Повесть и рассказы молодого калининградского прозаика посвящены тем, кто связал свою судьбу с морем. Его герои — рыбаки, капитаны траулеров, люди, влюбленные в морскую профессию.
В далеких рейсах, в сложных и напряженных ситуациях, проявляют они свой характер, мужают, находят свое место в жизни.
Судовые двигатели работали на полную мощность, но траулер не двигался с места, видно, опять какая-то задержка.
Хотелось спать, но я решил дождаться момента отхода. Сейчас, когда все свершилось, сомнения подступали ко мне. Я думал о том, как пройдет мой первый рейс, как примет меня экипаж, не буду ли лишним человеком на судне, человеком из конторы. Вспомнились все мытарства, которые пришлось преодолеть, чтобы попасть на судно, когда оформлялся наставником.
Начальник управления Иван Сергеевич до последнего дня ждал моего отказа и даже, когда мы прощались на пирсе, спросил:
— Не раздумали, Виктор?
— Еще два-три года — и будет поздно, — сказал я.
— Что ж, давайте. Для меня это уже исключено.
И я заметил тоску в его глазах, которые всегда казались бесцветными и холодными. Я еще долго смотрел ему вслед, когда он шел ссутулившись к машине.
В конторе так и не поняли, почему я ушел с должности начальника отдела и перевелся в плавсостав.
Даже жена отнеслась к моей затее скептически. Два часа назад мы простились у проходной порта. Она вырвалась всего на полчаса и должна была вернуться в лабораторию. Шел колкий, холодный дождь, она промокла насквозь, и мне все не удавалось посадить ее в такси.
— Господи, — сказала Лена, — ты совершенно ни к чему не приспособлен. Как ты будешь там? Типичный береговой человек!
Ей наконец удалось втиснуться в машину, и шофер нетерпеливо поглядывал на меня, ожидая, когда я захлопну дверцу. А я не слушал ее и только видел большие серые глаза, как тогда, три года назад, в день нашей первой встречи.
Под утро я забылся беспокойным сном, а когда проснулся, сразу почувствовал, что мы уже идем, и бросился к иллюминатору. Пенные барашки волн расходились вдоль бортов. Когда рассвело, я различил вдали синеватую полоску земли. Берег отдалялся, растворяясь в тумане.
Я накинул куртку и побрел по пустому коридору. Тускло светили зеленоватые плафоны. Двери кают были закрыты, и казалось, все покинули судно. Наконец я услышал фырканье и плеск воды и вышел на эти звуки к растворенной каюте старшего механика. «Дед» умывался, мускулы вздрагивали на его широкой спине.
— Привет наставникам, — сказал он, — проходи.
Я примостился в углу длинного зеленого дивана и закурил. Стармех растирал тело мохнатым полотенцем.
— Ругались вчера до поздней ночи, — сказал он, — а четырех матросов так и не дали. Обещают в море дослать. А те, что есть, — тоже не матросы. Они и море-то первый раз увидели.
— Хочу взять у вас документацию, — сказал я.
— Успеете, прежде надо позавтракать.
В кают-компанию мы пришли первыми. Черноволосая полная буфетчица в белом фартуке накрывала на стол. На берегу по утрам я долгие годы привык ограничивать завтрак стаканом чая с бутербродом и сейчас с трудом одолел плов с солеными помидорами. Постепенно кают-компания заполнялась людьми, они вежливо здоровались, желали приятного аппетита и были так любезны, как будто сходились на официальный прием. Почти никого из них я не знал, и они, видимо, пока еще не догадывались, кто я.
Капитанское место пустовало, не было и штурманов. Мы уже принялись за компот, когда вошел и двинулся через узкий проход скуластый полноватый человек с бурым, морщинистым лицом. Он поздоровался, и со всех сторон заулыбались, закивали, а стармех привстал, протянул длинную руку, отодвигая кресло, мешающее пройти.
Когда мы вышли на палубу, я спросил у стармеха, кто это.
— Не знаете? — удивился он. — Ковров! Константин Иванович Ковров! Наш старший помощник.
— Вот здорово! — обрадовался я.
Странно, как я его сразу не узнал, ведь несколько раз видел, когда он сидел в президиумах на наших собраниях. У меня плохая память на лица, в конторском круговороте их столько мелькает вокруг — одни приходят из рейса, другие уходят, все спешат, все на ходу, со всех сторон бумаги, — и за этим мельтешением порой не успеваешь вглядеться в человека.
— А почему он старпомом пошел? Все-таки капитан с именем… — спросил я.
— Сейчас не смотрят, что ловить умеешь, образования нет — и салют, — ответил стармех.
После завтрака боцман выдал мне тужурку, резиновые сапоги и настоящий морской свитер грубой вязки. Боцман Эдик Глебов оказался моим знакомым, и я очень ему обрадовался. Два года назад он работал экономистом в конторе. Правда, сейчас его было трудно узнать. На голове лихо сидел берет с кокардой, на ногах — огромные сапоги, брезентовую куртку опоясывал широкий ремень, к нему прикреплены два ножа и свайка.
— Свитер в самый раз, — сказал он. — Если что надо, тебе все могу достать.
Я спросил, когда начнутся судовые работы.
— Сегодня работать никто не будет, люди еще не оклемались, — сказал он.
Потом я взял у стармеха документацию — пухлые папки в кожаных переплетах. Стармех с добродушной улыбкой смотрел, как я тащусь по палубе, с трудом удерживая кипы чертежей.
Белые барашки усеяли воду, слегка покачивает, но все говорят, что погода нас балует. Барашки — это еще не волны. Я смотрел на них и думал, как перенесу настоящую качку. Ведь не станешь каждому объяснять, что идешь в море первый раз.
По трансляции объявили: приступить к судовым работам. После обеда матросов распределили по бригадам. Команда собралась на баке, и я смог увидеть всех сразу — уже не в парадных и пестрых костюмах, а в свитерах и спецовках. Люди еще не успели перезнакомиться друг с другом и смотрели настороженно. Большинство матросов — еще совсем молодые парни, коротковолосые, видимо, сразу после демобилизации. Есть даже несколько вчерашних школьников.
На палубе добытчики уже растягивали зеленую дель трала. Мелькали в руках свайки, как бильярдные шары, катились по палубе кухтыли.
Среди добытчиков носится черный пес, небольшой, с длинными ушами и блестящей шерстью. Это чистокровный спаниель из породы утятников. Он весело крутит обрубком хвоста и лает на чаек. Особенно пес неравнодушен к старшему тралмастеру — белозубому стройному чеченцу, который носит пояс, похожий на патронташ, где висят свайки, нож, спрятаны остатки судового завтрака. Все уже знали, что пса зовут Аян, но матросы быстро заменили это звучное имя на более простое — Яшка.
Я работаю с наладчиком — механиком, который ремонтирует технологическое оборудование. Мне надо контролировать работу наладчика, проводить советы с механиками других судов и, безусловно, ликвидировать любые аварии. Пока я представляю себе это смутно.
Наладчик — парень моих лет, с залысинами, отчего выпуклый лоб кажется еще больше. Судя по тому как он произносит некоторые слова — явно из Белоруссии. Движения его неторопливы, он бредет по палубе не спеша, как будто плывет. Зовут его Антон. Ходит в море уже десять лет. Встретил он меня настороженно, всем своим видом давая понять, что наставники ему ни к чему. Мы молча приглядываемся друг к другу. Всем нам еще предстоит за шесть месяцев притереться. Случайные семьдесят человек должны стать командой судна.
Антон чинит ковшовые элеваторы в чанах. Спускаемся вниз по самодельному трапу, в чанах сыро и пахнет как в подземелье. Зато особенно прекрасно море, когда выберешься из темного бункера покурить. Тебя охватывает зеленоватый мягкий простор, легкий ветерок и какое-то неземное спокойствие. И весь этот простор рассекает светлая, белеющая за кормой судна дорога — наш след, рожденный винтом.
Антон не курит, ложится рядом и щурится от солнца. Работает он на первый взгляд лениво, не торопясь, но успевает много больше меня. Он видит, что я устаю, и первым предлагает устроить перекур.
Ночью с непривычки болят руки. Мой друг, который десять лет плавает наставником, говорил мне перед отходом:
— Помни, Виктор, что ты наставник. И не лезь во все дыры с молотком и зубилом, все равно у тебя лучше не получится, чем у них. Ходи, присматривайся, давай указания, но только тогда, когда твердо уверен, что прав.
На следующий день мы с Антоном закончили ремонт чанов и принялись за систему гидравлики. Левая рука у меня вся в ссадинах, на правой водянистые мозоли.
— Сидели бы в каюте, — сказал Антон, — я справлюсь, не в первый раз, а если что — матросов в помощь возьму.
С подачей воздуха у нас ничего не получалось, и к вечеру Антон тоже здорово устал.
— Сходите к Семенычу, — попросил он меня, — пусть даст команду токарю новые переходники выточить.
Старший механик выслушал меня молча и сказал:
— Пойдем.
Он спустился в рыбцех и долго стоял, разглядывал клапаны. Потом скинул белую тенниску и за несколько минут сделал то, над чем мы бились целый день. Антон покраснел, даже шея у него стала бурой.
— Учти, Антон Иванович, пляжа тебе здесь не будет, — сказал стармех.
Эти слова наверняка относились и ко мне, но просто Семеныч считает, что я человек временный, а спрашивать надо с наладчика.
Я очень жалею, что не взял в рейс карту. Заходить в штурманскую рубку, чтобы узнать, где идем, — не хочется. В первый день я часто забегал туда, но чувствую, что это не принято.
Ковров смотрит мимо, не замечая меня, молчит матрос-рулевой, хмурится вахтенный. На судне на все есть свой порядок, свой неписаный закон. Механикам в рубке делать нечего.
Мы идем, используя попутное течение. Ночью я смотрел в иллюминатор, но так и не дождался огней больших городов, мелькнули три маяка, попадались встречные суда — и все. Капитан ночью не спал, я выходил на палубу и видел его в рубке. В электрическом освещении еще острее казались черты его лица, неизменная улыбка не покидала его. Капитана я еще почти не знаю. Один раз только он подошел в цехе ко мне и спросил:
— Ну как вы расцениваете состояние оборудования? Не подведет?
Говорят, он идет на таком траулере впервые, и в конторе, когда его утверждали, сказал шефу:
— За «Ямал» можете не беспокоиться, без плана не придем.
Антон полагает, что вся надежда на нашего старпома Коврова, — тот с промысла пустым никогда не возвращался.
— Ходил я с ним! Не поладил он тогда с командой. Но рванули мы будь здоров! Удачливый мужик. И эхолот у нас хандрил, а все одно на рыбе сидели! А что наш кэп покажет — это бабушка надвое сказала. Я бы на вашем месте и получше пароход выбрал, вам-то было запросто.
После обеда я встретил рефмеханика Васю Кротова. Он оказался моим старым знакомым, но я узнал его с трудом. Помню, он приходил к нам в отдел всегда в ослепительно белой рубашке, чисто выбритый и выглядел тогда более высоким и представительным. Теперь, с редкой бородкой, в коричневом свитере и потертых зеленых шароварах, он был похож на татарского князька и почему-то очень суетился, просто минуты не стоял на месте.
Познакомились мы с ним два года назад в управлении. Я только начинал там работать, был растерян и подавлен бумажным потоком и не умел управлять им. Главным инженером был тогда Иван Сергеевич, он, собственно, и уговорил меня перейти из сдаточной команды завода в управление. На заводе мы часто с ним сталкивались, спорили, а однажды, когда закончили ремонт очередного траулера, Иван Сергеевич предложил:
— Идите ко мне работать, нужен начальник отдела модернизации.
Предложение было лестное, но я никак не мог представить себя начальником отдела. Я долго отнекивался — мол, я молодой специалист, завод не отпустит, — но оказалось, что он уже договорился с директором, я заговорил было об очереди на квартиру, но и здесь он пообещал, что решит дело намного быстрее.
И вот после шумного цеха я очутился в отдельном кабинете, и на первых порах Иван Сергеевич во всем меня поддерживал и был готов выслушивать в любое время. Всегда подтянутый, с тонкими чертами лица, на вид он казался слишком изнеженным, пожалуй, нерешительным, но все исчезало, когда он начинал говорить, — возражений он не терпел и всегда ровно и четко проводил свою линию. В первые месяцы он писал мне самые подробные резолюции на любой пустяковой бумаге, а уже через год мы настолько научились понимать друг друга, что он просто в правом углу проставлял мои инициалы, а я уже точно и без разъяснений знал, чего он хочет от меня и что необходимо сделать.
Но в то время, когда встретился с Васей Кротовым, был я близок к тому, чтобы подать заявление об уходе, и лишь доверие Ивана Сергеевича сдерживало меня. В моем отделе работали всего три человека: капитан первого ранга в отставке, который не вынимал изо рта сигареты и одновременно безостановочно писал инструкции; вечно улыбающийся парень моих лет — тот все время исчезал в длинных коридорах управления — и миловидная женщина с пухлыми губами и большими подведенными глазами, она вела картотеки и быстро печатала на старинной громоздкой машинке с резким звонком.
— Не обращайте внимания на бумаги, — говорил Иван Сергеевич, — загружайте подчиненных.
Но мне казалось, что они и так чересчур заняты, что они просто завалены работой. Я просил дать мне еще инженера для связи с заводами, но Иван Сергеевич сказал, что раздувать отдел не стоит: чем больше людей, тем больше путаницы.
Чтобы по-настоящему заняться модернизацией флота, мне надо было вылезти из бумаг. Тогда я хотел начать с внедрения предложений Васи Кротова.
С жалобой на рефмеханика Кротова пришел Чешихин, один из опытнейших наших стармехов.
— Кротов считает, что знает больше других, — шумел он, — а как же? Высшее образование! Для него нет авторитетов! В море вздумал проводить эксперименты. Пока его не заменят, я даже не подумаю отойти от причала!
Вечером, когда все разошлись и контора затихла, мне пришлось мирить их. Мы с Кротовым поняли друг друга, хотя поначалу он сразу ринулся в наступление, заранее зачислив меня в стан рутинеров. На следующий день на траулере он показал мне, как устроить форкамеры, чтобы морозить вдвое больше, и как избавиться от шлангов, которые лопались у батарей термофильтров.
На техническом совете, когда утверждали план работ, Кротова уже не было, он ушел в рейс. Как обычно, всех переговорил начальник планового отдела. Он говорил быстро, почти захлебываясь словами. Лимиты, затраты, деньги разрушали планы.
— Видите, все видите, понимаете — заморозку вдвое! А где эту рыбу поймать? Есть она, эта рыба? Ее уже сейчас не хватает, она наших планов не знает, а мы знаем, что такое шестьсот тысяч затрат на одно судно. Новый начальник у нас молодой, мы должны его поправить, он еще не знает глубоко нашей работы, он, наверное, не знает, что наши лимиты, Иван Сергеевич, на пределе!
Иван Сергеевич молчал: все два часа, пока мы спорили, он был занят чтением бумаг, я ждал его заключения, но в этот раз он не был на моей стороне.
— Надо все обдумать, — сказал он, — модернизация легка на бумаге, и сегодня задача взять рыбу, а не заморозить.
А потом на партийном активе, где обсуждали сводные годовые планы, пришлось здорово краснеть. Собрались тогда не в конторе, а в клубе, где просторный зал мог вместить всех приглашенных, а стены были уставлены стендами с портретами наших передовиков и фотографиями, на которых суда тянули полные тралы и матросы задорно улыбались. Обстановка была торжественная, почти праздничная. За окнами кружился мягкий первый снежок, я смотрел туда и плохо слушал, о чем говорили. Но когда зашла речь о модернизации флота, первым завелся капитан нашего передового траулера Симагин, он разнес планы наши обстоятельно по каждому пункту и сказал, что это отписка, что план составляли люди, полагающие, что рыба плавает в целлофановых пакетах и в виде готового филе сама прет в тралы.
Когда собрание кончилось, увидев, как я понуро бреду к раздевалке, Иван Сергеевич подошел ко мне и сказал:
— Не расстраивайся, это извечно — флот и контора не поймут друг друга, они же не знают, как мы сжаты лимитами и чего нам стоит просто выполнить ремонт, не говоря уже о модернизации!
Иван Сергеевич к этому времени стал начальником управления и впервые надел китель с широкими лычками на рукаве. Весь он был какой-то приподнятый, казался выше ростом и все время улыбался. Год начинался хорошо, шла сельдь, и управление перевыполняло суточные нагрузки.
У Ивана Сергеевича я перенял привычку приходить на работу на полчаса раньше, когда еще коридоры пусты и в вестибюле не надо проталкиваться сквозь толпу моряков, ожидающих назначение в рейсы. Как бы рано я ни приходил, еще с автобусной остановки я видел свет в кабинете шефа.
Я решил поговорить с ним утром, в тот день, когда вылов был особенно хорош, — знал, что у него будет отличное настроение. И действительно, когда вошел в кабинет, он улыбался, разглядывая дислокацию. И выслушал меня не перебивая, а потом нахмурился, смахнул пылинки с кителя и сказал:
— Мне казалось, что вы давно вышли из мальчишеского возраста. Сейчас, когда вся загвоздка в судоремонте, а вы только начали давать отдачу, — в море? Вы там не принесете ни грамма пользы! А здесь мне прикажете снова искать человека, снова учить его? А сколько мне пришлось доказывать и убеждать, чтобы вас утвердили! Что мне теперь скажут? Поторопился, предупреждали, что слишком молод!
— Я не могу работать с завязанными глазами, — попытался сказать я.
— Смешно, — перебил он, — что же, мы сейчас все должны ринуться на траулеры, идти на промысел и там руководить?! В лучшем случае повлияем на судьбу одного судна, а у нас в руках флот.
Разговор прервали входящие на диспетчерскую, кабинет заполнился, со всех сторон заговорили, и единственное, что я смог у него вырвать, — обещание: через год.
Позавчера, когда он подписывал мне назначение на судно, он вдруг расслабился, подошел ближе и сказал:
— Удачи вам! И знаете, я даже завидую. Мне уже никто не выдаст санпаспорта. Стал ощущать сердце — года, года! Все время чувствую, что оно здесь, вы этого не поймете — и слава богу!
Теперь я ждал, что Кротов начнет расспрашивать меня и придется объяснять ему, почему не удалось почти ничего сделать, но рефмеханик был увлечен другим, он жаждал сейчас же показать мне все в работе.
Он увел меня в рефрижераторное отделение и бегал среди компрессоров, стараясь перекричать их ритмичный стук и жужжание насосов. Он объяснял мне хитрые сплетения трубопроводов и пути рассола.
…К великому моему огорчению, через проливы шли ночью, я выключил свет и смотрел в иллюминатор на огни чужих городов, вспышки реклам, мигающие маяки. Возникали и исчезали в темноте встречные суда. Мы шли по оживленной морской трассе.
Неподвижно застыла вода. Почти не качало. Впечатление такое, как будто едешь в поезде, один в купе. Откроется дверь, зайдет симпатичная проводница и скажет: «Вам скоро выходить!»
Днем мы с Антоном нарезали ленту на палубе, чтобы сделать захлопки к чанам. Новая желтая лента из полихлорвинила была жесткой, и, чтобы развернуть ее, приходилось тянуть изо всех сил. Вокруг на палубе кипела работа: добытчики чинили тралы, мукомолы разбирали редуктор, боцман возился с тросами. Работали весело, с охотой, оставалось всего два дня до промысла, и надо было спешить. Мы шли в район, где работал наш траулер «Омск», сводки от которого были на зависть всем судам.
Перед самым обедом мы услышали крики. Я сначала не понял, в чем дело. Добытчики в желтых прорезиненных робах сбежались на корму, махали руками и суетились.
— Вроде кого-то смыло! — крикнул Антон.
Оказалось, что за борт свалился судовой пес Аян. Он катал кухтыли на палубе и вот доигрался — соскользнул по слипу.
— Вон там, видишь, вон! — закричал Антон.
Я перегнулся через фальшборт и увидел за кормой черную голову Аяна. Она превратилась в гладкую, прилизанную. Аян крутился в бурунах, создаваемых винтом.
— Ну, все! Затянет его. Попадет под винт, как в мясорубку, — сказал боцман.
Аян отчаянно сопротивлялся, он барахтался изо всех сил, нырял, как поплавок, казалось, еще мгновение — и конец, и не появится больше, но ему удалось вырваться из бурлящего водоворота, каким-то чудом удержаться, и его отбросило от винта. И тут новая беда: судно уходило. Тщетно он пытался плыть изо всех сил. Мы шли со скоростью тринадцать узлов, и пес отставал с каждой секундой. Мы с тоской смотрели туда, где все меньше становилась черная точка — его голова, а потом совсем потеряли ее из вида. И только по чайкам, которые кружились над ним, можно было догадаться, где он. Чайки, наверное, думали, что это рыба, и ждали, когда можно будет схватить добычу.
На вахте стоял старпом, никто не решился бежать в рубку и просить развернуть судно, все понимали, что дорога каждая минута, — надо как можно скорее попасть на промысел.
— Эх, черт, пропал бедолага, — сказал «дед».
Но вдруг судно начало разворачиваться, порталы накренились, и белая дорожка от винта изогнулась. Траулер ложился на обратный курс! Мы облегченно вздохнули.
— Корзину несите, корзину! — закричал тралмастер.
Боцман опустил с борта веревочный трап. Аян увидел судно и поплыл навстречу, мы разворачивались к нему правым бортом.
Из рыбцеха принесли большую пластмассовую корзину. Тралмастер в белом свитере ловко спустился по трапу к самой воде и стал звать:
— Яшка! Яшка! Яшенька, сыночек!
Яшка услышал его и рванулся вперед из последних сил. Он подплыл совсем близко к борту. Его несколько раз пытались схватить корзиной, и всякий раз в последний момент он соскальзывал… Пес совсем обессилел, когда тралмастер каким-то чудом, выгнувшись, как акробат, схватил Яшку за длинное ухо. Яшка рванулся, вцепился в тралмастера и взвизгнул. Мы начали вытаскивать трап.
Тралмастер, пока доставал Яшку, весь вымок. А про Яшку и говорить нечего, лохматый красивый пес стал гладким, уменьшился в два раза и дрожал. Прибежал его хозяин — гидроакустик, схватил Яшку, прижал к груди и понес в каюту.
— Надо ошейник сделать псу, — сказал первый помощник.
— Нам бы с Яшкой сейчас грамм по сто спирта, — сказал промокший тралмастер и улыбнулся.
— Ну теперь Яшку никакими пряниками на палубу не заманишь, — заключил боцман.
Весь день на судне только и было разговоров про Яшку и про его морское крещение, и все говорили о старпоме, который развернул судно, не каждый пошел бы на это.
На следующий день я проснулся рано и все-таки чуть не прозевал отдачу первого трала. Когда вышел на палубу, лебедки уже работали, растаскивая сетное полотно. Тралмастер в белой куртке распоряжался движением тросов. Боцман увидел меня и закричал:
— С первым тралом, Виктор Андреевич!
Он носился по палубе с двумя фотоаппаратами, как заправский корреспондент.
Командиры собрались в рубке, матросы сгрудились на палубе по левому борту. Боцман принес полиэтиленовый пакет, в котором лежали буханка хлеба и бутылка вина.
Матросы приподняли сетку кутка, и боцман полез в трал, как медведь, путаясь руками и ногами в сетке, он положил пакет в куток, стал вылезать, упал и совсем запутался. Под общий хохот матросов его с трудом вытащили из трала. Морской закон зато был соблюден. Угощение для Нептуна и для рыб в трале.
— Не боцман, а артист, — сказал старпом и сплюнул.
— Обычай есть обычай, не злись, — сказал капитан.
Над судном носились стаи чаек. Еще вчера их не было, откуда они узнали, что мы собираемся отдавать трал? Чаек было много, они пищали, стонали, садились на палубу, плыли рядом с бортом, белые, с черными кончиками крыльев, сероватые, с желтым клювом и выпученными глазами. Казалось, к судну слетелись все чайки побережья.
Заработали лебедки. Кухтыли, грузы, бобинцы, сетка — все это поползло с грохотом по палубе, спустилось в углубление слипа и пошло в воду.
Приборы в рубке «писали» рыбу.
— Пять косяков зашло! — крикнул штурман с крыла рубки.
Я с нетерпением ждал того момента, когда начнут выбирать трал, а мы все шли малым ходом. Время тянулось медленно, никто не уходил с палубы.
Матросы смотрели на воду в томительном ожидании. Наконец мешок начал всплывать. Мы поняли это по скоплению чаек метрах в пятидесяти за кормой.
— Идет! — закричал тралмастер.
Судно приостановилось, как лошадь перед крутым подъемом, вздрогнуло. Гудят лебедки, потрескивают тросы. Утомительно долго наматываются ваера на барабаны лебедок, глубина здесь порядочная, минут через пятнадцать с грохотом наткнулись на транец кормы траловые доски, которые добытчики ловко крепят цепочкой, и вот уже пошел кабель трала. Как глиссер, весело несется по волнам «богородица» — щиток с белыми кухтылями, который отпугивает рыбу, чтобы не ушла из трала. На щитке большими красными буквами какой-то шутник написал: «Привет рыбам!»
За «богородицей» показался сам трал, он всплывает как подводная лодка, большой, зеленый, опоясанный белыми кухтылями, набитый туго, как перекачанный баллон. Крылья трала поползли по слипу, в ячее поблескивала рыба. Это была путассу, блестящая, узкая, похожая на сельдь, только меньше и нежнее.
Куток трала набит до отказа. И вот уже он целиком вполз на слип, сплюснулся и замер. Добытчики залезли на трал, вставили шланг в ячею и водой выгоняют первую рыбу. Открыли крышки чанов, и рыба из кутка хлынула в них тугим сверкающим потоком.
— Вот это почин! — крикнул боцман.
— Ход, ход давай! — машет рукой капитан Коврову. Судно накренилось на вираже. Мы разворачиваемся к тому месту, откуда начали траление, чтобы повторить удачный путь.
Сейчас не до разговоров, матросы бегут вниз в рыбцех.
В рыбцехе, кроме рабочей смены, которая заняла свои места, собрались все, свободные от вахты. Обработчики в чистых желтых фартуках, рукава засучены, белые перчатки.
Рыба заблестела на желтых лентах транспортеров, забилась, все пришло в движение.
Боцман подошел ко мне, в руках у него желтая узкая рыбина.
— Смотри, кошачья акула!
Действительно, копия акулы, только в миниатюре. Кожа у нее шершавая, как наждачная бумага.
Технолог Федотыч, высокий, в шерстяном спортивном костюме и в тапочках, оглядел цех, посмотрел на боцмана и крикнул:
— А ну, давай, лишние, вали отсюда!
Молча наблюдал стармех за работой аппаратчиков, он смотрел, чтобы не ломали задвижки на противнях. Рядом с ним на решетке сидел Антон, положив на плечо, как винтовку, большой гаечный ключ.
В этот первый день мы все время отлично тралили. Но не ладилось с заморозкой: заедали морозильные аппараты.
Мы с Антоном из наблюдателей быстро превратились в рабочих, причем самых перегруженных. Антон вспотел сразу, я тоже запарился и скинул свитер. Стармех не выходил из цеха и в нужный момент всегда оказывался рядом, как бы случайно держа в руках ключ, именно такой, какой надо, именно тот, который мы никак не могли найти.
Бесконечным потоком ползла по транспортерам серебристая вздрагивающая рыба. В углу у шнека складывали здоровенных, похожих на бревна рыбин — треску и сайду. Изо рта, как красные мячики, торчали пузыри.
Шкерщики, ловко орудуя самодельными ножами, отрезали рыбинам головы, вспарывали брюхо, разделывали на красные дымящиеся пласты — филейчики.
Прошло два часа, и появились из аппаратов первые противни с замороженной рыбой, спрессованные брикеты поползли на транспортерах к глазировке, где покрывались прозрачной, как стекло, коркой льда.
Ловкие, как фокусники, упаковщики раздвигали заготовки картонных коробов, натягивали на них рубашки, обвязывали бечевой и швыряли короба с рыбой на транспортер. Делали они это легко, играючи, и Антон сказал:
— Давай, парни, навались, рыба сама идет!
На упаковке сошлись Федотыч и Вася Кротов. Матросы полукругом замерли около них. Технолог схватил замороженный брикет и швырнул на палубу, брикет развалился, технолог схватил второй, третий.
— Ну, ну, давай, еще давай! — кричит Вася Кротов.
— Смеешься, смеешься, на! На! Где холод? Где? Парни, он нас хочет без денег оставить!
— Ну объясни ты этому долбаку, — сказал Вася Кротов, обращаясь ко мне, — объясни, что цикл надо увеличить, господи, откуда их берут таких?! Понятие хоть есть у него, что такое холод?
— А что твой наставник понимает?
— Успокойтесь, — сказал стармех, — что с вами в конце рейса будет, нервы поберегите!
— Да не мешайтесь вы здесь! Не базарьте! — сказал рыбмастер. — По местам, быстро по местам! — кричит он на матросов.
В первые десять дней нам здорово везло. Были забиты два трюма, и аппараты ни минуты не стояли без рыбы, а мы вытащили еще полный трал. Рыбы, сжатые ячеей, задыхались, выпучив глаза. Дель вспороли сбоку через шворку, и потекла рыба. Я видел вокруг суда, расцвеченные огнями, на малом ходу они бороздили банку на параллельных курсах. Они шли с тралами.
Ночью мне снились полные тралы и тысячи рыбьих глаз, пялящихся сквозь ячею: крупные, блестящие, как металлические шайбы, — путассу, желтые выпученные — сайды, изумрудные квадраты — кошачьих акул; глаза, глаза — испуганные, выпяченные, вылезающие из орбит.
Вчера, когда мы пошли ужинать, рефмеханик Вася Кротов сказал:
— Капитан рвется к славе, первый раз поставили, вот ему и хочется сразу рекорда!
— Не шуми, — сказал стармех, — рыбу распугаешь.
Кончились штилевые дни, темная поверхность моря вздрагивает и перекатывается. Нескольких матросов в цехе укачало, но говорят, что это еще сносная болтанка и погода нас балует.
— Надо было на берегу думать, набрали сопляков, — бурчит старпом.
Я чувствую себя нормально, но мне много легче по сравнению с матросами, у которых работу сменяет сон, восемь через восемь — таков распорядок смен. Хорош бы я был, отстояв пару смен в цеху или в мукомолке, где пахнет так, что матросы все время закрывают люк, ведущий туда…
Вдобавок к качке у нас прорвало аммиак, аммиаком заполнены батареи морозильных камер, его испарение и дает холод для морозилок. Случилось это утром, в рыбцех прибежал машинист-холодильщик — огромный, в ватнике, покрытом инеем, в противогазе, он бежал по цеху тяжело, как будто плыл из последних сил.
Он сорвал противогаз и закричал:
— Парни, давай быстро из цеха! Аммиак прорвало!
И мы увидели, как синеватые пары аммиака заволакивают рыбцех и сизым туманом стелются по палубе. Матросы кинулись к единственному выходу, я тоже хотел рвануться туда, но увидел, что Антон движется в другую сторону, и, пока еще не соображая зачем, я начал пробираться к нему.
Защипало в носу, дышать становилось все труднее, буквально не продохнуть.
— Антон, куда ты? — крикнул я.
— Смотри слева за шнек, смотри, никого нет?
Я понял: он боится, что кто-нибудь останется в цехе. Я побрел за шнек, уже почти ничего не различая и с трудом продвигаясь вперед. Несколько раз я упал, наткнувшись на какие-то цепи, потом стал передвигаться вдоль борта.
С Антоном мы столкнулись уже у выхода, он волок молодого матроса. В коридоре тоже было не продохнуть, глаза слезились, с трудом мы добрались до трапа и здесь же у выхода сели прямо на палубу и дышали, широко открыв рот. Матрос пришел в себя, подполз к борту, судорожно вздрагивая, ухватился за леер, изо рта у него текла слюна.
— Ну, студент, понял, что такое аммиак? — крикнул ему Антон. И, повернувшись ко мне, сказал:
— Вот какой день дурной, Андреевич… Когда бы не машинист, кранты бы нам, хорошо, парень не растерялся — старый мариман.
По трапу вниз пробежали стармех, машинист и Вася Кротов, все они были в противогазах. Технолог и боцман пошли по нижним каютам проверять, не заснул ли кто-нибудь от аммиака. Утечку аммиака устранили быстро, но весь день в цеху еще стоял едкий запах.
Я надышался аммиака, к тому же качка все усиливалась, волны захлестывали палубу, и передвигался по судну неуверенно. Меня швыряло к переборкам, я спотыкался на трапах, все внутри то поднимало, то вдавливало.
Особенно я был осторожен в кают-компании, старался держаться ровнее, не разлить суп, чтобы не вызвать смех окружающих.
Ковров сказал:
— Инженер еще жив, более чем странно!
Я слышал, как он нашептывает что-то обо мне судовому врачу, светловолосой, крепко сбитой женщине, и та хихикает и краснеет.
— Начальничек вышел на промысел проветриться, подумал, что здесь райские кущи, — слышу я.
Откуда у него эта неприязнь? Что задело его? Не знаю. Возможно, с ним поступили несправедливо, но во всем этом можно разобраться — если не сейчас, то когда вернемся в порт.
Весь день говорили об аммиаке. Тучи сгущаются над моим рефом Васей Кротовым. Я понимаю: он не виноват — наоборот, он сделал все, что мог, но технолог, не забывший скандал в рыбцехе в первый день, сейчас усердствует:
— Угробил мне, реф, людей! Когда они теперь очухаются!
Вася молчит, но я чувствую, как весь он внутренне напряжен и сдерживает себя с трудом.
Вечером он сказал мне:
— Все из-за этих гибких шлангов оттайки! От холода они становятся хрупкими, как скорлупа! Не зря в конторе предлагал установить другое соединение.
Хорошо, что было темно и он не увидел, как я покраснел.
На следующий день мы подошли близко к соседним судам, так близко, что можно было даже без бинокля различить лица матросов. Совсем рядом — «Орехово», такой же траулер, как и наш, даже бортовой номер близкий. Я как бы увидел наше судно издали. Я смотрел, как «Орехово» переваливается с носа на корму, зарываясь в волне, и как проваливается вниз. На своем судне не чувствуешь, что так сильно качает, только море то отступает, то надвигается. Как-то там у них идет промысел? На совете капитанов по радио говорили, что не ладится с тралом.
