему голову. Теплая беспомощная ее плоть вызывала неукротимое бешенство. Потом она выбралась, поправила сарафан, и снова сказала:

– Не будем ничего говорить.

Он ушел в руины Фероза Шаха, уронил голову на стену, мучаясь от любви. Она поехала в тибетскую колонию на такси. Он – на поезде, потом на автобусе. Он так хотел домой, чтоб снова ее увидеть, подкараулить на лестнице, схватить запястье, вывихнуть руку, бросить к стене.

Он шел быстрым шагом переулками Маджну-Ка-Тиллы, которые срослись крышами и хранили полумрак даже в солнечный день. Как все мужчины в семье, он был невысокий и широкоплечий, занимал собою переулок. Он ускорял шаг, выставив вперед челюсть и голову, но дома ее не встретил, только увидел свет, который выбился из-под двери комнаты брата.

– Аситваран, иди ешь! – закричала жена.

Он захотел убить ее, облить бензином и сжечь дом. «Шивани, – думал он, – Шивани, сестрица».

Так и пошло, боль выстроилась ритмическим рисунком. В будни они встречались в квартире возле руин Фероза Шаха. Он уже на улице слышал аромат рисовой муки. Мыл руки возле бордовых дверей, и в груди трепетала такая тоска, что хотелось разбить кулаки в кровь об стену.

– О, Аситваран, день, полный удачи, – хрипел дядя, засыпая.

Она приходила в нарядах, которых он не знал, не видел у нее дома: красное платье с золотым пояском, синее с вышивкой с подкладками на плечах. Глаза накрашены. Здесь она была красавицей, сбрасывала вечное унижение. «Милая, – думал Аситваран, – у нас широкая кость, а она, как птичка».

Он жадно накидывался на нее. Иногда при спящих стариках, под шум телевизора, иногда в кухне, на старческой кровати, или в коридоре возле комнаты безумной Даниики. Он щипал ее темные соски, впивался в губы. Она была податливой и беспомощной, как человек, который летит в колодец.

Спустя месяц они стали оставаться, чтоб еще немного поговорить.

– Стыдно, – сообщала она без сожаления, как факт из газеты. – Как же мы будем дальше жить, братец?

– Заберу тебя, уедем, куда угодно, в Бомбей, в Америку, начнем заново.

– А как же твой старший брат?

– Он не мужчина, он сделал тебя несчастной! Родители просто ошиблись на брачных переговорах, они все перепутали! Ты должна была быть моей! – Он зверел от отчаяния.

– Не говори так про него, – говорила она спокойно. – Стыдно, но мне пришлось пойти на это или убить себя.

– Ты счастлива со мной, я знаю.

– Да, – говорила она.

Когда она забеременела, они все равно ездили в квартирку у руин. Он летел туда на черных диких крыльях, скупая по дороге сладости. Он больше не мучил ее страстью. Пили чай, говорили о детстве, о школе. Иногда они так смелели, что выходили прогуляться у древних развалин. Раз в четверг она написала что-то на бумажке и вложила в щель между камней у мечети:

– Ты веришь в джиннов, любимая?

– Конечно, я их вижу иногда. По ночам, когда пишу книгу о Шахе Зафаре.

Книга его не заинтересовала.

Полгода, до шестого месяца, ездили они в квартиру тети и дяди, добирались разными дорогами.

– День, полный удачи, не забываете стариков, – говорил дядя из последних сил.

Это было семь месяцев теплого счастья, похожего на маленького утенка. Потом ей стало тяжело приезжать. Он маялся, видя ее дома в Маджну-Ка-Тилле, и одновременно был рад, что она рядом, что он все знает о ней.

– Аситваран, ты последнее время не в себе, – говорила жена. – Переживаешь за сестрицу?

Ужас греха сковывал ему внутренности, холодный воздух останавливал голос.

– Да, – хрипел он, как старик, – долгожданный младенец.

Мир был ею, умещался в ее живот со всеми старыми кварталами, мечетями, гробницами Великих моголов и пыльным небом.

Чандина не нашла щенков в картонной конуре. Рыжая и белая собаки метались вокруг, нюхали, кричали глазами: «Где наши дети?» Лепестки и листья закручивались в вихри, разлетались по тупику между домами. Чандина спросила у сторожа про щенков, но он отвернулся в другую сторону.

Щенков, наверное, унесли на продажу или раздарили глупой ребятне. Она ходила по Толстой-марг и соседним улицам, спрашивала, но люди не знали. Щенки были жалкие, они еще не отвыкли от молока белой собаки. Чандина набрала объявление, распечатала его в киоске. Пошла расклеивать по столбам Толстой-марг.

– Ищешь щенков? Я их тоже кормила, а сегодня потеряла. – К ней подошла девушка в черном камизе, с худым лицом и глазами, очерченными каджалом густо, как красят маленьких детей, чтоб защитить от сглаза и солнца. Девушка напоминала афганских талибов, только без бороды.

– Ты из этого дома, да? Я тут недавно, сняла квартиру на последнем этаже, – показала она в сторону крыш. – Решила пожить без смолы в ушах, которую заливает семья.

– А меня мои сами отселили, – Чандина ответила на внезапную откровенность, – я домашний позор.

Девушка сказала, что ее зовут Джулай, а свое прошлое имя она выбросила из окна, и оно разбилось вдребезги.

Они сели на крыльцо у банка против кондоминиума, заговорили и забыли о времени.

– За что они отселили тебя? Ходила в коротких шортах? Мир сошел с ума. Подожди, я тебя познакомлю с Рамабаи, она тихая, не такая, как я, но в душе – настоящий борец. Надеюсь, она тоже скоро переедет в этот дом.

Джулай болтала, и ее слова становились ступеньками из колодца горя, на дне которого валялась Чандина.

– Семья Рамабаи – фанатики, ортодоксы, они не дают ей сделать вдох, не прочитав перед этим суры. Да и мои не лучше. Я сказала ей: слушай, Дели большой, давай найдем себе место.

– Тебе не страшно было уходить из семьи? – сказала Чандина.

– Я уже ничего не боюсь, я прошла свой нарак[75]. Родители хотели выдать меня замуж, мне это зачем, скажи? Меня били по лицу, такие слова кричали, я не знала, что мать знает такие слова. У Рамабаи дела не лучше. У нее руки трясутся, если телефон звонит. Я говорю: давай, сменим номера и сожжем сим-карты. Она, как маленькая, боится родителей, это сводит меня с ума. Надо быть смелой на этом пути. Я говорю ей, послушай, этот город большой, они быстрей найдут цветущую соль и восход на западе, чем нас.

Чандина кивала, радуясь тому, что такая девчонка теперь живет рядом, и не одна она, выходит, «чамак чало» в этом кондоминиуме.

– У меня есть вишневые сигареты, хочешь? – спросила Джулай. – Только отойдем, а то консьерж нас скоро глазами уничтожит.

Отошли в заросли между домами, где валялась пустая коробка исчезнувших щенков.

– В этом городе мало друзей, здесь все проходят мимо, – сказала Джулай с внезапной печалью, – мы должны держаться вместе в этом городе.

Дым сигарет вырвался из их пухлых губ, полетел мимо высоток, над магистралями Нового Дели и смешался со смогом.

Мы плыли среди толпы, не нужные никому, не способные выполнить даже одного желания, записанного на бумажке, вставленной между камнями руин. Мы вспоминали старые легенды и, не находя слушателей, рассказывали их друг другу.

Печальные легенды древних улиц, на которых выросли кварталы других эпох. Слова тоски, забытые в рубаи, которые ты слагал, Амир. Ты пел каввали[76], а мы слетались послушать.

Дели нес на своем лице персидские тени. Темные и пыльные афганские комнаты испещряли тело города, кочевая Азия дышала у ног.

Индийский попугай, Амир Хосров[77], мы помним день, когда мать привела тебя, восьмилетнего, в обитель Низамуддина Аулии[78]. Ты не вошел внутрь, сел на камень и сочинил вопрос для суфия:

– Правитель, у чьих ворот даже голубь становится коршуном? Путник стоит под твоей стеной. Должен ли он войти или вернуться?

