Земли, на которых расположился современный Санкт-Петербург и его пригороды, люди заселяли с древнейших времен. Стоянка каменного века была обнаружена археологами в Разливе. Но о самом Петербурге можно сказать, что он – молодой город на молодой реке. Еще четыре тысячи лет назад, во времена расцвета великих цивилизаций Древнего Востока, никакой Невы не существовало, а огромное пространство от Ладоги до современной Балтики занимало ледниковое Древнебалтийское море. Затем произошли стремительные по меркам геологической истории перемены. Более четырех тысяч лет назад начался подъем суши, Ладога из залива Древнебалтийского моря превратилась в замкнутое озеро, которое переполнилось и хлынуло через водораздел, отделявший его от моря[1]. Так около 2–2,5 тыс. лет назад образовалась река Нева, но ее дельта продолжает формироваться и до сих пор: количество островов в дельте менялось (в начале XIX в. – их было больше сотни, теперь – около 40), река Смоленка была глухая (в середине XVIII в. ее так и называли – Глухая речка) и текла по Васильевскому острову в другую сторону, впадая не в залив, как сейчас, а в Малую Неву[2].

На землях в устье Невы с древнейших времен обитали угро-финские племена водь и ижора, давшие впоследствии имя Ижорской земле, которая вместе с землями води не позднее XI в. входила в Водскую пятину Великого Новгорода. Постепенно сюда начали проникать русские поселенцы. Со временем устье Невы стало объектом упорной борьбы Великого Новгорода (позже – России) и Швеции за обладание приневскими землями. Порой эта борьба становилась особенно острой и непримиримой. Так, в 1240 г. в устье реки Ижоры произошло знаменитое для России сражение новгородского князя Александра Ярославича со шведским отрядом, высадившимся на берегу Невы. Приневские земли вошли в состав Русского государства после присоединения к нему в 1478 г. Великого Новгорода, и к началу XVII в. здесь было четыре уезда: Ореховский (центр – крепость Орешек), Копорский (Копорье), Ямской (Ям) и Ивангородский (Иван-город). На современной территории Санкт-Петербурга находились Ижорский и Спасский погосты Ореховского уезда. В начале XVI в. общая численность населения Ижорского погоста составляла всего около 6 тыс. человек при плотности населения 2,5–3 человека на квадратный километр[3]. Примерно таким же было и население Спасского погоста.

План дельты Невы. 1643 г.

После Смуты конца ХVI – начала XVII вв. обессиленная борьбой с внешними врагами и внутренними распрями Россия лишилась Водской и Ижорской земель. По условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами, захватившими к тому времени Великий Новгород, эти земли отошли к Швеции и стали называться Ингерманландией, или Ингрией. В России же за ними закрепилось название Ижорская земля. Название Водская земля исчезло из употребления[4]. Мысль о возвращении Ижорской земли – «отчин и дедин» – никогда не покидала правящие верхи Московского государства. Из-за этих земель Россия вела войну со Швецией в середине XVII в., на многочисленных переговорах со шведами русские дипломаты упорно добивались возвращения «государевой потерьки» – Ижорской земли. Несправедливые и вероломные с точки зрения России действия шведов при захвате этих земель не забывались – ведь в начале XVII в. отношения России со Швецией были дружественными и даже союзническими. Как известно, в 1609 г. правительство царя Василия Шуйского, изнемогавшее в борьбе с полчищами самозванца Лжедмитрия II и его польских союзников, заключило со шведским королем Карлом IX договор о военной помощи Швеции России. Король обязался послать в Россию корпус Якова Делагарди, а Шуйский обещал обеспечить войско Делагарди деньгами и отдать Швеции крепость Корелу (Кексгольм) с уездом. Поначалу все шло согласно заключенному договору. Корпус Делагарди соединился с войском молодого русского полководца Михаила Скопина-Шуйского. Вместе они выгнали войска самозванца Лжедмитрия II и поляков из нескольких городов, «сбили» польскую блокаду Троице-Сергиева монастыря и с триумфом вступили в Москву. Но вскоре дела пошли хуже. Неожиданно умер Скопин-Шуйский, русские власти медлили с передачей Корелы шведам, не выплачивали войску Делагарди обещанных денег. В результате шведы перешли на сторону самозванца. А дальше, воспользовавшись вспыхнувшей с новой силой гражданской войной в России, шведы в 1611 г. неожиданно захватили Великий Новгород и его земли и стали подумывать о присвоении принцу Карлу Филиппу титула великого князя Новгородского, об отделении Великого Новгорода от России и о создании марионеточного русского государства[5]. Лишь после продолжительных и трудных переговоров, ценой уступки Ижорской земли правительству нового царя Михаила Федоровича удалось вернуть Великий Новгород в лоно России. Но о возвращении России всей Ижорской земли шведы и слышать не хотели. Ингерманландия со столицей в Нарве стала важнейшей заморской провинцией Шведского королевства.

Отступление:

Не просто болото, а таежные, болотистые дебри

Местность, на которой впоследствии вырос Петербург, не была сплошь топким болотом с чахлой, убогой растительностью. Ботаники относят территорию, на которой построен Петербург, к южной подзоне таежной зоны, протянувшейся от Балтики до берегов Тихого океана, с характерными для нее многолетними могучими елями и соснами, с таежным буреломом, болотами и присущей им фауной. Биолог Т.К. Горышина пишет, что «леса вокруг новорожденной столицы, конечно, были очень мало похожи на те пригородные «парковые» леса, которые мы привыкли видеть вокруг больших городов; это были настоящие таежные дебри, дремучие и густые»[6]. Поэтому можно предположить, что самые первые здания и укрепления Петербурга возводились из леса, который в изобилии рос по берегам Невы. В «Журнале, или Поденной записке» Петра I есть запись о том, как 7 мая 1703 г. были взяты на абордаж два шведских судна «Астриль» и «Гедан», стоявшие на Невском взморье. Лодки с преображенцами прошли светлой ночью незаметно для шведов вдоль правого берега Невы, в тени густого леса, подступавшего к самой кромке воды там, где теперь находятся совершенно «лысая», с небольшим «чубчиком» Румянцевского сквера Университетская набережная и набережная Лейтенанта Шмидта («…поплыли тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса»[7]). Впрочем, таежный лес этот, стоявший стеной, довольно быстро вырубили, и уже через десять лет после основания Петербурга власти наказывали людей за каждую ветку, срезанную в городе. Неслучайно одним из первых «антиквитетов» – памятных мест города – стали три высокие сосны, которые Петр предписывал охранять от порубки[8].

Однако вокруг города еще долго стояли густые леса. Датский путешественник П. фон Хавен, приплывший на корабле в Петербург в 1736 г., вспоминал: «Хотя местность вокруг него (Петербурга. – Е. А.) ровная и город открыт, но край такой лесистый, что леса подобны плотной стене», которая заслоняла город[9]. Впрочем, итальянский путешественник Франческо Альгаротти, подплывший к городу в 1739 г., писал, что лес на подходе к Петербургу был «тихий и убогий» и состоял из «некоего вида тополей»[10].

У полноводной Невы, судоходной реки, никогда не замирала торговая жизнь. Уже давно развеяно представление о том, что берега Невы допетербургских времен были совершенно пустынными. Спору нет, на Заячьем острове, где Петр I начал возводить крепость, люди не селились – низкий берег здесь часто затопляла Нева. Первое в истории Петербурга наводнение случилось в августе 1703 г. Оно оказалось неожиданным для солдат и строителей крепости на Заячьем острове, но никак не для местных жителей, знавших нрав своей реки. Генерал князь А.И. Репнин писал о наводнении Петру I: «А жители здешние сказывают, что в нынешние времена всегда то место заливает»[11]. Как пишет, опираясь на данные переписей устья Невы, финский ученый Сауло Кепсу, поселений на острове Яниссаари не было «и во времена шведского правления его использовали в качестве сенокосных угодий»[12]. Но так было не везде. Уже чуть выше по течению реки, поодаль от ее низких берегов, стояли деревни и мызы, простирались поля, пастбища, огороды. Освоенными и заселенными были южный и восточный берега острова Койвусаари (будущий Петербургский), береговая линия Васильевского (Васильева, Хирвисаари) острова по Малой Неве, а также некоторые места будущей Адмиралтейской стороны (так было в «углу», образованном Невой и рекой, названной при Петре «Фонтанной», или Фонтанкой).

Еще гуще были заселены среднее течение и верховья Невы. Как писал изучавший систему поселений в Приневье С.В. Семенцов, «от Нотебурга до Ниена вдоль берегов Невы и дорог общегосударственного значения (то есть вдоль тракта на Нарву от Спасского – современное месторасположение Смольного – по левому берегу Невы к побережью Финского залива, а также вдоль тракта на Выборг и вдоль тракта Нотебург – Ниен. – Е. А.) сплошной чередой шли поселения, особенно густо размещавшиеся от устья реки Ижоры до истока будущей реки Фонтанки. Приневские поселения имели разные размеры: от 1–3 дворов до крупных, в несколько десятков дворов. Среди крупнейших: Гудилова Хоф (Gudilowa hoff, ныне – Усть-Славянка); Костина (Kostina by, ныне – Рыбацкое); Коллекюля, или Каллис (Kollekyla, Kallisi, в районе начала будущей ул. Крупской); Вихтула, или Виктори (Wichtula by, на ее месте построена Александро-Невская лавра)»[13].

Местное население было пестрым – здесь жили водь, ижора, финны, русские, шведы, немцы. Включив Ингрию в состав королевства, шведы проводили политику вытеснения русского населения с завоеванных территорий. По подсчетам С.В. Семенцова доля русских в общем составе населения Ингрии сократилась с 89,5 % в 1623 г. до 26,2 % в 1695 г., что позволило исследователям справедливо усмотреть в этом фактическую смену населения[15]. Уже по условиям Столбовского мира 1617 г. русским дворянам, не желавшим стать подданными шведского короля, предоставлялось всего две недели, чтобы покинуть пределы Ингрии. Вскоре после завоевания ее население, исповедовавшее православие, оказалось в тяжелом положении. Шведские власти усиленно насаждали лютеранство, которое, как известно, было весьма суровой религией, не терпевшей религиозной конкуренции. Перешедшие в лютеранство православные христиане получали налоговые и прочие льготы. Но многие предпочли перейти границу на русскую сторону и обосноваться на новгородской земле.

Шведские короли активно привлекали в Ингрию иностранцев, обещая им земли и иные блага. Сюда зазывали переселенцев из Германии и Голландии, предоставляя им столько земли, сколько те могли освоить. Однако эти неприветливые, холодные места не особенно манили западных европейцев[16]. Одновременно стокгольмские власти охотно раздавали приневские земли дворянам – выходцам из самой Швеции. Новые помещики строили здесь усадьбы, перевозили сюда крепостных, и это предопределило перевес переселенцев в общей массе населения Ингерманландии.

К моменту появления русских войск в устье Невы в 1703 г. земли, на которых вскоре начал строиться Петербург, были уже разделены между крупными шведскими землевладельцами. Самые большие владения принадлежали губернаторам, управлявшим этим краем, – Бернхарду С. фон Стеенхузену, Карлу-Карлсону Юлленъельму и Юхану Шютте. Первому принадлежали обширные земли вокруг Ниеншанца, а центр его владений находился в усадьбе Бьенкергольм Хоф на острове Койвусаари (будущий Городовой, Петербургский остров). Вдоль правого берега безымянной реки (Фонтанки) и у «малой речки», получившей в петербургский период название Мойка, располагались земли братьев Аккерфельт. Их усадьба «Аккерфельт» стояла примерно в том месте, где теперь располагаются Михайловский замок и цирк. Часть этого имения в середине XVII в. отошла к выходцу из Германии, моряку шведского флота Эриху Берндту фон Коноу, который построил усадьбу «Коносхоф» (Konos hoff). Усадьба находилась как раз в том месте, где река Фонтанка вытекает из Невы[17]. Фон Коноу был, по-видимому, хозяином усердным, он разбил в имении хороший сад, который в 1704 г. и стал основой для Летнего сада Петра I.

Местное население занималось в основном рыболовством, охотой, сеяло яровую рожь, овес, ячмень, в городах было много ремесленников. Годы, предшествовавшие русскому вторжению в Ингрию, оказались очень трудными для местных жителей. В 1695–1697 гг. Восточную Прибалтику поразил неурожай, который привел к памятному в истории Швеции «Великому голоду», массовой смертности людей, падежу скота, исходу людей в более хлебные места. С. Кепсу пишет: «Условия жизни в Ингерманландии на рубеже двух столетий были ужасными. Генерал-губернатор Отто Веллинг в своем письме в Стокгольм от 13 января 1700 года писал, что земля находится в запустении, что только Бог и Его королевское величество могут вывести ее из этого состояния». На основе судебных дел Кепсу показывает, как среди жителей распространилось мало встречавшееся ранее преступление – воровство из амбаров разных продуктов, и прежде всего зерна, которое похищали «через щели в полу. В полах также просверливали дырки, из которых зерно бежало из ларя прямо в мешок. Ворами часто оказывались маленькие девочки и мальчики, которые могли пролезть в тесные пространства под полами. От голода люди были готовы на все, как, например, Ахвонен Пентти из Шанцев, который для того, чтобы добыть мясо, залез через крышу в коровник и задушил единственную корову Килкки Антти»[18]. Если в 1696 г. численность населения интересующих нас мест составляла 66 тыс. человек, то в 1699 г. она сократилась более чем на треть. Не будем забывать, что впереди население Ингрии ждало еще военное разорение начала Северной войны 1700–1721 гг.[19]

В шведской Ингрии было несколько городов-крепостей: Нарва, Иван-город, Ям (Ямбург), Копорье, Корела (Кексгольм), Орешек (Нотебург), а также Ниен (Nuen), или Ниеншанц (Шанцы, Канцы). Ниеншанц (т. е. Невская крепость) был построен по указу шведского короля Густава II Адольфа в 1632 г. в устье реки Охты. Это не было первое поселение в этом месте. Раньше здесь стояла шведская крепость Ландскрона, возведенная в 1300 г. военачальником Тергильсом Кнутсом. Однако вскоре дружина великого князя Андрея Александровича захватила крепость, и ее сооружения были разрушены. Затем возникло русское поселение Невское Устье, на смену которому и пришел Ниен. Вообще место это было очень оживленным. В начале XVII в. здесь, на самой русско-шведской границе, шла пограничная торговля, собирали таможенные пошлины. Город Ниен у русских был известен как «Канцы». Городская крепость (цитадель), называемая Ниеншанц, стояла на мысу, возникшем в месте впадения Охты в Неву. Неслучайно поэтому на гербе Ниена шведский лев был изображен между двумя реками. Крепость была небольшая и слабо вооруженная. Сам же город Ниен располагался на другом, правом берегу Большой Охты и с цитаделью на мысу соединялся деревянным разводным мостом. В городе были три большие улицы: Королевская, Средняя и Выборгская. Последняя имела выход на Выборгскую дорогу, которая связывала Ниен с Выборгом посуху. В самом Ниене жили в основном шведские и немецкие бюргеры, а предместье заселяли не входившие в число горожан финны, ижора и русские. В городе были кирха (развалины ее обнаружены недавно археологами[20]), школа, многочисленные лавки. Из книг счетов и судебных материалов за 1680—1690-е гг. следует, что в городе насчитывалось свыше 60 специальностей, в том числе и такие редкие, как мастер по изготовлению люстр, а также настройщик органа[21]. Наверное, Ниен был похож на другие прибалтийские города – узенькие улицы, аккуратные домики, уютная рыночная площадь, звон колокола на церкви с традиционным островерхим шпилем и петушком-флюгером…

Вид крепости Копорье в конце XVII в.