— Это уж как пойдет! — говорит Антон. — Первый месяц всегда все наперекосяк!
Вышел из строя сушильный барабан мукомолки. Не ладится с морозилками. Стармех прислал нам на помощь ремонтного механика Сеню, пухловатого, курчавого коротышку, мастера на все руки. Пока ждали, когда выйдет весь пар из сушилки, он сел на мешки с мукой и закурил, рядом с ним дремал наш мукомол Силыч. Огромный живот мукомола торчал из-за мешков. Силыч, говорят, раньше ходил штурманом на СРТ, потом работал бухгалтером, толку от него никакого, и Антон, в самом начале рейса осознав это, все делает в мукомолке сам, а Силыч привык к этому и принял как должное.
Сеня докурил сигарету, смачно сплюнул сквозь зубы и толкнул мукомола.
— Что сопишь? — сказал он. — Сейчас полезешь в сушилку греть кости!
Силыч сделал вид, что не слышит, поднялся, пошел к мельнице и стал чистить решета. Сеня понял его маневр.
— В кусты?
— Пожалуйста, могу не чистить, — сказал Силыч.
— Отстань от него, пусть хоть там копается, — сказал Антон.
Силыч присел рядом со мной и сказал:
— Бросьте вы, ребята, ну чего спешите, пусть остынет хорошенько.
Сеня теребил свой кривой нос и соображал, с чего начать работу. Волосы у него вились мелкими завитушками и спрятанные за пухлыми щеками глаза улыбались.
— Эх, научу я тебя сегодня работать, — сказал Сеня мукомолу. — А ну, бегом за домкратом!
— Зря вы на него так, — сказал я. — Ему здесь достается с мешками, вот тельфер надо было бы сюда.
— Обойдется без тельфера, — сказал Сеня, — живот поменьше станет.
Мукомол вернулся без домкрата, пришлось идти Антону. Сеня открыл сушилку и буквально силой загнал туда мукомола, из сушилки пахло так, что дышать было невозможно. Нам пришлось лазать туда по очереди. После обеда я опять спустился в мукомолку. Силыч дремал в углу на кипах джутовых мешков. Услышав, как я грохочу по трапу, он приоткрыл глаза.
— С непривычки тяжело, — сказал он, приподнимаясь.
— Зря мукомолом пошли, — сказал я.
— Больше некем, — ответил он, — пробовал на берегу осесть. Две дочки подросли. Жена мечется, запасы морские кончились, то нужно, это нужно, вот упросил через старых корешей, чтоб взяли. Следующий рейс наладчиком обещали устроить — проще будет.
Со стороны трюма бесшумно подошел Антон, сел на ступеньки, не выдержал:
— Вот черти лысые! Думают, наладчиком просто, как диплома нет или в чем не петрит — сразу наладчиком. А я, прежде чем наладчиком стать, десять лет в море без передыха. Рыбьим духом от меня так перло, что жена нос затыкала. А ты, Силыч, сразу в наладчики! Губа не дура!
Прибежал Сеня, запыхался, почти скатился по трапу, закричал:
— Я думал — опоздал! Думал, вы уже вкалываете, а вы все баланду травите.
Сеня у нас самый опытный, хотя старше нас на каких-нибудь пять лет. Мы с Антоном почти одногодки, но на вид ему можно дать лет тридцать пять.
Мы начали чинить транспортеры в чанах, и здесь наш Силыч совсем сдал.
Сеня работал играючи, варил с точностью до миллиметра и приговаривал: «Как у Проньки!»
В море надо многое уметь делать самому! Как наш ремонтный или как Антон. А я наставник и обязан все делать лучше, чем они.
Прошел всего месяц, но как далеко отодвинулась от меня контора, бумажная суета, согласования, заседания!
Здесь совещаются по радио и говорят предельно кратко.
Промсоветы проходят два раза в сутки: утренний совет в десять часов и вечерний — в семнадцать. Я стараюсь к этому времени быть в радиорубке. Сквозь гудение приборов, треск морзянки прорываются в эфир голоса капитанов соседних судов:
— Иду с тралом, косяки разрежены, через час начнем выбирать, как поняли? Прием.
— На приеме, слышу вас хорошо, к вам идет танкер «Орск», подготовьтесь. Прием.
— На приеме, давно ждем, выходим с ним на связь.
— Сто седьмой докладывает, дела складываются неплохо, за утро два трала по пятнадцать тонн.
— Сто седьмой, сообщите точнее ваши координаты, иду к вам. Прием.
Наш капитан сидит, поджав ноги, в руках трубка, ждет своей очереди. В эфире он немногословен.
— Нормально, — докладывает он, — тридцать пять тонн. На приеме.
Потом он передает микрофон мне.
— Товарищи старшие механики, у кого есть вопросы по технологическому оборудованию?
Эфир молчит, треск, шум, капитан зевает, наконец я слышу голос капитана-флагмана:
— Нормально, наставник, все нормально, совет заканчиваем! До вечера.
Наш радист нажимает рычаг, в рубке наступает тишина.
— Надо будет подойти к сто седьмому, — говорит Ковров.
Капитан молча смотрит на меня. Наверное, думает, что я напрасно торчу в радиорубке. Советы мои никому не нужны, на судах справляются сами.
Стармех говорит мне:
— Когда выходите в эфир, выступайте резче, не надо там всяких пожалуйста, товарищи, а то сразу видно — береговой человек.
На разгрузку мы вошли в бухту. Слева по борту виднелись голубой гористый берег и высокий маяк.
Мы подошли к плавбазе «Советская Родина». Стемнело, и плавбаза вся была освещена огнями. Около нее стояли под разгрузкой два БМРТ, несколько судов, ожидающих выгрузки, светились на горизонте. Мы бросили якорь. Было тихо, и команда отдыхала перед выгрузкой рыбы.
Утром начали швартовку. Ярко светило солнце, вода была светло-зеленой. Мы с Васей Кротовым стояли на шлюпочной палубе.
— Посмотрим, каков наш капитан, — сказал Вася. — Швартовка в море — лучшее испытание для капитана. Я думаю, это не для него.
Матросы молча стояли у своих мест на верхней палубе. На баке боцман и старпом, в корме у микрофона — второй штурман. Желтый свитер капитана мелькал в окнах рубки.
К базе подошли осторожно, учитывая ветер и течение, и мягко соприкоснулись с ее бортом, никто даже не почувствовал этого легкого касания. В швартовке не было лихости старых рыбацких капитанов, но в ней не было и излишней осторожности, это была швартовка, подчиненная строгому расчету.
Это была первая наша база, но мы еще не настолько оторвались от берега, чтобы стремиться туда в гости.
Выгрузка началась сразу. Открыли крышки трюмов, на базу переправились наши матросы-счетчики. Все пришло в движение: загудели лебедки, заскользили тросы, плавно двинулись навстречу друг другу судовые стрелы, закачались в воздухе стропы с коробами, набитыми рыбой. Белый пар холода поднимался из трюмов.
Плавбаза и наше судно, связанные друг с другом швартовыми, качались рядом, как две чаши весов. Тугие баллоны, смягчающие удары стальных бортов друг о друга, ходили между плавбазой и нашим судном, как поршни. На мачте базы была укреплена красная деревянная фигурка. Это был не святой Элем и не морской угодник Николай, как на старинных корветах, а бравый рыбак с большой кружкой пива в руке.
Два дня продолжалась разгрузка. Стропы с коробами рыбы, раскачиваясь, плыли над головами. Звонко кричали ухманы, выволакивались наверх гирлянды мешков с мукой. Мерзли руки в трюме и становились красными носы, опытные матросы запасались ушанками и валенками. Я пытался натянуть как можно глубже свой берет, а потом ушел наверх, чтобы сменить на лебедке мукомола.
Ночью закончили разгрузку. Я не стал наблюдать суету отхода, оформление документов. Устав до предела, я улегся на диванчике и дремал под звонкие команды и скрежет отдаваемых тросов.
Второй груз мы начали набирать медленно, работать стало труднее, и по-прежнему не ладилось с обработкой, каждый день что-нибудь выходило из строя. Добытчики старались валить в чаны всю рыбу, ковши на транспортерах не выдерживали, и мы с Антоном, напялив резиновые костюмы, опускались в смердящее месиво рыбы и воды. Антон держал в зубах болты и шарил руками по дну чана, отыскивая ковши.
— Что делать, так их, чертей, — ругался он, — не хотят работать, как нарочно.
За ужином в кают-компании разразился скандал. Штурманы дружно напали на стармеха. Капитан сказал:
— Все это безграмотность наших механиков. Парадокс: рыба есть, а обработать ее вовремя не можем.
Технолог, который за день не появился в рыбцехе и знал все только по докладам рыбмастеров, вдруг сорвался на крик:
— Люди уродуются, вкалывают, а тут сплошные простои. Так мы и аттестаты не отработаем!
Стармех отодвинул тарелку, встал и спокойно, выделяя каждое слово, сказал:
— Если так будете относиться к оборудованию, завтра же отдам команду, чтобы прекратили всякие работы, чините сами.
— Довели «деда», — сказал сидевший рядом со мной Вася Кротов, — сколько я его знаю, он никогда из себя не выходил.
— Есть же приказ о закреплении оборудования за матросами, каждый должен отвечать, — сказал я.
Все вдруг замолчали и посмотрели в мою сторону.
— Конторские приказы здесь не помогут, — сказал технолог и засмеялся отрывисто, но, встретив взгляд капитана, поперхнулся и смолк.
До конца ужина в кают-компании напряженно молчали.
В каюте среди бумаг я отыскал этот приказ, был он на шести страницах, и, читая его сейчас, я понял, что если придерживаться его во всем, то надо встать на якорь и, бросив все, засучить рукава и взяться за его выполнение. Самое неприятное было в том, что в конце приказа контролировать его поручалось мне.
В рейсе я понял, как много должен уметь человек и сколько мне еще надо учиться, хотя уже скоро тридцать. Надо не только читать чертежи, но и уметь работать на токарном станке, уметь делать все самому. И я привыкаю правильно держать напильник и учусь выбивать втулки. Век специализации, всего не охватишь! Я знаю теорию корабля, немного математику, могу разобраться в рыборазделочных машинах, но сколько есть еще всего, о чем я не имею ни малейшего представления.
Наш капитан решил уйти из скопления судов, мы дали полный ход и за ночь убежали на запад на сто миль. Рыбы здесь было не густо, но никто не мешал, мы взяли за день три трала по десять тонн. В тралах было полно кальмаров, скользких, с выпученными глазами и щупальцами.
Я стоял в рубке и слушал, как технолог и тралмастер вспоминают былые походы.
— Вот был у нас капитан Чамушев, — сказал технолог, — любил он употреблять спирт из компаса, а определить место потом не мог. Рыбу зато ловил — куда нынешним! Сама к нему рыба шла. А матюжник был, лаял людей весь рейс почем зря, но любили его, как отца родного!
— Вроде нашего Коврова, — протянул тралмастер, — теперь не те пошли.
— С образованием-то люди не дураки, — сказал технолог, — в морях годами не торчат, пару хороших рейсов сделают — и в инспекцию, на отсидку!
Боцман внизу, на палубе, возился с какой-то ржавой бочкой. В бочке на бечеве развесил рыбу, плеснул солярки — и повалил из трубы густой дым, куда темнее, чем из судовых труб.
В рубку поднялся Ковров. Он сегодня побрил голову, и теперь белизна ее резко контрастирует с загорелым дубленым лицом.
— Артист, — сказал он про боцмана, — открыл коптильню, лишь бы делом не заниматься, везет мне на боцманов, что ни боцман, то артист!
— Жену я его знаю, расфуфыренная такая, в кадрах у нас работает, навроде балерины, походка у нее — весь флот замирает, — сказал тралмастер.
— Развелись они, — сказал технолог, — погуливать стала.
— Баб в руках надо держать, — сказал Ковров, — я сколько плаваю, а моя и подумать об этом боится. Не боцман это, а размазня. Поганой шваброй я таких бы…
— Эх, Константин Иванович, — сказал тралмастер, — а вы все такой же, вам человека оскорбить — что за борт плюнуть!
Старпом сделал вид, что не расслышал последних слов, но только еще больше напряглись желваки на его скулах. Он подошел к лобовому стеклу рубки и больше не вступал в разговор.
Я спустился вниз, чтобы получше разглядеть коптилку. Судовой пес Яшка уже вертелся около боцмана.
— Отведал, что такое копченая рыба, теперь сырой не признает, а меня слушает лучше, чем хозяина, — сказал боцман.
Мы съели свежекопченого палтуса, выбирали лакомые белые кусочки, с которых стекал жир и которые буквально таяли во рту. Розовый окунь стал от копчения желтым, а палтус почернел. На берегу я никогда не ел такой вкусной рыбы.
Подошла врач Марина, взяла копченки и уселась на сети, выставив круглые колени. Было совсем тепло, апрельское солнце заливало море, вода блестела в солнечных искрах.
Боцман сел рядом с Мариной, погладил ее по широкой спине.
— Отстань, — сказала она.
Она сидела опустив голову и была увлечена палтусом, длинные переливающиеся волосы спадали вниз, закрывая лицо.
Когда она ушла, боцман сказал:
— Давай наставник, подбивай клинья, а то опоздаешь!
С Васей мы день ото дня все больше сближаемся, по вечерам он затаскивает меня в салон, где крутят фильмы, и неизменно, каждый вечер, хотя бы одну часть из самого любимого фильма на судне: «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Знают этот фильм наизусть. Мукомолку называют песчаным карьером, обработчиков — студентами, а одного матроса, который носит очки, — Шуриком. Остальные фильмы — детективы, и мы редко досматриваем их до конца. Первым не выдерживаю я, и мы идем к Васе в каюту перекурить.
Весь день Вася молчит, и если вспыхивает, то только когда сталкивается с технологом, с которым они до сих пор на ножах. В каюте он тоже чаще сидит молча, но, если затронуть его любимый конек — Одессу, его родину, расходится и может без умолку говорить о черноморских пляжах, о парусных регатах и лиманах.
На столе у Васи стоят транзисторный приемник и барометр. Барометр нагло врет, обещая ясную погоду.
— Знаешь, Виктор, — говорит Вася, — я ведь безвылазно хожу, вот уже шестой рейс, без отпуска! Лопнет терпение у Нели, как ты думаешь?
Неля — его невеста, после этого рейса они договорились расписаться. Вася рассказывает, куда они поедут, я молчу и не перебиваю его.
— Но жениться и ходить в море — это я извиняюсь, — говорит он, — сяду в контору, а? Тесновато, правда, мне будет, но, если бы ты видел Нелю, с ходу влюбился, у нас пол-Одессы за ней ходит. Я перед такими терялся раньше. Вижу — слишком красива, меня эта красота даже отпугивает. Внушаю: не для тебя. Полюбуйся издали, как на картинку в журнале, — не больше. А тут она сама попросила прокатить на яхте. Купальник белый, тело загорелое — блестит от солнца, засмотрелся я — и яхта оверкиль сделала. Представляешь? Хорошо, недалеко от берега ушли. А она только смеется! Нет, последний это мой рейс!
Пожалуй, Вася Кротов наплавался достаточно, у него полно идей, и природой ему дан инженерный подход к делу, его влекут формулы и расчеты, их мир ясен и прост для него.
Вчера Вася достал чертежи и стал объяснять, как надо переставить форкамеру, чтобы морозить больше сорока тонн в сутки. Говорил детально, чертил схемы.
— Что ты все втолковываешь мне так подробно? — спросил я.
— В конторе тебе каждая мелочь пригодится, — ответил он.
— А почему надо ждать возвращения в контору, ведь переставить форкамеру можно и сейчас, — предложил я.
Он засмеялся:
— Оптимист! Кто нам позволит? Я уже говорил с Семенычем. Он и технолог на дыбы! Семеныч говорит, мол, мы болта без инспекции переставить не можем.
— Это ерунда, — возразил я, — надо просто убедить его, а ты, наверное, как всегда, напролом!
— Попробуй ты, — сказал Вася, — как получится!
Я решил дождаться дня, когда мы возьмем столько рыбы, что не сможем заморозить, и тогда убедить «деда», но рыбы последнее время все меньше и меньше. Распуганная путассу ушла неизвестно куда, капитаны совещаются по радио и ничего не могут придумать, делят банку на квадраты, намечают планы ее прочесывания. Боцман называет путассу потаскухой. Новое название цепко закрепилось за этой рыбешкой.
Нам пришлось возвратиться в прежние квадраты, поближе к другим судам. Здесь рыбалка тоже не ахти какая, но вылов стабильный — тридцать тонн в сутки.
В цехе по-прежнему полно работы, запах рыбы и аммиака пропитал мою одежду настолько, что я вынужден вешать робу в тамбуре, если заносишь в каюту, то запах не выветривается даже тогда, когда открываешь иллюминатор и дверь одновременно.
За работой я чуть не прозевал событие — вытянули в трале здоровенную акулу, помяли всю рыбу. Я вышел на палубу, когда акулу уже рубили топорами, и в пасти у нее было полно рыбы. Когда, изрубленную, ее выбросили за борт, она все еще шевелила огромными челюстями и жевала. Был штиль, вода была прозрачной, и мы еще долго видели, как акула умирала и бурые пятна расходились по поверхности. Все было залито солнцем, и море буквально сливалось с небом без всякого перехода, поверхность воды чуть вздрагивала, и чайки сидели на воде, ожидая, когда вытащат трал, и отражались в воде, как в зеркале.
По примеру Васи Кротова я расчертил на куске ватмана календарь на шесть месяцев и теперь каждый вечер вычеркиваю очередное число. Календарь висит над койкой, рядом с небольшим мутноватым зеркалом. Зачеркнуто двадцать три дня, а впереди еще сто шестьдесят квадратиков. Пока это меня не пугает. Я слишком долго ждал рейса, чтобы торопить дни, и все-таки я зачеркиваю ушедший день не без удовольствия, а двадцатое августа — день нашего прихода — я обвел красным. Каким будет этот день для меня? Загадывать рано. У нас с Леной будет еще целых десять дней свободных, до первого сентября. Как она там? Берег за сотни миль отсюда живет другой жизнью. А мне предстоит еще плыть и плыть. Сплю я беспокойно, прислушиваюсь к судовой трансляции.
Свободному от вахты редко дают поспать спокойно. По всем каютам раздается по динамикам:
— Механику-наладчику спуститься в рыбцех!
— Старшему механику позвонить в машину!
— Рефмеханику пройти в компрессорную!
Люди встают, протирают глаза, наскоро закуривают, чтобы разогнать сон, умыться нечем, ночью по каютам воды не дают — режим экономии, выскакиваешь наверх, чтобы вдохнуть свежий ночной воздух, а мысли направлены на одно: что случилось? Серьезно или нет? И когда выясняется, что ерунда, так, подняли из-за пустяка, матерят на чем свет стоит вахтенных, а когда дело серьезное, хватаются за ключи и начинают ремонт, который может продолжаться всю ночь, и, однако, это не дает права спать днем, потому что твоя работа за тобой и делать ее вместо тебя некому.
— Наставника просят в рыбцех! — передали по трансляции. Видимо, в цехе опять что-нибудь полетело.
Я прошел по мокрой палубе, искры из дымовых труб сыпались в темноту и таяли в ночи, рокотало вокруг неумолчное море, было пустынно и холодно.
В цехе стармех, наладчик и электрик стояли у щита гидравлики, все застыло без движения: рыба на транспортерах, рычаги морозилки и стрелки приборов давления. Не было слышно привычного стука опрокидываемых противней, только вода журчала, стекая в шпигаты. Матросы-обработчики дремали на теплых мешках с мукой. Технолог демонстративно, закинув ногу на ногу, сидел в стороне. Я подошел к механикам, они не заметили меня.
— А ну, попробуй соленоид, — сказал стармех электрику.
— Уже сто раз заменял, — сказал электрик.
— Будешь и в сто первый, не нервничай, — сказал стармех.
Электрик переставил соленоид, включил, но стрелки приборов не шелохнулись.
— Туда их в пять! — выругался Антон, лицо у него было перемазанное и рукав куртки порван. Видно, он всю ночь не вылезал из цеха. На тумбочке валялись замусоленные чертежи, я стал рассматривать их. Стармех ушел за новыми клапанами.
— Вот так, Андреевич, рыбы навалом, а все встало, нет давления в гидравлике, и точка, — сказал мне Антон.
— А магнитные клапаны смотрели? — спросил я.
— Смотрели, куда они денутся, работают как часы.
Система гидравлики была сложной и запутанной, я вертел в руках чертежи, и больше всего на свете мне хотелось отыскать причину и заставить работать морозилки.
Стармех принес новые клапаны и стал вставлять их. Мы с Антоном решили пролезть по системе. Я не догадался надеть рабочую куртку, но уходить в каюту за ней было неудобно, и я пополз за Антоном в белой тенниске, с трудом протискиваясь под ванны оттайки. Антон фонариком освещал путь, нигде не было следов утечки масла. Но где-то здесь падало давление, соленоиды и клапаны нормальны, автоматика работает, значит, непорядок только в системе. Мы пролезли под ленточным конвейером, втиснулись между цепей и блок-форм и готовы были повернуть назад, когда почувствовали, что палуба под нами скользкая.
— Здесь! — крикнул Антон.
Я нащупал клапан, масло текло через прокладки, клапан был перекрыт. Я открутил его, давление упало. Антон пополз за новыми сальниками.
Стармех, узнав, в чем дело, решил, что кто-то из матросов перекрыл клапан, не выдержал и закричал на технолога:
— Варвары! Могло же все разнести, людей покалечить!
— Откуда я знаю твои железки, откуда? — отбивался технолог.
В это время в цехе появился капитан, он подошел незаметно и несколько минут молча слушал перепалку своих помощников; а потом сказал стармеху:
— Нечего валить на матросов, вы отвечаете за систему и будете наказаны, если это повторится, успокойтесь и лучше поблагодарите наставника, что он указал на непорядок.
— При чем здесь наставник? — возразил я.
Мы включили насосы, морозилки загрохотали, рычаги захватов со стуком схватили первые противни. Завизжали транспортеры.
— А ну, по местам! — закричал рыбмастер.
Утром я проспал и опоздал на завтрак, в кают-компании был только Ковров, я поздоровался, и он, обычно не замечавший меня, ответил и даже что-то сказал о надвигающемся циклоне и о том, как он закручивает вдоль побережья. Я еще не успел удивиться его разговорчивости, когда он подсел поближе. Я улыбнулся и тоже что-то сказал о циклонах. Постепенно в разговоре мы шли навстречу друг другу. Я не хотел, чтобы этот в прошлом прославленный капитан, от которого зависит рейс «Ямала», таил на меня зло, ощущал внутреннюю обиду, нанесенную ему в управлении.
— Ну что, досталось вам ночью от капитана? — спросил он, и в голосе его было сочувствие и даже защита.
— Не очень, — ответил я.
— Лезет во все дырки! Больно образованный, — сказал он.
Сказал он это в обычной своей манере, опять с какой-то обидой. Приняв мое молчание как полное согласие с его мыслями, он продолжал:
— Таких надо вовремя останавливать. И здесь вы тоже должны сказать свое слово. Поставить его на место!
— Капитан есть капитан, мы должны помогать ему, особенно вы, — возразил я.
— Конечно, я этот район весь избороздил, я здесь все места назубок…
Он сдвинул густые брови, сморщился и вздохнул, потом встал и медленно направился к выходу, он не обернулся и больше ничего не сказал.
В следующие два дня усилился ветер, постепенно маленькие волны, вздуваемые им, вырастали и с силой били в скулу нашего «Ямала».
Где-то восточнее, разрастаясь, шел циклон, от перепада давления сжимало виски. Тревожное предчувствие надвигающегося шторма весь день не покидало меня.
Вечером второго апреля по трансляции объявили, что будет восемь-девять баллов и что всем необходимо задраить иллюминаторы, а на камбузе закрепить посуду.
Ночью я проснулся от треска и скрипа и никак не мог заснуть. Внутри судна все пищало и охало, а переборки моей каюты звенели и стрекотали. Казалось, все судно ожило, застонало, заговорило.
Меня буквально стаскивало с дивана. Качало необычно сильно, я высунулся в иллюминатор и, уцепившись в створки, стал смотреть на волны, которые, казалось, вот-вот хлынут в лицо. Разбушевавшееся море было страшно, и казалось, ничто уже его не успокоит. Я знал, как тяжело сейчас в рыбцехе, когда палуба уходит из-под ног и тебя швыряет на транспортеры. И все время тянет в сон.
С грохотом катались по палубе незакрепленные бочки, трещали балки, и что-то лопалось снаружи, как будто взрывалось.
Я включил свет и увидел, что все мои бумаги, чертежи, пепельница, ручка, карандаш и сигареты слетели со стола и все это носится по каюте. Я сполз с дивана и принялся собирать ускользающие от меня вещи.
Весь следующий день штормило, и я почувствовал, что держусь только на самолюбии, работать не было никаких сил, палуба убегала из-под ног.
Вечером, когда я направился из рыбцеха на ужин, меня несколько раз швырнуло о переборку, я набил шишку на лбу и перебирался, цепляясь за леер. Навстречу легкой танцующей походкой шел капитан, хитрая усмешка застыла на его лице. Я долго смотрел ему вслед и понимал, что он привык к качке, море — его дом, пожалуй, на берегу ему ходить тяжелее.
Я стал учиться ходить по каюте, стараясь не держаться за переборки.
Был ли на следующий день настоящий шторм — не знаю. Я работал в токарке. О сильном волнении напоминали опрокидывающиеся части насоса, который я собирал, и ускользающие из рук болты и гайки. Усталый, брел я на ужин по узкому коридору. Наверху я увидел черное море, косо стоящее над нами. Огромные валы с белыми бурунами догоняли друг друга. Горизонта не было видно, вокруг свистело и ухало.
В кают-компании суп выплескивался из тарелок, ложки летели на пол, и вошедшие добирались до своего места почти ползком, держась за стену, как пьяные.
— Это не в конторе рукой водить, — сказал, явно обращаясь ко мне, технолог.
— Некоторые умудряются и в море только руками водить, — буркнул Вася Кротов.
Но спорить и ловить одновременно тарелки никому не хотелось.
За бортом творилось что-то невообразимое, громадные волны проносились одна за другой, судно взлетало, вздрагивая от их напора. Траления были прекращены.
Если все шесть месяцев будет так качать, можно сойти с ума.
Надо было выдержать, ведь это не должно было продолжаться бесконечно. Половина матросов в рыбцехе едва держалась на ногах. На палубе качка еще не так утомляла — видно все-таки, куда кренится судно, можно приготовиться, а вот в цехе приходилось все время быть в напряжении.
Даже Сеня перестал шутить и недовольно бурчал, когда приходилось подваривать ковши.
К исходу пятых суток ветер спал, волны заметно уменьшились, и мы подняли удачный трал. А ночью и совсем стихло, матросы ожили, повеселели, я услышал смех в салоне, рассказы о штормах и о том, что все это ерунда. И мне тоже очень хотелось хвастать, показать, что вот — выдержал и работал все эти дни, но я молчал, и Вася Кротов, заметив мое настроение, сказал:
— Ну, наставник, теперь полный порядок!
За ночь мы прошли еще южнее и окончательно убежали с банки, на которой внезапно появилась и исчезла серебристая путассу. Мы вышли в промысловые квадраты, где вдали флотилии прославленный траулер «Крым» брал ставриду.
Об этом мы узнали на промысловом совете. Я стоял в рубке и слушал, как незримые капитаны совещались в эфире. Наш капитан сидел на столике радиста, голубой шерстяной костюм плотно облегал его спортивную фигуру. Он сидел, уперев ноги в радиостанцию. Начальник радиостанции крутил рычаги настройки, добиваясь чистоты звука. Вел совет капитан-флагман с траулера «Орехово».
— Добрый день, товарищи капитаны и все присутствующие на совете, — услышали мы сквозь потрескивания его голос в эфире. — Прошу доложить обстановку.
Докладывали капитаны соседних судов, и мы слушали их невнимательно. Все ждали очереди «Крыма», все ждали, когда будет говорить его капитан, которому удача всегда сопутствует на промысле. Два года назад он поймал сто тысяч центнеров, в два раза больше, чем любое судно такого типа. Правда, шутили, что в тот год рыбу на шельфе можно было и штанами ловить. Однако и сейчас он нашел рыбу, а не мы.
Выступал он одним из последних, я сразу узнал его хрипловатый голос, который не раз слышал с трибуны.
Наш капитан прильнул к передатчику и записал координаты.
— Утром пойдем туда, на «большую рыбу», — сказал он.
Последним выступал капитан «Бологое». Дела там были хуже некуда, вырвало сальник дейдвуда, не работал вспомогач, капитан-флагман приказал траулеру «Антей», который был ближе всех к «Бологое», работать рядом.
После промсовета стармех сказал мне:
— У меня есть сальниковая набивка, надо было бы передать на «Бологое», — и спросил: — А ты перебивал сальник на плаву?
— Приходилось, — ответил я, — только не на плаву.
— Да, но ведь тут другие фокусы, — сказал стармех, — тут давление.
Он был прав, и я вспомнил, как мы возились на сухогрузах, когда я работал в сдаточном цехе, вечно при спуске выдавливало сальники, но там было проще, любой домкрат, любая набивка, любой зажим — все под рукой. А как справятся с этим на «Бологое»?
Надо было срочно договориться о шлюпке, и я направился к капитану. Капитан сидел у себя в каюте в белой тенниске и читал лоцию, мягкая спокойная музыка слышна была по приемнику, иллюминаторы зашторены, и от этого в каюте стоял полумрак.
— Викентий Борисович, распорядитесь, пожалуйста, чтобы меня доставили на «Бологое». Мне необходимо быть там.
— Знаю, — сказал он. — Только никогда не надо спешить, давайте свяжемся с траулером по радио, может быть, им достаточно совета, отпадет необходимость прогулки на шлюпке. Вы не смотрите, что море стихло, погода здесь обманчива.
— И все-таки я должен быть там.
— Давайте подождем, — сказал он и уткнулся в книгу, давая понять, что разговор окончен.
Я понимал его: спускать шлюпку — значит тратить время, отвлекать людей, кого-то посылать, тем более сейчас, когда он наметил переход в район «Крыма».
Узнав о моем разговоре с капитаном, Вася Кротов сказал:
— Не имеет права не давать тебе шлюпку! В крайнем случае дашь на берег радиограмму, капитана так пропесочат, что он сам за веслами побежит и про все забудет, лишь бы тебя поскорее доставить куда приказали. Ты требуй. А мы эти сутки нагоним, у нас пока все в норме.
Утром я увидел, что боцман и матросы расчехляют шлюпку. Делали они это охотно, оказалось, что на «Бологое» есть для нас почта.
— Смотри, штормит, оденься потеплее и нагрудник не забудь, — наставлял меня Антон.
На палубе уже отдали крепления шлюпки и приготовили тали, я закинул в шлюпку фуфайку и нагрудник.
— Ботинки расшнуруй, Андреевич, — крикнул боцман.
— Зачем? — спросил я.
— Упадешь в воду — узнаешь!
Желающих пойти в шлюпке много. Последним в шлюпку затащили судового пса Яшку, который визжал и отчаянно вырывался, как будто чувствовал, что будет несладко.
В этот день море немного успокоилось и траулер почти не качало, но, когда шлюпка плюхнулась в воду, я понял, что на судне, с высоты борта, волны кажутся маленькими, а на самом деле это далеко не так. Едва мы отошли, как первые же волны хлестанули через шлюпку, и мы приняли соленый душ.
— Держи нос на волну, джигит чертов, — крикнул тралмастер штурману, сидевшему на руле.
Горизонт исчез, его заполнили бушующие валы. Мы перекатывались по ним, то поднимаясь вверх, то вновь опускаясь. Я вцепился в банку. Тралмастер недвижно стоял в носу. Вася сидел около двигателя и грел ноги, задрав их на кожух. Судно наше все удалялось, теперь его было видно только тогда, когда шлюпку возносило на гребень волн.
Солнце уже клонилось к закату. Тралмастер достал фонарь с резной дверцей. Фонарь был почти музейный. Наверное, такие фонари были еще на старинных корветах.
— Правильно ли мы идем, ведь «Бологое» рядом должно быть? — спросил я.
— Ничего, — сказал Вася, — не пропадем, за нами следят и с нашего судна, и с «Бологое», если что — пойдут нам навстречу, у нас в прошлом рейсе тоже так было, заблудились мы на шлюпке, да еще ночью, так все суда сбежались нас искать.
Через полчаса мы заметили мачты какого-то судна и двинулись к нему.
Старший механик «Бологое» Кириллов провел меня в свою каюту. Небритый, с воспаленными красными глазами, он устало откинулся на спинку дивана и сказал:
— Ну как там на «Ямале»?
— Нормально, — сказал я. — А что у вас с дейдвудом, почему не вызывали меня на промсовете?
— Прет вода, и все, я только оттуда, уже и зажали, и несколько шлагов накинули, а все ничего…
— Надо было сразу сообщить.
— Но вы ведь, я слышал, по технологическому оборудованию.
Мы спустились через шахту, мимо рыбцеха, мимо мукомолки с нагромождением ржавых труб, с клочьями торчащей изоляции.
— Вы муку хоть варили? — спросил я у Кириллова.
— Варили, — ответил он, — дойдут и сюда руки, а пока у меня здесь мукомол заправляет. Фомич! Фомич! — позвал он. — Ты что, заснул?
Где-то внизу загрохотали пайолы, и как из подземелья появился маленький человек лет пятидесяти, с седоватой щетиной и с большими сросшимися бровями.
— Вот гроза матросов, варит муку как черт и всем не дает минуты отдохнуть! Хоть скатов, хоть что гони, хоть из металлической стружки, так, Фомич?
— Нужно будет, сварим и из стружки, — сказал Фомич басом и протянул мне руку.
«Бологое» не шел ни в какие сравнения с «Ямалом», это был траулер старой постройки.
В рыбцехе среди белых клубов пара здоровенные парни наполняли корзины рыбой, окунали в воду замороженные брикеты. Руки у обработчиков были красные, как морковки. Дорожки пота ползли по лицам. Мы прошли мимо морозилок и, согнувшись, двинулись в туннель гребного вала. В самом конце туннеля, где вал через дейдвуд выходил наружу к винту, столпились механики. Фонтаны брызг били через прохудившуюся набивку. Промокшие с головы до ног люди пытались накинуть новые шлаги набивки. Повсюду под ногами валялись маслянистые куски сальника, похожие на обрубки лоснящихся змей.