Низамуддину было тогда двадцать три года. Он послал слугу с ответом:

– Если ты разумный человек, так заходи, но, если глуп, вернись тем же путем, каким пришел.

Ты вошел в обитель. Ты обрел учителя. Темный сгусток воспоминаний о нем до сих пор мечется по городу.

Однажды утром вы оба сидели на берегу Ямуны, созерцая людей в молитве. Низамуддин, который носил свою шапку криво, сказал:

– У каждой религии есть своя кибла, к которой обращаются верующие.

И ты ответил:

– Я направил свою киблу в сторону этой кривой шапки.

В один из дней к Низамуддину Аулии пришел бедняк просить милостыню. В обители в тот день ничего не было, Низамуддин отдал бедняку старые сандалии. Бедняк ушел, а дорогой встретил тебя, Хосров. Ты возвращался из путешествия с караваном, нагруженным дорогими подарками и драгоценностями. Ты узнал сандалии Низамуддина на ногах бедняка и тут же обменял их на свои сокровища. Вернулся к Низамуддину, принес ему сандалии и рассказал об уплаченной за них цене.

– Ну, они у тебя совсем дешевые, – усмехнулся суфий.

Ты уехал в Бенгалию со двором султана, когда земная жизнь Низамуддина пришла к концу. Услышав печальную новость, ты помчался в Дели, Амир, помчался, как безумец. Ты увидел могилу, почернел и повалился в пыль. Искры посыпались из твоих глаз. В нечеловеческом горе разорвал ты на себе одежду. А потом заболел от скорби, и через полгода ушел за Низамуддином. Прошло семь веков, а искры из твоих глаз все еще здесь, летают в смоге столицы.

Вечером Джулай пришла с Рамабаи в бар на Коннот-плейс. Чандина спустилась с маленькой сцены выпить чаю, как и в тот день, когда встретила любовь. Музыка стихла, бар поглотили разговоры, стук посуды. Звуки прорывались сквозь влажный воздух, были похожи на шум общественной купальни на гхате.

– Посижу с вами, все равно никто не слушает, – сказала Чандина с насмешкой над собой.

– Эта моя подруга, чье сердце порезали и бросили истекать на разделочную доску, – представила Чандину Джулай.

За окном светили раскрашенные лампы на раскидистом дереве арждун, между колоннами скользили призраки пар, что танцевали здесь в шестидесятые до рассвета. Внутри бара блики диско-шара оставляли на лицах гостей загадочный узор.

– Ты очень несчастлива, – сказала Рамабаи. – Глаза такие грустные, а в песнях – погибшие сны. Мы тоже одиноки в этом городе, как старые газеты, которые носит ветер.

В бар заходили молодые мужчины с начесами, девушки в мини-юбках и обтягивающих платьях. Пышные восточные фигуры не умещались в маленькие одежды, вываливались сочной тяжестью. Этот бар, как и другие заведения Коннот-плейс, работали для клерков из коммерческих высоток Ганди-марг, Толстой-марг и Барахамба-роад. Взгляды людей плыли мимо девушек, как мимо пустоты.

Из-за гула во влажном воздухе никто не мог слышать их разговора.

– Душно жить, когда быть собой – преступление, свобода лишь иллюзия. Люди защищают тройной талак, запрет на говядину, но не мечты. У меня в семье каждый шаг сверяют с Кораном, если я отступаю, начинается мировая война, – сказала Рамабаи.

Чандина заметила, что хоть девушка и нежная, тонкая, и голос у нее мелодичный, разговаривает она твердыми словами.

– Ты должна уйти, слушай, – приказала Джулай. – Надо решиться, и все. Я же ушла.

– Ну и чем это кончилось?

– Да, было много шума, да, меня перестали считать дочерью, но посмотри, я все еще здесь, наслаждаюсь жизнью на Си-Пи[79]. Посмотри на Чандину, она одна плавает в этой воде.

– У меня так не будет, ты же знаешь! Закончится большой драмой!

– Мы уже в мелодраме давным-давно! Просто скажи, а потом сядь и смотри, как польется нефть.

– Вся эта нефть загорится черным пламенем.

Зимний ветер метался в тамбуре, в распахнутые двери плыли желтые поля горчицы. В раковине из нержавейки качалась вода. Продавцы носили из вагона ведра с закусками, накрытые газетой. Словно и не прошло время, и продавцы те же, из молодости Агниджиты, и поезд тот же, и горчичные поля.

В вагоне тряслась непобедимая бедность. Тесно сидели люди в безразмерных куртках, с намотанными на голову шарфами, в шлепанцах на босых ногах. Если смотреть на них – так мир покажется бесприютным местом. Только подруги нарядились и сверкали в тамбуре.

– Сколько каждый из вас живет в Дели? – спросила Джулай.

– Всю жизнь! – крикнула Чандина в двери.

– Восемь лет, – сказала Рамабаи.

– А мне было пять, когда семья переехала сюда. Так много лет, и вот в первый раз едем посмотреть великий символ любви! – крикнула Джулай.

Они по очереди торчали в двери тамбура, кожа становилась оливковой от холода. Ехали на тайный праздник: Рамабаи ушла из дома. На вокзале в Дели она сжимала плечи и смотрела по сторонам, закрывалась платком. Теперь, в поезде, Рамабаи улыбалась желтым цветам горчицы. Окрашенные хной волосы трепетали вокруг ее лица.

Пальцы Чандины замерзли на поручнях, кольца остыли и жгли кожу, зубы стучали. Однако впервые за долгое время ей было хорошо с такими же нелегальными девушками, чья жизнь тоже мчится по рельсам черт-те куда.

«Все мы, как неподходящие вещи, нет нас и никому не жалко, – думала Чандина. – Что произошло с моей судьбой? Хотела быть знаменитой, училась классическому пению, а теперь рада, что устроилась в баре. Хотела быть любимой дочерью, а папа выставил меня и не посмотрел. Он мечтал о сыне, это ясно. Нандину он еще терпит, она умная, а меня… Полюбила, а любимый послал меня на аборт. Наверное, я просто никуда не гожусь».

Они спрыгнули с поезда в Агру, помогая друг другу. Обезьяны на станции рылись в баках и ходили по крышам киосков. Обезьяний детеныш бегал по перрону с грязной тряпкой. День хлынул на них пеной. Проехали по забитым хламом улицам, и хрупкое облако Тадж-Махала ворвалось в глаза.

– Разве мог существовать мир без Таджа? Нет, это была бы уже чужая планета, – сказала Джулай.

Они медленно пошли вдоль водоема навстречу мавзолею, выточенному из небесной плоти.

– Кто теперь вспомнит других жен Шах-Джахана[80]? Кто назовет хоть одну из этих женщин? Но каждый знает Мумтаз, – болтала Джулай.

– Да, только Шах-Джахан построил любимой Мумтаз грандиозную усыпальницу, могилу, – сказала задумчиво Рамабаи.

Чандине хотелось молчать. Никогда не видела она такого хрупкого величия. Мавзолей вот-вот мог воспарить, сорваться в небо, откуда и был взят. Они зашли внутрь, и эхо множества голосов билось, стучало о стены, металось, как стая пойманных разом огромных птиц.

Джулай и Рамабаи сфотографировались на мраморной скамейке принцессы Дианы. Похожие, в розовых с золотыми узорами шальвар-камизах, они растворились в сказочном пейзаже, точно наики со старинных миниатюр.

– Красиво получились, – сказала Чандина, голос ее надломился.

У подножия символа бессмертной любви одиночество положило Чандине руку на горло. Пары втекали через высокий айван[81] в воротах Дарваза-и-рауз, держались за руки и вместе наполняли глаза великолепием мавзолея. «Они счастливы, а я брошена. Тот, кого я люблю, в другом часовом поясе. Он живет, пока здесь ночь. Скоро он забудет нашу Индию, и ничего не напомнит ему обо мне».

Подруги возвращались в Дели вечерним поездом. В вагонах пульсировал туманный грязный свет. На перронах сидели на одеялах матери и дети в куртках не по размеру, металлические ящики ждали проводников. Они доехали до центрального вокзала и вернулись домой на рикше. Ночной ветер продувал кабинку насквозь, Чандина опустила тяжелую занавеску.

