Я родился в 1924 году в поселке у станции Катуар по Савеловской дороге. Окончил школу, подал заявление в Бауманский институт, приняли без экзаменов.

Я родился 30 апреля 1922 года в с. Ленинское Ленинского района Крымской АССР. Отец в 1928 году переехал в Керчь, и работал сначала железобетонщиком, затем прорабом на металлургическом заводе имени Петра Лазаревича Войкова, это предприятие тогда только поднималось, и проводились большие строительные работы. Мы жили в Керчи, я в 1928 году пошел в первый класс, а затем мы переехали в сельскую местность. Дело в том, что в начале 1930-х годов появилось движение «двадцатипятитысячников», и после годичного обучения на специальных курсах отец с товарищами были направлены на должности председателей колхозов и совхозов с целью подъема сельского хозяйства. И он работал в Ленинском районе. Коллективизация в Крыму встречала сильное сопротивление, долгое время единоличники ни за что не хотели вступать в колхозы. Всякое случалось, но в своем большинстве люди вступали в коллективные хозяйства. Но все равно единицы, у которых отбирали земли и излишки зерна, не хотели принимать участие в обобществлении. Что уж говорить, привыкли люди жить и работать по старинке. Когда отец поднял первый колхоз, его перебросили в следующий. Затем мы переехали в поселок Ислям-Терек (ныне Кировское), где отец работал управделами райисполкома. Мы там три года жили, я учился в местной школе. А в конце 1937 года снова перебрались в Феодосию, здесь, окончив семь классов, я пошел работать на завод. Это было военное предприятие, на котором выпускали торпеды, ныне это поселок Орджоникидзе, в 14 километрах от Феодосии. Мы называли его «Двуякорный». На заводе была система пропусков, очень строгая. Сначала работал в отделе подготовки кадров, затем стал учеником слесаря. Трудился во фрезерном цеху, присвоили сначала первый разряд, а в 1940-м году уже работал по 4-му. Зарабатывал хорошо, платили на военном заводе прилично. Получал где-то до 1000 рублей в месяц. Старые рабочие зарабатывали 1100–1200 рублей. К примеру, отец у меня имел месячную зарплату в 500 рублей, мать была домохозяйкой, так что я помогал содержать семью. В 1941 году началась Великая Отечественная война. 22 июня было воскресенье, по радио все услышали о вероломном нападении Германии. Честно говоря, мы не ожидали войны, нас успокоило сообщение ТАСС, опубликованное в «Известиях» 14 июня 1941 года. После него все решили, что в ближайшее время вооруженного столкновения удастся избежать. Так что неожиданно было. Мы услышали эту страшную новость дома, так как имели редкую по тем временам вещь — домашний приемник. А так на улицах на столбах были размещены большие радиорупоры, и тысячи людей собирались возле них и слушали, затаив дыхание. В общем, чувство тяжелое испытывали, и хотя мы были моложе, но все равно как какие-то черные тучи собрались в голове. А пожилые, которые не понаслышке знали, каково воевать с немцами, сразу как-то нахмурились, стали не такие общительные, как обычно, в общем, радость исчезла. Появилась озабоченность. У нас сразу же пошла мобилизация, и нас, молодых рабочих, оставили, а вот слесарей в возрасте на заводе мобилизовали. Мы же получили «бронь». В общем, меня забрали в армию, когда уже Одесса оборонялась, а немцы рвались к Крыму. Мобилизовали 19 августа 1941 года. В этот день повестка пришла домой, а следующей ночью Феодосию первый раз на моей памяти бомбили. Прихода немцев в нашей семье опасались, все уже знали, что это такое, мать с тремя детьми эвакуировалась, потому что отец был коммунистом и старшим лейтенантом запаса, в народе же пошли разговоры о том, что семьи коммунистов и военных арестовывают и расстреливают. Так что мать с двумя сестрами, 1926 и 1928 годов рождения, и моим маленьким братиком, родившимся в апреле 1941 года, переехала на Кубань, а затем находилась в Узбекской ССР и Казахской ССР. Всю войну проработала с сестрами в колхозе.

Нас, 18–19-летних ребят 1922–1923-х годов рождения, направили в Керчь. Здесь в батальоне призывников всех ожидало ускоренное обучение в Камыш-Буруне. Многие из нас имели допризывную подготовку, я, например, весьма хорошо стрелял, ведь тиры стояли на каждом углу, а у меня деньги с собой всегда имелись. Так что по стрельбе у меня все на «отлично» проходило, учились штыковой атаке и по-пластунски ползали, стояли часовыми. После того, как мы прошли эти курсы молодого бойца, всех распределили по частям. Я же как-то сразу сдружился с Колей Шульженко из Симферополя, того же 1922 года рождения, да еще и день рождения у него был 20 апреля. Как-то прикипели друг к другу, на фронте иначе нельзя было. Нас вместе направили в Керченскую военно-морскую базу на катера-сейнеры, на Военно-морской флот. Мы получили флотское обмундирование на складе в Керчи. Но пробыли всего несколько дней на катере, и тут потребовались моряки для обороны Одессы. В Керчи же находилась 68-я зенитная артиллерийская батарея ПВО Черноморского флота, вооруженная 76-мм зенитными пушками образца 1931 года 3-К, оттуда всех старослужащих отправили под Одессу, а нас, молодых моряков, направили на зенитные орудия. Стояли мы на горе Митридат, на стационарных позициях. Я стал заряжающим на втором орудии, а мой друг Коля был заряжающим на третьей пушке. И первый налет вражеской авиации встретили 27 октября 1941 года, на нас налетели двухмоторные Ю-88. Их было всего шесть самолетов, но налетели они неожиданно со стороны моря. В дальнейшем немцы всегда так делали, хитро себя вели. Как раз в это время в порту грузилось какое-то большое судно, оно и стало объектом нападения. Вражеская разведка хорошо работала. Самолеты начали бомбить порт и в итоге серьезно повредили этот корабль, у него взорвался котел, и судно затонуло. В общем, наделали много беды, а рядом в Багерово находился аэродром, но ни один наш самолет не взлетел. Мы открыли шквальный огонь, и, по всей видимости, наша батарея сильно им досаждала, ведь наша стрельба была меткой, били прицельно. Один вражеский самолет отошел от группы и налетел на нашу батарею, и каждое орудие вело огонь самостоятельно, а мы не стали стрелять сразу же, наводчик ждал приказа командира орудия, и вот старшина крикнул: «По вражескому самолету огонь!». Наша стрельба оказалась самой меткой, мы подбили этого немца, он не добросил бомбу до позиций батареи, причем это была очень мощная авиабомба, потому что мы потом ходили к огромной воронке, так что немец смог бы и здание в несколько этажей подорвать. Нашу гору Митридат всю затрясло, когда эта бомба разорвалась. Немецкий же самолет задымил, к тому времени все враги отбомбились и улетели, он с ними. Что с тем подбитым немцем дальше было, кто его знает.

После этого налета немцы начали бомбить Керчь каждый день, атаковало до 28 самолетов, иногда и меньше. Были ли у нас еще подбитые цели? Кто знает, первого мы точно подбили, и дальше стреляли, бывало, что задымил какой-то враг, но кто его подбил, не знаю, ведь в Керчи располагались четыре зенитные артиллерийские батареи противовоздушной обороны, стоявших на охране военноморской базы. Но больше у нашего орудия явных успехов не имелось. Когда немцы прорвали фронт на Перекопе, нашу батарею демонтировали, погрузили на баржу и переправили на Таманский полуостров. Там мы стояли на каком-то кургане. Вскоре прошел слух о том, что будут высаживать морской десант в Керчь. И мы пронюхали это дело, я с товарищем Николаем. И добровольно пошли в отдел кадров Керченской военно-морской базы, которой командовал контр-адмирал Александр Сергеевич Фролов. Подали заявления, и нас перевели во флотский полуэкипаж, начали активно готовиться к десантированию, прыгали с судов и бегали по берегу. В ночь с 25 на 26 декабря 1941 года весь наш флотский полуэкипаж в первом эшелоне высаживался по всему Керченскому проливу.

Наша группа, двадцать два десантника, высаживалась в Камыш-Буруне. Командовал нами старший лейтенант Гасилин, комиссаром являлся лейтенант Степанов. На складе выдали продуктов на три дня, а про боеприпасы сказали одно: «Берите, кто сколько унесет». Каждый понабирал полный вещмешок гранат Ф-1, по две бутылки с зажигательной смесью для борьбы с танками и вдосталь патронов к винтовкам, у нескольких десантников имелись автоматы. Сели на торпедный катер. Со мной был мой товарищ Коля Шульженко, на флоте вообще поощрялось, когда друзья держались вместе. Когда нас как-то хотели разъединить, то мы сразу же выразили протест, и вообще держались друг друга. В море было множество катеров, началась большая десантная операция. В Керченском проливе штормило, было до шести баллов, и когда мы вышли в море, палубу буквально заливало. Как скорлупку нас бросало из стороны в сторону, я сидел на торпеде, плащ-палатками закрывались, но не сильно помогало, так что пока 22 километра прошли по морю, вымокли до нитки. При этом, хотел бы подчеркнуть, мы шли освобождать нашу землю, поэтому дух в каждом был сильный, настроение очень боевое, героическое. И когда мы подошли к берегу, то высадились на Камыш-Бурунский пляж, неподалеку от которого располагалась пристань. Мне никогда не забыть момент высадки на берег. Торпедный катер носом буквально уткнулся в мелководье, большие волны перекатывались через борт. Мы стали прыгать прямо в воду, было мелко. И тут откуда-то сбоку ударил вражеский пулемет, тогда командир катера скомандовал: «Все за борт, полный назад!» Я еще оставался на борту, посмотрел, волна накатывает на берег, винтовку и боеприпасы поднял над собой и прыгнул в воду. Вышли на берег, тут же упали на землю. Но немцы нас не обнаружили, потому что повсюду летали наши самолеты-кукурузники и сбрасывали бомбы на вражеские позиции, торпедный катер издавал такой гул, что он сильно напоминал авиационный, и его приняли за самолет. В результате мы внезапно двинулись вперед и освободили пристань. Захватили кучи угля и разгрузочные краны, причем командир топал впереди, а мы с Колей шли последними в группе. И Гасилин нам определил позицию на одной из куч угля, приказав: «Лубенцов и Шульженко, будете здесь обороняться». Так что мы засели около моря, легли с Колей, вокруг камыши. Из сапог повыливали воду. Основная часть нашей группы расположилась в рабочем депо. Рассвело, утром немецкая разведка появилась, мы ее встретили. Они же не знали, что мы тут засели, хотя передвигались настороженно. Сразу же открыли огонь на поражение, одного врага взяли в плен, остальные отошли. 26 декабря враги предприняли первую атаку, затем вторую и третью. Откровенно говоря, нас спасли гранаты Ф-1, потому что ружейный огонь небольшой группы был не очень эффективен. Ночью, вопреки немецкой привычке, нас пытались сбить с позиций, а 27 декабря атаки повторялись и повторялись. Уж и не помню, когда случалось затишье, казалось, что бои идут беспрерывно. А 28 декабря рано утром к нам прорвался сейнер, мне командир кричит, чтобы я принимал конец к тумбам из чугуна на пристани. Немцы постреливают, потому что корабль видно хорошо. Около пристани один из матросов вышел к борту, здесь уже не стреляли. Этот моряк бросил мне трос, я поймал его конец и набросил на тумбу. После причаливания стали выходить солдаты из кубриков — носового и кормового, это была стрелковая рота 302-й стрелковой дивизии. И здесь уже поддержка большая, у них имелось два «Максима», ручные пулеметы, а также ротные 50-мм минометы. Наш боевой дух поднялся, ведь в группе больше половины личного состава к тому времени вышло из строя. Мы уже ни на что не надеялись до прибытия подкрепления. И вместе с пехотой мы еще 28 декабря бились. В этот день к нам пробивалась баржа с частями артиллерийского полка. Ее тащил буксир, но почему-то делали все на виду, поэтому немцы сначала расстреляли в упор буксир, а затем пришел черед баржи. Ни один человек не спасся, ведь там даже лодок не имелось, и немцы прицельно расстреливали людей в воде.

29 декабря все резко стихло. Вражеские атаки прекратились. Мы еще не знали, что в это время в тылу немцев успешно проходила десантная операция по освобождению Феодосии. Поэтому противник в ночь с 29 на 30 декабря поспешно ушел из Керчи. Мы продолжали держать оборону на пристани, ведь за этот клочок побережья солдат немало полегло. Командир и комиссар нашей группы погибли. Там, на берегу, они остались навсегда. После отступления врага свое значение причал потерял, и мы пробились на Камыш-Бурунскую косу, там наши товарищи из десанта с разбитых катеров и барж заняли оборону. И когда мы туда подошли, то увидели вокруг небольшие низкие свинюшники с закрытыми окнами. Я и Николай, с нами еще несколько десантников, смотрим, в зданиях костры горят. Это было вечером, люди сушатся. Смотрю, у одного из них на груди Орден Красной Звезды, хотя позже я читал, что этот человек орден получил только после освобождения Керчи, но точно помню, что видел награду на его груди в ту ночь. Оказалось, что это комиссар Калинин, впоследствии ставший посмертно Героем Советского Союза. Встретил нас капитан 3-го ранга Студеничников, провел к костру и сказал ребятам у него: «А ну, раздвиньтесь! Пропустите товарищей!». И мы втиснулись между десантниками, начали обсушиваться. Немножко отогрели ноги, у меня и Николая их хорошо подморозило. Вскоре к костру подошел Калинин, и сказал: «Моряки, кто пойдет со мной в разведку в город Керчь». Мы вызвались. Всего собралось пятнадцать человек моряков и три солдата. Вышли в ночь на 30 декабря. Шли настороженно, прямо как опытные разведчики, несколько человек впереди, оглядываемся по сторонам и выискиваем немцев. А их нигде нет, весь Камыш-Бурун прошли, двигаемся дальше к городу. Комиссар предложил зайти в крепость, думал, что, возможно, противник там спрятался. Мы туда повернули, подошли, обошли сильные проволочные заграждения. Двинулись к вышке, она пустая, никого нет, а ветер северный стоял, и снег шел, где-то до десяти градусов мороза, не меньше. Залезли на вышку, внизу свирепствует ветер, а наверху тихо, когда посмотрели вниз, то увидели, что снег тихо падает. Крикнули по-немецки, чтобы убедиться, есть враги или нет, мы же в школе язык изучали. Нет никаких откликов. В итоге вышли из крепости и снова пошли к Керчи. Зашли в Солдатскую слободку, там нас около третьего дома слева по улице встретил один старичок. Спрашиваем его, где же враг. Он не знает, куда делись немцы, приглашает нас к себе в дом: «Сынки, я вас чаем напою!». Но комиссар наотрез отказался — некогда, мы пойдем в город. Настороженно подошли к окраине Керчи, встали, осмотрелись, нигде никого и ничего. Двинулись дальше, одна часть группы по левой стороне улицы, другая по правой. Подошли к городскому музею, там внутри свет горел. Постучали, свет потух, но никто не открыл. Спрашиваем через дверь: «Немцы в городе?». Нам тихо ответили: «Мы не знаем». Люди были сильно запуганы и сидели по домам. Подошли к штабу военно-морского флота, это было шесть часов утра 30 декабря. Комиссар Калинин построил нас, поздравил с освобождением города, так как мы поняли, что немцев здесь уже нет. Решили мы преследовать немцев. А они оставили много тягловых лошадей, першеронов. Трех ребят с обмороженными ногами мы оставили здесь, и Колю в том числе, а мы, пятнадцать человек, кинулись преследовать врага. По трассе двинулись. Где-то догнали обоз, расстреляли немцев и оттуда до какой-то пристани на Черном море добрались, думали, может быть, там еще немцы засели. Издалека видели какие-то корабли — вдруг враг как раз погружается. Но когда подошли туда, оказалось, что ни немцев, ни кораблей не было. Оттуда развернулись и пошли в сторону Керчи, точнее, к Камыш-Буруну. По южной стороне двинулись, навстречу резкий ветер, да еще и мороз сквозь одежду пробирает. В общем, обморозились у всех уши, лицо бороды спасли, а шапки в рюкзаках лежали, ведь мы как матросы форсили в бескозырках. Когда подошли к селу Ивановка, местные женщины нам оттирали уши, они нас встречали великолепно. Каждого растопленным жиром согрели, и вдоволь накормили. Мы вернулись к штабу военно-морского флота, и когда зашли туда, то увидели, что оккупанты готовились встречать Новый 1942 год. У них на столах десятилитровыми бутылями стоял ямайский ром. В общем, что там у них только не было, а мы страшно голодные. Набросились, даже не думали, что еда может быть отравлена. Впоследствии немцы так и делали, травили еду, как мне рассказывали товарищи. В Керчи уже повсюду стояли наши части. Нас, флотский полуэкипаж, оставили на охрану города, я еще несколько дней пролежал в госпитале с обморожением. В моей палате находилось много раненных моряков 83-й отдельной бригады морской пехоты. У них была тяжелая высадка, сильный шторм встретил десантников. Но они все-таки высадились и захватили немецкую батарею. 30 декабря эти ребята также в Керчь зашли. После выздоровления я и Николай, мой друг, вернулись во флотский полуэкипаж, наших здесь много повыбило. Когда штаб Керченской военно-морской базы переехал в освобожденный город, всех выживших выстроили и стали читать по спискам, кто остался в живых. Постоянно звучали слова: «нет», «нет», «нет», потом кто-то один отзовется.

В это время наши войска постоянно предпринимали атаки на Крымском фронте, но все время действовали неудачно. В первые годы мы у немцев учились воевать.

Керчь бомбили все время. Во второй половине января 1942 года нас, моряков, водили на Багеровский ров, его уже отрыли от снега и земли, он был немножко присыпан снегом. И там сверху лежали отравленные дети. В общем, тысячи трупов, нас привели для того, чтобы показать, как немцы расстреливали людей и издевались над мирным населением. Запомнилось мне это зрелище на всю жизнь. А в конце марта 1942 года при неудачном наступлении личный состав 83-й отдельной бригады морской пехоты выбило подчистую. Нельзя было воевать в слякоти. Угробили там бригаду, и она отступила в тыл на переформировку. Стояла под Семи Колодезями в степи. Ее нужно было срочно пополнять. Тогда нас из флотского полуэкипажа влили в состав бригады. Нас с Николаем зачислили в отдельную роту автоматчиков 83-й отдельной бригады морской пехоты. Учили десантироваться, при этом днем мы не занимались, потому что в воздухе постоянно летали вражеские самолеты и все вокруг бомбили. Мы днем спали, а также изучали матчасть, по ночам же все время в движении находились. Азовское море располагалось рядом, мы учились грузиться на катера и высаживаться на берег. Затем нам сообщили о том, что мы должны наступать, но немцы упредили нас, и 8 мая 1942 года прорвали оборону Крымского фронта. Противник устремился в тыл. Тогда нашу бригаду срочно подняли по тревоге, и за одну ночь форсированным маршем вышли на острие атаки немецких танков. Ночью враги обычно отдыхали, мы этим и воспользовались. К утру успели отрыть окопы в полный профиль. Нашу отдельную роту автоматчиков распределили по флангам между батальонами, и утром мы уже были готовы к бою. Артиллерия расположилась позади. Утром смотрим, идут с горы клином немецкие танки. Их было очень много. Они еще не вышли полностью из-за холма, как наша артиллерия открыла огонь, но они даже не завязли в наших порядках. Несколько танков было подбито, остальные же враги моментально влево повернули, обошли нас с фланга. Двинулись дальше в тыл. Над нами повисли немецкие бомбардировщики и пикировщики. Это был ужас, карусель в действии — одни прилетают, другие улетают. В общем, целый день они не давали нам возможности даже головы поднять. Сплошной дым стоял, ничего не видно. День-то солнечный был, тихий. Но солнце было похоже на то, которое видишь в затемненное стекло. Ничего не видно из-за дыма. Наши боевые порядки были нарушены, в тылу засела немецкая мотопехота, тогда мы решили прорываться из этого кольца. Один из батальонов бригады погиб в полном составе. До сих пор не знаю, где эта часть полегла и что с ребятами стало. А наши два батальона вместе с ротой автоматчиков ушли вправо. Вокруг все горело. Немецкие мотопехотинцы, следовавшие за танками, обстреливали нас из пулеметов, мы их поливали огнем из автоматов, бросали по вражеским бронемашинам бутылки с горючей жидкостью. Люди горели и бронемашины горели. Но мы вырвались из кольца, моего друга Николая там ранило, я его усадил на подводу. Здесь забегу вперед — когда обоз с ранеными к переправе подъехал, Колю на ту сторону пролива перевезли. Он выздоровел, участвовал в Новороссийской операции, был на Малой земле, затем уже в составе 255-й отдельной Таманской дважды Краснознаменной морской стрелковой бригады дошел до Болгарии.

А я остался под Керчью. Оборонялись, где только могли удержаться. Сражались под Семи Колодезями, под Багерово. Там горели склады, которые подожгли наши при отступлении, мы там продуктов набрали и вместе с какой-то группой солдат из 72-й Ставропольской казачьей кавалерийской дивизии отошли к Керчи. Здесь я встретил своего командира роты автоматчиков, старшего лейтенанта. Он нас увидел и заявил: «Будем оборонять Керчь!». Все обрадовались, расположились на позициях, а утром после бомбежки никого из командиров не стало. Мы с казаками вышли из окопов и двинулись к крепости. Там много ребят переправилось, здесь располагалась более-менее удобная переправа. Нас осталось пять моряков из отступающей группы. Отходили по улице Кирова. Пока подошли к порту, смотрю, женщины, дети, мальчишки и девчонки, жмутся к стенке. Спрашиваем, в чем дело. Говорят, что там продукты лежат на складах, накрытые брезентом, а солдаты не дают их забрать. Как это так, не дают, пошли туда. Только увидели склады, как тут же в море появился катер под контр-адмиральским флагом. На пристань выскочил сам Александр Сергеевич Фролов, первый раз его увидел. Спрашивает нас, в чем дело, мы объясняем, что немцы уже прорвались на окраины Керчи, а солдаты охраняют склады, которые уже не вывезти. Тогда контр-адмирал приказал какие можно продукты раздать, а остальные сжечь. Мы женщин подозвали и начали все раздавать. Сами тоже хорошо отоварились. Пока дошли до Капкана, еще троих потеряли. Под металлургическим заводом имени Петра Лазаревича Войкова сражались, нас, моряков, два человека осталось: я и еще один парень, старослужащий, которого я называл дядя Саша. Он должен был демобилизоваться летом 1941 года, а тут война. Четыре года уже отслужил, пятый на исходе. И мы с ним оборонялись под Капканами, там какой-то майор отряд человек в 150 водил в атаку, мы с ними были. В общем, он собрал группу и говорит, что неподалеку на кургане засели немцы, не дают занять оборону, и мы сбили их атакой. Как посмотрел я с этого кургана, а на город сплошной линией идут немецкие танки и пехота.

Было прекрасно видно, что тех, кто из красноармейцев остался, они добивали, кого могли, в плен брали. Вижу, что наши уже организованного сопротивления не оказывали. Тогда мы курган оставили, справа смотрим, товарищи по отряду на палочках несут белые простыни и идут сдаваться в плен. Спасения никакого, тот старослужащий сказал единственное слово: «Все». К нашему великому счастью, на берегу моря в вымытых морем пещерах прятались люди, как солдаты, так и местные. И когда мы спустились туда, нам запомнился один старик, весь какой-то белый, он спрашивает: «Ну что, сынки?». Отвечаем: «Да вот, уже наши товарищи немцам сдаются, отвоевались». Тогда старик говорит: «А как же вы, ну-ка, снимайте бушлаты». Мы все сняли, дал он мне фуфайку, а товарищу костюм, мы вещмешки и автоматы в море побросали. В бескозырки камней накидали и тоже бросили в море. Одел я эту фуфайку, а под ней все флотское, форменное, вынужден был в мае месяце застегнуть ее по самое горло. Волосы нас спасли — нас же не стригли на флоте, как в пехоте. И слышим, уже немцы рядом что-то говорят, разбираем только одно: «Рус! Рус! Рус!». Тогда старик перекрестился, и заметил: «Ну все, сынки, пошли». С нами были две девушки из Керчи, хотели переправиться, но им это не удалось. Мы пошли возле девушек и идем как цивильные, потому что немцы отправляли гражданских в город, а солдат определяли в военнопленные. Подходим к городу, и тут одна девушка говорит, что ей налево, а второй надо направо. Остаемся вдвоем, уже никого нет, да еще и вечер наступает, а на каждом столбе написано, что за хождение по городу в комендантский час наказание одно — расстрел. У старослужащего родственников в Керчи не оказалось, и тогда я предложил пойти к знакомой девушке. Когда мы подошли к дому, ее мать как нас увидела, так чуть не упала. Говорит нам, что у них немец-офицер стоит с денщиком, они ушли куда-то в штаб, в любой момент могут вернуться, в случае чего и нас, и ее с дочерью расстреляют. Девушка же вышла к нам и успокаивает мать: «Мама, ничего не случится, я их запрячу». У них же во дворе стояли какие-то развалюхи, в которых они в хорошее время курей держали. И она нас куда-то вглубь этой развалюхи и запихнула. Я пообещал, что ночью мы уйдем, нам только бы воды, потому что на берегу мы пили одну морскую воду, другой не было. Она же нам еще и покушать принесла. Немножко привели себя в порядок. И ночью мы ушли, до сих пор не могу понять, как прошли, ведь в Керчи было очень много немцев, на каждом метре солдат стоял. Но мы как-то вышли. Я родом из Ленинского района, у меня там жили тетя и бабушка. Пришел к ним, целый день отлеживались, ведь всю ночь шли. В общем, побыли здесь некоторое время, и тут немцы пустили слух, что они старались разобщить народы, объявили — украинцы, не прячьтесь, открыто приходите, мы дадим вам пропуск, и вы поедете домой. Тогда этот старослужащий, родом из Украины, решил пойти к коменданту. На следующий день местные ребятишки прибежали к нам и рассказали, что дядя Саша оказался за проволокой. Моя тетя носила ему передачи. Через несколько дней их куда-то угнали, его дальнейшую судьбу я даже и не знаю. В селе Ленинское ничего нет, делать нечего, а у меня был друг, Саша Беспалов, он в Семи Колодезях жил, там была железная дорога, и, соответственно, сообщение. Я перебрался туда, пришел к нему, устроился на железную дорогу. Саша работал слесарем на МТС, его знакомая Мария стала служить переводчицей у немцев. Я же устроился стрелочником на железной дороге. Немцы деньги платили и даже какой-то паек давали. Жил на квартире у женщины Екатерины Ивановны, она с ребенком одна была. Но мы решили и дальше бороться с оккупантами, и с 22 сентября 1942 года считается, что мы создали в Семи Колодезях подпольную организацию, в которую входили я, Саша Беспалов, Евгения Иванова, дежурная по станции, Александра Чкалова. Потом в группу вошла Сашина мать, Евгения Александровна Беспалова, и еще многие, в том числе Галя Перемещенко, Строгановы, Сеня Сагайдак, Деревянко с сестрой, Надежда Великая.

Но в большинстве своем подпольщиками стали молодые люди, не имеющие опыта руководства, поэтому вскоре встал вопрос о том, кто нас возглавит. Командиром стал Михаил Сергеевич Царев, которого я знал еще до войны, он работал вместе с отцом бухгалтером в колхозе, и во время оккупации трудился на той же должности в деревне Китень Русский. Мы с ним случайно встретились, я ездил в деревню за рыбой. Поговорили, сразу безо всяких разминок поверили друг другу, и с этого времени он встал во главе нас, так как к тому времени уже был тесно связан с лесом. Вскоре партизаны завезли нам мины, и мы до ухода в лес взорвали два эшелона. Лично я вместе с Сашей на базе МТС 120 тонн горючего подорвал. Причем все прошло очень удачно, как раз выпало мое дежурство на станции, Евгения Иванова заговорила дежурного-немца, мы обязательно работали вместе с одним из оккупантов. Они там разговаривали, а я как будто спал в это время в будке. Отвлекли его, мы с Сашей бегом к станции, заложили бомбу, и я только обратно вернулся, как увидел, что Евгения с немцем все еще разговаривают. Я сделал вид, будто только проснулся, и говорю им сонным голосом, мол, что вы там так долго разговариваете. Когда нас проверяли гестаповцы после взрыва на МТС, он спрашивал дежурного немца, уходил я куда-либо или нет, и тогда этот дежурный подтвердил мое алиби, сказав: «Нет, нет, Алекса здесь был все время». Но вскоре я почувствовал слежку за собой, через Сашу передал эту информацию Цареву, и он моментально убрал нас. Мы втроем на машине с Сашей Беспаловым и еще одним парнем, Костя Богданов был водителем, уехали в пересылочный пункт в деревне, где мы отдыхали перед уходом в лес. Пришли к партизанам в августе 1943 года, я попал в Восточное соединение партизан Крыма под командованием Кузнецова, определили меня в 5-й комсомольский молодежный партизанский отряд под руководством Алексея Андреевича Вахтина. Кстати, командование представило нашу подпольную группу к орденам Ленина, но в итоге нас наградили Орденами Красной Звезды, я свой получил в 1989 году по настоянию одного из крымских историков. Как раз перед нашим прибытием в этом отряде на одном из заданий погибла диверсионная группа. Поэтому из нас организовали новую диверсионную группу, я ее возглавил. Мы с Лидой Левченко ходили на дорогу и подрывали немецкие машины. Вырезали кабели, взрывали столбы, по нашим данным подрывники пустили под откос девять эшелонов. Кроме того, в боевых операциях участвовали. В первом бою участвовал у деревни Саблы, мы выбили оттуда румынских егерей и временно освободили этот населенный пункт. В лесах было особенно сложно с продуктами питания, ели то, что люди дадут или возьмем в бою у немцев. После того памятного боя несколько раз склады брали, затем участвовал в операции в Изюмовке Кировского района. В большие прочесы тяжело пришлось, я потерял там много своих друзей. Немцы блокировали лес, мы что могли, то наварили и взяли с собой, кукурузы и пшеницы, мяса отварили. Нас гоняли долго, через средние леса прошли, казалось бы, вырвались из кольца, и тут нас опять окружили, хорошо помню, как немецкий самолет-разведчик летал в небе и корректировал

огонь несмолкающей вражеской артиллерии. Было тяжело, погибло много партизан. Мой друг Леша Деревянко там погиб, он был ранен в ногу и потом подорвал себя, когда немцы к нему приближались.

В 1944 году 11 апреля в ожидании приближения наших войск мы вышли из леса и оседлали дорогу, захватили румынскую батарею, развернули ее в сторону Феодосии и заставили румын бить по отступающей пехоте противника и по танкам. Таким образом, мы заставили немцев пойти окружным путем по целине. 11 апреля мы штурмовали Старый Крым, освободили город, а затем отошли на окраину Старого Крыма и уже 12 апреля организовали большой праздник. Освободили Старый Крым одни партизаны, без участия армии. Но к вечеру 12 апреля немцы прорвались к городу, и несколько вражеских танков на улице Северной выбили партизан. Выводили мирных людей из домов и расстреливали, а кого и так убивали, прямо на глазах у детей. Женщина какая-то вырвалась все-таки из лап оккупантов и прибежала к нам, мы в центре находились. Рассказала о зверствах, тогда наш отряд с Вахтиным впереди прибежал туда, и мы увидели, как немцы расстреляли несколько человек, после чего сели на танки и рванули дальше. А на улице Северной вповалку лежали убитые, несколько десятков людей. Расстреливали всех подряд, в том числе и маленьких детей, не щадили никого.

13 апреля 1944 года мы встречали наши части, со стороны Феодосии шли по шоссейной дороге танки. Думаем, чьи же это танки, на всякий случай приготовились за домами на окраине к бою, но у нас и серьезного противотанкового оружия не было, только один или два ПТР. Уже готовились открыть огонь и тут увидели на танковых бортах надписи: «За Родину!» и «За Сталина!». Мать моя! А они идут с задраенными люками, не знают, что их ждет в Старом Крыму. И тут смотрим, какой-то капитан со Звездой Героя Советского Союза на груди выскочил из танка, двигавшегося первым, и произошла радостная встреча. Дальше у нас произошла встреча с Климентом Ефремовичем Ворошиловым. Он поблагодарил каждого за проявленный героизм в тылу врага и поздравил с освобождением Крыма.

Меня и Сашу Беспалова как отличившихся направили в Кировский район для поднятия советской власти, а затем меня в селе Ленинское вторым секретарем райкома комсомола сделали, а первым стала Тоня Строкач, она меня никак не хотела отпускать, говорила: «Саша, окончится война, еще отойдут подальше на запад наши войска, пошлю тебя в Симферополь на курсы повышения квалификации». Но как я могу смотреть людям в глаза, когда каждый день в село похоронки приходят. Женщины и старики на меня смотрят, конечно же, ничего не говорят. Но смотреть им в глаза стыдно. Я, здоровый парень, сижу в тылу, а люди воюют. И я добровольцем ушел на фронт. Пошел к военкому, мы с ним выпили, он мне выписал повестку. Тоня очень сильно переживала по этому поводу, как она одна останется. Ни в какую меня не хотела отпускать. Но что делать, во время войны нужно воевать.

С августа 1944 года был направлен в запасной стрелковый полк. Обучали меня в пулеметной роте, учили на станковых пулеметах «Максим», таскал станок в 32 килограмма весом, и это не считая того, что у тебя карабин, патронташ, две гранаты. Нагрузишься и идешь в марш-броске, только и слышишь сквозь пот команды: «Танки справа!» и «Танки слева!». После кратких курсов попал в отдельную пулеметную роту 333-й Перекопской стрелковой дивизии. Нашим взводом станковых пулеметов «Максим» командовал лейтенант Коржов. В конце 1944 года нас погрузили в эшелон и отправили в Румынию, где наша рота стояла на охране Бухареста, потому что местные железногвар-дейцы пытались поднять восстание, но мы их встретили и быстро разбили. Я там даже слушал известного певца Петра Константиновича Лещенко, мы тогда отоваривались в ресторане, где он выступал. Потом из Румынии через Шипкинский перевал отправились в Софию. Кстати, на перевале мы видели белые мраморные памятники нашим русским воинам, погибшим при обороне Шипки от турецких войск. Остановились в пригороде Софии — Горна Баня. 9 мая 1945 года вдруг ночью поднимают нас по тревоге, говорят: «В полном боевом вооружении на выход!». На плацу построили, думаем, что такое будет. И новый приказ, еще более странный и непонятный: «Приготовить к стрельбе пулеметы по воздушным целям!». Ничего не можем разобрать, какие воздушные цели ранним утром! Темно еще. Черт его знает. И тут выходит командир дивизии и объявляет: «Поздравляю с Победой!». Выпустили в воздух все, что только можно было. Радости было море. «Сколько же мы людей потеряли на этой войне!» — думал я в те минуты.

Расскажите, Александр Михайлович, для начала о том, где прошли Ваши предвоенные годы.

Я, Разгуляев Александр Михайлович, родился в январе 1915 года в Петербурге. Через месяц мне исполнится 97 лет (Александру Михайловичу Разгуляеву в январе 2019 исполнилось 104 года, и он до сих пор жив), но я ничем не болею, постоянно хожу на каток. Между прочим, как-то недавно у нас в городе хотели прикрыть это дело, но я пришел к властям и сказал: это что вообще такое, это как понимать?! И его распорядились снова открыть. Меня на катке поблагодарили, предложили бесплатно ходить. Но я так не могу, плачу им всегда деньги. Вообще-то говоря, коньки — это моя страсть. Я еще до войны в Питере вовсю на коньках катался. У нас был каток, который был от какого-то института. С тех пор с коньками не расстаюсь. Я и сейчас каждую неделю хожу на каток. У нас в городе построен крытый каток, это отвлекает молодежь от наркомании, это очень хорошее дело. Дома у меня всегда лежат коньки. Позавчера зашел ко мне сосед и сказал: «Александр Михайлович, через десять дней каток будет». Я так этому обрадовался, ты и представить себе не можешь. Так что чувствую в 96 лет я себя нормально. Я думаю, что каток каким-то образом и продлевает мне жизнь. И поэтому сегодня мне странно видеть то, что, когда я прихожу на ветеранские собрания, некоторые из ветеранов, которые намного моложе меня по возрасту, где-то на 9–11 лет, ходят уже еле-еле.

Теперь о моих родителях. Отец мой, Разгуляев Михаил Максимович, русский по национальности, родился в Мордовии на станции Торбеево, в селе Дракино. Когда в 1917 году происходила революция, он находился в армии. Тогда он перешел на сторону революционного движения, стал за свержение царской власти, участвовал в этих событиях и позднее получил за это орден Ленина. У меня сохранилась фотография, где я сижу с отцом, с мамой и сестрой, и на груди у отца есть орден Ленина. Тогда он, этот орден, носился еще без колодки. После революции отец поступил на абразивный завод «Ильич», который находился около Черной речки. На заводе выпускали наждачную бумагу, наждачные круги. И вот, почти что с самой революции, где-то с 1918 или даже 1920 года, до самого снятия блокады, до 1943 года, отец проработал на этом заводе мастером. В армию во время войны его, конечно, не взяли. И он эвакуировался уже потом, ближе к концу войны, в Мордовию, где родился и раньше жил. На заводе отец за орден Ленина пользовался большим авторитетом, его все время приглашали выступать по школам. Он был передовиком производства. Кстати, меня, как и его, но как ветерана войны, раньше после войны тоже по школам приглашали. Тогда у меня память была, а сейчас уже многое забылось. Мама моя, Разгуляева Ольга Карловна, была по национальности латышка, родом из Латвии. Ее братья, Артур, Отто и Вилли, были латышскими стрелками, они, по-моему, охраняли Ленина. Она была домохозяйкой. В то время было как-то не принято женщинам работать. Жили мы бедной семьей. Детство у нас было тяжелое. Нас было в семье трое детей: я, брат Иван и младшая сестра. Во время войны брат Иван погиб: у меня есть такое письмо-треугольничек, на нем написано: полевая почта такая-то, и там же, в этом документе, сказано, что Разгуляев Иван Михайлович погиб там-то и там-то и похоронен там-то и там-то. Погиб он вообще-то в боях на Орловско-Курской дуге. Сестра же моя прожила всю блокаду в Ленинграде вместе с родителями. Сейчас она уже умерла.

В детстве, когда Вы жили в Питере, какие у Вас были увлечения?

Я Питер очень любил. На танцы ходил, все время на каток ходил. Но на каток я и сейчас хожу. Недавно написали в газете, что я хожу на каток и в таком преклонном возрасте. Но если так говорить о детстве, то рос я вообще-то хулиганистым парнем. Я был первым хулиганом в Выборгском районе. Отец меня за мои проделки все время лупил ремнем. И 19-е отделение милиции все время меня забирало за мои хулиганские проступки. Ну вот, например, был у меня такой случай. У нас на Выборгской стороне шли трамваи: девятка и двадцать первый. Рядом находился институт. Мы жили, кажется, по такому адресу: Старопарголовский проспект, дом 4, квартира 4. Так вот, когда зимой мимо нашего дома проходил трамвай, я к своим валенкам привязывал коньки, выходил так в них, хватался за трамвай и ехал на коньках за ним. Мы, самые хулиганистые ребята, все время так катались на коньках. Меня в отдел милиции за эти дела постоянно забрали. Потом вызывали отца и говорили: «Михаил Максимович, когда вы угомоните своего сына? Когда он кончит свои безобразия? Вы представляете? На коньках ехал за трамваем. Там, где лед, где камни, где асфальт, а он на коньках. Искры ведь даже летят!».

Родители А. М. Разгуляева.