Городом управляла выборная ратуша во главе с тремя бургомистрами, ратманом, членами суда, секретарем, городским палачом. Сколько народу жило в Ниеншанце на протяжении XVII в., сказать трудно. В конце XVII в. в нем числилось около 400 дворов, или примерно 1,5 тыс. жителей[22]. Горожане – шведы и немцы вместе с многочисленными финнами, русскими, карелами, ижорами, а также заезжими голландцами – придавали городу интернациональный оттенок[23]. Путешественник петровских времен писал о нем (со слов очевидцев) как о городе «хотя и малом, но красивом и зажиточном, где велась значительная торговля по воде, хорошо тогда обеспечивавшая богатых людей». Когда Петр I подошел под стены Ниеншанца 26 апреля 1703 г., то в письме А.Д. Меншикову он заметил: «Город горазда бол[ь]ше, как сказывали, аднакож не будет с Шлютельбурх…». Шведы успели укрепить крепость так, что Петр отметил: «Выведен равно изрядною фортофикациею, только лише дерном не обложен, а ободом бол[ь]ше Ругодива (т. е. Нарвы. – Е. А.)»[24].

Современники отмечали, что Ниен жил в основном за счет приграничной торговли. Исторические исследования это подтверждают: торговля в устье Невы процветала весь XVII в.

Основу ее составляли транзитные товары, которые везли из Швеции и Западной Европы в Россию и из глубины России на Запад. Кроме того, в этих местах торговали лесом и хлебом. Русские купцы в ниенской торговле занимали не последнее место, благо пошлины и налоги в Ниеншанце были невысоки. Для русских купцов отсюда начиналась прямая водная дорога в Стокгольм и другие порты Балтики, чем они и пользовались постоянно и беспрепятственно – не в интересах шведов было полностью перекрывать выгодную русскую торговлю.

План Ниеншанца. 1648–1649 гг.

На левом берегу Невы (в окрестностях будущего Смольного) в конце XVII в. находилось село Спасское, или Спасский погост, с православной деревянной церковью, стоявшей почти напротив Ниеншанца. Археологические раскопки 1994 г. показали, что в нашем городе самый толстый культурный слой – свидетельство давней жизни человека – находится прямо на берегу Невы перед Смольным монастырем[25]. Спасское располагалось в удобном месте – на перекрестке водных и сухопутных торговых путей. Сухопутная дорога вела отсюда в Новгород и Нарву. Переправившись из Спасского на правый берег Невы, можно было ехать по Выборгской дороге в Финляндию. Известно, что паром через Неву обслуживал в конце XVII в. живший в деревне паромщик Мортон Фериекарл, почту в сторону Нарвы возил посыльный Давид Матсон, его соседями были кабатчик Карл Томассон со своим кабаком, красильщик Симон Данилов, белильщик Матс Блекаре и солодовник Якоб Мялттаре[26].

Важнейшей водной коммуникацией этих мест оставалась Нева. По ней, как известно, с древнейших времен пролегал знаменитый торговый путь из Скандинавии к Черному морю и на Балканы – «Из варяг в греки». На просторе широкой реки можно было увидеть не только челн «убогого чухонца», но и десятки шведских, голландских, английских, гамбургских кораблей, приходивших по Неве к Ниену за товарами. Под Ниеном на берегах полноводной в ту эпоху Большой Охты стояли вместительные лесные склады и хлебные амбары, возле которых и загружались иностранные корабли. Лес, пеньку увозили в Голландию, Англию на верфи, а зерно (главным образом, рожь) – в Швецию, которая в те времена (да и позже) остро нуждалась в продовольствии и без хлеба заморских провинций (а после Ништадтского мира – России) обойтись не могла. Лесные склады на берегах Охты сохранились и в эпоху строительства Петербурга. В Ниен приходило немало и русских кораблей с товарами из Великого Новгорода и других городов. По данным К. Бонсдорфа, в 1640–1645 гг. порт Ниен принял 612 кораблей, в том числе 211 шведских и 401 иностранный, из которых русских было 291[27]. Иначе говоря, ежегодно в навигацию в Ниен прибывало более сотни кораблей, что довольно много для тех времен. Примерно так же обстояло дело и в конце XVII в. В 1691 г. в Ниен приплыли 93 иностранных судна, из них 35 были русскими. Они везли сюда и дальше на Балтику рожь, пеньку, поташ и другие традиционные товары отечественного экспорта[28].

Город Ниеншанц. 1650 г.

Нельзя сказать, чтоб шведы не понимали стратегического и экономического значения дельты Невы для своего королевства, как и необходимости ее надежной защиты. Шведские инженеры и фортификаторы, приезжавшие сюда с инспекцией в конце ХVII в., в своих донесениях не раз предупреждали стокгольмские власти, что при первом же серьезном наступлении возможного противника (то есть русских) крепости Ингрии падут одна за другой – они стояли в неизменном виде с XVI в., а поэтому безнадежно устарели, обветшали и для обороны не годились. К такому выводу после поездки 1681 г. по крепостям Ингрии пришел и Эрик Дальберг – крупный шведский фортификатор и инженер, генерал-губернатор Лифляндии. В своем отчете он дал уничижительную характеристику городским и предмостным укреплениям Ниеншанца, что они «более вредны, чем полезны», так как противник легко их захватит и потом использует как плацдарм для нападения на расположенную в устье Охты цитадель. Это, кстати, и случилось в конце апреля 1703 г.

Дальберг оказался провидцем и в другом. Он отмечал ключевую роль Ниеншанца в системе обороны Ингрии, когда подчеркивал: «Если не удержать Нюен, то ни Кексгольм, ни Нотебург не помогут защитить Карелию, и Кексгольмский лен, и даже сам Выборг… а русские благодаря большой численности своего войска легко могут навсегда осесть в этом месте… и таким образом, не дай Бог, получат выход к Балтийскому морю, о котором они мечтали с незапамятных времен». Дальберг предлагал усилить всю систему обороны устья Невы, но этого не было сделано ни в 1681 г., ни позже. Семнадцать лет спустя, в 1698 г., Дальберг снова писал о Ниене как о «маленькой никчемной крепости»[29], в Стокгольм были посланы проекты усиления обороны устья Невы, но все осталось без изменений.

Почему же стокгольмские власти не спешили укреплять Ниеншанц и другие важные стратегические пункты Восточной Прибалтики? Дело заключалось вовсе не в беззаботности шведских стратегов. Они исходили из традиционной военной доктрины великодержавной Швеции, согласно которой считалось, что лучшим средством защиты собственных владений является наступление на противника – именно так действовали шведские короли со времен Густава II Адольфа и, надо сказать, почти всегда добивались успеха. (Замечу, что Петр I, отдавая должное достижениям фортификации, никогда не считал мощные крепости основой безопасности страны. Он даже говорил, что за крепостными стенами хорошо отсиживаться, когда воюешь «против азиатцев», европейские же армии нужно побеждать в полевом сражении.) Кроме того, шведы были слишком уверены в своих силах, и в канун исторических событий начала XVIII в. на берегах Невы в Ниеншанце (а также на укрепленной мызе Дудергоф) была расквартирована лишь небольшая группировка генерала Абрахама Крониорта – всего около 6–8 тыс. человек. Она и должна была прикрыть Ингрию от возможного нападения русских с востока. Забегая вперед, скажем, что только после падения Нотебурга осенью 1702 г., то есть за полгода до прихода огромной русской армии к укреплениям Ниеншанца, шведы предприняли поспешную попытку усилить оборону в устье Невы – на месте села Спасского они построили кронверк с тремя бастионами[30], но было уже поздно. Оказать сопротивление огромной армии Петра I в той обстановке Крониорт уже не мог.

В 1699–1700 гг. по инициативе Петра I сложился Северный союз (Россия, Саксония и Дания, позже к ним примкнули Речь Посполитая и Пруссия) для борьбы со Швецией, владевшей фактически всем побережьем Балтийского моря и многими землями вдоль берегов Северного моря. Перед собой Петр I ставил общую задачу выхода к Балтийскому морю. В официальных российских документах того времени цель войны была сформулирована как возвращение земель предков – «отчин и дедин» – когда-то несправедливо отторгнутых Швецией у России, а также месть за «обиду», нанесенную Великому посольству во время его пребывания в Риге в 1697 г. (Тогда упомянутый выше генерал-губернатор Дальберг не позволил русским, среди которых инкогнито был сам Петр I, произвести замеры городских укреплений Риги.)

Петр I

Замечу при этом, что, согласно нормам международного права, Россия, внезапно начав в 1700 г. войну против Карла XII, фактически аннулировала все прежде подписанные и неоднократно подтвержденные ею мирные договоренности со Швецией. Незадолго до нападения на Нарву, 26 июля 1699 г., в Москву прибыло шведское посольство барона Иоганна Бергенгельма с известием о восшествии на престол нового короля Карла XII. Оно получило письменные заверения царя о соблюдении Россией всех русско-шведских соглашений, начиная со Столбовского мира[31]. Однако на деле эти заверения оказались ширмой, неуклюжей уловкой Петра I, который на следующий год, как только из Стамбула были получено известие о заключении русско-турецкого «вечного мира», открыл военные действия против Швеции. При этом накануне объявления в Москве войны шведам в Стокгольм прибыло русское посольство во главе с ближним стольником князем Яковом Хилковым, вручившим Карлу XII грамоту Петра I с выражением дружеских чувств, которые якобы испытывал царь к своему северному соседу. Совсем незадолго до этого шведы передали русским 300 морских орудий для кораблей Азовского флота.

Это вероломство Петра I, в целом характерное для политиков тех, да и других времен, стало причиной взаимного ожесточения противников во время Северной войны. Карл мстил Петру: он заточил посольство Хилкова в тюрьму, потом казнил нескольких военнопленных, раз за разом отвергал многократные попытки царя начать переговоры о заключении мира. Петр, в свою очередь, жестоко обходился со шведскими военнопленными, а гражданское население завоеванных прибалтийских территорий почти поголовно отправляли в Россию, где продавали в холопы.

Несмотря на внезапность, начало войны было проиграно Россией. По «неотступным просьбам» своего союзника Августа II (курфюрста Саксонии и одновременно – польского короля), безуспешно осаждавшего Ригу – столицу шведской Лифляндии, русская армия предприняла поход к границам Эстляндии и осадила крепости Нарву и Иван-город. Цель похода заключалась в том, чтобы оттянуть силы шведов от Риги. Молодой шведский король Карл XII действовал решительно и смело. Сначала он заставил капитулировать Данию, а затем высадился с армией в Эстляндии, в Пернове (Пярну), броском достиг Нарвы и под ее стенами в ноябре 1700 г. разгромил войска Петра I. После этого Карл направился под Ригу и освободил город от саксонской блокады.

Тем временем остатки русской армии отошли к Пскову и Новгороду, ставшим на это время главными центрами обороны русской территории. Но уже первые месяцы после поражения под Нарвой показали, что Карл XII не собирается идти на Псков и Новгород. Все свое внимание он сосредоточил на Августе II – более сильном, по его мнению, противнике, чем Петр I. Преследуя отступавшего от Риги Августа, шведский король двинулся в Польшу. Прибалтику, Ингерманландию он считал второстепенным театром военных действий. Так оно, собственно, и было. Основные события первого этапа Северной войны (1700–1709 гг.) развернулись на полях Польши, Литвы, а потом – Белоруссии и Украины. Расчет Карла строился на том, что слабую армию разбитого под Нарвой Петра I в Восточной Прибалтике можно будет сдержать и минимальными силами.

Однако Карл не оценил по достоинству такого противника, каким был русский царь. Во-первых, после поражения под Нарвой царь не отчаялся и решительными действиями в чрезвычайно короткий срок сумел создать фактически новую армию, подготовить и обучить ее солдат и офицеров, так что уже год спустя, в 1701 г., по численности и боеспособности она существенно превосходила все шведские силы, оставленные королем Карлом в Восточной Прибалтике. К тому же чуть позже выяснилось, что здесь были сконцентрированы не лучшие шведские войска. Корпус Крониорта был набран преимущественно из жителей заморских провинций Швеции (немцев Лифляндии, Эстляндии, а также финнов). Они оказались недостаточно патриотичны в защите на своей земле интересов шведской короны. Неудачным оказалось и стратегическое расположение шведских войск: полки шведов были растянуты на огромном пространстве от Риги до Кексгольма и Выборга, что в целом ослабляло систему шведской обороны Ингерманландии.

Во-вторых, втайне даже от своих союзников Петр и его генералы подготовили новый план военных действий на осень 1702 г., который строился на самостоятельных действиях русских войск по завоеванию шведской Ингрии. Цель, которую поставил перед армией царь, была хотя и трудная, но выполнимая: быстро овладеть опорными точками обороны Ингрии в истоке и в устье Невы – крепостями Нотебург и Ниеншанц. В случае успеха русская армия оказывалась в очень выгодном положении. Она рассекала шведскую систему обороны Восточной Прибалтики надвое: карельская (финляндская) группировка войск оказалась бы отрезанной от войск генерала Шлиппенбаха, находившихся в Эстляндии и Лифляндии.

Чтобы ввести противника в заблуждение, русская армия под командованием Б.П. Шереметева в течение 1701–1702 гг. вела активное наступление в Южной Эстляндии и Лифляндии. При этом действия русской армии больше походили на карательные акции устрашения. Вторгаясь в Лифляндию – житницу Шведского королевства – большими массами, войска Шереметева не только разоряли укрепления, но и сжигали селения и посевы, а людей и скот поголовно угоняли в Россию на продажу. Как писал бывший осенью 1702 г. в Москве голландец де Бруин, «14 сентября привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и по 4 гульдена за голову, но, спустя несколько дней, цена на них возвысилась до 20 и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские также купили многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю – положение самое плачевное»[32].

Петру удалось ввести в заблуждение шведов, считавших, что действия русских сводятся только к набегам Шереметева. По материалам первой русской гезеты «Ведомости» и по другим данным выходит, что из Архангельска с кораблями в Амстердам было послано ложное сообщение о планах царя. Там говорилось о том, что царь занят преимущественно любимыми им морскими забавами на Белом море и строительством Новодвинской крепости, предназначенной для обороны Архангельска. Ведь еще недавно, в 1701 г., шведы неудачно пытались прорваться на кораблях к этому единственному морскому порту России[33].

Наконец, план Петра I блестяще удался еще и потому, что наступление в направлении Невы началось поздней осенью. А в те времена военные действия по обыкновению к зиме заканчивалось и противники уютно устраивались на зимних квартирах до весны. Успеху начатого похода способствовала и тщательная разведка будущих мест боев, проведенная инженером Василием Корчминым, и общая хорошая подготовка войск для успешного штурма крепостей.

Успех похода Петра был связан и с весьма удачными действиями в 1701–1702 гг. в районе Невы пятитысячного отряда воеводы П.М. Апраксина. Имея базу в Ладоге (ныне – Старая Ладога), Апраксин должен был по заданию Петра лишь наблюдать за возможными действиями группировки Крониорта. Но Апраксин этим не ограничился и уже с лета 1701 г. постоянно беспокоил шведов: посылал на их территорию усиленные разведывательные диверсионные разъезды и отряды. Они нападали на небольшие укрепления и мелкие группы противника, разоряли жилье, захватывали пленных. 10 августа 1701 г. Апраксин взял Ижорскую мызу, а 13 августа на берегах Ижоры произошло кровопролитное сражение русского войска с пришедшим из Ниеншанца отрядом Крониорта. Битва закончилась победой русских, шведы потеряли около 500 человек и отступили к реке Славянке и Сарской мызе (в будущем – Царское Село). Подошедший на следующее утро к Сарской мызе Апраксин нашел там только брошенные противником телеги с припасами и амуницией. Крониорт отступил к Дудергофу и вскоре, опасаясь быть отрезанным от Финляндии осмелевшими русскими войсками, переправился через Неву на правый берег и отошел по Выборгской дороге[34].