В киоске девушки купили гирлянды из темно-рубиновых роз и паучьих лилий. Зашли в лавку сладостей.

– Завтра сварю тебе лучший чай на субконтиненте! – сказала Джулай. – Ты с ума сойдешь от моего завтрака!

Чандина поднялась к девушкам, чтобы украсить комнату цветами. Они выкурили по сигарете на маленьком балконе. Темная лунная ночь давила город животом. Шива отправлялся в дом Парвати на огромном быке. Его провожала процессия ракшасов на ослах и свиньях. Глаза демонов сверкали на животах, на носах и шеях, светились древней окаменелой смолой в небе. Чандина бросила окурок, и он полетел, крутясь, в глубину перевернутой вселенной.

– Пусть сегодняшний день станет началом счастливой жизни, – сказала она, сложив ладони вместе.

Они обнялись, эхо смеха ударилось о стены двора-колодца, тронуло чужие окна, унеслось за космической процессией.

– Спасибо, что ты с нами! Мы благословенны таким другом, как ты.

Чандина спустилась к себе по сумрачной лестнице. Ракшасы в окне кочевали через небо в Гималаи. Она уснула крепким и мирным сном. Не слышала, как ночью в квартиру Джулай ворвались родственники Рамабаи. Не слышала, как они тащили Рамабаи за одежду и волосы в лифт, а потом в машину. Как кусалась и билась Джулай, как она закричала, но ее ударили в губы. Не видела, как консьерж одобрительно кивал в своей будке. Ей снились белые щенки и златоглазые демоны.

Утром Чандина долго звонила в квартиру девушек. «Спят, наверно», – подумала она и ушла к себе. Через пять дней волей дедушки Бабу Кунвара она вернулась домой в тибетскую колонию.

Чандина знала, что в Дели так бывает: люди приходят в жизнь и исчезают бесследно, у них появляются какие-то дела. Она звонила, но оба номера оставались недоступны. Не получалось найти подруг в соцсетях: ни настоящего имени, ни фамилий. Тысячи чужих людей появлялось в поиске. Чандина решила, что девушки уехали на юг, в Гоа. Каждый день ждала, что они выйдут на связь.

Джулай бросили в Ямуну возле моста в Джита-колони. Берег там пустынный, тихий. Бесшумно проскользнет рыбачья лодка, качнется забытая опора линии электропередачи да прошуршат старые билборды на крышах лачуг. Рамабаи же, накаченную таблетками, выдали замуж за агента недвижимости.

«Нигам Лимитед» нес ошеломляющие убытки. Пустые столы и безмолвные машины за ажурными фасадами говорили, что пришло время прощаться. Люди вышли из дома, чтобы отправить последнюю телеграмму.

– Ваша тетя Гаури работала до замужества на телеграфе, – рассказывал дедушка Бабу Кунвар. – Первая женщина, которая работала в нашей семье. Странная она была и страшная красавица, черная, как уголь. Каждую ночь убегала куда-то, а я любил читать по ночам и смотрел, как она уходит в дождь. Хорошие были времена, мы жили тогда в Чандни Чоук и не знали, что такое одиночество.

– Целая толпа клевала из твоего жалованья, а жене и на железные серьги не хватало, – сказала бабушка.

– Мы все жили вокруг Пападжи и Мамаджи, как звезды возле солнца и луны.

– Конечно, старик выжил из ума, да и она к старости заговаривалась.

– Да что ты знаешь? Только и можешь, что звенеть и пить кровь, как москит. Какие были времена, медленные, полные смысла. А теперь вот и телеграф закрывают, сто шестьдесят три года работал и стал не нужен. Кушайте, девочки, кушайте. Особенно ты, внучка, живи дома, никуда тебе уходить не надо.

Внучки ели ловкими пальцами, подбирали рис свернутой лепешкой. Перламутрово-лиловые веки обеих были прикрыты, словно в медитации. Чандина расплела косички, перестала брить виски и затылок. Она надела светлый шальвар-камиз, как и сестра. По вечерам на выступления выходила в голубом платье до колен. Дедушка Бабу Кунвар, почувствовав, как колет сердце, приказал сыну вернуть внучку домой: «Уйду от вас и не повидаю девочку. Хватит. Посаженный сад должен цвести перед глазами». А потом отпала причина, из-за которой ее держали на съемной квартире.

Чандина привыкла к ярко-алому шраму в центре себя. Научилась ходить с ним по улице, разговаривать, петь, есть. Она радовалась возвращению домой. Дом в Маджну-Ка-Тилле, с его навязчивым гудением, утешал. Бабушка с дедушкой, тетя и кузены окружили ее докучливой уютной заботой и болтовней. Папе, как обычно, было все равно. А дядя ходил счастливый и говорил ерунду:

– Лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть.

– Живи дома, внучка, – повторял дедушка. – Кто выбрасывает цыпленка из курятника, тому не видать яиц.

– Найдем вам женихов, будет все как у людей, – говорила тетя.

– Кому же мы отправим последнюю телеграмму? – спросила Нандина.

– Давайте отправим ее сыновьям тети Гаури в Дехрадун? – предложила Чандина.

Они заказали телеграмму по телефону: «все снова вместе ждем». От коротких слов вихрь веселья поднялся в доме. Словно дети маленькие, а взрослые молодые, и лучшая любовь еще впереди.

– Повторяется ритм узора, – добродушно сказал дедушка Бабу Кунвар. – Снова двое мужчин на брачных переговорах, и наш дом богат светом двух лун. Повторяется припев старинной песни.

«А тогда узор разорвался, будто ткань вспороли», – подумал Аситваран. Он ничего не сказал отцу, который в прошлый раз распределил невест наугад. Аситварану – из Газиобада, а брату – из Фаридабада.

На этот раз Аситваран сам принял меры для счастья девочек. Он не стал искать женихов через сайты и газеты, не спрашивал людей. Разве люди скажут правду? «Вроде неплохие, с виду нормальная семья». Будут юлить, как ящерицы, чтоб не обидеть ни ту, ни другую сторону. Потом окажется, что парень выпивает и у него женщина на стороне. А на этих сайтах! Каждый врет о доходах, а потом тянут деньги с девушки за то, что она не дала приданое. «Нет, так не будет», – сказал себе Аситваран. Он знал, что брат палец о палец не ударит. Будет рад выдать за проходимцев. Сердце Аситварана крутилось на бешеной карусели.

Девочки – драгоценные его сокровища. Они – счастье, зыбкое, как лучи прожектора, что светил в окна квартиры возле руин Фероза Шаха.

Они родились, и Шивани была вся в хлопотах. Волосы собрала в хвост, цвет кожи стал, будто древесная кора в дождь. Он думал: «Вот какая сильная наша любовь! Сразу две жизни выросло из нее». Ему хотелось войти в комнату, полную суеты, разноцветных пеленок, потустороннего плача, тонкого аромата рисовой муки и грудного молока. Ему хотелось взять детей, посмотреть на них внимательно, но он не мог войти в царство старшего брата.

Раз он нашел на антресолях серебряную погремушку с колокольчиками внутри шара. Появился предлог зайти. Дети лежали в лоскутном царстве комнаты, как два тигренка, вынутые из плаценты. Огромные ресницы под шелково-перламутровыми веками. Голова кружилась от восторга и боли: «Какие красавицы! Такого быть не может!»

Он и раньше становился отцом, и детьми завладевали жена с матерью. Но тогда было иначе. Чувство выполненного долга: он выдал женщинам их игрушки и теперь может почитать газету. В этот раз ураганы проносились сквозь его ребра: девочки были такие маленькие, слабее запаха риса. Равнодушие брата уничтожало, Аситварану хотелось схватить его за воротник и бить головой о стену, пока кровь не хлынет из головы. Он шатался кругами по тесным переулкам Маджну-Ка-Тиллы, крутил молитвенные барабаны, звонил в колокол у входа в храм. Просил благословения и у буддийских монахов, и у пандитов.