Отец, когда в милицию приходил разбираться с моими «подвигами», всегда надевал орден Ленина. В отделе милиции он говорил: «Извините, я с ним разберусь». И наказывал меня, порол ремнем. Помню, что около нашего дома была булочная. Там привозили хлеб двух сортов: черный и белый. И была хала такая. Так вот, бывало такое, что как только хлеб к этой булочной привозили, я хватал какой-нибудь хлеб и убегал. Тогда же карточная система была, хлеб только по карточкам выдавали. Ну меня и из-за этого в отдел милиции тоже забирали. Ну что еще? Голубей держал: прямо во дворе у меня была своя голубятня на сваях. Соседи из-за этого ругались все время, потому что, если голубь садился на крышу, что-нибудь случалось. Я очень любил тогда голубей. И даже доходило до того, что, когда друг у друга воровали голубей, если у меня какую-нибудь голубку утаскивали, я плакал. Ведь она, голубка, у меня на яичках высиживала голубят, я ее очень любил, а тут такое. Бывало, что как голубь появлялся на окне, я в иной раз окно разбивал, за это мне также попадало. Ну вот такая жизнь у меня была в детстве.

Где учились, где работали в довоенное время?

Значит, получилось так: я окончил семь классов школы и после этого поступил в ФЗУ (школа фабрично-заводского ученичества), это было почти как ремесленное училище. Там я обучался по специальности токаря по металлу и после того, как это ФЗУ окончил, стал работать токарем. Сперва работал на заводе имени Энгельса, а потом перешел на абразивный завод «Ильич», на котором работал мой отец. Отец мне посоветовал идти в тот цех, где работал и он: там как раз нужен был токарь по ремонту. Я начал там работать, ну и детали разные вытачивал. На заводе я был отличным токарем и получал зарплату даже больше, чем отец. Отец, конечно, гордился мной. Но меня и на заводе как-то ценили. Бывает, помню, придет ко мне мастер и говорит: «Так, Разгуляев, срочно надо выточить то-то, то-то и то-то…». А вместе со мной работал еще один токарь, пожилой мужчина, который еще до гражданской войны работал на заводе токарем. Так тот всегда возмущался этим: «А почему только Разгуляеву?». А мы с ним сдельно работали. Так тот мастер, который у меня делал заказы, говорил на это старому рабочему: «А потому что тот молодой и все, и быстрее тебя сделает работу».

Александр Разгуляев, 1938 год, Ленинград.

Работа была очень сложная. Это сейчас можно резьбу нарезать, передвинуть по формуле, и все будет готово. А в то время для того, чтобы изменить скорость, нужно было подбирать ремни, чтобы резьбу нарезать надо было шестерни подбирать. Так что все мне приходилось вытачивать самому. Из-за этой работы я стал сутулым: я и сейчас хотя стройный, но немного все равно сутулый. И все это из-за того, что на станке работал, и знал только одно: передняя бабка, задняя бабка, ременная передача. На этом заводе я работал до тех пор, пока не поступил в военно-морское училище.

А как так получилось, что Вы в это училище поступили?

Так я об этом же мечтал с детства! В юности я много читал о том, как челюскинцы и папанинцы осваивали Север, тогда это модно было, и у меня у самого в голове из-за этого появилась мечта попасть на Север. И в 1939 году, чтобы потом попасть на Северный флот, я поступил в Ленинградское военно-морское училище имени Фрунзе. Несмотря на то, что я пришел туда таким хулиганистым парнем, меня приняли. И я проучился там два года. Интересно, что отец, когда я ему сказал, что, мол, папа, я хочу пойти учиться в военно-морское училище, мне сказал: «Да кто тебя возьмет?! У тебя же ничего нет…». Но я одновременно еще, пока работал токарем на заводе, пошел учиться в вечернюю школу (у меня тогда семь классов образования было), чтобы получить 10-классное образование. Поступил я учиться из-за того, что в военно-морское училище принимали тогда только с полным средним образованием, то есть после 10-ти классов школы. А военным моряком я мечтал стать с детства. Но оценки, честно говоря, были у меня в вечерней школе не очень хорошие. И поэтому, когда я сказал папе, что я пойду в военно-морское училище, он мне так и сказал: «Да кто тебя возьмет? У тебя двойки да тройки… Там только по конкурсу на одно место десять человек. А ты хочешь идти». Но мама моя мне сказала на это: «Шуренька, Шуренька, поедем, поедем поступать…». Мы поехали, и я, наверное, на тройки-на четверки сдал свои вступительные экзамены. Мама тогда еще подошла к какому-то командиру (тогда в армии и во флоте были не офицеры, а именно командиры) и спросила: «Товарищ командир! Мой сын поступил?». Он ей на это ответил: «Через неделю вывесим списки поступивших». Через неделю мы собираемся с мамой ехать в училище, а отец смеется, говорит: «Кто там примет тебя? У тебя двойки да тройки». Но когда мы приехали в училище, я спросил у дежурного командира: «Я поступил или нет?». Он мне на это сказал: «Пройдите туда-то туда-то, там списки поступивших вывесили». Когда я стал смотреть на списки, то обнаружил там и свою скромную фамилию. Там было написано: «Разгуляев Александр Михайлович, поступил». И тут я поинтересовался у одного командира: «Со мной такой-то сдавал, он на пятерки сдал. Почему не поступил?». «Он сын священника», — сказал он мне. Я тогда спросил: «А вот этот такой-то?». «А этот, — сказал он мне, — сын кулака». «А такой-то такой-то почему не поступил?» — продолжал я его спрашивать. «А это, — отвечал он мне, — сын царского офицера». В то время родителей таких абитуриентов, как правило, расстреливали. И этот же командир мне сказал: «А у тебя в анкете написано, что ты сын рабочего, поэтому тебя и приняли». Приезжаем с мамой домой, отец говорит: «Ну что? Поступил?». Говорю: «Папа, да, поступил». «Не может быть», — сказал он. Потом обратился к маме: «Ольга, поступил он?!». «Поступил», — сказала она. «А почему?». «Потому что ты рабочий». «Ой, твою мать, — сказал папа, — Ольга, беги за самогонкой».

Как проходило Ваше обучение в училище?

Тогда и в армии, и во флоте дисциплина была очень строгая. Такого, что творится сейчас в армии, в то время не было. А ведь это, помимо всего прочего, были еще и сталинские годы. Попробуй кто-нибудь тогда сказать: «А будь проклята эта советская власть!». Его сразу бы расстреляли. Были у нас такие случаи, когда люди исчезали. Помню, еще когда я не служил во флоте, а просто жил в Ленинграде, бесследно исчезали мои соседи. Тогда говорили, что их по 58-й статье забирали, а это означало, что забирали их за политику. Их или расстреливали, или сажали на 20 лет в тюрьму.

Что в училище Вы в основном изучали?

У нас была тактика, мы изучали оружие, учились ходить строем. У нас было обычно так же, как и в армии.

Было ли у Вас в конце 30-х — самом начале 40-х годов такое предчувствие, что очень скоро нагрянет война?

Что-то такое было. Но мы в то время считали, что если война и будет, то во главе со Сталиным мы обязательно победим. Но самое главное, что немцы напали на нас внезапно. Вот возьми два таких примера: Германия и Франция. По территории обе эти страны были одинаковы. По населению они тоже были почти одинаковы. А Германия в то время начала войну с Францией. В то время между Германией и Францией проходила такая оборонительная линия Мажино. Там были и мощные укрепления, и блиндажи, в общем, французы были за себя спокойны. Но немцы, благодаря уму своих генералов, обошли сбоку или с тыла эти самые укрепления, я сейчас точно не помню, как это происходило, и захватили чуть ли не за неделю всю Францию. А потом пошли дальше. Это была такая тактика у Гитлера. До того, как дойти до Советского Союза, Германия быстро занимала очень многие государства. И все наши беды, беды 1941 года, были оттого, что мы совсем были не готовы к войне. Ведь Сталин считал, что у нас с Германией более-менее нормальные отношения, что в ближайшее время войны не будет. Но немцы внезапно на нас напали и оккупировали в первый год войны очень много наших территорий.

Благодарность от Верховного Главнокомандующего А. М. Разгуляеву.

Для самого Сталина это нападение было большим ударом! Но не только для нас, но и для всей Европы эти гитлеровские походы было внезапностью, к войне никто не был подготовлен. Но все дело в том, что у нас еще было очень мало грамотных офицеров и генералов. Только когда у нас окончательно поняли, что попадем в рабство, если будем продолжать так вяло воевать, только тогда начали уже хорошо защищаться и постепенно-постепенно обратно отвоевывать свою территорию. И так окрепли, что дошли до Берлина. А до этого не были подготовлены. А тем временем гитлеровская фашистская теория смогла убедить немецкий народ в том, что они принадлежат к высшей расе, а остальные — нелюди и их надо уничтожить. Они это на практике и осуществили. Миллионы людей гибли в концлагерях. Даже дети гибли в газовых камерах!

Вы сказали о том, что у нас были неграмотные командиры. Вы это помните по своему фронтовому опыту, по своей службе во флоте?

Конечно, помню, армия была наша совершенно неграмотная. Но в каком смысле неграмотная? Я, например, об этом так рассуждаю. Ну как можно было сделать за пару-тройку месяцев лейтенанта? Ведь он совершенно был не готов отдавать приказы. Тогда, в самом начале войны, были, правда, еще не офицеры, а командиры, как это тогда считалось. Погон тогда не было, носили кубики в петлицах. Погоны ввели, по-моему, только в 1943 году. А вот у немцев была настоящая армия, настоящие офицеры. Ведь у них было офицерское сословие, все у них передавалось из поколения в поколение. Там, допустим, было так. Если какой-нибудь немецкий дворянин служил в армии, достигал какого-то звания, то он, когда с армии уходил, получал приличную пенсию. И он своих сыновей, если они у него были, наставлял на то, чтобы они шли по его линии. Поэтому у них, конечно, были более грамотные офицеры, чем у нас. Неподготовленность нашей армии к войне исходила из политики того времени. Ведь в то время было так: если выяснялось, что командир из семьи священника, кулака, дворянина, то его из армии увольняли. Очень не хватало кадровых военных, отсюда и шли все вытекающие последствия. Многие кадровые офицеры, в прошлом служившие в царской армии, были расстреляны. А ведь это были специалисты!

С какого времени Вы стали непосредственно участвовать в боях?

Как только началась война, я попросился добровольцем отправить меня на Северный флот. Написал рапорт, чтобы меня отправили на фронт. Надо мной смеялись курсанты-сослуживцы. А я говорил все одно: «Хочу на фронт, и все!». Я все время слышал о Северном флоте, читал о папанинцах и челюскинцах, и мне все время хотелось туда. Ну и меня действительно отправили туда. Сначала находился в полку береговой охраны. Но училище я до конца не окончил, и поэтому прибыл без звания туда. Служил я сначала в полку береговой обороны, который дислоцировался в городе Полярный. А Полярный — это была главная военно-морская база Северного флота. Кстати, командование Северного флота находилось не в Мурманске, а в Полярном. Там нас готовили к боям на полуострове Рыбачий. А потом, уже в 1942 году, перевели меня непосредственно на Рыбачий. И там, когда узнали, что я учился в военно-морском училище в Ленинграде, присвоили звание младшего лейтенанта. И тогда же я получил назначение в 254-ю отдельную бригаду морской пехоты. Попал в морскую пехоту, короче говоря. Я там был назначен командиром взвода разведки. Но одновременно я окончил курсы усовершенствования командного состава. И мне после них присвоили звание лейтенанта. И так там, на полуострове Рыбачьем, я простоял почти до самого конца войны, пережил голод, холод и все лишения войны. Потом освобождал Норвегию.

Какого характера были бои на полуострове? Расскажите о боях и операциях, в которых Вам пришлось участвовать, в порядке хронологии. Какая там, на полуострове, была в целом обстановка?

Ой, бои были очень страшными. Немцы все время нас бомбили. Как сейчас помню, они шли через Норвегию на нас с моря кораблями. Они все время стремились захватить город Мурманск. Почему? Потому что считали его для себя стратегически важным местом. Ведь в Мурманск с Англии и Америки, которые были нашими союзниками в этой кровавой войне, поступали продукты и боеприпасы, которые шли к нашим войскам в качестве помощи от них. Если бы не шли к нам эти огромные корабли с хлебом от союзников, война, может быть, и дальше бы продолжалась. Вот они все это через нас доставляли. Сейчас, например, много говорят о том, какую роль сыграли для нашей Победы те или иные вещи. Но что бы ни говорили, 20–30 процентов для Победы сделали американцы и англичане своими продуктами и боеприпасами. А война шла на территории Советского Союза. К Мурманску, повторюсь, немцы рвались через Норвегию. Но не только этого пытались добиться немцы на Севере. Также они пытались овладеть побережьем Кольского залива, где находилась главная военно-морская база в городе Полярный, и, кроме того, они стремились захватить железную дорогу между Мурманском и центром страны, пройдя через Финляндию и Норвегию.

Лейтенант Разгуляев, Северный флот, Норвегия, 1945.

Я находился на полуострове Рыбачьем, что был у Баренцева моря и соединялся с материком, который был километров, может быть, 12, в течение двух лет, так долго здесь бои продолжались. Надо сказать, в то время на полуострове Рыбачьем складывалась очень тяжелая обстановка. Бои шли день и ночь, был голод и холод, и все это было под открытым небом. А противник, кроме того, оседлал склоны перешейка горного хребта Муста-Тунтури. Важность этих мест была несомненна: считалось, что кто владеет Рыбачьим, тот держит в своих руках весь Кольский залив. Без Кольского залива Рыбачий существовать не мог. Вот немцы и хотели взять Рыбачий, чтобы дальше двигаться к Мурманску. И был там такой перешеек — хребет Муста-Тунтури, это были, так сказать, такие высотные горы. Там немцы, собственно говоря, и находились. И так получилось, что немцы заняли господствующее положение на этих высотах, а мы оказались у них внизу. В общем, получалось так, что они заблокировали нас на полуострове и пытались сбросить в море. Связь с нашими тылами была только по морю. Потери у нас были страшные из-за этого. Это можно все очень просто объяснить. У немцев были очень прочные укрепления на хребте, их огневые точки были выбраны очень умело, они занимали господствующие высоты. Я уже говорил, что у них было очень грамотное командование. Их командиры были очень хорошо обучены всему, владели тактикой и стратегией, чего нельзя было сказать о наших офицерах высшего состава на тот момент, за плечами многих из них были шестимесячные курсы. И так мы держались до 1944 года. А потом мы отвоевали у немцев высоту и на нее поднялись. И я, когда мы туда поднялись, помню, тогда просто поразился: за все это время, пока они начали здесь воевать, они уже успели вырубить в скалах жилище. Снабжение продуктами, боеприпасами, обмундированием у них было поставлено очень хорошо. А на сопки, где располагались немецкие части, была протянута канатная дорога с Линнахамари, по которой они получали все необходимое.

Между тем, бои для нас были очень тяжелые. Особенно в летнее время. Ведь на Севере круглые сутки было светло! При незаходящем солнце мы находились под постоянной угрозой, в любую минуту, как с моря, так и с воздуха, мы подвергались большой опасности, да и местность была скалистая и открытая. У нас постоянно были артобстрелы и авиационные налеты. Из-за всего этого сильно осложнялось наше снабжение продовольствием, обмундированием, оружием, ну и медикаментами. И представь себе, если зимой в полярную ночь нам можно было пробираться по глубокому снегу, доставлять на наши позиции все необходимое, эвакуировать оттуда раненых и так далее и тому подобное, то в полярный день такие вылазки для нас были просто смертельными. Воевали мы на Рыбачьем по такому принципу, что после месяца боев нас обычно меняли, мы уходили на отдых на месяц. Наша 254-я бригада под командованием полковника Касатого сменялась 63-й бригадой полковника Крылова. Помню, как-то на отдыхе нам даже удалось насобирать грибов впрок на пропитание. Также очень часто мы подбирали вещи и еду, которые прибивались к берегу с потопленных кораблей, это тоже нас как-то спасало. В море в то время было очень много немецких подводных лодок. Периодически они топили наши маленькие корабли, которые пытались нам доставить продовольствие и боеприпасы. Но они еще охотились и за кораблями из караванов наших союзников, доставлявших нам продовольствие, боеприпасы. Ну а после отдыха мы возвращались на свое место, и все начиналось сначала: проволочные заграждения, мины, взрывы, сиюминутная опасность, гибель товарищей.

Уже осенью 1944 года у нас полным ходом шла подготовка к высадке десанта на Линнахамари. Хочу отметить, что подобная попытка захвата уже предпринималась нами в мае 1942 года. Та операция называлась Пикшуевская. Командиром сводного отряда был Юневич. В этот отряд набирали разведчиков-добровольцев. Мне также довелось участвовать в этой операции. В общем, десант был высажен на мыс Пикшуевский. Но неожиданно для всех нас ударил сильный мороз. Насквозь вымокшие из-за этого, мы высадились на тот берег и вступили в бой. Нанести внезапный удар у нас не получилось, бои шли очень жестокие. Сам Юневич погиб там со своей группой и отстреливался до последнего патрона. Катера всех вывезти не смогли, много раненых и обмороженных осталось там на мысе. Но мне повезло, нас вывезли на катерах назад, на полуостров Рыбачий. Наши потери были очень большими, операция не удалась.

Ну а высадка десанта на Линнахамари осенью 1944 года чем Вам запомнилась?

Ну, тогда для наступления на Линнахамари был сформирован сводный отряд моряков. Командиром его был назначен майор И. А. Тимофеев. Отряд был сформирован большей частью из добровольцев, которые служили на кораблях, в частях флота, в пулеметных батальонах на Рыбачьем. Я был одним из таких добровольцев. 9 октября ночью началась высадка десанта. Под прикрытием темноты и дымовой завесы наши катера стали двигаться к берегам Линнахамари. Командиры катеров пытались нас высадить сухими на берег, ведь нам предстоял бой на открытой скалистой местности, которая была покрыта снегом. В общем, сделали так: сторожевые и торпедные катера после высадки десанта оставались на месте у берега, выполняя роль плавучих причалов, другие катера пришвартовывались к ним и высаживали десант. Так и была успешно произведена высадка десанта. Не дожидаясь рассвета, десант начал атаку, бои были сложные, но стремительные. Так мы добрались до Титовки, потом до Линнахамари. Причем, что интересно, когда вышли на тот берег, немцы еще спали в гостинице. Такие были наши первые крупные успехи на Северном флоте. Но это было такое время, когда наши сухопутные войска, которые шли через Финляндию на Норвегию, стали оказывать нам помощь. Потом нас по Баренцевому морю высадили в город Киркенес, и мы с боем взяли этот город.

Расскажите о взятии Киркенеса.

Да, освобождение Киркенеса — это была для нас очень важная операция, в первую очередь из-за нахождения там завода тяжелой воды, это был стратегически важный для нас город. Сначала мы шли через хребет Муста-Тунтури и прорвались через оборону немцев. Но мы были там не одни: была наша 254-я бригада морской пехоты, 63-я бригада морской пехоты (бригада — это название по-морскому, по-сухопутному она была как дивизия), было несколько отдельных пульбатов, то есть пулеметных батальонов. Когда пошли в наступление через этот хребет Муста-Тунтури, мы, разведчики, шли первыми. А потом меня с моим взводом, как и многих других, посадили на катер, чтобы взять город Киркенес. От Киркенеса идет Киркенесский залив, который впадает в Баренцево море. И нас прямо на катерах повезли через Баренцево море, чтобы мы внезапно, чуть ли не в тыл противника высадились и освободили бы город Киркенес. И мы все на катерах высаживались.

Что интересно: в Киркенесском заливе, не доплывая до самого Киркенеса сколько-то там, в его устье находился такой остров Хелме, который был занят немцами. И там, на этом острове, находился у немцев лагерь для военнопленных. Там у них содержались французы, англичане, русские. Даже дети там были! И были газовые камеры, в которых людей уничтожали. Все это мы видели. Когда мы туда пришли и их освободили, они были все изможденные такие. Они работали на немцев. Честно говоря, когда мы пришли на этот остров, мы перестреляли всех немцев, которые охраняли этот лагерь, а затем освободили оттуда заключенных. Так, когда мы прошли за колючую проволоку и узников освободили, все они, и англичане, и французы, на колени становились перед нами, благодарили за свое освобождение. На них страшно было смотреть: они были изможденные, истощенные, голодные, холодные. Охранников некоторых все же в плен взяли, но мало. С этого острова мы пошли дальше и взяли Киркенес. Потом, когда взяли Киркенес, наша часть там остановилась. Кстати, у меня есть личная благодарность от Сталина за боевые действия в боях за овладение городом Киркенес и Петсамо. В этих боях за город Киркенес я был ранен. В этом же бою, в котором я это ранение получил, будучи раненым, я вынес с поля боя семь человек тяжело раненных бойцов. Мы тогда находились на задании. Потом около месяца лечился в местной больнице в Киркенесе.

А потом что было?

В общем, получилось так, что в Киркенесе бои для меня кончились, я уже не воевал. И вот что вспомнилось. Не хотелось бы хвастаться, но до того у меня был сильный патриотизм, чтобы воевать за Сталина, за Родину, что я хотел дальше воевать. И вот, помню, прибегают как-то ко мне ребята и говорят: «Сашка, ты знаешь, что? Набирают желающих ехать на Дальний Восток, ну чтобы воевать еще против Японии». Я прибегаю к командиру бригады и говорю: «Отправьте меня на Дальний Восток». А я перед этим пленного взял, когда еще бои шли. И он говорит мне тогда: «Разгуляев, тебе уже досталось. Тем более, ты приехал с отпуска и сказал, что у тебя брат погиб (а я получил отпуск, когда меня в первый раз наградили; и когда я с отпуска приехал, то со слезами рассказывал, что у меня брат Ванюша погиб). Какого хрена? Ты свое уже дал для родины. У тебя два ордена Красной Звезды, две медали». И так я остался на Севере служить.

А как норвежское население встречало вас?

Норвежцы нас встречали как родные, это было что-то невероятное. Ведь когда город был оккупирован немцами, фашисты издевались над норвежцами, поэтому и принимали они нас очень радушно. В общем, принимали именно как своих освободителей. И вот что интересно: когда я побывал в Норвегии и посмотрел, как хорошо местное население здесь живет, глазам своим не поверил.

Удостоверение к медали от короля Норвегии, которым был награжден А. М. Разгуляев.

В детстве, когда мы жили в СССР, нам внушали, что люди за границей живут плохо. Я хотя был еще маленьким, но помню, что на Украине был неурожай, так как об этом все время говорили, что для выдачи хлеба существовала карточная система: давали всем по 200 граммов хлеба всего по карточкам. Но нам в советское время постоянно говорили: несмотря на то, что мы живем по карточкам, что у нас есть те или иные проблемы, мы все равно живем хорошо, а вот за границей, там, где капиталисты угнетают рабочих и крестьян, люди впроголодь живут. И когда я увидел, как в Норвегии хорошо люди живут, что там во время войны действуют магазины, я очень этому удивился. А встречали они нас очень тепло. Я даже ходил в норвежский клуб на танцы. Помню, что после танцев одна норвежка мне объяснила руками (по-русски она же не умела говорить): «Пойдем ко мне в гости чаю попьем!». Я к ней пошел. Посидели, отец-мать ее меня встретили, причем так радушно, поблагодарили, что мы их от немцев освободили. Потом я на часы стал показывать, говорю: «Мне надо идти в часть!». Это было уже вечером. Они меня уговаривали остаться, но я отказался. И ушел уже в часть свою. А потом меня в Норвегию стали все время приглашать на празднование Дня Победы. И я езжу все время. Только в этом году не ездил, так как у меня операция была. Один раз с дочкой ездил, ей сейчас 31 год. В Мурманске тоже я бываю, был как-то на параде, курсанты там проходили, все было красиво, хорошо… Я даже получил две памятные медали от короля Норвегии — в 2000 и 2005 году.

Помните, как впервые отметили День Победы?

Конечно, я этот день хорошо помню. Мы в Киркенесе стояли, ну, наша часть там тогда находилась. Естественно, праздновали. Но дело в том, что у нас в октябре месяце уже закончились военные действия, и поэтому до мая 1945 года я не воевал. Радовались, конечно, Победе, стреляли из оружия.

Кстати говоря, Александр Михайлович, а что представлял из себя Ваш взвод разведчиков, которым Вы во время войны командовали, чем Вы в основном занимались?

Непосредственно на Рыбачьем я был по должности командиром взвода разведчиков. А командир взвода разведки занимался в основном тем, что доставал сведения о противнике. Взять «языка», как это у нас называлось. А «язык» — это был пленный немец, от которого мы, вернее, наше командование, получали ценные сведения для будущей обороны или наступления. Как начиналось наступление и приходило пополнение, так с нас, с разведчиков, требовали срочно взять такого «языка». И я помню, что очень часто ходил со своим взводом на задания, но почти всегда это было бесполезно, потому что у немцев все хорошо охранялось, у них были и проволочные заграждения, были спирали бруно, все было заминировано, а нам, значит, через эти препятствия нужно были ходить за пленным. Кроме того, было полно снайперов. Также местность хорошо просматривалась, чуть что немцы выпускали ракеты для освещения местности. Летом было еще хуже, так как там было круглые сутки светло. Так что чаще наши попытки были безрезультатными, мы все время несли потери. Но потом все же несколько «языков» мне удалось захватить.

А сколько, Александр Михайлович, было на Вашем счету «языков»?

Да «языка», наверное, четыре было, потому что нам все время нужно было получать сведения о противнике, и самые ценные сведения давал «язык».

Помните, как захватили первого «языка»?

Отлично помню этот случай. В общем, дело было так. Когда в 1942 году меня назначили командиром взвода разведки, у меня опыта не было никакого. А во взводе, куда меня назначили, были в основном штрафники, которых амнистировали в самом начале войны за мелкие уголовные преступления, в общем, за бытовуху, освободили из лагерей и отправили на фронт.

Подполковник А. М. Разгуляев, город Кохтла-Ярве, Эстония

Многие ведь из них рвались на фронт, так как был закон, по которому с них снималась судимость после первого ранения. Короче говоря, взвод состоял из таких хулиганов и прочих. При первом ранении или если они отличались чем-то во время выполнения боевого задания, допустим, брали «языка» или совершали какой-то подвиг, судимость с них снималась. Их много погибало. Так вот, когда меня назначили в разведку, у меня произошел один интересный случай. Тогда у нас как раз шло наступление на полуострове Рыбачий через хребет Муста-Тунтури. Я несколько раз ходил со своим взводом на задание. Командующим Северным флотом тогда был, по-моему, вице-адмирал Головко. Так вот, он приказал нашим генералам, которые находились на полуострове Рыбачьем, готовиться к большому наступлению, что, мол, скоро оно будет. И вот, в это самое время, вызывает меня командир бригады и говорит: «Разгуляев, срочно нужен пленный „язык“, потому что скоро мы пойдем в наступление, и нам нужны сведения о противнике». Я говорю на это ему: «Товарищ полковник, мы уже раза три ходили. Бесполезно! Проволочные заграждения, спирали бруно, там минные поля, оборона у них крепкая, сложно его взять». А до этого мы сколько ни ходили, все было бесполезно, и несли обычно потери по два-три человека убитыми. Он говорит: «Я уже разговаривал с командующим, а командующий говорит: „Тогда идите сами за `языком`, раз ваши разведчики не могут взять“». Тогда обстановка на Рыбачьем была тяжелая, немцы занимали господствующие позиции, и нам не хватало сведений о противнике.

Короче говоря, с этим личным приказом командира бригады я пошел в землянку к разведчикам. Но представьте себя на моем месте. Это сейчас мне 96 лет, хотя, как некоторые говорят, я еще молодо выгляжу. А когда мне было всего 27–28 лет! Я был молод и находился всего лишь в звании лейтенанта. Помню, что еще, когда меня назначили к ним командиром взвода, они встретили меня неприветливо, сказали в таком духе, что: «Ха-аа, прислали нам, твою мать, какого-то пацана, б….дь». И они, эти штрафники, первое время вообще меня ни за кого не признавали. В общем, не считались они со мной. Но многие из них были старше меня по возрасту. И понятно, что никаким авторитетом я у них не пользовался. И так продолжалось долгое время, пока мы безуспешно охотились за «языком». Ну и вот, когда нам срочно понадобился пленный и я пришел к ним в землянку сообщить приказ командира бригады, они мне сказали так грубо: «Пошли они на х…й, пускай они сами и идут». Можете представить, каково было мое положение? Я не знал, что мне и делать. А дело в том, что у меня был ординарец Витя, родом с Вологды, здоровый такой парень. К сожалению, я уже позабыл, как его была фамилия. В армии ординарец был вроде как слугой у офицера: он стирал и сушил у него портянки, приносил покушать и так далее. Таким ординарцем и был у меня Витя. Так вот, этот Витя мне и сказал, когда узнал о приказе командира бригады: «Товарищ лейтенант, а че мы гамбузом таким пойдем? Давайте вдвоем сходим в разведку. И тогда обязательно приведем „языка“. А то мы помногу ходим, и немцы нас обнаруживают». Я сообщил об этом командиру бригады: так и так, больше взводом не пойду. «Как это так?», — спрашивает. «А мы вдвоем пойдем», — говорю. «Ты что, — спросил он меня, — хочешь убежать, что ли? Спастись хочешь? Почему не взводом? Как же вы вдвоем пойдете?». Я ему сказал: «Да вы что? Ни за что не хочу сбегать! Мы приведем». В общем, убедил я своего командира бригады в целесообразности разведки малой группой. «Ладно, — сказал он, — сколько времени тебе нужно?». «Дня три-четыре», — сказал ему. На том и порешили, как говорится.

А у нас, у разведчиков, были такие перископы-разведчики, в которые мы, значит, все время за немцами наблюдали. Маленькие такие. И мы три дня за немцами по такому перископу наблюдали, искали, как захватить «языка». И вот, когда мы тогда наблюдали, то на хребте Муста-Тунтури обнаружили окоп, и в нем, как оказалось, снайпер сидел. И я тогда своему ординарцу показал на этого немца и сказал: «Будем вот этого брать». Как только наступила ночь, мы, значит, к этому окопу поползли, взяли с собой ножницы, и когда стали подходить к месту, то прорезали этими ножницами проволочное заграждение, прошли все, что нам нужно было, и уже подбирались к траншее, где находился наш потенциальный пленный. Тогда я своему ординарцу сказал: «Слушай, вот сейчас скоро будет окоп. Сделаем так: я прыгну вниз, а ты, когда я тебе крикну, сверху. И так возьмем пленного». Я прыгнул вниз в этот окоп, и мы потихоньку стали ползти и ползти, и где-то там находился снайпер. У каждого немецкого снайпера была ракетница. Ночь была. Они периодически стреляли, смотрели, не идут ли к ним русские. А у нас и понятия об этих ракетницах не имели. И вот, когда я повернул голову, то увидел, что немец благодаря выпущенной ракетнице меня увидел. А дело в том, что, когда мы уходили на задание, на нас мои разведчики нацепили не то тряпки, не то мочалки какие-то, в общем, для маскировки. И этот немец, когда меня увидел, испугался этих тряпок, принял это неизвестно за что, и по-моему даже начал молиться: мол, что это за черепаха такая ползет. Я сразу схватил его за ноги, дернул и закричал: «Витя, Витя!». Витя навалился сверху и начал этого немца душить. Я ему тогда сказал: «Надо живого, живого». Немец начал стонать. Он, как я понял, хотел кричать, чтобы предупредить своих. Мой ординарец прижал этого немца, помог его связать, засунул ему кляп в рот. И мы тогда притаились где-то на 5–10 минут. Это мы сделали для того, чтобы немцы, которые по соседству были, не увидели и не услышали эти крики. Ведь если бы они услышали, то нам было бы не уйти. А там вроде было слышно и видно, что немцы то с одной, то с другой стороны начали местность освещать. И вроде стрелять даже начали. И вот, только когда прошло какое-то время, мы этого пленного потащили ползком, помню, все тащили и тащили. Интересно, что, когда до этого мы в перископ разведчика смотрели, нам казалось, что место, где был этот снайпер, от нашего расположения совсем близко находится. А на самом деле оно было далековато, до него нужно было ползти и ползти.

В общем, мы дотащили этого «языка». А тут вот еще какое дело получилось. До того, как мы с Витей пошли на задание, у меня был разговор с адъютантом командира бригады Вьюненко, я ему сказал, что к ночи мы пойдем за «языком». И он мне сказал тогда на это: «Я сегодня приду в землянку и буду ждать вас». Так вот, когда мы вышли через проволочное заграждение и прошли на нашу территорию, вдруг выскочил этот самый Вьюненко. Я первым шел, а ординарец сзади пленного тащил. Вьюненко спрашивает: «Ну что, Сашка?! Опять бесполезно?!». Я говорю: «Есть». «Не может быть!!!» — говорит Вьюненко. Я тогда говорю: «Где командир бригады?». «А он на нарах там спит», — сообщает Вьюненко. «Как спит?». А у командира бригады была договоренность с 101-м артиллерийским полком, который поблизости был, что в случае чего те начнут стрелять. И он сказал, что если будет что-нибудь такое, чтобы его немедленно будили. Я захожу в землянку и вижу, что командир бригады спит на нарах. Тогда я трогаю его за сапог. Он просыпается, кричит: «Ну что, опять бесполезно?». Я говорю: «Есть». «Не может быть!!! — не поверил он в это. — Пошел на хер, что ты врешь?» И тогда, значит, к командиру бригады привели этого «языка». Командир бригады спустился с нар, обнял меня и сказал: «Получишь орден Красной Звезды!» Это был первый орден Красной Звезды. А потом я еще получил второй орден Красной Звезды, тоже, значит, во время войны. Так вот, что интересно: после этого самого случая, когда мы с Витей привели пленного, штрафники стали признавать меня, стали со мной считаться.

Кстати, Вы сказали о втором ордене Красной Звезды. За что Вы его получили?

А мне этот орден дали за другого «языка» — мы пленного унтер-офицера тогда приволокли. Но тогда я уже не один, а со взводом ходил на задание. Это было во время взятия города Киркенеса. У меня вторая моя жена работала в милиции, дослужилась до майора милиции, и как-то раз, когда было нужно, она запросила данные в архиве о моем награждении этим орденом. И вот у меня есть представление на этот орден.

Что интересно: когда я захватил пленного немецкого унтер-офицера, командир бригады мне сказал: «Получишь орден Красной Звезды!». Я сказал командиру бригады: «Не надо мне ордена Красной Звезды, у меня один уже есть». «А чего ты хочешь?» — спросил он тогда меня. И я ему тогда сказал: «В отпуск можно? Потому что у меня родители всю блокаду прожили в Питере, а сейчас они живут в Мордовии». А я знал, что после блокады отец, мать и сестра эвакуировались за 200 километров к югу от Нижнего Новгорода в Мордовскую автономную республику, туда, откуда отец был родом. «Да ты что, с ума сошел?! — сказал мне командир. — Ведь есть приказ Сталина: никаких отпусков не давать. Да и потом: сейчас никаких пассажирских поездов не ходит». Я только сказал: «Я доберусь на каком-нибудь товарняке и прочее. Ведь мне всю войну хотелось увидеть мать и сестру». И он в итоге сдался, сказал своему адъютанту: «Ну ладно! Вьюненко, скажи начальнику штаба, чтоб выписали Разгуляеву отпускной». И он мне дал отпуск без дороги на 15 дней.

Встреча А. М. Разгуляева с семьей. Осень 1944 г., Мордовия. Слева направо: сестра, отец — Михаил Максимович Разгуляев, мать — Ольга Карловна Разгуляева, Александр Разгуляев.

В общем, получил я свой отпускной. И так я стал добираться к своим в Мордовию. Сначала хотел ехать через Петрозаводск, но он, как оказалось, был еще немцами оккупирован. Тогда я поехал в Архангельск, из Архангельска на Москву и так доехал. А ехал знаешь как? Я подходил к машинисту паровоза товарняка какого-нибудь и говорил: «Можно мне проехать вот туда-то и туда-то?». «В честь чего это?» — спрашивал тот меня. А я ему говорил: «Вот мне дали отпуск, вот документ есть, и там написано, что за героизм и прочее-прочее дан мне отпуск на две недели». И показал ему этот документ. И он тогда говорил: «Давай, сынок, иди садись!». Ну я и ехал на этой угольной свалке, потому что поезд уголь перевозил и все это дело.

Когда я впервые приехал в Мордовию и только-только зашел в избушку, где жили родители, отца на месте не оказалось. Это было на такой станции Торбеево, в селе Дракино, там, где и жили родители. А там, в Мордовии, тогда были такие Потьминские лагеря заключенных (они находились на станции Потьма, от этого и название). В основном во время советской власти там политические заключенные содержались. И отец работал там охранником. Потом, как война кончилась, он уехал обратно в Питер. В общем, сначала, когда я пришел домой, его не оказалось на месте, он работал. Мама, как увидела меня, так сразу сказала: «Шуренька, как ты сюда попал? Еще война не кончилась. Ты что, сбежал, что ли?». Я сказал ей: «Мамуля, я в отпуск». Вдруг она как заплачет. «Шуречка, — говорит она мне, — а Ванечка погиб». Я говорю: «Как?». «А вот есть бумажка», — сказала она мне. И она показала письмо треугольничком. Тогда конвертов не было, и письма, которые приходили с фронта, такими треугольничками заворачивались. И там было написано, что мой брат Ваня погиб на Орловско-Курской дуге. А брата я очень любил. Он у меня был красивый, стройный, выше меня ростом. Если мы куда-то с ним ходили, девчонки засматривались на него. Я ему все время завидовал, говорил: «Ванька, у меня нос такой здоровый, а у тебя аккуратненький, на тебя девчонки смотрят, а на меня нет». Но он моложе был меня на целых восемь лет, родился в 1923 году. И вот он погиб. Потом пришел отец. Как увидел меня, так закричал сразу: «Твою мать, ну-ка убирайся на хрен!». Я говорю ему: «Пап, я в отпуск приехал». «Какой отпуск? — говорит он. — Никто не приезжает, никаких отпусков нет, а ты тут приехал в отпуск». Я говорю: «Да в отпуск я приехал». «Ну-ка покажи отпускной!» — говорит он. Я показал ему свой отпускной. Тогда он говорит маме: «Ольга, беги за самогонкой!». Ну и потом отец ходил по знакомым и соседям, таскал меня, значит, показывал на меня, на мой орден, и все говорил: «Это мой сын! Это мой сын!». Кстати, когда я после войны приезжал к отцу и к матери, они так радовались, что я при орденах и прочее-прочее. Отец бегал по дому и кричал: «Сын приехал, герой приехал!». И всегда в таких случаях водочки предлагал. Я всегда отказывался, говорил: «Папа, да брось ты, я не хочу!». Он обижался на меня. Может, потому я и жив в 96 лет. Но сейчас я могу позволить себе 20–50 граммов выпить.

Лейтенант Разгуляев со своей сестрой, осень 1944 г., Мордовия.

И Вас наградили вторым орденом Красной Звезды?

Да, вторым орденом меня наградили.

А какими еще наградами Вы были во время войны отмечены?

Я был еще награжден медалью «За боевые заслуги», медалью «За оборону Советского Заполярья». После войны еще орден Отечественной войны получил. И есть еще у меня две памятные медали от короля Норвегии, правда, эти награды я недавно получил.

Насколько часто бывали у Вас неудачные походы за «языком»?

Таких походов было очень много. Как сейчас помню: как ни пойдем — немцы нас обнаруживали, начинали стрелять своими осветительными ракетами, и задание проваливалось. И самое главное, что в порядке вещей то одного, то другого нашего убивали. Так мы, когда приходили с двумя убитыми, считали это почему-то нормальным. И никакого пленного не было. Ведь сейчас если в армии так человек погибнет, того, кто его отправил на задание, просто засудят. А тогда считалось, что это нормально.

Вас, как разведчиков, вообще-то берегли?

Ну как сказать? Не знаю. У нас почти круглые сутки велась перестрелка. И мы, когда в разведку на задания не ходили, стояли в обороне, сменяли друг друга.

А как организовывалась у вас оборона?

Ну, у немцев была хорошо организована оборона, а у нас и никаких проволочных заграждений не было. Мы только, как говорят, в окопах находились. Жили же мы в землянках, которые сзади окопов у нас были выкопаны.