Самым серьезным недостатком русских сил в этом районе было отсутствие у них военных кораблей, без которых контролировать большие водные пространства Ладоги, Невы и взморья было трудно. Но и здесь Петр многого сумел добиться. В самом начале 1702 г. на только что основанной Сясьской верфи голландский мастер Воутер Воутерсон приступил к строительству первых кораблей. Одновременно были выстроены две другие верфи – Новоладожская и Лодейнопольская[35]. Так начали создавать будущий Балтийский флот. Сюда, на Ладогу и Онегу, приехали нанятые в Европе моряки и кораблестроители, среди которых было особенно много голландцев, а также греков и иллирийцев – лучших строителей и шкиперов гребных судов.

Из Белого моря по знаменитой «Осударевой дороге» – проложенной в дремучих лесах просеке – на берег Онежского озера (в местечке Повенец) отряд солдат под началом самого Петра I с помощью местных крестьян перетащил на руках яхту и несколько мелких судов. Они были спущены в Онежское озеро, хотя упоминаний об участии их в позднее развернувшихся военных действиях не встречается. Зато отряд казаков под командой полковника Ивана Тырнова на тридцати лодках 27 августа 1702 г. совершил удачное нападение на Ладожскую флотилию шведского вице-адмирала Нуммерса, стоявшую у Кексгольма. Потеряв пять судов из шести и 300 человек, шведы уже не могли прикрывать Ингрию со стороны водных пространств Ладоги.

Словом, русское наступление в районе Невы было тщательно подготовлено. Как писал военный историк конца XIX в., «ни один шаг Петра I на сухом пути не был рискованным, был обдуман заранее»[36]. Сосредоточенная в начале сентября 1702 г. в районе Старой Ладоги 35-тысячная русская армия 27 сентября появилась под стенами Нотебурга, и подтянутая осадная артиллерия начала обстрел крепости. Группировка генерала Крониорта, находившаяся на правом берегу Невы и прикрывавшая Выборг, пыталась воспрепятствовать движению русских, но была ими легко отброшена[37].

Крепость на Ореховом острове, у самого истока Невы из Ладожского озера была построена в 1323 г. московским князем Юрием Даниловичем[38]. По Столбовскому миру 1617 г. она отошла к шведам и стала называться Нотебургом. Значение Нотебурга в обороне всего Приневского района было огромно, взять же эту островную, хорошо укрепленную крепость с высокими стенами было нелегко. В 1656 г. при отце Петра I царе Алексее Михайловиче русская армия, несмотря на все усилия, овладеть Нотебургом так и не сумела. Иначе развивались события в 1702 г.

С самого начала русское командование прибегло к мощному и длительному обстрелу островных укреплений крупнокалиберными осадными орудиями (всего было выпущено около 3000 бомб и ядер), что вызвало многочисленные пожары и разрушения в крепости, в ее стенах образовались проломы. После обстрела, 11 октября, царь послал на лодках штурмовые группы, однако шведский гарнизон, насчитывавший 500 человек, мужественно встретил противника и не позволил русским сходу преодолеть стены. Шведы сопротивлялись 13 часов.

Взятие Нотебурга в 1702 г. С гравюры А. Шхонебена. 1703 г.

Вообще на этот раз противники оказались достойными друг друга. Среди штурмующих особо отличился своим мужеством подполковник Семеновского полка князь М.М. Голицын, решительно остановивший своих солдат, которые, не выдержав яростной контратаки шведов, начали «от той неприятельской жестокой стрельбы бежать». Но и повторный приступ оказался неудачен. Позже прапорщик Кудрявцев и 22 солдата были повешены за то, что «с приступа побежали»[39].

Вскоре подоспела помощь во главе с бомбардир-поручиком, будущим светлейшим князем А.Д. Меншиковым. Войска пошли на новый, третий по счету приступ, но вновь русских ждала неудача. Шведы, как написано было в специальной прокламации для населения Шведского королевства, отбили третью атаку «с наибольшим трудом, так как больше не было гранат и вместо них пришлось пользоваться камнями… ружья также из-за продолжительной стрельбы разрывались, вместе с тем все пули были израсходованы, так что во время происходящей атаки вынуждены были довольствоваться такими, какие можно было обтесать (из кусков металла. – Е. А.), и гарнизон был совсем ослаблен… Тогда все офицеры сделали представление коменданту о невозможности далее обороняться от столь крупной силы, которая снова была готова напасть»[40].

После совещания комендант постановил сдать крепость русским. Петр, всегда высоко ценивший воинскую доблесть, разрешил гарнизону выйти из крепости «с распущенными знаменами, барабанным боем и пулями во рту (столько военных припасов, по обычаям того времени, разрешалось выносить сдавшимся по договору. – Е. А.), с четырьмя железными пушками». Шведы, сев на суда, ушли вниз по Неве, в Ниеншанц[41]. Царь же тотчас приказал начать восстановительные работы в завоеванной крепости, ввел на остров двухтысячный гарнизон, а также переименовал крепость в Шлиссельбург (в переводе с немецкого языка – «Ключ-город»). Как человек XVIII столетия, Петр, склонный к аллегориям, выбрал такое название неслучайно – взятая крепость являлась действительно ключевым пунктом в обороне Ингрии.

Портрет героя на фоне города:

Фельдмаршал Михаил Голицын, или «Прямой сын Отечества»

Екатерина Великая поучала потомков: «Изучайте людей… отыскивайте истинное достоинство… По большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не высовывается из толпы, не стремится вперед, не жадничает и не твердит о себе». Эти слова как будто сказаны об одном из лучших генералов армии Петра I князе Михаиле Михайловиче Голицыне. Потомок древнего рода Гедиминовичей, сын боярина, он начал службу барабанщиком Семеновского полка и с тех пор безмерно полюбил военное дело. Современники в один голос говорили о нем: «Муж великой доблести и отваги беззаветной – мужество свое он доказал многими подвигами против шведов». Особенно запомнился всем поступок Голицына 12 октября 1702 г., когда во главе штурмового отряда он высадился под стенами островной крепости Нотебурга. Когда первые атаки стены захлебнулись кровью, царь Петр, внимательно наблюдавший за штурмом, приказал Голицыну отступить. Однако от Голицына, согласно легенде, пришел дерзкий ответ: «Я не принадлежу тебе, государь, теперь я принадлежу одному Богу». Потом на глазах царя и всей армии военачальник приказал оттолкнуть от берега пустые лодки, на которых приплыл его отряд. Подвиг красивый, поистине античный, в духе спартанцев или римлян!

М.М. Голицын

Да и потом Голицын блистал мужеством, никогда не отсиживался за спинами своих солдат. Он имел обыкновение, как пишет современник, «идя навстречу неприятелю, держать во рту трубку, не обращая внимания на летящие пули и направленное на него холодное оружие». Михаил Михайлович отличился в сражении под Полтавой, а в 1714 г. стал героем завоевания Финляндии, добился нескольких важных побед над шведами, в том числе на море – в Гангутском сражении. Позже, в 1720 г., он, сухопутный генерал, одержал победу над шведским флотом при Гренгаме.

Голицын принадлежал к особому типу генералов русской армии, которых все любили: и солдаты, и офицеры, и начальство. Невысокий, коренастый, с темным от загара лицом, ясными голубыми глазами и породистым носом, он был у всех на виду. Его любили не только за отвагу, но и за «природный добрый ум, приветливое обращение с подчиненными», приятные, скромные манеры, что, как известно, среди генералов достоинство редкое. Да и сам Петр I высоко ценил Михаила Михайловича – какой же государь не любит полководца, из ставки которого никогда не улетает богиня Победы! Он называл Голицына так: «Прямой сын Отечества».

Мы почти ничего не знаем о его семейных делах: конечно, была жена, да и дети, но разве это главное в жизни истинного воина? Как пелось в старинной солдатской песне, «наши жены – пушки заряжены, вот кто наши жены!». Как и многие выдающиеся полководцы, князь Михайло Голицын был наивен и неопытен в политических делах и во всем слушался старшего брата – хитроумного Дмитрия Михайловича. Говорят, что израненный в боях фельдмаршал не смел даже сидеть в присутствии старшего брата – так его почитал… Близость к Дмитрию и сгубила Михаила. После прихода к власти императрицы Анны Иоанновны в начале 1730 г. и роспуска Верховного тайного совета, который возглавлял Дмитрий, фельдмаршал был изгнан из армии и в конце 1730 г. умер – я думаю, от тоски, ведь старый орел в клетке долго не живет.

Позднюю осень сменила зима, и Петр отложил поход вниз по Неве до весны 1703 г. В ту зиму отряды Меншикова, как сообщала газета «Ведомости», нападали на мызы и деревни в окрестностях Кексгольма и захватили «простых шведов мужеска полу и женска 2000» человек. Уже с середины марта 1703 г. Петр был в Шлиссельбурге и спешно готовился к будущему походу. Он боялся упустить время, не хотел, чтобы шведы перехватили инициативу. 6 апреля он писал Шереметеву, что ждет его с полками и что «здесь, за помощию Божиею, все готово и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после»[42].

23 апреля армия Б.П. Шереметева от Шлиссельбурга двинулась вниз по Неве, по ее правому берегу, и вскоре подошла к Ниеншанцу. Комендант крепости Йохан (Иоганн) Аполлов прекрасно понимал, что силы сторон неравны. Уже в октябре 1702 г. он со своим гарнизоном в 800 человек изготовился к обороне: подготовил все 49 пушки цитадели, а 20 октября приказал поджечь город и казенные склады на берегу Охты. Но русские тогда не пришли, из Риги и Выборга помощи Аполлов не дождался, и 9 апреля 1703 г. он писал королю: «Как только лед сойдет с Невы, противник, вероятно, придет сюда со своими лодками, которых у него имеется огромное количество, обойдет крепость Шанцы и встанет на острие Койвусаари (Березового острова), откуда у него будет возможность препятствовать всему движению по Неве». А 26 апреля Аполлов уже доносил о действиях противника: «Около трех часов он штурмовал бастионы Пая и Сауна. После двухчасового сражения атаку русских отбили… В моем распоряжении 700 здоровых мужчин. Командира полка нет, я сам настолько устал, что меня должны сажать в седло, чтобы я мог проверять построения обороны. Я вижу сейчас, что они идут вдоль берега с развевающимися белыми флагами»[43]. После неудачного приступа войска Шереметева начали рыть апроши и ставить батареи, следы позиций которых, согласно Н. Цылову, сохранялись еще в 1705 году[44]. 28 апреля Петр I во главе флотилии лодок с гвардейцами проследовал вниз по Неве мимо Ниеншанца, с бастионов тщетно пытались огнем этому воспрепятствовать[45]. Так в самом конце апреля 1703 г. Петр в первый раз оказался в тех местах, с которыми впоследствии навсегда связал свою жизнь. Плавание вниз по Неве имело отчетливо разведывательный, рекогносцировочный характер – русское командование опасалось, как бы флотилия адмирала Нуммерса, базировавшаяся в Выборге, не подошла на помощь осажденному гарнизону Ниеншанцу. Поэтому Петру необходимо было знать о силах и расположении шведских кораблей. Лодки дошли до взморья, шведов видно не было, на Витсаари (Гутуевском острове) Петр оставил заставу из гвардейцев и на следующий день, 29 апреля, вернулся в лагерь под осажденным Ниеншанцем.

Первое морское сражение в устье Невы в 1703 г.

30 апреля русскими была предпринята попытка нового штурма, который гарнизон вновь отбил. Нужно согласиться с теми историками, которые считают, что взятие Ниеншанца было достататочно кровопролитным с обеих сторон. Впрочем, было ясно, что крепость обречена. Поэтому комендант Аполлов, исполнив свой долг, перед лицом этого подавляющего превосходства осадного корпуса противника (особенно после продолжительного, 14-часового обстрела и взрыва порохового погреба[46]), согласился на почетную сдачу. Это произошло 1 мая 1703 г. Согласно условиям капитуляции Аполлов на следующий день, 2 мая, вручил на серебряном блюде городские ключи фельдмаршалу Шереметеву и под барабанный бой вместе с гарнизоном, семьями солдат и офицеров, а также сидевшими в осаде горожанами, покинул крепость[47]. Русские вступили в крепость, был устроен праздничный молебен в Шлотбурге – так переименовал русский царь шведский Ниеншанц. Тогда же состоялся знаменитый военный совет, решивший судьбу Петербурга. Историк Г.Г. Приамурский считает, что между названием стоявшего у истоков Невы Шлиссельбурга («Ключ-город») и названием переименованного после взятия Ниеншанца Шлотбурга («Замок-город») существует устойчивая аллегорическая связь (ключ – замок)[48]. Впрочем, скорее всего, слово «замок» читалось с ударением на первом слоге.

Портрет героя на фоне города:

Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев

Когда после очередной военной кампании Шереметев приезжал в Москву или в Петербург его приветствовали как никого другого из генералов Петра I – почти всю Северную войну он был главнокомандующим русской армии, ее старейшим фельдмаршалом! Боярин Шереметев всегда верой и правдой служил государю. Он воевал с турками, татарами, шведами, душил мятежи казаков и стрельцов. Крупный, даже толстый, с бледным лицом и голубыми глазами, Шереметев выделялся среди прочих вельмож своим благородными, спокойными манерами, любезностью и воспитанностью. Петр – государь деспотичный, склонный к непристойным розыгрышам и шуткам над подданными, никогда не позволял себе проделывать их со старым воином.

Однако при всех своих заслугах Шереметев не был выдающимся человеком. Борис Петрович – личность вполне заурядная, неяркая, без воображения и духовных исканий. «Не испытлив дух имею», – признавался он в письме своему приятелю Ф.М. Апраксину. Но зато он обладал другими достоинствами. В нем была та солидная надежность, которая внушает подчиненным уверенность и придает мужество даже в самом жарком бою. Возможно, поэтому Петр и вверил ему свою армию. Шереметеву случалось поступать не так, как хотел государь – человек порывистый и стремительный. Часто царь требовал от Шереметева быстроты, активности, бывал недоволен, когда фельдмаршал мешкал. Письма Петра I к нему полны понуканий и угроз. Но при этом царь не спешил расстаться с Шереметевым. Он знал наверняка, что старый конь борозды не испортит и что российский Кунктатор зря не будет рисковать, не бросится, подобно плебею Меншикову, на авантюры. Шереметев вел «негероическую», но рациональную войну, насколько она возможна в России.

Жизнь этого богатейшего вельможи была тяжелой, изнурительной. Грозный для врагов, он был придавлен страшной ответственностью, все время боялся не только за врученную ему армию, но и за себя. Петр I, используя способности и опыт Бориса Петровича, все-таки чуждался его и не пускал в свой ближний круг. Шереметев вечно страшился прогневить царя, лишиться его милости, пожалований и похвалы. А государеву холопу они всегда так нужны! В письме к секретарю Петра I А.В. Макарову он с тревогой вопрошал: «Нет ли на меня вящего гнева Его величества?» В конце жизни, уже смертельно больной, фельдмаршал боялся, как бы царь не заподозрил его в симуляции, в нежелании судить царевича Алексея Петровича – ведь он в 1718 г. получил строгий указ царя явиться в Петербург и участвовать в суде над наследником. Шереметев слезно умолял, чтобы врачи освидетельствовали подлинность его болезни. Он умер в Москве 17 февраля 1719 г. В завещании он просил похоронить себя в Киево-Печерском монастыре – святом месте, особо почитаемом им. Но государь решил участь покойного иначе: даже последние желания подданных для него ничего не значили. Тело Шереметева привезли в Петербург, и его могила стала первой в некрополе знатных покойников Александро-Невского монастыря. Так, даже смерть старого фельдмаршала, как и прожитая в вечном страхе и трепете его жизнь, послужила высшим государственным целям.

Б.П. Шереметев

Заняв Ниеншанц (Шлотбург), Петр I, по-видимому, поначалу намеревался здесь обосноваться как в Шлиссельбурге. Однако вскоре царю стало ясно, что ни местоположение крепости, ни ее оборонительные сооружения не отвечают критериям тогдашней фортификационной науки. Из Шлотбурга, весьма удаленного от устья Невы, трудно было контролировать самый выход Невы в залив. Тогда и возникла идея строительства более мощной и расположенной ближе к взморью крепости. Замечу, что это не было такой уж новой, оригинальной идеей. Как говорилось выше, об этом думал и Эрик Дальберг. В 1698 г. он писал, что для упрочения шведского господства в устье Невы нужно или перестраивать существующий Ниеншанц, или построить новую крепость при впадении Невы в Балтийское море.