С тех пор сердце Аситварана ни дня не билось спокойно. Когда подошло время девочкам стать матерями, у него мутилось в голове от ненависти к их будущим мужьям. Он все еще хотел убить парня Чандины, и невозможность сделать это убивала его самого.

А брат, конечно, махнул рукой:

– Посмотрите что-то в интернете, я не знаю. У нас же гендерный дисбаланс в стране, какие проблемы?

Аситварану снова хотелось расколоть его череп стеной. Он нашел женихов из семей сослуживцев, чтобы в случае чего взять отцов за галстук и задушить сразу на месте в конторе.

Тайные любовники, почему ваши чувства покрылись ржавчиной недовольства? Даже теперь, когда вы идете рядом в садах Лоди, нет радости. Только желание бросать новые камни в обмелевшие озера сердец. А розы, купленные у босоногой девочки, не волнуют, как не беспокоят мертвых цветы на их кладбище.

Нищая девочка и то счастливей, она видит две другие пары у маленького пруда, по которому плавают гуси, она бежит продать им букет.

– Это для нашей Чандины Нан, а это для нашей Нандины Чан, – говорят мужчины почти хором. Приторные слова раздражают Чандине нервы: «Мы женщины, но не дети». Каждый день они выполняют ритуал, гуляют вчетвером, отделяясь иногда в арках гробниц. Чандина молчит, слушает жениха:

– Мое имя Кришав, значит Лорд Кришна и лорд Шива. Мой камень – кошачий глаз, планета – Нептун, числа гармонии – один и двенадцать, а неблагоприятные числа – восемь. Счастливые дни воскресенье, понедельник и среда.

Чандина думает: «Зачем мне это знать?» Она вспоминает того, кто бросил ее умирать на красном диване. «Почему нельзя поменять их местами, – думает она. – Может быть, этот человек дурак, почем я знаю. Дядя Аситваран ведь не специалист по людям».

Они едут в Старый Дели на рикше. Чандина смотрит на сестру: «Интересно, страдает ли она так же со скуки или ей на самом деле весело?»

На узкой круговой лестнице к минарету Джама Масджид жених ловит руку Чандины, сжимает сильным коротким движением. Его ладонь сухая, с твердыми мозолями. Чандина убирает руку. Они выходят на минарет – тесную, огороженную решетками площадку. Смотрят на пестрое месиво Чандни Чоук – бездну плоских барсати, коричневых и синих, на рикш, похожих сверху на жуков. Существо города копошится внизу, далекое, переполненное и безразличное. Как диковинное насекомое, оно не может принадлежать никому. У решетки окна нацарапано: «Гаури и Бимал = вечная любовь». Будущий муж говорит Чандине:

– Смотри, любовь случается в самых крутых местах.

Она не смотрит, ветер кружит ей волосы, бросает на пухлое рыбье лицо. Ей хочется стоять на минарете с тем, кто растоптал ее гордость, ему говорить: «Ты прекрасен, ты – все для меня». Она навсегда пришита к нему нитками беды.

– Пойдем одни, без них, поедим кебаб, – говорит ее будущий муж тихо, чтоб не услышала сестра.

Темные пальцы роются в курином мясе, отрывают куски, опускаются в алюминиевую тарелку с водой, смывают жир. В старые времена эти тарелки после еды выставляли птицам, чтоб они попили воды с минералами.

От закусочных «Бабу бхай», «Уголка Самгара» и дальше у «Вечернего гриля», «Еды Юсуфа», и дальше, через всю улицу, до самого ресторана «Джавахар», все шкварчит, вспыхивает, льется неистовым ароматом. Тика, маринованная в йогурте и специях; куриный леденец; ааб гошт из баранины в молоке и топленом масле с фенхелем и чесноком; говяжье нихари в бульоне с гвоздикой – на такое в прежние времена в Лахоре могли обменять любимую женщину.

В старые времена разве ели люди столько мяса? Бедняки не пробовали и за целую жизнь. В середине прошлого века стали есть по праздникам. А теперь гляди – кварталы ломятся от тяжелых, пропитанных специями кусков.

Лакомый дым снует и кружит, так и хочется выпить его до дна; втянуть в рот, скурить улицу Ердью-базар. Здесь, когда все уходят, мы грызем мясо, оставшееся на косточках[82]. А до того в дхабах тесно. В каждой – забрызганные водой раковины с серыми обмылками, узкие столы, стены с плакатами умерших эпох. Афганцы не отводят прохладных глаз от женщин в тесных джинсах. Они хотели бы, да не могут не смотреть на открытые бедра. Измученные мальчики таскают подносы, отдают себя без остатка покорному старанию.

– Извини, но я чувствую себя идиотом рядом с твоей сестрой. Как будто перед учительницей урок отвечаю. Пойми меня правильно, не хочу обидеть, но ведь и я в первый раз на брачных переговорах. Просто хочу быть собой с будущей женой.

Чандина удивляется новому голосу жениха, уверенному и спокойному. Она замечает, что он приятный человек.

– Ты всегда задумчивая, но мне нравится твое лицо, – говорит невесте Кришав. – Наелась? Пойдем, купим тебе подарок.

Месиво из байков, пешеходов, рикш уводит их в кривые, переполненные до краев улочки. Светят первые этажи открытых лавок. Ткани и браслеты переливаются ядовитыми вишневыми, фиолетовыми цветами. На крыши давит тьма, но дно улиц тонет в электрическом свете лавок.

– Хочешь сережки? А хочешь заколку на твои красивые волосы?

– Ничего не надо. Хотя нет, хочу браслеты на ноги, – оживляется Чандина.

– Выбирай, – говорит жених. – Моя бабушка носила такие, они соединялись между собой, чтобы шаг был маленьким.

Чандина едва слышит, его голос пропадает в сверхъестественном шуме.

Рабы, пригнанные из деревень на стройки жилых комплексов и торговых центров, сидят ровным прямоугольником, опустив руки к земле, прижавшись друг к другу плечами. Их глаза умоляют, но толпа плывет мимо. Отчаяние на лицах рабов, погибшее достоинство. Им приказали сидеть на корточках, чтоб они не убежали. Но они бы и не посмели – их держат большие долги. Рабов пригоняют сюда ближе к ночи, когда приезжают перекупщики, оставляя фургоны возле мечети Джама Масджид.

Взгляды невольников осыпают Чандину, как летучая саранча. Она старается держаться ближе к будущему мужу. Крупная пыль оседает на зубах и волосах. Люди идут всюду, не оставляя места между собой. Молоко дымится в широком чане.

– Хочешь молока, любимая? – говорит Кришав, и от ласкового слова, сказанного будто случайно, светится внутри шрама Чандины фосфорный цветок.

Они пьют чай с молоком возле лавки подержанной обуви. Туфли валяются в куче, висят на шнурках над входом, как старые лодки, выброшенные на берег штормом.

Мимо сочится столпотворение, сжатое фасадами сотен умирающих хавели. Грязью поросли переулки. Осыпаются под землей туннели, которые вели из особняков казначеев к Красному форту. Крошится резьба окон-джарокх, под грязью неразличимы узоры колонн. Жить в Чандни Чоук невозможно из-за шума. Безудержная торговля и хаос прогнали владельцев особняков на безликие окраины Дели, где еще недавно бурлили джунгли и бегали шакалы.

Хавели лишь тени себя прежних, и мы, вечные жители города, скорбим. Разрушены сады, разрушен дом Мирзы Галиба, где он писал стихи на урду и персидском языке. Нет и следа от рельс, по которым в чистом воздухе трамвай вез Гаури в школу. В те времена в городе царила мягкая персидская атмосфера, похожая на утонченную кухню. Потом город стал пенджабским, напоминает чесночный соус.

Улицы гудят беспощадно, разрывая голову. Те, кто еще остался в убогих комнатах над лавками, не слышат собственного голоса.

– Раньше моя семья жила в Чандни Чоук, – кричит Чандина, – но я без понятия, где этот дом.

– Правда? Расскажи об этом, я хочу больше знать о тебе, о твоей семье.

– У нас был дедушка, Пападжи, и у него две жены. Я отношусь к потомкам его второй жены, которая онемела в детстве от страха. Но вообще, говорят, Пападжи не проводил различий между женщинами и их детьми.