Один из механиков, большеголовый молодой парень лет девятнадцати, светил «переноской. Равномерно жужжала помпа.
— Фланцы пробовали с зажимами? — спросил я.
— Только день держали, — ответил один из механиков.
— Постой, сейчас новую набивку заделаем, — крикнул Кириллов, — а ну давай ломик, куда дели?
Пока ходили за ломом, я успел пообвыкнуть в темноте, устроился поудобнее на корточках и стал разглядывать зажимное устройство.
Кириллов сковырнул старую набивку, вода хлынула уже не фонтанчиком, а сильной струей. Один из механиков кинул на фланец телогрейку.
— Скоро вы там? — крикнули из машинного, — шлюпка отходит!
Я не ответил: пусть там разбираются со шлюпкой как хотят, пусть уходят. Обидно, конечно, расставаться с «Ямалом», с отдельной каютой, но ведь рядом тралим — найду способ вернуться, а сейчас надо думать о дейдвуде, надо вспомнить все случаи, что были у нас на стапелях. Но там было намного проще, а здесь — вода, и, пока она будет бить струями, ничего не сделаешь, хорошо еще, что помпы в порядке и успевают откачивать.
— Вот влипли, — сказал Кириллов, пробираясь поближе, — черт меня дернул, там уже, считай, ничего не осталось, накинуть бы сначала пару шлагов.
— Надо в нос балласт закачивать, — сказал я.
— Сбегай, Вася, к штурманам, — обратился Кириллов к третьему механику.
Это был единственный выход — как можно выше поднять корму, снять давление воды и только тогда ставить новую набивку. Но для этого требовалось время — не меньше двух часов. Я поднес руку к переноске — была уже полночь.
Наши, наверное, давно на «Ямале», и капитан, видимо, направил судно в район «Крыма», за ночь он сделает переход, а утром будут на большой рыбе. Одна надежда — что удастся остановить течь и «Бологое» тоже двинется туда. А то придется остаться здесь без вещей, без книг.
Через пару часов в токарке выточили зажимные болты, чуть позже напор воды спал, и мы сумели завести новый сальник.
Когда я, промокший насквозь, весь перемазанный, вылез на палубу, уже светало. Косо вверх вздымалась корма «Бологое», палуба скользила и уходила из-под ног. Каково же было мое удивление, когда я увидел штурмана и начпрода «Ямала»! Я кинулся к ним, хотел что-то сказать, но скулы сводило, и я промычал что-то нечленораздельное.
— Капитан не велел уходить без вас, — сказал штурман, — говорит, ждите сколько угодно, но без наставника не приходите, он сейчас опять на связи.
Подошел Кириллов, накинул на меня полушубок и сказал:
— Умучил нас чертов сальник. Пойдем, примите спирта на дорогу.
— Не могу, — сказал я, — люди ждут, а вы, если что — сообщите. Надо — судно отзовем с промысла.
Кириллов помог мне слезть по трапу, я оторвал руки от перекладины и полетел в объятия товарищей. В шлюпке уже все собрались. Тралмастер сидел на добытой дели, у штурмана в руках был драгоценный пакет с почтой.
Я взял на руки Яшку, пес рвался на судно, в шлюпке ему было страшновато, он тихо поскуливал и трясся.
К своему судну мы подошли сразу, оно было буквально рядом и малым ходом шло навстречу. Борт наш был выше, чем у «Бологое», раза в три, трап болтался вдоль борта, и казалось, ухватиться за него со шлюпки невозможно, но наконец тралмастер поймал его, подтянулся на руках и ловко полез вверх. Еще несколько минут, и мы все проделали этот путь.
Весь мокрый, волоча нагрудник по палубе, я подошел к своей каюте.
— Ну, как морская прогулка? — спросил капитан из рубки.
— Отлично, — сказал я, едва раскрывая рот от холода, слова застревали где-то во мне.
Всю следующую ночь мы шли через бурлящее от непогоды море, вода хлестала в стекла иллюминаторов, волны ходили по палубе, судно вздрагивало и поднималось на вспененных валах. Ночью не видишь моря, не видишь, как опускается и поднимается горизонт, лишь звезды от качки носятся по небу, как метеоры. Когда волной поднимает нос, а потом бросает на воду, кажется, что кто-то бьет по воде огромной ладонью. Рядом Бискай — скопище бурь, его всегда стараются побыстрее проскочить, а мы будем здесь тралить. Наши пути диктует рыба.
Утром ветер усилился, но, несмотря на это, мы отдали трал, и недаром — вытащили его через час набитым ставридой. Крупная мясистая ставрида, с крепкими серыми боками, лилась из трала упругой массой и никак не хотела засыпать, билась по палубе, вздрагивала на транспортерах и шевелилась даже в блокформах, где, зажав крышки замками, ее отправляли в дымящие холодом морозилки.
Здесь полно иностранцев, крохотные их суденышки — меньше СРТ — буквально захлебываются в волнах, желтые, с голубыми трубами, они дрейфуют носом на волну, не в состоянии в такую погоду отдать трал.
А у нас дела идут прекрасно, вот-вот мы наберем второй груз, но опять все тормозит рыбцех, наши насосы гидравлики держатся на последнем дыхании. Мы возимся с насосами с начала рейса, притираем шестерни и пастой и войлоком, все время мы не улавливаем какие-то доли миллиметров в зазорах. И вот сегодня — победа! Насос держит сто килограммов. Даже невозмутимый «дед» готов плясать от радости.
Антон стоит перемазанный у манометров, открыв рот, и не верит своим глазам.
— Ну, с тебя поллитра, — сказал Сеня, — хватит зажимать бутылку.
— Это они сейчас держат, а когда рыба пойдет, еще посмотрим… — засомневался Антон.
— Как у Проньки будут вертеться, будь спок, — сказал Сеня и стал хвастать, что где бы он ни работал, его везде ценили.
— Травит он все, — сказал боцман, спускаясь по трапу в токарку.
Боцман наш не снимает огромных сапог и берета с кокардой, отрастил бороду, но все равно не похож на настоящего боцмана. Слишком тонкие черты лица, и бородка совсем не боцманская, а узкая, мушкетерская. Где бы ни собралось больше трех человек, он тут как тут, компота ему не давай, дай потравить.
Ночью я вышел на палубу и долго стоял и смотрел, как работают добытчики. Разбушевавшееся море стонало и гудело, мириады брызг мелькали в лучах прожекторов, волны захлестывали палубу. Вне зоны, освещенной прожекторами, стояла плотная тьма. Добытчики в желтых резиновых костюмах, блестящих от воды, надвинув на глаза капюшоны, готовили трал. На мгновение вода накрывала их, а очередная волна пыталась сбить с ног, но они упорно продолжали свое дело, орудуя свайками, и знаками объяснялись друг с другом.
Ночью мы дрейфовали носом на волну, и только в пять утра немного стихло. Отдали трал.
Мне не спалось, я лежал и думал, вслушиваясь в бормотание моря, и сотни замыслов приходили мне в голову. Лена права: море может засосать человека. Именно этого она боялась, тут она как сговорилась с моим шефом. Иван Сергеевич даже спросил:
— Это один рейс, только один?
И если сейчас честно признаться, меня не тянет возвращаться в контору. Снова вплетаться в вязь заседаний. Спорить с финансистами. Цифры, цифры, цифры… И упреки начальника планового отдела, его лоснящаяся лысина, прищур через толстые стекла очков:
«Вы знаете, что нас сняли с кредитования? А почему? Модернизация! Купили семь новых дизелей! Нет, модернизация у меня здесь — в печенках!»
Жаль, что «Ямалу» тогда не достался новый дизель.
Все больше и больше судов стягивается в наш район. Пошла на нерест скумбрия. Замороженная в брикетах, покрытая тонким слоем глазури, она делается бледно-зеленой, и особенно ярко на этом фоне выделяются красные плавники.
Если вглядеться в линию горизонта, то везде видны расплывающиеся силуэты судов. Я насчитал около полусотни. Идем с тралами параллельными курсами.
Ночью забываешь, что ты в открытом море, кругом огни — белые, красные, голубые, мимо движутся освещенные дома-корабли. Рыба ловится хуже, поднимается к поверхности, рассеивается, становится подвижной.
А днем уже совсем ласково греет весеннее солнце. Свободные от вахты матросы бродят по палубе, собираются вместе, сидят на запасных тралах, говорят не спеша, лениво.
— Выползли, джигиты, — говорит трал-мастер, который не любит, когда на палубе торчат лишние люди. Яшка тоже радуется весне, вытянулся на солнышке возле моей каюты, поскуливает, забыл все страхи.
Сегодня воскресенье. На берегу люди разъехались в пригороды загорать, лежат на пляжах, бродят по рощам. У нас воскресенье не отличается от других дней. Если бы не календарь, я и не знал бы о нем, и не вспомнил даже. Выходных на промысле не бывает.
Что сейчас делает Лена? Скоро закончатся занятия в институте, через месяц она будет свободна. Как мы радовались на берегу выходным! В субботу у нее было, правда, несколько лабораторных, потом кружок, зато воскресенье было наше. Но даже если сложить воскресенья и все то время, что мы были вместе, не получится и двух месяцев. В первый год после свадьбы я жил в общежитии, а ей нельзя было бросить свою опытную станцию в рыбачьем поселке, и я каждую пятницу уезжал туда в пустых вагонах пригородных поездов.
Полосы леса и песчаных дюн. Низкорослые сосны и красные клены, солнечные поляны и просеки. Здесь, на косе у залива, по субботам я ждал ее.
Через просеку мимо ровных рядов сосен мы уходили с Леной к заливу. У колхозных рыбаков было время путины. Мы вглядывались в темноту, различали вдали слабые красные вспышки и слышали голоса, далеко разносившиеся над ночным заливом.
В начале июня вода в заливе была уже теплой, и поверхность ее в темноте казалась ровной и гладкой, как стекло, мы любили заплывать далеко — насколько хватало сил.
Десять дней мы простаивали, трюмы были забиты рыбой, а разгрузить ее было некуда. Настроение у команды упало. Дни бесполезного ожидания съедали наш вылов. Капитан бомбил управление радиограммами, писал длинные тексты жалоб и молча клал их на стол радисту.
Наша очередь на разгрузку была шестой, и никто не знал, на какую базу мы будем сдавать груз. «Орехово» должно было встать на выгрузку первым, но они еще немного тралили, а у нас было забито буквально все, рыба даже в морозильных аппаратах.
На промсовете, когда капитан стал требовать первую очередь, ему отказали.
— Надо было раньше соображать, — пробурчал Ковров, — видите, баз нет. Дали бы сводку больше, как на «Орехово» сделали. Там не такие чистюли. Сообщили, что под завязку груза, и долавливают помалу.
— Я не собираюсь завышать сводки! Кого обманывать! — сказал капитан.
— Чистеньким хотите быть, учили вас долго, — не успокаивался старпом.
— Я прошу вас освободить рубку и использовать время простоя для палубных работ, — тихо и выделяя каждое слово, сказал капитан.
Вечером сообщили, что к нам полным ходом идет рефрижератор «Актюбинск», но выгрузка в лучшем случае будет после второго мая.
Майские праздники прошли спокойно, работы не было, судно дрейфовало. И на других судах прекратили тралить. В пять часов вечера весь наш экипаж разместился в салоне за праздничным столом.
Капитан и первый помощник сказали речи, выступили матросы во главе с боцманом, устроившие судовой КВН, а поздно вечером стармех утащил меня в каюту капитана.
— Заждался я вас, — сказал капитан. На нем был отутюженный черный костюм.
Мы выпили втроем, а потом пришел первый помощник. Пить он отказался наотрез, взял апельсин и стал аккуратно очищать кожуру ножиком. После шума салона здесь было необычно тихо. Качки тоже почти не чувствовалось. На море опускалась безветренная ночь. Капитан открыл иллюминатор и, вглядываясь в темноту, сказал:
— Роскошная ночь, это просто подарок нам на праздник!
— Только бы спокойно все прошло, — сказал первый помощник.
— Все будет в порядке, за своих парней я ручаюсь, — сказал стармех.
Мы сидели в креслах, обитых бархатом, и мне казалось, что я вдруг очутился на берегу, попал в гости к какому-то старому другу и хозяин рад гостю и настолько деликатен, что не пристает ни с какими расспросами. Разговор шел медленно, так, почти ни о чем. Но потом повернулся к делам промысла, и капитан, который раньше вообще не произносил больше трех фраз сразу, сказал:
— Баз нет, хоть плачь, а каждый день мы должны давать плановые тонны вылова. Их никто нам не снимет. Как будем наверстывать? За всех приходится думать самому. Ковров все наперекор — обижен! Рефмеханик все пытается показать, что он умнее всех, химичит с холодом.
— Вы не правы, Викентий Борисович, — отозвался я, — по-моему, на команду грех обижаться.
Капитан с удивлением посмотрел на меня, как будто впервые заметил, что я сижу у него в каюте.
— В рефмеханике вы ошибаетесь, — сказал я.
— Мы должны быть с вами заодно во всем, — сказал капитан. — Поймите, надо мной висит ежедневный план, и я здесь как самый главный молоточек. Помните детскую сказку: один молоток ударяет по другому, а в результате получается мелодия. Каждый обязан вести свою мелодию, я должен дать план, чего бы мне это ни стоило. Вот так, наставник.
— План есть план, я понимаю вас, но всегда надо доверять людям, — сказал я.
Пришел старпом, он зашел без стука и еле стоял на ногах.
— Обошел все каюты, — сказал он запинаясь, — все спокойно. Укладываются спать.
— А где же вы так перебрали? — спросил капитан.
— Я совершенно нормально. Я, если хотите, могу отстоять вахту! Почему вы думаете, что я не могу?
Семеныч взял Коврова под руку и пошел его проводить.
Мы остались вдвоем с капитаном.
— Хорошо бы вам найти общий язык с Ковровым, обозлен он, вот и срывается.
— Я пробовал — бесполезно, — после некоторого молчания сказал капитан. — Обидно! Ведь все мы когда-то учились у него. Я, когда приехал сюда после училища, штурманом с ним ходил.
— Вы в каком году закончили училище? — спросил я.
Оказалось, что мы учились в Ленинграде, в одно и то же время.
Капитан оживился:
— Я ведь ваш институт прекрасно помню, нас еще в бассейн туда водили, это на Фонтанке, за Калинкиным мостом, сильный институт, я даже перейти туда хотел!
Уже светало, когда мы вышли из каюты, белеющее небо было усеяно крупными звездами, вокруг неподвижно застыли огни нашей рыбацкой флотилии. Стояла необычная тишина.
Праздники выбили меня из колеи, все шло обычно, буднично — качка, работа, я втянулся в общий ритм, выдержал, да, собственно, и оказалось все проще, чем представляешь это на берегу. И проще, и в чем-то глубже и сложнее. Все притерлось. И вот вдруг такая разрядка.
Следующую ночь я плохо спал и все время думал о Лене. Если бы можно было сейчас хоть на мгновение перенестись на берег! Как мне хотелось бы сейчас очутиться в своей квартире. Ночь, ветки вишневых деревьев колышутся в окне, тишина, я включаю настольную лампу. Лена спит, свернувшись клубком, длинные ноги поджаты к груди, золотистые волосы закрывают плечи, когда закрыты глаза, видишь, какие длинные у нее ресницы. Печка еще не остыла, и в комнате тепло, красные угольки светят сквозь щели печной дверцы. Я бы не стал ее будить, так просто посидел бы рядом в тишине.
Почему нельзя брать в рейс жен? Устроили бы такие семейные пароходы. Целых шесть месяцев! Я получил всего одну радиограмму от нее. Сам виноват, думал, что буду переходить с траулера на траулер, и сказал, что писать бесполезно. А может быть, письма есть, просто они кружат в морях на плавбазах, которые не встречаются нам.
Скоро лето. Мы собирались в Карпаты. Где будет Лена? Наверное, уйдет с туристами на Селигер, лодки, костры, волоком по древним путям — все время рядом земля!
Но почему нет писем? Антон получил уже два. Семенычу прислали даже бобину с записью. Теперь по вечерам он включает магнитофон и разговаривает с женой и дочками. Как я не догадался взять ленту, где Лена читает стихи!
…В рассветной дымке мы увидели силуэт «Актюбинска». Долгожданная база шла нам навстречу, сотрясая воздух надрывными гудками. Чайки не хотели покидать нас, задыхаясь от ветра, они летели наперегонки с судном. База медленно разворачивалась к нам левым бортом, с которого свисали гирлянды кранцев.
Встреча с плавбазой — всегда событие. Эти встречи встают на пути как вехи, вносят что-то новое в однообразную водную равнину, знакомят с другими людьми. На базах — наша почта, вести из дома, свежие газеты, новые кинофильмы. И время на судне отчитывается от груза до груза, от базы до базы. И всегда жадно глядишь на чужое судно: а вдруг повезет, и там, на борту, твой знакомый или даже друг, и вы сумеете встретиться, посидеть пару часов вместе и поговорить.
Пошел в рубку, чтобы узнать, когда получат почту с базы. Я надеялся, что Лена догадается, что я никуда не перехожу с «Ямала».
В рубке разговаривали на повышенных тонах Вася Кротов и технолог. Капитан смотрел на палубу, повернувшись к ним спиной, «дед» ковырял спичкой в зубах.
— Почему рыба сырая? Почему? Смотрите, сколько вторым сортом! — кричал Федотыч. Он наскакивал на Кротова, как молодой петух.
Вася сидел на выступе у приборов в своей излюбленной позе, подобрав ноги под себя.
— Рыба — не мое дело, — сказал он, — мое дело — холод, у меня минус сорок. Это твое дело — рыба, Федотыч!
— За рыбу мы все получаем, только за рыбу, без денег хочешь вернуться. Всех без заработка оставить! — Технолог выругался и сплюнул.
— Без эмоций, — сказал капитан, не поворачиваясь.
— К черту, — сказал Вася, — соберу чемодан — и на базу, надоело мне все это! Сегодня же подам рапорт!
— Мотай, чем быстрее, тем лучше, — сказал технолог.
Последнее время отношения у них становились все хуже. Технолог считает, что Вася Кротов не включает все компрессоры и поэтому рыба не замораживается. Но дело в том, что в цехе просто, чтобы быстрее закончить рыбу, особенно в ночных сменах, стараются уменьшить цикл, ставят минимальное время заморозки, быстро пропускают рыбу через морозилки — вот и результат. Здесь-то и нужен технолог, но ночью его и тифоном не разбудишь.
— Ну, что ты завелся, — сказал я Васе Кротову, — объясни, что надо ставить нормальный цикл!
— Зачем я буду дураку объяснять! Привык на «ура» брать!
Я понимал, что технолог не прав, что сейчас он хочет оградить себя перед капитаном на случай, если рыба не будет сдана первым сортом.
Технолог вышел из рубки и позвал лебедчиков, он решил еще раз переправиться на базу, чтобы договориться о сортности; загудела лебедка, и сетка повисла в воздухе, потом ее подтянули к базе, и технолог ловко спрыгнул на палубу «Актюбинска».
— Учтите, — сказал капитан, обращаясь к Васе Кротову, — если будут вторые сорта — накажу обоих. И без истерик, здесь не детский сад!
Потом он отдал распоряжение вахтенному и быстро спустился по трапу.
Почту, полученную на плавбазе, раздавал первый помощник. Я играл в шахматы с радистом, который носил привычное прозвище всех радистов маркони. Радист получил сразу пять писем от жены. Он был женат недавно, и это была их первая разлука. В этот вечер, воодушевленный и радостный, он обыграл меня. Боцман ходил по судну и рассказывал, как все было, при этом он повторял: «Маркони просто нельзя было узнать, такая комбинация, мысль вперед на целых пять ходов!»
Мне не хотелось верить, что писем нет, и перед сном я зашел к первому помощнику, каюты наши были рядом. Он сидел, зарывшись в свежие газеты, вся его каюта была завалена газетами и журналами. На столе стояла раскрытая посылка.
— К сожалению, вам ничего нет, — сказал он, — просто письма не попали на эту базу, а, наверное, ушли на другую, так что в следующий раз получите двойную дозу. Вот дочка прислала грецкие орехи — угощайтесь!
И он пододвинул мне горсть орехов и маленькие никелированные щипцы. Откуда он мог их достать, я так и не понял, хотя знал, что у него есть все на любой случай жизни. Но как он мог предусмотреть, что дочка пришлет орехи?
Что-то мне нравится в нем. Наверное, прямота, работоспособность и четкость, присущая почти всем офицерам в отставке.
Владимир Иванович любит, чтобы люди подчинялись беспрекословно, но это не всегда получается на траулере. Во всем он любит строгий порядок. Он все воспринимает серьезно и настороженно. Но что главное в нем — это кристальная чистота.
Мы сидим в каюте и ждем, когда закипит кофе в кофеварке, с которой Владимир Иванович не расстается в рейсах. Кофеварка пыхтит, изрыгает белый пар. Аромат кофе наполняет каюту.
Разговор переходит на сегодняшний случай со сдачей рыбы. Владимир Иванович согласен со мной, что технолог перегибает.
— Нужен контроль, — говорит он, — нужно следить за циклом.
— А к рефу нужен подход, совсем взвинтили парня, — говорю я.
Здесь Владимир Иванович не согласен.
— Прежде всего, надо жить в коллективе, — говорит он, — но действительно бывают люди не очень уживчивые. Возьмите нашего боцмана, ведь в принципе он не моряк, тоска его в море выгнала, с женой эти истории, это не боцман, хотя он человек хозяйственный. А ведь сколько в нем энергии, стоит только зажечь. И самодеятельность, и радиогазета — все его рук дело, но нет в человеке самодисциплины. Что такое приказ, не понимает.
— Владимир Иванович, не всегда действует приказ, нужны убеждения.
— Я для этого и работаю здесь, — он наливает еще чашку кофе и достает коричневую трубку. — И работа, уверяю вас, не мед, как думают некоторые. Представьте, с Ковровым я говорить не могу. Хотя мы и ровесники, и воевали, но он ничего не понял, он не сумел сделать выводы. Во флоте идет замена. По старинке уже никто не работает.
Мы выходим на палубу покурить перед сном на свежем воздухе. Грохочут тросы. Гудят суда на прощание. Мы медленно и плавно уходим в ночь. Владимир Иванович разговорился, он вспоминает войну, десант под Керчью… Я молча слушаю его.
Утром, часов в шесть, над морем стоял сплошной туман. Вода дымилась. Загудели лебедки, судно задрожало и приостановилось. Начали выбирать трал. Он был большой, брали его двумя гинь-лебедками. Туман рассеялся, и бледное пятно солнца проступило в небе.
Нам повезло: в трале полно карася, без всякого прилова. Карася надо морозить обезглавленного, расценки на него хорошие, и настроение у всех поднялось.
В узкой токарке, расположившись между станками, Антон, Сеня и я за несколько часов сделали элементарную машинку для резки голов. Я набросал эскизы, Сеня сказал:
— Да я такие почти на всех судах делал, я ее с закрытыми глазами сделать могу!
Однако в эскизы посмотрел. Антон приволок электромотор, дисковый нож и доску под фундамент.
— Вот деятели, — сказал он, — половину дисков растаскали, — это все боцман себе на ножи, а я-то думаю, откуда они нержавейку берут! Замок в кладовке сменю, а то придем на юг — завал без дисковых ножей!
Сеня сварил кожух, металл для кожуха взяли тонкий, почти жесть, но он ни разу не прожег его. Работал он, как всегда, с шутками и прибаутками. За эти два месяца он растолстел, животик у него округлился, роба ему тесна, и весь он стал как накачанный мяч, но это не убавило ловкости и быстроты в его движениях.
К обеду мы установили машинку на транспортер в цеху. Сеня включил мотор и стал подкидывать карасей под нож — отрубленные головы так и замелькали, кровь брызгала в подволок. Все стояли и смотрели, как он за пять минут расправился с двумя корзинами рыбы.
— Вот это механизация! — сказал рыбмастер.
Сеня вытер руки, улыбнулся и крикнул:
— Ну вот, студенты, работайте, да чтобы не стоять, не перекуривать. Техника простоя не любит.
— Порядок в танковых частях, — сказал Антон и посмотрел на меня в упор. — Работы пять минут, и люди не будут уродоваться, а почему на берегу не делают такие машинки, черт ее знает!
Он был совершенно прав: такие машинки можно было сделать заранее там, на берегу. Одно время мы пытались наладить их выпуск, а потом это заглохло. Просто я не всегда четко представлял, что нужно в первую очередь, и всякий раз тушевался, когда меня останавливали.
Сегодня Васе Кротову исполнилось тридцать лет, мы собрались у него, и он преподнес нам сюрприз — ведро мороженого собственного изготовления. К концу вечера мороженое в ведре растаяло, мы наливали его в стаканы и чокались.
Вася сидел на диванчике в белой рубашке и даже нацепил галстук.
— С такой бы компанией да к нам в Одессу, — сказал он. — Эх, как я жить без вас буду, парни, не представляю?
— Ну вот, а хотел на базу драпать! — сказал Сеня и обнял именинника.
— Тебе что, приснилось? — отстранился Вася Кротов. — Я еще Федотыча жить научу! Он же без меня пропадет.
И Сеня рассказал мне, как они позавчера ночью разбудили технолога и приволокли в цех и тот долго искал бригаду, рыба кончилась два часа назад, и матросы дремали на теплых мешках с мукой.
— Я ему и говорю: вот твоя игра, Федотыч, вот твоя рыба сырая, по-быстрому за-шуровали — и кемарят студенты, — рассказывал Сеня, — а он аж взвился. Рыбкина, мастера, кричит, туда его растуда!
— А все-таки работы у него навалом, вся продукция на нем, за все спрос с него, — заступился за Федотыча Антон.
— Ну даешь! — сказал Сеня. — Раньше на СРТ вообще технологов не было, так мы кота с собой в рейс брали, поймаем рыбу — и ему, не отравился, значит, нормально, значит, рыба деловая.
Вася Кротов засмеялся и поперхнулся мороженым.
— Эх, Сеня, золотой ты мужик, — сказал он, отдышавшись, — только время ты путаешь, сейчас один наш «Ямал» рыбы берет столько, сколько вся ваша флотилия наскрести не смогла бы.
На следующий день в каюте тралмастера мы говорили о том, что все у нас наладилось и рыба сама идет в трал. В иллюминаторы была видна промысловая палуба, добытчики в резиновых куртках возились с тросами. Тралмастер улыбался, довольный. Вдруг раздался резкий визг, и лебедки остановились. Повис туго натянутый ваер. Тралмастер выругался и стал переодеваться.
— Только бы не потерять доски, — сказал он.
Я побежал в рубку. Там уже собрались все судовые командиры.
— Зацеп надо чувствовать, на приборы надо смотреть, а не по сторонам, — сказал Семеныч, — так и лебедки загубим. Привыкли по старинке работать, вот и привет тралу.
Впервые я увидел, как не нашел что ответить Ковров — это была его вахта.
— Прекратить, — сказал капитан, — потом разберемся.
Трал повис на одном ваере, его выбирали этим единственным ваером долго и осторожно. Дали задний ход, судно кренило, почти клало на борт. Главное было — сохранить траловые доски. На это надеялись все. Но как ни старались, как ни подрабатывали, второй ваер тоже лопнул. Лопнул с сильным треском, как будто грохнули из пушки. Мы остались без досок и без трала.
В рубке воцарилось предгрозовое молчание. Капитан ничего не сказал и молча стал спускаться по трапу.
— Это все из-за врачихи, — нашел причину Сеня, — она в рубке торчала, когда первый ваер лопнул! Нельзя баб в рубку пускать, особенно когда трал вираешь!
Две ночи добытчики делали трал, днем мы работали запасным тралом, который ни к черту не годился. На судне, в салоне и кают-компании разговаривали полушепотом, как в доме, где случилось несчастье. Тралмастер не приходил ни на обед, ни на ужин.
Следующие дни нам пришлось наверстывать потерянное.
Через неделю мы подошли к плавбазе «Пассат». «Ямал» коснулся ее борта мягко, без толчка, и матросы ловко приняли концы. А утром поднялась сильная зыбь, море сначала казалось спокойным, но вдруг накатывалась одиночная волна и поднимала наше судно. Иллюминатор моей каюты оказывался на уровне мачт плавбазы, а потом опускался так, что кранцы закрывали его. Мы промучались весь день, не выгрузив и трети рыбы, а ночью отдали концы, чтобы уйти под защиту берегов.
На плавбазу переходил Ковров, он списывался по болезни, но это была только официальная причина. Надо было списать его приказом, но Марина нашла у него симптомы болезни печени, и капитан согласился с таким вариантом.
Через день мы опять подошли к плавбазе. Море немного успокоилось, солнце играло в воде, и небо было абсолютно чистым. Вдали вставали голубые призрачные горы.
Днем, когда началась разгрузка, старпом переправился на базу. Никто не провожал его. Я увидел его уже на палубе базы, он стоял один, в нейлоновой куртке, в фуражке с крабом, и смотрел на наше судно, выискивая кого-то.
Через пять суток хода он будет в Таллине. С капитаном у них мог бы получиться отличный тандем, если бы… здесь возникало много «если бы», которые он не смог переступить. Тогда я еще не понимал, как глубок был разрыв и всю правильность этого неофициального «списания», а вернее всего, я поддался россказням Сени о прошлых удачах Коврова.
По-летнему засветило солнце, оно редко баловало нас здесь. Туманы, качки, и вот, как награда, такие светлые дни. И хотя здесь потеплело, все мечтают о тропиках.
— Какие там закаты, закачаешься! — говорит Вася Кротов.
— А цвет моря! — поддерживает его боцман. — Увидеть — и можно спокойно умереть!
Команда уже готовится к югу, раздали шорты, панамы. Только и разговоров — когда будем сниматься. Юг — это и дорогая рыба, идущая на разделку, и тропические, и стакан вина в день, и, конечно, заход в иностранный порт.
Но из управления идут радиограммы — ловить пока здесь, сниматься запрещаем.
А промысел скисает.
Сеня, глядя, как выбирают пустой, обвисший трал, сказал:
— Старпом выводил нас на рыбу, его была первая вахта, старый промысловик, у него на рыбу нюх был, этому ни в одной академии не научат. А сейчас валят на него все. Человек споткнулся, так его с землей смешают!
Ночью мы несколько раз выбирали пустой трал и решили идти на шельф. Вася Кротов говорил о том, что капитана нашего гложет нетерпение и желание доказать, что он может ловить лучше всех.
— Молодой, вот и дергаемся взад-вперед, — сказал Сеня, — а ловим — лишь бы ловить. Сплошная солома, а не рыба, так, для цифири!
Но когда мы выбрали первый трал на шельфе, разговоры сразу прекратились. В трале было полно крупной сайды. Серые рыбины метровой величины бились хвостами о палубу, изо рта у них торчали красные пузыри. Это была филейная дорогая рыба. Матросы, вооружившись ножами, стали на шкерку, красные сочные пласты филе поползли по транспортерам. Весь день был удачный лов.
И так продолжалось пять дней. Шельф принес славу, и все суда сбежались к нам. Впервые мы вывели флот на рыбу, и капитан ходил по рубке гордый и сияющий.
В кильватер за нами пристроилось и «Бологое», я разговаривал с Кирилловым по радио, дела у них отличные, они сразу взяли трал тонн на сорок, причем сплошной сайды.
Через день мы получили долгожданное разрешение сниматься на юг, но рыба шла так, что об уходе пока не могло быть и речи. Чанов не хватало, и рыбу ссыпали прямо на палубу. Я понимал, что юг все больше отодвигается от меня, но вместе со всеми радовался вылову. Единственное, чего я боялся больше всего, что меня вообще отзовут в контору. Ведь отсюда до порта всего пять суток хода, и ближайшая плавбаза может стать для меня последней. Ивану Сергеевичу я нужен там, в конторе, а не на промысле. Уйдем ли мы на юг? Об этом знают только рыбьи косяки. Человек ищет не где лучше, а где рыба. К тому же, чтобы идти на юг, надо заправиться топливом, а танкер, который должен нас снабдить, раздает топливо еще где-то в Северном море.
На рассвете я вышел на крыло мостика. Все вокруг было залито совершенно белым туманом, где-то за ним кралось на море утро. В двух шагах ничего не было видно, все казалось мне нереальным. Тишина и безмолвие царили вокруг. Рядом около входа в рубку кто-то курил, я не видел его, только изредка описывала круг красная точка сигареты. Я сделал несколько шагов и едва не столкнулся с капитаном.
— Не спится? — спросил он.
— Тихо, непривычно как-то.
— Пора трал отдавать, а когда рассеется, бог его знает.
Несколько минут мы стояли молча, а потом я спросил:
— Викентий Борисович, тяжело без старпома?
— А, — откликнулся капитан немного погодя, — совсем напротив. — И, помолчав, сказал: — Сейчас, как никогда, нужна дисциплина! Сейчас не то время.
— Люди тоже нужны, — сказал я.
— Его я не собираюсь переделывать, — сказал капитан и добавил: — Приготовьтесь, в конторе уже наверняка лежит его рапорт, где все мы облиты грязью, вас он тоже не забудет, он всегда считал, что мы в сговоре.
Через неделю сдали очередной груз на базу, приняли топливо и начали готовиться к переходу. Ставрида кончилась, и наш район один за другим покидали траулеры. Первым ушел на юг «Крым», ушли мурманчане, снимался и наш флагман «Омск».
Что мы уходим, я понял поздно вечером, когда, выбрав последние тралы, наши суда сбились вместе и шлюпки замелькали на волнах. Обменивались кинофильмами, делились продуктами и тралами. Суда, которые с грузом снимались в порт, отдавали все, что могли, тем, у кого впереди были долгие месяцы промысла.
В эту ночь я успел побывать на трех траулерах, поговорить со стармехами, узнать, что нового у них, рассказать, как наладили оборудование мы. К утру я так устал, что заснул мертвым сном.
Когда днем я поднялся в рубку, первое, что мне сказал штурман, было:
— Идем на юг, в тропики, вниз по шарику!
На судне никто не проснулся к завтраку, все как вымерло, на палубе было необычно пусто.
В рубку поднялся «дед», он был в майке и в шароварах, тоже, видно, только проснулся.
— Ну вот, а ты боялся, что не попадешь в тропики! — сказал он.