Какими были наши потери в годы войны?

Потери у нас были очень большими. Но большими наши потери были почему? Потому что в основном у нас никакого вооружения-то и не было: были только такие длинные мосинские винтовки. У немцев же у всех автоматы были. У нас их не было, несмотря на то, что потом в нашей стране автомат Калашникова изобрели. Пистолеты были только у офицеров. Ну так как я был офицером, у меня был пистолет ТТ. Когда я ездил в отпуск, у меня в моем аттестате так и было записано: пистолет ТТ. Так что у немцев было вооружение намного лучше, и, что самое главное, у них были очень грамотные офицеры, все это у них передавалось по династии. Ведь Германия в то время была как что-то невероятное. Ну как может маленькое государство полмира за считанное время завоевать? Против Америки, против Советского Союза, против Англии пойти! Я до сих пор удивляюсь, как могла такая маленькая страна на это решиться. Так что потери большие были, я и не сомневаюсь, что у нас 27 миллионов человек погибло.

А такой вопрос: неоправданные потери у вас были?

Такие потери были постоянно. Ведь у нас было как? Вот приказывают солдатам: надо взять такую-то сопку во что бы то ни стало, она — господствующая. Чтобы завоевать эту сопку, нас туда посылают. Немцы дают отпор, человек 10–12 у нас погибает, и мы отступаем на свои исходные позиции. И так было постоянно.

Сколько раз Вы были ранены во время войны?

У меня было два тяжелых ранения и контузия.

Расскажите о том, как Вы эти ранения получили.

Ну, первое ранение как я получил? Первый раз пошли мы, значит, за «языком». Разрезали проволочное заграждение. А оказалось, что проволока была соединена с миной. Миноискателей тогда почти ни у кого из нас не было. Эти миноискатели появились, может быть, в конце войны уже. На Западном фронте они, правда, были, а у нас их не было. Там, на Западе, прежде, чем куда-то идти, брали миноискатель, а у нас и понятия об этом не имели. В общем, мина разорвалась, я получил ранение. Но лечился прямо в части, в тыловой госпиталь меня не забирали. Там же был полевой госпиталь. Там недельку я отлежался, а потом снова продолжил воевать. А второе ранение получил тоже, когда ходил за «языком» группой, это было в боях за освобождение города Киркенеса. Немцы стреляли из своей артиллерии. А у нас там тоже была своя артиллерия: рядом с нашей бригадой стоял 101-й артполк. Так вот, в то время, когда мы находились на задании, разорвался их снаряд, я получил осколочное ранение. Но не только один я был ранен, задело еще несколько человек. И я тогда помог эвакуировать семь наших раненых бойцов. Кстати, этот осколок мне вытаскивали уже после войны. Тогда у меня начались что-то сильные боли между сердцем и легкими, мне сделали операцию, и оказалось, что там осколок был. Ну мне его и вытащили. Была, кроме того, еще у меня и контузия, из-за этого у меня до сих пор проблемы с глазами: могу читать только с лупой. И я считаюсь инвалидом Отечественной войны, есть у меня такое удостоверение. А кроме того, я на Севере получил сильное обморожение, у меня, помню, даже кожа слезала. Но так было у всех, не у меня одного. Ведь жили мы в неотапливаемых землянках, и из-за этого у многих из нас были обморожены руки.

Как с пленными «языками» поступали в дальнейшем?

Их отправляли дальше в тыл, там их допрашивали и делали какие-то выводы. У нас же тоже были лагеря, в которых военнопленные немцы содержались. Даже в Потьме в Мордовии, где мой отец охранял заключенных, был специальный лагерь для военнопленных. Я об этом знаю, но не видел. Дело в том, что мы отправляли пленных в Мурманск на тех катерах, которые привозили нам продукты. А там уже начальство решало, куда их распределять. Но в лагеря специальные, очевидно, их отправляли. А те немцы, которые переходили на нашу сторону добровольно, так среди нас и жили.

Кстати, если говорить о немцах, которые добровольно переходили на нашу сторону, то вот мне какой вспоминается эпизод. Расскажу об этом. Это произошло в 1943 году. Однажды вызывает меня командир бригады. Я прихожу к нему. Смотрю: у него сидит какая-то женщина. Он говорит: «Разгуляев, познакомься!». Я подхожу к этой женщине, беру ее за ручку, знакомлюсь. Тогда мне командир бригады говорит: «Это женщина — переводчик, она прибыла к нам с Полярного для выполнения важного задания. Она поступает в твое распоряжение. Размести ее у себя в землянке. И она будет с вами воевать». Это меня удивило. Ведь я был командиром взвода разведки, ходил за пленными, выполнял различные задания. Тогда, правда, мы на отдыхе находились. Мы периодически менялись: неделю одни служили, неделю мы. Я знал, как тяжело воевать в разведке. И вдруг мне говорят, что с нами будет воевать эта женщина. Я говорю: «А что так-то? Она пойдет с нами воевать? Зачем она нам нужна? Куда она с нами пойдет?» «Знаешь что? — говорит мне командир бригады. — Она будет больше пленных ловить, чем ты с боем. Ты как сходишь в разведку — человека два-три погибает». «Так а что она будет делать?» — с удивлением спрашивал я его. «Она тебе расскажет», — сказал полковник. Я говорю: «А какое у нее звание?» «А никакого звания у нее нет». Я говорю: «Как же она будет выполнять приказы?». В общем, молодой я был, мало что понимал тогда. Потом я привел ее в землянку. А у меня во взводе разведки были в основном те, кто освободился из мест заключения по мелким преступлениям. Им для того, чтобы снять судимость, нужно было или «языка» притащить, или еще что-нибудь такое совершить. Я привожу эту девушку в землянку и говорю: «Ребята, вот эта девушка будет с нами воевать, она будет ловить пленных». Все, как услышали это, так и захохотали: мол, как это она воевать с нами-то будет? Но отказаться не могли, командир бригады мне сказал: «Знаешь, что? Я тебе приказываю и хватит болтать. Вот все, что она скажет, то ты и будешь выполнять. Она тебе расскажет».

Лейтенант Разгуляев (справа) со своим ординарцем, 1943 г., полуостров Рыбачий.

В общем, разместил я ее в маленьком таком уголочке у нас. Этот уголочек мы специально ей загородили: накрыли сверху плащ-палаткой от дождя, из досок сделали что-то типа кровати, дали пару одеял, но никаких подушек не было, и поэтому вместо нее шинель была. Она пришла, значит, с каким-то чемоданом к нам туда. Потом она открыла чемодан, достала какие-то провода с микрофоном. И вот, когда стал приближаться вечер, эта женщина достала какой-то прибор, дала его мне и сказала: «Александр Михайлович! Знаете, этот прибор надо обязательно на проволочное заграждение немцев повесить. Ваши подчиненные должны это сделать». Я спрашиваю ее: «Когда? Днем, что ли?» А дело в том, что днем у немцев лучше все просматривалось, и я бы ни за что не пошел туда. А этот прибор, значит, нужно было установить на проволочные заграждения, где был хребет Муста-Тунтури. И там, как я знал, были и спираль бруно, и минные поля, в общем, все это было опасно, а днем тем более. «Нет, ночью», — сказала она. Ребята мои все слышали и только хохотали над этим: для чего это, мол, это нужно и прочее-прочее? Ночью штучку эту мы зацепили за проволочное заграждение. И вдруг утром в микрофон эта женщина по-немецки заговорила: «Ахтунг, ахтунг! Дойчен золдатен, унтер-офицерен!». Все это стало передаваться по громкоговорителю, который, как оказалось, мы у проволочного заграждения и установили. И вот она говорила: «Солдаты и офицеры! Скоро война закончится. Сталинград освобожден от немцев, освобождены такие-то города. Уже на Западе наши войска освобождают Европу, скоро подойдут к Германии. Скоро война закончится. Если хотите остаться в живых — сдавайте или переходите на нашу сторону. Тогда мы сохраним вам жизнь». В общем, проводила она агитацию среди немецких солдат к сдаче в плен, сутки напролет сообщала о положении на фронтах, о поражении за поражением, которые терпит Германия, ну и призывала прекратить бессмысленные бои. Она этот текст читала по бумажке. И так она дня, наверное, три или четыре этим занималась. Мы хохотали только над ней. Я говорил ей шутя: «Иди, бери винтовку мосинскую и бери пленного».

А рядом с нами по соседству стоял другой взвод. Вдруг прибегает оттуда один парень и говорит: «Сашка, немец перешел!» «Да вы что, охренели?» — не поверил я. «Мы его допросили, — сказал тот, — он сам к нам перешел». Такое событие в нашей жизни случилось впервые, до этого из немцев никто на нашу сторону не переходил. И вот теперь говорят: «Немец перешел». Я только удивлялся тому, как же так, немец перешел? Ну и я попросил этого парня: «А ну-ка приведи ко мне его». Привели ко мне этого немца. Я через эту женщину стал с ним разговаривать. «Спроси у него, почему он перешел», — сказал я ей. Немец заговорил. Он сказал: «Я слушал по радио сообщение, что скоро кончится война, что Германии, что капут Гитлеру, и там было сказано, что нам сохранят жизнь, если мы перейдем, что мы вернемся к своим родным и прочее-прочее». И когда мы узнали о том, что немец перешел на нашу сторону по призыву этой женщины, как начали ее обнимать и целовать: «Ну ты и даешь!» А когда она спросила этого немца, понимал ли он ее речь, он сказал: «Плохо понимал, вы с акцентом говорили». А у немцев, кроме того, много наречий в языке есть: одни у них так говорят, а другие так. Эта женщина плохо немецким языком владела. А так как он был чистокровный берлинец, то ее понял. Поэтому, говорил он, и не перешли на сторону русских некоторые другие немцы. «Хорошо, что я разобрался, о чем вы говорили, потому и перешел», — сказал немец. Потом его допросил командир бригады. И он мне сказал: «Мы его отправим в тыл, напишем, что он самовольно перешел на нашу сторону, чтобы его не казнили». А в то время в некоторых случаях пленных расстреливали.

Лейтенант Разгуляев (крайний справа) играет на своем трофейном аккордеоне, друзья танцуют. 1944, Норвегия.

Потом эта женщина ко мне обратилась: «Александр Михайлович, а можно этого немца оставить здесь?». «А для чего?» — спрашиваю ее. «А я буду ему текст писать, а он будет читать». Потом командир бригады пришел и сказал: «Дайте этому немцу место». Я с удивлением спросил: «Что его, на цепи что ли привязать?». «Да он сам перешел, — сказал мне командир бригады. — Если он вернется, его там расстреляют сразу. Он будет под руководством этой девушки „ахтунг, ахтунг“ говорить».

Так, под руководством этой женщины, немец действительно начал на чистокровном берлинском агитировать немцев на добровольный переход на нашу сторону, все говорил им «ахтунг, ахтунг». И он говорил им, если не ошибаюсь, так: «Внимание, внимание! Я перешел на сторону Красной Армии. Скоро меня отправят на родину, я теперь свободный человек, война скоро кончится, и Германия будет побеждена. Благодаря тому, что я перешел на другую сторону, я остался жив и очень скоро увижу свою семью, своих братьев и сестер». И представь себе, после него три или четыре немца к нам перешли. Впоследствии тот немец попал в лагерь военнопленных, откуда добровольно перешедших на сторону Германии отправляли домой. Кстати говоря, что интересно, после войны на День Победы я случайно встретил эту женщину в Мурманске. Тогда она стояла на вокзале и уезжала куда-то в Россию. Я ее расцеловал. И на груди у нее был орден Красной Звезды. Я еще спросил ее: «А орден за что?». «А вот за то самое», — сказала она мне. Но она в то время не была военным человеком, ее как гражданское лицо просто мобилизовали для агитации среди немцев.

Некоторые ветераны, которым приходилось воевать в разведке, рассказывали мне, что зачастую неделями вели наблюдение за противником. А как у вас велось наблюдение?

Ну у нас это тоже было: мы все время из перископа разведчика, такой трубы, которые были на подлодках, вели наблюдение за противником. Особенные сложности были летом: ведь тогда на Севере была круглосуточная видимость, из-за этого голову из окопов нельзя было высунуть (бывало так: только высунешь голову из окопа — и раз, нет тебя), а немцы, к тому же, находились на вершинах и занимали господствующее положение.

Трофеи брали?

У меня есть трофейный аккордеон. Я его взял в Норвегии. Один мой друг, капитан, который хорошо владел игрой на аккордеоне, меня некоторым вещам научил, и я стал играть на аккордеоне. И я все время играл на аккордеоне. Даже сейчас могу играть! Но у нас многие брали трофеи, потому что были голодные и холодные. Из продуктов особенно. Представь себе, полуостров Рыбачий был окружен. Из продуктов прибывала к нам только крупа в основном. Мои воспоминания о Рыбачьем — это голод, холод и обморожение.

А оружие немецкое использовали?

Да, использовали немецкое оружие.

Как вас кормили на фронте?

Ой, плохо кормили, был почти все время голод и холод. Бывало такое, что по три-четыре дня не кушали.

А чем именно вас кормили?

Ну что сказать? Хлеб у нас был всухомятку, хотя была, правда, вода. Но нас в основном кашей кормили. Да в армии вообще все время кашей кормили, даже после войны, я помню, кормили щами да кашей. Но еды, повторюсь, катастрофически не хватало. Мы пытались бороться с голодом. Мне запомнился один такой случай. Однажды вызывает меня командир бригады и говорит, что у ребят на одной из наших позиций на Муста-Тунтури уже несколько дней нет даже хлеба. Ну и он сказал, что моя задача такая: доставить им продукты питания. А это ведь было летом, когда круглые сутки было светло.

Эстония, город Кохтла-Ярве. Слева на фото полковник морской пехоты А. М. Разгуляев.

Немцы были на сопках, мы находились внизу, ну и, естественно, были им видны как на ладони. Тогда мы взяли деревянные корыта для стирки белья, привязали к ним веревки, и получилось что-то наподобие санок. Эти корыта мы загрузили продуктами и боеприпасами. После этого мы построились в шеренгу с интервалом в два метра, у каждого корыта, так называемый «ботик», на веревке сзади, ну и все побежали зигзагом по моей команде. Немцы, как только завидели нас, открыли по нам огонь. Смотрю: рядом кто-то упал и просит о помощи. Но у нас был такой приказ: не останавливаться ни при каких обстоятельствах, иначе немцы расстреляют еще больше матросов. Потом мы добежали до безопасной зоны, где немецкие пули нас уже не доставали. Там я стал делать поименную перекличку. Выяснилось, что часть ребят осталась лежать на поле: кто убитый, кто раненый. Но забрать раненых у нас не было никакой возможности. В этих местах и до сих пор лежат человеческие кости, я это точно знаю. Вот видишь, мы шли прямо под расстрел противником, а боем это не считали. Считали, что это просто доставка продовольствия и боеприпасов.

Я, Колосов Павел Гордеевич, родился в Ленинграде в 1922 году. Мой отец родом из западной Белоруссии, из семьи рыбаков. Сюда приехал еще до революции. Работал на заводе им. Калинина. Слесарь-лекальщик 6-го разряда и слесарь-инструментальщик 7-го разряда. А мать — коренная ленинградка. Работала на том же заводе, но с перерывами, поскольку детей было четверо.

Сначала я учился в восьмилетней школе № 14, на улице Зверинской, а 10-й класс заканчивал в 17-й школе. Шикарный у нас коллектив был…

Я учился отлично. Но мы уже знали, что в институт не попадаем. Только с белым билетом брали в институт, остальных — в военные училища. В 1939 году вышло Постановление Правительства, по которому все выпускники 10-го класса направлялись или в военные училища, или в армию. Из всего нашего класса в институт попала пара человек с белым билетом: один, Павлович, который действительно «дохлятик» был, и еще Виктор Шпак. Виктор был близорукий, попал в Горный институт. Мы с ним вместе мечтали поступить туда, он поступил, но после первого курса попал в мясорубку на Лужских рубежах. На строительстве оборонных сооружений попал в плен. После войны из класса вернулись двое: я и Виктор Шпак. Где он был, что с ним произошло, об этом я с ним никогда не говорил. Когда мы вернулись, мы были как бы на разных полюсах. Он — бывший военнопленный, а я с двумя орденами Красного Знамени, поэтому у нас с ним только «Здрасьте». Два человека из класса. Остальные ребята погибли. Еще Леша Лабутин пришел, но где-то через полгода умер от травм, полученных во время войны. Из девчонок, правда, много кто выжил.

Что Вы знали про войну с Финляндией? Или до Вас ничего не доводили?

Что значит, «не доводили»? В 1939 году мой дядька, брат матери, зам коммерческого директора вагоностроительного завода им. Егорова, был призван на фронт, и мы получили уведомление о его гибели. Бабушка гадала на картах и сказала: «А Гошка — живой».

Когда закончилась финская война, я с друзьями добрался до дивизии, в которой служил дядька. Солдаты нас хорошо приняли и привели на высоту, где я увидел дощечку на братской могиле — «Командир взвода Богданов Георгий Иванович и еще 17 бойцов». Вернулись, прихожу к бабушке, рассказал, что сам видел, а она настаивает, что дядька жив.

В начале лета 1942 года я получил из Ленинграда письмо от этого дядюшки. Мать была эвакуирована, и его письмо переслали соседи. Оказывается, дядька был ранен в живот и попал в плен. Когда закончилась война, был обмен пленными. После освобождения из плена он оказался в лагере, на Печоре. Добывал уголь. Он пишет, что пошел на фронт добровольцем.

Одновременно с письмом от дядьки я получил пару писем от соседей и узнал, что отец, брат и бабушка погибли. Я стал проситься из зенитного дивизиона в разведку. И после того, как неоднократно подавал рапорты, в конце декабря 1942 года или в январе 1943 года я попал в отряд разведчиков.

Вернемся к финской войне. По Вашему мнению, в то время и сейчас это была нужная война в преддверии большой войны или это была лишняя трата материальных и людских резервов?

Вы знаете, в 18 лет мы не могли так рассуждать, нужная война или нет. Вы совсем с других позиций смотрите. Тогда мы постоянно чувствовали огромную напряженность в международных отношениях. Рассуждать «нужно или не нужно» в то время мы не могли. Мы готовились. У меня были значки «БГТО», «Ворошиловский стрелок». Я с закрытыми глазами собирал и разбирал пулемет Максима. За плечами были уже два парашютных прыжка.

И с сегодняшних позиций я скажу: если бы не мудрая политика наших руководителей, которые вовремя переориентировались и столкнули лбами Англию и Германию, то вообще бы нашего государства, Советского Союза и нынешней России, не существовало. Мы были бы изолированы, и весь мир бы объединился против нас. Понимаете? Мы ничего бы не успели сделать. И даже в школе мы понимали, что Германия — наш враг. И тут вдруг — «дружба с немцами». Конечно, это был шок. Но, как показало время, это тот случай, который спас нашу страну от катастрофы. Иначе бы немцы объединились с англичанами, французами. Они бы разделались сперва с нами, а потом уже с англичанами. Но Гитлер просчитался, переоценил свои силы. С другой стороны, Сталин был уверен, что Гитлер на два фронта воевать не будет. И не только Сталин, но и Политбюро. Прежде, чем решить какой-то вопрос, Сталин всегда выносил его на Политбюро. И они там все обсуждали.

А как узнали, что началась война с Финляндией?

По радио объявили. И сразу мобилизация всех возрастов. Все думали, война два-три дня, ну две недели. Потом поняли, что застряли надолго. И это было как гром среди ясного неба. Маленькая Финляндия оказала такое сопротивление. Я думаю, что это оказалось неожиданным и для наших руководителей. Выяснилось, что наши танки не очень, а еще во время войны в Испании обнаружили, что наши самолеты уступают немецким. И тогда бросили огромные средства на перевооружение армии.

Как изменилась обстановка в городе, когда началась финская война?

Не скажу, что было полное затемнение и все движение прекращалось, но все же… Ввели карточную систему. Очереди за маслом, сахаром… Борис, мой младший брат, 1926 года рождения, раньше всех вставал, занимал очередь, а потом к нему все бабки подходили. Зима была тяжелая — очень сильные морозы.

Вас призвали на службу в качестве рядового, а почему не отправили в училище?

В 1940 году нас еще не призывали, но я уже сдавал экзамены в Ленинградское училище им. Фрунзе, и сдал на одни пятерки. Я хотел в Ленинграде учиться. А мне предложили только что организованное Севастопольское военно-морское училище им. им. Ленинского Комсомола Украины. И я отказался. Мне еще не исполнилось 19 лет, и я ушел, стал ждать призыва.

Павел Колосов, 1944.

Почему мне хотелось попасть именно в училище им. Фрунзе? Мы жили в коммунальной квартире, и одну из комнат занимали бывшие владельцы этой квартиры — дворянская семья Родендорф, у них все родственники были флотские офицеры. Когда Финляндия получила независимость, в 1918 году Родендорф, командир подводной лодки, привел лодку со всем экипажем из Ханко сюда, в Петербург, и сдал ее Советскому Правительству. Но сам служить отказался. А в 1925 году его расстреляли. Его сестра вышла замуж за моряка. Ее муж, полковник Грецкий, служил начальником управления береговой обороны в наркомате ВМФ. Мы встретились, когда я с Дальнего Востока вернулся, в 1946 году.

Отряд на переходе, 1943.

Я в этой семье дневал и ночевал, всего Брэма там прочитал, энциклопедию Брокгауза. Бывало, что я у них и засыпал за чтением. В этой семье мне столько о флоте рассказали. Мечтал о кадетском ленинградском корпусе, традициях и флоте.

Репрессии против семьи Родендорф продолжались?

Второго брата выслали в 1934 году, после убийства Кирова. Ленинград был очищен от нежелательных элементов. Многие дворянские семьи были репрессированы.

Различие в социальном происхождении детей вызывало конфликты?

У нас была очень дружная образцово-показательная квартира. В квартире девять комнат. Наша рабочая семья, детей четверо. Огромная семья, две комнаты. Вторая семья — мастера Балтийского завода. У него пять ребят. Трое старше меня, девочка моего возраста, один младше меня. Семья директора Пассажа Ериносова и семья — эти дворяне. В квартире каждую неделю уборка. Надо мыть окна, а они четыре метра высотой — это на Петроградке, угол Максима Горького (Кронверского) и Блохина.

Я набирал футбольную команду, и в волейбол команду организовывал и выводил полквартиры своей. Квартира была дружная — все праздники начинались по комнатам, а потом все вместе собирались. Это в какой-то мере сохранилось и после войны.

В ноябре 1940 года меня призвали на флот и, первого и единственного из класса, отправили на Север, остальные пошли весной. 72-я команда. Все смеялись — 72 статья уголовного кодекса давала до двух лет за хулиганство, а тут меня отправили на Соловки, в учебный отряд Северного флота.

Провожали меня всем классом, и все плакали. То, что я был призван первым, меня спасло — все однокашники погибли в первый месяц войны. Они оказались «пушечным мясом».

Учебный отряд был организован тогда на Валааме, остров освободили во время финской войны. В учебном отряде я недолго пробыл. Потом Соломбала — это под Архангельском, где флотский экипаж был. Там нас распределили и на барже вывезли на Соловки. Через неделю выдали нам огромные мешки с обмундированием.

Я получил назначение в бригаду торпедных катеров. Но когда я попал в Полярный, выяснилось, что бригады как таковой нет. Деревянные катера были на просушке. Я там потолкался несколько дней и распоряжением отдела кадров Северного флота был направлен во взвод управления зенитного дивизиона ПВО главной базы Северного флота. Артиллерийский зенитный дивизион — четыре 76-мм батареи. Там я присягу принимал и там войну встретил.

Я попал в очень хорошие руки. Первый командир взвода потом стал моим другом. Он после войны работал коммерческим директором китобойной флотилии в Одессе.

Я оказался полезным человеком для нашего дивизиона. Во-первых, я обучал молодых, так как далеко не все были со средним образованием, а техника была уже сложная. В то время стало поступать много новой аппаратуры связи. Главстаршина Сережа Леонов поручил мне читать курс электротехники. Через два-три месяца мне дали звание старшего краснофлотца. Потом я получил старшину второй статьи.

Какой уровень образования был у новобранцев?

Средний — шесть-семь классов. Много ребят было с Вологды, Печоры и промышленных городов — Ленинграда, Луганска, Донбасса. Украинцев много было.

В декабре объявляли соревнования по флоту по зимним видам спорта — игра в русский хоккей, команда из 11 человек. Ну, кто тогда играл в хоккей? А я играл и в хоккей, и футбол, и правым крайним, и в полузащите, и в защите играл. И мы заняли первое место. Потом волейбольные соревнования. Я в футбол за Петроградский район играл, а в волейбол за школу. Короче, и в спорте я оказался полезным человеком. А чтобы участвовать в соревнованиях, нужно тренироваться. Потому нужно «Павла освободить от нарядов».

Как Вы узнали о том, что началась война?

17 июня 1941 я был на командном пункте ПВО в Полярном. Это самая высокая точка над базой. Сопка «Вестник». Там был оборудован командный пункт: дальномеры, четыре счетверенных пулеметных установки, прожектор, машинное отделение, котельная, дизельная, самостоятельное электроснабжение.

Объявили боевую тревогу, и тут же три «Мессера» пролетели над главной базой. Мы не успели сделать ни одного выстрела. Был разнос.

Объявили на флоте готовность № 2. 19 июня еще два пролета произошло. И на следующий день Головко приказал снять белые чехлы с головных уборов — Флот перевели в полную боевую готовность. А наш зенитный дивизион в готовность № 1, и было приказано стрелять по всем неопознанным объектам. Вот так мы встретили войну.

Перевод флотов в боевую готовность был сделан адмиралом Кузнецовым, не дожидаясь указаний Верховного Главнокомандующего. В первые дни войны на всех флотах больших потерь не было. Про формальное объявление войны мы узнали 22 июня, когда Молотов выступил. Слушали с открытым ртом. Сразу же достали всякие положения, уставы. Стали смотреть, кто чем должен заниматься. Все было расписано. Я должен быть там-то. В случае чего я еще могу заменить кого-то дополнительно. Допустим, я был электриком-связистом, уже командиром отделения. Я должен был стоять рядом с командиром дивизиона, но мог работать и телескопистом на дальномере. Очень мощный дальномер. Знаете, что такое дальномер? Огромная труба с двумя оптическими штуками, на стабилизирующей установке.

А какого размера был этот дальномер?

На разных объектах дальномеры разные. У нас стоял шестиметровый. На кораблях были и двенадцатиметровые. Телескопистом у нас был Стрельченко. Я его мог заменить, но не пригодилось. За полтора года, что я находился на пункте, он ни разу ранен не был. Я ушел, а он всю войну провоевал на этом командном пункте.

Северный флот оказался в двусмысленном положении, когда по формальному признаку война объявлена, немецкие войска находятся в Финляндии, с которой у нас военного конфликта пока нет.

Финны проводили какие-то операции против вас до объявления ими войны?

Сейчас, через 70 лет, я не помню, что они делали. Про первые годы войны мне ребята из разведывательного отряда, в котором я потом оказался, рассказывали, что финны у немцев проводниками были. На взвод обязательно один или два. Поэтому мы к финнам относились как к врагам. Но и у нас в отряде переводчица и санитарка была Оля Параева родом из Карелии.

Сколько времени Вы отсидели на этом командном пункте?

Там сидеть не приходилось. Крутились, вертелись. Там я пробыл до конца декабря 1942 года. Я уже говорил, что в начале лета 1942-го получил известие о том, что у меня погибли родные, все, кроме матери и двух сестер. Отцу накануне войны, 21 июня, сделали операцию на желудке. Из больницы он вышел, когда война была в разгаре. Его, как больного, оставили организовывать эвакуацию завода. А мать уехала с завода. С отцом остался мой брат, бабушка… И все они здесь погибли. Когда я это узнал, то решил, что должен отомстить за их смерть. Я несколько раз подавал документы, просил, чтоб меня отправили в отряд разведчиков. В январе 1943 года я ушел, узнав, что член Военного Совета дал соответствующую команду. Но меня не отпускал командир дивизиона, и я ушел без всяких документов, потом их переслали в отряд.

О существовании этого отряда было известно или не афишировалось?

Особо нигде не говорилось, но база флота маленькая. Деревня такая большая. Там все друг друга знали. Хотя там и главный госпиталь, и штаб, но разведчики и подводники — это золотой фонд. И орден Красного Знамени мог получить либо акустик с подводной лодки, либо разведчик из рядового состава. А тот, кто прослужил в зенитном дивизионе, максимум мог закончить войну с орденом Красной Звезды или медалью «За боевые заслуги».

Есть книжка Маклина «Пушки острова Навароне». У него 12 человек чуть ли не целый остров Крит захватили. В первом издании было признание, что написать эту книгу автора подвигла статья, которую он, будучи в городе Мурманске, куда пришел с союзным конвоем, прочитал в газете «Североморец». Статья о том, как наши разведчики в глубоком тылу захватили укрепрайон, состоящий из двух батарей, тяжелой артиллерийской и зенитной, и продержались двое суток до подхода главных сил. В газете был опубликован и приказ по флоту: «За выполнение боевых заданий, за мужество и отвагу наградить.» и приведен список.

Когда я был на Севере, меня ребята спрашивали: «Что-то о вас мало пишут». Я отвечал: «Был бы у нас Маклин, он бы знаете как расписал».

О разведчиках и их деятельности я уже имел представление, потому что мне половина отряда была знакома — с ними я в футбол и хоккей играл, в легкоатлетических соревнованиях участвовал.

Отряд на переходе. Смотрит Тихонов Григорий.

Сколько человек было в отряде?

Человек восемьдесят. Больше ста не бывало. Кто-то ранен, кто-то убит. Отряд пополнялся. Два взвода, и еще интенданты там вертелись. Если выходили всем отрядом, то получалось фактически три взвода. В операции на мысе Крестовый было около 80 человек.

Чему вас начали учить? Вас же не сразу в бой отправили?

Естественно. В отряде я попал в отделение к Сашке Мамину. Во-первых, изучали топографию. В большом объеме занимались физической подготовкой. Ходили на лыжах, стреляли. Тренировались высаживаться на шлюпках. На Севере море не замерзает ни зимой, ни летом, а температура воды всегда четыре-шесть градусов. И редко бывает тишь и гладь, обыкновенно волна с накатом.

Короче, приходишь вымотанный, снимешь вещи, в сушилку бросишь, поешь и спать… А с утра снова занятия или с оружием, или самбо, или просто физкультурная подготовка. В бассейн при Доме флота ходили. Для нас специально выделяли время и других не пускали. В отряде было много спортсменов. Максимов — мастер спорта по плаванию, чемпион Ленинграда среди юношей. Лыжников было много с разрядом, боксеров. Иван Лысенко был очень сильный борец.

А какое вооружение было в отряде и в частности у Вас?

Табельным оружием был автомат и мосинский карабин. За все время пребывания в отряде я ни разу не использовал карабин по назначению, чистил только. А в основном с автоматами ходили. ППШ у нас были с диском.

А немецким оружием пользовались?

Да. Некоторые образцы оружия были у них очень добротные. Мы часто его использовали. Трофейное оружие не сдавали, в отряде, например, оставляли шикарные станковые пулеметы МГ. У меня в отделении был здоровый мужик, Сережка Бывалов, ходил только с этим пулеметом. Были и финские автоматы «Суоми»… В 1944 году нам на вооружение поступили 12-мм «Томпсоны» американские. Но они у нас не прижились — разброс большой, дальность стрельбы не очень, да и патроны тяжелые, много не унесешь. Мы привыкли к своим.

Я обычно брал диск в автомат и еще четыре палочки в голенище сапога пихал. Диск, как его израсходуешь, нужно быстро сменить. А второй диск в быстрой доступности никуда не прицепить.

А немецкие автоматы?

Это на любителя, никто не хотел перестраиваться, надо же и боезапас иметь. Одно дело для пистолета достать две обоймочки, а что делать с автоматом немецким, если боезапас один рожок, зачем он нужен?

Пистолет был табельным оружием у командира. Тогда были ТТ. А у рядовых, если были, то трофейные. Ценная находка — бельгийский Вальтер. Парабеллум, как правило, начальство отбирало… Но у меня был наган и бельгийский Вальтер. Маленький, дамский. Я уже и не помню калибр. Я с наганом ходил и на Севере, и на Дальнем Востоке. В 1948 году я вынужден был все оружие сдать. Хулиганы распоясались, и вышло жесткое постановление, с оружием если кто-то попался, то сразу под трибунал. А я приехал, расхвастался. Я подумал, вдруг кто-нибудь ляпнет, что у меня пистолет есть. И я пошел в военкомат, или в милицию, уж не помню, и сдал. Получил взамен бумажку. Саблю мне, правда, вернули. Холодного оружия это не касалось.

А оружие бесшумного боя было?

Была у нас пара винтовок с глушителями. Этим оружием пользовались Семен Агафонов и Вадим Дороган. Дороган у нас оружейником был. Уж он ее лелеял. А как он ее использовал, я не могу сказать, потому что в другом взводе был. Была и винтовка с оптическим прицелом. Но мы на Севере ходили в основном по ночам, а ночных специальных прицелов не было. И такое оружие не очень-то требовалось.

А холодное оружие?

У всех были финки и кастеты трофейные. Кастеты мы где-то в полицейском управлении у немцев набрали. У нас ничего специального для разведчиков в то время не делали. И ножи-финки делали в основном сами. Точнее, набирали в механических мастерских. Обыкновенная финка, но каждому нужно подобрать для себя, чтобы при броске она летела и втыкалась соответствующим образом.

Мы при возвращении с операции сдавали все трофеи, кроме оружия.

Был такой случай, однажды я в землянке прихватил шикарные инкрустированные шахматы. Ворвались в землянку, а немцы там в шахматы играли. Я забрал их. Скажу откровенно: если солдат прибарахляется — это уже не солдат. И когда мы вернулись из похода, мы все сдали, и я шахматы сдал. Но ребята пошли к Леонову и говорят ему: «Верни Пашке шахматы, ведь начальству и так есть чем заняться». И он мне шахматы вернул. Когда мы уезжали на Дальний Восток, я эти шахматы подарил Сергею Леонову, однофамильцу командира отряда, моему первому командиру в зенитном дивизионе. В 1962 году я в Одессе отдыхал в санатории, с ним встретился, пришел к нему в квартиру. А у него жена, Эмма, говорит мне: «Павлик, смотри, на комоде лежат твои шахматы. Он не дает мне даже пыль вытирать с них — сам вытирает». Он их столько лет хранил.

А гранаты какие использовали?

Наша «эфка» использовалась чаще всех. Очень нравились нам на Дальнем Востоке на последнем этапе войны противотанковые гранаты. Ее плюхнешь, и на расстоянии 20 метров ничего нет. А немецкие, во-первых, нам редко доставались. Во-вторых, они с задержкой большой, и мы успевали иногда эту гранату обратно кинуть. Они в учебках использовались.

Как носили гранаты, уже с запалами, ручка запала за ремень?

Нет, нет. Запалы мы всегда отдельно носили. И, конечно, заранее не вставляли. Вставляли непосредственно перед использованием. С этим было очень строго. С нами на Крестовый шли саперы, так вот один из них гранату подвесил с запалом. Поскользнулся на камне, упал, и граната взорвалась. Сам погиб, и ведь могли всю операцию сорвать, если б немцы услышали.

А вещмешки самые обычные были или какие-то специальные?

Вначале, как у всех новичков, самые обычные, потом, как правило, обзаводились трофейными, у немецких егерей были хорошие рюкзаки. Из бычьей кожи. Почти у каждого разведчика, кто уже повоевал, были немецкие трофейные. Многие с дюралевым каркасом. Хорошо держались на спине.

Насколько оправдано название в литературе «Отряд Леонова»? Ведь отряд формировали другие люди, Леонов стал командиром только в 1944 году.

Отряд создавал Лебедев, он погиб. Потом Инзарцев командовал, потом Фролов, который у Бабикова в книге проходит как Фрол Николаевич. До 1943 года сменилось четыре командира. Инзарцев отправился на Тихий океан.

А почему?

Тогда нас подвела бригада морской пехоты. Мы делали отвлекающий маневр, высадились, захватили сопку. Морская пехота высадилась рядом, но выполнить свою задачу не смогла. Мы вышли, потеряв много людей. Морозы ночью были, а днем мокрый снег с дождем. Бойцы обуты, одеты не по сезону. Потери огромные и похоже, что Инзарцев «напихал пряников» большому начальству. Он вообще, говорят, был мужик жесткий и правду резал в глаза, не взирая на знаки различия. Инзарцев после этой операции был отправлен на Тихий океан.

Его убрали в качестве наказания?

Не знаю. Хотя мы с ним встретились на Дальнем Востоке. Из-за чего Инзарцев ушел, мы можем только догадываться. Он был очень принципиальный мужик. С отрядом он участвовал в боевых операциях, а уж потом стал командиром отряда. Когда после майской операции он ушел, назначили Фролова. Ему просто не везло. Один раз высадились неудачно, второй раз без результата. «Языков» не привели. На опорный пункт пришли, а там ничего не оказалось. Опорный пункт построен, но он не занят, только капониры, пушек не было. Ни в коем случае не надо представлять, что Фролов враг был или что-то такое. Фролов — неудачник. Он был не на своем месте, и поэтому его убрали. Леонов был назначен замполитом в декабре 1942-го или в январе 1943-го. А командиром в середине или конце 1943 года.

Когда я пришел в отряд, меня принимал командир Фролов. А Леонов в сентябре 1942 года младшего лейтенанта получил и ушел на учебу. Потом Леонов был назначен замполитом, а с середины 1943 года он начал командовать отрядом. Почему «отряд Леонова»? Дело в том, что отряд, который действовал до 1943 года, выполнял задачи войсковой разведки и действовал в прифронтовой полосе. Отряд, которым стал в 1943 году командовать Леонов, получил новые задачи, и, в частности, взять под контроль побережье Норвегии и немецкие конвои, караваны, которые шли вдоль побережья. Это был единственный путь вывоза никеля и доставки оружия.

Отряд переходит реку, 1943.

Скажу честно, при Леонове отряд перестал нести большие потери. У нас уже не было таких катастрофических потерь, какие были, например, в майской и сентябрьских операциях 1942 года. Во-первых, это было связано с изменением стиля командования — научились воевать. Во-вторых, появилась техника и катера торпедные, и с самолетов нас выбрасывать стали. У нас уже не было таких задач, как удержать фронт.

Были два или три случая, когда разведчиков использовали и как приманку для отвлечения крупных сил. На полуострове Могильном получилось следующее — высадили отряд, он привлек к себе огромные силы немцев и понес потери. А бригада морпехов высадилась рядом, но ничего не сделала. Но после 1943 года у нас такой была только операция по взятию Крестового в 1944 году. А так основные задачи: материал, «языки», разведка различных объектов. Или летчика надо было спасать, найти его в тундре. Высаживались группы просматривать все побережье.

«Из Альтен-фьорда „Тирпиц“ вышел», — сообщает наш разведчик. Через три часа он вне очереди выходит в эфир и срочно сообщает, что «Тирпиц» возвратился. Ему передают через некоторое время: «Повторите, этого не может быть, что „Тирпиц“ возвратился». Три раза он повторял, его немцы успели запеленговать и собаками обложить, группу пришлось спасать. Они ушли в глубь страны, потеряли людей и много времени. И все из-за того, что три раза пришлось по радио сообщить, что «Тирпиц» вернулся.

Сколько народу пережило всю войну в составе отряда с первого до последнего дня?

Не знаю… В 1967 году, когда ВС Северного флота пригласил разведчиков на встречу в день ВМФ, прибыло 33 человека. Это были почти все, кто остался в живых после войны к этому времени. Мы встретились в Североморске, туда перенесли базу из Полярного.

Как осуществлялся отбор людей в отряд? Или если человек действительно хочет воевать, ему дорога открыта?