В голубых линзах Чандины отражается караван человечества.

Беспокойный и беспощадный Дели. Не город, а острова жестокости среди великих пустот. Женщина моет детей в тазу на холоде, за ее спиной ветер рвет тряпичную трущобу. Рикши пялятся на девочек из Джи-кей[83] с бумажными пакетами, набитыми дизайнерскими сари. Агент недвижимости показывает новобрачным виллу на Фермах Чхатарпура. На церемониальной оси, возле Индийских ворот, рабы латают асфальт. Кочует печаль между кварталами, далекими друг от друга, как созвездия.

Оберегая свои культуры и сообщества от чужих, люди этого города селились в отдельных пространствах в разрозненной вселенной столицы. В подражание ли американскому пригороду, британским ли военным городкам Дели расчленил себя на куски, между которыми кишит дикая и опасная жизнь магистралей и джунглей.

Здесь однажды Вахид из Трилокпери написал Нандине из Маджну-Ка-Тиллы. Они переписывались весь вечер и всю ночь. Маячок экрана мерцал в черном беспорядке ночи, а телефоны пылали жаром в руках. Утром Вахид отправил голосовое:

– Мы должны увидеть друг друга.

Каждый день Нандина уплывала на встречи с ним в городе. В туалете тибетской закусочной она проводила по губам фиолетовой помадой, густо закрашивала фиолетовые веки яркими тенями и пудрила древесную кожу. Она прятала блузку в сумку, оставаясь в открытом топе с тесемками, пересеченными на животе, полном, но притягательном от молодости. Она шла, пошатываясь на высоких каблуках, на свидание возле станции метро. Было это еще до изгнания Чандины на Толстой-марг.

– Ты, счастливая, правда, – говорила сестра, – какая-то сказка.

– Он называет меня ласково Зейнаб, – улыбалась Нандина.

Потом Чандина застала сестру за чтением Корана.

– Послушай, – сказала сестра, – ведь это правда: «Быть может, вам неприятно то, что является благом для вас. И быть может, вы любите то, что является злом для вас. Аллах знает, а вы не знаете». Это сура Аль-Бакара.

Через некоторое время она сказала:

– Коран подтверждает, что джинны существуют. Помнишь, в детстве нам казалось, что мы видим кого-то? Вот что говорил пророк: «Ко мне пришел один из джиннов, с приглашением к ним, я пошел и прочел им Коран». И вот дальше: «Затем повел нас к тому месту, показал следы джиннов и следы от их огня».

В сумерках коридора мы улыбнулись тому ничтожному вниманию, которое досталось нам, как крошки, которые стряхнули после пира с циновки.

Чандина кивнула, не заподозрив беды: сестра писала книги и часто увлекалась новыми знаниями.

– Он сказал, что мы поженимся, – сообщила Нандина через некоторое время.

Из любопытства Чандина зашла на ее страницу и увидела, что сестренка добавила себя в несколько религиозных групп.

– Завтра мы пойдем в мечеть побеседовать, послушать умных людей. Вахид говорит, что бессмысленно поклоняться слону с четырьмя руками. – Чандина заметила в глазах сестры странный туман, в глубине которого блуждали огоньки, как бывает по ночам на Ямуне.

Тогда она вспомнила об обещании быть матерью.

– Ты больше не пойдешь с ним на встречу! Нет. Никто не может принижать наших богов. Как ты позволяешь говорить так о Ганеше? Безумие! Ждешь, что он оденет тебя в бурку? Я не узнаю свою сестру. Если ты выйдешь из дома завтра, я расскажу дяде и дедушке!

– Ты думаешь, я буду тебя слушать? Ты глупая, ты не знаешь жизни. Мы с Вахидом любим друг друга, мне наплевать, кому ты расскажешь.

Тем временем в двадцатом блоке района Трилокпери красивый и тонкий юноша Вахид стоял в строительном магазине и рассказывал кузену:

– Конечно, отец не скажет против. Мусульман станет больше, а кафиров на одного меньше. Если ящерицу положить в кипящую воду, она выпрыгнет, а если положить в обычную воду и медленно кипятить, она не убежит. Она забеременеет и не передумает.

– Твои взгляды противоречат исламу, – сказал кузен.

Чандине отец велел убираться, он уже снял ей квартиру на Толстой-марг. Можно сказать, отец сжалился: не отправил ее на мрачные окраины, а оставил в центре. Чандина собирала вещи. Она боялась, что без нее сестра уйдет с Вахидом и обратится в другую веру.

Нандина спала с телефоном под подушкой. Когда она ушла в туалет, Чандина забрала телефон, побежала между лачуг, размахнулась и бросила новую модель «Оппо» в реку. Она вернулась и сказала:

– Я бросила твой телефон в Ямуну.

– Убогая дура, козья моча, – сказала Нандина, и сестры подрались.

Лохматая, с лицом цвета орехового ствола, с глазами, полными молний, Нандина поехала в Трилокпери искать Вахида. Ее волосы метались по кабинке рикши, вырывались в дверные проемы, заполняли пространство черными змеями.

В это же время в десятом блоке Трилокпери мальчишка помочился возле храма, а в семнадцатом блоке нашли коровью голову. Улицы мгновенно заполонили толпы мужчин, началась драка чудовищных размеров. Нандина подошла к магазину строительных товаров возле остановки. Кузен Вахида старался оградить синие грязные жалюзи над входом досками, чтобы защитить магазин от погрома.

– Я ищу Вахида, – сказала Нандина Чан.

– Он ушел на битву в пятнадцатый блок. А ты что, его девушка?

– Да, – сказала она, – мы любим друг друга.

– Ну, ты, возможно, и любишь, – сказал кузен, – а он пытается обратить тебя. С предыдущими пятью у него ничего не вышло, а вот ты гибкая, как лоза.

– Неправда, – сказала Нандина, подняла с дороги камень и бросила в лавку.

– Да ты мафия! Спроси у людей, а потом бери камень.

Нандина пошла в пятнадцатый блок на шум драки. Крики и оскорбления взлетали над Трилокпери и падали на дно улиц, взлетали и падали.

В семидесятые чиновники Санджая Ганди отселяли в Трилокпери мусульман из разрушенных экскаваторами трущоб Старого города. С тех пор в Трилокпери не было покоя. Местным не нравились пришельцы, а тем не нравились местные порядки. Раз в год обязательно случался переполох.

Нандина увидела, что в переулке стояли хиджры[84] и не пускали толпу дальше.

– Мы разденемся, если вы пройдете, – говорили они ласковым голосом. Толпа, плюясь и выкрикивая ругательства, отступала на несколько шагов.

– Расходитесь, если не хотите колдовства.

Кровь сжигала толпу изнутри, парни жаждали громить другие блоки, но суеверно пятились от хиджр, разодетых, как на Дивали. Один из хиджр повернулся к Нандине старческим лицом в косметике:

– Ты зачем здесь? Не видишь, общины подрались.

– Я ищу Вахида из двадцатого блока.

– А, знаменитого Вахида, который обращает девушек через постель? Ты не та, что написала на него заявление в полицию? Видишь, сейчас он занят в драке за веру.

Нандине будто камень попал в голову, и ветер пустыни Раджастхана промчался сквозь дыру, унося песок. Она отрезвела, вернулась в Маджну-Ка-Тиллу и больше никогда не говорила об этом.

Чандину отец отправил в изгнание, и дядя кричал:

– Послушай, брат, зачем? Она ребенок! Что плохого? Дай молодежи быть собой. Мы тоже растили бакенбарды и ходили в клешах.

– Ты стал забываться, братец. Решай со своими детьми.

Аситваран ушел к реке, чтоб потушить водой ярость. Он все знал, брат, он издевался, мстил. Он отправил на Толстой-магр его дочурку в голубых линзах и драных шортах, отправил сердце Аситварана, чтоб оно мучилось, валялось в пыли и по нему ходили толпы.

– Одна пламя, как я, другая вода, как была Шивани, – сказал он сам себе и пнул землю, смешанную с ветошью.