Последние чайки покинули нас, и как-то непривычно без их гортанных криков. Бискай встретил сильным ветром и качкой. Скорость упала до десяти узлов.
Мы меняли воздуходувки в румпельном, подвешенные на талях, они раскачивались, бились друг о друга.
Стармех увидел нашу возню и сказал:
— В такую болтанку только руки поотбиваете. Идите отдохните.
— Да нет, Семеныч, дел много, не успеем все за переход, — сказал Антон.
Я получил радиограмму от Ивана Сергеевича. Он требовал срочного возвращения любым попутным судном. Но вернуться я уже не мог, мы шли на юг полным ходом. Попутные суда это не попутные машины, которые можно остановить поднятой рукой. Я не стал ничего объяснять, сообщил, что вернуться не могу, и просил разрешить быть на «Ямале» до конца рейса. Тем более что осталось меньше двух месяцев.
— Запроси у них чертежи «Кон-Тики», будем строить тебе плот, — пошутил радист, которому я отдал свой ответ.
Через два дня мне пришел ответ из одного слова: «Разрешаю».
Солнце пригревало все сильнее, исчез Бискай с его качкой, начинался долгожданный юг. Я смотрел на океан и понимал, что если бы в первые месяцы я увидел его таким, то восторгам моим не было предела, а сейчас все примелькалось. Четырех месяцев достаточно, чтобы обжиться на воде, привыкнуть, что траулер твой дом и что земля сузилась для тебя до ширины рыбцеха.
Дни становятся похожими один на другой, и работа отвлекает от мыслей о том, что все это совершенно необычно.
И вот переход. Он как десятидневный праздник. Работа заканчивается рано, по трансляции звучит музыка, приодетые и побритые парни выходят на палубу, как на вечернюю прогулку по городу. На судне идет спартакиада. Сделали из труб турник на промысловой палубе, достали из форпика гири. На баке начертили два квадрата, разбитые на клетки с цифрами, и палкой, похожей на острогу, загоняют в квадраты шайбу. Это называется «палубный хоккей». Я попробовал сыграть — неудачно.
— Сразу видно, что на «пассажирах» не ходил, — сказал Сеня.
Эта игра была очень распространена, когда команды подменяли в море: одну команду привозили на пассажирском судне, другую увозили. Переход на «пассажирах» длился суток пятнадцать, можно было тренироваться вволю.
— Игра заядлая, — говорит Сеня, ловко загоняя шайбу в центр, — мы даже по ночам играли.
На палубе собрались играть в волейбол: мяч, чтобы не улетел за борт, привязали бечевкой к мачте. Судит игру Марина, она забралась на бункер и сидит в открытой блузе и очень короткой юбке, и игроки больше смотрят на нее, чем на мяч.
Закончился волейбольный матч. «Дед», подтянутый и стройный, гоняется по палубе за спаниелем. Семеныч бежит совсем как маленький мальчишка, оттопырив руки назад и подняв голову. Он настигает Яшку, хватает его и бросает на развешанный трал, Яшка скользит по тралу, как волейбольный мячик. Пес визжит, наскакивает, клацает зубами, делает вид, что вот-вот укусит.
— Во дает «дед»! — сказал Сеня. — Любитель он животных. Помню, мы с ним как-то в рейс сиамского кота взяли. Громадный был кот, с голубыми глазами, так как заслышит, что лебедка визжит, садится на крышу сетного трюма и ждет, когда трал выберут. Потом хватает рыбешку и играет с ней, как с мышью. А пришли в порт, он и трапа не дождался, как шарахнет на берег и по пирсу катается, визжит, трется о землю. Смех один!
Капитан тоже наблюдает за «дедом», он разделся по пояс и сидит на поручнях мостика. Я впервые вижу, как он хохочет, и вдруг вспоминаю, что он совсем молодой, мой ровесник, а может, даже и моложе меня.
На третий день перехода появились по правому борту острова, они проплыли вдали, как голубые айсберги, потом мы прошли совсем близко от одного из них. В бинокль можно было различить пляжи и стоянки машин вдоль берега.
— Эх, сейчас бы зайти туда, к какой-нибудь островитянке-миллионерше в гости, — сказал технолог.
С каждым днем становится теплее, раскаленное яркое солнце все больше уходит в зенит, вода здесь светлее, чем на севере, она то изумрудная, то светло-голубая. На закате ровная красноватая полоса опоясывает водную гладь, все дышит величавым спокойствием простора.
К вечеру, утомленные жарой, матросы собираются на баке, где свежий ветерок, рожденный движением траулера, приятно холодит кожу. Сидят на крыше трюма, на кнехтах, просто на палубе, смотрят на звезды и говорят медленно, говорят о береге, о том, как придут в порт, считают дни.
Прямо у борта судна иногда выпрыгивают дельфины; черные, гладкие, с острыми носами, они плывут наперегонки с траулером. Странно даже подумать, что было время, когда их стягивали тралом. Может быть, лет через десять они будут пасти рыбные косяки и загонять рыбу в тралы, а пока они резвятся в волнах и понимают одно — человек их больше не тронет.
Пользуясь свободным временем, я начал писать отчет о рейсе. Конечно, я мог написать его после прихода, но мне важно ничего не забыть. Я уже заполнил одну толстую тетрадь и начал вторую, здесь все, что надо сделать на наших судах. Все это придется еще доказать, отстоять, но, когда прошло через твои руки — а не схвачено где-то понаслышке, — куда легче.
Во время перехода капитан согласился на переделку морозилок. Он даже возмутился тем, что ему не сказали об этом раньше.
— Вы что же думаете, — обратился он к стармеху, — если капитан — значит, в механизмах ничего не соображает? Когда я в первый рейс пошел, попался мне хитрый такой «дед» на СРТ. Крутит мозги — то поршень завис, то топливные трубки надо менять. Стал я до всего сам доходить, все свободное время в машине проводил. Сначала посмеивались над моей настойчивостью, а во втором рейсе механику провести меня уже не удавалось! А заморозка нам позарез нужна.
Я нашел Васю Кротова в каюте, он слушал транзистор.
— Порядок, — сказал я, — капитан согласен, давай свои чертежи!
— Рейс уже скоро кончится.
— Я что-то не пойму, при чем здесь наш рейс, ведь если получится, на всех судах переделаем, спасибо скажут!
— Когда нормы увеличат, тоже спасибо скажут? — спросил он.
Мне не хотелось с ним спорить.
Я уговорил поработать Сеню и Антона. С утра мы спустились в рыбцех, разметили, как отодвинуть переборки. Сеня притащил сварочный трансформатор, где-то достал трубки, мы провозились до обеда, но у нас ничего не получилось. После обеда не выдержал, пришел в цех Вася Кротов, долго молча стоял в стороне, потом подошел, отодвинул Сеню и сказал:
— Ну и чудаки вы! Кто же так ставит переборку!
Оказалось, что у него давно заготовлены и листы, и трубы, и переходники. Работа пошла совсем по-другому.
— Тоже мне, не мог сразу сказать, — возмутился Сеня. — Мы что тебе, ишаки?!
— Успокойся, — сказал Вася Кротов, — тебя ждет слава, не веришь? Прогремим на весь флот!
— Прогремим, — согласился Сеня, — только каким боком! С вас какой спрос? Чуть что — кто варил? Сеня варил.
Чтобы сдвинуть морозильный конвейер, пришлось отдать, а потом натягивать цепь аппаратов, натяжное устройство было расположено в самом конце туннеля, в тесном закутке, где буквально нечем было дышать. Антон подтягивал с одной стороны, я с другой. Через час я совсем выбился из сил, приходилось наваливаться на ключ с маху, всем телом. Чтобы не было больно ладоням, я скинул промокшую майку и обмотал ею ключ. Антон с другой стороны уже заканчивал. Мы переговаривались через тонкую переборку с решетчатыми отверстиями.
— Силыча бы сюда, — вот вес бы скинул! — сказал Антон.
— Ничего, — откликнулся я, — зато на юге мы всем покажем, как морозить!
— Здорово бы на «Ямал» попасть опять! А то на одном судне все отладишь, вот как здесь мы с вами, а оно дяде достанется, — сказал Антон.
Когда мы вернулись к Сене и Васе Кротову, увидели, что у них появился еще один помощник: Федотыч навалился на переборку и удерживал ее, пока Сеня делал прихватки.
— Давай, Федотыч, давай, — подбадривал его Сеня, — силушки у тебя хватит, за рейс-то как откормился.
— Ну смотрите, деятели. А если ничего не выйдет? — сказал Федотыч.
— Еще как выйдет! — ответил Сеня.
Через час прибежал стармех:
— Заканчивайте, сейчас трал отдавать будем!
— Все уже, заделали, — спокойно сказал Вася Кротов.
Приборы писали рыбу, мы шли над сплошными косяками. Смотреть подъем первого южного трала высыпала вся команда, стояли за портиками, влезли на порталы, как мальчишки на стадионе, кто-то забрался даже на мачту. Владимир Иванович принес кинокамеру. Тралмастер отгонял бездельников к надстройке, поливая струей из пожарного шланга.
Трал оказался отличным, сразу тонн двадцать, но рыба была не из лучших.
— Ничего, — сказал Федотыч, — нам вылов нужен, на муку пойдет!
— Зачем на муку, — возразил я, — теперь мы можем всю заморозить.
— Разве технолог об этом не знает? — спросил капитан.
— Он сам с нами работал, — сказал я.
В трал попались почти все представители юга: длинная сверкающая сабля, красная барабуля с длинными усами, мурены, один огромный, метра на два, зубан, беловатые студенистые кальмары и мелкие красные креветки. Рыбой заполнили все четыре чана. Матросы толпились около них, ковырялись в гуще рыбы палками, на которых были приделаны петли — искали раковины. Первую большую раковину добыл рыбмастер, она была величиной с футбольный мяч. Я с завистью смотрел, как он чистит ее на палубе.
В тот день мы сумели сделать два плана, и брикеты рыбы были все как на подбор — твердые, ровные.
— Отлично, — сказал мне капитан, — ваш рефмеханик здорово придумал! Завтра на совете сообщим флоту.
Утром, когда идешь в цех по верхней палубе, между туго натянутых ваеров, видишь, как в огромном белом просторе идут параллельными курсами траулеры, дрожат в дымке на горизонте их серые силуэты, и слышно, как гудят они, будто идет перекличка.
Советы капитанов длятся по два часа, они путают очередь, шутят в эфире. Баз тоже полно, не то что на севере, где приходилось искать их, чтобы выгрузиться. Здесь базы сами ищут траулеры.
К нам подошел танкер «Батуми», он отдавал топливо нам последним и поэтому высоко сидел над водой, так, что были видны лопасти винта. Мы встали на бакштов с утра, приняв проводники и шланги. На танкере в корме сидели загорелые грузины с усиками, парни все как на подбор — крупные, мускулистые, иногда они уходили за надстройку, где у них был бассейн, и с визгом плескались там, нам на зависть.
Мне всегда будет приятно произносить название этого танкера — «Батуми». На нем пришли мне сразу четыре письма от Лены. Когда-нибудь в отпуске мы непременно поедем в Батуми, там есть горы и прекрасное теплое море. Я долго не решался вскрывать письма, мучил себя, отодвигал время, разложил их на койке и смотрел издали. После ужина я весь вечер по нескольку раз перечитывал каждое письмо. Мне было приятно вглядываться в легкий, почти летящий почерк, так похожий на Лену, тоже вечно спешащую, тонкую, почти парящую по воздуху, едва касающуюся земли каблуками, не для того, чтобы опереться, а чтобы просто оттолкнуться и плыть дальше. Она не бродила сейчас с туристами, не загорала на Селигере, не кашеварила у костров — она ждала меня и мучилась этим ожиданием.
На следующий день я пошел к Васе Кротову, чтобы он разделил мою радость, мне хотелось с кем-нибудь говорить о Лене, но Вася слушал меня молча, не перебивая, а потом вдруг, когда я наконец остановился, сказал:
— Мне тоже было письмо, еще на «Пассате»…
— И молчал!
— Уехала Неля, с моим старым знакомым уехала.
— И написала?
— Не она, мать написала.
— Знаешь что, — сказал я, — матери очень ревнивы, может быть, что-нибудь не так?
— Нет, здесь все так!
— Только не пори горячку, — сказал я.
После приемки топлива мы вышли на семнадцатый градус, судов здесь было еще больше, в рубке слышно, какая сумятица стоит в эфире. Каждого интересует, как идут дела у соседа.
— Иду с тралом. Прием.
— Как у вас, как у вас, выбираем второй трал, шестерка взяла луфаря.
— Коля, на приеме, на приеме, куда ушел полтинник?
Так называют пятидесятый БМРТ.
— Идем к шельфу, как поняли? Прием.
Иногда в эфире встречаются друзья, которые не виделись несколько лет, времени на берегу мало, приходы в порт не совпадают, вот и идет дружеский треп.
Я провел по радио несколько советов механиков, слушал их доклады, давал задания по механизации, предложил переделать морозилки, слышал я в эфире и голос Кириллова: «Бологое» уже заканчивало брать план, и говорил он бодро, четко, так, что я даже представлял, как он сейчас сидит в рубке и улыбается.
Когда я отчитал стармеха с «Ачинска» за то, что он не передал запасную ленту на «Цефей», где простаивали транспортеры, наш «дед» сказал:
— На весь эфир прославили, теперь он эту ленту в зубах на «Цефей» доставит, уж больно резко вы его!
Днем мы вышли в район наибольшего скопления судов. Кто ловит по тридцать тонн за траление, кто весь день тягает пустышки. Работают здесь только кошелькисты.
Один трал мы подняли полный медуз и осьминогов, сразу, когда его еще только подтаскивали к слипу, он показался нам подозрительным, весь какой-то рыхлый, студенистый. Пришлось его опускать сразу за борт, чтобы промыть. Многие медузы ядовиты и жгут кожу. Палубу смывали брандспойтом, у бортов осталось только несколько осьминогов с круглыми головами, глаза у них злющие, колючие, а на щупальцах красноватые пупырышки, которыми осьминоги так прилипают к руке, что приходится отдирать. Следующий трал был богаче: рыба «деловая», вся под разделку. Была в трале ставрида — блондинка, несколько узконосых барракуд — морских щук, три луфаря. Говорят, луфарь ночью хорошо идет на удочку, любители рыбной ловли уже готовят лески и крючки.
Чайки кружат над судами и пищат, на фоне солнечного неба они кажутся черными. Они берегут силы и редко взмахивают крыльями, набрав высоту, как планеры, парят над нами. А ночью, в свете прожекторов, кажутся снежными хлопьями. Когда бы ни выбирали трал, они тут как тут.
Не теряют к нему интереса и свободные от вахты матросы — обязательно кто-нибудь да выскочит на палубу или поднимется на мостик, чтобы сверху посмотреть, что он принес!
Стоит невыносимая жара, любители загара уходят в каюты красные, как вареные раки. В машинном отделении термометры показывают пятьдесят градусов. Я спустился туда в поисках ремонтного механика. Сеня возился с головками вспомогательного дизеля, весь мокрый, брюки подвернуты, сварщик поворачивал коленвал, тяжело дышал и хватался за голову. Я взял у Сени тавотницу и пошел в мукомолку, где меня ждали Антон и мукомол Силыч. В мукомолке жара, запах рыбы не давал дышать, голова, казалось, медленно наливается свинцом. В барабаны попало много анчоуса, мелкой водянистой рыбешки, и засорились стерилизаторы. Мы пытались очистить их через лючки. Из стерилизатора текла вонючая коричневая жижа. Силыч дышал ртом, глаза у него были выпучены и руки дрожали.
— Это тебе не север, Силыч, держись, — крикнул Антон.
— Сил нету больше, — сказал мне мукомол, — что-то внутри жмет. Видно, надо списываться.
Ему последнее время было тяжело, муку варили беспрерывно, и приходилось всю смену таскать мешки по шестьдесят килограммов.
— Ну ладно, ребята, перекурим! — сказал Антон, вытирая лоб.
Мы вылезли на палубу. Уселись на запасные тралы. Силыч побрел в каюту выпить воды. И даже курить не хотелось — такая стояла жара. Судовой пес Яшка напрасно искал тень, он перестал что-либо соображать и тяжело дышал, его подстригли под ноль, он утратил всю свою привлекательность и стал похож на собачку-денди, выкинутую хозяином за ненадобностью.
— Совсем плох Силыч, — сказал я Антону.
— Ничего с ним не станет, притворяется только, пусть жирок сбросит, — ответил Антон, и мы поднялись, чтобы успеть до обеда закончить чистку стерилизаторов и запустить мукомолку на полную мощность.
Очередной груз сдали на базу «Буря». На ней полно женщин, наши матросы не отходят от борта и жадно смотрят на палубу базы. Из моего иллюминатора видна каюта, в которой сидит и вяжет шапочку смуглая белокурая девушка, она все время сидит ко мне спиной, но по тому, какая у нее тонкая красивая шея, как рассыпается золото волос по плечам, я представляю ее всю. Иногда к ней приходит подруга — маленькая черноволосая хохотушка, они о чем-то подолгу говорят, и, если у них открыт иллюминатор, я слышу мелодичный переливчатый смех.
На нашем траулере всего четыре женщины, и то говорят, что нам повезло, сразу после нашего отхода вышел приказ, чтобы женщин вообще не направлять на траулеры. Наверное, это разумный приказ, женщине на траулере тяжело перенести шесть месяцев.
В начале рейса наши женщины, за исключением врача Марины, казались мне некрасивыми. Теперь я замечаю, что каждая по-своему привлекательна. Идеал красоты переменчив, его создает жизнь.
До обеда я работал в трюме, и, чтобы согреться, мы с Васей Кротовым, взяв одеяла, залезли на рубку, пекло здесь на совесть. На рыбинсах уже лежали кок и начпрод, спины у них были красные, как будто кто-то окрасил их киноварью. Ветерок ощущался только тогда, когда судно, выбрав трал, делало разворот. Небо было безоблачно и так наполнено синевой, что, казалось, звенело. Медленно вращался над нами локатор.
— Знакомый тот — из Сочи, так что там есть где позагорать! — сказал Вася Кротов.
— А знаешь, — сказал я, — в планерной школе, когда мы учились летать, планер по земле перед полетом бережно волокли, боялись поломать, а инструктор все кричал: «Качните сильней, не тряситесь над ним, пусть лучше на земле развалится, чем в воздухе». Может быть, так и надо!
— В принципе верно, — сказал Кротов, — но я их и в Сочи достану, пусть в глаза посмотрит, больше мне от нее ничего не надо!
— Не тот загар, парни, — сказал, проснувшись, кок, — вокруг море, а в воду за шесть месяцев так и не слазишь. То ли дело на берегу, красота: пляж, девочки вокруг, искупаешься — и на песочек, а там пиво холодненькое!
— Не дразни! Вернемся в сентябре, еще бархатный сезон застанем, в Крым рванем, — сказал начпрод.
Вокруг рубки с одеялом в руках бродила официантка — длинноногая Тоня. Не могла найти укромного уголка, где бы можно было позагорать так, чтобы никто не видел. Начпрод спрыгнул вниз и отнял у нее одеяло. Тоня погналась за ним, и они начали возиться с визгом и хохотом.
Пришла буфетчица Альбина Петровна, поправила темные очки на мясистом носу и крикнула басом:
— Отвяжись от Тоньки, кобель несчастный! — И пожаловалась мне: — Вот беда, женщине и позагорать спокойно не дадут.
— Ложись, не съедим, — сказал начпрод, отпуская Тоню.
Пришел Антон, разделся и сел в шезлонг.
— Эх, красотища, — сказал он, оглядев пространство вокруг, — люди за такие прогулки тысячи платят!
Нам осталось двадцать восемь дней работы и один груз до плана. Но с каждым днем как бы увеличивается продолжительность суток, Антон вычеркивает число на календаре утром, тем самым выгадывая день. И, как назло, рыба перестала идти в трал. Что-то не клеится у нас с пелагическим тралом, ловить им можно отлично, за ним будущее, но у нас пока не получается. Если бы мы настроились, можно было бы хорошо ловить и ночью, именно ночью косяки отрываются от грунта, и донным тралом ничего не сделаешь. Другие суда берут за ночь тонн по тридцать. Капитан ругается:
— Сумасшедшая рыба!
Загадку трала решил Иван Иванович. Так звали низенького матроса из добычи.
Обычно матросы редко задерживаются на судах больше трех-четырех рейсов, люди, полюбившие море, идут в штурманские училища, а те, кто вышел заработать, достигнув своей цели, списываются на берег. Но есть люди, рожденные для моря, не мыслящие жизни на берегу, именно таким был наш Иван Иванович, иначе его никто не называл. Это была дань уважения человеку, который знал промысел не хуже любого капитана. Он приходил на смену первым и уходил последним, все время в движении, со свайкой, с тросами. Если нужно было сделать какую-нибудь сложную работу, связанную с риском, он никогда не ждал приказа, а понимал — это для него.
Ночами он колдовал над делью пелагического трала, вместе с тралмастером они встроили в трал новую пластину — и вот удача. За ночь мы теперь берем больше, чем за дневные траления.
Настроение у всех почти праздничное. Оборудование наше притерлось, приработалось так, что мы с Антоном могли спать спокойно, а он даже начал полнеть, и лицо становилось у него гладким, как будто лощеным, ходил он теперь неторопливо, смотрел вверх.
Но как-то Антон разбудил меня ночью — было часа два:
— Что-то с Силычем неладно, завал в мукомолке.
Я накинул робу, и мы спустились вниз, здесь было жарко даже ночью, бурлил пар в конденсационных горшках, медленно вращались роторы, теплая коричневая мука ссыпалась прямо на палубу. Видимо, мукомол давно не оттаскивал и не заменял мешки.
— Вот бардак, узнают — будет ему, черт бы его побрал, — сказал Антон.
Мукомол лежал в самом углу трюма на пустых мешках. Даже в тусклом освещении было видно, что в лице у него ни кровинки.
— Что с вами, Силыч? — спросил я.
— Плохо дело, ребята, — ответил он, с трудом выталкивая слова изнутри, — воздуха, воздуха… — Он помолчал, собрался с силами, хотел приподняться, но только застонал и снова опустился на мешки.
С трудом мы вытащили его вверх по узкому трапу на промысловую палубу. Весил он, наверное, больше ста килограммов.
— Ничего, потерпи, — сказал ему Антон, — сейчас поднимем Марину.
Марина встретила нас полусонная и сразу засуетилась, не зная, за что хвататься. Втроем мы уложили Силыча на диван и стащили с него куртку.
— Тянут, тянут всегда до последнего, — сказала Марина.
— Что с ним? — спросил я.
— Вроде сердце.
— Ладно, оклемается, — сказал Антон, — пойдем в мукомолку, растащим мешки, а то все засыплет, рыбы еще полно, до утра работать будут.
Мы спустились вниз и в полумраке долго оттаскивали мешки в трюмы.
К утру Силычу стало хуже. Марина была в панике, все, что она делала, не помогало. Капитан вышел на связь с другими судами, и врачи промысла пытались сообща поставить диагноз. Но, судя по всему, надо было срочно доставлять больного в порт.
— Еще день — и будет поздно, — сказала Марина, — господи, я уже все перепробовала, что делать? Что делать?..
— Вы говорили капитану, что нужно в порт? — спросил я.
— Да, но он сказал, что я должна попытаться справиться, а что делать? Если бы я знала, что с ним? Нужен рентген, анализы.
Я пошел к капитану, в каюте его не было. Он стоял в рубке. Только что выбрали трал, самый большой за промысел. По радио запрашивали наши координаты. Даже прославленный «Крым» шел за нами в кильватер.
— Мне надо поговорить, — сказал я капитану.
— Идем в каюту, отметим успех, черт возьми, еще два таких траления — и мы с планом!
Он легко сбежал по трапу, я едва поспевал за ним. В каюте он сразу полез в холодильник, улыбка не сходила с его лица.
— Викентий Борисович, с Силычем плохо, надо срочно идти в порт. Я, собственно, и пришел просить вас об этом.
— Да, дела, — сказал он и защелкнул дверцу холодильника.
Я понимал, что сейчас план для него — все, план был для него такой же целью, как Белый кит для капитана Ахава у Мелвилла.
Я поднялся, прошел к иллюминатору и встал рядом с капитаном.
— Вы не имеете права медлить, — резко сказал я. — Не имеете никакого права! Надо немедленно радировать в управление, не беспокойтесь, никому не придет в голову осуждать вас.
«Гермес» пришвартовался к нашему борту, и мы, соорудив нечто вроде кресла, перенесли Силыча в сетку, и загудели лебедки, поднимая его на борт буксира. Удалось ли его спасти, тогда мы не знали, и чувство вины не покидало меня вплоть до того дня, когда на связь вышел «Гермес»… и мы узнали, что Силычу сделали операцию почки, и что если бы мы опоздали на несколько часов, то было бы поздно.
На обратном пути мы пристроились в кильватер к японцам и отдали трал. Вылов был небольшой, но в трале было полно луфаря.
Сегодня ночью мы взяли последний трал в счет плана. Я проснулся от криков на палубе, в свете прожекторов лихо отплясывал лезгинку белозубый тралмастер. Он прыгал между натянутыми ваерами, как футболист, забивший победный гол. Оставалось еще два дня тралений, чтобы наполнить до конца трюмы.
— Поехали после рейса со мной в Одессу, а оттуда в Сочи, — предложил Вася Кротов.
— Я не смогу.
— Что, жена?
— Да, у нее будет только десять дней до начала занятий.
— Тогда вместе.
— Ты насовсем в Одессу? — спросил я.
Он немного помолчал, поправил растрепавшиеся от ветра волосы. Мы сидели на баке возле спасательных плотиков.
— Я много думал об этом. Особенно сейчас. Раньше вроде все было ясно. Аспирантура. Я ведь перед рейсом сдал английский. А теперь все зависит от нашей встречи. И потом, столько зацепок здесь — мне нужны графики циклов на фреоне. А это можно сделать только на новых судах, на суперах. Мы ведь получим их?
Я кивнул.
— Пойдем вместе, — сказал он. — Суда будь здоров, я видел на Инрыбпроме.
— Знаю, — сказал я, — только вряд ли это будет возможно.
Настал день ухода с промысла, смотаны на лебедку тугие ваера, отслужившие рейс, убирают остатки рыбы из-под пайол в рыбцехе, сматывают набухшие от воды тралы, чтобы опустить их в сетные трюмы, развешивают дель на порталах.
На календаре осталось одиннадцать незачеркнутых дней. Федотыч сегодня в обед сказал:
— Если «дед» поднажмет, можем прийти утром.
Конечно, хорошо прийти в порт с утра, пройти до обеда таможенников, портнадзор, саннадзор — и к вечеру дома, тишина, ровный твердый пол под ногами.
Сеня высчитал, сколько придется на пай, получилось неплохо.
— Хорошо считаешь, — сказал Антон, — как раз на кооператив, даже еще обмыть хату останется.
Я уже написал Лене, что оставшиеся десять дней ее отпуска мы проведем на косе, в том поселке, где она раньше работала.
Утром проснулся от необычной тишины, не было слышно привычного стука двигателей, плеска волн, совершенно не качало.
В рассветной дымке открылась ровная водная гладь, вдали на расстоянии кабельтова виднелись плавбаза «Заполярье» и несколько СРТ, приткнувшихся к черному лоснящемуся борту. Тугая якорная цепь протянулась в воду из носового клюза. Было что-то нереальное во всем этом, я протер глаза — плавбаза по-прежнему высилась рядом.
Почему мы стоим? Нам ведь сейчас в самую пору двигать полным ходом! Что случилось? В машине, может быть? Хороший будет подарочек, если заклинило поршень и придется повозиться пару дней.
До завтрака оставалось еще два часа, я прошелся по палубе, спустился к Сене, он блаженно спал, раскинув руки, и чему-то улыбался во сне — видимо, уже прибыл домой, я не стал будить его и поднялся к «деду». Каюта его была раскрыта, но постель аккуратно заправлена, все убрано — видно, хозяин встал раньше меня.
«Так и есть, что-нибудь с двигунами, — подумал я. — Но почему синяя рабочая куртка «деда» висит на своем обычном месте у двери?»
Из каюты «деда» я позвонил по телефону в машину.
— У нас все в норме, — ответил вахтенный механик и спросил: — Не знаете, почему стоим, Виктор Андреевич?
Я побрел к каюте капитана. Заходить было неудобно — может быть, еще спит, но желание узнать причину стоянки пересилило, и я тихо постучал и приоткрыл дверь.
У капитана сидели технолог, стармех и первый помощник, они были в форме — белые рубашки, галстуки. Такое впечатление, как будто они и не ложились сегодня, а ждали сейчас «властей», чтобы получить добро на вход в порт. Но слишком уж кислые физиономии у них были для такой встречи. Только капитан был не в парадном облачении, а в своем шерстяном спортивном костюме. Он стоял спиной ко мне и глядел в иллюминатор, туда, где на ровной поверхности утреннего моря виднелась плавбаза. За рейс капитан похудел, и сейчас спортивный костюм уже не облегал его. Я поздоровался. Стояла почти ощутимая плотная тишина, и только через открытый иллюминатор были слышны редкие ленивые всплески.
— Владимир Иванович, что случилось? — спросил я у первого помощника.
— Совет в Филях, — ответил стармех.
Судно слегка качнуло одиночной зыбью, и тоненько звякнула ложка о стенку стакана с недопитым чаем. Капитан резко отвернулся от иллюминатора и сел в кресло.
— Вот, — сказал он и положил узкую ладонь на листок радиограммы, которая лежала ровно в центре стола. Я привстал, чтобы лучше разглядеть текст: «ЯМАЛ КМД ПРОШУ СРОЧНО СДАТЬ ГРУЗ ЗАПОЛЯРЬЕ СВЯЗИ ЭКСПОРТНЫМИ ПОСТАВКАМИ ТЧК СООБЩИТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ПРОДЛЕНИЯ РЕЙСА ДЛЯ НАБОРА ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ГРУЗА…»
Я несколько раз перечитал радиограмму и положил ее на прежнее место… Теперь мы сидели вчетвером, пока не поднялся капитан.
— Вот так получается, — сказал он. — Приказ о сдаче груза мы должны выполнить, нарушать его мы не можем, будем швартоваться к базе, а брать ли очередной груз — это должна решить команда. Продлить рейс я не имею права.
— С пустыми трюмами — нам не путь, — сказал стармех, — мы это понимаем.
— А команда? — спросил капитан.
Надрывно засипел СРТ, отходящий от базы. Освобожденный от рыбы, он сидел высоко и казался необычно большим, в иллюминатор было видно, как он лег на разворот и как буравит воду почти оголенный винт. Теперь у базы не оставалось ни одного судна.
— Идиотский случай, — сказал Семеныч, который тоже следил в иллюминатор за ходом СРТ, — первый раз такое — база есть, а траулеров нема!
С экспортом не шутят, где-то нарушились сроки поставок; а это должно быть исключено, и здесь не может быть разговоров, если есть сбыт — надо срочно разгружаться. Видимо, это понимали все сидящие в каюте, но, думаю, и они тоже на что-то надеялись, медлили с решением. Вдруг матросы, настроенные на переход, сбросившие заскорузлые куртки, фартуки и жесткие роканы, пропитанные солью, вдруг они… впрочем, они ведь тоже понимают: пустые траулеры не приходят в порт.
Приказать работать сверх рейсового задания никто не имеет права, шесть месяцев, и точка — это предел, профсоюз запрещает дольше, время спаренных рейсов прошло. Команде не будет никаких упреков, если мы разгрузимся и порожняком снимемся с промысла.
Капитан сидел, уперев подбородок в ладонь, и желваки ходили на его скулах. Через полтора часа надо будет начать швартовку, расчехлять трюмы, готовить площадки для выгрузки, а главное, обо всем сказать экипажу.
Он подошел к телефону, вызвал рубку и приказал сниматься с якоря. Через несколько минут тишину нарушили лязгание цепей и плеск воды. Надрывно, с тонким писком завращался брашпиль на баке. А потом заработал дизель.
— Надо поговорить с каждым персонально, — сказал первый помощник, — объяснить людям, что мы не можем возвращаться без рыбы.
— Только не сейчас, — возразил капитан, — только не сейчас. Мы можем сорвать швартовку и выгрузку!
— Именно сейчас, и чем раньше, тем лучше, — сказал первый помощник, — мы даже можем объявить, что все, кто не желает остаться, могут пересесть на плавбазу и возвратиться на ней в порт.
— Вы что же, Владимир Иванович, хотите взбудоражить людей, база рядом, вы дадите им заманчивую идею! Нет, только не это!
Я понимал, что капитан еще надеется на отмену решения управлением, что он хочет оттянуть время, но как бы то ни было — прав был Владимир Иванович, надо говорить с людьми, и нечего темнить. Говорить с каждым, убеждать, если потребуется. Раз так решил даже Владимир Иванович, воспитанный в традициях беспрекословной флотской дисциплины, морской кадровый офицер, если даже он понял, что на рыболовном траулере просто приказом не обойтись, — значит, надо с ним согласиться.
— Викентий Борисович, нас сейчас четверо, пойдем по каютам, и до завтрака мы успеем с каждым переговорить, — предложил я.
— Давайте повременим с этим, надо пришвартоваться и начать разгрузку, а я еще раз запрошу управление, — сказал капитан.
— За своих механиков я ручаюсь, не подведут, — сказал Семеныч.
— Тебе легко, — сказал технолог, — а мои сейчас завопят, заработки от сверхплановой рыбы не те, если только филе строгать… А где на него сейчас силы?
— Давайте закончим разговоры, — сказал капитан, — пора швартоваться, и прошу пока никому ни о чем не говорить, ясно?
В иллюминатор было видно, как растет, приближаясь, серый со стальным отливом борт плавбазы, уже можно было различить людей на палубе, надписи над ватерлинией и цепи, которыми были принайтованы баллоны кранцев. Капитан резко встал, вышел из каюты и, минуя салон, легко поднялся по трапу, ведущему в рубку.
Мне тоже не хотелось завтракать, я выпил стакан компота и ушел к себе.
Антон раскрыл дверь без стука, а может быть, я не услышал, как он стучал. Вид у него был необычный: промытые светлые волосы, белая тенниска, бежевые джинсы. Он присел на краешек дивана, помолчал и сказал:
— Спешить надо, а тут какая-то база! Я как приду — нужно кооператив оформить, и, главное, мне «Ямал» не упустить. Здесь же теперь курорт! Все налажено, и кэп деловой!