Петр I и его советники, независимо от Дальберга, взвесили оба эти варианта и остановились на втором из них. Произошло это на военном совете в лагере под Шлотбургом 2 мая 1703 г., когда, согласно «Журналу, или Поденной записке Петра Великого», решался вопрос: «Тот ли шанец (Ниеншанц-Шлотбург. – Е. А.) крепить или иное место удобнее искать (понеже оной мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры), в котором положено искать нового места, и по нескольких днях найдено к тому удобное место – остров, который назывался Люст Елант (то есть Веселый остров)»[49]. Естественно, что окончательному выбору места для крепости предшествовала тщательная рекогносцировка. В источниках есть противоречия относительно времени ее проведения. Из цитированного выше отрывка «Журнала» следует, что поиски начались после принципиального решения военного совета в лагере под Шлотбургом о строительстве крепости в новом месте. Та же версия изложена и в сочинении анонимного автора «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга». Автор этот причудливо сочетал в своем труде легенды и действительно происходившие события. Он упоминает, что Петр плавал в устье Невы 14 мая и «усмотрел удобный остров к строению города»[50]. Отсюда следует, что Петр был на Заячьем острове после занятия русскими Ниеншанца 1 мая 1703 г. Однако известно, что «Журнал, или Поденная записка» писался уже после 1721 г. и мог неточно, как и сочинение анонима, отразить происшедшие события. Зато в другом источнике – «Журнале Кабинетском» за 1703 г., который заполнялся ежедневно подьячими Кабинета Петра I в течение всего его царствования – говорится, что еще во время осады Ниеншанца, «господин капитан бомбардирский (Петр. – Е. А.) изволил осматривать близ взморья удобного места для здания новой фортеции и потом в скором времени изволил отыскать единой остров, зело удобной положением места», на котором и основали крепость[51]. Иначе говоря, Петр обследовал это место, уже плывя на Гутуевский остров или возвращаясь с него, то есть в самом конце апреля 1703 г. Впрочем, правы могут быть оба источника – дело было весьма ответственное, и осматривать берега Невы пришлось, видимо, не раз. Впрочем, сколько не смотри – всюду, как писал впоследствие один из первых строителей Петербурга Доменико Трезини, «там были только пустоши, леса и вода»[52].

Итак, в конце апреля – начале мая 1703 г. Петр I и его помощники выбрали место для будущей крепости у правого берега Невы на низком острове, известном как Енисаари (в переводе с финского на русский язык – Заячий), или, по-шведски, Люст-Эйланд, Люст-Гольм (Веселый остров). В фортификационном смысле остров был очень удобен для обороны устья Невы – огонь с построенных на нем бастионов перекрывал два основных, сходящихся поблизости от крепости корабельных фарватера по Большой и Малой Неве.

16 мая по старому стилю (27 мая по новому) 1703 г. на этом острове началось строительство крепости. Сначала было решено возвести земляные валы с шестью бастионами (больварками), получившими названия по именам тех приближенных Петра I, которые под личную ответственность наблюдали за ходом строительства. Так же Петр действовал в 1696 г. в Азове и в 1707–1708 гг. в Москве, когда возникла опасность наступления шведов на Москву и потребовалось укрепить стены Белого города. Ближе к карельскому берегу располагался бастион, названный по фамилии воспитателя Петра и судьи Ближней канцелярии Н.М. Зотова (Зотов бастион). Другой бастион увековечил имя ближнего стольника, будущего канцлера Г.И. Головкина (Головкин бастион). Получили «свои» бастионы А.Д. Меншиков (Меншиков бастион), боярин князь Н.Ю. Трубецкой (Трубецкой бастион), родственник Петра по материнской линии К.А. Нарышкин (Нарышкин бастион). Эти последние два бастиона смотрели на Неву вместе с Государевым, или Капитанским, бастионом, строительство которого «поручалось» самому Петру I.

Г.И. Головкин

То, что строительство крепости началось с бастионов, кажется важным и символичным. Видный церковный деятель Гавриил Бужинский, первым воспевший в художественном произведении новый город, писал, что Петербург строился сначала не как город, не как столица, а как стратегический объект, оборонительное сооружение[57]. Для Петра I и командования русской армии именно строительство крепости было делом первостепенной важности. Укрепление устья Невы входило в общий план целостной системы обороны Ингерманландии. Этот план подразумевал оттеснение шведов от обоих берегов Невы, а также строительство оборонительных сооружений на занятой русскими войсками территории.

29 июня 1703 г., в Петров день (то есть в день святых апостолов Петра и Павла), а значит, и в день тезоименитства государя Петра I, произошло важнейшее событие в истории города – он получил имя. До выхода в свет в 1885 г. книги П.Н. Петрова «История Санкт-Петербурга…» ни у кого не было сомнений в том, что 16 мая 1703 г. на Заячьем острове был основан город, который тогда же и получил свое имя – Санкт-Петербург. Вывод этот вытекал из сообщений многих источников, преимущественно позднейшего происхождения. Так, в «Журнале, или Поденной записке» Петра после цитированных выше слов «…Веселый остров» сказано: «…где в 16 день майя (в неделю пятидесятницы) крепость заложена и именована Санктпетерсбург». Примерно о том же пишет в «Истории Петра Великого» Феофан Прокопович: «Когда же заключен был совет быть фортеции на помянутом островку и нарицати ея оной именем Петра Апостола Санктпетебург». В анонимном сочинении «О зачатии и здании… Санкт-Петербурга» подробно описана легендарная история о том, как Петр I 16 мая 1703 г. установил на месте основания города золотой ковчег с мощами Андрея Первозванного, на крышке которого якобы было вырезано: «…основан царственный град Санктпетербург». В конце этой церемонии Петр будто бы сказал: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан град Санктпетербург»[58].

П.Н. Петров усомнился в том, что город при своем основании был назван Санкт-Петербургом. Он вообще заявил, что город основан не 16 мая, а 29 июня, и именно с этого дня нужно вести отсчет его истории. Петров сделал столь неожиданный для многих вывод потому, что в исторических документах до 29 июня название города не упоминается вовсе, и только с Петрова дня, когда митрополит Новгородский Иов освятил деревянную церковь во имя святых апостолов Петра и Павла на Заячьем острове, в документах появляется название «Санкт-Петербург»[59]. Мнение Петрова было сразу же оспорено коллегами, заявившими, что следует разделять два события – день закладки крепости на Заячьем острове (16 мая) и день наименования крепости (29 июня), как различаются день рождения ребенка и его крестины.

Однако все попытки опровергнуть утверждение Петрова о том, что полтора месяца крепость оставалась безымянной, ни к чему не привели. Обнаружилось, что еще 28 июня 1703 г. Петр I пометил свое письмо: «В новозастроенной крепости» без упоминания ее имени и только 30 июня на письме, полученном им от Т.Н. Стрешнева, проставлена помета: «Принята с почты в Санкт-Петербурхе». 1 июля 1703 г. уже сам царь писал: «Из Санкт-Питербурха», а в письме от 7 июля мы читаем: «Из новой крепости Питербурга»[60]. Историк Н.В. Голицын, пытаясь найти аргументы против точки зрения Петрова, наткнулся на письмо ближнего стольника, будущего канцлера Г.И. Головкина, датированное 16 июля 1703 г., в котором он сообщал своему адресату: «Сей город новостроющийся назван в самый Петров день Петрополь и уже онаго едва не с половину состроили». На письме помета: «Из Петрополя»[61].

Нельзя не заметить, что в приведенных документах город называется по-разному. Это характерно для начального периода его истории: привычное нам имя – название Санкт-Петербург – привилось не сразу. В документах петровской поры он называется и Петрополем, и Питерполом, и S. Петрополисом. И вообще как только не называли город, получивший впоследствии свое классическое название Санкт-Петербург: Санкт-Питербург, Санкт-Петербурк, С. Петерзбург, Санкт-Петер-Бурх, Санкт-Питер-Бурх, Санктпитербурх, Санктпетербург, Санктъпетербург, Питербурх. По письмам и бумагам Петра I видно, что сам царь чаще всего называл город Санкт-Питербурх, останавливаясь на голландском написании и произношении имени Петр как Питер. Кроме того, в его письмах встречаются и такие варианты: St. Питербурх, St. Питеръбурх, Spбурх[62]. В те времена не задумывались о написании топонимов. Только что появившийся Шлотбург писался и как Шлотбурх, и как Шлотбурк. Но более всего коверкали название Шлиссельбурга – ну никак русский язык не справлялся с этим словом: Шлюсенбург, Шлютельбурх, Шлютенбурх, Шлиселбурк, Слюселбурх, Слишелбурх[63], что в конце концов привело к упрощенному народному Шлюшину. Непреодолимым для языка русского человека оказалось и название Ораниенбаума – его можно узнать в Рамбове, Рамбоме, Ранибоме, Ранимбоме, Араним-боме[64]. Сам Петр, как известно, и вовсе не ломал голову над подобными вопросами и часто писал так, как слышал: «Ингермоландия»[65] и т. д. То же самое можно сказать и о названии Петербурга. При этом не совсем ясно, когда на смену голландскому написанию названия Санкт-Питербурх (а также Питер-гоф) пришло немецкое написание Санкт-Петербург (а также Петергоф).

Большинство историков Петербурга, опираясь на «Журнал, или Поденную записку» Петра Великого за 1703 г., утверждают, что 16 мая, то есть в момент закладки крепости, царя на Заячьем острове не было – с 11 по 20 мая он находился в Лодейном Поле. О присутствии государя во время закладки крепости пишет только автор анонимного сочинения ХVIII в. «О зачатии и здании…». В последнее время аноним получил поддержку современного историка – А.М. Шарымова, который, используя архивные документы, предпринял попытку опровергнуть традиционное суждение об отсутствии Петра на Заячьем острове 16 мая и утверждал, что царь там непременно был – не мог пропустить это событие исторического масштаба. Исследователь провел интереснейшие изыскания, но так и не сумел бесспорно доказать, что Петр оказался 16 мая именно на Заячьем острове[66].

Мне кажется, что нужно различать закладку крепости и ее освящение. Закладка была делом чисто техническим, менее значимым, чем ее освящение. Точно известно, что Петра I не было при основании форта Кроншлот в 1703 г., а потом – крепости и города Кронштадт в 1720 г. Примечательно, что оба раза при закладке отсутствовало и духовенство, непременно участвовавшее во всех государственных торжествах в России. Но зато царь счел для себя обязательным прибыть к моменту освящения и наименования форта Кроншлот весной 1704 г., а также к освящению церкви в 1720 г. в новооснованной Кронштадтской крепости в присутствии духовенства. То, что нам спустя триста лет представляется важнейшим историческим событием – основанием будущей столицы Российской империи, для Петра и его современников в 1703 г. было делом важным, но техническим – закладка крепости, укрепления, не то, что освящение. И вообще, если бы Петербург не стал имперской столицей, вокруг его основания и не было бы никакого «венка легенд», как их нет вокруг основания Таганрога, который также мог стать столицей России. Словом, традиционная точка зрения об отсутствии Петра при закладке крепости на Заячьем острове, по существу, остается неизмененной.

Не менее важен и другой вопрос: чьим именем назван город – именем святого Петра или именем царя земного Петра Алексеевича Первого? Большинство историков считают, что город назван по имени небесного покровителя. Ведь в 1696 г. прецедент уже был на берегу Азовского моря – там основали форт, названный по имени Святого Петра. Впрочем, в заметке от 4 октября 1703 г., помещенной в «Ведомостях» сказано, что государь основал крепость «на свое государское имянование прозванием Питербургом обновити указал»[67], то есть назвал крепость своим именем. В этом нет нечего удивительного для страны, где уже были города Царев-Борисов и Романов, а потом возникли Елизаветоград, Екатеринбург, Екатеринослав, Николаев. Но при окончательном, устоявшемся варианте названия города – Санкт-Петербург, – переводимом как «город Святого Петра», приоритет имени святого патрона царя над именем самого царя очевиден. Символично, что на главных (Петровских) воротах крепости после их перестройки в 1717–1718 гг. была установлена фигура Святого Петра с двумя ключами. Иностранец, видевший в 1720 г. трон Петра I, усмотрел, что на нем был вышит орел с регалиями, а также святой Петр с ключами[68]. Все это подкрепляет символические аналогии с Римом – городом Святого Петра[69].

Наконец, нет окончательного ответа и на вопрос: если Санкт-Петербургом называлась крепость на Заячьем острове, то когда же это название стало обозначать собственно город как населенный пункт. Неясно также, когда сама крепость стала называться Петропавловской. Авторы «Очерков истории Ленинграда» решают эту проблему достаточно просто: «Крепость первоначально свое название Санкт-Петербурх получила 29 июня того же года в церковный праздник Петра и Павла. Позже, когда в крепости был построен собор в честь Петра и Павла, она стала называться Петропавловской, название же Санкт-Петербург закрепилось за городом, возникшим вокруг крепости»[71]. Однако этот довольно распространенный вывод принять полностью нельзя. Что такое «позже»? Собор в честь апостолов Петра и Павла построили в 1704 г., и он многие десятилетия назывался: «Церковь апостолов Петра и Павла, что в Санкт-Петер-Бургской крепости», или «В Санкт-Петербургской крепости церковь Петропавловская», или «Церковь Петра и Павла, что в городе»[72]. Сама же крепость при Петре I, да и позже, называлась нередко «Гарнизоном» (вариант «Гварнизон», «Санкт-Питер-Бурский гварнизон»[73]), или «Городом». В 1728 г. Д. Трезини распорядился перевезти кирпич «из болварка Е.и.в. чрез город в болварк же Зотова»[74]. Так в России всегда называли собственно крепость, детинец, кремль, замок, цитадель. В 1715 г., давая распоряжения о содержании в Шлиссельбургской крепости шведского канцлера графа Пипера, царь разрешил выводить пленника гулять «только в городе и по городу, а за город не выпускать». Коменданту Шлиссельбурга в голову не пришло бы вывозить Пипера на прогулку за пределы острова-крепости в посад на левом берегу Невы. Речь явно шла о прогулках внутри крепостных стен[75]. Крепость на Заячьем острове долго называлась «Санкт-питербурская фортеция» и даже «Санктпитербургская фортификация» (или «Санкт Питер Бургская фортофикация» (1721 г.)[76]), «Крепость» (так было даже в середине 1730-х гг.[77]), а также «Санкт-Питербургская крепость» и «Петропавловская крепость». На изображении 1705 г. есть даже такое название «Isles de Petersborg» (то есть, вероятно, «Остров Петербург»)[78]. В указе 1714 г. о построенной образцовой мазанке на Петербургском (Городовом) острове у Петровского моста сказано, что она стоит «у Санкт-Петербурга близ моста»[79]. Совершенно ясно, что так называлась именно крепость. Как и в истории с названием самого города, это говорит о том, что название крепости устоялось и прижилось не сразу. Разнобой виден не только в документах, но даже в позднейших надписях на надгробиях Комендантского кладбища у стен Петропавловского собора. Умерший в 1814 г. генерал П.А. Сафонов назван «Петропавловской крепости комендантом», а его скончавшийся в 1839 г. коллега Крыжановский назван «комендантом С.-Петербургской крепости»[80]. По-видимому, перенос имени крепости на город и появление у нее собственного названия (по главному собору) происходили постепенно, на протяжении многих десятилетий.