Хотя Чандина была не рекой, а рыбой. Рыбкой путхи, одурманенной отравленными водами Ямуны, подхваченной течением, полным жестяных банок, тряпок, оберток, но выжившей среди ядов. Мы думали так, а Аситваран бросал в реку комья земли.

Девочки унаследовали фамильные черты: фиолетовые веки, похожие на крылья одиноких мотыльков, густые длинные брови, мягкие щеки и широкую кость. Такие же лица мог передать им и брат, но не передал. Оскорбленный, он ненавидел Аситварана и его дочерей, бездарный брат.

В последний раз Шивани приехала в квартиру возле руин Фероза Шаха. Они обнялись возле раковины на балконе, он прижал ее к дверям в бордовой краске. Она повернулась, провела рукой по позолоченному цветку, которым была украшена дверь, потом коснулась его волос.

– Не трогай меня, давай просто поговорим.

Надо было заметить в ней смертельную грусть, сжать ей запястья, удержать. Но он ничего не заметил, наслаждаясь ее приходом, как маленький сын, которого мать пораньше забрала из детского сада.

– О, Аситваран, день, полный удачи, – прошуршали останки дяди на красном диване.

Они не уходили из комнаты в тот день, говорили при стариках. По телевизору шла «Махабхарата». Интриговали боги и цари, а вся страна собралась у экранов. Улицы опустели, потому он смело обнял ее до того на балконе.

– Твой брат догадался. Он сказал: «Как мне надоело, что меня держат за идиота в доме. Я помню свою детскую болезнь, я знаю. Но ведь я по-прежнему человек». Вот так он сказал.

– Ну, это еще ничего не значит, моя красавица, просто слова. А к чему он их сказал вообще?

– Ни к чему. Я больше не буду носить этот позор.

Вот тогда он и должен был вскочить, купить билеты на поезд, уехать на юг, в Ченнай, в Бангалор, затеряться. Но он лишь заговаривал ее ласковыми словами:

– Попей чаю, моя красавица, все обойдется, мы не сделали ничего плохого. Это они ошиблись на брачных переговорах.

– Боги не ошибаются, – сказала она. – И родители всегда знают. Так было. Кто это менял?

На другое утро в Маджну-Ка-Тилле жена ходила по комнатам и искала табуретку.

– Кто-нибудь видел деревянную табуретку с кухни? Ну просто не знаю, куда делась, на ней удобно катать тесто.

Она всегда готовила, сидя на полу.

– Ну и какой болван ее сюда притащил? – крикнула она, когда нашла табурет на полу в комнате для пуджи.

А потом увидела ноги в серебряных браслетах, закричала отрывисто, как будто ее несколько раз укололи спицей:

– А! А! А!

«Как же так получилось: еще вчера ты был незнакомцем на моих улицах. Ты пришел в голубой рубашке и серых брюках, и тонкие пальцы брали с подноса стакан. Пальцы с черными складками кожи, руки цвета чайной заварки. Еще недавно мне было все равно, я не знала тебя, ты был чужестранцем в моей земле, пришельцем с темным лицом, сквозь которое проступает древняя культура.

И вот сегодня я жду, флаги с молитвами трепещут, и пахнет рыбой, травой, рекой, будто она у самых дверей. Так ждут близкого друга, с которым вырос в одном чоуке.

Ты придешь, не зная, у кого же спросить, спросишь у дедушки:

– Сэр, разрешите нам погулять. К ужину она будет дома, даю гарантию.

Дедушка засмеется:

– Гуляйте, гуляйте, раньше мы не знакомились до свадьбы, не могли поговорить как следует, теперь другие времена.

Ты посмотришь на отца, а тот равнодушно пожмет плечами: «Мне-то что».

А дядино лицо потемнеет от ревности, и он, свирепея, скажет:

– Не позже восьми, иначе я лично застрелю тебя, и твой труп съедят рыбы.

– У тебя нет пистолета, дядя, – скажу я.

– Мои руки – пистолет, я могу душить, и все это безразлично, труп в восемь ноль одна будет лежать на дне Ямуны, – вскипит он, и слова его, как всегда, опередят мысли.

Мы пойдем друг за другом по узким проулкам Мажну-Ка-Тиллы, касаясь стен, под тонкой ниточкой неба. Ты будешь фотографировать меня на крошечной площади возле молитвенного барабана. Мы обсудим дядю, я засмеюсь, а тибетцы не поднимут глаз, потому что воспитание не позволяет им пялиться на людей. Потом выйдем на Ринг-роуд, чтобы поймать рикшу и ехать в парки, к мавзолеям и улочкам старого города. В рикше ты коснешься черными пальцами моего лица, скажешь:

– С ума сойти.

«Теперь мое чувство спокойное, за него не нужно сражаться, истекая кровью. Но я без конца переживаю об одном», – так писала в своем телефоне Чандина. Писала и стирала опять и опять, зная, что не отправит это сообщение.

Она с ужасом ждала свадьбы. Что будет, когда они останутся одни в комнате? Он скажет: «Убирайся вон, ты меня обманула!» Может быть, даже напишет на брачных сайтах отзыв об их семье: «Мошенники, подсунули мне испорченный товар».

Худшие мысли приходили Чандине в голову. От тревоги она не могла спать, лежала, слушала реку. Город наступал на ее сердце, и оно текло, раздавленное многомиллионной тяжестью. «Я хочу умереть из-за моего прошлого. Он выжег на мне клеймо».

– О чем тут переживать? Я тоже была с Вахидом тогда, ну… Сделала операцию и все. Да я вообще об этом забыла. Дорого, конечно, но спокойствие того стоит. Это был мой подарок себе за первый тираж книги.

Чандина в который раз убедилась, что не знает жизни сестры, как ребенок не знает жизни взрослого.

Когда-то невестка Мамаджи, уже беременная чернокожей девочкой Гаури, с помощью шариков масикай уменьшила себе влагалище и, ловко применив лезвие, скрыла последствия любви к тамильскому пандиту, который проводил церемонии в доме ее родителей. Жених впервые оказался в спальне с женщиной и не разобрался, что к чему.

Рама приказал Сите пройти испытание огнем, чтоб доказать чистоту. Бог огня создал вместо Ситы двойника – Майю Ситу, и ее он поставил в огонь. Так Сита прошла испытание.

Страсти богов повторяются на земле, теперь будет создана другая Чандина. Она войдет в огонь во время испытания.

– Деньги попросим у дяди, он понимает ситуацию, – сказала Нандина.

Они пошли к дяде, он рассвирепел, грозился утопить бывшего Чандины и его прабабку, перестрелять всех парней в Дели. Потом они поехали в банк, сняли деньги со счета и сразу отправились в клинику. По дороге летели дядины проклятия и страшные угрозы. Девочки терпеливо молчали: нужно было закончить дело.

Радостное нетерпение охватило Чандину: шрамы зарастут, начнется новая жизнь. Как просто, почему раньше она не поговорила с сестрой, разумной Нандиной Чан.

В клинике снова в горле застряла духота той страшной ночи, что-то загудело внутри, словно приближался поезд. Но Нандина почувствовала сестру, шепнула:

– Это не то, что ты думаешь. Все пройдет очень легко. Посмотри на меня, никто из вас даже не заметил. Просто скажешь, что заболела на пару дней.

Врач назначил день, когда не будет месячных. Они снова приехали, на этот раз без дяди. Ей сделали укол от аллергии, отвели на кресло. Врач сделала еще несколько инъекций прямо внутри, где кожа толком не приспособлена для жизни. Уколы напоминали укусы москитов. Шумел кондиционер, тикали часы. Чандина смотрела по сторонам, пока врач возилась у подножия кресла. Кабинет был чистым, стены покрашены бежевым. Из коридора лилась музыка. Гул улицы, гудки полуденного трафика казались далекими. Через час с небольшим врач сказала:

– Ну, вот и все, мой сладкий пирог. По лестницам не бегаем, на корточках не сидим, никуда не торопимся, ходим, как принцессы. Когда окажешься с мальчиком, будет больно, как в первый раз. Я выпишу антибиотик и обезболивающее, купишь в аптеке тут, за поворотом.