Я промолчал.
— Не знаете, на базу пустят в гости? Долго стоять будем? — спросил он.
— Понимаешь, — не выдержал я, — тут дело такое. Только пока не говори никому. Есть приказ сдать нашу рыбу на экспорт, не хватает на «Заполярье» для поставок, и контракт срывается.
— А мы как же, пустыми пойдем?
— Вот в этом все дело!
— Какой тумак там у вас в конторе все шутит? Это же ни в какие ворота не лезет!
Антон сразу сник. Я уже пожалел, что сказал ему правду. Кто меня тянул за язык? Видимо, прав капитан: надо собрать людей и решать все должны вместе, а не каждый отдельно.
— Как бы там ни было, но без груза нельзя идти в порт, ты ведь понимаешь это, Антон, лучше меня, — сказал я.
— Я-то что, — сказал Антон, — а вот студенты наши в рыбцехе? Они ведь уже намылились. Да и заработка нет от сверхплановой.
Антон выпил воды прямо из крана над умывальником и смочил волосы.
— Только прошу: пока никому не говори. Ладно? — попросил я.
— Пойду переоденусь, трюма ведь скоро открывать будут, пропади они пропадом! — сказал он.
Я отвинтил задрайки иллюминатора, борт базы был совсем рядом, вблизи он уже не казался таким блестящим и чистым. Правда, его красили недавно, но швартовки уже оставили вмятины, а след воды из шпигатов проделал коричневые полосы.
— Носовой, носовой давай! — Это кричал на палубе боцман, голос у него за рейс стал грубее, с хрипотцой.
Через полчаса в каюту ко мне зашел первый помощник, Владимир Иванович, в форменном мундире с нашивками. Глядя на него, я понимал, что он остается флотским офицером, при виде его самому хочется подтянуться и взять под козырек. Заходил он ко мне за рейс не так уж часто, а сейчас я вообще не ждал его визита, койка у меня была не заправлена, на столе разбросаны схемы, расчеты.
— Я на минуту, — предупредил он мои вопросы и присел на единственный стул. — Капитан все-таки послушался нас, надо поговорить с каждым персонально. Я начну с вас и надеюсь приобрести союзника.
— Ну что со мной говорить, — сказал я, — вы же знаете, Владимир Иванович, что для меня не может быть вопроса — остаться или нет.
— Конечно, — сказал он, — вы человек из конторы, и ваш уход нежелателен. Он будет воспринят болезненно остальными.
— Вы меня обижаете, Владимир Иванович, — сказал я, — единственная просьба: я тоже пойду с вами.
— Это нежелательно, сейчас в вас будут видеть контору, мы справимся, мы уже разделились, и, собственно, я уже начал обход, будем предлагать людям выбор.
Владимир Иванович ушел, я накинул рабочую куртку и достал перчатки, последнюю пару из тех, что мне дал боцман, к концу рейса перчатки приобретали все большую ценность, особенно у обработчиков, в цехе перчаток едва хватало на две смены.
Надо готовиться к выгрузке. Обойти каюты они успеют за несколько часов. Конечно, самое верное — поговорить с каждым, хорошо, что капитан это понял. Вряд ли найдется на судне матрос, который захочет вернуться в порт один, пассажиром на чужом судне, и все из-за каких-то десяти дней, из-за одного груза.
На палубе боцман расчехлял трюмы, он запутался в полотнищах зеленого брезента, ветерок подхватывал брезент, надувал парусом, вырывал из рук.
— Эдик, помочь? — спросил я.
Он не услышал. Одновременно со мной к нему подошли два матроса и Иван Иванович. Подхватив брезент за концы, они дружно стали свертывать его.
Каюта Васи Кротова была закрыта, и я по узкому трапу спустился в рефотделение. Вася копался у дальнего конденсатора, огромный бак с рассолом он вчера покрасил в ярко-желтый цвет, а трубы покрыл суриком. Я тронул его за плечо:
— А, наставник, — обернулся он, — слышал новость?
Я кивнул.
— Я вот готовлю насосы, а то третьему компрессору собрался профилактику делать, а теперь надо срочно все собирать. Давай перекурим. Что у тебя?
Я протянул ему пачку «Шипки», и мы отошли к щиту, где у него стоял небольшой столик с тисками и банки с краской.
Видимо, я напрасно беспокоился. Ему ничего не надо было объяснять, во всяком случае, он в море уже десятый год подряд и видел не такие задержки.
— Слышал? — спросил он. — Капитан чудит, ходит по каютам и всех уговаривает, про жизнь рассуждает, мне так Семеныч сказал.
— Просто по-человечески беседует, — сказал я.
— Вот именно — по-человечески. Весь рейс надо было так, — сказал Вася.
По трапу, стуча большими сапогами, спустился Сеня, он был без робы, в трусах и в майке.
— Тоже помощничек, — сказал Вася, увидев его, — я же тебя заварить трубы звал, а не загорать!
— В гробу я видел твои трубы, слышал, еще груз надо брать!
— Ну и что? Слышал, — сказал Вася.
— У меня баба путевки взяла с первого, что же, зазря платила?
— Ты что это, Сеня, не позавтракал? — спросил я.
— Капитан сказал — желающие могут на базу, я зачем здесь нужен, все вертится, как у Проньки, зачем ремонтный, а?
— Сбежать хочешь? — спросил Вася. — А ну, тащи горелку, я, прежде чем ты удерешь, тебя использовать должен на всю катушку, да робу надень, я запаха паленого не выношу.
До обеда на судне только и было разговоров что о предстоящей задержке, многие матросы говорили, что лучше уйти в порт на базе, что не имеют права заставлять их, но я что-то не заметил, чтобы кто-нибудь собирался.
Мы ожидали начала выгрузки, трюмы уже были открыты, и холодный белый парок вился над чернотой их зевов. Ждали технолога, который переправился на базу, чтобы договориться о порядке разгрузки, и втайне надеялись, что не вся рыба понадобится на экспорт, что от скумбрии наверняка откажутся, а это значит, что второй трюм выгружать не надо, он самый большой, и добрать остальные два можно за несколько суток. К обеду технолог вернулся ни с чем, рыба нужна была вся, даже скумбрия, даже на нее был спрос и контракты.
— Эх, Федотыч, — сказал ему боцман, — нету у тебя фантазии, затравил бы что-нибудь насчет некондиции, по-научному, а ты…
— Матросы к капитану ходили? — спросил технолог.
— Пока никто, — сказал боцман.
— А ну, надевай телогрейки, кто вниз идет, — закричал Сеня. — Чего ждем, время чего тянем?
Мы образовали бригаду из комсостава, «офицерский корпус», как сказал Вася Кротов. К выгрузке наша бригада заступила в третьем трюме. Привычно загудели лебедки, повисли в воздухе стропы с коробами, потянулись гирлянды желтых мешков из мукомолки. Всю ночь стрелы переносили наш груз на «Заполярье», темноту разрезали прожекторы, и яркий свет люстр очерчивал белые круги на палубе.
Я работал в паре с Семенычем, «дед» старался оставлять мне ближние короба, руки его мелькали быстро, как четко отлаженный механизм. Я стирал пот с лица, хотя в трюме было минус двадцать.
В пять часов утра мы закончили трюм, и я едва добрел до каюты, пальцы у меня не разгибались, а ноги были как ватные. Я заснул так крепко, что меня не разбудили ни команды отхода, ни гудки.
Я проснулся на следующий день к обеду и узнал в кают-компании, что на базу ушел только один матрос, он учился в институте и не хотел терять дни.
— Значит, не так мы с ним говорили, — сказал мне Владимир Иванович, — мой недосмотр.
В эти десять дней, за которые мы взяли груз, стояла на редкость тихая погода, в полном штиле и безветрии мы бороздили шельф тралом и ни разу не вытянули пустыря. Это были дни большой рыбы, и, как притягиваемая магнитом, она шла в наши тралы. Метались вспышки косяков в рамке эхолота, суда запрашивали наши координаты, и капитан почти не покидал мостика. Каждый раз, возвращаясь из рыбцеха, я видел его профиль за стеклами рубки и красный огонек сигареты. Разница во времени исчезла, день и ночь потеряли свое значение.
Особенно повезло нам в районе, где работали БМРТ литовской флотилии, мы вышли на хек и за сутки взяли пару хороших тралов. Вся палуба была завалена хеком. Отливающий серым блеском поток рыбы сгоняли к чанам струями воды из шлангов. В рыбцехе объявили аврал.
— Эх, в начале бы рейса нам этого хека, — сказал Сеня, — а сейчас, считай, люди на втором дыхании работают.
Мы стояли на палубе по колено в жидкой вздрагивающей массе хека. Капитан тоже спустился вниз и командовал загрузкой в чаны.
— Опять нужна подвахта, — сказал первый помощник стармеху.
— Объявите — только желающих!
В эту ночь в рыбцехе работали все свободные от вахты. Сеня установил второй головоруб, уж и не знаю, когда он умудрился его сделать, даже Антона не позвал. Шкерили рыбу в два потока, у расфасовочного транспортера командовал Федотыч, у борта, где встали механики, заправлял Сеня. Я подавал рыбу под головоруб, и передохнуть не пришлось ни разу. Морозильные аппараты едва успевали поглощать груды филейчиков.
— Навались, студенты, — кричал Сеня, — дома ждут, начались!
Он работал без перчаток, и его красные короткие пальцы мелькали как челнок в ткацком станке.
— Сеня, дай передых, — взмолился Антон.
— Перебьешься.
— Нажмем, парни! — кричал Федотыч. — Два трюма под завязку.
— А ты, оказывается, мастер шкерить, — сказал Федотычу Вася.
— Я, брат, когда ты еще под стол ползал, уже тоннами шкерил!
Капитан всю ночь не уходил из рыбцеха, тралить прекратили после ужина, и теперь вся задача была — успеть обработать хек. Часа в четыре буфетчицы принесли в цех чайники с горячим кофе и хлеб. Рыбья чешуя плавала в стаканах, но мне показалось, что я никогда в жизни не пил такого изумительного кофе.
Мы с Васей Кротовым пристроились в раздевалке на рундуках, расстелив на палубе телогрейки. Рядом на корточках сидел Сеня.
— Ну и ночь сегодня, надо запомнить первое сентября, — сказал Вася Кротов.
— Первое? — переспросил Сеня. — Вот черт задери этот экспорт!
К утру были забиты рыбой два носовых трюма, рыбцех опустел, я выбрался наверх по трапу, скользкому от слизи и чешуи. Стоял белый плотный туман, судно лежало в дрейфе, от тишины звенело в ушах, ноги не слушались, и казалось, что я бесконечно долго брел до рубки.
На крыле рубки стояли капитан и первый помощник, я подошел к ним почти вплотную, но видел только силуэты и огоньки трубок. Впереди мелькали искры у дымовых труб да едва пробивался сквозь туман мерцающий свет судовых огней.
Хотелось сесть здесь прямо на палубу и задремать. Голос капитана звучал глухо и равномерно.
— Если бы удалось сохранить такую команду на следующий рейс, — сказал он.
— Я думаю, что это удастся, Викентий Борисович, — сказал первый помощник. — С командой «Ямалу» всегда везло, завтра начнем собирать заявления на очередной рейс.
— Ну и туман, — сказал капитан, — пойду запрошу сводку. Вахтенный, — крикнул он в рубку. — Вы тифон почаще врубайте!
— Ничего, сейчас все в дрейфе, — сказал первый помощник, — туман рассеется, возьмем еще пару тралов, и все.
— Пусть люди отдохнут, успеем, — сказал капитан.
И вот смолкли лебедки, чайки исчезли куда-то, смазаны механизмы в рыбцехе, и можно наконец выспаться. Но сон не идет ко мне, хотя в эти последние десять дней я вряд ли досыпал, а сейчас опять я встаю в пять часов, хожу по каюте и первым появляюсь в кают-компании.
Матросы бродят по палубе, собираются в кучки, спорят о чем-то. Дни вдруг стали такими длинными, как будто остановилось время. Я отнес чертежи Семенычу, собрал корабельные акты и зашел к капитану. Викентий Борисович был занят необычным делом, он отпаривал брюки, медленно водил утюгом и улыбался, на нем белая рубашка и пестрый галстук завязан толстым узлом.
— Ну как, готовы к берегу? — спросил он.
— Давно, — ответил я.
Он выключил утюг, сложил брюки и подвинул мне стул.
— Ну, а как вы, я слышал, вам понравилось и хотите еще идти?
— С удовольствием бы, конечно, но у меня столько планов сейчас, ведь, смотрите, мощность морозилок по всему флоту надо увеличивать, ход нужен судам.
— И лебедки надо менять обязательно, — добавил он. — Сейчас вы все увидели своими глазами, с вас другой спрос, другая отдача, так что, Виктор Андреевич, я считаю, вы правильно решили. Сейчас, как никогда, флоту нужна модернизация. Еще год, другой — работать по старинке никто не сможет.
Капитан встал, открыл ящик стола и достал тетрадку в коленкоровом переплете, он протянул ее мне и сказал:
— Возьмите, тут мои заметки.
— Хорошо, спасибо, — сказал я.
У себя в каюте я прочел его записи, и меня поразило, насколько глубоко он знает промысел и как совпадают многие наши мысли. Сможет ли один рейс дать мне такую глубину проникновения в дела промысла? Вряд ли. Время диктует свои условия. Флот меняется ежегодно, мы получаем новейшие траулеры, меняются люди. Разве можно было подумать несколько лет назад о капитане, который занят инженерными расчетами?
Теперь рейс продлится для меня на берегу, и я сделаю все, чтобы при встрече с капитаном, Васей Кротовым, Антоном и другими мне не надо было смущенно опускать голову из-за того, что все, о чем мы спорим, говорим, осталось благими пожеланиями. Пройдет время, и, может быть, я выйду еще раз в рейс, и пусть мне повезет так, как повезло в этом рейсе.
Катер приближался к докам. Резкий поворот — холодные мелкие брызги сыпануло в лицо, накренило палубу, и мы вошли в морские ворота завода. Здесь залив образовал круглую бухту, похожую на озеро; вдоль берегов одна над другой полукругом, как ряды амфитеатра, нависали красные крыши цехов. Все было окутано дымом, и ухал, как живой, копер, забивая сваи у двенадцатого причала. А сразу за причалом в воде — прямоугольники доков, и среди них самый большой, серой глыбой выделяющийся на их фоне, мой пятый док.
С залива доки были похожи на перевернутые буквы «п», и почти в каждом стояло судно, и только мой док был пуст и поэтому казался еще более необычным. Огромными буквами на сером бетоне башни было написано: «Тише ход. Якорей не бросать».
— Рабочий день заканчивается! Народ-то хоть предупредили, а то разбегутся, ищи их! — сказал начальник нашего цеха Виссарион Иванович Тепнин.
— Должны ждать! — ответил я, хотя где-то и у меня было сомнение: а вдруг уже ушли.
Тепнин стоял рядом, почти вплотную, спиной прижался к надстройке, руки — на леерах.
Я видел его сморщенное, усталое лицо и чувствовал — он недоволен поездкой и сейчас злится на меня и считает, что я втянул его в авантюру. Он пошел со мной на катере в порт, чтобы на месте убедиться, что поднять в док траулер невозможно, слишком много для этого препятствий.
Траулер «Загорск» притащили в порт буксиры два дня назад, судно едва держалось на плаву. Оно попало в шторм и село на мель у Фарер. Днище было пропорото, бортовые кили оборваны, и попытки откачать воду из танков ни к чему не привели. Траулер срочно надо было поднимать и ремонтировать, но затянуть его в док с оборванными, торчащими килями и отсеками, полными воды, было немыслимо. Утром, перед тем как нам уйти на траулер, главный инженер встретил меня у переходных мостков и сказал: «Надеюсь на вас, у вас есть инженерные знания; необходимый опыт вы приобрели и, думаю, справитесь с этой задачей».
Для каждого он умел находить такие слова, чтобы одной фразой привести человека в движение, задеть самолюбие, и всегда добивался своего. Тепнину он не сказал ничего, понимал, что тот откажется сразу; он заставил думать меня, и я сделал несколько вариантов предварительных расчетов; на бумаге вроде все получалось. Тепнин, узнав об этом, сказал мне: «Кто вас просил, Борис Андреевич, давать гарантии главному инженеру? Идемте в порт, и там, на судне, вы увидите, что это невозможно. Зачем вы взялись за то, что плохо представляете?»
Теперь, побывав на траулере, наверное, и он понял, что ставить судно необходимо, не тонуть же «Загорску» у собственных берегов. Во всяком случае, он уже беспокоится, остались ли рабочие.
Катер ткнулся носом в кринолин дока, прижался к доскам настила.
— Я доложу директору, ждите нашего решения, — сказал Тепнин.
Я спрыгнул с борта катера на дощатый настил.
На широкой палубе дока валялась свежая стружка и в шахматном порядке возвышались клетки, выложенные из брусьев.
Плотники уже почти закончили стапель для «Загорска» — пока мы спорили в порту, здесь началась подготовка к докованию. Мой помощник, Владимир Иванович, ходил между клеток с рулеткой и что-то записывал в блокнот. Его сухощавая фигура мелькала среди брусьев, то появляясь, то исчезая.
— Вот, Андреевич, считай, кончили, — сказал он, — так что ждем команду. Не такие суда вытягивали из воды и с «Загорском» справимся.
— Грузиться надо метров на восемь, на предел, — сказал я.
— Ну и что, иллюминаторы задраим, воды примем сколько влезет. Что нам переживать? Войдет как миленький. Пустяки!
Я пошел в каюту, чтобы еще раз сделать необходимые расчеты. Я чувствовал неловкость: мне бы сначала убедить Тепнина, показать ему распределение давлений, чтобы он сказал «да». А получилось, что я выскочил вперед. Решает в конечном счете он… У него больше опыта, он — начальник цеха, а я просто исполнитель. Зачем нарываться на неприятность? Мало ли что говорит главный инженер, есть начальник цеха — ему последнее слово.
Часов в пять позвонил Тепнин и сказал:
— Собирайте вашу команду, срочно будем ставить «Загорск». Приказ директора. Теперь у вас будет время пожалеть о некоторых обещаниях, данных поспешно.
Он был неправ, времени уже не было.
Я надел телогрейку и пошел в пульт собирать ребят. Мимо дока цепочкой уходили домой люди из других цехов. Они уже смыли с рук ржавчину и краску, а нам предстояло работать часов до трех ночи в лучшем случае.
В надстройке у пульта собралась наша команда. Говорили все сразу. Особенно недоволен был боцман.
— Что им приспичило! Ведь каждый раз так! Все время авралим, меня жена скоро из дома выгонит.
— Вот попробуй вечером такое судно подними, половина матросов давно разбежалась, — поддержал его моторист.
— Нечего митинговать. Раз судно аварийное — надо ставить, — сказал наш парторг Виктор Сигов.
— Надоело все это до чертиков, — сказал электрик Рудик.
— Ладно, помолчи, — оборвал я, — приказ есть приказ, грузить будем до иллюминаторов, надо их все как следует задраить. У пробоин на судне свисают бортовые кили по правому борту, так что прижимать придется к правой башне. Пусть отдают швартовы — пора начинать!
Я объяснил суть постановки: как брать тросами и как вести. На душе было неспокойно: через час начнет темнеть, да и команда неполная.
Позвонил Тепнину, хотел попросить еще людей с буксиров, но его не было. Конечно, он где-нибудь на заводе, но не хочет вмешиваться и появится на пирсе к утру, когда мы уже выйдем из воды.
Чертовы доки — вечный аврал! Все, кто кончал со мной институт, давно разбежались по конструкторским бюро, а у меня вот уже четвертый год изо дня в день одно и то же.
Я вышел на палубу башни и сверху смотрел, как отдавали швартовы.
Залив был почти пуст, изредка по фарватеру проходили суда, повторяя извилистый порядок бакенов. На доке включили прожекторы, машинисты заняли свои места в насосных отделениях.
В тишине вечера мы медленно погружали док, журчала, всплескивала вода, входя в ниши и черной пеленой покрывая палубу, уходили в воду доковые клетки, трещали, всплывая, закрепленные тросами доски, док медленно погружался. Через час окончательно стемнело. Мы приняли воду полностью: островами, длинными и ровными, торчали из воды башни. Дальше док не шел, мы почти сидели на грунте. Все-таки яма для нашего дока маловата…
— Ну вот, Андреевич, нормально в машинах, — сказал мой помощник, — течи — нигде, ни в одном отсеке, только в компрессорной чуть сочится, ну это так, пустяки.
Для него все — пустяки. Я попросил боцмана проследить, чтобы цемент и распоры были наготове.
Появились буксиры. Еще задолго до этого мы услышали их гудки и пыхтение. Вслед за ними ползла плоская тень «Загорска», стирая огни деревень на противоположном берегу.
Носовой буксир вошел в пересечение наших прожекторов. Беспомощно полз «Загорск» на поводу у буксира, лоцманский флаг повис на мачте. На судне было темно, и казалось, что команда покинула его.
Я подошел к микрофону.
— Эй, на судне, готовьте бросательный!
Носовой буксир прекратил работу, серая громада судна двинулась на нас по инерции, где-то позади нее надрывно загудел кормовой буксир. Этот гудок означал: «Одерживаю». Несколько коротких всхлипов буксира — и тот замедлил ход.
— Что они там, заснули? — крикнул боцман. — Конца подать не могут!
Но вот хлопок, как будто пастух ударил бичом, и в воздухе мелькнула выброска — пеньковый тонкий трос с грузом.
— Берегись! — крикнули с судна.
Теперь уже можно было различить матросов на баке.
Вдоль башен ждали рабочие. Тихо, слышно было даже в динамиках, как стучат корабельные часы в нашем пульте управления. Сейчас самое главное — вовремя одержать судно, не дать ему навалиться на башню.
— Закрепили?
— Закрепили, — ответили сразу несколько голосов с верхней палубы судна.
Пора начинать выборку. Замешкался боцман на противоположной башне дока.
— В чем дело, Валя?
— Сейчас, — ответил он хриплым голосом; ему не нужно микрофона — крикнул вполсилы. Ему все можно делать вполсилы. Ребром ладони он забивает гвозди в сосновый брус.
Загудел, как шмель, мотор шпиля — начали. Я нервничаю.
— Валя, осторожней! — кричу в микрофон. — Не наваливай на свой борт, только одерживай.
Не дают покоя кили, торчащие с правого борта «Загорска», они могут свернуть нам клетки.
Только бы не поднялся ветер, сейчас нам нужно вести судно очень точно.
Командует мой помощник, он покрикивает на матросов, особенно его раздражает неповоротливый толстяк Воронов. Он запутался с тросом, тяжело дышит. Втроем мы накинули несколько петель на барабан.
Наконец ввели судно, резкий всплеск — отдали буксирный трос. Носовой буксир развернулся почти на месте и скользнул под тросами между бортом судна и углом доковой башни. Молодец, капитан!
Буксир загудел на прощание и растворился в ночи, видны только снопы искр из его дымовой трубы.
«Загорск» в пространстве между доковыми башнями. Матросы опускают мягкие плетеные кранцы. Пятна света от прожекторов осветили и проржавевшую помятую обшивку «Загорска», лица матросов, капитана на крыле рубки и долговязого лоцмана в кожаном пальто.
Я пошел в пульт управления, надо было проверить, все ли готово у электриков.
Окна пульта открыты, и по гудению шпилей, по скрипу тросов, по голосам я продолжаю ощущать путь судна.
У пульта наш парторг Виктор.
— Ну и боцман, опять поленился завести дополнительный трос. Ведь это же не обычное докование! Здесь начеку надо быть! Распустился совсем, — ворчит он.
— Валя, — спросил я, — со среднего завел уже?
— Завожу, — крикнул он.
— «Завожу»! — возмутился Виктор. — Наверное, и не думал!
На судне перенесли трос на корму, передавали его через надстройки.
— Поджимайте к борту, сколько можно говорить! — закричал мой помощник.
Я побежал, перепрыгивая через тросы, туда, где был натянут тонкий отвес: надо довести судно до него, потом отжать. Прожекторы поймали отвес в перекрестье.
Чтобы лучше увидеть, как движется судно, я встал на переходном мостике. Теперь боцман дал слабину, мы выводили судно по центру. Виктор из пульта замахал руками — хватит. Еще какие-то полметра. Стоп.
Тросы вытянулись. Я видел, какого труда стоило удерживать их. Кряхтел Петров, обеими руками вцепился во вьюшку Воронов, только боцман стоял не напрягаясь, придерживая трос ногой, для страховки просунув во вьюшку кусок доски. Когда вернулся в пульт, электрики уже включили щит, на котором загорелись зеленые и желтые лампочки. Можно начинать подъем.
Я повернул переключатели, и на всем стометровом пространстве дока начали вращение приводы клинкетов. О том, что они открылись, сообщили лампочки: погасли зеленые, загорелись красные. Щит был похож на огромное электропианино. Я взглянул на часы: было ровно два часа ночи.
— Дай закурить, — попросил я Виктора. Мне, как всегда, не хватало пачки, и мои пробеги по палубе усеяны окурками «Беломора».
— Побираешься, — сказал Виктор, всунул мне в зубы сигарету, щелкнул пистолетом-зажигалкой.
Я задымил над приборами, вглядываясь в дрожащие стрелки. Виктор выключил свет, чтобы лучше было видно пространство за окнами, где в черной воде втиснулось в док обтекаемое тело судна.
— Ну вот, — сказал мой помощник, входя в пульт, — мельтешили, суетились, все ерунда! Корму прихватило без звука. Не такие суда поднимали, а это что — пустяки.
Он сел за столик и начал с Виктором разговор о картошке, о том, пора или не пора ее сажать и у кого лучше огород.
Медленно шел подъем, кончилась сигарета, заразительно зевнул Виктор.
Я вдруг почувствовал, что здорово устал, особенно ноги сдали, сейчас бы прилечь, вытянуться.
— Холодает-таки, — сказал мой помощник, прикрывая окна.
И вдруг истошный вопль: «Кренимся!» Это закричали на судне.
— Кренится! — крикнул боцман.
Я уже сам увидел, как плоский борт «Загорска» косо надвигался на окна пульта. Неужели этот торчащий поломанный киль уперся в клетку? Если так, надо срочно погружаться и все начинать сначала, иначе продавит палубу дока. Казалось, что крен достиг предела, и ничем уже не остановишь падение, и вот-вот обнаружится хрупкость стекол пульта и малая прочность бетонных башен дока, которые медленно начнут разваливаться. Вот оно — наказание за самонадеянность. Только без паники.
— Сообщите крен, капитан, — стараюсь говорить как можно спокойнее.
— Крен десять градусов.
— Десять градусов — ерунда, — сказал мой помощник, — у нас до двадцати «Полесск» доходил, и то ничего.
— Борис Андреевич, что вы медлите, — крикнул Виктор, — надо срочно грузить док!
— Раскудахтался, пустяки, а он орет, — сказал мой помощник.
Все у него пустяки, он видел вещи пострашнее, которые наше поколение представляет смутно: в сорок втором его чуть не расстреляли, в сорок третьем он бежал из концлагеря — после такого нервничать по пустякам не стоит.
Да, главное — сохранять спокойствие и не суетиться, люди ждут моего решения. За эти три года они привыкли верить мне так же, как и я им. Нельзя трусостью подрывать их доверие. Прошло несколько долгих секунд.
Мы продолжали подъем. Судно начало выравниваться. Сначала незаметно для глаза, потом резкий рывок на другой борт, несколько колебаний, вот, кажется, все замерло. Так и есть.
— Крен ноль! — крикнул капитан судна.
— Я же говорил, ерунда, а вы — «погружать, погружать»… — сказал помощник.
Он вышел на палубу, я услышал, как он рассказывает матросам, что только он не хотел погружать, а знал «верняком», что все обойдется. Старик хочет подчеркнуть, что он здесь голова и, если бы не он, провозились бы до утра. Что ж, пожалуй, он прав.
Вода медленно освобождает борта судна, темная полоса — ее след — все время увеличивается. В свете прожекторов на участках, вышедших из воды, видны плантации причудливых ракушек. Они еще дышат пористой массой; если ночью их не смыть и не счистить, завтра маляры поломают все щетки у турбинок. Надо будет не забыть дать задание дежурным.
Осталось полчаса простого подъема, у тросов делать нечего, в пульт пришли рабочие палубной команды — поговорить, погреться.
Боцман в грязной робе уселся на пол, заснул в углу на вахтенных журналах Загадский.
— Кемарит, студент лохматый, — сказал мой помощник, — они тут за моей спиной институты позаканчивали, на работе спят, дома учатся. Им что! Разве они за производство душой болеют… У нас вон, почитай, студентов полдока! Все ученые, а что случится — ко мне.
Очень хочется спать, я только сейчас ощутил, как устал.
Все молчали, только мой помощник ворчал, но речь его была привычна, и почти никто не прислушивался.
— Жалуются, денег не хватает, чуть что — одолжи, а кругом земля пустует! Пожалуйста, паши! Нет, он придет домой, жену под ручку — и загорать на озеро. Джинсы с этикеткой, свитер заграничный — конечно, так жить трудно! Вон у меня еще картошки навалом, капусты, огурцов, помидоров, мне что в магазине — хлеб да сахар купить. А такие, как они, и бегают с места на место! Надо честь свою рабочую блюсти, а они ищут, где легче! Хитрованы все!
Спокойствие нарушает голос Питилимова, он говорит по микрофону из шпилевой, противоположной башни дока.
— Борис Андреевич, докладывает Питилимов! Вы меня хорошо слышите? Это я, Питилимов!
— Да, хорошо! Что случилось?
Боцман прыснул, засмеялся Петров, все ждали привычных нелепостей. Прикрыв микрофон ладонью, я спросил у помощника:
— Кто это догадался пустить Питилимова в шпилевую к микрофону?
— Я, когда уходил, закрыл ее и связь отключил, — сказал боцман.
— Борис Андреевич, — продолжал Питилимов, — я бревно отталкиваю, оно попало на кабель и чуть высокую сторону не отключило. Вы слышите меня?
Смех смолк. Не хватает нам остаться без питания.
— Как бы его там током не ударило, — сказал мой помощник. — Пойду посмотрю.
Через несколько минут возвратился Владимир Иванович, проворчал:
— Бревно, бревно… щепку какую-то зацепили. Я там трансляцию совсем вырубил.
Не знаю, что и делать с этим Питилимовым.
Низенький, с лысой бугристой головой электрик — бесподобный выдумщик и враль. Его место в пульте, но здесь он всем мешает, над ним смеются, подковыривают, но он не замечает. Чтобы оградить его от насмешек, я при доковании посылаю на противоположный борт дежурить у щита, но он не выдерживает одиночества, добирается до микрофона и начинает сообщать все, что видит. Это вызывает бурные взрывы хохота, а так как трансляция хорошо слышна на берегу, то у дока собирается целая толпа.
Я вышел на палубу. С «Загорска» начали отдавать тросы, они уже лишние. Своим весом, двумя тысячами тонн, «Загорск» нажал на клетки и как бы присосался к ним.
Вода отступила, показались доски и стапель-палуба. Рабочие начали пробираться вниз. Не выдержал и я.
— Посмотри здесь, — попросил я помощника и, стараясь не задеть поручни, покрытые илом и мазутом, спустился по трапу.
Под днищем судна воды осталось совсем немного, было совсем темно, я ощупал кильблоки и убедился, что зазора нет, судно село отлично.
Согнувшись в три погибели, я пробирался от клетки к клетке. Грязные холодные капли проникали за шиворот. Вода стекала по палубе, журчала в нишах. Насосы работали уже с надрывом, хватая воздух.
Вот и пробоина — вода хлещет из нее, кили исковерканы, изогнуты.
— Корюшка, ребята, кидайте сюда ведра! — слышу зычный голос боцмана.
Действительно, как я сразу не заметил: на палубе полно корюшки — глупый косяк зашел в док. Я зачерпнул полную горсть скользких трепыхавшихся рыбешек, пахнущих свежими огурцами. Рыбешки много, она хрустит под ногами.
В темноте бродят люди, набирают ведра, кастрюли. Слышатся крики:
— Сюда, сюда!
— Давайте доски, загородим ниши.
— Вася, куда ты там пропал? У меня уже ведро полное!
Смолкли насосы, на левой башне зазвонил кран — это повезли трап на «Загорск».
— Майнай помалу, Клава! — крикнул боцман крановщице. — Помалу!
Я прошел в корму. Лопасти винта «Загорска» исковерканы, одна наполовину обломана, руль висит буквально на ниточке. Как они умудрились дойти сюда…
У винта стоял капитан «Загорска», смотрел и охал.
— Надо отметить такое дело, — сказал он, — пошли, докмейстер, у меня уже стол накрыт.
— Не могу, — сказал я.
— Ну, это не по-морскому.
— Людей надо развезти домой, отшвартоваться…
В дежурную машину — полукрытый «газик» — с трудом уместилась вся команда.
Мы мчались по ночному городу. Изредка дробь кулаков сотрясала кабину, шофер тормозил, и один из нас соскакивал у своего дома.
Город молчал, во всех окнах был погашен свет.
— До завтра! — крикнул я, спрыгнув на повороте у парка.
Я прошел в густой темноте через парк, по шуршащей листве, мимо аттракционов, качелей и заколоченного летнего кинотеатра. Узкий серп луны скользил за тонкими стволами, видны были редкие звезды, впереди светило единственное окно — окно моего дома.
— Наконец-то, с ума можно сойти! — встретила меня жена. — Уже четыре часа, я просто места себе не нахожу! Что за работа у тебя, и как не надоест такое!
— Понимаешь, — ответил я, стаскивая промокшие ботинки, — судно было аварийное.
— Я этого не понимаю, — продолжала она, — перешел бы в институт, как Марчевский или Харин, тебя ведь тоже звали, там и спокойнее, и перспектива.
— Вот спустим «Загорск», и перейду, — пообещал я, разделся и, едва коснувшись подушки, заснул.
Первый день после докования, как всегда, самый напряженный, люди не успели выспаться, а работы по горло. Надо и пар на судно подать, и воду, и леса вокруг судна построить, чтобы можно было малярам чистить и красить подводную часть, и организовать работу на шпилях, чтобы помочь снять винт и руль, и кран в первый день нарасхват — всем все подать надо, все в первую очередь, все срочно.