В первые годы жизни Петербурга было долго неясно, выживет ли юный город или погибнет под натиском неприятеля. Все это время вокруг Петербурга шла война, которая порой подступала к самому его порогу. Русское командование проводило в Ингерманландии довольно сложные войсковые наступательно-оборонительные операции. Наибольшую опасность для Петербурга представляла группировка упомянутого выше генерала Крониорта, стоявшая у реки Систебок (Сестры). 8 июля 1703 г. русские войска во главе с Петром I сумели оттеснить шведов от Сестры на северо-запад. Крониорт отошел в глубь своей территории, к Кексгольму и Выборгу – центру обороны Карельского перешейка и Южной Финляндии.

Сразу же после занятия Ниеншанца началось наступление на южном направлении – армия фельдмаршала Шереметева двинулась к Яму (Ямбургу) и Копорью и в конце мая 1703 г. легко завладела этими слабыми крепостями. Тотчас начались работы по их укреплению – русские не скрывали, что устраиваются здесь надолго. По-прежнему важную роль в обороне русских позиций играл Шлиссельбург. Эту крепость тоже поспешно восстанавливали, укрепляли и достраивали. Сюда же из России стекались первые отряды строителей, которых потом переправляли в Петербург. Для них в Шлиссельбурге построили казармы, госпиталь, магазины и склады с продовольствием[81]. Словом, Шлиссельбург в то время был не только ключевым пунктом обороны, но и главным перевалочным пунктом, через который в Ингерманландию шли припасы и люди. Отсюда на судах можно было пройти как до Петербурга, так и до Новгорода. Не будем забывать, что проехать в Петербург посуху, особенно осенью и весной, было очень трудно. 8 апреля 1704 г. голландский гравер И.Г. Шхонебек писал Меншикову из Новгорода, что выехал было в Петербург и даже проехал 15 верст, «но понеже дорога худа и за водою, что она розлилась, не мог проехать, опять воротился в Новгород»[82]. Служилые, государевы люди так поступить не могли и тащились по пояс в грязи в петровский парадиз.

Жители Ниена, согласно договору о сдаче крепости, либо ушли к Выборгу, либо растворились среди первых петербуржцев. Как уже сказано выше, сам город прекратил свое существование осенью 1702 г., когда Аполлов его сжег, чтобы не позволить русским зацепиться в его зданиях вблизи цитадели. После занятия крепости армией Петра, строения ее были буквально растащены по кирпичику и бревнышку – как только царь решил не усиливать крепость, а строить новую, дома и оборонительные сооружения Ниеншанца пошли в виде материала на строительство первых домов Санкт-Петербурга. Но еще долго в устье Охты возвышались земляные валы бывшей крепости с остатками ее каменных укреплений. При наступлении шведов на Петербург в 1704–1708 гг. их стали рвать пороховыми зарядами, чтобы сократить линию обороны, не дать шведам возможность использовать Шлотбург как плацдарм для наступления на Петербург. Ведь шведские силы находились поблизости от Шлотбурга, на Выборгской дороге – самом опасном для молодого Петербурга направлении. Уже 18 января 1704 г. первый комендант будущей Петропавловской крепости генерал К.Э. Ренне писал Меншикову: «И тот город (Шлотбург. – Е. А.) розрыт». Но из того же письма следует, что в это время там находились какие-то провиантские склады. Ренне пишет, что по 8 января «из Шлотъбурха перевезено [в Петропавловскую крепость] ржи 502, овса 27 четей»[83]. Возможно, какие-то складские помещения были не в самой крепости, а там, где находился укрепленный лагерь (шанец) русской армии, пришедшей под Ниеншанц в апреле 1703 г. Датский посланник Юст Юль в своем дневнике писал, что «к шанцу этому, говорят, могли подходить вплотную большие корабли для приема и сдачи груза». В декабре 1709 г. Юль записывает, что от бывшей крепости «уцелела часть вала», на котором Петр испытывал мощные взрывные устройства. Они, по словам Юля, «пробили вал на половину его толщи»[84]. На рисунке художника Федора Васильева конца 1710-х гг. Шлотбург напоминает бесформенную груду развалин и земли[85]. В 1718 г. по указу Петра I во внутреннем, укрытом от ветров пространстве между валами бывшей крепости был основан плодовый питомник – «Канецкий огород», которым ведал садовник Летнего сада Г. Фохт. Питомник просуществовал до начала XIX в. Позже территория крепости пошла под застройку[86]. И все же остатки бывшего Ниеншанца еще долго, до начала XX в., можно было заметить в устье Большой Охты. Ныне есть проект увековечить памятным знаком место, на котором был Ниеншанц.

Сложность строительного или, как писали тогда, «городового дела» с самого начала состояла в том, что Заячий остров оказался слишком узким для полномасштабной крепости, построенной по законам тогдашней фортификации. Засыпать протоку, отделявшую остров от карельского (будущего Петроградского) берега, и тем самым расширить территорию для крепости было бы опрометчиво: протока служила отличным широким и глубоким естественным рвом. Поэтому территорию крепости расширяли в сторону Невы, так как вдоль ее берега пролегала песчаная коса и глубины были тут невелики. Грунт на этой отмели нашли слишком слабым, так что решили не забивать сваи, а прибегнуть к старому, испытанному способу: использовали так называемые ряжи – сосновые квадратные ящики из бревен толщиной до полуметра. Плотники рубили ряжи на берегу, затем в разобранном виде стаскивали их на кромку берега, там собирали, а потом рабочие наполняли ряжи камнями и грунтом. Скорее всего, участки берега, где ставили ряжи, выгораживали плотинами. Впрочем, возможно, ряжи опускали прямо в воду, на мелководье. Примерно так же делались и первые морские причалы для судов. Вот описание типичного для Петербурга ранней поры строительства пристани в Стрельне в 1721 г.: «К морской пристани десять ящиков дорубить, да вновь срубить семь ящиков и, положа перекладины, в них намостить мосты (то есть настил, дно ящика. – Е. А.), и нагрузить диким камнем, и опустить в море, и около тех ящиков побить сваи»[87].

Современные архивные изыскания и археологические раскопки показали, что на том пространстве Заячьего острова, куда в первый раз высадился Петр, поместились только Зотов, Головкин и Меншиков бастионы, а для остальных остров пришлось расширять. Когда с 1706 г. вместо земляных бастионов начали возводить каменные, линию южного берега отодвинули еще дальше в Неву. В итоге центральный Нарышкин бастион фактически целиком построен за береговой чертой, то есть «в Неве», а Трубецкой и Государев большей своей частью «вылезают» за линию бывшего берега Заячьего острова[88]. И впоследствие плотины защищали бастионы от воздействия Невы. В начале 1721 г. возле Нарышкина бастиона возвели плотину, в основу которой забивали паженные сваи длиной 4–5 саженей (8–10 м), причем Д. Трезини приказывал забивать их в землю до половины, «а болше 2-х саженей в землю бить не надобно»[89].

Земляные работы в крепости оказались очень сложными. Сам остров был очень низок и едва виднелся над поверхностью воды. Наводнения дали о себе знать уже летом 1703 г. Как уже сказано, неожиданное повышение воды в ночь с 30 на 31 августа привело к затоплению стройки. Тогда же стало понятно, что крепость заливает при первом же сильном западном ветре – так низко она сидела в воде. В январе 1704 г. первый комендант крепости генерал К.Э. Ренне писал А.Д. Меншикову: «А вода, государь, когда прибывает со взморья, и она в город входит опричь (кроме. – Е. А.) канала в Капитанском (то есть Государевом. – Е. А.), и в твоем (Меншиковом. – Е. А.), и в Трубецком болварках, а в которых местах входит, того не знать, только в тех местах бывает вода небольшая, а больше приходит каналом между больварков Трубецкого и Зотова… для того, что тут в гварнизуне место ниско, а обруб в том месте еще не поставлен для того, что в канале воды много и ставить за водою невозможно»[90]. Если мы посмотрим на план Петропавловской крепости, то увидим, что вода затопляла восточную часть Заячьего острова (между Меншиковым и Государевым бастионами), а также западную часть – между Зотовым и Трубецким бастионами. Крепость напоминала порой севший на мель полузатопленный корабль.

С этим несчастьем боролись, подсыпая в низких местах землю. Использовать грунт с самого Заячьего острова было невозможно, поэтому землю доставляли всеми подручными средствами с близлежащего Городового острова, для чего через протоку устроили мост. Это и был первый в городе мост, получивший позже название Петровский. В том же письме Ренне пишет: «А в которых запасных амбарах была вода, и их подрубают и поднимают выше»[91]. Этот способ использовали часто и впоследствии: пол здания поднимался за счет увеличения числа нижних венцов сруба. В итоге периодические подсыпки грунта и подрубы привели к тому, что уровень земли, на котором стоит крепость в настоящее время, на несколько метров выше первоначального[92].

Посредине крепости, с запада на восток, прорыли канал, который позже обсадили кленами и липами. Он выполнял две задачи: обеспечивал гарнизон водой при осаде и служил для подвоза в крепость материалов и припасов. По-видимому, он должен был еще и осушать низкую часть острова, однако из письма Ренне видно, что канал как раз облегчал воде доступ в крепость. Одновременно с валами и бастионами вдоль канала и в других местах возводили казармы, пороховые погреба, амбары, склады, служебные помещения. Земляные работы на укреплениях стремились закончить в кратчайший срок: уже к середине сентября 1703 г. на бастионах новой крепости установили 300 орудий, в том числе немало шведских трофейных. Пушки везли из центра, а также отливали на Олонецких заводах. Это были плохие орудия. В апреле 1704 г. из испытанных 13 олонецких пушек двойной заряд пороха выдержали только 2, остальные разорвало[93].

По некоторым данным, к весне 1704 г. строительство крепости еще не было полностью завершено. Так, из инструкции стольнику Федору Вердеревскому (май 1704 г.) следует, что даже год спустя после начала работ Зотов бастион все еще оставался недостроенным. Вердеревскому поручили Зотов бастион (больварк) «совершить и совсем привесть ему нынешняго лета в отделку против других зделанных болварков на срок августа к 25-му числу ныняшняго 1704 году». Вердеревскому предстояло поднять земляной насыпкой общую высоту бастиона и обложить внешнюю сторону укреплений дерном, как это следует из перечня работ. По обычаю, ему, как всякому начальнику, при неисполнении в срок порученного дела кратко и сурово было обещено «по Ево государеву указу быть на каторге»[94]. 18 июня 1704 г. Вердеревский сообщал Меншикову: «Мой господин! К вашему превосходительству посылаю при сем чертеж здешной крепости Санкт-Петербурка и при том назначено как кавалеру (кавальер – вспомогательное оборонительное сооружение внутри крепости. – Е. А.) быть, такожде трех обрасцов равелины и двух обрасцов фозсабреи (фоссабрея – земляной вал впереди главного вала крепости. – Е. А.)»[95]. Вообще Зотов бастион был все время в «отстающих» – его перестроили в камне последним и еще в 1728 г. он назывался «Земляной»[96].

Проектный план крепости Ниен. Май 1644 г.

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море, и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 гг. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»[101].

Вид «Кроншлотской башни»

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г. в присутствии царя новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (перевод со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Впрочем, сходство с кораблем усиливалось тем, что построили его из дерева, следовательно, он боялся огня. Поэтому в инструкции коменданту форта давалось довольно непривычное для комендантов крепостей предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»[102]. Тогда же напротив форта на самом Котлине соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийской Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина-чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»[103]. Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине в присутствии Петра состоялось освящение деревянной церкви, «и веселились довольно на Котлином острове»[104].

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в Походном журнале, «были в Остерии и веселились»[105]. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно[106], однако из письма Меншикова И.Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»[107]. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек.

Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль – шпиц[108]. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А.Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г. во время Русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов.

Мазанковое Адмиралтейство. 1704 г.

Об этом 7 июля 1704 г. Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скампавеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург[109]. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И.Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев[110]. Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»[111]. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Отступление: Отчего галера – каторга?

Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков лучше всего пригодятся галеры. Собственно с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления других галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе и с годами греки надолго укоренились в Петербурге. (Как не вспомнить стихи Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) С 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время надолго «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер напоминало сборку заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного) и скампавеи и полугалеры – малые галеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок – скамей, на которых сидели по 6 гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скампавеи имели не более 15–19 банок с пятью гребцами на банке. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710-х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами. Так, в 1713 г. известны 83 «рыбных» названия скампавей: «Осетр», «Лещ», «Карась» и т. д. А в 1725 г. в поход против Дании готовили целую «стаю птиц»: «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых»[112]. Число построенных галер ни на Галерном дворе, ни на других галерных верфях точно никем не подсчитано – речь идет о сотнях судов. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скампавеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов[113].

Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это неслучайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручкам. Только загребной держался за конец весла, обработанный под человеческую руку. Сложнее всего при гребле было координировать движения всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как бы сейчас сказали) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир гребцов – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники. Они постоянно расхаживали по проходу на палубе. Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или усталого каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, и некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Русские галеры. Гравюра «Сражение у мыса Гангут» А.Ф. Зубов. 1714 г.

Верфь в расчете на строительство больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скампавеи – начали делать в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – любимое судно царя, ласково называвшего ее «Лизеткой». Возможно, имя шнявы получила и дочь царя Елизавета. В 1716 г., к прискорбию царя, во время шторма неподалеку от Копенгагена «Лизет» была выброшена на скалы и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки[114]. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так ласково Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных, многопушечных кораблей. К концу жизни Петром была утверждена программа создания фактически нового флота, состоявшего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог было справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование оживилось, наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из-за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людьми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»[115]. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в десяти милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны, и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию», что и произошло уже ближе к лету[116]. Конечно, на местных жителей производили особо тяжелое впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли[117].

План Петербурга. 1705 г.

В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны – Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И.Г. Манделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»[125]. Как раз этого шведы не хотели допускать.

Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на свою мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П.М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»[126]. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбурском уезде «шпика», которого генерал И.И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: “Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»[127]. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге: были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости[128].

Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П.М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно[129].

С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А.И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы[и] из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых солдатам и драгуном не досталось стоять»[130].

Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А.Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местах те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день посланный по Выборгской дороге отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева за восемь верст от реки Сестры неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Манделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.

Роман Брюс, оценив и соспоставив эти факты, был очень встревожен. Он писал Меншикову, что «неприятель… силен гораздо», и беспокоился за безопасность Петербурга[131]. Меншиков тотчас попросил главнокомандующего русской армией Георга Бенедикта Огильви перебросить часть войск к Петербургу для усиления его гарнизона. Но Огильви, не желая ослабления главной армии, предложил Меншикову лучше подумать о том, как собрать рассеянную шведами конницу Бахметева. Однако Брюсу не пришлось прибегать к решительным действиям – уж очень неорганизованно и бестолково действовали шведы.

23 июня их полки, шедшие от Выборга, форсировали Малую Невку и оказались на Каменном острове, затем вышли к Ниеншанцу. Вместо того чтобы оттуда атаковать Петербург, Мандель оставил у Ниеншанца часть войска, а с основными силами двинулся к Шлиссельбургу. Однако подойти к нему по каким-то причинам шведам не удалось[132]. Еще хуже действовали шведы, приплывшие на кораблях. Их разведка не смогла установить даже самого факта строительства форта Кроншлот. Поэтому кроншлотские постройки оказались неприятным сюрпризом для шведской эскадры – ведь в октябре 1703 г., когда корабли шведов уходили из устья Невы на зимовку, здесь ничего не было! Эскадра попыталась обстрелять из корабельной артиллерии Кроншлот, но из-за дальности дистанции, шведские пушкари не сумели ни разу попасть в его укрепления[133]. Неудачной оказалась и попытка высадить десант на Котлине, после чего корабли шведов ушли в море. 24 июля 1704 г. Брюс писал Меншикову: «С Кронъшлота ведомости, что неприятельские корабли отошли из виду вон»[134].

И все же, вопреки шведской угрозе, первый год жизни нового города прошел под знаком продолжавшегося наступления русской армии. В целом инициатива и существенный перевес сил были и тогда у Петра I. В летние месяцы 1704 г. русская армия взяла Дерпт (Юрьев, ныне – Тарту) и Нарву с Иван-городом, что резко ослабило позиции шведов на юге Ингерманландии.