Врач передала ее в руки Нандины. Чандина вызвала такси через приложение «Мейра». У Нандины так и не было телефона. Когда нужно, она разговаривала по домашнему, на вопросы отвечала, что без телефона жизнь спокойней. Ее жених говорил: «Слушай, ты как из шестидесятых». Нандина не хотела заводить телефон и нисколько не жалела, что сестра бросила его в реку. Она скрывалась.

– Заедем покушать, – предложила Нандина.

Сестры заехали в дхабу, поели риса с джекфрутом, обманным плодом, так похожим на мясо. Потом Чандина снова вызвала такси, теперь уже через «Олу», потому что все водители в «Мейре» не хотели ехать в Маджну-Ка-Тиллу.

Дорога от цветных ворот колонии до дома оказалась неожиданно длинной, онемение внутри прошло, шрамы вспыхнули.

– Что мы дома скажем? – остановилась Чандина, опираясь на стену с надписями «За свободный Тибет». Внутри разгорался другой, не знакомый раньше пожар.

– Кому есть дело? Отцу плевать на нас, кузенам тоже, дядя знает, а тете и старикам скажем, что живот заболел.

Дома все смотрели телевизор и ели на полу. Чандина медленно поднялась по ступенькам.

– Тебе нездоровится, дочка? – крикнула тетя, не отрывая взгляд от экрана.

– Живот заболел, – сказала Чандина.

– Дать таблетку? – спросила бабушка.

– Отстаньте от нее! – приказал дядя.

Отец не оторвался от экрана.

К окну комнаты девочек липли соседние крыши. На барсати неподалеку играла музыка, смеялись люди. Нандина дала сестре лекарство и ушла вниз смотреть кино. Чандина не могла уснуть. Внутри образовался муравейник, полный гигантских термитов. Они кусали шрамы. В животе осы свили гнездо. Ей захотелось в туалет, она потихоньку поднялась и сходила стоя, кусая руку от огненной боли. Термиты взбесились, начали бегать, исступленно кусать. Осы ломились в череп изнутри.

Каждый день она смазывала шрамы йодом, задыхаясь от боли. Термиты грызли кожу беспощадно. Прогулки превратились в испытание, во время которых ее слабая улыбка висела над пропастью.

Перед работой она пила горсть таблеток. Электрические звезды падали в неоновый коктейль бара. Голос Чандины убегал в чужие тембры, но никто этого не замечал. Во время каждой песни хотелось сбегать в туалет. Часто казалось, что швы порвались и придется начинать снова. «Как это у Нандины прошло за три дня, наверное, просто забыла», – думала она, и ей хотелось заорать. Каждый вечер она искала глазами Джулай. Рассказать бы подруге, на что пришлось пойти ради мира в семье. Но иногда она думала: «А одобрила бы Джулай такой обман?»

Постепенно к концу месяца колония термитов спустилась по ногам, по босоножкам со стразами и ушла в джунгли. Лишь пара насекомых время от времени вонзались в кожу и падали без сил. В туалете она опускала зеркало вниз и видела себя двенадцатилетнюю.

Нандина понимала с тревогой: она тюльпан, чьи лепестки вот-вот опадут. Вторая книга не удавалась Нандине Чан. Первую-то она переписала из заметок прапрабабушки и матери, а те вложили туда одиночество. Живая грусть текла между слов, как высокая вода. Среди предложений росли лотосы.

Нандина Чан не знала, как самой, без помощи мертвых женщин написать новую книгу о Лакшми Баи, названной при рождении Маникарникой. Нандина стояла одна на поле битвы против неведомого дымообразного войска.

Она листала записи тетради с позолоченной обложкой, которую купила специально для черновика. Перед ней появлялась Лакшми Баи, далекая, размытая эпохами женщина, которая ходит по дворцу в зеленых мятых одеждах.

Сипаи захватили Звездный форт в Джханси. В заложниках оказались британские офицеры, женщины и дети. Стояла жара, пленникам хотелось пить и есть. Они были в ужасе от того, что подданные окружили их со всех сторон. Маникарника отправила слуг потайным туннелем с водой и пищей. Европейцы попросили ее о защите как махарани города. Она обещала, что если они покинут крепость без сопротивления, то сипаи не тронут их. Чужеземцы вышли, но сипаи не выполнили обещания. Вывели пленных за город и казнили возле крепостных стен.

Англичане обвинили Маникарнику в жестоком обмане. «Иезавель Индии, юная рани, на руках которой кровь убитых», – писал о ней армейский врач Томас Лоу. Больше она не могла служить британцам, оставалось только примкнуть к повстанцам. Когда Джханси захватили английские войска, она с приемным сыном, привязанным к спине, бросилась на лошади с крепостных стен в громадную ночь.

Лакшми Баи ушла с войсками на восток, сражалась, одетая, как мужчина, и погибла на поле битвы. А враги сказали о ней так: «Индийский мятеж произвел на свет только одного мужчину, и этот мужчина был женщиной».

Нандина Чан представляла события в своей голове, но не находила слов, чтобы рассказать так, чтобы чувствовалось волнение. Ее Маникарника была куколкой театра катпутли, а британцы – фигурками из дерева.

Лошадь не бросалась с городской стены, рассекая ночь белым штрихом глаза, который наблюдал приближение смерти, не раскрывала уродливый рот с желтыми зубами, издавая безумный визжащий звук перед падением. Она прыгала, как пони английской девочки, которого ведет по лужайке индийский слуга.

Нандина, расстроенная, что дело теперь не движется, спустилась в кухню, чтоб начать приготовления к завтрашней церемонии. Помолвку решили сделать скромной, домашней, но уж свадьбу пышной. Дорого обошелся банкетный зал, учитель для свадебного танца, ведущий и закуски. Для помолвки решили просто заказать доставку. Но Нандине хотелось приготовить и самой, чего никто не будет ожидать.

– Пусть я не самый удачливый писатель, но я хорошая девушка и буду прекрасной женой, – сказала она себе в зеркальце, впечатанное в побеленную стену. – Может быть, мне и не нужно будет писать, уже завтра я получу свой банкомат.

Она приклеила себе на лоб точку в виде маленького рубина. На синее домашнее платье в мелкий цветочек надела красную толстовку. Волосы уже чуть выбились из круглого шиньона, но она не стала их поправлять.

– Бабушка, я в магазин съезжу.

– Хорошо, только осторожно, поздно уже, – крикнула бабушка, прерывая голоса актеров в сериале «Сделано на небесах».

Чтобы не утонуть в зимней темноте, Нандина вышла на Ринг-роуд и проехала остановку на автобусе, сошла у эстакады. Она поднялась в недра молла, похожего заводской цех, оставленный людьми. Магазины одежды уже закрылись, только наверху работал супермаркет. Там людей было еще много, они наполняли тележки так, что гнулся металл.

Нандина взяла огурцы, зелень, йогурт для райты. Взяла разноцветные пакетики наамкина[85] с соленой чечевицей и горохом, воздушным рисом и нутом в специях.

Нандина пошла по моллу, эхо ее шагов зазвучало трагически в исполинской тишине. Она вдруг почувствовала тоску в груди, печаль по какой-то невидимой потере. Она вышла на темную улицу и не сразу поняла, что зовут ее:

– Эй, Зейнаб, милая, ты забыла меня?

Она вздрогнула. Красавец, чьей рабыней она когда-то была, стоял в компании друзей. Они не снимали солнечные очки, хотя на город свалилась темнота. Нандина заметила, что вместе их шестеро.

– Я искал тебя, Зейнаб, ты заблокировала меня, моя любовь, зачем? Разве мы не были счастливы?

Нандина увидела, как автобус, наполненный светом, проехал мимо остановки и исчез в первозданной бездне, разделяющей внутренние острова Дели.

– Мне нужно идти, рада была повидаться, – сказала она.

Она двинулась на остановку, парни пошли за ней. «Где люди, где люди? – думала она. – Там, в магазине, много людей». Освобождая руку из пакета, она дернулась позвонить, и столп холода поднялся от живота к сердцу – нет телефона, давным-давно нет, и нет приложений помощи женщинам. Она пошла быстрей, и парни ускорили шаг.