За вчерашнюю работу положено было бы взять отгул, но на доках все знают: придет время — все наладится, отдохнем, а в первый день надо на совесть поработать и обеспечить фронт работ другим цехам.
Для докмейстера первый день самый трудный. Разные комиссии, дефектовщики, строители — все чего-то требуют, со всеми надо переговорить, всем доложить, всех успокоить.
Пока шел от проходной к пирсу, обдумывал, что и как надо сделать, ругал себя, что не сумел проснуться хотя бы на полчасика раньше. Тогда был бы запас времени, возможность все спокойно осмотреть, проверить: как село судно, не нужно ли подклинить клетки и подбить килевую.
С переходных мостиков судно в доке напоминает стального кита: круглые развалы бортов, сморщенное от ракушек днище. Я прошел вдоль дока. Работа была чистой — судно стояло точно по центру.
На доке, в дежурке, полно народа — дымят перед началом работы. Слушают Питилимова, который рассказывает о сказочном доке в Батуми, где когда-то побывал в командировке.
— Думаете, в Батуми делают леса на доке? И не думают. Там специальная бригада плотников есть! Не верите? Человек сорок! Они и леса делают, и док подметают. Дежурят не как у нас — по одному, а по десять человек на вахту! У докмейстера будка — будь здоров! Он на палубу-то выходит, может, раз в месяц, не больше…
Я давно заметил, что в питилимовских рассказах о необычайном батумском доке возникают все новые и новые подробности.
Сейчас Питилимов под общий хохот сообщает, что там выдают бесплатную форму.
Все уже не раз слышали и о том, как он командовал десантом, и как обучал новобранцев, и как руками поймал лису.
Человек он добросовестный, остается на доке позже всех. Если что-либо вышло из строя, может провозиться всю ночь, и главной наградой для него будет невинная похвальба: исправил, дескать, теперь все в порядке. И когда его посылают отдыхать, устало машет рукой: «Работа есть, нельзя мне уходить». При его добросовестности цены б ему не было. Но он вечно все перепутает, и больше всего я боюсь, как бы он не влез под напряжение.
Рассказ Питилимова прерывает телефонный звонок, я беру трубку и слышу голос Тепнина. Молча слушаю его и думаю: «Где же вы были ночью, Виссарион Иванович? Знаю, ведь тоже не спали, боялись, как бы чего не случилось, а вот сейчас, под утро, собираетесь домой, чтобы лишних вопросов не выслушивать».
Конечно, ничего такого я не сказал, но он будто подслушал мои мысли:
— Знаете, устал я за ночь, дома еще не был. Вы уж тут покомандуйте сами; смотрите, чтобы задержки не было с лесами, а то они пользуются вашей мягкотелостью. Из-за вашей затеи нас леса заставили делать, так что выкручивайтесь, Борис Андреевич.
— Люди устали.
— Ничего, потом отдохнут.
Мне хотелось надерзить в ответ, напомнить, как боялся он «Загорска», но он был старше меня, кругом люди, я промолчал и положил трубку.
Было без пяти восемь.
— Ну что ж, парни, — сказал я, — пора начинать.
Надо браться за леса, выставить их сегодня хотя бы в корме. Мотористы выделят трех человек, электрики — двух. Плотников дают только четырех.
— Все из-за этой чертовой механизации, — буркнул боцман, — выдумали себе на голову.
Это камешек в мой огород.
— Ничего, — сказал Владимир Иванович, — наладим машины.
— Когда еще наладите, а теперь вкалывай, — не унимался боцман.
— Валентин, вам нужно людей организовать, а не вставать в позу, — заметил Виктор Сигов, — больше сознательности.
— Пошли с нами, поноси доски на горбу, — сказал боцман Сигову и, надев рукавицы, крикнул: — А ну давай из дежурки, курить с утра вредно!
Я понимал: сейчас все думают, что приходится делать леса из-за меня.
Ну что ж, я пожинаю плоды своей рационализации.
Мне всегда бывало не по себе, когда я смотрел, как работают в доках плотники, сколачивают из досок громоздкие леса, окружая корабль настилами, как таскают шестиметровые штаги, подают наверх доски. Досок приходилось подвозить не меньше пяти машин, а перед спуском судна надо разобрать настилы, и все это в спешке, в считанные часы. Разбирать настил аккуратно некогда, и вот затянут его тросом, рванут шпилем — леса падают, как карточные домики, разлетаются с треском и хрустом. Плотники — люди привычные, делают свою работу весело, с шуточками и прибауточками, а мы, когда приходится им помочь, с непривычки еле двигаемся. Я как-то потаскал штаги, так потом целый день руки дрожали.
В тот день меня поддел Сидорчук — однорукий бригадир плотников.
— Вот, Андреевич, век атома, а наша механизация простая: нажал кнопку, взвалил на плечо и попер — аж спина мокрая. Я слышал — есть леса металлические, башенные, а для нас придумали?
И начальник наш Тепнин сказал на диспетчерской:
— Неужели ничего придумать нельзя, чтобы такой тяжелый труд устранить?!
И вот придумали. Побывал в Таллине наш строитель в командировке, узнал, что действуют у них самоходные леса, попросил чертежи. Когда услыхал, что мы начали подобные леса у себя делать, пришел ко мне, выложил чертежи на стол:
— Вот, Андреевич, штучка, я тебе доложу. Леса на колесах. Никаких забот, только руль верти. Давай предложение напишем. Такие леса сделаем — закачаешься. По рукам?
И кончилась наша спокойная жизнь, всем доком принялись мы за самоходные леса: кто редуктор притащит, кто уголок, кто передачу, кто руль.
В гараже на нас косо поглядывали. Необходимы нам были старые машины, списанные. Дописали мы тогда третьим автором в рационализаторское предложение начальника гаража, и он выделил сразу три списанных грузовика.
Через месяц на стапеле дока уже стояла самоходная башня, на остов машины были наварены металлические раздвижные площадки, которые вынимались со страшным скрипом, вместо привода вставлялась воздушная турбинка — и наша огромная телега, тарахтя и громыхая, медленно двигалась по бетонной палубе. Рабочие уселись на брусьях клеток, обсуждали наше детище, давали советы.
Боцман в нужный момент подталкивал машину плечом, и она двигалась дальше. За рулем, сияющий и гордый, сидел Владимир Иванович. Плотники бросили работу на соседнем доке и пришли посмотреть на чудище, несущее им освобождение. Сидорчук прыгал от восторга.
Наконец настал торжественный день, мы подняли в док плавбазу «Александр Матросов», и на планерке я сказал:
— Правый борт будут обслуживать самоходные леса!
— Молодец, Андреевич, молодец, — сказал Тепнин, — я давно говорил: стоит только хорошенько подумать, и все будет в порядке.
А утром на док пришли маляры. Моросил мелкий неперестающий дождь. Маляры сбились в кучу, спрятались от дождя в доковой нише, наладили свои турбинки, потом позвали меня. Я спустился.
— А где же леса? — спросил мастер маляров Васильев.
— Теперь не надо лесов, — ответил я, — видишь эту машину? Садитесь на нее, влезайте на площадки и двигайтесь вдоль судна, ясно?
Васильев обошел машину со всех сторон, сел за руль, я включил турбинку, и машина двинулась.
Поначалу малярам это понравилось, на самоходке они начали ездить вдоль борта судна. Через два часа шум турбинок подозрительно смолк.
Маляры в куртках, заляпанных краской, с лицами, покрытыми ржавчиной, скалили белые зубы и проклинали самоходные леса.
Когда я подошел, они на минуту замолкли, а потом обрушились на меня.
На деревянных лесах они передвигались свободно, а теперь им приходилось возиться с нашей машиной: одному сидеть на руле, другому включать воздух, а они сдельщики — им каждая минута дорога.
— Ладно, — сказал я, — на вождение машины и ее подключение я дам работников дока.
На диспетчерском совещании Тепнин сказал мне:
— Не имела баба хлопот, купила порося, проявила инициативу!
И вот сегодня опять эти леса. Я устал от упреков, но мой помощник не унывает, он упрямо продолжает таскать из гаража детали для второй самоходки.
Я успел побывать на «Загорске». Подключили на судно пар. Пришел Шкворев, его назначили на это судно строителем. Мы спустились вниз, чтобы организовать работу. Ребята наши заканчивали леса в корме, с криками поднимали они здоровенные штаги.
Хотелось бы невидимкой проскользнуть мимо них, но, увы, боцман заметил меня.
— Где плотники? Сидорчук где? Спит, наверное, на втором доке. Вы их пошевелите, Андреевич!
— Давайте с одного борта все-таки самоходку пустим, — предложил я Шквореву.
— Что ты, ни в коем случае — сорвем работы!
— Но ведь вы же соавтор, это же наше общее детище.
— Вы меня не впутывайте, у меня сроки сжатые, всего неделя.
— Ох и иуда же ты, Шкворев, — не выдержал я.
— Чудак, — ухмыльнулся он, — чего мельтешиться, деньги за рацпредложение мы получили, чего еще надо! Сдай самоходку в металлолом — и порядок!
Чтобы не наговорить грубостей, я ушел от Шкворева под днище судна.
Вечером бригадир плотников Сидорчук не поздоровался со мной. Я окликнул его, он потоптался на месте, сунул единственную руку в карман и, сплюнув сквозь зубы, буркнул:
— Эх ты, новатор!
Оказалось, что из-за моих лесов сокращают плотников. Я готов был провалиться сквозь землю.
— Вот так, — сказал он, — заварили кашу, куда я теперь людей дену? И ребята все как на подбор!
После работы говорили обо всем с Владимиром Ивановичем и Виктором. Сигов был настроен бодро.
— Вы, Андреевич, только носа не вешайте! Одного леса экономию дадим — на целый год хватит! Машины надо делать, иначе грош нам цена! Тепнина я возьму на себя, чтоб он палки в колеса не совал.
— Пойду я, — сказал мой помощник, — закреплю нашу самоходку цепью.
К обеду мы закончили леса, и док наполнился жужжанием турбинок. Столбы оранжевой пыли от счищаемой ржавчины поднимались над доком, солнце казалось сквозь их пелену маленьким и тусклым.
Весь день меня преследовал шум. Никуда от него не денешься. Даже при плотно завинченном иллюминаторе внутрь каюты проникает треск сварки и грохот кувалд, а когда сверху по палубе идет кран, все ходит ходуном. Да и в каюте долго не просидишь. Докмейстер нужен то тут, то там — бежишь вверх, вниз, под днище, опять наверх, вниз, в моторное отделение, и так весь день.
К вечеру поднялся ветер, док раскачивало и то отжимало от пирса, то с силой надвигало на палы; вода, врываясь в ниши, смешивалась с пылью и превращалась в липкую жижу. Меня позвали на пирс. Там стояли Тепнин и заместитель главного инженера Курагин. Мне не хотелось спускаться вниз, а им — подниматься в док. Мы объяснялись жестами.
Курагин, казавшийся рядом с Тепниным особенно большим, пытался перекричать вой турбинок.
— Воздуха, воздуха мало! — кричал он. — Дай давление, компрессор запускай!
Он вращал рукой, как будто заводил машину. Тепнина совсем не было слышно.
— Дядя Федя еще не пришел, не пришел, некому на компрессоре стоять, некому! — пытался объяснить я.
Тепнин показал руками, как набирают номер телефона, и я пошел в пульт ждать звонка.
Дядя Федя, дежурный по доку, уже сидел на диване и чистил мерную линейку. Он, как обычно, пришел на час раньше. У него короткая челка, как у мальчика, и глубоко спрятанные голубые глаза, а лицо сморщенное, острые скулы обтянуты желтой кожей. Он никогда не сидит без дела. И сейчас, не отрываясь от работы, курит крепкие «армейские» сигареты, даже дым от которых кружит голову.
Всех рабочих старше пятидесяти, если их уважают, у нас называют дядями: дядя Ваня, дядя Саша, дядя Федя. Только Пастухова зовут Шмагой, потому что он такой же шалопут, каким был в молодости. По вечерам, когда засыпает наш поселок, Пастухов с затрепанной гармошкой на плече появляется у магазина. Я выхожу на балкон и вижу, как он шатается, как тяжесть гармошки сгибает его, а он своим хриплым голосом помогает осипшим мехам. Его не называют «дядя Саша», и он часто жалуется Федору Петровичу:
— Ну, скажи, почему я Шмага?
Дядя Федя без дела сидеть не может, вечно что-нибудь чистит, собирает, подвинчивает. Он не любит, чтобы каждый звал его дядей Федей, тот, кто хочет, чтобы он что-то сделал, обращается к нему не иначе как «Федор Петровича.
Он выглядит старше своих лет, и даже короткая челка не молодит его. И может быть, оттого, что все принимает близко к сердцу, морщины не оставили на его лице гладких мест.
— Здравствуйте, Федор Петрович, — говорю я, — что, решили замеры сделать?
— Да, надо проверить, не доверяю я Пастухову, большой он фантазер.
— Компрессор придется погонять. Судно и во вторую смену чистить будут.
— Да, вечером давление падает, — соглашается он и вынимает из сумки приготовленную на ночь еду в целлофановых пакетах.
С дядей Федей у меня связана история с «турецкими заказами» и первый неприятный разговор с Тепниным. «Турецкими заказами» на доке называли изготовление и ремонт всяких мелочей: у нас ремонтировали замки, утюги, навивали спирали, исправляли телефоны, динамики, газовые колонки, выпиливали ключи. Но после того как дядя Федя взбунтовался, «турецкие заказы» резко сократились. И теперь, даже если мне самому потребуется сделать ключ, я остаюсь после работы, зажимаю в тисках заготовку и вожу напильником, набивая мозоли, которые у меня не успевают сходить. Дело в том, что рассеянность моей жены может сравниться только с рассеянностью гения, и ключи она теряет часто.
— У тебя полно специалистов по ключам, — говорит она в ответ на мои укоры, — ползавода делает ключи. Тебе ничего не стоит, вон дядя Федя может сделать ключ за пять минут.
Жена права: дядя Федя — большой мастер, у него всегда есть масса заготовок, целый набор надфилей, и если он сделает ключ, то его уже подгонять не придется — войдет в замок, как в масло.
— Оставь, — говорю я Зине, — ключи у нас каждый делает сам, даже Курагин.
Дядя Федя переоделся и пошел в компрессорную. Уже в каюте я услышал, как затарахтел компрессор, а на шкале манометра увидел, что давление поднялось до четырех килограммов. Когда позвонил Тепнин, я доложил:
— Давление в норме.
— Кстати, — сказал Тепнин, — я подготовил приказ об увольнении вашей крановщицы.
«Почему об увольнении?» — подумал я. Рапорт на крановщицу я подал совсем недавно и просил просто перевести ее на другой док.
На доке у нас два крана, две смены и, значит, четыре крановщицы. Моряки говорят, что женщина на судне приносит несчастье. Док хотя не самоходное, но все-таки судно. А у нас пять женщин (пятая — уборщица, жена Виктора Сигова). Но чего стоит одна Зося! Работать она умеет, и ее не надо уговаривать задержаться, если нужен кран. Но случается, кран необходим позарез, а она как сквозь землю провалилась.
Зосе восемнадцать лет, она самая общительная из крановщиц. Моряки с ремонтируемых судов подолгу смотрят ей вслед. Она знает себе цену.
Месяц назад, когда я подписывал ведомость на распределение премий, Тепнин приписал в нее и Зосю.
— Нельзя ей давать, Виссарион Иванович, — сказал Сигов.
Я поддержал.
Но Тепнин не стал слушать наши доводы.
— Напрасно вы женщин обижаете, — сказал он.
Этот разговор Виктор Сигов передал моему помощнику.
— Плюньте, — сказал Владимир Иванович. — Если она премию получит, ее другие крановщицы с дока выживут.
Он оказался прав. После выдачи премии ко мне прибежала главная наша крановщица, невозмутимая Тоня Крюкова, и говорит:
— Убедитесь сами, кто как работает! Ее по всему доку ищут, а она в душевой прохлаждается.
Тут я не выдержал:
— Постыдитесь, Крюкова, это же ваш товарищ по работе! Кран у нее в порядке, работать она умеет и работает безотказно.
— Вот-вот, «умеет», «безотказно»! — возмутилась Крюкова. — Курагин ее вечно выгораживал, и вы туда же!
Я вышел из каюты, прошел мимо жилых отсеков к раздевалке и остановился перед душевой. Дверь была приоткрыта, и я увидел Зосю. Мокрые рыжие волосы расползлись по крепким загорелым плечам.
— Нашли время мыться, где ваше рабочее место?! — закричал я, не сразу сообразив, что нелепо говорить полураздетой женщине о дисциплине.
Вернувшись в каюту, я написал Тепнину рапорт с требованием немедленно перевести Зосю с дока. Владимир Иванович сидел рядом, листал журналы по техосмотру кранов и говорил, что, конечно, терпеть такое безобразие нельзя, но вряд ли что у нас получится.
Я ворвался в кабинет Тепнина.
Тепнин говорил сразу по двум телефонам. Я сунул ему на стол рапорт, и он, продолжая что-то говорить, принялся читать. Сначала он закончил разговор по телефону, пообещав, что все будет улажено, потом еще раз перечитал рапорт и сказал:
— Надо человека перевоспитывать. Работать с людьми надо, ясно?
— Почему вы ее боитесь наказать?
— Не кипятитесь, Борис Андреевич, не советую.
…И вот теперь, оказывается, приказ на увольнение Зоси готов, и мне, честно говоря, не по себе. И совсем непонятно, почему Тепнин, недавно записавший Зосю в ведомость на премию, вспомнил вдруг о моем рапорте? Этого только не хватало, чтобы из-за меня уволили человека.
«Загорску» предстояло надолго застрять в доке. Надо было сменить часть обшивки в носу, залатать пробоины, к тому же в блоке двигателя обнаружили трещину. Для нас, доковиков, наступили сравнительно легкие дни. Единственное, что нам портило жизнь, это западные ветры, которые у нас называются прижимными, потому что они поджимают доки к берегу. Эти ветры принесли городу дожди, а нам целые флотилии бревен, которые бесконечным потоком плыли к заводу от целлюлозно-бумажного комбината. Бревна заполняли пространства между доками и судами, около них скапливался мазут, пожарная охрана запрещала сварку, работа приостанавливалась.
…Когда я подошел к доку, вдоль пирса бродили ночные дежурные с длинными баграми и проталкивали бревна, на всю мощь работал катер, упираясь носом в пирс: скользкие бревна устремлялись в поток, рожденный винтами, но, как только катер прекращал работу, бревна тянуло назад.
— Владимир Иванович, — распорядился я, — надо выделить четырех человек отгонять бревна, смотрите, сколько скопилось между ними мазута, придет пожарник — скандала не миновать.
— Что, у нас своей работы мало? Надо котлы Регистру сдавать, системы прохудились совсем. Мы не с бревнами работаем…
Он долго отнекивался, потом выделил четырех машинистов и обратился к ним с яркой речью:
— Если по-хозяйски, то здесь так чисто можно сделать, купаться будете. Чего ухмыляетесь? Я помню, мы в этом заливе купались, ныряли прямо с дока, а сейчас попробуй нырни — век не отмоешься! И куда только смотрит директор бумажного комбината! О чем думает капитан порта? Можно поставить боны? Можно. За то, что топливо сливают, штрафовать нещадно. Государственное добро между пальцев течет! На месте директора я бы их так пропесочил, а то каждый, кому не лень, старается ночью мазут спустить. Да дай мне бригаду, я за два часа эти бревна выловлю и куда надо доставлю — только заплати.
— Правильно, — сказал я. — Вот и будешь начальником по очистке акватории.
И он ушел впереди четырех парней с длинными баграми, напоминающими копья.
У меня самая большая каюта, здесь я собираю совещания, делаю разборы докований, есть диван, где можно ночью вздремнуть, если ждешь судно, есть кульман — можно чертить, на полке — куча учебников и справочников, все под рукой. Получу ли я в другом месте такие условия — не знаю.
Ко мне часто приходят друзья. Андрей из технического отдела, обычно сидит и курит молча, я не беспокою его расспросами, я знаю, что даже в эти минуты отдыха он что-либо обдумывает.
От работы оторвал звонок Тепнина.
— Непорядок с бревнами! — раздраженно сказал он. — Сам директор меня отчитал. Особенно из-за вашего дока! Срочно примите меры.
— Я послал помощника и выделил людей.
— Займитесь лично.
— Я не для этого здесь.
— Много рассуждаете, — сказал он и положил трубку.
Я прошел на пирс. Метрах в десяти за доком двигались две шлюпки, в одной сидел мой помощник, в другой — боцман. Они волокли сеть. Сначала я подумал, что они ловят рыбу, но потом понял, что они окружают сетью бревна и оттаскивают их на тот берег. Когда они вернулись, я тоже влез в шлюпку и совершил путешествие на противоположный берег. Сеть была выдумкой Владимира Ивановича.
Мой помощник прошел суровую школу жизни, до войны он едва успел окончить курсы трактористов, как пришлось взяться за винтовку. Пятнадцатилетним пацаном ушел в партизаны и стал разведчиком. Однажды его схватили в родной деревне по доносу и приговорили к расстрелу. Под утро он выломал решетку в подвале комендатуры и, протиснув свое истощенное тело, бежал.
Владимир Иванович не любит мрачных воспоминаний. Охотнее он рассказывает о наступлении в Пруссии, где после легкого ранения его оставили в тылу комендантом небольшого хутора.
…С бревнами мы покончили, перемазались все основательно, но зато около доков стало намного чище.
— Теперь еще боны заградительные поставим. Надо будет дежурным сказать, чтобы они сделали, и тогда полный порядок, — сказал боцман.
— На сегодня хватит, пошли в душ, — предложил Владимир Иванович.
Душ — это его гордость, три раза переделывал он нашу душевую.
— Пошли, — соглашаюсь я, — не идти же в таком виде домой!
После парилки сидим у меня в каюте. В иллюминатор видны свежевыкрашенные суда, залив, и слышно, как кричат чайки.
Мой помощник садится рядом и, хотя не курит, берет у меня сигарету.
— Нет, что ни говори, а душ у нас лучше, чем на первом доке. Теперь нам пожарные соревнования выиграть, и в этом месяце мы всех обскачем…
Мы сидим, как обычно, долго и спокойно, каждый рассуждает или думает о своем, спешить никуда не хочется.
— Андреевич, к телефону! — вдруг раздается с верхней палубы. — Тебя Тепнин.
По телефону услышал знакомый голос:
— Совещание сегодня у главного инженера, сходи туда, у меня дел по горло. Посиди там как представитель цеха и заодно захвати у меня приказ на увольнение крановщицы, подпишешь у Курагина…
Совещание вел Курагин.
— Главная задача, — говорил он, — китобойные суда. Мы должны уяснить, что срыв срока их ремонта недопустим…
Я вспомнил, как мы помучились в прошлом году, когда ставили в док сразу четыре китобойца. Красивые суда, крейсерский нос, гарпунная пушка, и ничего лишнего на палубе. Недавно китобойная флотилия вернулась в порт, палили пушки, белый дым окутывал суда, они шли кильватерной колонной к причалам, где их ждали оркестры и многочисленные делегации. Наши рабочие высыпали на пирс, забрались на краны, на крыши цехов. Хотел бы и я хоть раз сходить в рейс за китами!
— Главный диспетчер здесь? — спросил Курагин. — Что у вас на «Сормово»? Мы доложили, что оно сдано, вы понимаете, что это значит?!
Курагин напорист и в любом деле инициативу берет на себя. На собраниях он выступает первым, говорит четко, выделяя каждое слово, но сегодня в его речи чувствуется какая-то нервозность.
— Почему вал поставлен без сертификата? Вы лучше меня понимаете, к чему это может привести.
Когда я приехал из Ленинграда после окончания института, Курагин работал начальником докового цеха.
В первый день работы я добирался на трамвае до завода, перепутал остановки и попал под проливной дождь, вода текла с моей шляпы на пальто и ковровую дорожку. Я, наверное, был очень смешон. Но Курагин встретил меня по-дружески. Мы оказались выпускниками одного института. Курагин был всего на два года старше меня, но выглядел тяжеловатым и солидным. Голова у него как-то сразу переходила в туловище, над висками светились залысины. Он лазил в отсеки, бегал по докам, никогда не сидел на месте и все-таки толстел и толстел. Курагин обучал меня азам производства и до поры до времени опекал…
— Я предупреждал строителя: прежде чем собирать гребное устройство, согласуйте все с Регистром, не надо спешить, вас никто не подгоняет.
Меня бесит его привычка ловко врать. Однажды я поспорил с ним, доказывая, что не надо торопиться с подготовкой дока для плавбазы «Луч». И когда мы выставили клетки и погрузили док, оказалось, что надо было ставить «Достоевского». Курагин стоял на пирсе, невозмутимо улыбался и что-то объяснял главному инженеру. Увидев меня, он сказал:
— А вот и виновник! Борис Андреевич, как же так, ведь я сто раз вам говорил — не надо спешить. — И, уже обращаясь к главному: — Молодые, надо учить, лезут не в свое дело…
Но в принципе его задору, его напористости можно позавидовать. Не раз его назначали на самые сложные участки — «кидали на прорыв», и везде он своего добивался: суда сдавал в срок, оборудование чудом доставал и, главное, людей умел увлечь делом.
Эти способности Курагина оценены, он заместитель главного инженера и действительно необходимый для завода человек.
После диспетчера докладывали начальники цехов, и каждый утверждал, что его цех сделал все, что нужно, но вот подвел — другой.
Каждый по-своему был прав, но я так и не понял, из-за кого же «Сормово» все еще стоит на заводе.
— Безобразие, товарищи, — сказал Курагин, — с каких это пор не работают краны на доках?
В это время дверь в кабинете приоткрылась, и секретарь директора Анна Сергеевна сказала:
— Извините, товарищ Курагин. Вас просил к себе Андрей Иванович.
— Все ясно, товарищи? — спросил Курагин. — Спасибо, вы свободны. — У выхода из кабинета Курагин догнал меня и неожиданно мягко сказал: — Ну как там, Борис Андреевич, без меня? Нормально? Вот видите, с «Загорском» наши расчеты оправдались, не правда ли? Все прошло как по маслу? На днях вы получите землечерпалку. Если что нужно, обращайтесь прямо ко мне. У вас должен быть порядок. Кстати, вы захватили с собой приказ на увольнение крановщицы?
— Погорячились у нас в цеху, — сказал я, — думаю, приказ ни к чему.
Вечер был теплый, час пик уже прошел, и ровно в семь полупустой автобус подвез меня к дому.
Зина стояла у окна в моем любимом сиреневом платье, черные волосы забраны на затылок. Сейчас она была точно такой, как в тот вечер в институте, когда я заметил ее у белой колонны и долго смотрел очарованный, не умея и не смея начать разговор.
В комнате пахло маникюрным лаком, на стуле висел мой отутюженный выходной костюм. Я сразу вспомнил, что мы собирались в театр, но теперь даже на такси не успеть.
— Извини, — сказал я, — тут неожиданно совещание…
— Мог бы позвонить мне на работу. — Она отвернулась к окну. На подоконнике сидел соседский котенок, огненно-рыжий и пушистый. Она взяла его на руки.
— Весна, — сказал я, — пора бы и окно открывать.
— Попробуй открыть, если оно заклеено… Так я и знала, что мы никуда не пойдем!
Я взял со стола подставку для утюга, выбил шпингалеты и резко отворил окно. Бумажные ленты и клочья ваты упали на подоконник.
Я собрал мусор, отнес его на кухню и вымыл руки. Зина села на диван и отпустила котенка.
— Ты же знаешь, как трудно дозвониться через коммутатор, — сказал я и стал перебирать журналы, сложенные на тумбочке.
— Испортил вечер и читаешь как ни в чем не бывало. Весь в мазуте, хоть бы переоделся. Господи, и когда все это кончится, — сказала она, — почему мы торчим в этой клетушке, которую тебе подсунули вместо квартиры. Вот Сергей пишет, что построил двухкомнатную квартиру, а у него сначала даже прописки не было! В Ленинграде мы тоже могли бы вступить в кооператив. Я нисколько не удивлюсь, если Сергей защитит диссертацию. Он уже руководит сектором и зовет тебя к себе, почему ты не отвечаешь? Он ходит на выставки, в театры.
Я молчал и думал, что Зина вот-вот заплачет.
— Свари кофе и успокойся, — сказал я, — все будет как ты хочешь, я сегодня же отвечу Сергею.
— Это ты говоришь, чтобы отвязаться от меня.
— Я говорю серьезно. Мне тоже все надоело до чертиков!
Зина удивленно посмотрела на меня и неуверенно сказала:
— Ты серьезно? У тебя очень усталый вид. — Она взяла у меня журнал и отложила в сторону. — Ты что-то скрываешь от меня. Что с тобой происходит?
Ну вот, подумал я, теперь она не отступится, пока не узнает все. И рассказал ей о разговоре с Курагиным и своем злосчастном рапорте. Рассказал ей главное, что смущало меня в этой истории: то, как Курагин покровительствовал Зосе и как теперь неожиданно решил убрать ее с завода моими руками.
— Сам виноват, — вздохнула Зина, — твой Курагин вертит, как хочет, он наглец, я бы ему прямо так и сказала.
Она вытерла глаза и ушла на кухню.
…С верхней палубы дока было хорошо видно, как маляры красят «Загорск», от валиковых кистей на борту лоснятся полосы красного сурика, становясь гладкими, они вспыхивают на солнце и тут же тускнеют. Голоса и треск воздушных молотков эхом повторяются между доковыми башнями. Пахнет ацетоном и резиной. Все разошлись из дежурки, остались мы вдвоем с Владимиром Ивановичем.
— Надо бы на первый док позвонить, были там пожарники уже или нет? — сказал мой помощник.
— Да вряд ли они приедут сегодня, — успокоил я его, и он ушел на склад за сальниковой набивкой.
Я оказался не прав. Через полчаса после его ухода к доку, громко трезвоня, подъехали пять ярко-красных машин и зеленый «газик». Из «газика» выскочил мой друг, начальник пожарной охраны Адик Скрипченко, и резким тенором стал выкрикивать команды. Пожарники опустили шланги в воду, подняли лестницы на машинах и начали поливать водой башни дока. Мутные потоки воды сбегали с цементных бортов. Блестели мощные струи, рассыпались, рождая радугу. Потом пожарники в сверкающих металлических касках быстро засеменили по лестницам и начали перепрыгивать на верхнюю палубу дока.
Адик вбежал в пульт, с самым серьезным видом снял телефонную трубку и сообщил:
— На пятом доке пожар! Горит судно, траулер «Загорск». Очаг в носовом трюме. Срочно.
Это он по заранее намеченному плану вызывал городских пожарников. В пульт вошел Питилимов. Мы почти одновременно посмотрели на часы. Ровно через две минуты еще пять машин подъехали к доку.
— Не могли они за это время доехать из города, — сказал Питилимов. — Они наверняка у заводских ворот в полной готовности стояли, а с начальством у них связь по радио, сигнал условный. А случись настоящий пожар — через сколько времени они приедут, это еще как сказать. Верно, Андреевич?
Мы с Адиком не стали возражать Питилимову. Я засмотрелся на слаженную работу пожарников, здорово у них все получалось: сильные молодые ребята играючи тащат шланги, расшвыривают баграми доски!
Городские пожарники тоже перебрались на палубу дока, готовят лестницы, подтаскивают брандспойты.
— А теперь проверим готовность доковиков! — резко прокричал Адик. — Даю вводную: пожар во втором насосном отделении!
В нашем пульте висит на переборке расписание действий по пожарной тревоге, четко определено в нем, что должен делать каждый: один звонит в пожарную охрану по 01, другой включает насос, третий растягивает шланги, четвертый работает с огнетушителями и так далее. Но сейчас в пульте нас только двое: я и Питилимов.
— Брось ты, Адик, эти шутки, — говорю я.
Но Адик сохраняет серьезный вид, подмигивает мне и показывает в сторону окон. Я взглянул туда и увидел пожилого майора, начальника городской пожарной охраны, который с довольной улыбкой читал противопожарные надписи на большом красном щите, сооруженном моим помощником у входа в дежурку.
— Пожар! — громко выкрикнул я и включил сирену.
— Насос задействуй, — подсказал Адик.
Мы с Питилимовым выскочили на палубу и стали растаскивать шланги. Не заладилось у нас сразу: роторные гайки ни в какую не хотели соединяться, брезентовые шланги спутались, перекрутились. Но это было полбеды. Внезапно заработал насос, шланги мгновенно вырвало у нас из рук, а майор и Адик не успели отбежать в сторону и попали под струю. Их окатило с головы до ног. Наконечник вырвало из шланга. Шланги извивались по бетонной палубе, как змеи. Адик был неумолимым и поставил нам «плохо» по подготовке.
Когда об этом узнал мой помощник, прибежавший на док, он долго не мог успокоиться. Особенно его разозлило, что я взял новые шланги, те, что были намотаны на катушки. Оказывается, их никогда не снимали и берегли на случай настоящего пожара, а для учебных тревог специально был приготовлен изношенный пожарный рукав, который был заранее растянут вдоль борта, и соединять его вовсе не надо: включил насос — и порядок.
Успокоился Владимир Иванович только в заключительный день смотра. В этот день, в обед, на доке никого, кроме дежурного, не было. Я сразу догадался: наши парни тренируются. Другие команды, стремящиеся победить наш док в тушении домиков, так и делают, да не один день, а целый месяц. Их командиры устраивают участникам соревнований разминки, пробежки, прыжки в высоту через планку, ходят они и по бревну, лазают по шведским стенкам в заводском спортзале — доводят себя до седьмого пота, и все равно им далеко до нашей команды. Сегодня, чувствуя свою вину, я тоже решил посмотреть на тренировку и пошел вдоль пирса туда, где в прошлом году проходили соревнования. Еще издали на пустыре, у белых домиков, сколоченных из свежеоструганных досок, я увидел их: моего помощника, боцмана, Петрова, Питилимова. Они стояли вокруг кучи песка, и мой помощник что-то чертил на земле. Меня они не замечали. Владимир Иванович взял рулетку и вместе с Питилимовым промерил расстояние от домиков до навеса, от которого обычно стартуют участники.
— Валентин прав, — сказал он, закончив измерения, — надо обязательно выбрать крайнюю дорожку.
— И домик крайний, сырой еще, не сразу схватится, — заметил Петров.