Впрочем, в 1705 г. ситуация для русских изменилась в худшую сторону. Шансы противоборствующих сторон в Прибалтике выровнялись и даже стали благоприятнее для шведов. Дело в том, что армия Петра I вынуждена была уйти из Ингерманландии в Литву и Польшу. Именно там решалась судьба войны, в том числе и будущее нового города в Ингерманландии. Поэтому крупных сил в районе Петербурга Петр оставить не мог. В распоряжении коменданта Петербурга и главного воинского начальника Р.В. Брюса находилось не более 6 тыс. человек, причем тысячу из них составляли иррегулярные соединения казаков (донских и запорожских), татар и башкир. Шведы тогда располагали большим количеством солдат – не менее 10 тыс. штыков. Шведские генералы, сначала барон Мандель, а потом Г. Любекер с финлядскими войсками, состоявшими из шведов и финнов, имея своей основной базой Выборг, пытались переломить ход военных действий в свою пользу. В 1705–1708 гг. несколько раз обстановка вокруг Петербурга становилась критической. Шведы пробовали выбить русских из устья Невы согласованными ударами с суши (с севера и востока) и с моря, намереваясь захватить Котлин и Кроншлот. Опасной, фронтовой окраиной Петербурга стал Каменный остров. Летом 1705 г. шведы перешли на Каменный остров и заложили на правом берегу Малой Невки батарею, сосредоточив тут свои силы. Брюс, со своей стороны, укрепил орудиями левый берег Малой Невки со стороны Аптекарского острова и ждал наступления шведов.

Одновременно эскадра адмирала Анкерштерна пыталась прорваться к Петербургу, а также высадить десант на Котлине. Шведские командующие действовали согласованно – накануне прихода эскадры к Кроншлоту Мандель побывал на флагманском корабле Анкерштерна. Затем Мандель предъявил Брюсу ультиматум с требованием сдачи Петербурга. Однако Брюс, действуя смело и решительно, сумел отбросить шведов с Каменного острова и не дал им возможности закрепиться ни на левом, ни на правом берегу Невы выше города.

Столь же отважно действовал командующий русскими морскими силами и укреплениями Кроншлота и Котлина вице-адмирал Корнелий Крюйс. В 1705 г. под его началом находилась уже не флотилия лодок (все, чем русские обладали в 1703 г.), а 8 фрегатов, 2 брандера, 5 шняв, более 40 галер и несколько бригантин. Эти разномастные, мелкие, построенные из сырого леса, плохо укомплектованные и снаряженные суда с трудом можно было назвать полноценным флотом, способным сразиться с противником в открытом море. Тем не менее удары относительно слабой группировки русских войск оказались очень удачными благодаря умелой координации действий морских и сухопутных сил. Да и сам Котлин был удачно использован как непотопляемый корабль, который в 1704–1705 гг. вооружили пушками. На его «носу» – узкой западной оконечности – построили артиллерийские батареи (Толбухина, Островского и Александровская). Там же выкопали обращенный фасами к морю «пехотный окоп» (редут) для солдат. На южном берегу (по «левому борту») Котлина стояли две батареи – Лесная и Ивановская. Огонь их пушек, как и огонь Кроншлота, перекрывал фарватер. Кроме того, на воду были спущены «плавучие рогатки» – плоты, мешавшие проходу неприятельских кораблей[135].

Морское вторжение началось 4 июня 1705 г., когда эскадра адмирала Анкерштерна (более 20 вымпелов, в том числе 7 линейных кораблей и 6 фрегатов) появилась на горизонте и вскоре встала на якорь в миле от Кроншлота. Из русского описания сражения следует, что корабли, «подняв парусы, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогаткам, которые на якорях лежали поперек фарватера между косою кроншлотскою и Котлина острова». Однако, как записано в «Журнале Петра Великого», фрегаты авангарда, встретив огонь русских пушек, отступили. Между тем неясно, почему же, имея превосходящие силы, в том числе многопушечные линейные корабли, Анкерштерн не решился прорываться к Петербургу. Возможно, причина нерешительности шведского адмирала заключалась не только в продуманной системе русской обороны, но и в хитрости Крюйса.

Как писал Ю. Юль, Крюйс «приказал побросать ночью в море и поставить на якоря поперек фарватера известное количество свай, наподобие палисада. Шведы… хотели пробиться силой между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то побрасопивши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в дно, и опасаясь, что наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну»[136].

Крюйс тщательно расставил корабли на якорях в фарватере между Ивановской батареей и Кроншлотом. Позади них, ближе к Петербургу, выстроились мелкие суда[137]. Шведы, не решившись атаковать Кроншлот и корабли русских, принялись обстреливать Ивановскую и Толбухинскую батареи, а затем на берегу у Толбухинской батареи высадили десант. Но с самого начала шведам не повезло: песчаные отмели у берега, на которые наткнулись десантные шлюпки, перемежались глубокими ямами и вымоинами. Солдаты, высадившиеся из шлюпок на отмели, через несколько шагов начали проваливаться в ямы и тонуть. Те же, кто все-таки выбрался на кромку прибоя, были внезапно атакованы свежими силами пехоты Толбухина. Потеряв из полутора тысяч более 300 человек убитыми, а в большинстве своем утонувшими, шведы отступили.

Вскоре по просьбе Крюйса из Петербурга на Котлин были переброшены шесть больших пушек и две мортиры. Началась артиллерийская дуэль: Анкерштерн хотел повторить высадку, но для этого нужно было подавить огонь русских пушек на Ивановской батарее, в Кроншлоте, на наиболее крупных 24-пушечных русских фрегатах (их было восемь) и прежде всего на фрагмане Крюйса – фрегате «Де-Фам». Однако русские артиллеристы оказались удачливее шведских, и несколько их точных попаданий в корабли шведов заставили Анкерштерна отвести корабли подальше в море. 14 июня после артиллерийской подготовки шведы вновь пытались захватить Толбухинскую батарею, но огонь 15 русских пушек и 2200 ружей солдат отбил новый десант. На берегу было подобрано множество трупов шведских морских пехотинцев[138]. В конечном счете предусмотрительность и энергия, с которой была организована Брюсом и Крюйсом оборона города, решили исход дела – шведам так и не удалось приблизиться хотя бы на пушечный выстрел к новой крепости на Заячьем острове.

К.И. Крюйс

В 1706–1708 гг. шведы продолжили нападения на Петербург с суши и с моря, но так же, как в 1704–1705 гг., не достигли успеха. Безусловно, в борьбе за устье Невы у русских было более выгодное стратегическое положение, чем у шведов, и русские генералы действовали на основе продуманной системы сухопутной и морской обороны. Шведское же командование не сумело использовать свой перевес сил, а также бывшую в их руках инициативу и тактическую свободу действий вокруг Петербурга. Так случилось, что главные силы шведской армии (в том числе лучшие военачальники) были брошены на борьбу за Польшу. В Ингерманландии же остались слабые шведско-финские войска. Причины неудач шведов объясняются тем, что русским руководством в те годы не было допущено серьезных ошибок (за исключением, пожалуй, неудачной, неподготовленной осады Выборга в 1706 г.). Все действия русского командования в Ингерманландии отличались продуманностью, были логичны, быстры и четки: взятие ключевых крепостей (Нотебурга, Ниеншанца, Ямбурга, Копорья, Нарвы, Дерпта), основание крепости Петербург, возведение Кроншлота, активные военные действия на суше и на воде (в том числе на Ладожском, Псковском и Чудском озерах, строительство галерного и корабельного флота, основание Адмиралтейства). Овладев берегами Невы на всем ее протяжении, русское командование старалось закрепить и энергично развить этот успех. Петр стремился, с одной стороны, занять весь Карельский перешеек, овладеть крепостями Выборг и Кексгольм, а с другой стороны, захватив столь памятную для него «злощастную» Нарву, а также Иван-город и Дерпт, установить надежный контроль над выходами из Ладоги, Псковского и Чудского озер, рек Невы, Луги и Наровы.

Однако, как ни парадоксально, поражения, которые терпели шведы в Ингерманландии в 1702–1708 гг., не были смертельны для шведского владычества в Восточной Прибалтике. Все успехи царя Петра в дельте Невы стоили немногого, если бы его упорная борьба с Карлом XII в Польше и на Украине закончилась победой последнего и русские проиграли бы генеральное сражение под Полтавой в 1709 г. Тогда все неудачи шведов в Ингерманландии оказались бы временными, они разом окупились бы общей победой в войне и соответствующим мирным договором, который Карл XII хотел продиктовать Петру I непременно в Москве. Согласно проекту этого договора, русские должны были разом очистить от своего присутствия устье Невы.

Впрочем, и сам Петр прекрасно понимал, как ненадежно закрепился он в дельте Невы. Накануне Полтавского сражения он приказал заминировать взятые ранее крепости Лифляндии и Курляндии, с тем чтобы подорвать их в случае вынужденного отступления… Но блистательная победа русского оружия на Полтавском поле летом 1709 г. изменила весь ход Северной войны и решила судьбу Петербурга.

Во всем начатом здесь, в Петербурге, в первые годы чувствовалась временность, первые петербуржцы тревожно ожидали перелома в войне со шведами. А перелом этот долго не наступал, и не было уверенности, что город строится здесь надолго, навсегда. И лишь победив под Полтавой, заняв в 1710–1714 гг. Эстляндию, Лифляндию, Карелию и Финляндию, Петр мог наконец-то осуществить все свои высокие государственные мечты. В чем же они состояли?

Нет сомнений, что Петербург виделся царю не просто цитаделью, крепостью в угрюмом краю «отчин и дедин», оплотом Российского государства в этой части Европы, а живым городом, портом – «пристанью», как тогда говорили. В июньских 1703 г. «Ведомостях» была опубликована заметка из Берлина от 12 мая (то есть за несколько дней до основания Петербурга), что в Кенигсберге стало известно: Петр I «необыкновенное, великое изготовление чинит к воинскому походу и знатным войском идет к Лифляндии». Одновременно сообщалось об указе построить на берегу Ладожского озера шесть кораблей «и больше намерение его есть на Новый шанец (то есть Ниеншанц. – Е. А.), и по взятии того к Восточному морю, дабы из Восточной Индии торговлю чрез свою землю установить»[139].

В 25-м, августовском номере газеты мы найдем заметку из Лифляндии о взятии русскими двух шведских судов в устье Невы. В ней говорится, что Петр якобы «пять миллионов ефимков дать обещал, чтоб крепость Новый Шанец из основания сильнее и крепче построить, и место тое велико и многолюдно учинить намерен»[140]. Из этого можно сделать вывод, что в шведской Лифляндии еще до основания крепости на Заячьем острове (суда эти были взяты на абордаж 7 мая 1703 г.) были известны намерения Петра I укрепить Ниеншанц (Новый Канец) и превратить его в большой, густонаселенный город. Если припомнить сообщение от 12 мая о намерениях царя развивать восточную торговлю, то сведения эти кажутся весьма симптоматичными. Важно, что «Ведомости» касаются болезненной для местного населения темы о повсеместных грабежах и разорениях, производимых русскими войсками. Из газетной заметки следует, что, оказывается, Петр накрепко «заказал» своим войскам в Лифляндии и Ингерманландии, чтобы «впредь никто ничего не жег». Там же говорится о неких калмыках, нарушивших запрет Петра и за это приговоренных к повешению. Статья должна была успокоить встревоженное жестокостью русских общественное мнение Восточной Прибалтики.

И наконец, в августе же «Ведомости» (№ 26) опубликовали заметку из Риги от 2 июля 1703 г.: «Его царское величество не далече от Шлотбурга при море город и крепость строить велел, чтоб впредь все товары, которые к Риге и к Нарве, и к Шанцу приходили, тамо пристанище имели, также бы персицкие и китайские товары туда же приходили». В этих излишне простодушных статьях корреспондентов «Ведомостей» (которые, возможно, никуда и не уезжали из Москвы) видна знакомая рука, чувствуется целенаправленный, как бы теперь сказали, «вброс информации»: Петр хочет объявить миру, что намерен выйти к морю, присоединить к России Восточную Прибалтику, построить на Балтике порт, пустить в море свои корабли и воплотить в жизнь мечты многих своих коронованных предков – направить один из главнейших торговых потоков между Востоком и Западом через Россию, сделать транзит через нее источником благополучия страны и ее подданных. В этом состоял прагматический, меркантильный смысл «окна» в Европу, «прорубленного» в 1702–1703 гг. – Петербургу предназначалось стать важнейшим центром торговли, перевалочным узлом, вроде Амстердама и Роттердама.

Примечательно, что в ответ на сообщение Петра о взятии Ниеншанца и что этим Бог «заключительное (в смысле – крайнее к морю. – Е. А.) сие место нам даровал и морской наш штандарт исправити благоволил», боярин Т.Н. Стрешнев в письме из Москвы развил мысль царя так: «Бог вручил тебе, государю, заключительное место, город Канцы: пристань морская, врата отворенны, путь морской». Эту тему продолжил (более витиевато) А.А. Виниус: «Велика есть сиа викториа, многих ради последующих случай полезных: мало не от самыя Москвы руководствует на вся потребы вода… по желанию вашему государсткому от пристани оканской до Азова, а от Слотенбургха до Астрахани совершил есть, украсил и совершил есть замкнение по числу четырех частей вселенских четыре дивныя пристанища (то есть Балтийское, Белое, Азовское и Каспийское моря. – Е. А.)… Обрадовавшася купцы иностранныя, паче ж Росийския, видя к ближайшему путю промыслам своим такиа отверзенныя врата, имиже многократно во едино лето могут приезжать и отходити и все нужныя потребы доставати»[141].

Иначе говоря, значение завоевание устья Невы понималось всеми как шаг России «твердо встать у моря», укрепить или перестроить Ниеншанц, создать на его месте большой город и порт, вести торговлю с Западом и Востоком. Значение выхода к морю в системе меркантилистического мышления того времени абсолютизировалось. На одной из икон церкви на Марциальных водах, построенной В. Гениным, изображено пробитое в каменной стене окно и плывущие вдали корабли. Именно окном, дающим воздух и свет, представлялся Петербург. Другое сравнение в духе модной анатомической аллегории «государства-тела» выразил Петр в разговоре с прусским посланником Кейзерлингом: завоевав выход к морю, Россия станет одним из государств, «которые имеют пристани, ибо через сею артерию может здравие и прибыльнее сердце государственное быти»[142].

Конечно, тогда, в августе 1703 г., все это было еще несбыточное мечтание. Заметки в «Ведомостях» написаны так, будто и Рига, и Нарва уже под властью России, а Балтийское море можно переименовывать в Русское. Между тем шведский флот крейсировал в Финском заливе и в августе 1703 г. не дал пройти в Неву 12 кораблям голландской Ост-Индской компании. В июле 1704 г. в тот самый момент, как эскадра адмирала Анкерштерна подошла к Котлину, там же появился английский торговый корабль с грузом сукна и табака. Шведы не задержали его только потому, что капитан предъявил паспорт, подписанный наследником датского престола – английским генерал-адмиралом. Естественно, что другие мореплаватели таких паспортов не имели, и их беспощадно грабили шведские каперы. Как сообщает современник, даже в 1710 г. в Петербург отважился зайти всего лишь один корабль. Первое же русское судно из Архангельска чудом проскочило в Неву только в 1711 г.[143] Из записок датского посланника Юста Юля хорошо видно, что даже после Полтавской битвы, в 1709 г., шведы господствовали над всеми прибрежными водами своих восточно-прибалтийских провинций, бывших уже несколько лет под русским владычеством. Датскому посольству (Дания тогда не была в состоянии войны со Швецией), имевшему дипломатический иммунитет, с большим трудом удалось высадиться под Нарвой[144]. В октябре 1712 г. Петр через высокопоставленных шведских пленных тщетно пытался договориться со Стокгольмом о пропуске хотя бы одного корабля в год с вещами и «столовыми запасами», заказанными для самого царя (как явствует из переписки Петра I, он вообще предпочитал привозные продукты и вина[145]). И все же за Петербургом было будущее – после заключения мира в 1721 г. корабли пошли в Петербург. В 1724 г. у Троицкой пристани уже не хватало места для иностранных судов – в тот год их пришло 270![146]

Другая юношеская мечта Петра, воплощенная на берегах Невы, – создание своего военно-морского флота. По разным причинам ни в Архангельске, ни в Азове мечту эту не удалось осуществить полностью. И вот в Петербурге царю представился случай открыть порт, построить базу военно-морских сил, закладывать и спускать на воду любые, какие только душа пожелает, корабли и даже рассчитывать на морские победы – у шведов никогда не было сильных флотоводцев, и в военно-морской истории они известны, несмотря на славное прошлое викингов, как большие неудачники, почти непрерывно терпевшие поражения на море. Словом, от свежего балтийского ветра кружилась голова Питера-тиммермана – так звали в Голландии коронованного плотника. Поэтому Петербург, по мысли Петра, должен был стать военно-морской столицей, главным военным «пристанищем» Балтийского флота, который в это время поспешно создавался на верфях Ладоги и уже в Петербурге.