Насколько я понимаю, в отряде все были добровольцами. По приказу только офицеры назначались. А добровольцев, как правило, набирал командир. До вступления в отряд со мной Фролов беседовал три раза. Ему меня рекомендовали Залевский Андрей и Иван Матвеев. Что значит «хочу к Вам»? А что ты можешь? Я скажу, что в отряде не было пацанов-телят, без подготовки. Набирали ребят спортивных или с хорошей специальностью.

Новомодный вопрос: а уголовники были?

Нет. Борька Гугуев перед войной получил два года за хулиганство. Но его сначала выпустили, а потом призвали в армию. Он где-то служил, а потом в отряд попал и был адъютантом-связным у Леонова.

Отпетых уголовников не было, но на исправление к нам направляли. Например, командир артустановки решил плюхнуть по самолету и плюхнул. А чехол-надульник не успели снять. Потерь убитыми не было, но кого-то ранило. Командира — в штрафной и к нам. Он сходил с нами два похода и ему вернули погоны.

А вот что у нас случилось в Пумманках, где мы находились на маневренной базе. Петр Алексеев, старшина первой статьи, был дежурным. Ночью лампа перестала гореть, он решил почистить. Керосина не было. Достали бензин. Начали разливать, уронили. Пожар. Нас было человек шестьдесят. В темноте похватали оружие, обувь и выскочили через огонь. Отошли, сначала взрывались канистры со спиртом, потом противотанковые гранаты, от этой землянки ничего не осталось. Спаслись все, но имущество все сгорело.

Подошел гидросамолет «ГСТ» — нас надо было срочно переобмундировать. Надо было СОРовскую разведку спасать. Но, потом оказалось, они сами вышли — без нас… Тут как тут следователи, и Петьке дали 10 лет, он у нас в отряде отбывал. Через пару походов Леонов снял с него судимость.

А мог ли человек отказаться от участия в конкретной операции?

Я не представляю такого. Его могли не взять, и это было обидно. Однажды пошли на операцию, а мне поручили маячника охранять. Получилось так, что несколько дней ранее мы высаживались на остров, взяли в плен одного немца. Второй был убит. Уходили, взяли документацию. А маячник сам напросился: «Иначе меня немцы расстреляют». Мы его взяли. Через три-четыре дня новый поход. Командир Никандров говорит: «Ты останешься за старшего». Мне было неприятно. А такое, чтобы «я не пойду», не было. Ну, конечно, если видно, что кто-то ноги протер, болен, может, это и бывало. Но, честно говорю, я не знаю, чтобы кто-то отказался.

А случаи трусости были? Чтобы явно…

Про это можно спросить только командира отряда, Леонова. Он наградные листы заполнял. Был парень у нас, не буду его фамилию называть, когда на Крестовом лежали раненые, а он схватил оружие и сказал, что будет один прорываться. И ушел. Его так и не нашли, видимо, его немцы хлопнули. В отряд приходили те, кто рвался воевать.

Вы говорили, что к вам присылали штрафников? А от вас в штрафники отправляли?

К нам присылали единично, не системно. Может, два-три случая за все время. А от нас. Не годится — списывали в армию. Таких было несколько случаев. Володя Соколов пришел из похода и все время кричал про Марью… Мы на хуторе останавливались, ночевали, а там девчонка симпатичная. И все ходил: «Не могу. Пойдем туда и заберем ее. Привезу в Россию». Его списали, хотя он говорил-то несерьезно. А кто-то присвоил барахлишко и продал. Списали. Кто-то раз сослался, что у него ноги стерты, два сказал. Списали. Не буду я называть фамилию. Это на Севере было. На Востоке мы не успели разобраться, там война была месяца полтора.

А как готовили группы для наблюдения за конвоями?

Это работа, которая не афишировалась. Взяли меня и отправили в БРО, на квартирку под Мурманском. Там конкретно готовили. Даже в отряде об этом ничего не говорили. Подбирается группа, как правило, кто-то из штаба с тобой вместе натаскивается. А иногда берется наш радист. Группы эти были по три-четыре человека. Одна высаживается в одной точке, другая в другой точке, а третья — в третьей. Каждая группа имеет запасной отход. Группа знает, если она не сможет сесть на катера, то нужно полторы сотни километров вниз на юг спуститься.

Подготовка в чем заключалась? Карту привозили летчики. Три-четыре человека обсуждают с норвежцами топографию, оперативную обстановку, куда выйти, как пройти. И надо зазубрить, в какие часы выходить. Подготовка по контингенту, с которым там встречаешься. Например, если я высаживаюсь вместе с радистом Мишкой Калаганским, а с ним что-то случится, то я должен буду принять радиограмму и дать закодированный сигнал. Морзянку все знали.

Про другие группы, кроме самого факта их существования, остальные не знали. Мы ходили до Нордкапа. Наверное, была какая-то договоренность с англичанами. Дальше, видимо, английская зона была.

В чужом тылу сталкиваешься с местным населением. Какие с норвежцами отношения были?

Норвежцы очень хорошо к нам относились. Скажем так, основная масса очень хорошо. Был случай — мы немцев захватили, по-моему, человека четыре. Шлюпки остались в глубине бухты. Хозяин дал своего сына, чтобы он проводил нас более короткой дорогой через сопки. Сказал, что я, мол, наведу марафет. Чтобы немцы не догадались, что вы тут их захватили, а я не сопротивлялся. Более того, мы даже с норвежцами ночью встречались, с гулянки они идут, а мы аккуратненько прижались к стенке — они проходят, такие довольные, что нас увидели. А мы пленных тащили.

Отряд Леонова, конец 1943 г.

Немцы сделали колоссальную ошибку, захватив Норвегию, — не разрешали норвежцам рыбачить, отобрали плавсредства, а для тех, у кого не отобрали, ввели очень жесткие требования. Норвежцы жили в основном рыбным промыслом, поэтому, естественно, в большинстве своем немцев не поддерживали.

В 1943 году норвежское подполье было вскрыто, немцам удалось в него внедриться, и норвежцы, и мы, понесли большие потери. Большинство групп ходило с норвежцами. А я ходил с Сутягиным. До войны он был военным атташе в Норвегии, а потом работал у нас в разведотделе. Он в совершенстве знал норвежский язык.

В 1978 году норвежцы приезжали в Ленинград, провинция Финнмарк прислала делегацию, и мне позвонил Василий Сергеевич Толстиков и говорит: «Норвежцы приезжают. Вы вместе воевали, как бы собраться». Толстиков из Китая вернулся, он был до этого секретарем Ленинградского обкома. Короче, я пригласил Сутягина, Барышева, Антонова, и мы встретились на Кутузовской набережной, в Доме ветеранов. И когда жахнул норвежский гимн, то его в основном пел Сутягин. Норвежцы были изумлены. Им рассказали, что это был за отряд. Они — во! «Суртэ дьяволе!». По-норвежски означает «черные дьяволы».

Норвежцы теми, кто в сопротивлении участвовал, очень гордятся. Мы открыли для прессы, для широкой аудитории то, чем мы занимались после того, как выяснилось, что норвежцы уже все опубликовали. И немцы уже все опубликовали. Тогда Бабикову удалось материал собрать, и он с чистой совестью начал говорить, что вот такая группа была. Рассказал одну десятую того, что было.

Наверняка немцы за высадившимися группами охотились?

Конечно, но норвежское побережье — это же огромные просторы. Только по карте кажется, что мало.

А запеленговать.

Да, если запеленгуют, тут и начинается охота. И это действительно опасно. Погибло несколько групп, которые были запеленгованы. Хорошо, если зимой пурга и снег. А если три-четыре дня ни пурги, ни снега? Тогда любая тропка видна с самолета, любая лыжня. Ребятам приходилось уходить и менять место. Положено было после трех-четырех сеансов менять местоположение. А на связь выходишь не из землянки, где ты сидишь, а подальше отходишь. Километра на три-четыре. Уже на последнем этапе научились. Два сеанса и вообще, махаешь на 20 километров в другую точку. Простор огромный, береговая черта изломана, все побережье невозможно отследить.

Вы в основном работали против тыловых немецких частей. Как у немцев была поставлена тыловая служба?

Отряду приходилось и в прифронтовой зоне воевать с регулярными частями. Мы контактировали не с какой-то тыловой частью, а с конкретными объектами — штабом, батареей в каком-то укрепленном районе. Однажды на переходе мы хлопнули на дороге штаб зенитного полка. Второй раз нам удалось взять на переезде какое-то смешанное подразделение.

Немцы очень дисциплинированы. Часовой ходит и не присядет. Разводящий приходит, и они смену делают как на Красной площади.

В начале войны они, даже пленные, нахально себя вели. В конце войны стали как-то поумереннее… Иногда, когда пленных брали, для того, чтобы было меньше забот и меньше о них думать, мы срезали им все пуговицы с портков. Однажды одного еле-еле смотали, руки заломили, а он вырвался, еле-еле скрутили второй раз. Мне говорят: «Срежь пуговицы». Я достаю нож, а он визжит как поросенок, подумал, что я его резать буду. Взяли в плен четырех человек, один наш спереди, один сзади. Куда они денутся? Срезал ему пуговицы, ну куда он побежит по сопкам, ему штаны только держать.

Тем не менее, были попытки побега?

Я расскажу случай, и вы сами делайте вывод. Взяли мы на дороге один штаб. Леша Каштанов фотографом ходил, он берет двух пленных немцев, сажает одного в шлюпку на весла, сам садится на корму, а второго на нос, и на катер. Немец никак не может справиться с волной. Шлюпку относит. Лешка сам садится за весла, причаливает к катеру, вытаскивает немцев, а при обыске у одного из немцев Вальтер оказался.

Как расценивались шансы на выживание в группе, отправленной в чужой тыл?

У Бабикова трагические случаи описаны, но, как правило, нормально все проходило. У меня один раз неудачно получилось: нас выбрасывали с самолета при очень сильном ветре. К тому же, сбросили с небольшой высоты. Сбросили — парашют только раскрылся, и я сразу же ткнулся. А инерция-то колоссальная, вот меня и понесло. Нужно как можно быстрее погасить купол. Строго под себя. Не успел — разбил голову. И не я один разбился, вся группа получила травмы. Меня выносили на носилках, я оклемался не сразу. Вот такие случаи бывали. Но чаще все возвращались в отряд обратно.

Какое отношение было к раненым и телам погибшим?

Раненых всегда вытаскивали, а погибших хоронили. Как правило, под камнями. Там земли нет, в расщелину какую-нибудь и закладывали камнями. На Крестовом похоронили всех по-настоящему. Тогда Леонов еще расстрелял 10 немцев. Его потом долго дергали по этому поводу.

Захваченных немцев у вас допрашивали?

Первичные, самые необходимые сведения, какой полк… У меня немецкий только в школе был хорош, а как переводчик я был слабый. Прямо на месте Леша Каштанов допрашивал. Или кто-нибудь из разведотдела.

А как только мы швартовались у причальной стенки, нас встречали и забирали пленных, и командир тут же писал, как все было, с кем встречались, как прошло.

9 мая 1945, Михайленко, Михаил Кологанский, Колосов.

Я вам почти анекдот расскажу: вернулись мы с операции. Четыре человека. Нас сразу же ночью отвезли к начальнику разведотдела Бекреневу. Входит командующий флотом Головко: «Давайте ко мне». Попили чайку и. Просыпаюсь, мать моя родная, я лежу на кожаном диване. Вот какой был случай.

Вы помните первые операции, в которых участвовали?

Первая операция: на какой-то остров мы высадились искать что-то. Там на две группы разделились, ничего не нашли. Вторая операция была: я как обеспечивающий. Все пошли, а наше отделение остается охранять шлюпки. Мы ждали. Потом была операция уже по-настоящему боевая: на дороге громили колонну. Шикарная дорога, серпантином таким шла.

Вы говорите, «Дорога, дорога…», и возникает впечатление, что просто ходили на эту дорогу. Она что, не охранялась?

Дорога длиной 500–700 км, разве ее всю можно охранять?

Наверное, у немцев были блокпосты.

Если они тебя засекли, они вызывали помощь.

Бинокли у нас были, смотрим — вдалеке какая-то колонна идет. И мы полкилометра до этой дороги через сопки вырываемся, делимся на две группы: одна по головной машине, другая по кормовой. А дальше «чистишь». Это была система. Однажды мы упустили командира полка. Впереди на легковой машине ехал. Мы подумали разведка и пропустили. Стукнули по следующей. Человек пять или шесть начальников всяких взяли. Служба связи, метео, еще кого-то. Но офицеров никого, все унтеры. Гражданские, призванные во время войны, но с опытом и образованием.

В разведке самое главное — вовремя смыться, если задержишься, то потом до шлюпок не добраться. Поэтому пленных надо быстро эвакуировать… Иногда захваченные документы оказываются «пшиком».

Случай был — мы ворвались на ремонтную базу, были сведения, что там во фьорде отстаивается какая-то лодка. Мы на соседний фьорд высадились почти всем отрядом и через сопки туда. Лагуна, у пирса стоит подводная лодка. Тут пост, там маленький домик, бараки, это оказались ремонтные мастерские… Задача была разобраться с лодкой: мы ее думали увести. Одна группа идет поселок закрыть, другая на всякий случай преграждает дорогу — второй взвод идет, снимаем караульных. Поторопились, в живых никого не оставили. Ворвались в лодку, а я там не был, прикрывал казарму. А в лодке все оказалось в разобранном состоянии, и дизеля разобраны. В центральном посту выдрали с мясом сейф, привезли документы.

А подорвать?

Мы и подорвали, гранат накидали, шум подняли и ушли. Немцы выскочили из того поселка, но не прошли, вторая группа их задержала. Привезли сейф, а там только техническая документация, ни интересных сведений, ни кодов. И пленного еле довезли. Он чуть тепленький, ему так досталось. Он ничего сказать не мог. Можно считать, что неудача.

Ваш отряд выполнял в первой половине войны те же задачи, что и войсковая разведка? У вас совместные операции были?

Армейская (СОРовская — северного оборонительного района) разведка выполняла только прифронтовые операции. У нас с ними была совместная операция только на Крестовом в 1944 году. Тогда командиром сводного отряда был назначен капитан Барченко (И. П. Барченко-Емельянов), командир СОРовской разведки. Она стояла на Рыбачьем.

Леонов Героя получил как командир взвода разведчиков. Мы были у Барченко в подчинении, хотя самостоятельно решали свои задачи и шли параллельно на Крестовый разными путями. И друг друга не видели. И только в 4 утра радисты связались и выяснилось, что и они подошли, и мы. Была команда: «Приближаемся, атакуем». Мы батарею взяли, а они нам ничем не помогли, абсолютно ничем. Разбирались только мы. Я был тогда ранен. А Барченко тоже получил Героя. Вот такие контакты с СОРовской разведкой были.

1954 год, встреча в Ленинграде: Барышев, Бабиков, Радышевцев, Леонов, Колосов.

Разведчики сами себя ощущали привилегированной кастой?

Наверное, немного ощущали. Когда мои родные умирали с голоду, я в отряде питался шоколадом. Когда мы уходили на маневренную базу в Пумманки, нам шел дополнительный паек. Но его мы с собой никогда не брали. Поэтому, когда мы приходили на отдых, нам выдавали шоколад, спирт. Спирт сразу весь не выдавали, потому что если выдать за месяц, то можно спиться. Выдавали по фляжкам.

Мы любили в Мурманск при любой возможности сходить. Дважды на Севере теряли ордена. Праздник какой-то, не помню, какой, поскольку не участвовал, а наши ребята, кажется, пошли встречать Новый Год с девчонками, и вдруг врываются какие-то мужики: «А-а-а, вы наших девок тут прихватываете». Завязалась драка. Семену Агафонову досталось по голове. Короче говоря, на следующий день его положили в госпиталь. Оказалось, что пятеро маляров или штукатуров, которые ремонтировали квартиру начальнику штаба Кучерову, не вышли на работу. Стали выяснять, оказывается, и они пострадали в той самой драке. Начались разборки, с отряда отчислили двух человек. Семена удалось спасти. Но все наши уже посланные представления на ордена были отозваны. В том числе и мой орден. Весь отряд пострадал — вот тебе и привилегированная каста.

Какие вольности в одежде позволялись бойцам отряда?

Мы ходили на операции вне формы, без погон, и даже без всякого признака на то, что мы советские люди. Мы отлично знали, что никакая конвенция нас не спасет, если мы попадем в плен. Каждый разведчик четко это знал. Поэтому, чтобы не попасть в руки врага живым, кто-то где-то бритву зашьет, или еще что-то такое…

И на базе ходили очень вольно и в разном. Но на увольнение ходили щегольками. Носили нормальную форму морскую. Ордена вытаскивали, брюки наглаживали.

Один раз, когда мы базировались на Среднем, чтобы не привлекать к себе внимание, мы какое-то время ходили в армейской форме.

В 1944 году мы часто выходили на охоту на торпедных катерах. Катеров стало много. К тому времени появились английские катера «Воспер» и американские «Хиггинс». При выходе на свободную охоту катерникам выделялось отделение для захвата судов в случае чего. Очень интересные операции. Тогда нам выдали вместо ушанок катерные шлемы, очень удачные, непромокаемые и от снега, и от воды. На Крестовый мы шли в этих шлемах.

Моряки всегда в тельняшках. У вас это соблюдалось?

Нижнее белье — только тельняшка, наверх даже выдавали нам теплые офицерские рубашки фланелевые. Кроме того, у нас было очень много норвежских пуловеров из верблюжьей шерсти. Я два матери привез, так они сто лет служили, не сносить их. А тельняшка всегда была.

А как снимали психологическое напряжение?

Как и везде. Специального врача-психолога не было.

У нас ни один доктор больше одного похода не выдерживал. Потому и погибали раненые. У нас Луппов в первом же походе погиб. Потом Главстаршина Костя Тярусов, полгода фельдшером ходил, вместо врача. Пришел доктор — и в первом же походе погиб в Крестовом.

А норвежцы в отряд входили?

На фотографиях они есть, но в отряде не служили с нами, у них свое подчинение. Они базировались в БРО. Когда норвежцы с нами высаживались, то для того, чтобы с местным населением контактировать.

А по-русски говорили?

Большинство.

Каких национальностей бойцы в отряде были?

Еврей был один, Дороган, он старше был, наверное, 1915 года рождения. Он был оружейником, но во все походы ходил вместе со всеми. Много было украинцев, Валька Каротких, Михайленко, Григоращенко, Залевский. Залевский был полуполяк. С Кавказа несколько человек. Из Средней Азии никого не было — они же на лыжах не ходят.

На переходе.

А местные, северные?

Северян было много. С Вологды, с Коми, с Печоры, из-под Архангельска. С Архангельска Костя Тярусов. Сенька Агафонов, Бабиков с Коми. Они все хорошо знали Северную природу, меткие стрелки, хорошо ходили на лыжах и часто выполняли задачи бесшумные.

Но большинство — славяне?

Да. Но вот, к примеру, Костя Тярусов, он русский или что? Однажды, когда он приехал в Ленинград ко мне, Маришка, приятельница моего друга, сказала ему: «Ты наелся свинины уже, мы тебе не сказали, а теперь чего есть не хочешь?» А его тут же вырвало, может, он мусульманин. Не поймешь. Он после войны окончил лесотехническую академию, потом стал директором завода, потом директором лесотехнического комбината (5 заводов) в Архангельске. После войны получил орден Трудового Красного Знамени.

Вопрос: формальные и неформальные лидеры отряда?

Лидерами отряда считались те, кто частенько выполнял грязную, тяжелую работу. Лидерами отряда были такие люди, как Мотовилин Степа, Агафонов Семен. Иван Лысенко, здоровый мужик. Хохол. Тихонов ходил на лыжах лучше всех. Идет на задание и лыжню торит.

Лидерам доверяли, верили. Были у нас ребята хорошие, но забияки, как, например, Павел Барышев, забияка страшный. Он не мог быть лидером. Трепач, как Вася Теркин, мог болтать языком с утра до вечера. Его любили, но назвать его лидером нельзя. У большинства ребят с Печоры с языком «не ахти», не очень. А «Теркин» в любой компании «в своей тарелке». Из-за Барышева, из-за устроенной драки, мы лишились орденов. Ну и какой же он лидер?

У нас в отряде существовал негласный суд чести. И даже если лидер отряда провинился, по-настоящему провинился, Леонов не разбирался. Собирался суд, и Иван Лысенко выдавал 50 банок или 20 банок. Что такое «банка», объясню. Виноватый ложится на скамейку, вот так оттягивают кожу на животе, а Семен Агафонов по коже живота ребром ладони бьет. И от 20 банок кожа черная. Не знаю, в курсе ли был Леонов, это его дело. Суд чести собирался по всяким поводам. Например, человек собрался на увольнение, а у него стащили парадные брюки. Выяснилось, кто — не жалко брюки, но хотя бы предупредил бы. 5 банок получи.

Какие операции Вы можете отметить как неудачные?

Была у нас в начале войны неудачная операция с участием нашей ПЛ. Началось все с неудачной высадки — матросы, которые высаживали группу с лодки, были неподготовлены к работе с резиновыми шлюпками. И командира подлодки Коваленко в плен взяли. Лодка погрузилась, а командир всплыл и попал в плен.

Пару недель мы не знали, что с ними. Потом выяснили: один утонул, оборудование утонуло, а они без радио и всего оборудования и продуктов оказались на берегу. И еще с ними в обузу пара матросов с лодки, в робе. И это зимой. Они попали в плен. Это была огромнейшая неудача.

В феврале 1942 года ПЛ «Щ-403» вышла в поход с заданием высадить в тылу у немцев разведгруппу, далее действовать в районе Порсангер-фьорда. Ночью разведгруппа была погружена в резиновые шлюпки и отправлена к берегу противника. Гребцами на шлюпках были назначены старшины Широков и Климов. Назад они не вернулись, на сигналы не отвечали. После длительного ожидания командир был вынужден уйти на боевую позицию. Ночью 19 февраля «Щ-403» вела поиск противника в надводном положении, на мостике вахтенный офицер Шилинский, рулевой, сигнальщик. Внезапно лодку атаковала группа немецких кораблей. Шилинский, опасаясь тарана, начал маневрирование, вызвал командира. На мостик поднялись командир С.И Коваленко, штурман Беляев, военком. Немцы открыли огонь, ранив командира, штурманом была дана команда срочного погружения. В этот самый напряженный момент порядок на мостике оказался недостаточно четким, и раненый С. И. Коваленко остался наверху. При погружении лодка получила таранный удар, была атакована глубинными бомбами, но сумела уйти и вернуться в базу (И. А. Колышкин «В глубинах полярных морей», Москва, 1970, стр. 123). Впоследствии выяснилось, что командир лодки С. И. Коваленко, старшины Климов и Широков пленены.

Михаил Кологанов, Павел Колосов. 1944 год.

Или сентябрьская операция 1942 года на Могильном. Тогда головная группа пробилась на опорный пункт, а остальной отряд с приданным батальоном морпехов задержался, и не смогли выполнить поставленные задачи.

А немецкая авиация вам не мешала?

Авиация нам не доставляла проблем. Когда я был в операциях, самолеты ни разу нас не засекали.

А вы немецкой авиации проблемы создавали? Ходили на аэродромы?

Ходили один раз на Луостари… Ходили наблюдать, сколько было самолетов, сколько вылетело. Докладывали. Потом это поручалось армейским группам.

А если бы вам дали задание разгромить этот Луостари?

Разведгруппе невозможно… Аэродром огромный, и рассредоточены самолеты в нескольких точках.

Наша авиация, «Илы» в 1944 году на Крестовом нам помогли. Это просто спасение было. Мы смогли подняться на сопку. Мне тогда по ногам попало, а до этого еще был ранен осколками гранаты в голову. Я потом оклемался, а Рябчинский погиб. Лежим с ранеными на сопочке. Немцы собрались нас добивать. И в это время вызвали «Илы». Они нас окружили, одни уходят, другие приходят с реактивными снарядами. Вот это была организация — научились воевать. Паленым мясом запахло — это немецкая пехота, которая обложила нас, горела.

Мы, может быть, и удержались бы без «Илов», но они своим огнем по густым цепям пехоты немецкой очень помогли. А мы взяли базу в Крестовом, напротив главной базы подводного флота немецкого. Они в ответ высадили один десант, потом второй, обошли и нас обложили.

А корабли своей артиллерией помогали?

В наших операциях нет. Мы же делали все тихо, ночью.

А на Крестовом. После того, мы как доложили, что взяли батарею, в бухту ворвались торпедные катера с десантом морской пехоты. Мы им открыли дорогу. Но больших кораблей не было. С большими кораблями мы имели дело только в Сейсине (Чхонджин) на Дальнем Востоке.

А у немцев был ли аналог вашего отряда?

Не знаю, у нас на Севере, по крайней мере, ничего такого не было. И какой немец сможет спать на голом граните, да еще несколько суток?

А в спальном мешке?

Да какой там спальный мешок. Его же таскать надо, он много места занимает. Поэтому, когда идешь, берешь еду, патроны. Самое важное — носки сменные.

А какое еще снаряжение обычно брали с собой на операции?

Если идем на операцию на три дня, то продуктов брали мало, лишь шоколад и сгущенку. Пошли на Крестовый — получили пакет сухарей, галеты, шоколад, тушенку. Самый минимум. А патроны — валом. Дали нам на отделение два цинковых ящика, потом добавили еще ящик. Мало того, что все пальчики-магазинчики заполнишь, так еще и в рюкзак накидаешь россыпью. И еще «эфочек».

Кто побывал в операции, всегда жаловались, что кончились патроны — два патрона, например, могли остаться, потому что с автомата не по одному выстрелу делаешь, ты поливаешь. А если ты поливаешь, значит поливаешь.

Насколько я понял, Михаил Матвеевич, сами Вы родом с Украины?

Да, с Украины. Сперва это была Днепропетровская область. Но потом Запорожье выделилось в отдельную область. Сам я везде пишу, что я — запорожский казак. Если обо всем этом говорить более конкретно, то первую жизнь я пожил в своей родной слободе Новоспасовка. Когда я там родился 1 октября 1919 года, она являлась волостью и входила в Мариупольский уезд Екатеринославской губернии. По ту сторону реки Берда была уже Таврия. Бердянск был Таврическим. Конечно, я очень херово отношусь ко всему тому, что сейчас происходит на Украине. Честно говоря, я разогнал бы их всех. Для этого, между прочим, и большой силы-то не надо. Достаточно экипажа одного такого корабля, на котором я служил. И разогнали бы всю их братию. Я бы не стал говорить, что это наши враги и тому подобное. Все, что происходит сейчас на Украине, это — сплошной примитив.

Голод испытывали?

Я как раз родился в голодный 1919 год. В это время мама поила меня своим грудным молоком. Кроме того, мне пришлось пройти через голод 1933 года, а также голод в период блокады Ленинграда. Вот такие дела!

В 1933 году Вы, наверное, питались травой?

Мы в то время ели буквально все, что можно было есть. Ели, например, грицеки — так у нас на Украине называются растения с беленькой кашкой. Бывает, очистишь самый стебель, обкатаешь его и ешь. Но я же не все время жил в слободе Новоспасовка. Помню, еще весной 1929 года, когда мне шел всего лишь десятый год, мы переехали в город Бердянск. Он стал нашим районным центром. С этого, если можно так сказать, началась моя вторая жизнь. Она длилась четыре года. После 1931 года началась третья жизнь. Я оказался в Александровском районе Донецкой области, потом в Старом Керменчике. Учился там, затем в Старомайорской школе. Жил в общежитии коммуны Ильича. Конечно, часть моей молодости была связана с этой школой и рекой Мокрые ялы. А потом началась четвертая жизнь, которая была уже связана с городом Беловодском Луганской области и началась в 1933 году. Мне пришлось испытать первую любовь. Эта была Таня Нарышкина. И, конечно, ужасная ее смерть меня поразила. Раной до конца дней стало появление в моей жизни Антонины Филипповой. И первые стихи, опять-таки, я впервые начал писать именно здесь.

О чем были Ваши первые стихи?

Вы знаете, если эту тему затрагивать, то начинать нужно не со стихов. Ведь первой я начал писать все-таки прозу. Я тогда еще учился в школе. Помню, у меня там существовала какая-то экзотика: были львы, а само действие происходило на юге. В общем, писал я тогда что-то нереальное. Потом, классе где-то в пятом, у меня пошли стихи. Однако, забегая вперед, отмечу, что по-настоящему я начал их писать в то время, когда началась война с фашистами в Испании. В войну как раз такие вещи лучше всего и пишутся. Уже во флоте я стал местным «классиком». Писал в разные флотские газеты, в том числе и такие, как «Огневой щит». Но потом, когда я уже после службы во флоте поступил в Литературный институт, то вначале шел как поэт. Ну а впоследствии я все-таки пришел к выводу, что проза — это более сильное и ответственное, чем поэзия, дело. По молодости мы, конечно, все занимаемся поэзией. А затем переходим к прозе, которая требует более капитального знания жизни. Судьба моя это впоследствии только подтвердила. Подводя некоторые итоги своей жизни, я могу сказать, что написал 20 книг прозы и около 10 сборников стихотворений и поэм. Вся моя судьба содержится в этих книгах.

Как для Вас началась служба во флоте?

Меня призвали в ряды ВМФ еще в 1939 году. Свою службу я начинал в Кронштадте. Сперва находился во флотском экипаже в Ленинграде. Но когда меня определяли туда, то спросили, кем я хочу быть. Я ответил, что минером. А все дело в том, что передо мной шел земляк Лешка Марков, который вызвался быть минером. Он меня начал на эту специальность также агитировать: «Давай иди в минеры!» В результате я пошел в минеры. Все этому удивлялись. Говорили: «Как ты, человек с десятиклассным образованием, пошел не в дальномерщики, а в минеры. То есть не выбрал никакой более интеллигентной специальности». Так я «удружил» своему другу Лешке Маркову и пошел в минеры, так что моя судьба сложилась именно таким образом.

В этом качестве Вы служили до начала войны?

Да. Но там, собственно говоря, получилась такая вещь, что, когда мы еще не воевали с Германией, финны били по нашим фортам огромными 24-дюймовыми снарядами. А я, между прочим, во время этой кампании очень хотел попасть в батальон лыжников. В тот период туда как раз шел набор. Занимался этим вопросом знаменитый Гранин, флотский капитан, но не корабельной, а береговой службы. Я писал рапорта, просил свое командование, чтобы меня именно туда направили. Молодежь рвалась куда-то, хотя совершенно не представляла того, на что идет. Ведь еще когда я учился в школе, в своем Донбассе, в городе Беловодске, то считался хорошим лыжником. Но командир мне сказал: «Ну куда ты рвешься? Ты же южный человек, хохол. Зимы ты не видел. Снег-то бывал хоть у вас? Нет, я тебя не могу с собой взять. Я беру настоящих профессионалов-лыжников, а с тобой будет возня». В общем, не взял. Так я остался на корабле. Но мне и на своем катерном тральщике «Снег» хватало работы. Я же был специалистом по минам. Едва эта небольшая война закончилась, как началась Отечественная. Немцы напали на Россию.

Войны вообще предчувствовали? Понимали ли то, что рано или поздно немцы нападут на Россию?

Мы этим жили: все знали, что вот-вот, не сегодня, так завтра, начнется война с немцами. И через какое-то время она действительно началась. Помню, тогда мы подумали: ну год, два эта война протянется. А пришлось мне служить во флоте, вопреки всем ожиданиям, семь лет. Еще до того, как началась война, мы считали, сколько нам осталось служить. А как только войну объявили, так и перестали считать. Нам сказали: все, ребята, будем служить до упора. Или, как у нас во флоте говорят, до деревянного бушлата. Я запомнил эту поговорку: будет деревянный бушлат. Почему велись все эти разговоры? Потому что кругом был огонь. И не имело никакого значения, служишь ли ты в Кронштадте на корабле или в части. Кроме того, я служил на самом большом линкоре среди всех кораблей, это, считай, единое целое.

Чем Вам запомнился день 22 июня?

Я почему-то не помню этот день.

На своем корабле Вы так до конца войны и служили?

Нет. Получилось так, что я какое-то время служил в Эстонии, в городе Таллине. В августе 1941 года мы участвовали в знаменитом Таллинском переходе наших кораблей в Кронштадт. Во время него наш корабль «Снег» подорвался на морской мине и стал тонуть. С нашей команды выжили только я и боцман. Как оказалось, наш «Снег» был торпедирован финской подводной лодкой. Он развалился. Мы прыгнули за борт. Помимо того, что я тонул, я еще получил ранение в затылок. Ходившая по морю шлюпка нас подобрала. Потом на какой-то самоходной барже нас отправили в Кронштадт. Там я в течение двух месяцев лечился в военно-медицинской академии.

Не могли Вы рассказать о Таллинском переходе подробнее. Ведь, если я не ошибаюсь, в нем погибло около 30 тысяч моряков.

О своих личных впечатлениях по поводу того самого перехода я довольно подробно рассказывал одной девчонке, корреспондентке от «Литературной газеты». Было это очень давно, не в то время, что сейчас, когда память совсем плохо работает. Помню, когда я ей поведал об этом переходе, о том зареве, которое стояло над морем в первую ночь, она мне сказала: «Михаил Матвеевич, не надо мне эти детали рассказывать. Я не могу их слушать». «А как же, — спросил я ее, — нам вести с вами беседу?». «Ну рассказывайте без конкретных вещей, — сказала она. — А то я, слушая историю Таллинского перехода, забыла обо всем: где редакция, где что». Надо понимать, что все это происходило в первые послевоенные годы. В каждой семье кто-то погиб на фронте или сгинул в лагерях. Это было, конечно, очень тяжелое время. Это сейчас все забылось и спуталось. Но лично я, конечно, не все забыл. Есть вещи, которые выбросить из памяти просто невозможно.

Ну а все-таки, что Вы можете об этом рассказать?

Вся эта трагедия случилась в первую ночь: сразу же после того, как мы отправились в путь. Помню, когда я вынырнул из воды, то обратил внимание на то, что какая-то штука щиплет меня сзади головы: какой-то, знаешь ли, кровавый холодец там застрял. На барже меня довезли до Кронштадта. Там нас выгрузили, сделали перевязки: оказали такую, я бы сказал, первую медицинскую помощь. Потом на пароходе довезли до военно-морской академии, которая оказалась почти полностью забитой нашими флотскими ребятами. Вот там нас лечили. Правда, я точно не знаю, сколько я там пролежал. Где-то около недели или двух недель. Но ранение оказалось серьезным. Таким было мое участие в Таллинском переходе.

Между прочим, впоследствии мне пришлось вернуться в город Таллин. Когда в 1944 году его освободили и было уже понятно, что дело близится к нашей окончательной победе, меня перевели в специалисты по минам. Конечно, война находилась еще в самом разгаре. Но все в то же самое время понимали, что скоро гитлеровской Германии придет конец.

В чем заключалась Ваша работа в качестве спеца по минам?

Поскольку я был специалистом по большим германским минам БГ-4, меня направили на минно-торпедные военные склады, которые располагались за Таллином, на берегу моря. Я ими заведовал: как говорится, участвовал в их обслуживании. А когда впоследствии наши корабли пришли, то меня как, опять же, специалиста вместе со своими минами взяли обратно на судно. А базировались мы, собственно говоря, где? Там шел фарватер. Справа был Кронштадт, а слева — Кроншлот. Так вот, наши торпедные катера, эти самые, как говорят, тральщики, базировались в Кроншлоте. Там я какое-то длительное время служил на тральщике. Конечно, я служил на разных кораблях, но самым памятным периодом для меня является все-таки служба на прекрасном, как я считаю, корабле «Снег». Он был чем-то вроде уменьшенного эсминца, но смотрелся как большой, я бы сказал, красавец. Сам я находился на корме, на посту сбрасывания, где проходила минная постановка или, как у нас говорили, бомбежка этими самыми бомбами. Глубинными, кстати сказать, бомбами.

В Вашей биографии указано, что во время войны Вы служили не только на корабле, но и воевали в морской пехоте.

Я там был совсем недолго, буквально сразу после своего излечения в военно-медицинской академии. Хотя такие вещи запоминаются на всю жизнь. Нами командовал Климент Ефремович Ворошилов. Прямо на наших глазах его ранило в ногу. В правую или левую, я уже не помню. Он подъехал на своей «эмке» в самое пекло. Тут начались и бомбежки, и обстрелы (рядом с нами стали рваться вражеские снаряды). И я очень хорошо запомнил, что он для того, чтобы мы хоть как-то отогнали немцев, выступил перед нами с такими словами: «Матросики, дети мои, давайте отгоним врага на столько-то там, не дадим ему возможности занять Ленинград». После этого началась бомбежка и его ранило. Тогда наши матросы озверели. И вместо того, чтобы занять одну линию окопов, о чем он нас просил, мы заняли три очереди окопов. Все это время мы числились во флотском экипаже: в том самом месте, где я когда-то проходил комиссию в начале своего призыва в армию в 1939 году. Уже потом, когда мы отогнали немцев подальше, мы оставили свой Балтийский флотский экипаж. Через какое-то время я встретил своего старшину из Кронштадта. Он меня спросил: «Ну ты вернешься к нам на корабль или нет? Мы тебя пока числим своим». Я ему ответил: «Конечно! Забери меня отсюда». После этого он стал ходить по начальству и говорить обо мне: надо его перевести к нам минером, он — специалист по большим германским минам. «Мы, — сказал он, — занимаемся как раз этими минами». Он меня оттуда и забрал.

А сколько в общей сложности по времени Вы пробыли в морской пехоте?

Недолго, месяц или два. Сейчас я этого уж и не помню. Могу только сказать, что недолго.

Вам наверняка приходилось участвовать в атаках. Какие ощущения испытывали?

Конечно, я участвовал во всех этих атаках. В то время так уж было заведено, что, когда их проводили, старались для этого дела набрать как можно больше народу. А потом, когда уже мы отогнали наступающих немцев, ситуация нормализовалась. Но мне сейчас непросто все это вспоминать. Ведь с тех пор прошло 70 с лишним лет. Мне самому через год исполнится вот уже 100 лет. Конечно, во время того самого боя нас очень вдохновило выступление Ворошилова. Он был настолько геройским и живым человеком. Но ему прямо на наших глазах попал в коленку снаряд. Тогда наши матросики подхватили его и на своих руках понесли. Маршальская «эмка» стояла немного подальше от огня. Его кое-как донесли, положили и перебинтовали. А затем наши матросы озверели и вместо того, чтобы занять одну полосу обороны, заняли три полосы. Так что Ворошилова, этого великого человека, героя Гражданской войны, ранило при нас. А мы настолько его любили, что готовы были любого за него разорвать.

Что же касается испытываемых мною ощущений, то их, по сути дела, я и не могу каким-то особенным образом охарактеризовать. Может быть, другие переживали на фронте подобные моменты как-то иначе, а у меня тогда дело доходило до потери сознания. Ведь ты, как говорят, бежишь на штык одного, другого, третьего противника. Бывает, ты выстрелил в четвертого или сбил прикладом его в таком горячечном состоянии. Поэтому, когда кто-то говорит, что он на фронте ничего не боялся, я в это не поверю. Как писала моя подружка Юлия Друнина, с которой я был лично и очень хорошо знаком: «Я только раз бывала в рукопашной, раз наяву и сотни раз во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Но сам я, честно говоря, во время этих кровавых заварух (штыковых боев) терял сознание. Одним словом, испытывал что-то нечеловеческое.

Когда Вы служили в Таллине, какая в городе была обстановка?

Ну так ведь когда я в самом начале служил в Эстонии на минном заградителе, то он находился не в самом Таллине, а на каком-то острове. Как этот остров назывался, я уже забыл. Там я и готовил специалистов по минному делу. Недалеко от нас находился полуостров Ханка, с которым нас разделяло море. Готланд или как его звали, я забыл, шут его знает.

Испытывали ли Вы блокадный голод?

Как я уже сказал об этом, что-то вроде этого было. Но, откровенно говоря, того, что испытывали сами ленинградцы, с нами не происходило. Дело в том, что нас спасали запасы продовольствия на складах, в особенности в городе Кронштадте. Ведь ленинградские склады горели и грабились. Кронштадтские же склады строго охранялись. Да и город находился в то время на таком положении, что там, как говорят, не забалуешь. Там везде ходили наряды, стояли посты, караулы. Все-таки он считался военным городом.