— Можно водичкой сейчас намочить, — предложил Питилимов.
— Выдумаешь тоже, это нечестно, — прервал его боцман.
Они опять собрались в кружок, склонились друг к другу, договаривались, что будет делать каждый из них. Я отошел за домики и уже оттуда наблюдал, как бурно они спорят, как что-то упорно доказывает мой помощник, энергично размахивая руками.
А вечером, после работы, сводный оркестр пожарников города играл марши на заводском пустыре, и стройные ряды рабочих добровольных пожарных дружин равнялись на Адика Скрипченко. Адик поднес к губам мегафон, поздравил всех с началом заключительного этапа смотра. Болельщиков было хоть отбавляй: люди сидели на заводской ограде, на крыше недостроенного цеха, парнишки из ПТУ залезли даже на деревья.
— Ну и бездельников у нас, — сказал сидевший рядом со мной на ящике Виктор Сигов.
Я очень надеялся на победу наших ребят, ведь я фактически подвел всех, и теперь только победа могла спасти нас.
Наши были в последнем забеге. Все произошло в одно мгновение, Адик, наверное, даже не успел включить секундомер. Мой помощник растянул шланги, сразу же дали воду, мелькнул у домика Питилимов, поливал затухающий домик из огнетушителя Петров. Бурлящая белая пена буквально затопила домик.
— Ура! — закричал Сигов, не выдержал и бросился к домику поздравлять победителей.
На следующий день с утра только и было разговоров о соревнованиях. Нам в общем зачете досталось второе место, за это тоже премировали, и все были довольны. Я понял, что прощен, мой помощник улыбался, и, когда я послал его с бригадой помочь ремонтникам снять с «Загорска» винт, он не ворчал и не отнекивался — согласился сразу.
Когда я спустился на стапель-палубу дока и прошел к «Загорску», там уже застропили перо руля, и оно повисло на тросах. Казалось, что это парит над доком крыло огромного самолета. Стягивали его двумя шпилями, а сейчас должны были перестропить, чтобы взять краном и опустить на заранее приготовленные брусья. Командовал работой наш боцман, Валентин. Он стоял в отдалении, на дощатом кринолине, и был похож на дирижера, не хватало только фрака. Владимир Иванович наверху объяснял Зосе, как вывести стрелу крана, чтобы не задеть рештования. У шпилей ждали команд Валентина мотористы.
Снять перо и винт — дело нелегкое, бывает, что никакими съемниками и домкратами с места не сдвинуть, применяют даже взрывчатку. По взрывчатке мой помощник — главный специалист: сказывается партизанская школа.
А сегодня не пошел винт, перо руля легко сдернули, а винт ни в какую, искривился болт, и ничем его не взять. Владимир Иванович спустился по трапу, бисер пота на лбу, там, наверху, на башне, солнышко по-весеннему пригревает, а здесь, под кормой судна, сыро, в тени даже холодновато.
Решили мы этот проклятый болт срезать, потом новый выточим.
Когда винт сняли, я вернулся к себе в каюту, настроение у меня было отличное, все шло как надо. Правда, перебои эти со снабжением порядком надоели, Мы заявку дали — извольте обеспечить. Но, как говорит Курагин: «Хотите бездельничать, загубить порученную вам работу, сваливайте все на снабжение, ждите манны небесной, есть желание заработок рабочим обеспечить — доставайте где угодно! Это ваше дело!»
…С утра беспрестанно звонит телефон.
— Передайте Сигову, чтобы в двенадцать пришел в партком.
— Алло, Сигов? Нет? Передайте ему, что надо срочно дать сведения о передовиках.
Последний звонок был с соседнего дока:
— Алло, Виктор? А, это вы, Андреевич… У нас нет постоянного тока, пусть позвонит.
Я включил трансляцию и позвал Сигова. Нет у нас на доках человека, который бы разбирался лучше его в запутанных электросхемах. Для меня все эти сплетения — абстракция, электротехнику нам в институте давали как-то вскользь, а у него двадцать лет практики. С этого года Сигов — парторг цеха; выбрали его единогласно, и спуску он никому не дает.
Перед самым обедом Сигов зашел в мою каюту.
— Что, искали?
— Не я, тут тебе со всех сторон звонки.
— Я в райкоме с твоим капитаном разбирался.
— С каким?
— С Цивильским. Как мы не разглядели вовремя этого человека, не пойму. Представляешь, у него даже нет штурманского диплома, а вот умудрился в двух местах зарплату получать — он ведь еще и в портнадзоре числится! Иногда ни за что увольняем, а вот такого проходимца держали в цехе. Вон крановщицу — уволить, и все!
— Откуда ты знаешь?
— Да вот Тепнин рассказал. Это, конечно, работа Курагина, она ему — как бельмо на глазу, чтобы меньше разговоров было — подальше ее от завода.
— Я взял назад свой рапорт.
— Ну и правильно сделал, есть у нее, конечно, нарушения — сами разберемся, молодая еще, многого не понимает.
Обедать мы с Виктором пошли в центральную столовую. Двухэтажное здание столовой могло вместить в обеденный перерыв ползавода. Кругами вилась в большом зале очередь, было шумно. Начищенные подносы блестели и напоминали щиты. Доковских не было видно, мы встали в хвост очереди и продолжили разговор.
— Думаешь, мы правильно живем? — сказал Сигов. — Каждый честен для себя и считает, что на этом можно ставить точку. А это не все. Настоящая честность — когда дерешься за нее, когда идешь против непорядков, независимо от чина и ранга. Вот Тепнин, всем хорош, а когда плохо, кто разбирается? Ты да я. А он ни при чем. Думаешь, люди его уважают? Иногда и пожестче надо быть — не страшно, а ты и с уборщицей на «вы»…
Уборщицей на доке работает жена Сигова Таисия Ивановна. Когда он устроил ее к нам, мы узнали, какого цвета стены в каютах и как могут блестеть раковины и кафельные полы.
В свободное время Таисия Ивановна забирается на кран и Клава учит ее поднимать грузы и двигать стрелу. Сигов не хотел, чтобы думали, будто из-за него ей разрешают лазать на кран, и однажды сказал: «Непорядок допускаешь, у нее своя работа есть»…
Мы продвинулись к первому окну. Очередь была шумной, пристраивались друг к другу знакомые, рабочие из одной бригады, из одного цеха, ныряли под поручни, отделяющие очередь от зала, и становились в ряды. Со всех сторон кричали, пытались вытащить нарушителя. Две кассирши бесперебойно стучали по клавишам.
— Ходят слухи, Андреевич, что собрался ты уходить от нас. Я понимаю, инженеры на доках не держатся, но нужны они здесь, обязательно нужны, — сказал Виктор.
— Это ложные слухи, — ответил я, удивившись, откуда он знает про мои планы, неясные еще и мне самому.
— Не стоит уходить, конечно. Тут мы решили собрать цеховое собрание. Я думаю, все станет ясно, пусть люди выскажут все, что думают. И нужно, чтобы ты выступил, ты человек грамотный, разбираешься. Такой руководитель, как Тепнин, свое отжил. Человек он неплохой, но не клеится у него. Что у нас с заявками делается? Где они застревают, почему нет вовремя нужных материалов, как премии делятся? Обо всем этом надо рассказать. Я думаю, и Курагину не поздоровится.
— Да, было бы неплохо поговорить обо всем начистоту, — согласился я.
Когда мы взяли обед и спускались вниз с подносами, я чуть не столкнулся с Андреем. Он, оказывается, стоял в противоположной очереди, и подошли мы к кассе одновременно. Мы сели за стол, и разговор стал общим. Андрея я всегда рад видеть, но сейчас мне хотелось остаться один на один с Виктором.
Андрей был, как всегда, оживлен, ел быстро, ложка так и мелькала в его руках, в то же время он успевал говорить и за какие-то десять минут посвятил нас в расчеты остойчивости китобойцев, рассказал о проекте нового стапеля и о предстоящей перепланировке цехов.
— Хорошо конструкторам, — сказал я, — расчет есть, если он сделан точно, никаких сомнений.
— Ну, ты не прав, — возразил Андрей, — поработал бы у нас, узнал бы.
— Андреевичу и на доках расчетов хватает, — сказал Сигов.
После обеда Тепнин вызвал докмейстеров к себе и прочел акт проверки по технике безопасности.
— В целом у нас терпимо, — сказал Тепнин, — замечания мелкие, акт всего на двух страницах, но забывать технику безопасности мы не должны. Прежде всего — человек! Технику погубим — ерунда. Док потонет — вытащим, вызовем эпроновцев, заплатим и вытащим. Но человека надо беречь. Прежде всего — человек и его жизнь…
Тепнин любит повторять эти слова. Мне вспомнилось, как в прошлом году перевернулся плотик, с которого красили борт судна, и утонул маляр; три дня его не могли найти водолазы, и все три дня жена сидела на пирсе и смотрела на воду. Тепнин осунулся и помрачнел, он очень переживал все это — плотики принадлежали нам. Он приказал срочно покрасить старые спасательные круги и закрепить их на лесах, яркими бело-красными пятнами вписались они в серые громады доков. Мы раздали по каютам оранжевые спасательные жилеты, отремонтировали поручни на трапах, заново испытали тросы и убрали с доков все лишнее.
И еще я вспомнил, как потом, после спуска на воду нового сухогруза, мы собрались у Тепнина, немного выпили, и он, захмелев, сказал, что он родился в рубашке и что ему всегда везет: «Меня так просто не возьмешь, — другого давно бы схарчили, а я доказал, что плотик был оснащен и забалластирован». — «Не стоит так говорить, Виссарион Иванович», — заметил кто-то. Мы выпили еще и молча закурили, было уже поздно, когда Тепнин сказал: «Странный обычай разбивать при спуске бутылку шампанского, лучше бы ее сюда».
После совещания я остался у Тепнина, чтобы поговорить с ним. Рапорт и неподписанный приказ лежали у меня в кармане. Рабочий день кончался.
— Подвигаем? — спросил Тепнин, вынув из стола шахматы, и расставил на доске тяжелые полированные фигурки.
— Давайте, — ответил я.
Неудобно было отказываться, и я подумал, что так будет даже лучше: за игрой поговорим обо всем.
Я никак не мог сосредоточиться, и вот уже пешки черных захватили центр. Партия затянулась.
— Где сегодня Сигов? — как бы нехотя спросил Тепнин. — Опять в райкоме? Говорят, он собрание затевает.
— Люди ждут собрания, чтобы поговорить начистоту, — сказал я.
— И вы собираетесь выступить? — спросил он. — Это, конечно, работа Сигова, он и вас против меня настроил. У него всегда начальники виноваты. Кто командует, тот и виноват, но ведь кому-то нужно руководить.
— Сигов — честный мужик и прямой, он никогда не виляет и никого не боится. Во всяком случае, он мне на многое открыл глаза, — сказал я, — он и Павел!
— Ты хочешь сказать, что я виляю? — он сощурил глаза и сбоку, наклонив голову, внимательно посмотрел на меня. — Что ты запоешь, когда тебе будет столько же, сколько мне? А впрочем, ваша жизнь легче, вот ты уже инженер, долго здесь сидеть не будешь — не работают больше пяти лет инженеры в доках, уходят. И ты уйдешь. Зачем же тебе быть заодно с Сиговым? Учти, если Курагин узнает, он тебе быстро свернет шею, хотя… Я его помню: когда он начинал, тоже тихоньким был, таким же, как ты, вежливым, обходительным…
— Почему вы так зависите от Курагина, Виссарион Иванович? Ведь в этой истории с Зосей вы все делаете, лишь бы угодить Курагину. Рабочие все понимают прекрасно, они замечают и то, как вы убегаете, когда докование идет.
— Чей же ход? — спросил Тепнин, и я никак не мог вспомнить, кому же теперь ходить. Вся позиция казалась мне какой-то незнакомой. Или я машинально сделал несколько ходов, или просто сдвинул слона на клетку вперед.
Зазвонил телефон. Тепнин взял трубку, ответил, поднялся от шахматной доски, весь как-то подобрался, лицо его мгновенно преобразилось — я понял, что он говорит с директором.
— Да, Андрей Иванович. Да, слушаю вас. Я знаю, что подойдет «Ильмень». Будем ставить в третий док. Я специально не ухожу с работы, мы сидим здесь с докмейстером и обсуждаем. Да, конечно, можете не беспокоиться. Всего доброго.
Тепнин снова сел за стол и повторил свой вопрос:
— Чей ход? — На лице его еще сохранилась улыбка.
— Мне не хочется доигрывать эту партию, мы ведь с вами обсуждаем меры, так вы, кажется, сказали.
— А что мне надо было сказать — играем в шахматы?
Я встал, взял плащ.
— Учтите, я не собираюсь молчать.
— Мальчишка, — бросил он вслед.
Я понимал, что после этого разговора работать нам вместе будет невозможно, кто-то из нас должен будет уйти. Но мне уходить нельзя, потому что за моей спиной вся доковая команда.
Следующая неделя прошла спокойно, работы на «Загорске» заканчивались. Собрание так и не состоялось — ждали, когда вернется из отпуска профорг цеха Павел Катышев, да и Тепнин все время ссылался на занятость. Меня он старался не замечать совсем и на док не заходил.
Ветры стихли, маслянистая поверхность залива была как зеркало и лишь изредка вздрагивала, потревоженная проходящими буксирами.
В пятницу дали аванс, и я предложил жене съездить в центр, пройтись по книжным магазинам и заодно заглянуть к Павлу, который вернулся из отпуска.
— Обязательно надо зайти, ты с ним поговоришь обо всем, Павел — человек обстоятельный, он понимает, что к чему, — согласилась Зина.
Еще недавно Павел работал в статуправлении, сидел он в просторной светлой комнате за большим столом, а за его спиной высился шкаф с множеством зеленых ящиков, в которых хранились учетные карточки. Ему наскучило переписывать эти карточки, вносить в них изменения, руки его требовали работы, и он, в пятьдесят лет окончив курсы дизелистов, пришел к нам. С непривычки у него не получалось, и мой помощник сказал тогда: «Шлют к нам разных — работай с ними! Бегаешь сам, бегаешь, все без толку, а их разве научишь! Курсы пооканчивали, а их курсы не спасут, у них гаечный ключ из рук вываливается!»
Но Павел как-то быстро нашел себя. Он любил все делать добросовестно, аккуратно: копался в моторном отделении безвылазно, вычистил все и покрасил так, что ходить туда в грязных сапогах стало неудобно. Поручни у него в отсеке заблестели как солдатские бляхи, переборки он выкрасил «слоновой костью», над дизелем повесил плакаты и рисунки по технике безопасности. Все буквально засияло. Через месяц Павла по рекомендации Тепнина выбрали профоргом цеха. И тут он тоже сразу навел порядок, все у него было учтено, все записано. И говорил он прямо в лицо все, что думал, причем не шумел, как иные, а произносил слова спокойно, с достоинством. Как-то я зашел к Тепнину, а там ему Павел нотацию читает. Я удивился, а когда Павел ушел, Тепнин спросил меня: «Ты думаешь, он прав? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Где только выкопали? Может, ему оклад повысить, сменным механиком сделать, будет тогда за место держаться и меньше говорить, а?» — «Он настоящий профорг, такой давно нужен был на доках», — ответил я…
К нашему удивлению, у Павла сидела целая компания доковых командиров. Я забормотал что-то насчет того, что мы очень торопимся и нам никак нельзя остаться, мы заскочили только на минутку, но нас и слушать никто не захотел.
Большой стол, накрытый белой скатертью, был уставлен тарелками, вазами.
Нас усадили за стол и налили по бокалу. Жена Павла, дородная и высокая, принялась ухаживать за нами. Пить мне совсем не хотелось, но отказываться тоже было неприлично.
За столом сидели Виктор Сигов, мой помощник с женой и сыном, который, как я знал, учился в Ленинграде и приехал на каникулы, молоденькая девушка с широкими раскосыми глазами — дочь Павла, мастер малярного цеха Васильев и еще какой-то парень — штурман дальнего плавания, сосед Павла. Со всех сторон нам подкладывали закуску.
Виктор наклонился ко мне, сказал тихо:
— Что же жену прятал от нас, просто восточную царицу добыл себе, это да!
Зина услышала, зарделась вся, засмущалась. Я подмигнул ей.
— Это хорошо, Андреевич, что сегодня заглянули к нам, — сказал Павел.
— Надо сегодня отметить наше первое место, — поддержал его мой помощник, — правильно я говорю, Павел? Давайте за это! «Загорск» аварийный поставили, как в аптеке — раз, душ у нас лучший и пожарная команда лучшая, правда, нас Андреевич перед пожарниками чуть не подвел; ну, да это пустяки.
— Вот вы говорите: первое место, — не успокаивался Виктор, — скажите, а есть ли у нас порядок? Тепнин крутит, что хочет, мы молчим, бездельников покрываем. Каждый должен сознательность иметь, если что не так — скажи прямо, виноват — накажи!
— Правильно ты говоришь, — сказал Павел. — На кого-то валим, а сами? Привыкли молчать: моя, мол, хата с краю.
— Да бросьте вы, — прервала его жена Павла, — давайте споем!
И она затянула «Есть на Волге утес…»
Голос был звонкий, раскатистый. Подпевали ей дружно.
Я сидел, смотрел на разгоряченные лица доковиков и думал о том, что прошли годы ученичества, когда все опекали меня, и нужно быть более твердым, и о том, что я нарушаю сейчас заповедь Курагина — «не пей с подчиненными», — и что, наверное, из меня никогда не получится настоящий руководитель, потому что все для меня хороши и я слишком мягкотел, как говорит мой помощник. Ко мне обращаются за советом пожилые люди, и я должен ругать их за упущения, наказывать, отстаивать их, защищать — имею ли я на это право?
Мы ушли почти незаметно, распрощались с Павлом и выбежали на улицу. Темнело, и над улицей зажглись трубки неоновых ламп.
— Наконец-то мы вырвались, — сказала жена.
— Тебе скучно? — спросил я.
— Нет, но за столом говорили только о доках.
— А если жизнь в этой работе? Они на доках десятки лет. А Сигов и Владимир Иванович, — сказал я, — пришли сразу после войны.
— Расскажи, что это у вас за пожарные соревнования? — сказала Зина, когда мы с трудом втиснулись в переполненный автобус.
Автобус трясло по булыжной мостовой; на задней площадке кто-то громко пел, я спиной упирался в стойку. Я обнял Зину, она показалась мне маленькой и в полумраке похожей на девочку.
…Вечером я лежал на кушетке и полудремал. За окном бушевал ветер, баллов на десять, и даже в поселке, под прикрытием домов, гнулись и кряхтели деревья.
Еще вчера нам выдали штормовое предупреждение, маленький листок с красной полоской наискось. Перед уходом с работы я проверил все концы и кранцы, а наш боцман долго и неохотно заводил дополнительные швартовы на дальнем мористом пале.
Ночью мешало заснуть какое-то неясное предчувствие. Когда за окном зафырчала машина, а в дверь постучали, я встретил дежурного по заводу одетым и, не спрашивая ни о чем, осторожно, чтобы не разбудить жену, закрыл дверь и пошел за ним.
В кузове грузовика среди малознакомых рабочих седьмого дока я увидел Владимира Ивановича и сел рядом с ним. Толком никто ничего не знал, но говорили, что вода в заливе поднялась метра на два, тросы лопаются, как нитки, корабли швыряет о причалы и директор дал команду собрать всех людей и быть начеку.
— Ничего страшного, Андреевич, — кричал мой помощник, — слабина у наших тросов всегда есть… Думаете, их Валька обтягивает? Делает вид только.
— А кто у нас дежурит?
— Питилимов.
— Я же не разрешал его ставить! — кричу я.
…Темные невидимые волны врывались на стапель-палубу, док то поднимало, оттаскивая от палов, то швыряло к ним, и, когда его прижимало ветром вплотную, воздушные баллоны визжали, сдавливаясь в плоскость. По бортам горели прожекторы, ветер со свистом рвался между башен. Внизу, сгибаясь под непомерно тяжелым тросом, тащился Питилимов. Мы подбежали к нему. Он сбросил трос с плеча и сказал:
— У нас полный порядок, все тросы целы, а этот — запасной, так, на всякий случай.
— Почему нас вызвали? — крикнул я, наклоняясь прямо к его уху.
— Ветер, вода подниматься стала, я только позвонил диспетчеру, — объяснил сбивчиво Питилимов, — слышу — бах! Потом еще два раза как стрельнет, это у Шмаги на седьмом доке тросы рваться начали. Я всех обзвонил, главному инженеру домой, машины организовал.
Как всегда, непонятно было, чему из его рассказа можно верить, ясно одно: на седьмом доке положение тяжелое. Седьмой стоит не у самого берега, он держится на тросах посредине так называемой угольной ямы. Сам док широкий, парусность у него большая, и вряд ли он выдержал ветровую нагрузку.
Все это я осознал, когда мы с Владимиром Ивановичем бежали вдоль пирса, спотыкаясь о брусья и цепи, натыкаясь на многочисленные сходни и тросы, то и дело попадая в лужи и чертыхаясь.
Пока мы бежали, начался сильный дождь, и мы промокли насквозь. Но дождь всегда означает спад ветра, дождь усмиряет его… И действительно, когда мы подбежали к берегу угольной ямы, ветер стих.
На берегу толпилось много народа, и я сразу различил маленькую фигурку Тепнина, докмейстера седьмого дока Белова и нашего боцмана Валентина. Все смотрели на темнеющую вдали громаду седьмого дока, махали руками, что-то кричали.
Я поздоровался с начальником цеха и встал между ним и боцманом.
— Вот черт, что же делать теперь?! — сказал Тепнин.
— Надо разобраться, как там у них положение.
— Чего тут разбираться! — вмешивается боцман. — Док на одном конце! Вы не смотрите, что ветер стих! Чуть рванет — и крышка! Нужен катер, чтобы пересадить людей на док и завести тросы!
— А кто там дежурит?
— Шмага!
Первый раз я вижу Вальку таким решительным — обычно он старается не перетрудиться, даже ходит с ленцой, медленно шаркая ногами.
— Виссарион Иванович правильно говорит! Нельзя туда сейчас посылать! Катер погубим и людей! Не пришвартоваться в такую погоду! — кричит Белов. Он осунулся, промок и нервничает. Видно, что держится он здесь на пирсе из последних сил и все, что говорит начальник, принимает как приказ.
Без катера на док не перебраться — плавучий мостик, ведущий туда, сорвало и унесло, а Шмага, что он там один сделает? Туда бы нашего боцмана, он бы развернулся. Но где же катер? Ветер тем временем усиливается, дождь перестал, мы продрогли и по-прежнему продолжаем спорить. Сдерживаемый единственным тросом, док раскачивается, как огромный маятник. Завыла сирена, и мы видим два красных движущихся огонька: к берегу подошел пожарный катер. На носу стоит мой помощник. Пока мы спорили, он успел сбегать в пожарную часть и пригнал катер.
Мы бросаемся к катеру, а боцман кричит, чтобы садились только трое, нечего там всем делать. И в это время страшный треск раздается вдали. В воздухе что-то просвистело. Лопнул последний швартовый конец. Док развернуло ветром, стронуло и понесло к заливу. Сначала медленно, а потом все быстрее, набирая разгон, он движется в сторону судов, стоящих у выхода из угольной ямы.
На судах заметили, что док сносит в их сторону — ударила рында, заревели гудки, завизжала сирена пожарного катера. Мы не сговариваясь побежали по пирсу к судам. Справа движутся огни — это из порта идут на выручку мощные буксиры.
…Когда я бежал по скользкой палубе первого судна, на которое мы забрались, я споткнулся о комингс люка и упал, больно ударившись коленом. Сначала я не придал этому значения и, хромая, начал карабкаться на следующее судно, но там, присев у борта, уже не мог дальше двигаться. Я видел, как матросы и наши рабочие волокут бревна, спускают их с борта в тех местах, где возможно столкновение, как Белов раздобыл плетеные кранцы и тащит их по палубе, как сматывает с вьюшек тросы и Тепнин отчитывает кого-то. А дальше, за фальшбортом, заслоняя все, рос черный силуэт надвигающегося дока. Если сейчас не ослабить удар, не задержать его, то все пропало — десятки судов переломает он на своем пути, скрутит мачты, погнет борта, сдавит надстройки. Все напряженно застыли у борта. Прекратили надрывный вой гудки и сирены. Стальное чудовище надвигалось. Остро кололо в коленке, и я не мог пошевелить ногой. Я приподнялся и подполз к борту. Док был в двух метрах. Между ним и судном темнела узкая фиолетовая полоска воды. И случилось чудо: то ли переменился ветер, то ли портовые буксиры успели удержать док, но столкновения не произошло. Темные башни дока, закрывшие небо и все вокруг, двигались мимо, и, когда док был совсем рядом, боцман, забравшись на рубку судна, прыгнул на док. Все ахнули. Ему удалось зацепиться за леера доковой башни, и сразу же на док начали подавать тросы.
Остального я не видел. Но потом, когда док прошел вдоль других судов, на него удалось забраться еще трем матросам. Они закрепили концы, а люди на берегу быстро завели тросы на кнехты и, постепенно стравливая концы, сумели погасить инерцию движения.
…Часам к пяти утра все было в порядке, док пришвартовали у наклонного стапеля, люди ушли греться. Тепнин и мой помощник доволокли меня до конторы, и мы втроем выпили спирта, запив его теплой мутноватой водой. В майках и трусах сидели мы вокруг стола в кабинете Тепнина, развесив одежду по батареям. Тепнин, захмелев и подперев морщинистое лицо кулаками, говорил беспрерывно, уставясь неподвижно в какую-то точку над дверью. И мне было как-то не по себе оттого, что я сижу здесь с ним, а он говорит со мной, как будто ничего не произошло между нами. И быть может, он прав: все заслонила эта ночь.
— Нет, посудите сами, — говорил он, — зачем было лезть на док с катера, растерло бы в лепешку, а я правильно решил — надо бежать к судам, я рассчитал ветер. Главное — не растеряться и не рисковать людьми. Что док? Ну, потонет, ну разобьется! А Валька орет: «На катер!» Хорошо, что не успели отойти. Слышали, как визгнул трос? Попал бы по башке — отсек. Но все-таки Валентин молодец!
— Да, — сказал мой помощник, — без Вальки бы гроб дело. Разворотливый мужик, если бы вас не было, добрался бы он на катере сразу!
— Если бы меня не было, — сказал Тепнин, — вы здесь понаделали делов, заварили бы кашу! Поработайте без меня — узнаете! Кто цех на первое место вытянул? Есть на заводе другой цех, где премию каждый месяц дают? Но теперь с меня хватит, пусть другие покажут, на что они способны, а я найду место потише. Несподручно мне уже бегать под дождем ночью.
— Вы что же, уходите от нас, Виссарион Иванович? — спросил мой помощник.
Но Тепнин не слышал его. Разморенный спиртом, он уронил голову на стол и заснул.
Спустить судно с дока намного сложнее, чем поднять в док. И не потому, что это тяжелая работа, требующая большого искусства. Центровать здесь не надо, точность не ахти какая, здесь задержки другого рода — сдаточные акты, каждый из которых должен иметь тринадцать подписей.
За день до спуска «Загорска» Тепнин был переведен в плановый отдел, а нового начальника еще не назначили, и поэтому мы не ждали ничьих приказаний, а ориентировались по обстановке.
На доке было особенно много людей. Ссорились мастера смежных цехов, ругались рабочие, нервничал капитан судна. Наконец сняты леса, и судно оголилось, блестя свежевыкрашенными зелеными боками с белой полосой ватерлинии.
Ах эти чертовы маляры! Опять нахалтурили. Прямо на миделе — большое ржавое пятно. Еще не совсем стемнело, и оно очень заметно. С трудом нашли бригадира маляров Васильева, который пытался доказать, что пятна нет. Не строить же леса заново! Доски все убраны по нишам и занайтованы. Васильев морщится, моргает глазами. И тут появилась наша самоходная «телега». Мой помощник крутит ее баранку, как заправский шофер, человек шесть матросов подталкивают «телегу» сзади.
У Васильева на лбу выступил пот. Оказывается, маляры ушли домой. Васильев взял кисть, котелок и полез на верхнюю площадку.
Курагин засмеялся, потирая шею:
— А хороша «телега»! Надо бы таких побольше!
— Темнеет уже, — сказал мой помощник. — Не успеем мы сегодня столкнуть, да и люди устали, холодает. Май — хоть шубу надевай.
— Все успеем, — бодро сказал Курагин, отстукивая каблуками чечетку. Его ногам в узких штиблетах зябко.
Решили домой не уходить. Переночуем на доке, а рано утром, когда не будет ветра, погрузим док. Я, мой помощник и Питилимов пошли в дежурку пить чай. У запасливого дяди Феди, как всегда, сахар и заварка. В дежурке тепло, мы все продрогли и садимся ближе к батареям.
— Добрые люди давно спят, — говорит мой помощник, разливая чай в алюминиевые кружки.
— А моя баба разве поверит, что я на доке, — говорит Питилимов, — ни в жизнь не поверит, придется тебе Андреевич, справку завтра писать.
И вот утро. Мы вышли из кают, поеживаясь от холода. Внизу бродит с дымящимся факелом дядя Федя — разогревает бачки сжатого воздуха. Нас человек десять.
— Маловато, — говорит мой помощник.
— Ничего, — отвечает Павел, — справимся.
Мы разбудили людей на судне и отдали швартовы. Крановщица Зося закуталась в длинную шубу и пошла на кран, чтобы снять трап с «Загорска».
Док погружается быстро. Свистит воздух, вырываясь из воздушных отверстий башен. Темные языки воды появились внизу, по углам дока, они растут, двигаются друг другу навстречу и сливаются где-то под килем судна.
— Не люблю, когда начальство меняется, не согласен я с этим, — говорит Владимир Иванович, — если человек на одном месте сидит, он всерьез думает, как да что, а то здесь дров наломал, в другое место отправляют. Пока здесь работаю, сколько их сменилось. Люди, конечно, неплохие, и напрасно мы столько на Тепнина валили. Сами мы многого не замечали.
Мне не до разговора, надо сосредоточиться. Я перекрыл клинкеты левого борта. Вода равномерно охватывает корпус судна.
— А вы от нас не собираетесь? — спрашивает помощник.
— Куда? — отвечаю я. — Вообще-то и засиживаться человеку на одном месте вредно, все приедается, но куда я от вас денусь? Посмотри там, сколько метров?
Он высовывается в иллюминатор.
— Момент — и всплывет!
— Нос шевелится! — кричит Павел.
— Надо дернуть! В корме вода уже подошла к ватерлинии, а нос повело вправо!
Загудели шпили, тросы натянулись, судно качнулось, двинулось.
— Алло, капитан! Течи нет? — кричу я на судно.
— Все в порядке, — отвечает капитан и зевает.
Над заливом всходит красноватое солнце. Тихо. Плывут затягиваемые водой бревна. У дальних палов чернеют корпуса буксиров. Судно, набирая ход, скользит вдоль башен дока.
— Не разгонять, не разгонять, одерживай! — кричу я в микрофон.
Нос судна прошел катки, теперь только успевай травить концы. Протяжно загудел буксир.
— Отдать концы!
Тросы с плеском упали в воду. Поблескивают иллюминаторы судна, оно медленно разворачивается перед доком, подставляя солнцу ярко крашенные борта.
— Прощай, «Загорск»! Счастливого плавания! — на весь залив повторяют динамики голос Питилимова.
Начинается подъем дока.
Они сидели на баке, каждый примостился где мог: кто на крышке трюма, кто на бухте тросов, кто просто так, на палубе. Это было на второй день после отхода, они еще не успели перезнакомиться друг с другом и смотрели выжидающе, настороженно.
Волны накатывались от горизонта до горизонта. Белые усы брызг расходились от форштевня, взлетали высоко вверх и падали на палубу, и, хотя в этих широтах стояло лето, на баке было прохладно. Тралмастер и технолог распределяли матросов по бригадам: самых сильных брали в добычу, остальных — на рыбфабрику.
Матвею Тимчуку едва исполнилось восемнадцать лет, он шел в свой первый рейс. Его сосед по каюте, Чернучис, пожилой литовец, ходивший в море уже не первый год, говорил:
— Ну, брат, и вымахал ты, с версту. Тебе только в добычу идти, там такие парни нужны. А мне не везет — столько лет, и все в цеху. На палубе хорошо — солнце, море вокруг, простор, отдали трал — и лежи себе, загорай или дель плети, на свежем воздухе без работы нельзя, сразу сдашься качке. Хорошо на палубе! А в цеху вонь, грязь, рыбий дух из мукомолки прет. Повезло тебе, парень.
Матвей слушал, смущенно улыбался. Все интересовало Матвея, все ему было в новинку, вопросы он задавал один за другим.
— Вот заладил, почему да почему, — остановил его сосед.
И Матвей замолчал.
Он был уверен, что его возьмут в добытчики. Но тралмастер почему-то не позвал его. Опустив голову, Матвей побрел в цех. А там уже показывали, кому и где работать. Сухощавый и подвижный рыбмастер водил новичков по цеху, останавливал у морозилки, где рыбу закладывают в противни, включал транспортеры, учил, как упаковывать брикеты. Рыбмастер ловко перепрыгивал через трубы, протискивался между аппаратами морозилки, и за ним едва поспевали.
После знакомства с оборудованием рыбмастер оглядел всех и сказал:
— Надо, ребята, трюмного нам. — И почему-то остановил взгляд на Матвее.
— А что такое трюмный? — не выдержал Матвей.
— Ну село, — сказал стоящий рядом матрос, — соглашайся, узнаешь.
— Давай соглашайся, корешок, ты здоровый, выдюжишь, — сказал другой матрос.
— Да, паря, надо бы тебе, — сказал рыбмастер, — в цеху с тебя толку все равно не будет. Транспортеры, видишь, под твой рост не рассчитаны, нагибаться все время надо, а в трюме, паря, простор, есть где развернуться.
Так Тимчук стал трюмным. Узнав об этом, его сосед по каюте сказал:
— Ну и баран ты, сказал бы, что грыжа у тебя или что-нибудь другое придумал.
Траулер спешил на промысел, шли ходко, с ветерком. Чужие транспорты с голубыми и желтыми трубами таяли вдали, не в силах обогнать. Пересекли тропики, и здесь на горизонте показались рыболовные суда, их было так много, что Матвей сбился со счета.