Некоторые ученые видят в идее строительства нового, удаленного от Москвы столичного города стремление Петра I противопоставить старой столице – рассаднику политической, идеологической и культурной оппозиции, тормозу России – новый город. Думаю, что такая мысль, в числе прочих, не была чужда Петру. Он действительно хотел сделать Петербург символом, «фасадой» новой России, хотел построить на берегах Невы город своей мечты, непохожий на традиционные русские города, впитавший все лучшее, что можно было взять у Запада. Он мечтал, чтобы этот город напоминал любимый им Амстердам. На берегах Невы, в гуще стройки, Петр отдыхал – здесь был тот простор, которого ему не хватало в Москве. Для него этот город был «парадизом» – раем, – как он не раз называл его в своих письмах. По словам пленного шведа Л.Ю. Эренмальма, побывавшего в России в 1712 г., Петр ненавидел Москву, а когда бывал там, то жил только в Преображенском и неоднократно говорил, «… целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург»[147]. Это весьма похоже на правду.

Когда же Петербург стал столицей? Мысль о том, что здесь будет столица, царь высказал в письме уже 28 сентября 1704 г., объявив о своем скором намерении «быть в столицу (Петербурх)»[148], хотя тогда, конечно, эти слова отражали лишь мечту, а не реальность. После Полтавской победы 1709 г. Петербург действительно мог стать столицей России – позиции в Европе и на Балтике резко усилились. Петр писал тогда своему «повелителю» – князь-кесарю Ф.Ю. Ромодановскому: «Ныне уже без сумнения желание Вашего величества резиденцию вам иметь в Питербурхе совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля»[149]. Тот, кто знает шутовские отношения князя-кесаря Ромодановского с его царственным «подданным», поймет о чьем желании иметь резиденцию – говорится в письме.

Парадокс заключается в том, что мы не знаем точно, когда же Петербург стал столицей – никакого особого указа об объявлении города второй столицей (Москва никогда статуса столичного города не теряла и всегда называлась «царствующим градом»), издано не было[150]. При отсутствии такого указа совершенно неясно, на каких же основаниях, собственно говоря, нам следует Петербург считать столицей, резиденцией: то ли потому, что на берега Невы переехала царская семья и двор, то ли потому, что сюда перебрался дипломатический корпус или государственные учреждения? Здесь полная неясность. Как известно, семья царя появилась в Петербурге в 1708 г., но потом все они уезжали оттуда и подолгу жили в Москве и ее окрестностях. Людей, которые окружали Петра и Екатерину, ставшую официальной женой царя в 1712 г., трудно назвать двором – скорее, это была прислуга, сопровождавшая царя в беспрерывных походах. В 1710 г. в Петербурге торжественно отпраздновали свадьбу племянницы Петра I Анны Ивановны и курляндского герцога Фридриха Вильгельма. Это, как будто, подчеркивало значение новой резиденции. Но когда через два года, в 1712 г., Петр и Екатерина венчались в Петербурге, вся церемония была устроена не как традиционное пышное брачное торжество русского самодержца в новой столице, а как скромная свадьба шаутбенахта Петра Михайлова и его боевой подруги, на которую пригласили узкий круг гостей – преимущественно моряков и кораблестроителей.

Когда Петербург стал официальной резиденцией для иностранных дипломатических представителей? Один Бог знает! Первым из европейских послов в 1709 г. приехал на берега Невы датский посланник Ю. Юль, в 1710 г. – саксонский посланник Ф. Фицрум, в 1712 г. – английский посол Ч. Уитворт, в 1715 г. – француз Лави, летом 1716 г. – голландец де Би. Брауншвейг-Люнебургский посланник Ф.Х. Вебер и прусский Г. Мардефельд появились в Петербурге не раньше 1718 г. Но нужно иметь в виду, что дипломатический корпус, точнее те несколько дипломатов, которые были аккредитованы в России, кочевали за неугомонным царем по всей стране и жили в Петербурге временно, на съемных квартирах.

Известно, что обычно вручение верительных грамот происходило в резиденции правителя. Однако еще более известно, что Петр не терпел официальных церемоний и избегал торжественных вручений верительных или отпускных грамот. Датский посланник Юль, прибывший в Россию в октябре 1709 г., познакомился с царем в Нарве в гостях у коменданта крепости, куда его позвали по указу Петра. В декабре Юль переехал вслед за царем в Петербург. По дороге его кибитка попала в полынью, и все дипломатические бумаги, в том числе верительные грамоты, превратились в заледенелый ком. Не успел Юль расположиться в своей квартире, как его позвали на пир к Ф.М. Апраксину. Уйти оттуда было невозможно, и в ответ на просьбу Юля отпустить его домой, чтобы просушить верительную грамоту и другие важные бумаги, подвыпивший царь, по словам Юля, ответил, «что о моем назначении посланником к его двору он получил письма непосредственно от короля [Дании. – Е. А.], а потому примет меня и без верительной грамоты. После этого несколько человек получило приказание следить за мною, чтоб я как-нибудь не ускользнул»[151].

Когда в 1710 г. в Петербург прибыл саксонский посланник Фицрум, то, по словам Юля, Фицрум «отправился к царю, которому он, безо всякого предварительного доклада и безо всякой торжественности, передал верительную свою грамоту… и не имел более ни торжественной, ни частной аудиенции»[152]. Но и Юля нельзя считать первым иностранным посланником в Петербурге. 24 ноября 1704 г. в Меншиковском «Посольском доме» на Петербургском острове Петр устроил прием турецкого посла[153]. Эту дату считать началом превращения Петербурга в официальную столицу, резиденцию монарха не поднимается рука.

Нет ясности и с переездом в Петербург государственных учреждений. С основанием Петербурга многие приказы образовали на берегах Невы свои «походные» отделения – канцелярии, которые постепенно перетянули к себе власть головных учреждений. Руководители этих приказов – ближайшие сподвижники Петра – были зачастую возле него, то есть в Петербурге, и московские приказы (которые в 1710-е гг. стали чаще также называть канцеляриями) в сущности сами превратились в московские отделения петербургских «походных канцелярий». Происходило это переселение, перетягивание, «переливание» власти из Москвы в Петербург не вдруг, с перездом каждого учреждения нужно разбираться отдельно. Известно точно, что высший орган государственной власти – Правительствующий Сенат – переехал в новую столицу в 1712 г. Пожалуй, именно этот год можно, хотя и с большими сомнениями, назвать датой превращения Петербурга в столицу. До этого пребывание Петра на берегах Невы в официальных документах именовалось «походом». Так назывался любой выезд царя из Кремля еще в допетровскую эпоху. «Поход» затянулся на многие годы, и только с 1712 г. упоминание о «походе» исчезает из официальных документов.

После того как в 1712 г. в Петербург перебрались Сенат и другие учреждения, проблема его градостроительного будущего стала особенно острой. Ведь город к тому времени развивался как и все другие русские города прошлого – хаотично. А Петра, всегда ненавидевшего «старину», как раз больше всего и раздражала беспорядочная застройка, возникшая естественным путем. Все выходило не так, как он хотел! Петербург никак не желал походить на любимый царем Амстердам, где вдоль каналов стоят сплошной «фасадой» разноцветные каменные островерхие дома, а жители всяким другим видам транспорта предпочитают буера, лодки и яхты. Петр прекрасно понимал, что необходимо разработать генеральный план застройки нового города, утвердить такие градостроительные принципы, которые сделали бы Петербург похожим на Амстердам. Но за те годы, пока царь воевал со шведами в Польше и на Украине, его «парадиз» уже вырос, как вырастает дичок, – своевольно и не в том месте. Царь должен был решать проблему: «Начать ли все перестраивать или создавать новый город где-то в другом, пока еще свободном месте»[154].

Петр пошел по второму пути: появился вариант строительства столицы на острове Котлин (Ретусаари). Котлинский проект был разработан в 1709–1712 гг. До нас дошел план-чертеж застройки острова. Здесь, на маленьком клочке суши представлен весь «амстердамский» набор: каналы (61!) рассекают остров на равные отрезки; набережные – это одновременно улицы; небольшие уютные площади с церквями посредине; главный канал, который перпендикулярно шести десяткам малых каналов пересекает весь остров наподобие Большого канала в Амстердаме или Канале Гранде в Венеции.

На Котлин предполагалось перенести административный и политический центр Петербурга, поселить большую часть горожан, прежде всего – состоятельных, «пожиточных»[155]. Тогдашние слободы – поселения солдат гарнизона и мастеровых Адмиралтейства и Литейного двора – должны были остаться в устье Невы и превратиться со временем, вероятно, в промышленные пригороды Петербурга, подобные венецианской Местре на берегу Лагуны. Петр твердо решил строить город на Котлине, и в январе 1712 г. был издан указ о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками[156].

Шведский пленный Л.Ю. Эренмальм, со слов людей, знакомых с планами Петра, передает суть его намерений: «На этом острове царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение, и проект должен приобрести такой же вид, что и Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город за границей не понравился царю так сильно»[157]. В 1713 г. для осуществления намерений Петра в Россию был приглашен знаменитый берлинский архитектор Андреас Шлютер, который успел только построить (точнее – перестроить) Летний дворец Петра I, после чего в мае 1714 г. умер…

С.П. Луппов, нашедший котлинский проект в Отделе рукописей Библиотеки АН, считал, его вообще неосуществимым – уж слишком надуманна, неестественна сама идея проекта, уж слишком велик был риск нападения врага на незащищенную столицу на острове, удаленном на двадцать верст от устья Невы[158]. В защиту государя скажем, что, планируя перенос столицы на Котлин, Петр все эти обстоятельства понимал не хуже ученого середины XX в., но тем не менее не прекращал строительства на Котлине до конца своей жизни.

Конечно, в его решении была доля державной романтики – воодушевлял сам образ столицы, плывущей на Запад, как корабль, впереди гигантской страны, тем более что в плане остров Котлин действительно похож на корабль. Но были и вполне практические соображения: во-первых, пока не кончилась война, застраивать остров зданиями и лишь после заключения мира начать его заселять (в указе Сената от 23 января 1712 г. о предназначенных к переселению дворянах, купцах и ремесленниках говорилось: «Им жить на Котлине-острове по скончании сей войны»[159]). И, во-вторых, Петр строил могучий флот, призванный защищать остров от врагов. Подобно английскому флоту, охранявшему Лондон с моря, петровский флот стеной стоял бы на пути неприятеля, не уступая самым неприступным крепостным сооружениям.

Но Северная война все продолжалась, и котлинский проект не продвигался вперед. Даже в 1712 г., когда окончательно оформилась в виде проекта идея перенесения центра Петербурга на остров, Петр был вынужден признать, что она долго неосуществима, потому что «войне еще не видать когда конец»[160]. Шло время, упрямый шведский король Карл XII, разбитый под Полтавой, сверх ожиданий Петра, на мировую никак не шел, ждать же царь не любил и не мог – он был слишком нетерпелив. Все это привело к тому, что к 1714 г. Петр несколько охладел к котлинскому проекту, хотя стройка, начатая на Котлине, не была свернута и позже. Царь вновь вернулся к идее строительства города на берегах Невы.

План Петербурга. 1709 г.

В 1715 г., перед поездкой за границу, Петр решил остановиться на Василеостровском варианте строительства нового города. Правда, после отказа от котлинского плана царь какое-то время колебался – он думал выбрать как место для будущего центра то ли Московскую, то ли Выборгскую сторону. Однако осенью 1715 г. Петр тщательно осмотрел Васильевский остров, провел там замеры и распорядился о принципах его застройки. Иностранец, издавший в 1718 г. книгу о России, писал по поводу этого проекта: Петр «решил, что здесь должен быть регулярный город Петербург, застроенный в строгом порядке. Для этого он повелел сделать различные чертежи (проекты) нового города, считаясь с местностью острова, пока один из них, соответствовавший его замыслу, ему не понравился; он его апробировал и утвердил подписью.

Следовательно, проект сохранит свою силу и в будущем, и новый город будут строить по этому чертежу. На нем обозначены как улицы и каналы, так и места застройки домов. В 1716 г. их разметили кольями, и был издан указ, чтоб немедленно начали «по чертежу строить дома и в них поселяться», и «под страхом сурового наказания он предписал боярам не только число домов, которые они должны были построить, но также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу»[164].

Речь идет, по-видимому, о плане застройки Васильевского острова, составленном Доменико Трезини и подписанном царем перед отъездом за границу 1 января 1716 г. Во Франции Петр нанял знаменитого французского архитектора Ж.Б.А. Леблона, согласие которого пойти на русскую службу царь считал за честь для России. Петр поставил перед Леблоном сложную градостроительную задачу: по фиксационному плану Трезини и, возможно, по видовым гравюрам А.Ф. Зубова «сочинить» план новой столицы с центром на Васильевском острове.

Петр предполагал позже совместить уже утвержденный им перед отъездом василеостровский проект Трезини с проектом Леблона, который тот завершил к началу 1717 г.[165] Образцом для подражания Петр, как нетрудно догадаться, снова выбрал Амстердам. Позже царь потребовал, чтобы «все каналы и по бокам их улицы дабы шириною были против Эреграхта (главного канала. – Е. А.) Амстердамского»[166]. Это распоряжение кажется теперь непонятным. Буквальное толкование указа означает, что все каналы в Петербурге (прежде всего на Васильевском острове) должны были быть шириной с самый большой амстердамский канал. Конечно, такую египетскую работу в России, не жалея людей и денег, совершить было можно, но все же здравый смысл должен был протестовать против этой фантастической затеи. Указ этот, естественно, не был осуществлен.

Одобрил царь и леблоновский проект образцового дома для богатых – «именитых». Правда, при этом он приказал уменьшить окна, «понеже у нас не французский климат»[168], что, увы, совершенно верно. Впоследствии проект Леблона казался многим историкам весьма утопичным, надуманным, хотя признанный современниками талант крупнейшего теоретика архитектуры отрицать никто из них не брался. В 1970 г. Л.М. Тверской попытался взглянуть на план Леблона глазами непредвзятого историка архитектуры. Он увидел в проекте много интересных идей, которые, к сожалению, не были реализованы при последующей застройке Васильевского острова. План Леблона был очень продуманным и целесообразным. Архитектор сознательно не подчинил застройку овальной конфигурации оборонительных стен и тем самым дал возможность городу в будущем развиваться достаточно свободно.

Леблон ввел деление застройки на своеобразные микрорайоны, композиционные группы. Центром должен был стать императорский дворец, от него во все стороны Васильевского острова расходились широкие лучи главных улиц, четыре церкви украшали перекрестки. Площадь размером в одну квадратную версту, дворцовый сад, административные здания и жилые кварталы – все это было органично связано магистралями и придавало законченность центру, где стояли самые высокие здания[169].