Не приходилось ли вашему судну наскакивать на немецкие подводные мины?

Когда мы стояли на полигоне, нашим непосредственным начальником являлся воентехник по фамилии Санжаров. У нас имелось вспомогательное судно, называвшееся не то «Микулов», не то «Микола». Под моим началом было несколько бойцов-минеров. Занимались мы, собственно говоря, тем, что, бывает, когда пройдемся с тралами, то подсекаем мину. Затем мы садимся на шлюпки и идем к ней. Я вешаю на нее подрывной патрон. Ребята — дай Бог на весла и отходят подальше. Один раз, помню, получилась такая штука, что мина настолько сильно рванула, что перевернула нашу шлюпку. Нам пришлось вплавь добираться до своего судна. Хорошо, что наш корабль стоял недалеко. И когда нас вытащили на борт, Санжаров начал со мной такой разговор: «Ну что, минер? Ты понял, в чем там дело?». Я ему ответил: «Ничего не понял. Я подрывал немецкую мину, а получилось так, что рвануло, я не знаю, чуть ли не ползалива. Так много подняло в воздух». «Чудак ты, — сказал мне Санжаров. — Ты же подвесил на немецкую мину патрон и открыл эти кингстоны. Она пошла с этим горящим запалом и рванула, когда села на ту мину, которая там поставлена. И получается, что у тебя взорвалась не одна мина БГ-4, а две большие мины. Поэтому получился такой большой взрыв, от которого качнуло наше судно».

Конечно, на войне всякие вещи происходили. Скажем, если взять моего дружка Лешку из Беловодска, по «вине» которого я стал минером, то его как раз тоже из-за мин очень сильно ранило. А в следующий раз его где-то, по-моему, убило. Ведь финны были большие мастера строить всякие ловушки. Как-то раз ребята вытащили из воды одну мину. Начали копаться. Лешка первым стал в ней что-то крутить. И вдруг она крутанула так, что разнесла всех.

Окончание войны помните?

Помню. Я шел на вспомогательное судно минно-торпедного отдела. Увы, я опять забыл его название. И еще запомнился мне этот день тем, что утром у нас включили громкоговорители, через которые Левитан своим известным голосом объявил о том, что нами достигнута победа

над немцами и все такое прочее. Сейчас все в голове путается. Но мы еще до его выступления чувствовали, что приближается конец войне.

Как складывались отношения у вас в части? Существовало ли понятие неуставных взаимоотношений?

Да все было. У меня, например, характер был довольно неуживчивый. Я почему-то все не ладил с начальством. Это, между прочим, было и после войны. Когда я написал свое главное произведение, роман «Минное поле», то его прекрасно восприняли. Кстати говоря, написал я его всего за 53 дня. В общем, эта книга получила у людей очень высокую оценку.

Сначала я его отнес в журнал «Октябрь», главным редактором которого был Всеволод Кочетов. Но он там несколько лет пролежал неопубликованным. В итоге его напечатал журнал «Москва». Я никогда не забуду главного редактора этого журнала, который по прочтении романа мне сказал: «Мне хочется вас обнять и расцеловать». Но мне не дали за этот роман Государственной премии СССР, хотя многие крупные произведения, при меньшем весе, такие премии получали.

А почему Вам ее не дали?

Как я уже сказал, характер у меня был довольно неуживчивый. У меня что-то никак не получалось ладить с начальством. Например, мой командир на корабле мне прямо говорил: «Ну что ты, еб ты? Что тебе, больше всех надо, что ли? Что ты везде и всюду лезешь и правду свою доказываешь?». Ну а я был обыкновенный сельский парень, который с отличием окончил школу-десятилетку и хотел поступить в институт. Но я не сделал этого, хотя имел такое право как отличник, а пошел служить в Военно-Морской Флот.

Отслужил два или три года, как вдруг началась война. На флоте я прошел всю войну, в том числе был и в Прибалтике. И вот, находясь на флоте, я имел такой характер, что не со всеми людьми уживался.

Это каким же образом?

Ну, конечно, в драках разных участвовал. Ведь люди встречались самые разные. За это я два раза сидел на «губе»: сперва на такой простой, а потом на строгой. Короче говоря, плохо вел себя. Всяк приходилось! Потом закончилась война. Я стал писателем. И в литературном мире уже, как говорят, сам Бог велел мне выступать и высказывать всю правду. Как говорится, все, что думаешь, то ты и говори.

Войну в каком звании закончили?

В звании главный старшина.

Предлагали ли Вам учиться на офицера? Все-таки у Вас был солидный опыт службы в ВМФ.

Ко мне напирали с этим вопросом с первого дня службы, буквально все время нажимали. А я, понимаете, какими-то разными способами от этого отбрехивался. Даже до сих пор мне не верится, что я сумел отстоять свое. Ведь передо мной стучали кулаком по столу, говорили: «Не пойдешь учиться на офицера — загоню туда, куда Макар телят не гонял». «Что мне офицеры? — отвечал я этому человеку. — Я хочу быть не офицером, а писателем». Тогда передо мной вываливали в качестве примера кучу офицеров, которые не ушли из армии, и говорили: «Этот писатель, такой-то — тоже писатель, и вот еще писатель». Но меня такое положение не устраивало.

Кого из высшего командного состава Вы встречали во время войны?

Помимо Ворошилова я видел, например, командующего Краснознаменным Балтийским Флотом адмирала Трибуца. Да и после войны, уже будучи писателем такого, я бы сказал, военно-морского направления, я с ним встречался. Первый раз я с ним встречался тогда, когда он мне вручал, по-моему, мою первую награду — медаль «За боевые заслуги». И вручил он ее мне, Боже мой, чуть ли не в КМОРе, как у нас называли Кронштадтский морской оборонительный район. Хотя я точно всего этого не знаю. Понимаешь, в свои 99 лет я что-то очень плохо соображаю. Наверное, при этом какие-то слова говорил, которые мне в силу своего возраста уже и не припомнить. А после войны мы встречались с Трибуцем опять же в Кронштадте. К тому времени я работал в Союзе писателей СССР. Наша писательская бригада поехала прямо к нему. В свой приезд мы, конечно, побывали на наших боевых кораблях. Потом нам организовали встречу, на которой нам довелось выступать. Но это был «пир победителей», так как все происходило в мирное время.

Вы, насколько я понимаю, освобождали Прибалтику. Через какие места Вы проходили?

Ну я, как уже говорил, освобождал Эстонию. Но через какие места мы проходили, не могу вспомнить. Ведь там были не только всем известные города Нарва и Таллин. Там куда ни шагни — везде какой-нибудь город. И попробуй с этим разберись.

Как относилось к вам местное эстонское население?

Скажу честно: оно погано к нам относилось. Ты, случаем, не знаешь, что у них означает эта фраза: «Эй оске»?

Это означает «не знаю». Я родился и вырос в Эстонии.

В том-то все и дело: эта фраза означала, что он ни хрена ничего не знает по-русски. Дело доходило до анекдотичных случаев. Наши матросы, зная о том, что девушка русская, о чем-то ее спрашивают. Она отвечает: «Эй оске!» Так они ее, говоря по-простому, взяли в е…астос, и говорят ей: «Что ты несешь? Бл…дь, ты же, такая-сякая — русская! Что ты „эй оске“ говоришь!». Она отделалась какими-то словами. Но мы не входили в это дело.

Чувствовалось ли то, что их уровень жизни от нашего заметно отличается?

Конечно, чувствовалось. Всех кормили. И Англия, и Франция жили лучше нашего. Ну а Германия — тем более.

Сколько Вы сменили за время войны кораблей?

Сначала я довольно продолжительное время служил на судне «Снег». А потом у меня было много всего. Представьте себе, получалась такая вещь: что ни операция, так какой-нибудь или тральщик, или тралящий катер, или новый роскошный БТЩ. Но все же тральщики не запомнишь. Одно время работал на морском заводе, куда водил команды и где проходила вся эта возня с минами. В основном, конечно, работали с немецкими минами. Так получилось, что у нас накопился большой запас в Кронштадте больших германских мин БГ-4. Очень короткое время я работал на минном складе в Таллине. Моя работа состояла в том, что, когда наши корабли уходили из Таллина, я, как минер, набирал себе команду, с ней мы ехали на склад, получали мины, привозили их на борт своего судна, а потом по дороге делали минные постановки. Вот такие-то дела! Кто-то, может, подорвался и погиб на моей мине. Но точно этого нельзя было проверить.

Какие вы, моряки, несли в те годы потери?

Ну какие у нас были потери? Когда нас торпедировала финская лодка и переломила надвое наш корабль «Снег», сколько у нас было потерь? Хорошо, что хоть это произошло в последних числах августа. Я не сказал бы, что вода была холодная.

Ваше отношение к советской власти?

Ну как сказать? Я — коммунист, Членом коммунистической партии остаюсь до сих пор. А всю ту антисоветскую музыку, которую слышно в последнее время, не принимаю. Ведь я вступил в партию еще в 1941 году. Война началась в июне, а уже осенью в городе Кронштадте я вошел в ряды ВКП (б). Но я, видишь ли, был известным во флоте человеком. Меня, по сути дела, во время войны уже считали флотским классиком.

Трофеи брали?

Лично я их, по-моему, не брал.

Кого из Ваших сослуживцев по кораблю можете вспомнить?

Да они все или померли, или убиты, или потонули.

Что можете сказать об особистах?

Особый отдел у нас существовал. А чего Вас этот вопрос так интересует?

Ну, знаете, сейчас столько мифов об этом появилось…

Ну вот у нас особистом был Дука — мужик с хохлацкой фамилией. Мы с ним как-то сразу сошлись. Прекрасный был парень. Этот человек являлся представителем вот этого самого отдела.

Страх испытывали на войне?

Страх испытываешь не во время самого боя, а когда уже лежишь на койке и вдруг дежурный дает всем отбой. Ты лежишь под одеялом и корежишься. Вот тогда, как говорится, что-то испытываешь. А так на то, чтобы об этом думать в непосредственной боевой обстановке, просто не находилось времени. Каждый старался вести себя так, чтобы его не сочли за труса. Мало ли что, а вдруг командир увидит?

Война Вам снилась?

Конечно, бывало и такое, что снилась и война.

Как Вас награждали во время войны?

Да у меня весь пиджак ими увешан: как с одной, так и с другой стороны. В основном, конечно, награды давали после войны. Во время войны я получил только три медали — «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда» и «За победу над Германией». А уже после войны пошло так, что как ни день 9 мая, так какая-нибудь награда. На спине только еще я не вешал наград (смеется).

Сто грамм выдавали?

За тралением нам давали: с этим все было нормально, как и положено.

Было ли такое, что фронтовики после войны спивались?

Да что нам об этом сейчас думать и говорить? Зачем ворошить старое?

После войны Вы поступили в Литературный институт имени Горького на знаменитый курс 1946–1951 годов. Как вы туда поступили? Кто из известных писателей с Вами учился, с кем приятельствовали?

Рекомендацию для поступления в институт мне дал Павел Антокольский. Мы с ним впервые встречались еще в войну в Ленинграде. Они часто ездили туда, так как Ленинград считался в чем-то даже посильнее фронта. И когда мы с ним познакомились, я попросил его о том, чтобы он дал мне эту самую рекомендацию для поступления в институт. Он мне дал рекомендацию. У него, кстати говоря, сын погиб на фронте. Позже, когда я стал студентом Литин-ститута, в этот институт пришел и он. «У меня будешь?» — спросил он меня. Я ответил: «Конечно!». И в самом начале занимался в его семинаре. А потом, когда я понял, чему конкретно он нас учит, я решил, что это не моя дорога и ушел на семинар к знаменитому литературоведу Леониду Ивановичу Тимофееву. Он был профессором.

Отмечу, что в институт меня не с первого, а со второго раза зачислили. Еще когда я собирался демобилизоваться из рядов Военно-Морского Флота, мне сказали: «Ты же минер. А минеров не следует отпускать. Надо тралить Финский залив (его в то время так называли: суп с клецками), надо же его очистить хоть немного от мин. А ты первоклассный специалист, тем более по большим германским минам БГ-4. Нет!». В общем, не хотели меня отпускать с флота.

Михаил Матвеевич Годенко, 2000-е.

В институт меня приняли сразу, так как я являлся отличником. А отличников, насколько я знаю, и после войны принимали сразу и безо всяких. Но со мной получилась очень сложная ситуация. Директором нашего института был писатель Федор Гладков. Вызывает меня он к себе и спрашивает: «Ну как, матрос?». «Да, — говорю, — все прекрасно». «А почему ты не явился на вступительные экзамены?». «На кой они мне? Я отличник, с отличием до войны еще окончил школу». «А где твой аттестат отличника?». «Где-то на середине между Таллином и Кронштадтом, — сказал я. — Наш корабль потонул, а вместе с ним моя сумка со всеми документами. Тогда я хотел себе костюмчик приобрести. Ну и купил задешево роскошный костюм. Там они лучше, чем мы, жили. Это — в Эстонии. Ну и все потонуло».

«А оправдание?». После этого я сразу же послал запрос в свой Беловодский район, в среднюю школу, в которой учился. Мне прислали документ, где указывалось, что-та-кой-то Михаил Матвеевич Годенко кончил школу на отлично. После этого меня и зачислили без экзаменов в институт.

Сейчас со всего нашего курса осталось всего три человека: я, Юра Бондарев и Володя Бушин. У меня, между прочим, были очень дружеские отношения с Юрой Бондаревым. Сейчас он болеет. И это дело тянется не меньше, чем полгода. У него не так давно, говорят, что-то серьезное обнаружили. Когда в последний раз я ему звонил, жена его не подозвала ко мне, а на мой вопрос, что с ним, сказала: «Все в порядке, за ним следят». Володя Бушин вообще мой сосед по дому отдыха «Писатель», только живет чуть поодаль от меня, на горке. Какое-то время назад он тоже что-то болел. Но он по своему складу больше критик, чем писатель. Так что он недалеко от меня живет. Метров 300 пройтись от моего дома — и весь Бушин, даже искать не нужно. Совсем недавно умер мой друг Семен Шуртаков. Я бы сказал, что это был мой лучший моряк. Только если я служил на Балтике, то он — на Дальнем Востоке. Хотелось бы отметить, что отца моего друга Юры Бондаева, Василия Бондарева, в годы нашей совместной учебы органы МГБ арестовывали. Так мне удалось вытащить его из тюрьмы.

Как у Вас это получилось?

Так как я тогда был парторгом курса, то поговорил с первым секретарем райкома, сказал, что все это наговоры. А там видите, какая получилась вещь? Один из его соседей-подлецов решил ему отомстить и написал на него провокационное письмо, которое отправил по месту службы. А с Бондаревым, вообще-то говоря, мы были друзьями: встречались на праздниках, да и жена моя была подругой с его женой. Человек он был, конечно, хороший. И когда с его отцом случилась беда, он мне обо всем рассказал. Я пришел и сообщил о своем отношении к произошедшему инциденту в райком. Через какое-то время меня вызывали на Лубянку, в управление НКВД. «Что вы об этом знаете?» — спросил меня следователь НКВД. Я и сказал ему, что это — честный труженик, человек советский, нормальный. Во всяком случае я дал ему знать, что это наш товарищ. После этого прошло сколько-то времени, как Бондарев мне доложил о том, что его отца отпустили и полностью оправдали, то есть дали ему полную реабилитацию. А что стало с тем клеветником, я так и не знаю. Да он мне, собственно говоря, был и не нужен, он меня не занимал. А когда мы дома у Юры встречались, так его отец обязательно за меня поднимает рюмку и скажет слово в честь меня. Он, конечно, был намного старше нас. Но я про него могу сказать только одно: человек он был настоящий.

А кто был Вашим мастером?

Лично у меня было несколько мастеров. Сперва я шел как поэт, а не прозаик.

А кого из преподавателей института Вы еще могли бы вспомнить?

Я хорошо помню Реформатского, который преподавал у нас в институте языкознание. Еще мне запомнились братья Радциги, у которых я бывал дома и пересдавал им предметы. В то время было такое дело, что преподаватели не так отдалялись от своих студентов, как сейчас. Помню, один из этих Радцигов, живший на Арбате, нам говорил: «Милые мои, приходите ко мне, чайку попьем, то да се, будем определяться с тем, как нам быть». Конечно, это было очень здорово, что мы учились у таких людей. Но самым таким боевым считался, конечно, наш великий языковед Реформатский. Он был одним из тех, кто часто нас, своих студентов, обхаживал. Он был нам ближе всех. Оценками не обижал.

Вы посещали какие-нибудь другие семинары, помимо своего? Скажем, бывали ли на семинарах у Паустовского?

Конечно, бывал. Случалось, нет-нет, да и забежишь на другой семинар. Ведь мы ходили помимо семинаров тех мастеров, к которым были прикреплены, и на другие семинары. Тогда с этим было не строго. Можно было не только заходить, но и выступать не на своих семинарах. Вот Юра Бондарев, например, занимался в семинаре у Паустовского. Так он хвалил его. Юра делился своим мнением о нем со мной. Он был, конечно, умным и талантливым писателем. По сути дела, Бондарев считался любимцем у Паустовского.

Ваш творческий метод?

Соцреализм. Впрочем, сам я никаких методов не признаю. Я считаю, что нужно в этом вопросе придерживаться одного правила: пиши правду, не лукавь. Или, как у нас говорят на Украине, «пиши як було».

Кого из писателей считаете своими учителями?

Ну, самым близким мне по духу был Шолохов. Между прочим, мне приходилось бывать у него в станице в составе бригады наших писателей. Если же говорить о людях моего поколения, то это мой лучший друг Миша Алексеев, мой сокурсник Володя Бушин, недавно умерший Миша Лобанов.

Вы занимали немало ответственных должностей в среде писателей. К какому лагерю Вы себя относили?

Про это я могу сказать только одно: я всегда стоял за один лагерь — наш, русский. К этому мы, русские писатели, всегда и стремились. Вот у Юры Бондарева был во время нашей совместной учебы в Литинституте лучший друг, Григорий Бакланов. Так раньше он ни к каким либералам не относился. Тогда он, конечно, никаким и Баклановым-то не был. Лично я его помню как Гришку Фридмана. Так вот, когда мы, бывает, соберемся, этот Гришка обязательно прибегал к такому обращению: «Славяне!». Потом он к этим словам добавлял, как правило, что-нибудь матерное. Я ему как-то сказал: «Гриша, ну ты и мореман!». Это уже потом он примкнул к другому лагерю, когда стало все вольно, а в 1993 году даже подписал знаменитое «Письмо 42-х», в котором деятели культуры предлагали «раздавить гадину». А раньше у нас был один лагерь.

Интервью и лит. обработка: И. Вершинин

Мина Иванович, скажите, пожалуйста, Вы родились на Украине?

Да, я родился 7 ноября 1914 года в селе Губское Лазорского района Полтавской области УССР в семье крестьянина. Отец Шостак Иван Трофимович 1878 года рождения и мать Шостак (Онищенко) Прасковья Федоровна 1881 года рождения, по национальности украинцы, родились также в селе Губское и занимались крестьянством. До революции хозяйство числилось бедняцкое, но после революции и до вступления в колхоз хозяйство считалось средним.

Расскажите, пожалуйста, о Вашей жизни до войны.

Сам я с раннего детства работал в хозяйстве отца и учился в Таранзенцивской 7-летней сельской школе. В августе 1932 года после окончания школы выехал я с одним товарищем к его родителям в Евпаторию, Крым.

Там поступил работать в Акмечетскую МТС на электростанцию в качестве ученика. В 1933 был послан на курсы машинистов двигателей внутреннего сгорания в Симферополе, где окончил их и возвратился обратно в МТС. В марте 1935 года я по собственному желанию перешел в порт Ярлычаг, где работал на электростанции механиком в машинном отделении. Работал там я недолго, так как в декабре того же года был призван Евпаторийским райвоенкоматом на Военно-Морскую службу, сначала в Севастополь, а в марте 1936-го в Кронштадт в электроминную школу связи им. Попова, которую окончил по классу ШШС (штабная шифровальная служба) и откомандирован для продолжения службы в штаб БТКА в Кронштадте. В октябре 1937 года поступил на учебу на двухгодичные курсы офицерского состава Краснознаменного Балтийского флота. В мае 1939 года, после успешного окончания курсов, мне было присвоено звание лейтенанта с назначением на должность флаг-специалиста связи 4-й бригады подводных лодок. В этом же году, кстати, я познакомился со своей будущей женой.

А Вы не могли бы рассказать поподробнее о своей жене?

Конечно. Когда, после окончания курсов, я был в гостях в Москве, то познакомился с Челищевой Анной Романовной 1918 года рождения. Анна Романовна по национальности была русская, из крестьян, родилась в деревне Бутырки Епифанского района Тульской области. В 1936 году после окончания семилетней школы переехала к своей старшей сестре Елене в Москву, поступила в ФЗУ при фабрике «Художник», окончила его и там же осталась работать.

В 1940 году я вступил с ней в брак, но оформить этот брак получилось только в 1944-м. Оформили мы его в Бауманском ЗАГСе по месту жительства, на тот момент по Токмакову переулку.

Хорошо, давайте вернемся к довоенному периоду, Вы рассказывали про учебу и службу?

В декабре 1939 года назначен начальником 3-го отделения Штаба Либавской (Лиепае) ВМБ, где прослужил до 1940 года. В октябре 1940 года я поступил на учебу в Высшее военно-морское командное училище имени Фрунзе в Ленинграде. В июне 1941 года, в связи с военными действиями, из училища откомандирован в распоряжение начальника Штаба обороны Ленинграда и Озерного района. Я с тремя товарищами попал на миноносец «Яков Свердлов». Примерно в это же время у меня родилась первая дочка, Людмила, а на фронте начало расти напряжение.

Расскажите, что Вы помните о том, как начиналась война?

В первых числах июня месяца мы отправились в поход в Либаву. В водах Балтики обнаруживались немецкие военные корабли и подводные лодки, которые своими действиями нарушали мореходные правила, пересекали курс корабля и фотографировали. Но в это время мы имели распоряжение, где нам категорически запрещалось вступать в соприкосновение с немцами и не вызывать осложнений, не поддаваться на их провокации. По прибытии в Либаву нам стало известно, что имелись случаи нарушения наших нейтральных вод военными кораблями. Один из них крайне близко подошел к берегу, и его пришлось задержать. Капитан объяснил, что рулевое управление испортилось, но после проверки выяснилось, что все это была выдумка.

Мина Иванович Шостак.

Немецкие самолеты каждый день появлялись над Либавой и в прибрежных водах. 17 июня один немецкий гидросамолет летел со стороны Балтийского моря по курсу на Либаву, потом в двух милях от береговой черты резко пошел на снижение. Мы не знали, в чем тут дело, предполагали, что или испортился мотор, или это была какая-то преднамеренность. Наш корабль устремился к месту посадки самолета, спустили шлюпку, доставили на борт двух летчиков, которые возмущались, что их задержали. Они объяснили, что летели из Финляндии к себе в Германию, но потеряли ориентировку. Но когда мы взяли планшет и раскрыли карту, на ней был проложен маршрут Кенигсберг-Либава. К этому времени подоспел наш пограничный катер, и летчики были переданы им и отправлены в Ригу.

Характерный случай был и в торговом порту, где грузились зерном два немецких парохода. Капитаны все время настаивали, чтобы погрузка была завершена к 20 июня, но наши медлили, тогда немецкие корабли утром 20 июня ушли из порта недогруженными. А в почтовых ящиках квартир, где проживали семьи военнослужащих либавского гарнизона, часто находили листовки антисоветского содержания, видимо, распространялись айзсаргами — членами запрещенной военизированной фашистской организации в Латвии. Все эти факты говорят, что Гитлер заранее готовил войну и провоцировал инциденты в пограничном районе Либавы.

А что Вам запомнилось, когда война началась?

На второй день войны наш корабль ушел по заданию на остров Ханко и далее в Таллин. В июле месяце по приказу командующего КБФ адмирала Трибуца из моряков-балтийцев было сформировано семь бригад морской пехоты общей численностью 25 тысяч моряков для борьбы на суше. 24 июля мне впервые довелось участвовать в боях в составе четвертой бригады морской пехоты в тылу врага в должности специалиста ШШС. Была осуществлена высадка на два небольших финских острова Мантсинсаари и Лункулансаари в Ладожском озере, а также нанесены серьезные удары в тылу по войскам отдельной немецко-финской армии, наседавшей на город Ленинград. За эту операцию мне было присвоено звание старший лейтенант.

Второй раз я был высажен в августе в составе морского десанта под Шлиссельбургом (ныне город Петрокрепость) с задачей разгрома и освобождения железнодорожного узла. В этих боях наш десант нанес большой урон противнику, но и сам понес потери до 60 % личного состава, особенно от бомбежки авиации противника. Уцелевшие десантники вышли в районе Синявино на соединение с нашими войсками.

В октябре на сторожевом корабле «Пурга» мне пришлось под огнем противника участвовать в эвакуации из окружения частей 142, 168 и 198 дивизий. При незначительных потерях из окружения кораблями было вывезено 26 тысяч бойцов, 155 орудий и много боевой техники.

А как для Вас развивался дальнейший ход войны?

До конца 1941 года я работал в штабе Ладожской флотилии в должности специалиста ШШС, в декабре назначен на должность офицера, а с апреля 1942 года инспектором 6-го отдела управления связи ВМФ. Дальнейшее течение войны я участвовал в формировании и обеспечении боеспособности Ладожской и Онежской флотилий, которые прикрывали «Кабель жизни», проходивший по дну Ладожского озера. В задачи, поставленные командованием, также входило обеспечение бесперебойного движения кораблей между Кронштадтом и островами восточной части Финского залива. Я непосредственно участвовал в подготовке и боевых действиях по прорыву блокады Ленинграда и его освобождению. За выполнение порученных заданий я был награжден медалью «За оборону Ленинграда».

В 1944 году меня перевели в Москву в Главный штаб ВМФ, где я выполнял различные поручения командования на Северном, Черноморском и Тихоокеанском флотах. А в августе 1945 года я был откомандирован на Тихоокеанский флот для координации действий между сухопутными частями маршала Василевского и Тихоокеанской и Амурской флотилиями. Также я участвовал в формировании и высадке морского десанта в порт Торо в ходе прорыва Котонского укрепрайона.

Интервью и лит. обработка: А. Ким

Евгений Львович, когда началась Ваша служба в армии?

Меня призвали в армию еще осенью 1940 года. Сам я родился в 1922 году в городе Баку. После окончания средней школы поступил в Ленинградскую академию художеств на искусствоведческий факультет, чтобы уже позднее перейти на архитектурный факультет. Чтобы осуществить свою мечту наверняка, я, кроме того, поступил на подготовительные курсы по рисунку при том самом архитектурном факультете. Но в 1940 году, когда мне стукнуло 18 лет, меня все равно уже со второго курса института забрали в армию. В то время как раз вышло знаменитое постановление правительства о всеобщей воинской обязанности, согласно которому в армию призывались все лица, достигшие возраста 18-ти лет, включая студентов первых курсов.

Отсрочки в то время студентам не давались?

Их давали, но в очень редких случаях. Мне во всяком случае ее не дали. Хотя Владимир Федорович и писал бумагу о том, что, мол, просим отсрочить призыв в армию.

Ведь когда я там учился, то получал сталинскую стипендию. Но в военкомате на подобные вещи смотрели сквозь пальцы.

Где Вы начинали свою службу?

Поскольку Вы меня записываете, мне придется избегать крепких выражений, говоря о службе в армии и во флоте. Значит, после того, как меня в октябре 1940 года призвали, нас привезли в город Кронштадт. Честно говоря, когда мы туда прибыли, я немного приуныл. Я понимал, что Кронштадт — это флот. А флотская служба составляла в то время не два года, а пять лет. Для меня это было малоприятно. Но оказалось, что нашу команду впоследствии переодели в армейское, а не флотское обмундирование. Ведь нас не спрашивали о том, где мы хотим служить. Правда, в военкомате спрашивали. Мне, например, предлагали на выбор артиллерийское училище или что-то там еще. Что именно предлагали еще, я уже сейчас точно и не помню. Короче говоря, я отказался от этого дела. В Кронштадте меня зачислили в состав 21-го Отдельного восстановительного железнодорожного батальона, который занимался строительством военных железных дорог. Но, как я уже сказал, меня не спрашивали о том, где я хочу служить.

Через несколько дней нашу команду призывников вывезли из Кронштадта на полуостров Ханко, который мы получили от финнов после окончания войны с Финляндией в аренду на 30 лет. Эта позиция была очень нужной для обороны Ленинграда. Почему? Потому что полуостров Ханко нависает над входом в Финский залив, выступая эдаким сапожком. И вот нас привезли на этот самый полуостров Ханко. Там располагался городок Ганго. По своем прибытии туда я, конечно, не сразу догадался о том, что это тот самый Гангут, у берегов которого была одержана победа кораблей русского флота над шведской эскадрой. Его шведское название — Ханге. Ут — это полуостров. В русской транскрипции все это звучало как Гангут. Так что я начал свою армейскую службу в районе полуострова, который размещался в лесу. Собственно говоря, полуостров Ханко почти весь состоял из леса. Лишь только на юге полуострова находился маленький городок.

После короткого обучения мы приступили к строительству железнодорожной насыпи, которая проходила через полуостров. Потом на нее укладывали рельсы. Короче говоря, это была железнодорожная ветка, предназначавшаяся для того, чтобы на нее можно было ставить транспортеры, несущие 12-дюймовые тяжелые орудия — главные, так сказать, калибры ханковской обороны.

Но все дело в том, что уже тогда я в свободное время занимался еще и тем, что рисовал своих сослуживцев по взводу и роте. Главным образом я перерисовывал по их просьбе фотокарточки. Меня позвали в клуб батальона и предложили, значит, в этом хорошеньком клубе работать. А поскольку я был человеком к тому же еще и грамотным, то меня там же назначили библиотекарем, и я занимался вручением книг. Так в качестве художника и библиотекаря клуба я перезимовал свою первую зиму в армии.

А потом наступила весна 1941 года, и наш батальон разделили на две части. После этого меня снова направили в одну из рот, и я продолжил заниматься строительством дороги в карьере. Одним словом, мы грузили на платформы песок, потом в этом же составе ехали на строящуюся трассу и лопатами этот песок выгребали. Впоследствии к нам прибыли уже другие люди. А через какое-то время началась война.

Когда Вы узнали о нападении Германии на СССР, стало ли это известие для Вас неожиданным? Предчувствовали ли Вы эту войну?

Что касается неожиданности, то, как вы знаете, в 1939 году был заключен известный так называемый пакт Молотова-Риббентропа. Так вот, он дезориентировал наше поколение. Почему? Потому что мы были воспитаны на абсолютном неприятии Германии. Мы ненавидели фашизм и Гитлера, считали, что это — злейшие враги Советского Союза. В общем, мы были воспитаны советскими патриотами. И вдруг на фотографиях в газетах мы видим Сталина вместе с Риббентропом с такой улыбочкой, его рукопожатие. Особенно нас потрясла фотография встречи Риббентропа с нашим наркомом иностранных дел Молотовым в Москве. Короче говоря, этот пакт нас очень сильно дезориентировал. Поэтому начало войны с Германией не стало для нас неожиданным. Ведь германские нацисты или фашисты, как мы их называли, что в конечном счете значило одно и то же, являлись нашими злейшими врагами.

А кем был для Вас Сталин в те дни, в том числе после подписания пакта Молотова-Риббентропа?

Сталин был для нас великий вождь. Иначе его и не воспринимали. То есть мы в общем-то, конечно, знали о том, что в стране идут все эти аресты. Так, например, на школьном выпускном вечере я признался в любви девочке из параллельного класса Лиде Листенгартен. Она была очень хорошая девочка! И что Вы думаете? Она оказалась дочерью «врага народа». Она, помню, мне говорила: «Папа не может быть „врагом народа“! Он жил только работой и семьей!». Ее отец являлся одним из командиров бакинской нефти. Он был крупным геологом, разведывал, как говорят, нефть и осуществлял бурение скважин и всего такого. Он был настолько увлечен этой своей работой, что казалось абсолютно неприемлемым думать о том, что он «враг народа». Я его, правда, никогда не видел. Но Лида говорила о нем. Так что об этом человеке у меня сложились очень такие положительные сведения. Так что мы понимали, что идут аресты, что, наверное, случается и такое, что, как говорят, лес рубят — щепки летят, происходят какие-то несправедливости. Но в общем и целом все эти странности общественного и государственного устройства мы не относили к жестокости и палаческой натуре Сталина. Мы об этом и думать не могли.

Ваше отношение к Сталину после знаменитого XX съезда КПСС не изменилось?

Абсолютное его неприятие у меня сложилось еще до XX съезда.

Когда именно оно наступило?

Вы знаете, я могу так довольно точно Вам об этом сказать. Это был 1946 год, когда вдруг возникло впоследствии знаменитое постановление по поводу Ахматовой и Зощенко, которое, кажется, называлось так: «О наведении порядка в литературе». Правда, Ахматову я тогда еще не знал как поэтессу, а Зощенко являлся нашим любимым писателем. Зощенко тогда был необычайно популярен среди молодежи. Мы не могли понять, что произошло. А потом началось «Мингрельское дело», затем «Ленинградское дело». Собственно говоря, ленинградское дело меня полностью убедило в том, что в стране возвращается период репрессий. Ведь это было абсолютно загадочное и непонятное для нас дело. Почему? Потому что вдруг оказались арестованными люди, руководившие когда-то ленинградской обороной, в частности, Алексей Александрович Кузнецов (знаменитое «дело Кузнецова»).

Евгений Войскунский после 1945 г.

Знаете, моей первой наградой как защитника города Ленинграда стало свидетельство о награждении меня медалью «За оборону Ленинграда», подписанное председателем Ленинградского обкома ВКП (б) Попковым. И вдруг, спустя годы, я узнаю, что этот самый Попков, Кузнецов и еще четверо человек крупных начальников за антипартийную деятельность приговорены к расстрелу. В общем, короче говоря, так называемое ленинградское дело перевернуло, можно сказать, все мое понимание того, что происходит в стране. Вы только представьте себе, какой был подъем в стране: пережита война, мы остались живы, и тут вдруг — такое дело. Между прочим, мне, конечно, ужасно повезло в первый год войны. Ведь эвакуация из полуострова Ханко была очень драматичной. Впрочем, к разговору об этом я еще вернусь.

Чем Вам запомнился день начала войны?

22 июня 1941 года нас подняли в четыре часа утра или в пятом часу, когда объявили войну. Ничего не понимая, мы подумали, что начинаются новые учения, которые у нас перед этим проводились. Они проходили один или два раза. Так, чертыхаясь, мы расхватали винтовки. После этого мы лежали вдоль побережья и пялили глаза на залив, ожидая команды и высадки условного десанта. Как говорится, учения есть учения. И только в полдень, уже после того, как прозвучала речь Молотова, нам стало все ясно. Сами мы этой речи не слышали. А вот наши замполит и комсорг батальона слышали. Благодаря им мы узнали, что начались не учения, а самая настоящая война. В первые дни войны мы еще не знали, выступила ли против нас опять Финляндия. Ведь мы находились на полуострове, который граничил с Финляндией. Естественно, жившее прежде на полуострове финское население, а это около двадцати восьми или даже тридцати тысяч человек, было вывезено.

Собственно, война для нас началась 25 июня. Как оказалось, Финляндия бросила на полуостров шквал артиллерийского огня. Как потом нам уже стало известно, на нас обрушила огонь 31-я финская батарея. Причем они били прицельно по городу. Правда, наш батальон располагался не в городе, а в середине полуострова в лесу. Но главная беда началась для нас после того, как финны зажгли лес. Лес горел страшно. Ведь почти весь полуостров состоял из лесистой местности. Так вот, чтобы обнажить нашу оборону, финны выжигали лес. Надо сказать, полуостров Ханко в тех местах, где походит граница и он примыкает к территории Финляндии, окружен бесчисленными островками. Это так называемый шхерный район. Так вот, вокруг полуострова, в том числе на этих островках, у финнов стояли наблюдательные вышки. Они хорошо видели все наши батареи и то, что у нас делается.

Короче говоря, наш батальон был брошен на тушение лесных пожаров. Таким образом, ужасы начала войны начались для меня не столько с артиллерийского огня, сколько вот с этих пожаров. Помню, мы окапывали длинным рвом горящий участок леса, чтобы заградить таким способом дорогу огню. Ведь опавшая хвоя тогда очень здорово горела. А потом в эти канавы и рвы, которые мы копали, с остервенением посыпались фугасные снаряды, которыми финны заменили зажигательные. Это было, конечно, ужасно! И самый дикий обстрел в моей жизни мне пришлось перенести, наверное, не то 31 июня, не то 1 июля 1941 года. Помнится, я подобрал горячий осколок, который плюхнулся буквально в нескольких сантиметрах от моей головы. В общем, первым моим впечатлением от войны стало тушение лесных пожаров.

Потом наш батальон бросали на ремонт дорог. Впоследствии же, правда, это происходило уже без меня, часть батальона направили на аэродром. Надо сказать, аэродром образовывал значительную плешь в лесу. На нем размещались две эскадрильи наших самолетов. Всеми этими работами руководил генерал Кабанов. Именно при нем здесь шло строительство военно-морской базы. И начинал войну гарнизон на полуострове Ханко под командованием генерал-лейтенанта береговой службы Кабанова. Так вот, на аэродроме, как я вам уже сказал, размещались две эскадрильи. Там стояли «чайки» и «ишаки». «Ишаками» мы называли И-16, тупорылые такие истребители. «Чайками» же звали полутораплановые старые самолеты. Они, конечно, не годились для современной войны. Их было смешно сравнивать с немецкими «Мессершмидтами». Правда, на них устанавливались так называемые РС — реактивные снаряды. Это стало, конечно, очень серьезным таким нашим преимуществом над немцами.

Так вот, этот аэродром находился под огнем с самого начала войны. Там, естественно, были вырыты ангары, в которые можно было закатить самолеты. Как только наши заводили на самолетах моторы, так сразу же начинался обстрел аэродрома. Тем не менее самолеты взлетали. Чтобы посадить их на изрытое снарядами поле, там как раз работала половина нашего батальона и еще некоторые другие ханковские части. Еще не заканчивался обстрел, как на поле приезжали грузовики, груженные песком и кирпичом. Затем наши ребята выскакивали и засыпали всем этим воронки. Конечно, все поле аэродрома засыпать было невозможно. Короче говоря, мои сослуживцы готовили посадочные полосы для самолетов. Вот такая была у них работа.

А почему Вы не попали на аэродром?

А со мной случилось вот какое дело. В то время я не только занимался тем, что рисовал и выдавал книги, но и «пописывал». Вообще-то говоря, литературный зуд я чувствовал еще в школе. Мне, наверное, было десять или двенадцать лет, когда я начал впервые писать какие-то вещи. Я хорошо помню, что всю свою школьную жизнь я возился со стенгазетой. Причем писал не только заметки, но и фельетоны. Я очень любил этот жанр. Кроме того, я еще ходил в немецкую группу. Там мы довольно много читали немецкой литературы. Немецкую классику я читал сначала в переводах, а потом в оригинале. Так я понемногу что-то пописывал. Когда же я учился в академии художеств, то тоже возился со стенгазетами. Писал стихи. Стихи писали, наверное, и Вы. Все писали стихи. И я их, конечно, тоже писал. В том числе переводил с немецкого какие-то вещи из Гейне и Шиллера. Вот такое дело!

А дело в том, что на Ханко выходила газета «Боевая Вахта». Когда началась война, ее переименовали в «Красный Гангут». И однажды, читая «Красный Гангут», я прочитал объявление: просим присылать стихи, рассказы и фельетоны, если они у кого-то имеются. Я подумал: «Дай-ка я что-нибудь напишу». И попробовал себя во всех жанрах. Я написал рассказ и фельетон, в котором разделывался с Гитлером. Кроме того, я написал заметку о том, как наш батальон работает по укреплению базы. Все это я отправил в газету.