Посмотреть, как отдают первый трал, высыпала вся команда; чтобы не мешать, стояли на шлюпочной палубе. А через два часа загудели лебедки, потянулись ваера, загрохотали по палубе кухтыли, и выполз по слипу мешок, туго набитый блестящей скумбрией с синеватой спинкой. В трале было тонн двадцать.
— Вот это почин, — сказал рыбмастер Васильевич. — Ну, ребята, засучай рукава, все, как учили, нечего на палубе торчать. А ты, Матвей, одевайся теплее, в трюма холод пошел.
На палубе добытчики мелькали смуглыми спинами. Неловко было появиться здесь закутанному по-зимнему. Матвей в телогрейке, в резиновых сапогах, в берете (шапку-ушанку он надеть постеснялся) бочком прошел по коридору, быстро спустился к лазу и по длинному трапу полез в трюм, закрыв за собой обитую войлоком лючину.
Сначала после жары, царившей на палубе, здесь было даже приятно, от дыхания, тел парок, температура — минус двадцать четыре.
Трюм состоял из двух отделений, верхнее называлось твиндеком. У переборки были выгородки, которые назывались курятниками, от них-то и шел холод, там в батареях испарялся аммиак, и вентиляторы несли холодный воздух по трюму. Трюм был огромный, высокий, и слова здесь звучали гулко. Матвей побегал, чтобы согреться, покричал в черное отверстие люка, из которого свисал лоток:
— Эге-гей, даешь рыбу! Эге-гей!
Через полчаса у Матвея стали замерзать кончики ушей, и ногам в сапогах, несмотря на толстые суконные портянки, было холодно. Пришлось идти искать валенки и шапку-ушанку. Под фуфайку он натянул вязаный свитер, который почти насильно заставила взять с собой мать. Шею обмотал шарфом. Когда он шел по коридору в таком облачении, буфетчица Тоня прыснула и крикнула вдогонку:
— Дед Мороз — синий нос!
Скоро по лотку загрохотал первый короб с рыбой. Матвей прозевал его, и он чуть не развалился, упав с лотка. Когда коробов набралось много, он сделал из них нечто вроде стола, на который съезжали по лотку новые ящики. Короб вмещал три брикета и весил тридцать килограмм. Носить их сначала было легко, можно одной рукой, можно бегом, даже лучше, когда есть работа. Матвей согрелся, вспотел. Короба выстраивались рядами вдоль переборки, этикетки на них были ярко-красные с надписью: «Скумбрия», а потом пошли с зеленой этикеткой — «Карась потрошеный без головы». Каждый сорт Матвей укладывал отдельно, как велел рыбмастер.
В этот день рыба шла хорошо, и Матвей сосчитал, что за смену он перенес пятнадцать тонн. Он так устал, что не пошел на обед, а сразу забрался на койку и заснул.
И потянулись дни на промысле. Трудно было отличить один день от другого и еще труднее понять, когда день, а когда ночь. Работали в бригадах посменно, восемь через восемь. Заступаешь в четыре часа утра и работаешь до обеда, потом спишь до восьми вечера, а потом до четырех утра работаешь. За это платили переработку, вообще заработок ожидали большой… Сосед-литовец, что-то подсчитав, сказал Матвею:
— Ну, Матвей, мы уже с тобой по пятьсот рублей заработали. — Матвей только рот раскрыл. Пятьсот рублей за полтора месяца. И он вспомнил, как в их село приезжал дядя Саша, который выучился на штурмана и плавал на судах. Как угощал он всю деревню и сколько подарков он родным привез.
— Как, трюмный, дела, — сказал сосед, — не надоело короба швырять?
— Нет, скучновато только одному.
— Скучно, — засмеялся сосед, — трюмные весь рейс не выдерживают, замену просят.
— Зато силу накачаю — будь здоров, — сказал Матвей и согнул руку в локте.
— И грыжу тоже можно накачать, — сказал сосед, посмотрев на Матвея, но тот уже спал. Засыпал Матвей сразу, стоило только на койку залезть. Часто снилось родное село, будто лежал он в клевере, смотрел на ясное голубое небо, а рядом Наташка из их класса, мурлыкала что-то себе под нос. Вот он протянул к ней руку, а она как закричит: «Ой, Мотя, щекотно, ой, щекотки боюсь». Или виделась школа на взгорье за рекой, винтовая лестница, ведущая в спортзал, и учитель физкультуры Михал Михалыч. А Наташка идет по бревну, как будто парит, и улыбается ему, Матвею.
И по утрам, ожидая команду о начале вахты, Матвей в полудреме возвращался домой, плыл по узкой прозрачной речке, вдоль которой тянулись белые хаты села. Тело его отдыхало и забывало усталость вчерашнего дня.
«Если рассказать, где я сейчас и что со мной происходит, — думал Матвей, — ведь никто не поверит».
Казалось, совсем недавно был выпускной вечер, совсем недавно надумали с другом поступать в мореходку. Виктор первым так решил, был он всегда заводилой. Первым еще в седьмом классе смастерил детекторный приемник. Учился будь здоров, любую задачу — с ходу, не то что Матвей, который был рассеян, надоедал учителям вопросами. В восьмом классе сообща накопили денег и купили настоящий приемник. Слушали по ночам и мечтали поймать сигнал бедствия, чтобы помочь кому-нибудь в беде. Мечтали стать радистами. Но получилось иначе. Матвей один поехал к дяде Саше в Клайпеду. Но как ни велик был авторитет дяди Саши, в отделе кадров сказали: «У нас радистов достаточно».
— Да, брат, не выходит ничего, — посетовал дядя Саша, — сходи в рейс матросом, надо тебе с морем познакомиться. Все мы матросами начинали. Нет такого капитана, чтобы матросом в море не ходил. Море сначала человека на прочность должно испытать.
В начале второго месяца море устроило испытание. Подули сильные ветры, и началась беспрестанная, утомительная качка. Горизонт то взлетал вверх, то опускался. Белые буруны дыбились по свинцовой поверхности.
Судно шлепало носом по волне, гудело. Стонали переборки. Видно было, как соседние суда проваливались и вдруг возникали из воды, как поплавки. Спать было тяжело, койку наклоняло, болела голова. Ходить с непривычки по судну тоже было нелегко, приходилось все время цепляться за поручни. Наверху, на палубе, было не так утомительно, видно, куда кренится судно, можно приготовиться, а в трюме становилось туго, только по времени можно было определить, к какой переборке бросит. Когда швыряло вниз, короб становился легкий, как пушинка, вверх — и надо было цепко удерживать его. Матвей часто падал, набил синяки. Хотелось бросить все к чертовой матери, выбраться наверх, подышать свежим воздухом. Все внутри переворачивало, и подступала тошнота.
Но надо было просто выдержать… Матвей дождался того утра, когда проснулся в тишине, койку не качало, было так непривычно. Он вскочил, умылся и выбежал на палубу.
Величественный простор океана окружил траулер, медленно всплывало солнце, сонная зеркальная поверхность воды была залита красными бликами. Судно лежало в дрейфе, не стучали главные двигатели, не визжали лебедки. И Матвей понял: наступил отдых. Вчера он заложил последний короб, в трюме места больше не было. Накрытая желтым брезентом рыба серебристой грудой лежала прямо на палубе.
Отдых, которому так обрадовался Матвей, ни у кого оживления не вызвал. Соседние суда проходили мимо с тралами, а им нужно было ждать базу, чтобы выгрузить рыбу. Базы не было, и никто не знал, когда она подойдет.
— Так мы и на пиво не заработаем, — сказал технолог.
Матвей за эти дни облазил все судно, но чаще всего его тянуло к радиорубке, на двери которой было написано: «Посторонним вход воспрещен».
Матвей подружился с гидроакустиком Димой, толстым неуклюжим парнем. Другие обработчики отсыпались или смотрели в салоне фильмы, а Матвей все бродил, все выспрашивал. Сначала Дима отвечал охотно, а потом сказал:
— Ты, парень, своими вопросами можешь человека психом сделать.
Но прогонять Матвея не стал. Дима не любил чинить антенны на мачте, у него кружилась голова, а Матвей охотно делал это за него.
Капитан увидел его в рубке, сказал недовольно:
— Это что у нас, новый навигатор?
— Это трюмный, Виктор Евстигнеевич, — сказал Дима, — в ученики записался, хочет радистом стать.
— Понятно, — сказал капитан, — это тот самый простачок, что лазит за вас на мачту? Прекращайте, Воронков, эту эксплуатацию.
— Никто меня не эксплуатирует, — вмешался Матвей.
— Слышу чей-то незнакомый голос, — сказал капитан и вышел из рубки.
— Ты его не бойся, — сказал Дима, — он пошутить любит, а так мужик ничего. У него даже орден есть, в прошлом году он так молотил, что будь здоров!
Днем после обеда гидроакустик спал, и Матвей уходил в цех, в машину. Он помогал второму механику делать замеры зазоров, таскал ведрами масло для гидравлики наладчику, возился с настройкой весов. Скоро он перезнакомился со всеми.
— Помощничек, привет! — кричали ему.
— Заходи, друг, работа есть!
— Матвей, пошли лебедку разбирать.
Счастливые дни Матвея и несчастливые дни всей команды длились недолго, подошла из Риги быстроходная база «Буря» и начала принимать рыбу. Все, что уложил в трюме Матвей со своим сменщиком за месяц, надо было перегрузить за два дня. Трюмы открыли, туда полезли матросы, кидали коробки, укладывали на площадку, кричали лебедчику:
— Вира, ты что, заснул там, начальник?
На плавбазе «Буря» привезли письма и газеты. Матвей тоже получил письмо, писала младшая сестра Ольга:
«…а еще мама говорит, что сама хотела бы пойти с тобой в море на твоем судне, хоть поварихой, что она готовила бы тебе, а то, наверное, ты похудел. Говорит, что не нужен этот твой заработок, лишь бы возвращался скорей живой и здоровый. А я нынче на сенокосе в «Заречном» работала, и в день по три рубля вышло. Наташка все про тебя расспрашивала, как тебе в море писать, и все не верит, что письмо в море на корабль привезут…»
После дней, проведенных в ожидании базы, работа в трюме показалась Матвею бессмысленной. Он ходил с коробами нехотя, швырял их как попало и злился сам на себя за то, что согласился пойти в трюмные. «Здесь хоть помри, — думал он, — никто не узнает, пока короба не завалят лоток. Все время один, что я, не человек, что ли? За месяц только Васильевич ко мне спустился и то поговорил пять минут и бежать — холодно».
Вспомнилась песня, которую он слышал по судовой трансляции. «Надоел мороз одиночества…» — пела тонким голосом певица. Как будто про него — «мороз одиночества»! Хоть бы трансляцию сюда провели. В век электроники таскать короба?
Хорошо бы трюмного роботом заменить, только управляй из рубки, нажал на кнопку — лапа ящик схватила, подняла на транспортер-укладчик.
Впрочем, черт с ним, ящики не тяжелые Только почему один, все время один? Ни у кого ничего не спросишь, ничего не узнаешь, рейс пройдет, а чему научился? Десять шагов с ящиком, десять бегом назад, карася — налево, зубана — направо, филе — в самый угол. Матвей не замечал, как начинал разговаривать сам с собой, потом с рыбой, замороженной в брикетах. Часов у него не было, и он не знал, когда кончится смена, угадать редко удавалось. В трюме время застывало.
Восемь часов — смена могла тянуться утомительно долго. Сменщик Матвея, матрос Власов, часто опаздывал, он был опытный старый рыбак.
— Матрос Тимчук, — кричал он в лаз, — на прогревание!
Когда Матвей вылезал, Власов не сразу спускался в трюм, полчаса он сидел у лючины, пока ящики не образовывали затор.
Матвей переодевался, а Власов говорил:
— Благодарить ты меня должен, Мотя, ежедневно, потому что, если я не захочу тебя сменить, не приду, — и все! Замерзнешь ты. Я твой спаситель.
— А если я тебя не приду сменить? — ответил Матвей. — Что, дядя Леня, будешь делать?
— Я, брат, уже двадцать лет в море, время чую, сам вылезу, у меня внутри хронометр.
Матвей с трудом стаскивал валенки, сворачивал одежду в узел и не спеша брел наверх. Ему было приятно ступать босиком по теплым доскам палубного настила, и он с завистью смотрел на добытчиков, которые чинили трал и громко переговаривались.
Как-то после ужина Матвей не выдержал, пришел в каюту к рыбмастеру.
— Не могу я больше в трюме, Васильевич, тоска меня съела.
— Вы что же это? Сговорились? Не могу… а кого я, милый человек, в трюм поставлю. Ты в бригаде самый сильный. Брось, Тимчук, баловать, взялся за гуж — не говори, что не дюж. Запарился, что ли?
— Да нет, Васильевич, — сказал Матвей, — сила во мне есть, я не устаю, просто тоскливо, тошно одному целый день в трюме.
— Распустил сопли. Наше дело — работать. За работу деньги платят, а не за общение. Иди, нечего хныкать, мне еще поспать надо. Выкинь, Тимчук, дурь из головы. Осталось всего четыре месяца!
Рыбмастер лег на койку, натянул одеяло до самого носа и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
Судно двинулось к югу, стало жарче, духота размаривала, в каютах до предела включили кондиционирование, наслаждались холодом, по вечерам в томительные тропические ночи выходили на бак, смотрели на яркие и крупные незнакомые звезды.
— Ну вот, Тимчук, — сказал рыбмастер, когда вечером после ужина они стояли на баке. — Ты бежать хочешь из трюма, а тебе все завидуют, курорт там у тебя.
— Не в этом дело, Васильевич, с ума я сойду один, — сказал Матвей.
— Ну опять ты за свое, ты же комсомолец?
— Комсомолец.
— А порученное дело бросить хочешь.
Матвей решил потерпеть. Таская ящики, думал о локаторах, вспоминал стихи, брал с собой в трюм инструкции и радиосхемы, чтобы читать в свободные минуты. Он еще больше сдружился с гидроакустиком Димой. Дима приглашал его к себе в каюту и даже читал письма от жены, она была геологом. Но главное, Дима научил его настраивать эхолоты и обнадежил, что если не гидроакустик, то уж радист из него выйдет знатный.
Однажды Матвей увидел, что в трюм, осторожно переставляя ноги, спускается толстый закутанный человек. Матвей бросил короб и подошел к трапу. Это был инженер из лаборатории по научной организации труда.
Он появился на судне недавно, привезли его на шлюпке с другого траулера. Увидеть его можно было везде.
— Приветствую вас, молодой человек, в царстве холода! — произнес толстяк и протянул Матвею руку. Это было что-то новое, за руку на судне не здоровались, если восемьдесят раз в день руку подавать — надоест.
— Что, пришли посмотреть? — спросил Матвей.
— Да, молодой человек, надо познакомиться с вашей работой.
Инженер говорил долго, на вопросы отвечал охотно, от него Матвей узнал, что хочет инженер: попробовать уложить в трюме больше рыбы.
— Понимаете, — сказал гость, — если коробку укладывать на ребро или на основание — большая разница, вы имеете какую-то высоту трюма, положим, три метра, коробка по ширине — двести восемьдесят миллиметров, а по высоте — двести шестьдесят, поделите три метра на эти размеры — и вы узнаете, как вам лучше класть коробку, чтобы по высоте было больше рядов, а если вы сэкономите ряд по всему судну — это тонн пятнадцать.
Инженер вынул метр и стал мерить коробки, Матвей сосчитал ряды. «Как это мне в голову не пришло, — подумал он, — сколько времени базу ждали, а если бы раскладывать с толком, то еще место было и можно б работать».
— Если бы в углу кницы убрать, еще ряд, — сказал Матвей.
Инженер уже начал замерзать и топал ногами.
— Послушайте, а если рыбинсы убрать, смотрите, — сказал Матвей.
— Холодновато, — сказал инженер.
Матвею не хотелось, чтобы он уходил.
— Руки очень мерзнут, — сказал инженер.
— Так вот перчатки мои возьмите, я привык.
Но инженер уже пятился к трапу и плохо слышал, что говорил Матвей.
— Вы оденьтесь потеплее и приходите, — сказал Матвей.
— Обязательно, молодой человек, — сказал инженер уже у трапа.
Но ни в этот день, ни в другой он не пришел. Матвей взял у механиков рулетку, промерил все высоты, делил в уме четырехзначные цифры. И все ждал, когда же снова придет инженер, чтобы показать ему, как в трюме уложить короба, чтобы вошло как можно больше.
Через десять дней, так и не дождавшись инженера, Матвей нашел его в каюте.
Он приоткрыл глаза, увидел Матвея, привстал и сказал:
— Проходите, молодой человек. А я вот приболел, чертова печень, врачей обманул на отходе. Захотелось все своими руками пощупать, а сам вторую неделю мучаюсь.
— Что же вы так, — сказал Матвей, — у нас доктор толковый, враз вылечил бы!
Инженер вздохнул, накинул рубашку и спросил:
— Ну, а у тебя как?
Матвей показал ему свои расчеты, инженер оживился, взял карандаш, логарифмическую линейку, проверил, похлопал Матвея по плечу:
— Друг, дерзай, это знаешь как пригодится, это тысячи рублей экономии. Ты и в других трюмах промерь. Молодец, умеет, значит мой друг научно организовать труд!
Теперь Матвей спускался в трюм с блокнотом, рулеткой и логарифмической линейкой. Он рассказал о расчетах Васильевичу.
— Это правильно, — ответил Васильевич, — теперь не будешь проситься из трюма. А вообще-то ты поосторожней с инженером, знаю я их, намерят, а потом бах — нормы увеличат. У нас, помню, лет пять назад, тоже один такой с хронометром все бегал. А потом радиограмма пришла — по «разделанной» рыбе увеличить план. Когда его на базу переправляли в сетке, лебедчик сетку поднял, а назад не опускает:
— Нормы восстановишь, старые? А то за борт смайнаю. — Минут десять он его в воздухе держал. Тот кричит: «Жаловаться буду!»
— Не понимаю я, Васильевич, — сказал Матвей, — это же для пользы дела все.
— Верно, для пользы, но и свой карман беречь надо.
Вечером Матвей пошел к инженеру и сказал:
— Давайте мои записи, ребята говорят, что потом нормы измените, не хочу.
Инженер усадил его в кресло, стал объяснять:
— Ну пойми, какие здесь нормы, это вам выгодно же. Больше груз возьмете, больше заработаете. А тебе премию дадут за эти расчеты, на техническом совете в управлении выступишь. Я уже в себя прихожу, у доктора аллохол достал — помогает, так что скоро вместе будем замерять.
До конца рейса остался месяц, время шло рывками, от груза до груза, от дней удачи, когда трал вытягивался вдоль всей палубы и свисал со слипа тугой, набитый рыбой, до дней пролова, когда вытаскивали почти пустой мешок.
— Заработали мы уже по две тысячи, Мотя, пора нам и домой, — говорил сосед по каюте. — Загуляешь, наверное, на берегу, все девки на селе твои будут.
— Я мамаше хату куплю, — сказал Матвей, — мне деньги сейчас не особо и нужны. После рейса мне в армию, там на радиста выучусь, вернусь — пойду в море радистом.
— Твой-то инженер уже удрал на базу. Надоело ему. В трюм небось не спускался, а твоими руками все делал. Не пойму я тебя, Матвей, чего ты за других все делаешь? Отмолотил свое — и на койку, каждому своя работа дана, а ты суетишься. Молодой еще!
Матвею расхотелось говорить с соседом, он смотрел на волны, на проходящие суда и думал о том, как будет радистом.
Остался месяц до конца рейса, а скоро предстояло сниматься с промысла. Добивали последний груз, когда на судно пришла радиограмма: «Капитану Кригеру предложению инженера НОТ Мурашова зпт трюмного Тимчука обязываю уложить последний груз трюма шестьсот тонн двтчк принцип рядов в первом семь на ребро три на основание…» Дальше в радиограмме давались все расчеты, которые делал Матвей.
Эту радиограмму показал Матвею технолог. Он пригласил Матвея к себе в каюту и долго молча рассматривал его. Потом выпил стакан сока, пригладил редкие волосы на затылке и сказал:
— Ну, ну, Тимчук! Даешь ты, парень. Только на глаза капитану не попадайся. Он с меня сейчас такую стружку снял! И правильно, раньше надо было думать! Не стояли бы тогда в прогаре, когда баз не было. А теперь где столько рыбы возьмешь? Как людям задержку объяснишь — домой все рвутся. Так-то, Тимчук. А вообще-то ты парень с головой, хочешь учиться на рыбмастера, рекомендовать буду по приходе!
После разговора с технологом Матвей вышел на палубу, ему не хотелось спускаться к себе в каюту. Небо темнело, и редкие крупные звезды вздрагивали в чем.
Белая бурлящая тропа, оставленная винтом, терялась в темноте, и море методично стирало ее, и волны не были видны, они сливались друг с другом и уходили за горизонт.
Леша Вислин работал матросом на катере «Шквал» в рыбном порту. «На малом каботаже», как объяснял он друзьям. Катер помогал буксирам, когда те перетаскивали огромные белоснежные плавбазы или проржавевшие рыбацкие траулеры, заводили суда в доки, поджимали к причалам. Катер был просто необходим. Он юрко крутился возле буксиров, помогал подать швартовы, а при необходимости упирался тупым носом в борт судна и, отчаянно бурля, направлял движение беспомощной океанской громады. Но однажды катер зажало между бортом судна и причалом, и еще бы самую малость — и могло бы раздавить в лепешку. Хорошо, на буксирах заметили вовремя, задержали судно. Конечно, страху на катере хватили, да и фальшборт оказался основательно помятым. Все это произошло, как утверждал капитан катера, седоусый и крикливый человек по фамилии Молибога, по вине Леши Вислина, которому совершенно напрасно доверили штурвал. Размечтался он — и вот результат! В тот же вечер Молибога пришел к начальнику плавсредства Зорину и сказал:
— Товарищ Зорин, или я, или Вислин!
И Зорин, конечно, выбрал Молибога, капитанами швыряться не пристало, не так уж много их в портфлоте. Потом Зорин долго думал, куда определить Вислина, хотя у него было много других важных и значительных дел. А утром зашла к нему в кабинет Анна Ивановна, крупная женщина с рябинками на лице, заведующая портовым складом, и заявила:
— Товарищ Зорин, вы ругаете, что нет краски для буксиров, не могу же я сама погрузить ее.
— У вас будет помощник, Анна Ивановна, Леша Вислин.
— Знаю я его, даже слишком хорошо знаю!
— Вот и прекрасно, — заключил Зорин.
Теперь Леша Вислин сидел в конторе, в уютной и теплой комнате. Сразу за нею были складские помещения с многочисленными стеллажами. В конторке вкусно пахло завтраками, которые приносила с собой Анна Ивановна. Рядом с ней Леша Вислин казался лилипутом. Если Анна Ивановна бывала в хорошем настроении, то заразительно смеялась, хлопала Лешу по плечу так, что у него подгибались коленки, и говорила басом:
— Ну какой ты мужчина, Вислин!
Леша не обижался на Анну Ивановну, она была беззлобная, но жизнь у нее была нелегкой, одинокой. Хитрить она, правда, любила, но кладовщице иной быть нельзя, а она работала на складах много лет. Раздать все просто, а вот попробуй достань — здесь без настырности и опыта не обойдешься. Работой Леша был доволен, старался, как мог: и стеллажи покрасил, и лестницу приставную починил, и электропроводку исправил. Анна Ивановна хвалила своего нового помощника.
Но однажды на склад пришли водолазы, они были в грубых канадских свитерах и громко спорили, а их старшина Филипп Быков, молодой парень с красным, почти бурым, лицом, ударил по столу ладонью и сказал:
— Спирт разбавлен!
— Она обманывает нас! — вторили ему другие водолазы.
Водолазам полагался настоящий спирт для аппаратуры. Зорин попробовал спирт, почмокал мясистыми губами, потом капнул из бутыли на стекло, которое лежало на столе, и поднес зажигалку. Жидкость пошипела, но не загорелась.
— Вот видишь, — пробасил Филипп Быков.
Тогда Зорин сказал Леше Вислину:
— Леша, ты честный парень, скажи ему — ведь это не Анна Ивановна разбавляла спирт? Вы его таким получили с центрального склада. — Но Леша сказал совсем другое. Через два дня Анна Ивановна пришла к Зорину и заявила:
— Или я, или Вислин!
И снова Леше Вислину дали другую работу. Вода на акватории порта должна быть чистой. Однако не все это понимают: нередко с судов спускают за борт соляр, мазут, конечно, случайно, но такие казусы бывают. Река, в устье которой расположен порт, приносит бревна, плывет щепа разная. Бороться с этим непорядком и поручил Зорин Леше.
Теперь у Леши Вислина был в распоряжении двухъярусный плот и целый набор вил и шестов со скобами. Леша подцепляет шестом и вылавливает бревна.
Рано утром к плотику подходит катер.
— Эй, Леша, принимай конец, подведем твою грязнуху океан бороздить! — кричат с катера.
Леша ловит бросательный конец, привязывает его к тросу, а трос закрепляет за рым, вделанный в край плота. Катер дает два отрывистых гудка, разрывая тишину безветренного утра, и оттаскивает плот от причала. Леша сидит на плоту, по-восточному скрестив ноги, и задумчиво смотрит на полосы тумана, стелющиеся над поверхностью воды. Корпуса судов внезапно выступают из тумана серыми плоскостями, тихо бурлят волны за кормой катера. Когда катер подводит плот к дальнему причалу, где больше всего скапливается мазута, туман понемногу рассеивается и поднимается над водой солнце.
Толстым лоснящимся слоем лежит в тихих бухточках мазут, а в его застывшем слое медленно плывут к берегу бревна. Леша Вислин работал весь день почти без перекуров. Надо сказать, что курить он так и не научился. Сигареты держит в кармане не для себя, а на тот случай, если надо угостить товарища.
У Леши много старых тросов, которые дали ему береговые матросы, он делает из них петли, опускает в воду и шестом заводит в них бревна. Но это удается редко, тогда он берет в руки скобу, с размаха втыкает ее в бревно и вытаскивает его на плот. Бревна скользкие, как угри, и часто срываются в воду. Но, потерпев неудачу, Леша начинает все сначала.
Покончив с бревнами, он принимается за щепу, цепляет ее вилами и складывает в металлический бункер, а уж потом начинает убрать маизут.
Длинным шестом, на конце которого прибита жестяная банка, он осторожно черпает воду с поверхности и выплескивает ее в ведра, стоящие на плоту. С водой попадается и мазут. Это нужное дело, но как иначе сделать, чтобы на поверхности воды не было ни соляра, ни мазута?
«Придумать бы насос специальный, чтобы засасывал», — думает Вислин.
По пирсу часто ходит Зорин. Он идет важно, заложив руки за спину, а впереди него суетится диспетчер Васенев. Они ищут свободные причалы. В порт из Атлантики каждый день приходят новые суда, и задача Зорина — всех их разместить, поставить на соответствующие места. На столе в кабинете у Зорина есть лист синей пластмассы, на нем вырезаны очертания причалов, а карандашом диспетчеры рисуют суда, которые встают к причалам. Когда они, выгрузив рыбу, уходят, Зорин легко стирает их силуэты пальцем. На пластмассе это сделать просто. Здесь все суда помещаются аккуратно, на деле — задача сложнее. Поэтому Зорин ходит по пирсу и ищет свободные места. Там, где покачивается на воде плот Леши Вислина, Зорин спускается к самой кромке пирса и громко говорит:
— Вот видишь, Вислин, твоя работа помогает, акватория становится чище!
— Конечно, много чище, — вторит ему Васенев.
Но чаще по берегу ходят матросы и рабочие из судоремонтных цехов — Лешины знакомые и друзья, и они смеются над ним, шутят беззлобно:
— Что, Леша, вычерпал море?
— Скоро дно покажется, Леша?
Вечером катер отводит плот на стоянку, за пятым причалом. Леша выносит ведра с мазутом и щепу, принайтовывает к берегу выловленные бревна.
Много раз подходили к нему знакомые и просили бревна: одни — на дрова, другие — сарай построить или дачу, но Леша неумолим. Они нужны для строительства большого дома, в котором и ему, как многосемейному, обещают дать квартиру просторнее.
Квартира у Леши неплохая — двухкомнатная, но семья растет.
Работы в порту много, Леша часто задерживается по вечерам, когда идут большие перестановки судов. Стайкой отходя от причала, пять буксиров и два катера поднимают пологие, далеко расходящиеся волны. Осторожно, на самом малом ходу, подходят буксиры к океанским судам.
— Эй, на судне, готовь бросательный!
Буксиры обступают суда и гудками договариваются, кому как работать. Высокобортные корпуса судов трогаются с места, ползут медленно и величаво.
Леша Вислин на буксире. Как только выдается свободная минута, спускается в машинное отделение, где грохочет хозяйство неповоротливого моториста Якобсона. Тот ходит вдоль дизелей и, как врач, прислушивается к перестуку клапанов. Якобсон разбирается в самых сложных чертежах, его даже Зорин вызывает к себе, когда в порту устанавливают какую-нибудь новую механизацию.
Когда дизеля остановили, Леша рассказал Якобсону о мазутоулавливателе:
— Представляешь: бачок в воде плавает, отверстия вровень с поверхностью, в эти отверстия верхний слой воды с мазутом попадает, бачок, конечно, погружается, а на коромысле поплавки, и при погружении они отверстия закрывают. Мы из бачка мазут выкачиваем, бачок снова всплывает, а отверстия открываются!
— Ну, ты — голова! — одобрил Якобсон. — Только ты придумай, чтобы бачок самоходным был, а я тебе мотор подберу.
— Я подумаю, — пообещал Леша.
Поговорить подробнее им не дали, Лешу позвали на палубу помочь принять швартовы с плавбазы «Балтика».
Капитан плавбазы нервничал и, перегнувшись через планшир, кричал на буксир:
— Одерживайте, носовым одерживайте.
«Боится, что «поцелуемся» с «Кольцовым», — подумал Леша. Траулер «Кольцов» стоял как раз на пути буксиров и мешал развернуться лагом к берегу. К тому же усилился ветер, дувший порывами со стороны залива.
Леша любил наблюдать за капитанами больших судов, которые им приходилось буксировать. Капитаны отдавали команды по мегафону четко и резко.
Наверно, в далеких морях, где задувают не такие ветры, капитаны и научились перекрывать вой шторма своим голосом. Многие из капитанов знали Лешу, со многими он запросто здоровался и, если бы не дети, мог бы попросить их помочь ему устроиться в рыбацкий флот, увидеть мир.
— Бортовой отдать, — скомандовал капитан «Балтики».
— Ты что, заснул, Вислин? — крикнул с катера Молибога и недовольно затеребил седые усы.
— Сам заснул! — буркнул Леша и начал выбирать капроновый толстый конец.
Перестановка закончилась поздно, ветер стих, и полная луна залила порт зеленоватым светом. Леша Вислин пошел домой вместе с Якобсоном, по дороге они говорили о мазутоулавливателе.
Через две недели, когда Леша Вислин ловил бревна, его позвали к берегу. Длинной узкой доской, служившей ему веслом, он медленно подгреб к причалу. Низенький, хорошо одетый человек спросил:
— Вы Вислин? Весьма рад, весьма рад!
Вислину было непонятно, чему тут радоваться. Человек смотрел пристально, как будто изучал Лешу, а потом громко сказал:
— Вислин, вы просто гений!
Леша опять ничего не понял и удивленно пожал плечами.
— Я из бюро рационализации и хочу подробно познакомиться с вашим проектом. Это очень своевременная идея!
Леша сообразил, в чем дело, и засмущался:
— Это не я, а Якобсон.
Леша переоделся, и они пришли в светлый технический кабинет. Здесь Леша Вислин рассказал о том, какой он задумал сделать мазутоулавливатель, про бак с отверстиями, про коромысло с поплавками и как будет затягиваться в него вода.
— Мазут ведь легче воды, он всегда наверху, — закончил Леша.
Человек из бюро рационализации весело улыбнулся и сказал:
— Мы беремся за это дело! Вам будет открыта зеленая улица.
…Работа над изготовлением мазутоулавливателя близилась к концу, когда с Лешей произошла очередная история.
К Вислину подошел диспетчер Васенев и попросил:
— Подгони-ка, Леша, завтра свои бревна под плавучий кран, мы их на стройку повезем.
— Хорошо, — согласился Леша Вислин, — подгоню.
На следующее утро он раздобыл настоящее весло, соорудил плот из бревен и двинулся через всю гавань к южному причалу, туда, где виднелся прямоугольный плавучий кран. Шел дождь, бревна были скользкие, удерживаться на них было трудно, еще труднее было передвигаться при помощи одного весла по прямой. На перегонку бревен Леша потратил почти весь день.
К вечеру на пирс южного причала подошла машина. Когда бревна грузили на нее, стропальщик брал их «на удавку», но никак не мог рассчитать так, чтобы строп оказался посередине, и часто бревна выскальзывали, а стропальщик, пожилой и сутулый, глухо ругался. Он устал за день, работая под дождем, к тому же рабочий день закончился, а тут еще надо было возиться со скользкими бревнами. Когда машину нагрузили, Леша услышал разговор шофера со стропальщиком:
— Опять этому Зорину бревна, — сказал стропальщик.
— Чтобы он подавился ими, — зло бросил шофер.
— Куда одному человеку столько?
— Начальство.
Леша не поверил, но все-таки залез в кузов машины на бревна и решил убедиться, где будут разгружать машину.
Утром он рассказал обо всем Якобсону.
— Что же ты молчал! Ну и растяпа ты, Леша!
Якобсон с необычной для него быстротой помчался в профком. Он собрал рабочих, рассказал обо всем, позвали парторга и пошли в диспетчерскую к Зорину. Ввалились в кабинет гурьбой, но в первый момент растерялись, поутихли. Якобсон к тому же говорил очень сбивчиво. Зорин поднялся из-за стола, густо покраснел, надвинулся на Якобсона:
— Кто сказал вам эту чушь?! Это же чистейшей воды выдумка, бревна лежат на стройучастке, можете посмотреть!
Зорин говорил громко и каждое слово сопровождал убедительным взмахом руки.
— Кто автор этой гнусной выдумки? — строго спросил он.
…У Зорина было много важных дел, но, отложив их, он решил найти начальника порта. Пришел к нему расстроенный и заявил:
— Сколько это может продолжаться, давайте решим: или я, или Вислин!