– Даже не поговоришь со мной, моя любовь, даже не поцелуешь меня? Я помню твой язычок. Прадип, хочешь попробовать ее язык? – сказал он другу.

– Отстань, Вахид, я иду домой. – Она бросилась назад к молчаливым стенам молла, к людям, к равнодушному свету.

– Бери ее, Прадип, пробуй. Пробуйте все, мне не жалко эту шлюху для моих друзей.

Пакеты с закусками рассыпались, йогурт упал белым пятном на тротуар. Рука, пахнущая окурками, залепила рот. Тело тут же потеряло силу, онемело и стало стеклянным, ужас завладел им полностью. Осталось только слабое статическое электричество, которое едва бежало по рукам и ногам. Они поволокли ее к темному проему перехода под автомагистралью. Дикое первобытное возбуждение охватило всех.

– Включи фонарик на телефоне, снимай, снимай на видео, снимай под юбкой. Вот так, вот так, хорошо.

Голова ударилась о ступеньки, шиньон в волосах обнажился, как голая кость. Они ломились в прооперированную сбереженную для скорой свадьбы плоть, и внутри мозга что-то выворачивалось наизнанку от боли. Машины проносились по дороге, гудели сверху на магистрали, не замечая возни в ущелье лестницы.

– Я хочу армию детей от тебя, Зейнаб, сейчас я выпущу. Снимайте, снимайте, завтра все соцсети увидят ее!

– Рви платье, пусть идет голая.

Кровь текла по грязным ступенькам. Они убили ее душу. Отупев от власти, они изводили безвольную игрушку тела, которое жило все два часа до конца.

– Сильней, давай Прадип, брат, я снимаю, снимаю. Да, жми на горло.

Она увидела, какие должны быть глаза у лошади Маникарники, они отразились в чужих темных очках.

– Эй, зачем ты на самом деле ее задушил, бетичод?

– Придурки, сходите кто-нибудь на заправку за бензином. Стая идиотов. Просто купите немного бензина и все, не надо ничего объяснять.

Все еще находясь в первобытной лихорадке, они оттащили то, что осталось от нее, дальше по магистрали. Туда, где древний лес стоял темной стеной и выли цикады. Возле указателя на Газиабад они сожгли ее.

– Где бы ты ни была, моя перепелка, вернись ко мне, – плакал Аситваран, объезжая на мотоцикле район за районом до самого рассвета.

Разлуки разрезают город маленькими лезвиями, что еще хранятся у многих на антресолях. Кромсают его плоть быстрыми навязчивыми движениями. Как мы устали смотреть на это за тысячи лет. Мы хотим закричать:

– Хватит, хватит, остановите эту боль, из-за которой негде уже лететь. Нет местечка, где мы могли бы остаться, наконец, в покое.

Нас давно никто не слышит, не замечает. Люди, что видели нас прежде и умели говорить с нами, сгинули в песках времен.

Могила поэта Ибрагима Заука оказалась под общественной уборной в Пахаргандже, а могила поэта Кхана Мумина – под парковкой медицинского колледжа. А если приглядеться – так на каждой улице найдется свой мертвец.

Сгинули и сгнили наши любимые люди: Шах Джахан, который не проводил великих реформ, но украсил землю мраморным чудом в Агре; Шах Зафар – романтик и последний император моголов; мистики Амир Хосров и Низамуддин Аулия.

Исчезли великие династии Халджи, Лоди, Сеидов. Ушли в Пакистан утонченные мусульманские аристократы, изысканные, как поэзия урду. А сколько их так и не добралось до Лахора? Пропали мальчики, которые так хотели стать донами, но легли на дно Ямуны. Души сотен других мечутся здесь по руинам, создают слабый ветер, раздувают пепел погребального костра Нандины Чан.

В первые полгода жених Нандины то считал себя обманутым, то виноватым. Постепенно жизнь зарастила рану, и он забыл о семье в Маджну-Ка-Тилле, частью которой чуть не стал. Его родители снова открыли профиль сына на брачных сайтах.

Чандина каждый день смотрела с крыши: не идет ли сестра. Она ходила перед работой на Толстой-марг, в свой прежний кондоминиум, освещенный желтым вечерним светом. В квартире Джулай жила семейная пара с двумя детьми. Белая и рыжая собаки будто сквозь землю провалились. Чудовище города поглотило часть сердца, и как бы Чандина ни просила его обратно, Дели оставался безразличен.

Только будущий муж неразрывно оставался с Чандиной.

– Если бы не ты, я бы с ума сошла, Кришав, – благодарила она, пожимая его черную руку.

– А где же еще мне быть, как не с тобой?

Несчастье укрепило их связь. Они много времени проводили вдвоем, часто сидели у телевизора с дедушкой Бабу Кунваром, которого сильно состарило горе. Они не разлучались еще и потому, что не было у них другого пути: только долгая одна на двоих дорога. Они учились любить друг друга, как учат иностранные языки.

– Какая вам нравится передача? – говорил дедушка. – Выбирайте сами.

Из вежливости Кришав включал канал с народной музыкой. То, что нравилось им с Чандиной, они смотрели в телефоне. Как-то дедушка уснул под пенджабский танец, и они пошли в соседний переулок, в чайную на крыше.

Тайные любовники хохотали, облокотившись на ограду. Флаги с молитвами трепетали от легкого ветра. Ямуна текла за лачугами, несла в своем теле мусор, лодки, солнечные блики. Величественный мост Подписи гудел под колесами полуденного трафика.

– Знаешь, до того, как родители нашли тебя на сайте знакомств, я вел, так скажем, довольно свободный образ жизни, – сказал вдруг Кришав. – У меня были девушки, и иностранки тоже. Мы ездили с друзьями в Гоа, ты можешь представить, что случается иногда в молодой компании. Но у меня все нормально, я проверялся. Все результаты анализов могу показать, они у меня на электронной почте.

– Ну, покажи, – сказала Чандина. Ревность разлилась внутри нее, как кипяток.

Он достал телефон и загрузил справку. Чандина прочитала внимательно, как дедушка ее читал юридические дела: «ВИЧ – не обнаружен, гепатит – не обнаружен».

Кришав продолжал, преодолевая неловкость нового откровенного разговора:

– Видишь, все нормально. Но это ерунда. Я ни с кем не чувствовал такого, как с тобой. Просто хочу, чтоб ты знала и между нами не было каких-то тайн. Все это в прошлом, правда, мне это не нужно теперь. Я полностью счастлив, что нашел тебя. В постели мы можем оказаться с кем угодно, но вот такая связь, как у нас – редкость. Но все-таки то прошлое было. А как у тебя? Расскажи, не бойся. Если уж говорить честно, в душе я всегда хотел жену с опытом.

Чандина посмотрела на пилон моста, на тросы, напоминающие струны арфы. Ночью на них зажгут лампы, и река отразит неоновое свечение. Ладони Чандины вспотели, кусочек кожи, приросший внутри, горел от стыда. Она молчала, ее молчание вскарабкалось на мост и ринулось в реку, как самоубийца:

– Ничего такого. Я… Ничего у меня никогда не было.

И он сказал, по-мальчишески скоро, видно, не подумав:

– Но почему ты избегала жизни? Ведь ты поешь на публике, ты, наверное, нравилась кому-то? Не думал, что ты жила так скучно. Ну ладно, не важно, извини.

Он тоже стал смотреть на мост, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

Стыд рос из кусочка плоти, как дерево арджуна, расширяясь кроной. Круглые листья бились и стучали внутри, термиты ползали в прожилках коры. Ей так хотелось рассказать ему про ночи, залитые болью, про пустынные дни на Толстой-марг. Он бы принял ее любой, он бы понял лучше других людей. Но кусочек кожи закрывал и рот. Какой дурацкий обман теперь придется нести через жизнь. Как бездарно, именно сейчас, в этот миг, когда мир полон любовного пения, когда Ямуна так играет осколками солнца.

А вы, тайные любовники, свесились над оградой крыши, сжали друг другу руки, накрытые кофтой от чужих глаз. Вы не находили сил, чтоб расстаться. Флаги на соседнем барсати все-таки донесли по ветру несколько молитв.