С тех пор прошли дни, недели, и я стал об этом уже забывать, как вдруг меня с работ сняли. Мы, кажется, тогда ремонтировали дорогу — засыпали воронки. И вдруг прибегает рассыльный и говорит: «Давай быстрее иди. Тебя комиссар вызывает!». Тогда я побежал в землянку, в которой находился комиссар, заместитель командира батальона по политической части. Там у него во флотской форме сидел невысокого роста и сравнительно молодой офицер, который, увидев меня, спросил: «Ты — Войскунский?» Я ответил: «Да!» «Я — редактор газеты батальонный комиссар Эйдельштейн!» — преставился он мне. «Очень приятно!» — сказал я ему. «Ты где учился?» — спросил он меня. Я ему все рассказал. Затем он поинтересовался у меня, почему я вдруг стал писать фельетоны. Расспросив меня буквально обо всем, он надавал мне всяких заданий, в том числе и такое — написать передовую статью о том, что происходит на полуострове Ханко. А тем временем на полуострове начались очень серьезные бои. Этот Эйдель-штейн договорился с комиссаром нашего батальона о том, чтобы мне давали возможность писать для газеты статьи. Это продолжалось весь август и часть сентября 1941 года.

О чем Вы писали статьи?

Я, например, по заданию редакции писал статьи о действиях десантного отряда. Дело заключалось вот в чем. В ту пору обороне полуострова Ханко очень сильно досаждали финские гарнизоны, которые находились на островах вокруг полуострова, особенно в северо-западной части, в так называемом шхерном районе. Этот район оказался особенно густым. Оттуда, с этих самых островов, на наши батареи сыпались мины. Поэтому Кабанов принял решение создать десантный отряд и его силами отобрать у финнов этот Архипелаг. Но Архипелаг — это всего лишь условное название. Это, как я уже сказал, был такой шхерный район. Так вот, этот десантный отряд возглавил командир одной из наших батарей капитан Гранин, человек, который участвовал в Зимней Финской войне, имевший к тому времени уже орден Красного Знамени. И вот он возглавил этот десантный отряд. Это произошло во второй половине июля или в августе 1941 года. Когда начались операции десантников, мне и поручили написать статью о том, как мы отбирали у финнов острова. Я отнесся к этому заданию со всем старанием. И у меня вышел действительно очень хороший материал о том, как выполняется задание Кабанова.

А уже в конце сентября или начале октября меня забрали в штат редакции газеты «Красный Гангут». Рассказывая о работе в редакции, мне придется сделать некоторое отступление. Весь наш гарнизон, укрываясь от артиллерийского огня, зарывался под землю. В то время у нас постоянно, можно сказать, ежедневно шла артиллерийская дуэль между нами и финнами. Как правило, огонь открывали финны. Наши орудия били по ним в ответ. В бой вступали тяжелые орудия на транспортерах. Под ними гудели рельсы на железной дороге, которую строил наш батальон. Там же располагалась батарея Митрофана Шмелева. Между прочим, это была очень интересная такая подвижная батарея на колесах. Кабанов поставил перед ней задачу: как только начинается обстрел, немедленно отвечать. В то время на Ханко располагался хлебозавод с очень высокой трубой. В эту трубу по скобам, которые находились внутри нее и шли до самого верха, забирался корректировщик огня. Им был довольно известный на Ханко человек, старшина Беляков. Забравшись, как правило, на вершину этой высокой трубы, он тащил за собой телефон на проводе и держал, конечно, в руках бинокль. Видя, откуда начинается огонь, он начинал корректировать наш огонь: дальше, больше, меньше. Короче говоря, всю корректировочную работу выполнял он. Когда он спускался обратно вниз, узнать его было невозможно. Так как труба была плотно покрыта сажей, то и он возвращался весь в саже. Его отмывали, он шел отдыхать, а затем снова поднимался по трубе делать корректировку огня. Так что артиллерийские дуэли происходили у нас постоянно.

Когда я пришел в редакцию, то там, как оказалось, уже напечатали мой рассказ. О нем, конечно, даже смешно сейчас говорить. Он был явно ученическим. Там раненый боец бормочет в бреду строчки из Багрицкого, который был моим любимым поэтом. Мы, я имею в виду себя и нескольких моих школьных друзей, вообще очень увлекались поэзией. Нашими любимыми поэтами являлись Владимир Маяковский, Михаил Светлов, Михаил Голодный и другие.

Редакция помещалась в подвальном помещении почти единственного каменного дома в городке Ханко. Впрочем, это было не единственное каменное здание в городке. В нем располагался еще каменный дом бывшей мэрии, в которой размещалась часть штаба флота. Кроме того, имелось большое здание, в котором находились все учреждения. Вот и все каменные строения, находившиеся в городке. Хотя была еще кирха, оставшаяся еще с войны.

Так вот, в этом высоком каменном доме, который примыкал к порту, к гавани, в подвале помещалась редакция нашей газеты. Раньше бывшие помещения подвала служили каталажкой у финнов для несознательных, так сказать, граждан. Когда я пришел и спустился подвал, в котором размещалась редакция газеты, ко мне навстречу в коридорчике вышел высокий голубоглазый парень с такими соломенными волосами. «Ты — Войскунский?» — спросил он меня. Я ответил: «Да!». Тогда он простер вперед руку и сказал:

Он мертвым пал. Моей рукой Водила дикая отвага.

В ответ я прокричал следующие строчки из стихотворения Багрицкого:

Ты не заштопаешь иглой Прореху, сделанную шпагой.

Так мы прочитали все стихотворение Багрицкого «Баллада о Виттингтоне» до конца, и со смехом пожали друг другу руку. Так началась моя дружба с Михаилом Дудиным, впоследствии, как вы знаете, известным поэтом, который тогда, можно сказать, только еще начинал свою поэтическую работу. Он дружил со многими поэтами. А в Ленинграде в послевоенные годы он стал одним из очень крупных и заметных поэтов. А мы с Мишей Дудиным подружились, считайте, еще в 1941 году. Наши койки, когда мы начали работать в редакции газеты, стояли рядом. Там же стоял небольшой чуланчик. Мы постоянно вели ночные разговоры: читали друг другу стихи, Миша читал мне свои стихи, я ему, в свою очередь, тоже что-то читал.

О чем вы говорили?

Главным образом о литературе. Вспоминали, например, прочитанные книги. В своей документальной повести «Баллада о Финском заливе» я довольно подробно пишу об обороне Ханко, в том числе и об этом. Так начиналась моя деятельность в редакции газеты «Красный Гангут». Конечно, это была очень интересная для меня работа. Я мотался по всему полуострову. На задания уходил, закинув винтовку за спину. Вообще-то говоря, мы все ходили вооруженными. Кроме того, на боку непременно держал противогаз, который, слава Богу, мне ни разу так и не пригодился. В таком виде я отправлялся по заданию редактора в какую-нибудь часть. Помню, однажды в середине дня я пришел на аэродром, когда там вдруг начался жуткий артиллерийский обстрел. Пока шла артиллерийская дуэль, я валялся, наверное, полчаса. Я писал очерк о летчике Григории Семенове, который вылетал в Моонзунд, где в это время шли последние бои. Хороший это был мужик! Со своим ведомым он сбил несколько финских и немецких самолетов.

После того, как я написал о нем очерк, и он появился в газете, Семенов посетил нашу редакцию, но, к сожалению, меня там не застал. В это время я находился на островах в десантном отряде. Так вот он оставил мне такую записку: «Товарищ Войскунский! Прошу Вас достать на память о Ханко финский нож. Перевернутое П. С.: Спасибо

за статью о наших делах». Ко всему этому прилагалась маленькая фотокарточка. Ее я храню как свидетельство, как память о войне среди других моих, так сказать, сувениров. Но я писал не только о летчиках, но и о катерниках.

Где-то в ноябре 1941 года, уже после ноябрьских праздников, меня отправили в десантный отряд. Там я находился полторы недели и принимал участие в десантной операции. Так, короче говоря, начиналось мое становление как военного журналиста.

Слышали ли Вы что-то о Симоняке?

Если не ошибаюсь, Николай Павлович Симоняк командовал 8-й бригадой. У них существовала своя газета, и мы туда, как говорят, не совались. Но он считался очень уважаемым командиром. Его 8-я бригада стояла на границе с Финляндией. Собственно говоря, они и приняли первые бои. Потому что как только началась Великая Отечественная война, финны первым делом прощупали нашу оборону, наш передний край. Потом Симоняк командовал дивизией, которая занимала небольшой плацдарм на левом берегу реки Невы. Впоследствии он стал генералом и был очень хорошим военачальником. Воевал где-то под Нарвой. Но я не об этом хотел Вам рассказать.

Как только я возвратился из десантного отряда к себе в редакцию, то узнал, что поступил приказ: «Эвакуировать гарнизон с полуострова Ханко!». Дело в том что после того, как в августе 1941 года пал Таллин, а потом и Моонзунд, мы оказались в глубоком тылу у противника. Это, конечно, случилось вследствие тяжелых ошибок северного участка нашего фронта, который возглавлял Климент Ефремович Ворошилов. Ведь Моонзунд, как я считаю, надо было эвакуировать уже в июле или августе 1941 года. Почему? Потому что было ясно, что сил для того, чтобы удержать участок, там было явно недостаточно. Ханко, конечно, держался. Кабанов неправильно сделал то, что предложил командующему Балтийским флотом Трибуцу, а через него Ворошилову, который командовал так называемым Северо-Западным направлением, снять гарнизон с Ханко и отправить его на южный берег на оборону Таллина. К тому времени немцы уже приближались к Таллину. Там начинались очень тяжелые бои. Конечно, появление 30-тысячного гарнизона Ханко могло там улучшить обстановку. Может быть, благодаря этому нам бы удалось пробить коридор из осажденного Таллина вдоль Приморского шоссе к осажденному Ленинграду. Конечно, пришлось бы снять гарнизон с Моонзунда — с островов Эзель, Даго и Муху и других. Однако Ворошилов сделать этого не разрешил.

Тогда же и было принято решение Ставки: «Эвакуировать гарнизон с полуострова Ханко!». К нам стали приходить конвои из Кронштадта. В конвой обычно входили какое-нибудь крупное транспортное судно, затем один или два эскадренных миноносца, несколько быстроходных тральщиков и группа катеров — «Морских Охотников». Таким являлся состав конвоя. А все дело в том, что Финский залив оказался очень сильно заминированным. Мы его называли «Суп с клецками». Но вы, наверное, слышали о знаменитом Таллинском переходе наших кораблей из Таллина в Кронштадт.

Конечно. В нем, если не ошибаюсь, участвовал писатель Михаил Матвеевич Годенко, с которым я также встречался. В октябре этого года ему исполнится 100 лет.

Мишу Годенко я знаю очень давно, еще, можно сказать, с войны. Когда я работал позднее в редакции флотской газеты «Огневой щит», которая находилась в городе Кронштадте, то печатал его стихи. Так что я хорошо его знаю, еще, страшно сказать, с 1942 года. Он немного постарше меня. Если ему исполняется в этом году 100 лет, то мне всего 97 лет. Он приносил к нам какие-то патриотические военные стихи. Но это были, конечно, ученические стихи. Потом он стал писать значительно лучше. А мотивы первых стихов были типичные для моряков: какие-то корабли, женщина, прощание на берегу. В общем, излюбленные темы моряков!

Но я вернусь к прежнему разговору. Короче говоря, вот по такому сильно заминированному Финскому заливу проходили конвои. Конечно, все это не обходилось без жертв. Так, например, в одном из конвоев находилась подводная лодка Л-2 «Ленинец». Это был подводный минный заградитель. Данная крупная лодка шла в составе конвоя на выход из Финского залива с тем, чтобы выйти на просторы Балтики и поставить минные заграждения. В общем, предполагалась какая-то работа. Но Финский залив оказался для этой лодки смертельным. Она наткнулась на мину и затонула. На ней погиб очень интересный поэт Алексей Лебедев. Вы, наверное, слышали про такого? Влюбленный в море, он занимал на ней должность штурмана. Знаменитое стихотворение его, посвященное любимой женщине, звучало так:

Но если пенные объятья Нас захлестнут в урочный час, И ты в конверте за печатью Получишь весточку о нас — Не плачь, мы жили жизнью смелой, Умели храбро умирать. Ты на штабной бумаге белой Об этом можешь прочитать. Переживи внезапный холод, Полгода замуж не спеши, А я останусь вечно молод Там, в тайниках твоей души. И если сын родится вскоре, Ему одна стезя и цель, Ему одна дорога — море, Моя могила и купель.

Вещее, я бы сказал, стихотворение. Погиб на переходе из Ханко в Кронштадт и эскадренный миноносец «Гневный», которым командовал такой очень перспективный человек, капитан третьего ранга Ефет. Он наткнулся сначала на одну мину, потом на другую. Пытались сделать «пластырь», пытались его как-то оставить на плаву, но ничего из этого не получилось. Корабль погружался в море. Все эти переходы были ночными. Чтобы избежать воздушных атак, конвои проходили ночью. Когда мимо «Гневного» проходил «Морской охотник», то там крикнули: «Командира и комиссара — на катер!». А Ефет в ответ сказал такие слова: «Я сойду с корабля только тогда, когда сойдет последний матрос моего экипажа». Прошел один катер, забрав личный состав, потом другой. Пока корабль погружался в воду, он стоял на полубаке и ждал, пока все сойдут, стоя. Почти весь экипаж сошел с корабля. Корабль погружался медленно. Но командир Ефет и комиссар Сахнов так там до конца и остались. С последней группкой матросов с пением «Интернационала» они ушли на дно. Такая была ночная картина происходящего!

И вот наступил декабрь месяц 1941 года. Конечно, на полуострове еще оставались запасы продовольствия и не подходили к концу. За счет чего? За счет того, что их выдача была жестко сокращена. Все оказалось расписано таким образом, что мы могли там продержаться до начала весны. Кроме того, на всю зиму и вплоть до февраля-марта 1942 года нам могло хватить для обороны снарядов. Хуже обстояли дела с бензином. Его оставалось очень мало. Тогда мы стали на машины, которых на Ханко было очень много, ставить газогенераторные установки. То есть мы начали переходить на дрова. Поэтому, конечно, все мы понимали, что эвакуация неизбежна.

По сути дела, полуостров Ханко выполнил свою задачу: оттянул часть финских сил от Ленинграда. Ведь он контролировал почти весь Финский залив. Ни один крупный немецкий корабль не прошел в залив. Мелкие корабли, конечно, проходили. Все это было связано с тем, что гангутские батареи держали под своим огнем проход в залив. Полуостров выполнил свою задачу, но оказался потом практически не нужен. После того как финны его блокировали, он уже не принимал никакого активного участия в событиях на фронте. Фронт, между прочим, приближался к Москве. Ленинград же, являвшийся для нас Большой землей, был осажден. Поэтому это было правильное решение — снять гарнизон с полуострова Ханко. Причем этот гарнизон, не потерпевший поражения и обстрелянный, мог стать на Ленинградском фронте таким серьезным добавлением к обороне.

И вот 1 декабря 1941 года с полуострова Ханко отправляется последний конвой. 164 дня обороны, таким образом, остаются позади. По всему полуострову проходит уничтожение техники: ликвидируются склады с ненужным оружием. Ведь все, как говорится, не перетащишь на корабле в Ленинград. Все продовольствие находилось на учете и должно было быть погружено на корабли конвоя. Надо сказать, Ленинград уже тогда голодал. Мы, правда, в то время об этом ничего не знали. Блокада только начиналась. В эти же дни редактор газеты «Красный Гангут» Эйдельштейн мне сказал: «Пиши в последний номер передовую статью под названием „Мы еще вернемся!“». После этого я сел за написание статьи, основное содержание которой сводилось к тому, что мы, дескать, уходим непобежденными, уходим бить немецкую сволочь, будем так же крепко ее бить, как били вас. Это было такое обращение к финнам. Там, помнится, звучали такие слова: «Мы еще вернемся. Пусть эта мысль жжет вас ужасом». Короче говоря, это была передовая статья, полная патетики и в духе времени. Так что последний номер газеты вышел с моей передовой статьей. В этом же номере оказалось помещено стихотворение Миши Дудина, смысл которого сводился к тому, что мы хотя и уходим, но еще вернемся. Затем мы, несколько человек, садимся в машину и развозим эту газету по уцелевшим домам, оставляя часть тиража финнам. Потом у нас взорвали печатную машину, а шрифт типографской краски в пакетах распределили по работникам типографии. Каждый из нас получил чемоданчик или сумку с каким-то пайком.

Наконец, 2 декабря очередь дошла до нас, и мы отправились в гавань. Мы пошли на рейд, на котором стоял конвой. Там находилось большое транспортное судно под названием «Иосиф Сталин». Это был турбоэлектроход очень хорошей амстердамской постройки. Его название «Иосиф Сталин» оказалось, конечно, или затертым, или снятым. Сам корабль был превращен в военный транспорт под номером 536. Мы поднялись туда по трапу. Нас, десять-пятнадцать человек работников редакции, в число в которых входили и наборщики, и печатники типографии, разместили в довольно большой каюте. Возглавлял нашу группу впоследствии известный художник Борис Иванович Пророков. А ведь этот замечательный художник и человек в те дни работал в нашей газете. Он и Миша Дудин являлись земляками: оба были ивановскими, то есть оба родом из города Иваново.

Заняв каюту, мы с Мишей Дудиным до конца дня торчали на верхней палубе. Мы буквально не могли оторвать глаз от нашего полуострова. А там тем временем уже что-то горело. Как-говорится, что-то уже было сожжено. К «Иосифу Сталину» подходили буксиры и тральщики и привозили последние группы наших людей. Короче говоря, снимали с островов, то есть с границы, последние заслоны.

После нашего ухода на Ханко не осталось ни одного человека. Потом, правда, говорили, что там кого-то забыли. Лично я в это не верю. Были сняты буквально все. Все мы ожидали сигналы о начале движения. И где-то в десятом часу (в девять с чем-то) вечера было приказано выходить. Выходили мы на фарах. Стали подаваться сплошные сигналы, заработали машины и конвой построился в походный ордер. Когда судно вытянулось из гавани, мы с Мишей Дудиным отправились в каюту, где в это время шла уже обычная «травля»: люди трепались и закусывали. Помнится, мы тогда что-то с ним съели и повалились спать. Коек на всех не хватило. В общем, мы обустраивались кое-как. Когда я проснулся, то посмотрел на часы. Я в то время носил часы, подаренные мне моим отцом. Они показывали второй час ночи. Тогда я решил сходить в гальюн. Возвращаясь оттуда по коридору к себе в каюту, я услышал, как прогрохотал взрыв. Сразу после этого погас свет. Нащупывая двери кают, я добрался, наконец, до своей каюты. В это время по корабельной трансляции прозвучал голос: «Никакой паники! Соблюдать спокойствие и оставаться на своих местах. Будет дан аварийный свет». И действительно, аварийный свет нам вскоре дали. В это время прогрохотал второй взрыв. Нам стало ясно, что наш корабль наскочил сначала на одну, потом на другую мину. Короче говоря, это была самая страшная ночь в моей жизни. После третьего взрыва мы разбрелись по всему кораблю. Мы с Мишей Дудиным все время держались вместе. Нам сунули в руки носилки, и мы какое-то время таскали из трюма раненых, где, между прочим, размещались бойцы моего батальона. И один, и другой борт судна оказались развороченными. «Иосиф Сталин» начал погружаться на дно. Но там работала система водонепроницаемых отсеков. У нас были задраены все отсеки, находившиеся ниже уровня воды. Так что воду не пустили в центральную часть. Впрочем, кормовая часть оказалась все-таки затопленной. Я имею в виду машину. Корабль заметно накренился. Мы с Дудиным стали на носилках эвакуировать раненых в кают-компании, где развернули что-то вроде «Скорой помощи». На «Иосифе Сталине», конечно, были врачи, служившие в разных частях. Всего же на судне находилось около шести тысяч пассажиров. Это был как арьергард. Можно сказать, последние бойцы, снятые с полуострова.

Четвертый взрыв оказался страшным и грохочущим. Создавалось такое впечатление, что корабль разорвался на части. Дудин затащил меня в каюту, где стояли наши винтовки в первом виде, и сказал: «Давай застрелимся! Я не хочу и не буду кормить рыб». И стал тянуть свои длинные ручищи к винтовке. Я ударил его по руке и сказал: «Нет, идем!». «Куда идем?» — спрашивал он меня. «Идем наверх!». В общем, я вытащил его из каюты. Нам удалось пробиться на верхнюю палубу. Ведь там были не просто задраены двери. Где-то что-то было распахнуто. Там же находилась толпа. Когда мы выбрались на верхнюю палубу, то она оказалась забитой людьми. Картина нам представилась следующая. Кто-то сверху с мостика строчит из автомата и, так сказать, расстреливает безумную ночь. Штормит. Не сильно, но все же ощущается качка. И такая кругом полутьма — луна где-то в туче то выглядывает, то нет. Я эту ночь так хорошо запомнил, что, кажется, будто все это происходило вчера. Это, повторюсь, была самая страшная ночь в моей жизни. Вдруг Мишка дернул меня за рукав и сказал: «Смотри!». Я заметил, что к борту «Иосифа Сталина» подошел тральщик. Борт нашего «Иосифа Сталина» стоял еще довольно высоко над водой. Тральщик же стоял низко. На него тут же посыпались наши люди. Причем пришвартовать тральщик к борту нашего корабля не представлялось никакой возможности, так как борт был накренен. Так как тральщик то прибивало волной, то он отбрасывал качели, то рассчитать прыжок оказывалось непросто. Можно было запросто попасть в воду между бортом «Сталина» и бортом тральщика.

Температура декабрьской воды составляла 15–20 градусов. От этой ледяной воды перехватывало дыхание. И все же Мишка Дудин вскарабкался на фальшборт и, держась за стойку, улучил момент и прыгнул на тральщик. Там его, как говорят, подхватили. Он орет мне: «Женька, прыгай! Прыгай, прыгай!». Голос его все больше удалялся. Я тоже вскарабкался на этот фальшборт, приготовился прыгать, как вдруг рядом резко прошли два тральщика. После этого на тральщике, на котором находился Миша, резко заработали машины. Голос Миши все больше и больше удалялся. Стоя на фальшборте, держась за какую-то стойку и вися над водой, я подумал: «Ну все, кончено!». Так прошли какие-то минуты или часы, как вдруг подошел еще один тральщик. Его номер я запомнил на всю свою оставшуюся жизнь — «БТШ-217». Я прыгнул на него. Также на него прыгнула еще какая-то часть наших ребят. Вся же наша группа сумела прыгнуть на предыдущий тральщик, с которым ушел Дудин. 217-й же тральщик, на который соскочил я, стал последним кораблем конвоя, который подходил к борту корабля «Иосиф Сталин». Надо сказать, тральщик оказался страшно переполненным: люди тесно стояли и на верхней палубе, и на мостике.

Остальные, как я понимаю, погибли?

На «Иосифе Сталине» все вышло совсем по-другому. После того, как на корабле взрывами разворотило машинное отделение, он потерял ход. Дрейфом его отнесло к южному эстонскому берегу, занятому противником. Считается, что четыре тысячи человек из шести тысяч (во всяком случае, три с половиной тысячи точно) остались на корабле. Были спасены только полторы или две тысячи наших людей: они прыгнули на корабли конвоя. Уделом всех остальных стал фашистский плен. Весь день 3 декабря они ждали прихода наших кораблей, которые должны были их снять и спасти. Но они так и не появились. А 4 числа к ним подошли немецкие корабли. И все оставшиеся гангутовцы, которые так храбро сражались с противником, угодили в плен. Многие из них там погибли, часть уцелела. Кроме того, меньшую часть пленных отдали финнам (большая часть оставалась у немцев). Их вернули на полуостров Ханко и заставили его разминировать.

Ну а мы, спасшиеся, пришли на остров Гогланд, расположенный в середине Финского залива. Переночевав на нем, мы встретились с той частью ребят, которая ушла до нас вместе с Дудиным. С Мишей мы радостно обнялись, и в течение целого дня 3 декабря бродили по острову и искали себе какую-нибудь пищу. В итоге мы наткнулись на мясные туши, висевшие на поляне в лесу. Мясом оказалась конина. Мы отрезали куски мяса, нашли ведро, а один из наборщиков Еременко сварил такой отменный суп, вкуснее которого я в своей жизни не ел. Пропитавшись этим супом, мы вечером легли спать. Спали мы на соломе в финских домиках, которые оставались пустыми. Постепенно это дикое напряжение нас начало отпускать. И Миша Дудин сочинил на каждого из нас похабное двустишие. Он, вообще-то говоря, был крутым мастером подобных импровизаций. Некоторые из этих двустиший мне запомнились.

В общем, такие вещи он сочинял про каждого из нас. А когда мы уже стали засыпать, то он принялся читать старинную балладу Шиллера, которая начиналась такими словами: «Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой, в ту бездну прыгнет с вышины? Бросаю мой кубок туда золотой: кто сыщет во тьме глубины, мой кубок и с ним возвратится безвредно, тому он и будет наградой победной. Так царь возгласил, и с высокой скалы, висевшей над бездной морской, в пучину бездонной, зияющей мглы он бросил свой кубок златой». Так закончилась эта ночь.

А утром 4 декабря нас погрузили на катер БТЩ-215, и в длинном караване мы вышли в Кронштадт. При подходе к Кронштадту уже начинался лед. Нас встретил ледокол «Красин», кстати, старый дедушка русских ледоколов, который пробил для нас проход во льду. Следом за ним мы и пришли в среднюю гавань в Кронштадт.

Что было после вашего прибытия в Кронштадт?

Уже через неделю после того как мы прибыли в Кронштадт я и еще один мой товарищ, Леня Шалимов, получили назначение во вновь организуемую газету Кронштадтской военно-морской крепости «Огневой щит». Таким образом, я продолжил военную журналистскую работу в этой газете в Кронштадте. Здесь я прослужил до осени 1944 года, занимая должность главного секретаря редакции. Кстати говоря, это была офицерская должность. Я, например, получал жалование как офицер. Мне предложили вступить в партию. Так как я был воспитан соответственно, то вступил в 1943 году. В 1944 году меня назначили секретарем редакции во вновь организуемой военно-морской базе Поркала-Удд, расположенной рядом с городом Хельсинки. Это произошло как раз вскоре после выхода Финляндии из войны. В этой газете в Поркала-Удд я прослужил до мая 1945 года. То есть фактически до лета.

Какие задания Вы выполняли в газете «Огневой щит»?

Я писал во всех жанрах. Писал передовые статьи. Но моим любимым жанром являлись очерки о конкретных людях.

Какие-то конкретные очерки Вам запомнились?

Мне, например, запомнился мой очерк о Мише Гущанинове, который в 1941 году, находясь на острове Вайндла в Финском заливе, принимал участие в спасении людей с кораблей, которые были разбомблены немцами в результате трагически известного Таллинского перехода. Я писал о десантнике в Ханко Борхатове. О ком я только не писал!

Где Вас застало окончание войны?

В этот день я как раз находился в командировке в Хельсинки. Дело в том, что в нашей редакции закончилась типографская краска. Поскольку финских марок у нас не было, то меня снабдили табачным довольствием. Ведь в Финляндии в то время ощущалась острая нужда в табаке. Я поехал в Хельсинки, остановился на плавбазе «Иртыш», на которой стояли наши подводные лодки. Перед этим здесь проводилась очень интересная операция. Ведь Финский залив был заминирован. В 1943 году он стал непроходимым для подводных лодок: был наглухо перегружен металлическими сетями и минными полями. Потом возникла оперативная пауза, которая продолжалась до осени 1944 года. А когда выбили Финляндию из войны, то бригада разделилась на два дивизиона и перебазировалась в Хельсинки и Турку. Уже оттуда шхерными проходами, минуя минные поля и минные заграждения, подводные лодки выходили в открытое море.

Вскоре после того, как я оказался в Поркала-Удд, мне присвоили офицерское звание. Тогда же меня назначили редактором газеты торпедных катеров, которая базировалась в городе Пиллау, ныне это город Балтийск, расположенный рядом с бывшим Кенигсбергом, нынешним Калининградом. Уже потом я работал в газете Балтийского флота «Страж Балтики», потом редактором газеты военно-морской базы Сыныменде, редактором газеты бригады подводных лодок. Когда же все эти многотиражки оказались закрыты, то я подал рапорт о демобилизации. К тому времени я уже заочно окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Выходила моя первая книжка. Но меня не отпустили, назначив в политотдел бригады подводных лодок. Там я прослужил до 1956 года, когда смог, наконец, уволиться из рядов Военно-Морского Флота.

Как так получилось, что Вы поступили в Литературный институт еще во время службы во флоте? Как Вам кажется, дал ли он Вам что-то как писателю?

Понимаете, дело состояло вот в чем. Я оказался без высшего образования. В конце 1945 — начале 1946 года мне присвоили офицерское звание. Я стал младшим лейтенантом флота, в котором не хотел служить. А судьбой определилось так, что я, несмотря на это, прослужил на флоте 16 лет. Поступать в Высшее военно-морское училище я отказался. Однако получить высшее образование мне хотелось. Я в то время начинал активно писать. Уже появилась первая моя публикация в журнале «Молодая гвардия», который являлся тогда альманахом. Он напечатал мою повесть «Шестнадцатилетний бригадир». Кроме того, в работе у меня находилась книжка морских рассказов. Короче говоря, я поступил в Литературный институт по той причине, что понял: именно там мне и нужно учиться. Я вознамерился стать писателем. И был туда принят.

Кто являлся Вашим мастером?

Был такой не очень сейчас известный писатель Алексей Николаевич Карцев. У него я одно время учился. Но потом, когда я увлекся драматургией, стал учиться у Александра Крона. Однако Карцев, несмотря на это, продолжал оставаться моим шефом.

Какие у Вас остались от учебы в институте впечатления?

Очень хорошие. Но я, в общем-то, конечно, не принимал полноценного участия в нормальном учебном процессе. Ведь я в то время служил во флоте и приезжал в Москву только летом для того, чтобы сдавать зачеты и экзамены за зиму и за лето, то есть за две сессии одновременно. Но при этом должен отметить, что это были довольно напряженные месяцы в моей жизни. Я слушал обзорные лекции очень интересных преподавателей. Кто они были? Это, конечно, Александр Александрович Реформатский, разумеется, Валентин Фердинандович Асмус, конечно, это и братья Радциги — Николай Иванович и Сергей Иванович. Вы, естественно, знаете этих известных людей. Был также у нас очень интересный преподаватель по русской литературе, который вел спецкурс по Гоголю, — Ульрих Фохт. Он очень интересно рассказывал о Николае Васильевиче. Кроме того, была интересная и очень приятная преподавательница по западной литературе Лидия Александровна Симонян.

Вошел ли кто-либо из Ваших сокурсников в большую литературу?

Ну, моим сокурсником являлся, например, известный драматург Виктор Розов. Мы с ним кончали институт в одно время. Он находился, так сказать, в нашей группе заочников. Мы с ним общались. Правда, уже потом, когда он стал крупнейшим советским драматургом, наше общение прекратилось. Кроме того, в нашей группе находился Гриша Поженян. Мы с ним, естественно, тоже общались. Это был очень сложный человек, так как много сочинительствовал про свое прошлое. Но парень оказался очень интересным. Вот, пожалуй, и все мои сокурсники, которые вошли в большую литературу. Больше я никого и не вспомню.

Евгений Львович, как вообще Вы, флотский офицер, фронтовик, стали писателем-фантастом?

Сейчас я об этом расскажу. Наш совместный роман вместе с моим двоюродным братом Лукодьяновым мы начали писать вскоре после моей демобилизации. Ведь я служил на флоте ровно 16 лет. В 1956 году я уволился в запас в чине капитан-лейтенанта. Уже потом, когда я находился в запасе, мне присвоили звание капитана 3-го ранга. Сейчас я уже капитан 3-го ранга в отставке.

Мой двоюродный брат Исай Лукодьянов был почти что на девять лет старше меня. Он тоже воевал, но не составе Военно-Морского Флота, а в составе инженерной службы в авиации. Короче говоря, он был инженер, причем очень хороший. В школьной юности мы с ним не общались. Все-таки он был значительно старше меня. А вот в послевоенные годы как-то разговорились и потянулись друг к другу. С ним было очень интересно общаться. Он оказался очень начитанным человеком. Разговаривали мы с ним в основном на тему прочитанных книг. Однажды мы с ним и моим малолетним сыном вышли из цирка, где проходили определенного рода представления. Все это происходило в городе Баку. И вдруг услышали на перекрестке грохот тормозов. И тут нам представилась следующая картина: внезапно остановившийся грузовик, и из-под него как будто выныривает человек. В наших головах от этого создалось такое впечатление, словно этот человек прошел сквозь кузов грузовика.

Как ни странно, но это, казалось бы, мимолетное событие послужило толчком к написанию романа «Экипаж „Меконга“». После этого мы начали, шутя, обо всем этом переговариваться. Наговорили кучу всяких бессмысленностей. Впрочем, кроме бессмысленностей в наших разговорах были и осмысленные соображения. Впоследствии мы пришли к выводу, что все это годится для построения встроенного сюжета. Конечно, тогда мы говорили о приключенческом романе, а не о фантастическом. И потом, уже по мере того, как мы все это фантазировали, пришла в голову мысль: «А, ну-ка, давай-ка мы все это все-таки запишем». Мы стали записывать кое-какие наши сюжетные ходы. Короче говоря, началась подготовительная работа. Потом мы взялись за дело. Первым начал писать Исай Лукодьянов. Сам я в то время был занят написанием своей книжки рассказов и, как говорят, включился в работу несколько позже. По правде говоря, моя первая книжка морских рассказов вышла еще в то время, когда я служил во флоте. Она была абсолютно нерезонансной. Туда вошли две повести и два рассказа. Потом, когда я находился в Баку, вышла вторая моя книжка морских рассказов под названием «Наш друг Пушкарев». И уже только потом была издана книга «Экипаж „Меконга“», которую я бы назвал резонансной.

Сколько времени заняло у Вас ее написание?

Мы ее писали около двух лет. Начали в 1959 году, а когда в 1960 году официально закончили, то ничтоже сумняшеся отправили свою рукопись в московское издательство детской литературы «Детгиз». Я уже, конечно, и тогда знал, что в издательствах, как правило, не любят самотек. Обычно таким авторам они отвечают с физиономией вежливости, что в книге есть хорошие стороны, но она, дескать, нам не подходит, и возвращают присланную рукопись. В издательствах поступали, как правило, именно таким образом. Тем не менее мы все равно свою рукопись отправили, потому что наша книга была рассчитана главным образом на подростков, которые любят приключенческую литературу. И вдруг в том же 1960 году я получаю письмо такого содержания: «Уважаемые Евгений Львович и Исай Борисович! Мы с интересом и удовольствием ознакомились с вашим романом „Экипаж `Меконга`“. Хотим поздравить вас с определенной удачей. В рукописи есть вещи, которые необходимо обговорить, исправить и устранить, есть какие-то замечания. Но мы считаем возможным включить книгу в план издания 1962 года». Далее стояли две подписи: главный редактор такой-то, редактор — А. Стругацкий.

Честно говоря, я тогда даже и не знал о том, что Аркадий Натанович Стругацкий работал в это время в «Детгизе», в редакции научно-фантастической и приключенческой литературы. В то время мы с Исаем читали некоторые рассказы братьев Стругацких и в своих разговорах обсуждали их. Тогда как раз стояла на выходе и вскоре вышла их первая книга под названием «Путь на Амальтею». После поступившего ко мне письма началась наша переписка с Аркадием Стругацким. Он писал отзывы на рецензии Кирилла Андреева, тогда очень крупного и довольно авторитетного критика по фантастике, и Евгения Рысса, которые, в свою очередь, писали рецензии на наш роман. Надо сказать, рецензии оказались превосходными. Они писали, что роман действительно производит впечатление, что это счастливая находка. Впрочем, имелись и кое-какие замечания.

Когда нам прислали договор, я приезжаю в Москву, заявляюсь в «Детгиз» и знакомлюсь с Аркадием Стругацким. Он пожимает мне руку и говорит: «Бойтесь женщин, падающих с теплоходов». Это была фраза из нашего совместного с Лукодьяновым романа «Экипаж `Меконга`». Мы с ним подружились с первой минуты нашего знакомства. И он рассказал историю нашего успеха. Наша рукопись в виде двух толстых папок, оказывается, довольно долго лежала у них в шкафу. Это продолжалось до тех самых пор, пока мадам Калакуцкая, заведующая редакцией фантастики и приключений, не решилась от этих папок избавиться. Тогда она попросила Аркадия взять эти папки, полистать и написать ответ. Естественно, какой это должен был быть ответ, было понятно. «Я взял эти папки и привез домой, — рассказывал мне Аркадий. — Затем я стал листать, а через некоторое время перестал листать, вчитался и понял, что это литература. Наутро я прихожу в редакцию и говорю: „Мария Михайловна, эту книгу надо издать“. Она: „Да вы что? Это же никому неизвестные авторы“. „Это литература, это интересно, там есть многое. Ну дайте это на рецензию кому-то из известных критиков“». Критики дали хорошие рецензии и дело, короче говоря, пошло. Так я познакомился с Аркадием. Кроме того, познакомил его с моей женой, той самой девушкой Лидой, которой я признался на школьном выпускном вечере. Переехав в Москву, мы продолжали с ним дружить.

Говорили мы с ними обо всем. Главным, конечно, образом, о том, что происходит в стране. А в стране в то время происходили вещи достаточно серьезные. Мы с Аркадием сразу поняли, что являемся единомышленниками. Обо всем мы говорили достаточно откровенно. Шутка ли сказать, все эти кухонные разговорчики того времени. Мы читали и «Самиздат», и «Тамиздат». Помню, в Переделкино мы прочитали с моей женой Лидой «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Тогда это была, естественно, запрещенная книга. Тогда же я был буквально потрясен Платоновым, в особенности его произведениями «Котлован» и «Чевенур». Все это произвело на меня огромнейшее впечатление.

Так что Аркадий всегда оставался моим близким другом.

Когда вышла Ваша последняя книга?

Последняя моя книга, роман «Балтийская сага», вышла осенью 2018 года. Эту книгу я писал семь лет.

О чем она?

Одна из ее главных частей посвящена Кронштадтскому мятежу 1921 года, вернее, эху этого мятежа. По сути дела, это книга о Балтийском флоте, о жутких репрессиях, которые затронули флот и прокатились начиная с 1917 года и по 1940-е годы. В книге имеется очень много боевых эпизодов. Сюда вошли и борьба морской пехоты с немцами под Ленинградом, и сражения с фашистами бригады подводных лодок. Все представлено очень широко, в том числе и судьбы офицеров. А судьбы офицеров — это не только участие в войне, но и соперничество в любви.

Должен сказать, что этот роман продвигался с трудом. Он выходил маленьким тиражом. Знаете, сейчас вообще не любят издавать толстые книги, да и читать, увы, тоже не любят. Сейчас вообще все происходит по-другому. В настоящее время идет процесс деградации культуры. Впрочем, эта книга продавалась в книжных магазинах и на Пятницкой, и на Арбате, и в таком крупном магазине, как «Москва». Но, кроме того, в последние два года у меня вышел четырехтомник старой фантастики. Он тоже продавался небольшим тиражом. Издание оказалось хорошим.

Как бы Вы охарактеризовали Ваш творческий метод?

На мой последний роман «Балтийская сага» в издательстве «Экслибрис» была написана рецензия. Так вот, ее автор охарактеризовал мой стиль или манеру как романтический реализм. Я этого не знаю. Конечно, полностью согласиться с этим определением я не могу. Пожалуй, отчасти это так. А вообще это, на мой взгляд, просто реализм без всяких прилагательных. Конечно, фантазия в литературе необходима. Я уже сказал, что в литературу обязательно входит воображение. Без этого даже не стоит браться за перо. А если говорить о нашей совместной творческой работе с Лукодьяновым. Знаете, с Игорем Можейко, который писал под псевдонимом Кир Булычев, мы были коротко знакомы. Я к нему относился с большим пиететом. По-видимому, он ко мне тоже. Так вот, о нашем творчестве он совершенно верно писал, что это интеллигентная литература, написанная интеллигентным языком для интеллигентных людей.

Сказывался ли на Вашем творчестве фронтовой опыт?

Я не знаю, как можно ответить на этот Ваш вопрос. Опыт сказывается у писателя на всем. Лично я считаю, что писательская работа включает три момента или стороны: во-первых, то, что от Бога, то есть наличие дарования, во-вторых, воображение и, в-третьих, душевный опыт. Вот три, на мой взгляд, составляющих литературы.

Кто были Ваши учителя в литературе?

Моими учителями в литературе являются русские писатели XIX века. А сподвиг меня на это дело, вернее сказать, благословил на русскую литературу, малоизвестный писатель-маринист Александр Ильич Зонин. В то время, когда я работал в газете «Огневой щит» в Кронштадте, он участвовал в походе подводной лодки. Это было в 1942 году. В это время как раз к нам в редакцию приходил печататься Миша Годенко. Меня тогда уже обратили в краснофлотцы, и я носил морскую форму. И вот, возвратившись из длительного и очень эффективного похода подводной лодки Л-3 под командованием такого замечательного подводника, как Грищенко, Александр Ильич появился у нас в редакции. Мы с ним познакомились, вместе полистали нашу газету. Так вот, остановившись на одном моем очерке, он спросил: «Это ты написал?». Я ответил: «Да». Расспросив меня, откуда я и чего, он вынес свой приговор: «Я думаю, что ты будешь писать прозу». Он как в воду глядел.

Одна из Ваших книг, «Румянцевский сквер», посвящена трагической истории высадки десанта отдельной бригады морской пехоты в Мерекюла. Почему Вы решили об этом написать?

Ну о десанте в Мерекюла мне давно хотелось написать. Я, например, беседовал с ребятами, которые в этом десанте находились. К сожалению, я уже забыл их фамилии. У меня названы и руководители этой операции. Там же погиб батальон из 500 человек.

Говорят, что в этом отчасти виноват Трибуц.

Да, это была плохо подготовленная операция. Собственно говоря, ее утвердили командующий Балтийским флотом Трибуц и командующий Ленинградским фронтом Говоров. Дело в том, что группа, которая высадилась в Мерекюла, должна была выйти на железную дорогу Аувере и соединиться с группой наших войск, которая шла с юга. Соединившись и объединившись с морским десантом, наши армейские части намеревались отрезать часть морского корпуса таким клином, который выходил к городу Нарва. Но к станции Аувере южная армейская группа так и не вышла. Немцы ее не пропустили. Поэтому десантная группа, едва она достигла Аувере, погибла, не имея возможности пополнить запасы и продолжить сопротивление.

Вы об этом десанте слышали уже во время войны?

Да, во время войны. Это были ребята из 260-й Отдельной бригады морской пехоты. В этой же бригаде в редакции газеты работал мой близкий ханковский друг Ленька Шалимов. От него я все это и узнал. Эта группа была переброшена на остров Лавенсаари. Там они проходили подготовку, после чего на катерах их перебросили к эстонскому берегу.

Причисляли ли Вы себя к какому-то литературному лагерю?

Можно сказать, что да, причислял. Когда началась перестройка и возникла известная организация «Апрель», то я сразу туда вошел. Я — член Союза писателей Москвы, а это, как известно, демократический, а не ура-патриотический Союз. Конечно, мой товарищ Миша Годенко относится к тому лагерю и состоит в Союзе писателей России. Но это не значит, что мы с ним какие-то враги. Для меня фронтовое братство важнее, чем всякие литературные и прочие споры, в том числе и о том, куда следует вести Россию. Эту мысль я провожу в одной из своих книг.

Спасибо, Евгений Львович, за интересную беседу.

Кем был Ваш отец?

Отец был офицером царского флота. Окончил кадетский корпус, теперешнее училище Фрунзе, в конце 1913 — начале 1914 года. Попал сначала в Хельсинки, а потом его отправили на Черноморский флот, где он командовал батареей на броненосце береговой обороны «Синоп», под командованием, как тогда шутили, «барона понтона-фантона» де Гареона Петра Ивановича, бельгийца по происхождению. В начале 1916 года отец поехал учиться на летчика морской авиации. Курсы были в Петрограде, на Гуттуевом острове. Окончив курсы, вернулся на Черноморский флот, участвовал в налетах на Констанцу. С ним было два приключения. При налете на Констанцу ружейным огнем у их гидросамолета пробило бензобак и вытекло горючее. Летали вдвоем — он и механик унтер-офицер Тур. Они снизились, увидели турецкую шхуну, обстреляли ее, турки напугались, кинули шлюпки и удрали с этой самой шхуны невесть куда. А отец был неплохой моряк, они с Туром сели, захватили пустую шхуну и через пару дней, несмотря на шторм, пришли в Джанкой. Командующий Черноморским флотом, тогда им был Колчак, отца наградил золотым оружием. На следующем вылете отца ранило, он сел на воду и попал в плен. В плену он пробыл недолго, случился Брестский мир, вернули всех пленных, и отца назначили командующим морской авиации Черного и Азовского морей. И вот я помню, 1924 год, как раз Ленина хоронили, отец вернулся со службы, гудки со всех сторон, флот был — все гудели, даже паровозы. Я спрашиваю папу: «Что такое?». Он отвечает: «Хоронят Ленина». Мне тогда было четыре года.

Где Вы к этому моменту жили?

В Севастополе, Круглая бухта. Потом отца перевели в Ленинград. Помню, было страшное наводнение. Отец пришел и сказал, что Невский покрыт деревянными шашками, которыми мостили улицы. В Ленинграде мы жили в Эртелевом переулке. Потом отца перевели в Москву, он носил тогда два ромба, генеральское звание. Некоторое время мы жили в Подлипках. Этот город потом стал называться Калининградом, потом снова стал Подлипками, а сейчас Королев. И там находился замечательный восьмой орудийный завод, директором которого был Мирзаханов И. А.

Отец там работал, будучи по образованию артиллеристом, летчик — второе его образование. На заводе было небольшое КБ, в котором работал Курчевский, проектировавший безоткатные орудия. Техническая суть очень простая: из дула вылетает снаряд, а отсюда дополнительный заряд, который ликвидирует откат. Для артиллерии, может, это не так важно, а для самолетов, для авиации это было исключительно необходимо, потому что тогда появилась возможность ставить на них пушки. Ну все бы шло хорошо, если бы этого Курчевского не арестовали и не расстреляли со всеми вытекающими отсюда последствиями. Часто приходилось ездить в Переславль-Залесский, поскольку те самые орудия, которые они делали, ставили на самолеты. Там стояла авиационная часть, которой командовал замечательный летчик-испытатель, подполковник Томас Павлович Сузи, трижды или четырежды Герой Советского Союза. И вот на этих самолетах испытывали пушечки. Над Плещеевым озером вылетал дирижабль В1, самолеты заходят и стреляют по тени дирижабля на озере. Все шло хорошо, пока не пришлось переехать обратно в Москву, в связи с арестом Курчевского.

Я доучивался в Москве, и в 1937 году переехал в Ленинград, где поступил в Высшее военно-морское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского. На дизельный факультет, а это подводники. Так я и вступил на эту стезю, с которой так до сих пор и не слезал, как говорится.

Вы знали о репрессиях?

Конечно, знал. Но, то ли я был молодой, то ли это тогда не очень-то сильно муссировалось, и мы не боялись. Между нами говоря, сейчас такого страху напускают, как будто все ходили и ждали, откуда топор прилетит. Не было этого.

Ваш отец переживал по этому поводу?

Конечно. Почему отцу было не по себе? Я выдам Вам одну семейную тайну — дело в том, что мой дед был протоиереем, настоятелем собора в городе Вятке, это теперешний Киров. Это первое. Во-вторых, отец был офицером Царского флота, и, в-третьих, он работал под командованием этого самого товарища Курчевского, которого все-таки расстреляли. Тут у каждого нормального человека душа будет не на месте, но получилось так, что с 1929 года, когда отец с матерью разошлись, отец уехал из Ленинграда и поступил в Севморпуть — ГУСМП — Главное Управление Северного Морского Пути. Там он работал на шхуне Белуха. Эта шхуна разведывала возможные варианты устройства аэродромов на северной окраине нашего государства. Между прочим, он открыл там остров Сергеева, который есть на карте. Правда, потом его переименовали, назвав островом Пологий-Сергеева. И вот в 1937 году отец мне говорит: «Ну что? Оно, конечно, можно было бы тебе поступить в какой-то университет», — учился я неплохо, у меня была неплохая память, науки мне давались. — «Слушай, война-то, вон она. Давай сразу в училище, а там будет видно что к чему».

Я пришел в училище Дзержинского, все экзамены сдал на отлично, а вот последним экзаменом было рисование. Я понимал, что не умею рисовать, и поэтому его и не любил. Преподаватель идет: «А чего вы не рисуете?». — «Да я не умею». — «Как не умею?! Да вы что?! Тут такой пустяк, да нарисуй хоть что-нибудь». Я думаю: «Ладно, не сдам — через Неву университет, пойду и сдам там, в конце концов, чего мне тут голову морочат». Так и сдал листок, а тогда была так называемая «лжекомиссия» по приемке окончательной. Пришел я на эту комиссию, народу миллион. Боже мой! Десять потоков! С ума сойти! Всех провернуть через экзамены невозможно, каждый поток человек сто, не меньше. Отовсюду народ рвался. Ну и эта комиссия смотрит: «Сергеев, где Сергеев? Так что ж Вы?! Что будем делать? Ладно, надо будет нарисовать, нарисуешь, смотря как припрет, понимаешь. Зачисляем». С этого началась моя служба.

А мандатную спокойно прошли, Ваш отец все-таки не рабоче-крестьянского происхождения?

Знать ничего не знал. Вы понимаете, может, кто-то что-то и копал, тогда это серьезно было поставлено, но ни одного вопроса мне не задали. Вопросы были позже. В 1938 году мать вышла замуж за полковника морской авиации. Я его очень хорошо знал, так как раньше полковник был женат на моей родной тетке. И они с отцом знали друг друга очень хорошо, потому что в 1926 году участвовали в перелете из Севастополя в Карелию, а тогда Карелия была отдельным государством. Там им подарили замечательные финские ножи, у отца этот нож сохранился до сих пор. Когда тетка Лиза умерла, осталась дочка, они и поженились, вот такая вещь бывает. И вот получилось — у меня сестра младшая, сестра старшая, и вот эта сводная сестра третья. Все жили на Гаваньской улице, дом 8, квартира 32. В 1938 году этого полковника арестовали, я был в отпуске. Приезжаю из Москвы, а мама мне говорит: «Иди докладывай». Я взял ноги в руки и пошел докладывать. На меня смотрят и говорят: «А ты его давно знаешь?». — «Ну как давно, недавно знаю, конечно». — «А как его фамилия?». — «Вот такая». — «А твоя?». — «Такая». Фамилии разные. Он там что-то крутил, крутил. Хороший мужик мне попался, он временно замещал полкового комиссара училища Демидова, дряни, каких мало. А этот говорит: «Разные фамилии?». — «Разные». — «Вот что, парень, иди в роту». Я говорю: — «Может, еще кому-то доложить?». — «Ты мне доложил?». — «Доложил». — «Так чего ты хочешь еще кому-то? Кому ты будешь докладывать?! Я комиссар! Иди и все». И я ушел.

А полковник вернулся через год. Вот вы говорили о репрессиях: батька мне рассказывал, что, когда он преподавал в академии Жуковского, его там арестовали. Выпустили, ну дали по шапке там, значит, спрашивают: «Арсений Михайлович, как Вы теперь к советской власти относитесь?» — «Даже такая мощная организация, как НКВД, из меня врага советской власти не сделает!»

Как шла учеба?

Шла учеба нормально. У меня был один грех, я любил танцевать. Когда мы жили в Подлипках, старшая моя сестра, она на три года старше меня, рвалась на танцы, а отец ее не пускал. Ей тогда было семнадцать, и вот он говорит: «Хорошо, иди, но с Костей». А мне пятнадцать лет. Я говорю: «А что я там буду делать?». Ну тут они начали меня уговаривать, и девки эти, подружки ее: «Идем, мороженое, „тары-бары“». Я пришел и сижу, как дурак там, они танцуют, веселятся, а тогда в Подлипках существовал так называемый ДИТР, дом инженерно-технического работника. Такой клуб для инженеров. Замечательная была компания, там я познакомился с Нинкой Котенковой. Она была потом замужем за Королевым, между прочим. Прекрасная спортсменка, такая стройная девчонка, очень симпатичная. И вот сижу как дурак, а они танцуют, я начал бунтовать, тогда сестра говорит какой-то: «Потанцуйте с ним хотя бы». Я, конечно, не умел танцевать, научили, так понравилось. Когда я пришел в училище, там такая скукотища, а у нас был такой парень Леха Макаров, трубач. Он видит, что в училище скучно, сам договорился с каким-то музыкантом из Мариинки организовать джаз. Организовали джаз в училище и ничего, подумаешь. У нас также был один курсантик-одессит Игорь Ро. И он случайно был очень хорошо знаком с дочкой Утесова, Эдип. Приволок ее к нам, мы играли с ней, она пела.

Леха Макаров на меня кинулся: «Иди в джаз». Я говорю: «Леха, я ничего не умею, я и нот не знаю ваших, эти запятые, я слухач». А мама моя очень хорошо пела, одно время даже готовилась стать певицей, поэтому все эти арии я уже знал, музыку любил очень сильно. И он, бродяга, заметил, что я люблю музыку: «Идем, нам нужен ударник, тебе не надо никаких нот, будешь балабить, подумаешь две палки и шуруй». Я говорю: «Так стыдобища, слушай, ты что?» — «Ну чего ты мне говоришь, что я не видел, что ли, давай». И нашелся один парень, из оркестра училища, он этого Серегу за жабры: «Научи его». Тот говорит: «На сухую не могу». «Черт с тобой, вот я оставлю». — «Вот это другой разговор!» И он меня немножко приспособил, ну там какая-то техника, в общем, я управлялся с этим делом. Мы ходим, готовимся к параду, музыканты стоят и играют, как Серега меня увидит, так начинает брэки бить, брэки бьет джазовые, все смеются — друга увидел. Вот таким образом училище и прошло.

Перед этим финскую войну Вы еще были в училище?

В финскую войну нас не трогали.

А что-нибудь запомнилось, изменилось там, тревоги были?

Нет, в 1939 году после того, как мы были на практике на Черном море, на тральцах, это в августе, а там как раз был командиром дивизиона тральщиков Фадеев, капитан 2-го ранга. Он потом командовал морским полком в День победы. В этом же году, после Севастополя, я приехал, а папа жил в старом Крыму с новой женой. А тут объявили войну Финляндии, и я сразу уехал в Ленинград, но нас не трогали, мы ничего не делали в тридцать девятом году. Шум был, но мы ничего не знали и не слышали. Потом сказали, что война была трудной по двум соображениям: во-первых, тактики такой не было разработано против финнов и, во-вторых, форма одежды была неудачная, заморозили много народу. Самое главное, что вовремя закончили войну, потому что англичане и французы собирались им помогать. Могла быть такая стычка, но наши скрутили их в бараний рог. Как только началась война, нас успели вывезти из Ленинграда в Правдинск, это под Горьким есть городишка Балахна.

В каком году Вас выпустили?

Получилось так, что началась война, а мы только-только окончили четвертый курс.

Как Вы узнали о начале войны с Германией?

Объявили об этом, когда мы готовились ехать, в какую-то командировку нас хотели отправить. Потом вдруг хлоп — для нас совершенно внезапно объявили о начале войны.

Разговоров о войне было сколько хотите. Если начальство в Москве дергалось и не знало, что, когда, то нам откуда знать. Когда под Москвой была авральная ситуация, нас выпустили лейтенантами где-то 20 октября, и тут началось небольшое путешествие. Когда мы уходили из училища, шли строем на вокзал, шли по Невскому и песни ревели, а бабы все плакали: «Касатики, дескать, вас на фронт гонят!» А мы в тыл уезжаем под Горький. Там был такой эпизод. Мы шли в село Сормово с одним малым, лейтенантом Генкой Тимофеевым, декабрь, часа четыре дня, тишина, впереди какой-то мужик идет. Вдруг раздается выстрел. Мужик падает, мы к нему. В чем дело? Что? Как? Оглядываемся, никого. Генка мне говорит: «Останавливай автобус, вон идет. Сейчас мы его на автобус и повезем в больницу». Спрашиваем: «Ты кто, мужик?». Оказывается, он конструктор подводных лодок, так что в него пуля попала совсем не случайно, и откуда, кто, куда, чего? Потом были разные переплеты.

К. М. Сергеев в молодости в отпуске.

Одним словом, 31 декабря 1941 года я попал в Баку. Там тогда стояло примерно шесть-восемь лодок, которые строили в Горьком, и их спускали по Волге на Каспий в Баку. Там лодки дорабатывались, обучался личный состав, а потом их обратно тянули по Волге на Северный флот. Вот так я попал на С-15, потом я на ней снова служил.

То есть Вас назначили командиром?

Я был дублером второго механика. Примерно в мае Ростов обратно забрали, мы проехали через него, и я снова попал в Горький. Отрядом командовал Герой Советского Союза Коняев, там я пробыл недолго, и меня отправили в Сталинград. Немцы с воздуха очень удачно ставили мины на судовой фарватер. Удачно в том смысле, что действенно. Первым, кто подорвался на мине, стал контр-адмирал Хорошкин, командир бригады. Туда же приезжал потом будущий президент Академии наук Анатолий Петрович Александров, он размагничивал боевые корабли. Наши так называемые тральщики были деревянными трамвайчиками, которые сталинградскую публику перевозили с того берега, где стоял город, на левый берег, где находились сады и огороды. Эти трамвайчики мотались туда-сюда, были они из соснового бруса «пятидесятки». На крыше рубки размещался пулемет. Стрелял почему-то только патронами с железными гильзами, медные не потреблял, черт его знает, немецкий, что ли. И вот с этим «самым мощным вооружением» нас и применяли. Наши плавсредства сделали тридцать четыре тысячи рейсов. Волга самая широкая в этом месте, опасная. Почему? Правый берег у всех таких рек, которые текут в меридиональном направлении, высокий, а левый — низкий. Город Сталинград стоит на высоком берегу. Здоровенный город, длинный, уже тогда был пятьдесят километров. И немчура выскочила на этот высокий бережок, а оттуда пали сколько хочешь, все перед тобой. Прогулка, прямо скажем, не очень веселая. Не говоря уже об авиации. Поскольку эти трамвайчики были самым подходящим средством, влезало туда много, никакого вооружения там особенного не было, и заполняли все личным составом или необходимым материалом, вооружением, техникой, чем угодно, или обратно раненых возили, то есть мы работали будь здоров. Простоев у нас не было.

Какая у Вас была роль?

Поддержание работоспособности и исправности двигателей.

Сколько у Вас было трамвайчиков?

Количество их менялось. У меня лично было примерно двенадцать кораблей. Главная задача состояла в том, чтобы механика работала. На них стояли два дизеля — или немецкие Ростоне, или чешские Шкода Веркей, русских не было в то время.

23 августа Вы там были?

Я в партию вступил в этот день. Эти сволочи решили все «выбомбить». Бомбежка была страшная. Ведь в чем дело, чего они так рвались в Сталинград? А рвались почему: Волга — это проход, средство сообщения, да еще какое, ну попробуйте увезите по железной дороге столько, сколько вы можете по Волге пропустить. Или войска провести, там параллельная дорога была, но ее бомбили без конца, и там эти бабы несчастные, там несколько бригад стояло, они с этими рельсами, с этими шпалами, без конца они там затыкали, ремонтировали это дело. Потому что пройдут самолеты, десять бомб положат, из них три попадут в цель. Ну и вкалывали, а попробуй закрой Волгу. Удивительно богатый город, очень хорошо был расположен с точки зрения климата. Там все росло — сады и огороды. Три таких города можно было накормить.

Флот передислоцировался в Новороссийск, на восточный берег Черного моря. Сталинград поневоле стал тыловой базой Черноморского флота. И там богатые заводы, нефти там до черта было в нефтехранилищах, жуткое дело. Долгое время бои шли западнее Сталинграда, под Клецким и Котельниковым. Раненых оттуда везли в Сталинград, а в городе моста же не было, их развозили пароходы вниз по течению, в Астрахань, Саратов. Раненых было много, а тут бомбежка, внезапная, страшная, куда раненым деваться-то, и они своим ходом, кто как мог, ползли на бережок, вот это было страшное зрелище. И мы, когда их грузили, ползёт мужик, у него там пожар, и вот его приходится тушить. Он визжит, кричит, а что делать? И отходили только тогда, когда сами начинали загораться. Пожары везде, горели дебаркадеры, все причалы, все эти баржи к чертовой матери сорвало с берега, понесло черти куда. Это было страшное зрелище.

Заградотряды были?

Какие заградотряды в Сталинграде, когда там передовая на краю реки от берега триста-пятьсот метров?! Да если б там заградотряд какой появился, их сразу послали бы в бой!

Зимой переправа закончилась?

Тонкий ледок, появившийся в конце ноября, сосновый брус-пятидесятку резал как ножом. Ледок начал резать нам борта, и мы так и сяк. Остановишься, тот ледок, который в щели сидит, тает, и сразу вода начинает брызгать, покуда мы там заколачивали… Для нас переправа закончилась немножко раньше, чем для других. Вот там были мощные буксиры, как они назывались, я уже забыл, но смысл такой, что они тащили за собой баржи. Там же корпуса были будь здоров, для боевых-то кораблей. Мощное сооружение, на них сажали пушки сто или сто тридцать миллиметров. Катера «Большие охотники» замечательные были корабли. Флот здорово воевал. Там под конец была такая Сталинградская оперативная группировка кораблей военно-морской флотилии.

В Сталинграде у меня был приятель, очень хороший друг, Ванька Перышкин, он командовал «Большим охотником». Мой отец, находившийся в Сталинграде и бывший инспектором артиллерии артиллерийского отдела военноморской базы, установил на его судне «катюши». «Катюш» тогда было два типа: М8 и М13. Сначала у Ивана была М8, потом ему установили М13.

На правом берегу были такие «логи», высокий берег, вода стекала и промывала там. И он засек венгерскую кавалерийскую бригаду, спустившуюся в лог, зашел со стороны Волги и «катюшей» прошелся от верха этого лога, чтобы никто не ушел, до низу. Он говорит: «Ты представляешь, сколько я там конины нажарил? Я дал два залпа».

Что думаете о комиссарах?

У нас там, где я воевал, комиссары были будь здоров ребята. На подводных лодках комиссар подводной лодки — член экипажа, лодка идет в море, и комиссар идет, лодка погибает, и комиссар с ней тоже погибает. Он же не на бережку, так сказать, раскрывает рот, а работает, служит, командует. Поэтому они были боевые офицеры, такие же, как и все иные, а на Волге комиссары, я их помню, — это были отцы, которые нас, молодых ребят, и воспитывали, и командовали нами.

Что было дальше, когда навигация закончилась?

После этого я попал в Северодвинск, тогда это был Молотовск.

Вас просто перебросили?

Да.

Награждали?

Ничего подобного. Где канцелярия? Нету. Кому-то вроде давали. Никто и не интересовался этим делом. Про ордена как-то и хлопот, и забот — ничего не было. Северодвинск тогда был Молотовск, месяца три там строилась подводная лодка М-214, прекрасный проект. Двухвальная малютка, очень хорошая лодка. В мае встречаю я на танцах, между прочим, одного мужика, мы с ним вместе учились в одной роте в училище, такой Володя Васюков. Я ему говорю: «Володь, ты чего тут делаешь?» — «Как это чего?! Я на танцы пришел!» — «Ты дурачка не валяй». — «Дорогой, я прислан на твое место, а ты давай в Полярное». Ну, я взял ноги в руки и приехал в Полярное, и как раз на К-21. Командира не было, он был в отпуске в Куйбышеве. Лодка большая, мощная, одно артиллерийское вооружение чего стоит! Две стомиллиметровых, две сорока пяти — батарея на лодке! Торпед двадцать штук, еще можно было четыре взять дополнительно, если койки выкинуть. Народ повоевавший, насчет орденов был полный порядок, все было ок! Я иду — все при крестах! Мать честная! Куда я попал!? Кто я такой!? Господи! За что боролись? С ума сойти. Ну, значит, тише воды, ниже травы. У меня был замечательный старший механик, командир БЧ5 Липатов Иван Иванович, талантливейший человек, он знал все, без всякого преувеличения. На лодке для Ивана вообще не было загадок, причем по всем частям, поскольку он когда-то был радиолюбителем — все радисты у него терлись, значит. Химией увлекался, короче, все около него — «Иван Иванович, посмотрите!». Набежали строевики, минеры и остальные. Старпом армянин, между прочим, всю жизнь проживший в Тбилиси, Арванов. Южный такой тип, остроумный, умница, каких мало, тактичный. Вообще все господа офицеры были просто загляденье, отдавали все что могли, и делали все что могли, и изучали все что могли, к ним не было вопросов.

А назначение на лодку Вы восприняли как повышение или как, наоборот, больший риск?

До того, как я пришел на лодку, командиром БЧ5 был Владимир Юрьевич Браман. Он уходил на повышение куда-то, Иван Иванович, который до этого был вторым механиком, становился первым, а я приходил на свободное место вот и все.

Браман был одно время главным инженером-механиком отряда вновь строящихся кораблей в Ленинграде. Это на Римского-Корсакова, 22, и он каким-то путем попал на переправу через Ладожское озеро, как раз тогда, когда эти баржи утопили, и он тонул на одной из них. Его подняли, спасли, и вот он приехал туда в Полярное, был сначала помощником механика по живучести, а потом ушел на лодку. В общем, как инженер-механик был очень такой талантливый. За Финскую войну имел орден Ленина. Был консультантом Пикуля, когда тот писал «Реквием каравану PQ-17».

Имеется в виду, это назначение Вы восприняли как повышение в должности или нет?

Война есть война. Назначили и хорошо. Что там повышение, не повышение, все понимали, что, скажем, Иван был вторым механиком, а стал первым — повышение, но теперь с него будут шкуру драть вчетверо больше, и он это понимал. Вдобавок ко всему за время войны у нас потопили двадцать три подводные лодки.

А фамилия его как?

Липатов.

Был ли какой-то страх?

Да. Все-таки подводная лодка. Выпить хотелось иногда, особенно когда приходили. Когда приходили с похода, было две мечты: первая — забраться в баню, а вторая — после бани выпить.

Он был командиром БЧ5, а Вы?

А я второй командир группы движения. Первым делом надо было выучить все, что там есть. На мои, как говорится, особые познания полагаться нечего, я пришел и не знаю лодки. Образование там и все прочее, учили, экзамены сдавал, но на лодке: «Ты знаешь, что такое?». «Нет?». «Будь добр, чтоб ты выучил». Старпом Арманов, бродяга, уже «ущучил», что я второй день как пришел на лодку, и первым делом смылся на танцы. Он мне говорит: «Вот что, бери свои манатки (а лодка стояла в доке) и переселяйся жить с береговой базы на лодку, и там живи, там харчи, там тебе принесут все. И с лодки ни шагу. Понятно?». Я говорю: «Ну товарищ…». Он: «Все». Я говорю: «Ну разок в неделю хотя бы». Он: «Вопросы будут опосля, когда сдашь устройство лодки». И тут я понял, что шутки в сторону. Излазил все, и смею думать, что я знал уже достаточно, для того чтобы справлять свои обязанности. Правильно, вразумлять надо не только через голову, но и через место пониже спины, тоже помогает. Во всяком случае то, что меня спрашивали, я знал, а это немалое дело.

То есть у Вас и дизель, и электродвигатель?

Да, вся лодка.

Когда Вы пошли в первый поход?

Примерно в августе 1943 года.

Трудно было?

Первый боевой поход тяжело, конечно. Дело в том, что у подводников ведь что гнетет — мы не видим супостата. Кто может видеть супостата? Командир, вахтенный, они видят что-то, мы, нижняя команда, ничего не видим. Если какая-то неустойка, если авария, если какие-то боевые повреждения, ну, тогда чувствуется. А куда-то идем, что-то происходит и никакой информации. В конце концов узнаем, так все идет гладко. Это тяжело, ты чувствуешь, что мы заходим куда-то, конечно, но это тяжеловато.

А команда как Вас приняла? Может, какие испытания устраивали или еще что-то, так сказать?

В команде народ уже отработанный весь. На подводной лодке 65–70 человек, семь отсеков, в каждом отсеке определенная группа людей, командир отсека. Чем заняты в отсеках люди во время боя? Каждый не только смотрит за своим оборудованием, нет, еще есть взаимные наблюдение и выручка. Почему? Вот, допустим, я пришел — новый человек, работаю, а за мной смотрят все, что я делаю. Вот я говорю: «Сделай то-то, сделай то-то», старшина мотористов, человек, который все делает своими руками, сразу: «Ага». Все оценивали, да еще как. Нет, тут из горсти не выскочишь. Правильно ли делаю, а вовремя ли делаю, а догадливый ли я, это взаимное внимание, стремление лучше сделать все и поправить, подсказать, крикнуть — это исключительно важное дело. Я не знаю, как там другие, но подводники сильны именно этой спаянностью, это и есть истинная боевая дружба. Каждый понимает, что ошибка другого сразу отзовется не только на тебе и не только на этом отсеке, а везде. В команде начинали уважать друг друга, знают, человек не подведет, при любой обстановке сделает то, что будет нужно. У всех настолько уже все поднаторело, все на слух, а слух — это очень важное штука, все берут на глаз, все видят, все слышат. Поэтому если в ком-нибудь чувствуется слабина, то, во-первых, это замечают, а во-вторых, ему говорят: «Ты что?» с небольшим прибавлением, легким, для убедительности. «Ты что, не знаешь? Так ты выучи. Не можешь? Так ты скажи. На хрен ты нужен такой!? Ты парень боевой, но ты не можешь. Так ты скажи, наша шкура тоже на твоей, понимаешь?». Вот кончил жизнь самоубийством командир лодки Мадиссон, по всем анкетам пробежишь — нормально, оценки то-се, пятое-десятое, а все знали, что у Александра Ивановича Мадиссона где-то в душе что-то у него не хватает, какой-то твердости, вроде командует, но что-то чувствуется, особенно когда ты каждую минуту смотришь на него, наблюдаешь и запоминаешь. Застрелился человек и что, что сделаешь? Повседневная работа — это тот самый момент, который как раз составляет боевую силу любой лодки. Поэтому если ты в штаны пускаешь, если ты не тянешь, то все равно тебе места нету, хочешь-не хочешь, дорогой, бери винтовочку и шагом марш! Но товарищеские отношения были.

На базе Вы жили в одном помещении или была раздельная офицерская?

Нет. Жила команда, господа офицеры были в отдельных каютах, допустим, вот мы жили — нас четверо было в одной каюте. Мой однофамилец Сергеев Виктор, я, доктор и младший штурман — младшие офицеры, старшие — командир БЧ5 Липатов, минер жили отдельно, отдельно в том смысле, что они жили вдвоем или втроем.

Кто у Вас был в экипаже и кого Вы можете выделить?

У нас был хороший комиссар Лысок Сергей Александрович. Он прошел КООП — училище подводного плавания, ходил по лодке, учили так, вприглядку, но он был человек целеустремленный. Однажды, когда один летчик наш торпедировал одну лодку через вторую, командующий Головков приказал всех летчиков послать на подводные лодки посмотреть, что, для чего и как. Летчики — здоровые ребята, они идут и обязательно ушибаются. А у нас говорили так: «Если ты обо что-то ушибся, ты обязательно спроси, что это такое? Чтоб ты знал, обо что ты ушибся». Комиссар тоже ходил, ушибался и сразу спрашивал: «Что это такое?». То есть учился человек беспрерывно. Он потом стал старпомом, потом командиром лодки. И не он один, еще такие Лева Герасимов и старший политрук Папылев были. Я его прекрасно помню, он пришел на «Эске», этот самый Папылев тоже был комиссаром лодки, а под конец службы стал контр-адмиралом и начальником учебного отряда подплава, то есть прошел всю лестницу, включая командира лодки, командира дивизиона, командира бригады и получил адмирала. Это была такая школа, особенно во время войны, никуда не выскочишь.

Я все-таки про неформальных лидеров, вот кто-то еще был? Кого Вы можете выделить?

У нас был один, пожалуй, такой неформальный лидер — это старпом Зармай Мамиконович. Он армянин — Зарик. У нас служили три армянина — Зарик, Норик и Эрик. Норик и Эрик доктора, а Зарик старпом. Он был неформальным лидером и исключительно остроумным человеком, знал свое дело блестяще и никогда не терялся ни в какой обстановке. Как-то он был дежурным офицером по лодке и докладывал наркому Кузнецову: «Товарищ народный комиссар, старпом крейсерской подводной лодки К21», а тот спрашивает Виноградова, командира бригады: «А почему лейтенант говорит крейсерской?». Виноградов говорит: «Кто его знает, что он выдумал». Нарком спрашивает Зарика: «А почему крейсерской?». Тот отвечает: «Товарищ народный комиссар, мы крейсера по сравнению с этими». Кузнецов говорит: «А ведь он прав».

Выход в море вызывал переживания опасности или наоборот, слава богу уже в море?

Эмоции только одни — чтобы все работало. Не дай бог, что-нибудь случится — тебя затравят. А то, что еще будет впереди, никто не знает. Поэтому чего боятся заранее, что будет, то и будет.

Питание на лодке было раздельным, допустим, офицеры отдельно питались или был общий котел — и офицеры, и матросы?

Нет. Кают-компания с общим котлом.

Доп. пайки были?

Боже упаси.

А спиртное? Выпивали?

Вино полагалось, но его никто пил, так как приходили и уж тогда-то что осталось выпивали тут. А насчет харчей был смешной случай. Мы живы только двое, Леша Котов, живет в Воронеже, Алексей Федорович, капитан 1-го ранга, между прочим, именно он готовил торпеды на «Тирпиц», вот и я живой, больше нету. Леша Котов здоровый малый, ему было маловато, и вот в кают-компании сидят господа офицеры, Леша Котов говорит вестовому Ивану Кирилловичу Матсу: «Матс, ну принеси мне ещё котлетку». Тот: «Товарищ лейтенант, нету котлет». — «Как так котлет нет?» Капитан сидит: «Товарищ Котов», тот сразу: «Слушаю». — «Когда Вы будете адмиралом, а адмиралом Вы никогда не будете, я об этом позабочусь, будете лопать котлеты столько, сколько вам влезет, а пока дали норму и все». На этом кончились прения.

А как был организован прием пищи?

Время, но и обстановка, конечно. Бывало, что не до этого. Если находились в готовности № 1, какая там пища?! Никакой пищи!

Какое было образование у экипажа?

У меня народ, мотористы — образование минимум шесть-семь классов, не так мало. Ну уж они знали технику будь здоров! Откуда же вы пришли, братцы? Или комбайнер, или тракторист, или еще кто, вот оно, раскрестьянивание — готовые кадры, а сколько их надо было на подводном флоте?! Значит, десятиклассников было только два — торпедист Малышев и радист Табанин. Что любопытно, самое низшее образование было у одного человека, у него было четыре класса, но он был самым любимым человеком в команде, догадайтесь, кто. Конечно, кок, повар, по фамилии Жданов Илья Пантелеевич.

Он был Вас старше по возрасту или ровесник?

Он просто был четырехклассник и все, но готовил здорово, вот тут у него был талант. Кок был также и подносчиком снарядов в боевом расчете.

А как на этих койках Вы вообще умещались?

Одно время до войны еще старались брать на лодки поменьше ростом. Я был маленький, шустрый и вдобавок хороший спортсмен. Буквально пролетал в люк лодки. А вообразите, если там еще метра два, трудновато. Пробежать от носа до кормы раньше меня никто не мог. Поэтому на койке мне было нормально.

А какие-то с собой личные вещи брали?

Запасные штаны.

А вот кроме сменного белья был ли какой у Вас талисман?

Никакого талисмана у меня не было. Наверное, было у кого-нибудь, народ же всякий, мало ли там.

То есть Вы не видели, чтобы там какие талисманы были, или, может быть, у кого-то крестик был, или еще что-то?

Насчет крестов не знаю, по-моему, ни у кого не было. Никто в бога не верил, это понятно, но как-то с уважением относились. А вообще, лично я понимаю так, что есть колоссальное различие между самой верой и церковью.

А вот, например, летчики, они суеверны — фотографироваться нельзя, бриться нельзя, у подводников существовало что-то такое?

Ничего. Брились как пудели.

На лодке запас воды ограничен?

Правильный вопрос, тут было плохо, потому что бриться невозможно, и на лодке холодно. Дизельный отсек, длина отсека пятнадцать метров, диаметр трубы шесть метров, стоят два дизеля мощностью по четыре тысячи двести лошадей каждой и сосут воздух. Откуда воздух? Снаружи, естественно. Средняя температура Баренцева моря в марте — минус двадцать девять и четыре десятых градуса. Вы понимаете, что идет в отсек, какой воздух и как там все дрожат? И вдруг хлоп, срочное погружение, все, стоп, все воздуховоды закрылись, все шахты задраили, дизеля-то горячие, и они больше не охлаждаются, и все тепло от них идет прямо в отсек, и тут все блаженствуют. Раздеваются к чертовой матери, суш идет, сушит все.

Сухой воздух?

Нет. Откуда взяться сухому, ведь кругом вода.

Влажный?

И все блаженствуют, до той поры, пока не скажут «всплывать», все мигом на себя это наматывают и в минус двадцать девять и четыре десятых градуса опять работают.

Как обстояла ситуация с гигиеной на подводной лодке?

После похода мы обогнули хитрый остров Кильдин, заходим в Кольский залив, каждый начинает мучиться, морда небритая, скажут: «Что за вид, что вы там одичали окончательно, что ли, говорить разучились? Давай бриться!». Ну и так на скорую руку, там кто-то намылится, скребет бритвой. Грязные, вид — лицо чистое, а здесь, я извиняюсь, не очень. Плохо с водой, плохо. И мы брились все-таки, а командир Лунин принципиально не брился, и вот есть встречи, фотографии, в этой шапке своей знаменитой, морда небритая совершенно, и докладывает командующему. Командующий: «Товарищ командир, что же вы небриты?» — «Меня тогда не узнают, если я побреюсь».

То есть в этой ситуации про мытье вообще речи не идет?

Нет. Мылись, конечно, руки и лицо, немножко.

Какой самый комфортный отсек?

Это определяет аккумуляторная яма. Жилой отсек, четвертый отсек, там тоже аккумуляторная яма, большие аккумуляторы стоят. Вентилируют, там устойчивая температура.

Какая средняя температура в отсеках?

Пятнадцать-двадцать градусов.

А влажность высокая?

Влажность там все время сто процентов, но одежда всегда сухая.

Курили?

Закурил там, вообще целое горе. Я не курил, но беда заключалась в том, что я хотел выйти наверх, когда лодка в надводном положении, а дежурный командир говорит: «Ты куда? Нет, тебе нельзя». — «Почему?» — «А чего ты здесь будешь делать?» — «Буду дышать». — «Нет, ты не курящий». — «Елки-палки, конец света, им можно, мне нельзя?» — «Да». — «А почему?» — «А очень просто, они хоть делом заняты, курят, а ты будешь заполнять пространство, а если срочное погружение, и ты лишний человек? Ты будешь закупоривать трубу — люк, ни к чему, зачем? Курящий человек это переносит тяжело, а ты-то что? Дышать, тоже мне, иди дыши в отсеке, будет порядок». Нам полагалась пачка «Беломора» каждый день, я отдавал краснофлотцам в основном, а тут: «Ты куда?» — «Я курить!» — «Аааа, закурил, ну иди. Эхх, бедолага». Ну так вот и начал покуривать, бросил в шестьдесят первом году. Двадцать лет курил.

Какие чувства и мысли были после возвращения из похода?

В баню и выпить — вот главная мысль. Потом уже пробуждались все остальные человеческие наклонности и способности.

У подводников была своя база в Полярном, то есть вы были особой кастой или ничем не отличались от всех остальных моряков?

База у нас была своя, мы с надводниками практически не соприкасались нигде. Может, вы знали Лившеца, он на год старше меня, был старпомом на миноносце, так мы с ним познакомились на танцах, в 1943 году. Мы вступили в спор из-за одной дамы. Я ему говорю: «Мы с вами познакомились на танцах». — «Я помню, помню». Чуть не подрались, нормальное знакомство.

А дамы были из местных жителей или зенитчицы?

Нет, зенитчиц мы не знали никаких, местные дамы были со строительного завода. Судоремонтный — огромный завод, склады большие, тыл флота немножко был там, конструкторское бюро, народу много. Работниц на заводе было много.

Увольнительные, или как Вы жили в общежитии с флотским экипажем, выход в город контролировался?

Ну а как же, старпомом. После возвращения из похода жестко контролировалась дисциплина.

Он не позволял или наоборот: отработали — отдыхайте?

Всем было понятно, раз ты пришел из похода, значит, все в порядке, твоя часть отработала нормально, чего тебя задерживать, да и рвешься ли ты вообще куда-то пойти?

В Полярном не было особенных мест, куда можно пойти. Господа офицеры ходили в дом флота, в офицерский клуб, в кино. Мы там смотрели американские, английские фильмы: «Серенаду солнечной долины» увидел впервые, «Сестра его дворецкого», «Пожар в Чикаго». У нас в этом офицерском клубе играли пять или шесть человек — слухачи, ребята-музыканты, на аккордеоне играл Сашка, с ним играли в джазе в училище, так что я приходил: «Саня» и все. И там был, приезжал такой композитор Жарковский, «Прощайте скалистые горы» — это его музыка, он со слухачами долго занимался, но зато они подхватывали все, показали «Серенаду солнечной долины», все музыкальные композиции Глена Миллера — пожалуйста, танцуй. Шикарно и здорово.

Как воспринимались потери, когда лодка не возвращалась из похода?

Трудно передать, как воспринимались потери, трудно передать. Но Вы понимаете, конечно, уходили те ребята, которых мы знали прекрасно. У нас в нашей роте было два курса, наш курс и один курс старше. И только с нашей роты погибли: Боря Амбросимов, первый погиб, командир отделения, мною командовал, Павлов Жора, Голубев Вячеслав, Букин Коля, мои Донат Негушев, Борька Плешивцев, много народу, тяжело было.

И как-то поминали их или как вообще это было?

Ну, поминали, конечно. Три похода нашей лодки — десятый, одиннадцатый, двенадцатый походы. Перед десятым уходили, три лодки не вернулись, перед одиннадцатым походом три лодки не вернулись, перед двенадцатым походом четыре лодки не вернулись. Ну, а воевать кто будет?

Не было такого ощущения обреченности?

Нет, что Вы. Весело не было, конечно. Что сделаешь, а кто за тебя пойдет? Это очень тяжело. Причем погибали порой как вот Фисанович. Сбили англичане четыреста вторую лодку, там замечательный был командир, Каутский Александр Моисеевич, вот его сын Игорь Каутский до сих пор живой, тоже нашу топил, ну что ты сделаешь… А остальные, ну кто его знает. Мартынов, ой, много народу, всех не перечислишь, так это только одна рота.

Вы говорили, что награждали нормально, а за походы всем полагалось?

Нет, не всем, но меня отметили. Первый поход пришли, а мне комиссар говорит: «Ну, где твои кресты за Сталинград?» Я говорю: «Сергей Александрович, кресты, какие кресты — спасибо, шкура цела». Он говорит: «Правильно, все понятно». Тем более поход был успешный — Орден Отечественной войны второй степени.

Какие еще у Вас есть награды?

У меня семь орденов, шесть боевых, два ордена Отечества второй степени и четыре ордена Красной Звезды. Боевые медали за заслуги, за победу в Германии, за оборону Сталинграда дослали, когда я уже на Севере был, и за оборону Советского Заполярья. Есть остальные, но я просто не знаю всех. Есть еще и гражданские: один орденок, прежнее его название «Веселые ребята» — это знак почета, ну вот Морское собрание мне за заслуги поднесло крест.

Деньги платили?

Какой-то хитроумный товарищ ухитрялся как-то деньги вперед получить, черт его знает, как это получилось. Я был в отпуске в Москве. Нашу лодку поставили на ремонт в ноябре 1944 года, у нас дизеля уже до того размотало. Ивану, своему командиру, говорю: «Пусти к отцу, отец как раз переехал в Москву». Он говорит: «Ладно, давай, пока ремонт тут, времечка будет немножко». Обратно еду, со мной вместе поехал один здоровенный парень из береговой артиллерии. Он мне говорит: «Слушай, у тебя харчи есть?». Я говорю: «Есть». — «А много?». Я говорю: «Что значит много, а в чем дело?». Да, говорит: «Жрать хочу». — «Почему?». А он говорит: «Ты понимаешь, у меня мать больная, я все ей оставил — деньги, продовольствие, все, и сам поехал как есть». Ну, я говорю: «Раз такое дело». Он сожрал все сразу у меня, то, что мне там на дорожку, все мигом. Ну и что делать, а рядом какая-то компания, в преферанс играли, у них не было четвертого, кинули клич, думаю, делать нечего, жрать нечего, пойду. И вдруг мне поперла карта, спасу нет, сидел картами шлепал, собирал деньги, а этот мужик бегал на очередной станции, искал там чего-нибудь. А там шаньги, есть такая штука. Шанежки, с картошкой, с рисом. Он этих шанежек накупит и лопает, и мне еще дает. Вот так и доехали, картами шлепали. Приехали, встречает меня друг Петя Скородумов, говорит: «Слушай, у тебя с собой эти орденские книжки?». Я отвечаю: «С собой». — «Идем». — «Куда?». — «В сберкассу». Я спрашиваю: «Да ты чего, что с тобой, Петя?». — «Идем». Пришли в сберкассу, а там говорят: «Вы эти штуки бросьте — уже пришел запрет заранее выдавать». Уже это пронюхали, прикрыли эту лавочку с деньгами, да и какие там деньги были, больше разговору.

То есть Вы посылали деньги по аттестату, матери или отцу?

Посылал, когда мы ехали через Баку в самом начале декабря 1941 года, где мамин новый муж был командиром. В Саранск летчики морской авиации привезли мою двоюродную сестру Татьяну. Мать, сводная сестра моей тетки Лизы, умерла во время голодовки, а Татьяну эти летчики вывезли и привезли как раз тогда, когда я буквально заскочил по дороге на день в Саранск. Вид у Татьяны был ужасный, она голодала, я оставил им свой аттестат и забыл об этом, на черта мне были деньги. Когда в первый раз увидел Лунина, он пришел на лодку впервые, я был в отпуске, а за меня старпома оставил. Лунин меня увидал первый раз в отсеке, он же меня не знал, меня назначили тогда, когда его не было на лодке, он был в отпуске в Куйбышеве, как раз, где была моя мама. 1943 год, он смотрит на меня и говорит: «А это кто?», спрашивает старпома, старпом говорит: «А это инженер-лейтенант Сергеев, вот он вместо Липатова». Он: «Как фамилия?». — «Сергеев». И вдруг он поворачивается ко мне и говорит: «А почему ты матери не пишешь?». Народ вокруг застыл — «Вот тебе письмо от матери». Откуда, как? Оказывается, в Куйбышеве в театре они случайно познакомились с моей мамой, и мама ему сказала, что у нее сын подводник и служит на Севере. Он говорит: «Ну, давайте я передам ему письмо, я туда еду». И вдруг он видит, что я у него на лодке, елки-палки.

Лодка заканчивала войну с другим командиром, кто командовал после Лунина?

Командирские должности исполнялись на бригаде подводных лодок, командиров было восемьдесят шесть человек. Некоторые говорят: «Как, неужели было столько лодок?». Нет, командиры менялись, вот застрелился Мадиссон, командир нужен. Значит, лодка К-21 пришла на Север с командиром Аркадием Алексеевичем Жуковым, но после второго похода Гаджиев Магомед Имадутдинович пришел к выводу, что Жуков как командир не годится, и его сняли. И механика сняли, и штурмана убрали, и минера. Поставили Лунина, и старпома взяли, правда, после другого, пятого похода. Не тянет, вы понимаете, все вроде хорошо, но вот идут они, первая бомбежка, он из рубки выкатился и побежал куда-то — командир Жуков.

Это у шлюзов случилось, да?

Он неплохой, служил без замечаний, но как шандарахнуло, и что-то сыграло не туда. И Лунин сменил его. В третьем, четвертом, пятом, шестом, седьмом, восьмом и девятом походах командовал Лунин. Позже командир дивизиона Хомяков погиб на К-1, и Лунина назначили командиром дивизиона. Уже второй командир. Зарик Арванов — одиннадцатый, двенадцатый походы. Зарика перевели на Балтику, на немецкую лодку.

Уже после войны?

Да, девятого мая, как раз после Дня Победы. Среди командиров было трое белорусов: Кунец, Бондаревич и Миша Левушка, мой последний командир на С15. Четверо евреев: Каба, Есанович, Едович, а четвертого забыл. Есанович — командир лодки и герой Советского Союза. Грузин, Мелкадзе, погиб первым, Маман Меркич Мелкадзе — мамонт, рост сто пятьдесят сантиметров. Грузин Ясильяне — герой Советского Союза, в 1946 году его выбрали первым в состав Верховного Совета. Украинцев много. Среди армян Арванов. По поводу армянских и кавказских национальностей. У меня командир дивизиона дагестанец — Магомед Имадутдинович Гаджиев, механик дивизиона — мое начальство. Хамиев Мухамед Дзарбекович — осетин. Одним словом, интернационал. Даже один вепс был.

Кто такие вепсы?

Это такая национальность. На севере Ленинградской области и на юге Карелии там проживают три-четыре села. Там есть эти вепсы. «Доктор, у нас вдруг объявился, что он вепс». — «С ума сойти! Васька, ты что же молчал, черт паршивый?». — «А мы и не знали, что у нас такой шикарный вепс, елки-палки, обмыть в срочном порядке!».

Существовал антисемитизм?

Нет. После войны появился такой лейтенант Фогель Гизанк, все думали: «Ну, попал человек». Ну ничего, ходил Фогель Гизанк, с кличкой Фогель. Антисемитизма никакого не было.

Какие были повседневные разговоры?

Самый сложный вопрос. Даже придумать тяжело, правда, я просто не помню. Вот, скажем, уже в Кольский залив зашли, разговоры о том, когда пойдем на ремонт в Росту.

А почему?

А почему. Приказ будет отдан, по дамскому гарнизону города Роста. «Прибыли на ремонт, дамы!» Господа офицеры еще как-нибудь, а вот для матросиков это был рай. В Полярном не было дам, в таком прямом смысле, там контингент малый был, а вот в пригороде Мурманска, Росте… Вот тут, как говорится, они норму выполняли.

Как это организовывалось, через какие-то заведения или надо было все время знакомиться?

На этот счет мы с моим приятелем, Анатолием Гавриловичем Хворовым, в дымину разругались с нашей этой кинематографией.

А этот козел, который про бордель снимал, — учитель?

Нет, у учителя был этот самый товарищ, который написал ему… Откуда протест пошел.

Это были специальные бордели для англичан, которых потом вывезли на барже и утопили в море. Нет, вы знаете, в чем дело, я там был, там очень неплохой клуб, между прочим. «Мелоди джаз», я помню его, и дама, ну, она была не молодая, такая, средний возраст, она очень хорошо пела. Все эти Глены Миллеры, песни замечательные были, или Джош из Дикер Джаза. Ну и конечно там не было никакого борделя. Когда эти сволочи затеяли вот такую ерундовину, между прочим, первые, кто забунтовал против этого дела, — это английские конвойщики, они и нам сообщили. Уваров: «Что вы там выдумываете, какие к чертовой матери», другой, может, мечтал там кто-то, чтоб был такой порядок, а порядка не было, приходилось проявлять самодеятельность.

Ничего организованного не было?

Мужчина есть мужчина, женщина есть женщина, верно ведь. Тем более я никого не собираюсь защищать или наоборот. Скажу так, пентюхи эти англичане: как-то с Каховским Игорем Александровичем был в Полярном, и идем мы мимо этой самой статуи Кербеля, где он стоит. И я Каховскому говорю: «Вы знаете, Игорь Александрович, у меня был на лодке здоровый такой матрос Мароховский…». Он меня поворачивает и говорит: «Как, Вы не знаете?». Я говорю: «Что такое?». — «А этот Кербель именно с Мароховского делали». — «Да?» Я как раз в отпуск уехал и не знал об этом. Почему я про Мароховского вспомнил? Приходит он с битой мордой, ему говорю: «Как тебе не стыдно?». Он говорит: «Товарищ инженер, иду я и вижу: трое англичан избивают негра. Ясное дело, я подскочил, и мы им дали такого ходу, что они от нас еле убежали. Правда, меня тоже зацепили». Я говорю: «Ты что суешься, это же дело международное». Он говорит: «Вот мы им дали по международному плану, так дали, что будь здоров». Ох, с этим Мороховским бывало всякое.

9 мая как встретили?

Больше такого праздника у меня не будет, такой праздник был!

Как узнали?

Вообще к нам победа, состояние невоенное, оно пришло раньше, чем в других частях Советского Союза.

От Вас в октябре 1944?

Немцы убежали, и мы хоть воевали, но уже не то, немножечко. Добивали то, что могли добить, и в конвой шли спокойно, вы понимаете. Напряженность военная ослабла, это чувствовалось, ремонт сразу пошел везде, знаете, ремонт — это очень болезненная штука, потому что: «А ты хочешь воевать или ремонтироваться?» — такой наивный вопросик подбрасывали. «Так говорят „надо“». — «А воевать что, не надо?». Ну и попробуйте на такой вопрос ответить верно.

Что хотелось больше, воевать или ремонтироваться?

И то, и это. Я механик, я же вижу, что у меня дизеля на соплях работают. Оборудование в любую секунду может выйти из строя, и меня же будут драить, что «ты сорвал поход». Это у них там торпеда всегда пойдет, пушка всегда выпалит, а от меня зависит это дело. Поэтому я дергался и думал: «Полетит-не полетит». Старшина: «Ну как?». — «Ой, товарищ инженер, Вы знаете, там же.» — «Ну, потянем хоть, как по-твоему?» Для нас, механиков, это был ужасный вопрос, потому что мы непосредственно за это отвечали. Мы под любым предлогом старались, чтобы хоть что-то было. Мы, конечно, ждали победы, и готовились уже ко Дню Победы, выпили все, что можно было выпить, жуткое дело. У нас был дипсвязист, такой из старшин, Шиманов, капитан третьего ранга. Сидим мы как-то так горюем, он говорит: «Дурачье, вы ничего не понимаете в браге!».

Медкомиссия была серьезной?

Сразу после конца войны вздумали прививки делать. Был у нас Зяма, главный врач, он провел прививки, но командиры — народ балованный, и они уклонялись, а начальник штаба звонит Зяме и спрашивает: «Как все прошли?». Тот отвечает: «Товарищ начальник штаба, два командира уклоняются». — «Кто такие?». — «Вот такие-то». — «Хорошо, жди, сейчас они придут в санчасть». Так что медкомиссия была строгой. Зяма был шутником, так он этому матросу-санитару говорит: «Ты вот что, возьми такой большой шприц с загнутым концом, и марганцовки нашуруй в ведро и как я скажу, давай». Он набирает. Приходят эти два, Зяму ругают из матери в мать: «Ты что, не мог сказать». Потом на этого краснофлотца «Ну, набирай». Он тррр, они как увидали, и кителя поснимали, и в двери, друг с другом сталкиваются, чтоб каждому быстрей выскочить, кинулись на катера и ушли по лагуне, корабли их там стояли. А Зява хохочет, не может слова сказать, а ему звонит начальник штаба: «Ну как?». — «Товарищ начальник, готов повиниться, так и так.» — «Я Вам шутки не позволю устраивать, Вы что тут, мне докладывать надо, а Вы тут дурака валяете. Мигом с Вашим шприцом или с ведром на палубу, и чтоб там их достать и доложить». Проклятие, хватает это ведро, комедия. Вот так вот и начали мирную жизнь.

Как удался переход между военной и мирной жизнью?

Тяжело, очень тяжело в том смысле, что никто не знал, что делать. У летчиков была волна самоубийств после этого.

От чего это вдруг?

Ну вот так: «А чего делать?». Между прочим, насчет летчиков морских, там командовал авиацией Александр Харитонович Андреев.

А Преображенский?

Нет, Преображенский тут, на Балтике. Его на Север перевели в 1942 году.

Поэтому Вы про летчиков и начали говорить?

Да. С Андреевым Александром Харитоновичем получилась такая история, что я к нему сам подошел. Он видал меня мальчишкой, просто забыл, но может и не заметил, черт его знает. И он на меня смотрит так с недоверием, дескать, а не вру ли я, кто я такой, верно. А ему тогда сказал: «Вы знаете, Александр Харитонович, ведь я помню, как вы прыгали с шестом, а ведь тогда это был вид такой, никто не прыгал». Он так на меня: «Как, Вы помните?» Я говорю: «Да. Я помню, что Вас Бусыгин обыграл». И он мне поверил на сто процентов, ну, кому в голову придет, верно, подумаешь, какой-то там Балтвод, какие-то там прыжки с шестом, а тут я его убил вот этим доказательством.

Переход к мирной жизни.

Да. А переход такой, ну, хорошо, вот и не знали, что делать, не знали.

Какие были идеи?

Дело в том, что тогда сразу указание Сталина поступило о том, что необходимо сохранять кадры и боеспособность, так как все уже заранее намылились там куда-то. Мы, конечно, загрустили, ведь надоело это дело, откровенно сказать, одно и то же, и даже самое Полярное. Что интересно, кормить стали плохо, ведь мы разбаловались, ну как же: «Даешь Варшаву, Дай Берлин!». Мы врезались аж в Крым. И как же называлась эта самая крупа…

Чечевица?

Да. Мы тогда взвыли, что суп и каша из чечевицы. Нам говорят: «Вы что? Развоевались, половина России тут голодные, а вы тут предъявляете, а ну». Позже начальник продовольствия спросил: «Сколько у нас этой чечевицы?». А он говорит: «Еще две баржи стоит». Мы все чуть под стол не полезли, еще две баржи сожрать надо, елки-палки! После этого сразу все вопросы отпали. А так, ну, конечно, начали потихонечку все-таки отплывать, но это было тяжело, дело в том, что непонятно было, что делать. Воевать — когда, где, с кем? Учиться куда-то, куда, как? Сказано «нет», а когда это кончится, непонятно. Семью привозить, обстановочка не очень, чтобы очень, да и у кого она была, а у кого и не было.

Когда Вы женились?

Я женился гораздо позже, в 1948 году. Тогда уже переехал в Ленинград, учился на Косиксе на курсах офицерского состава инженерно-корабельной службы.

В Мурманске общение с англичанами и американцами запрещалось или не рекомендовалось, или вообще просто не происходило? Драки были?

Никто с ними не дрался. Мараховский вообще в морду дал кому-то и ничего. Нас вообще отвращало многое от них. Клуб их, сидят там и трескают кофе, не понимаю. Впечатление о них не самое такое презентабельное, о чем с ними разговаривать? Не о чем. Вася Терехов, он был у нас второй минер, с самого начала войны стояли две лодки английские, и один какой-то офицер позвал Ваську: «Пойдем, посмотришь у нас на лодке». А Васька был занят, и вместо него пошел другой. Спросили: «Ну как там?». А он говорит: «Ну лодка как лодка, только грязно чего-то и всюду расклеены всякие похабные картинки». — «А так?» — «А больше ничего». Его вызвали и сказали: «Ты че суешься, тебя что, просили туда?» — «Да вот ты понимаешь.» — «Понятно?» — «Понятно». Вот и все.

У Вас был особист на лодке?

Нет, но один раз побывал на лодке. Дело в том, что когда мы делали ремонт правого электродвигателя, то нашли там полотно ножовки. Достали, а уже кто-то рассказал про инцидент. Появляется полглавмеха, замечательный человек, Козлов Николай Никифорович, его дочка работала у нас в институте до сих пор, замечательная, и он является с особистом и говорит: «Ну, покажите, где это было?» Мало ли, кто его знает, может, диверсия, а может, дурак какой заткнул туда. Показали. С тех пор я единственный раз видел этого самого особиста, капитана второго ранга, а так я их не видел никогда.

Вы видели пленных немцев?

Нет, никогда.

Большое спасибо!

Интервью: А. Драбкин

Лит обработка: Д. Левин

Я родился в 1919 году в Москве. В 1921 году, когда мне было всего два года, у меня умер от тифа отец. Десятилетки я так и не окончил — после девятого класса поступил учиться в Ростовское мореходное училище, которое окончил в 1940 году. Вскоре после этого меня призвали в ряды Военно-Морского Флота. Сначала я служил на Ханка. Там же вместе со своим товарищем Мерцаловым участвовал в боях с немцами, рвавшимися на полуостров. Но 21 декабря 1941 года, уже после того, как началась война, меня на минзаче «Урал» отправили в Ленинград. Там я служил сначала в учебном отряде, затем, весной 1942 года, на аэродроме. В мае 1942 года меня зачислили в воздушно-десантный батальон автоматчиков, в котором шла подготовка к будущим диверсиям в тылу противника. Наш батальон, состоявший из двух рот, находился в районе минно-торпедного полка под командованием Преображенского около города Пестово Новгородской области. Там, насколько мне помнится, мы прыгали с самолетов, готовились к диверсиям и партизанским действиям. Уже потом нас перевели в Кронштадт. Первой ротой нашего батальона командовал капитан Степан Маслов, второй ротой — капитан Кириенко. Впоследствии нас как батальон автоматчиков придали 260-й отдельной бригаде морской пехоты Краснознаменного Балтийского Флота. В 1943 году нас вывезли из Кронштадта для тренировки в районе Тамбова, где мы проводили тыловые работы. Было ясно, что нас готовят к выброске в качестве десанта.

14 февраля 1944 года мне довелось участвовать в десантной операции на территории Эстонии в районе деревни Мерекюла, о чем пойдет разговор впереди. Значит, перед тем, как мы ушли из Кронштадта, я отдал свою сумку с документами и фотографиями на хранение своему сослуживцу Николаю Ивановичу Иванову. Дело в том, что его жена тогда жила в Кронштадте. Все это он ей и передал. Впоследствии Иванов все это мне вернул. О нем хотелось бы сказать несколько слов отдельно. Он был бойким, разбитным, ловким хват-парнем. Работал он в качестве кока в офицерской столовой. Но при этом не хуже других владел всеми видами оружия. Был он любителем острого словца и всегда умело излагал свои впечатления и соображения. Кличка у него была Седой.

Хочу отметить, что где-то за десять дней до отправки из Кронштадта на остров Лавенсаари, откуда шла отправка нашего десанта на высадку, к нам приехал капитан 2-го ранга Михайлов и стал из нашего батальона отбирать флотских специалистов. Так как я в свое время окончил Ростовское мореходное училище, имел специальность штурмана и к данной категории людей относился, меня в числе двадцати человек отобрали и отправили учиться в школу машинистов. Но как только мне стало известно, что наш батальон идет в десант, я из школы сбежал и прямо перед отплытием пробрался к своим на корабль, который, кстати говоря, и повез нас на Лавенсаари. По понятным причинам у меня не оказалось оружия. Когда уже на месте я во всем признался нашему командиру роты Николаю Ивановичу Засимову, он меня сильно обругал, но обратно отправлять не стал.

Наш бронекатер, на котором находились все тридцать человек из нашего взвода, подходил к деревне Мерекюла крайним с запада. Высаживались мы в четыре часа утра совсем близко от берега, всего в каких-то 50 метрах. Первым прыгнул в воду наш командир взвода Сергей Владимирович Мерцалов. Ему, парню двухметрового роста, вода оказалась по грудь. Следом за ним стали спрыгивать и мы. Так как сходню унесло, нам приходилось прыгать прямо в воду. На том месте, где мы прыгали, вода оказалась чистой. У самого же берега скопилось много «сала».

Так как мы были одеты в полуводолазные костюмы, все, включая брюки и сапоги, было прорезинено и шло до самой шеи, то сразу после того, как я спрыгнул, ко мне в комбинезон набралась вода. Наш взводный Мерцалов помог нам выйти на мелкое место. На наше счастье, немцы огня не вели. Перед нами проходила узкая, всего метров на пятнадцать, полоска пляжа. Дальше шел метров на сорок крутой откос, на котором почти не оказалось снега. Были только кустарники и камни. Как это было и на катере, я и на берегу оказался вместе со своим приятелем Николаем Ивановым. Когда мы добрались до середины откоса, нам начали попадаться деревья. Ползти стало значительно легче. Едва выбравшись наверх, мы натолкнулись на провода в хлорвиниловой оплетке (там оказались несколько проводов разного сечения). Тогда мы с Ивановым тут же начали их резать.

Так вышло, что мы с Ивановым первыми выбрались на скалу. Но пока мы пилили провода (ножа у меня не оказалось на месте), началась стрельба. Оказывается, немцы зажгли правее нас прожектор, который до этого не работал, и открыли по тому району огонь. Впрочем, как оказалось, стрельбу они вели вовсе не по нам. Находясь на правом фланге, мы дошли до шоссе, около которого был глубокий снег. Потом мы заметили, что слева и справа от нас идут какие-то люди. Их по дороге от Мерекюла до станции Удриа бежало что-то около тридцати человек. Поначалу я принял их за своих. Но когда одного из них схватил за руку, оказалось, что это немец. После этого я тут же отпрыгнул назад, лег и начал стрелять. Затем подошли наши и стали тоже вести стрельбу. Так как у немцев автоматы оказались за спиной, они почти не стреляли и только бежали. Впрочем, некоторые из них залегли и открыли по нам огонь. Фактически эту группу в количестве тридцати человек мы уничтожили. Кроме того, те десантники, которые шли левее нас, подожгли машины, ехавшие от Мерекюлы.

Едва мы прошли через дорогу к лесу, разгорелся бой. Тогда же я потерял своего товарища Иванова, и с тех пор здесь его больше уже не видел. Уже потом, после окончания операции, я его расспрашивал обо всем. Он мне сказал, что два наших катера были подбиты у самого берега. Их экипажи вышли на сушу. После той самой стычки с немцами Иванов стал воевать с этими моряками, которыми командовал какой-то мичман. Они пошли на Курголовский полуостров, то есть по лесам стали двигаться в сторону Усть-Нарвы (поселок Нарва-Йыэсуу).

Так получилось, что командира нашей второй роты старшего лейтенанта Засимова я на берегу не видел. Но с нами вместе оказался его вестовой Коияшко. Нашу же группу на берегу возглавил начальник штаба батальона Малков, имевший звание не то старшего лейтенанта, не то капитана. Он появился в нашем батальоне за год до высадки, в то время как командир батальона Маслов за полтора года до этого.

Мы, первый и третий взводы второй роты, двигались на юго-запад. Второго же взвода нашей роты я почему-то тогда не видел. Видимо, эти ребята не успели высадиться. Мы вели бои с немцами. Помню, когда правее нас загорелись вражеские автомашины, оттуда выскочили фашисты и побежали в лес. Они стали по нам стрелять. Мы делали то же самое. К тому времени я имел звание старшины 1-й статьи и занимал должность командира отделения первого взвода. Но так как я ушел в школу машинистов и уже потом оттуда сбежал, на мое место поставили другого. В конечном итоге мне пришлось идти в бой рядовым. Мы, десантники, были одеты в зеленые куртки и флотские шапки. Приданная же нам четвертая рота была одета в полушубки (речь идет о саперах, бронебойщиках и связистах).

Мы прошли большое поле, которое оставалось левее нас, и вышли на хутор, находившийся на уступе. Мы же были внизу. Здесь нас обстреляли фашисты. Нас тут оказалось человек пятьдесят. Тогда мы поднялись на уступ и окружили хутор, после чего бросили гранату. Когда несколько наших ребят пошли осматривать дом, то обнаружили там убитых немцев. Затем мы пошли дальше. Буквально через лес правее нас открылось еще одно поле. Там тоже стоял хутор. Это уже происходило ориентировочно в 8–9 часов утра. Один из стоявших там домов оказался каменным. Я обратил внимание, что по дороге шли несколько человек с оружием. Мы открыли по ним огонь. Тогда те самые немцы залегли. Из каменного же дома по нам начал бить пулемет. После этого мы ушли с опушки в лес, где провели около двух часов времени. Тем временем слева и справа от нас доносилась стрельба. Были видны очаги пожара. Затем с запада появились девять «Юнкерсов» (немецких самолетов Ю-87), которые прошли почти под нами, а в районе Мерекюла стали ходить по кругу и бомбить. Уже потом, когда я оказался в госпитале в Ленинграде, меня допрашивал сотрудник органов СМЕРШ. Я ему не только дал подробные показания, но и даже начертил карту.

Через какое-то время мы подошли к какому-то шоссе. Трижды хотели его перейти, но так как по нему проходило движение, то стали дожидаться темноты. Когда она наступила, мы его проскочили и углубились в лес, и около полуночи вышли на железную дорогу. Вместе с Мерцаловым мы пошли обследовать эту железную дорогу. Слева от нас, где-то в полукилометре, с южной стороны железной дороги находились строения, а вправо уходил лес. Надо сказать, сзади нас немцы целый день вели стрельбу. Но ночью они ее прекратили. Тогда-то мы цепочкой во весь рост и прошли железную дорогу, углубились в лес и стали двигаться на юго-запад. Последним шел Малков. Здесь мы крутились буквально до 19 февраля. За это время мы натыкались и на артиллерийскую батарею, и на бензосклад, и на хутор. Помнится, с этого самого хутора по нам открыли огонь. Тогда мы этих немцев обстреляли и заняли их хутор. Но потом зашли в сам дом, и там оказалась пища. Правда, она была недоваренной. Голодные, мы тут же забили телка и стали его варить. В это время на нас опять напали фашисты. Мы отошли, захватив недоваренное мясо. Потом мы его съели. Оно стало первой нашей горячей пищей за время нахождения в десанте.

Стычек с немцами было много, об этом нечего и говорить. Тем временем за нами увязались двое человек в халатах, оказавшиеся немцами. Мы их окружили и пристрелили. Встретившийся нам на пути бензосклад мы подожгли. В основном мы совершали свои движения ночью. Впрочем, днем тоже ходили, но только по лесу, для того, чтобы не замерзнуть. Все это время, к сожалению, мы несли еще и потери. В последний раз я насчитывал 35 человек. Это было незадолго до нашего выхода к своим.

Страшной проблемой для нас являлся сон. Так как все это время мы совсем не спали, то засыпали прямо на ходу. Помню, на третий или четвертый день после всего этого мы пытались перейти линию фронта, но так и не смогли этого сделать. Можно сказать, подбирались к ней в течение всего дня. Когда наступила темнота, сделали бросок. Там нас встретили огнем, и нам пришлось отходить назад. В эту же ночь мы попытались перейти фронт в другом месте. Но там повторилось то же самое. На следующую ночь мы снова попытались пройти через линию фронта, но опять потерпели неудачу. Перейдя узкоколейную железную дорогу, мы отошли снова назад и обнаружили поляну, где стоял хутор, такой сгоревший дом. Там-то в сарае с сеном мы как следует и выспались. Среди нас не оказалось тогда тяжело раненных, были только ребята, имевшие легкие ранения.

Где-то в первой половине дня 19 февраля началось движение фронта. Немцы пошли на нас и заняли оборону прямо за нашим сараем. Затем на поляну с юга вывалились наши солдаты. После того как выстрелила еще и «катюша», немцы залегли и замерли. Вокруг стали рваться снаряды. Но в наш сарай ни один из них не попал. К вечеру к сараю подошли три немца. Они покурили и пошли обратно. Но вскоре мы обнаружили, что они подожгли наш сарай. Вдоль линии фронта пошел дым.

Тогда вместе с комсоргом батальона младшим лейтенантом Ильей Васильевичем Чикмезовым мы бросились к сгоревшему дому. В это время упал снаряд, и младшему лейтенанту оторвало ногу. Я успел добежать до дому, упал и пополз к Чикмезову, который сам был родом из Ейска.

Александр Васильевич Засосов в г. Нарва (Эстония).

Но когда снова упал снаряд, меня обожгло, и я перестал что-либо видеть. Я вскочил и побежал, не зная куда, пока через какое-то время не потерял сознание. Очнулся я через два-три часа в погребе около сгоревшего дома. Нас там собралось семь человек. Через какое-то время к нам подошла немецкая самоходка. Тогда один из наших солдат вышел из погреба и дал по ней очередь из автомата. В ответ самоходка выстрелила и нашего разведчика убила. Все это происходило в то время, пока я находился без сознания. Надо мной вовсю «орудовал» мой товарищ Григорий Орлов. Оказалось, что мне повредило лицо, нос и левый глаз. Он забинтовал меня. У него, впрочем, и самого оказалась ранена рука. Нас, ходячих, оказалось в группе три человека — я, Орлов и Аверин. Остальные три-четыре человека были ранены в ноги. Куда нам дальше идти, мы не знали. Тогда мы приняли такое решение: я иду на юг, Орлов — на восток, а Аверин — на запад.

После этого я пошел, так сказать, своим направлением. В то же самое время я видел, как те двое пошли, но потом один из них вернулся в погреб. Перейдя поляну и подойдя к кромке леса, я наткнулся на колючую проволоку и увидел, что у дерева стоит винтовка, а два солдата тут же рядом спят. Как оказалось, это был наш советский секрет. Я этих ребят разбудил. Они сбили меня с ног, а потом показали, как идти. Затем я дошел до штаба. Там мне указали на палатку, в которой располагалась санчасть. Ко мне пришел капитан, и я ему рассказал обо всем своем пути. У меня к тому времени были еще и обморожены ноги.

Должен сказать, что населенных пунктов, как и особых приметных мест, через которые шли, я не могу припомнить. Да и названий их я, кроме железнодорожной станции Аувере, тогда не знал. За эти десятки лет многие детали уже потускнели. Да и, откровенно говоря, не возьму в толк, во имя чего нужно все это ворошить.

В госпитале мне ампутировали половину правой стопы и пальцы на левой ноге. Лечение мое продолжалось долго. Сначала я лежал в санбате на Ауверском плацдарме, потом в госпиталях в Кингисеппе и Ленинграде, откуда меня отправили в Пермь. В этом госпитале я пролежал до своей демобилизации в октябре 1944 года. В госпитале в Перми я встретил Григория Васильевича Семенкина, который находился в третьей роте нашего десанта. Потом мы списались с Николаем Ивановичем Ивановым. Я узнал, что из всего нашего десанта, который насчитывал 517 человек, до своих добрались только шесть. В 1946 году, находясь в Москве, я встретился с еще одним десантником из третьей роты. Сам он был москвич и жил в Зарядье. Это уже потом дачи в Зарядье стали ломать.

К сожалению, после встречи в 1950-х годах нас с Ивановым разнесло в разные стороны. Ни он, ни я не пытались связаться друг с другом. Жил он тогда в Ленинграде на улице Марата, в доме № 9 и в квартире № 3. Живет ли он там сейчас, я об этом не ведаю.

Мое лечение проходило в Пермском госпитале, из которого я вышел инвалидом Отечественной войны II-й группы. Через полгода после этого мне дали третью группу инвалидности. Делать было нечего, и я пошел устраиваться на работу в Министерство торгового флота, но меня туда не приняли. Пришлось идти трудиться на склад. За участие в войне я был награжден медалями «За отвагу», «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

Из личного архива Ильи Вершинина

Григорий Ефимович, Вы один из немногих уцелевших защитников Севастополя. Сейчас уже почти никого не осталось из тех, кто бы мог поведать о трагедии и героизме защитников города. Я понимаю, что вспоминать о севастопольских боях очень больно и тяжело… И тем не менее… Расскажите, что сочтете нужным…

Давайте попробуем…

Из личного архива Ильи Вершинина

Родился я 21 ноября 1918 года в городе Стародуб Брянской области в семье рабочего железнодорожника. Город Стародуб в разное время входил в Черниговскую губернию, Смоленскую, Орловскую и Западную области. До флота учился в десятилетней школе имени Калинина, потом в Горьковском государственном университете. После окончания 1-го курса университета в 1938 году по комсомольской мобилизации я был призван на флот и направлен на учебу в ВВМКУ им. М. В. Фрунзе, где был зачислен на 2-й курс. С этого момента началась моя флотская жизнь. В 1941 году (06.07.1941) я окончил училище в звании лейтенанта и по приказу ННВМор № 01222 от 06.07.1941 был направлен для дальнейшей учебы на высшие специальные курсы усовершенствования офицерского состава (ВСКУОС).

В августе 1941 года наш курс был эвакуирован из Ленинграда в Астрахань на баржах по Мариинской системе, а дальше по Волге. По окончании курсов в ноябре того же года я был направлен на северный флот в Полярное, куда я прибыл в декабре 1941 года. Вскоре, 27 декабря, по приказу командующего северным флотом (№ 0174) я был назначен командиром БЧ-II–III на Т-106 5 ДТЩ ОВР СФ. Такие тральщики (10 ед.) были переделаны из китобойных судов и оборудованы современным по тому времени электромагнитным тралом. Электропитание на трал поступало от аккумуляторной батареи. Тральщики ТЩ пришли к нам из Великобритании. Этот корабль в основном нес дозорную службу и иногда выходил на траление. Командиром корабля тогда был капитан-лейтенант Панасюк. Я был зачислен в спецкоманду под конец ее формирования. На базе формирования спецкоманды в Кувшинке я не был. Затем последовало кругосветное путешествие в США, туда и обратно. 19 февраля 1945 года приказом командующего СФ № 073 я был назначен помощником командира корабля Т-112. Немного ранее командир корабля С. И. Антропов был переведен в штаб флота. Помощник командира корабля В. Т. Брагин был назначен командиром Т-106. В июне 1945 года я был переведен на эту же должность на Т-119, на котором прослужил до 24 ноября 1946 года. Приблизительно в это же время командиром Т-112 был назначен А. Г. Минитенко, который впоследствии стал контр-адмиралом. Затем моя военная судьба сделала крутой поворот. Я был переведен служить в систему военно-морских учебных заведений (Ленинград — Москва — Ленинград), где в разных должностях занимался подготовкой офицерских кадров для ВМФ. На этом поприще я в общей сложности прослужил 33 года. В ноябре 1971 года в возрасте 53 лет в звании капитана 1-го ранга я был демобилизован по возрасту и сейчас нахожусь в отставке. За время службы я был награжден орденом Красного Знамени, орденами Отечественной войны I и II степени, двумя орденами Красной Звезды, медалью за боевые заслуги и 12 юбилейными и массовыми медалями. Сразу после демобилизации я пошел работать в народное хозяйство. За успехи в труде я был награжден знаком «Победитель во всесоюзном соцсоревновании» (1974 год), медалью за «Трудовое отличие» (1984 год), а также двадцатью четырьмя именными благодарностями и другими поощрениями. 20 марта 1986 года я уволился по состоянию здоровья и сейчас нахожусь на пенсионном обеспечении.

Для начала, Михаил Александрович, расскажите о Вашей довоенной жизни.

Я родился в 1924 году в деревне Кедрово Лесного района Калининской, нынешней Тверской области. У нас была большая семья. Нас у отца с матерью росло шесть совсем маленьких детей. В период коллективизации нашего отца арестовали и осудили как «врага народа». Его младшего брата тоже арестовали и через три дня расстреляли. Моего же отца не расстреляли, а арестовали и посадили. После этого наша семья была раскулачена.