Позже, по возвращении в Петербург в 1717 г., царь вместе с архитекторами тщательно обследовал Васильевский остров и уже существовавшую там застройку. Очевидно, в первоначальный план Леблона были внесены исправления, центр нового города решили «подтянуть» поближе к Стрелке. После этого Петр приказал строить на острове фортификационные сооружения. Они были задуманы Леблоном по всему периметру и очень походили на амстердамские бастионы.

Работа по плану Леблона шла и после смерти архитектора в 1719 г. Все дело вел Доменико Трезини под личным контролем самого Петра[171]. Команды геодезистов «у размеривания Васильевского острова» с участием пленных шведов работали и в 1719 г., и позже[172]. Ноябрем 1724 г. датирован документ, где сказано, что на Васильевском острове есть чертежная мастерская со «светлицей, в которой делают столяры мадел[ь] всего Васильевского острова с строением»[173].

Известно, что модельная мастерская находилась в бывшем доме Леблона[174]. Возможно, в документе 1724 г. именно о ней и идет речь. До нас дошел и отчет за начало 1725 г. о поставке дров в разные конторы Канцелярии от строений. В документе сказано: «На Васильевском острову… В светлице 1 печь, а в ней при работе обретается у дела модели коллегиям и Васильевского острова и Санкт-Питер-Бургской фортеции столяров и рещиков 8»[175].

Планы Петра по благоустройству Васильевского острова были велики. Об этом судили по модели будущей стройки. А.И. Богданов писал, что Васильевский остров Петр хотел «наибогатейшим строением населить и украсить, как деревянным, так и каменным, и каналами устроить, и фартецию укрепить, наподобие Амстердама, что всему тому обстоятельный план и модель зделанная имеется, по которому плану все строение на сем острове и производится»[176]. Однако осуществить планы из-за смерти Леблона, грандиозности всей этой затеи, недостатка времени, часто менявшихся взглядов Петра, наконец, из-за его смерти в 1725 г. не удалось. А жаль! Может быть, Васильевский остров был бы действительно похож на Амстердам!

Возвращаясь к началу этой главы, отмечу, что проблеме застройки Петербурга Петр начал уделять внимание раньше Котлинского проекта, примерно с 1710 г., то есть после Полтавского сражения, в корне изменившего всю политическую ситуацию в Восточной Прибалтике. Начиная с этого времени царские указы о строительстве Петербурга хлынули буквально потоком. Они посвящались, в сущности, трем главным темам. Во-первых, это были распоряжения о том, как организовать строительные работы, во-вторых, это были указы о «собирании» жителей нового города, что достигалось путем насильственных переселений из других городов. Наконец, в-третьих, это указы о благоустройстве Петербурга и полицейском режиме в нем.

Вообще наладить строительство такого большого города, да еще в столь короткие сроки оказалось делом сверхсложным. Надо помнить, что Ингерманландия – глухой медвежий угол, окраина расселения великорусской народности. А как трудно было сюда доехать из Центра по бесконечным, непролазным грязям! На свежего человека поездка в Петербург производила ужасающее впечатление. Современник писал, что вдоль дорог на Петербург «в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте»[177].

Первым строителям города пришлось столкнуться с многочисленными техническими трудностями. Северный климат, лесистая местность в устье Невы были неблагоприятны для стройки. Топкие болота, избыток воды, зыбкие грунты, короткое лето – все это нужно было не просто учитывать, а преодолевать при строительстве Петербурга. Еще в 1706 г. для ведения строительства города была создана Городовая канцелярия (с 1723 г. она называлась Канцелярией от строений). Многие годы ее возглавлял Ульян Акимович Сенявин. В 1715 г. была учреждена должность начальника Канцелярии – обер-комиссара, им стал князь А.М. Черкасский, хотя Сенявин продолжал работать по-прежнему в Канцелярии, но уже как заместитель Черкасского. С отъездом Черкасского в 1720 г. в Сибирь на должность губернатора Сенявин вновь сел на место руководителя Канцелярии.

Канцелярия под руководством Сенявина и Черкасского обеспечивала государеву стройку всем необходимым, начиная с чертежей и смет и кончая материалами и рабочей силой. Это было мощное строительное учреждение со штатом опытных архитекторов, художников, мастеров и ремесленников. Общий бюджет его на 1722 год достигал 162,5 тыс. рублей и включал такие статьи расхода, за которыми мы ясно видим картину грандиозной городской стройки:

Таким образом, исключая целевые траты из средств Кабинета, больше половины денег собственно Канцелярии от строений уходило на покупку и заготовку стройматериалов, нужных для строительства (всего 57,7 тыс. руб.). Если же учесть деньги Кабинета, то окажется, что на строительство пригородных царских резиденций (Петергоф, Стрельна, Дубки) из общей суммы расходов Канцелярии (162,3 тыс. руб.) шло больше половины (84,1 тыс. руб.).

Нельзя сказать, чтобы расходы на строительство Петербурга были сумасшедшими, фантастическими. Так, русский флот обходился стране во много раз дороже – ежегодно на него тратили больше миллиона рублей, на содержание же армии вообще уходила подавляющая часть доходов государства – 3–4 млн рублей. Бремя Петербурга было тяжело для России по другим причинам. За новую столицу страна расплачивалась громадными людскими жертвами, тяжелыми для кармана каждого плательщика расходами и «проторями» переселенцев. Огромные деньги шли на перевозку всего необходимого в новом городе. Да и сама жизнь в юном граде была мучительна и дорога.

А вот каков был, согласно отчетной ведомости Канцелярии от строений, состав ее служащих в 1722 г.[180] Первым в списке шел Ульян Сенявин, именуемый в документах той поры «господином директором над строениями» или «…от строений» (фамилию его писали как через «и» – Синявин, так и через «е» – Сенявин). Долгие годы он ходил в полковничьем чине и только 21 мая 1725 г. был пожалован в «ранг генерал-маеора»[181]. Его помощниками были капитан Иван Алмазов и брат Ульяна комиссар Федор Сенявин. Делопроизводством Канцелярии ведали дьяки Лука Тарсуков и Александр Борисов, под началом которых скрипели перьями 6 канцеляристов, 16 подканцеляристов и один переводчик. Помещение охраняли, а также бегали на посылках 9 сторожей. При Канцелярии был созданный в 1709 г. батальон солдат (257 рядовых), набранных из разных полков и состоящий под командой майора Заборского[182]. Они работали на стройках, охраняли стройматериалы, ездили с поручениями.

Специалисты занимали особое место в штате Канцелярии. Первым среди «архитектов» писался Доменико Трезини («италианец Андрей Трезин», хотя он считается швейцарцем), получавший, как Ульян Сенявин и итальянец Гаэтано («Гайтан») Киавери, 1 000 рублей в год. Затем в списке архитекторов (привожу его согласно ведомости) упомянут «цесарец» (т. е. австриец) Николай Гербель (750 руб.), выходец из «прусской земли» Иоганн («Яган») Бронштейн (или Браунштейн) (600 руб.), голландцы «архитект и мармулир» (то есть мастер по обработке мрамора) Иоганн Ферстер (227 руб.) и Стефен Ван Свитен (Звитен, или «Степан Фансвитин») (468 руб.), «слюзный мастер голландец Тимофей Фонармус, который на кирпичных заводах у дела кирпича инспектором» (390 руб.), а также «слюзного дела мастер Питер фон Гезель» (он же «Фангезель»).

В штате канцелярии работали мастера: резчики по камню, дереву и металлу (четверо «цесарцев» во главе с Францем Циглером, два жителя Нарвы, итальянец и немец-токарь), каменщики (двое голландцев и один курляндец), садовый мастер швед Улоф Удельфельт, плотники («цесарец» и трое курляндцев), «черепичные мастера» (двое курляндцев), кузнецы (трое жителей Нарвы), строители турецких бань армяне Осип и Павел Давыдовы, оконных дел мастера («оконечники») – двое жителей Нарвы. Следом упомянуты голландские мастера, занятые возведением колокольни Петропавловского собора: столяр и «спичный мастер» голландец Герман ван Болес[183], часовой мастер Андрес Форстен, «игральной музыкант» (на курантах), «свинечный мастер Корнелиус Гарлит», а также Яган Ферстер (возможно, однофамилец или родственник упомянутого выше «мармулира» И. Ферстера), который прибыл из Гамбурга. Все они получали не более 500 рублей каждый.

Встреча Петра Великого с Людовиком XV.

Из итальянских мастеров в Петербурге работали, кроме записанных как французы Карло Бартоломео Растрелли с сыном Франческо Франческо Бартоломео (по-русски, чтобы не путать с тезкой-отцом, его называли Варфоломей Варфоломеевич), Г. Киавери (он уехал из России осенью 1721 г.[190]), живописец Бартоломео Тарсий, архитекторы Никколо Микетти, Джованни Марио Фонтана, «главные мастеры каменщики Осип Карадили и Павел Компанили», а также «фонтанные мастеры», или «мастера оловяницкого дела», венецианцы Джованни и Джулио Бараттини («фантанные паяльщики Иван и Ульян Беретени»), «штукотур Антон Квадрий» и И. Росси, чертежник Гашпария[191]. В Петербурге собрался настоящий «интернационал»: немцы, голландцы, итальянцы, французы, армяне (Павел и Осип Давыдовы), прибалтийские немцы да еще упомянутые в ведомости пленные шведы.

Общий расход на 59 иностранных специалистов составлял 17355 руб. в год. Эту сумму следует признать большой – 40 % от общих расходов Канцелярии, включая сюда расходы на служащих и солдат, а также русских мастеров. Их было 2166 человек, и на них тратили 44063 руб. 51 коп., не считая отпущенных им натурой 9351 четвертей муки, 343 – крупы, 548 – овса, 149 четвертей ржи и 212 пудов соли. Впрочем, как и в других случаях, царь денег на иностранных специалистов никогда не жалел – польза от их труда была всем очевидна.

Из русских специалистов особо отметим единственного в списке архитектора Ивана Устинова (жалованье 180 руб.), архитектурного подмастерья Михаила Земцова (180 руб.), архитектурных учеников Григория Несмеянова, Ивана Протопопова, Ивана Баженова, Ивана Клерова, Василия Зайцева, Андрея Шубинского, Федора Козлова и Ивана Людоговикова, а также «пильных водяных мельниц мастера» Наума Остафьева и других мастеров и подмастерьев, всего 90 человек[192]. К середине 1720-х гг. стали прибывать выучившиеся за границей русские архитекторы и художники. В июне 1725 г. к делу были определены приехавшие еще весной 1724 г. из Рима архитекторы Усов и Еропкин, а в августе 1725 г. в Канцелярию зачислен живописец Иван Никитин, которому были приданы ученики[193].

При Канцелярии были созданы специальные классы, где молодые люди учились сложным строительным профессиям. Так, Леблон создал школу, в которой преподавали архитектурное и чертежное дело, лепку, резьбу по дереву и т. д.[194] Возможно, об этой школе сказано в записи о расходе дров: «На Васильевском острову во Францужской улице в 2-х светлицах 2 печи, а в тех светлицах обретаются архитектурныя ученики у обучения архитектурного художества и отправления чертежей, 14 человек»[195]. У каждого из архитекторов было по нескольку учеников. О системе обучения их в мастерских архитекторов при Канцелярии написано много[196]. Петр I стремился использовать иностранный опыт осознанно, с пользой для России. Как известно, у царя-плотника были прекрасные отношения с английскими корабельными мастерами, работавшими в Адмиралтействе – Козенцем, Наем, Броуном и с другими. Но все они были крайне недовольны своебразной обучающей системой, установленной царем. Как писал агличанин Д. Ден, «чтобы дать возможность россиянам лучше присмотреться обычно в то время, когда английский корабельный мастер закладывает корабль, тут же рядом приказывают российскому мастеру строить другой корабль с такими же размерениями, причем российский мастер пользуется правом подробно осматривать и снимать меру с работы англичанина». Кроме того, царь принуждал, чтобы каждый мастер «представил точный перечень всех требований и действий при постройке ими кораблей»[197]. Летом 1720 г. Макаров писал Я. Брюсу, что «Е.ц.в., будучи в Питергофе, изволил упоминать з гневом для чего ему, Пилману (французский художник. – Е. А.), ученики не даны?»[198].

В целом в штате Канцелярии было много знающих, талантливых людей. Кроме перечисленных выше специалистов в Канцелярии в разное время работали с Доменико Трезини его сын Пьетро Антонио и зять Карло Джузеппе Трезини, а также отец и сын Растрелли. Немец Георг Иоганн Маттарнови (в некоторых изданиях пишется с одним «т», как в соисточниках того времени) строил Второй Зимний дворец, Партикулярную верфь, Кунсткамеру и Исаакиевскую церковь, а Леонард Теодор Швертфегер – Александро-Невский монастырь[199]. Конечно, многие из них не были, подобно Жану Батисту Александру Леблону или Франческо Бартоломео Растрелли, гениями, но делали свое дело профессионально, на века, что мы все можем и подтвердить.

Уже в начале лета 1703 г. в Петербург стали прибывать первые рабочие. Это были работники, переброшенные сюда из Шлиссельбурга, где они восстанавливали укрепления, разрушенные при штурме крепости русской армией осенью 1702 г. В Шлиссельбург они были присланы по царскому указу из северных уездов страны сразу же после взятия островной крепости. Кроме них на Заячьем острове работали также солдаты армейских полков и местные жители из окрестных деревень и мыз – ведь вдоль берегов Невы от Ниена до Нотебурга «сплошной чередой шли поселения»[200] финнов, ижорцев, русских, а также шведов.

Берега Невы увидели и первых невольников, причем весьма экзотичных. 3 апреля 1704 г. комендант Шлиссельбурга Василий Порошин сообщал А.Д. Меншикову, что пленные «турки… и татары достальные (то есть остальные – Е. А.) в Санкт-Питербурх посланы марта в 31 день пеши, скованы, за караулом с начальным человеком и с солдаты»[201]. По-видимому, это были пленные времен Азовских походов 1695–1696 гг., которых после заключения в 1700 г. Стамбульского мира не отпустили восвояси. Как видно из донесения шлиссельбургского коменданта, эта партия турок и татар была уже не первой на берегах Невы.

Вид закованных военнопленных, а потом и каторжников стал привычным для Петербурга. С началом строительства города преступников со всей России отсылали уже не в Сибирь, а на берега Невы – каторга здесь была не менее страшная, чем за Уралом. В сентябре 1703 г. Петр писал князю Ф.Ю. Ромодановскому, судье Преображенского приказа: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тысячи) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам и городам собрать по первому пути»[202].

3 октября 1703 г. из Московского Судного приказа последовал указ о возврате уже отосланных в Сибирь преступников: «Из городов, которые ведомы в Московском Судном приказе, воров, которые ныне налицо и которые до сего числа… посланы в ссылку в Сибирь, а ныне они на Вологде, собрать всех в Московский Судный приказ, без мотчания (то есть без задержки. – Е. А.), по нынешнему зимнему пути, также которые воры ж в тех же городах вновь будут в приводе или от кого в присылке, и тех по тому ж присылать… немедленно». И далее самое главное: «А без Его государева указа и не сослався с Преображенским приказом тем всем ворам казни не чинить и в ссылку их не посылать». Позже эти указы повторялись не раз[203].

В Петербурге каторжники выполняли разные, в основном тяжелые работы. Летом, когда флот выходил в море, они гребли на галерах. Собственно, термин «каторжник» происходит от синонима галеры – «каторги». Зимой же каторжники, освободившись от «морских прогулок», выполняли «черные» строительные работы. Они били сваи, таскали землю и камни. Как долго каторжники работали на строительстве Петербурга, установить трудно, хотя следует признать, что в массовых масштабах их услугами пользовались только в первые годы возведения новой столицы. Позже их труд был признан неэффективным, как и труд присылаемых под конвоем крестьян, хотя и без него не обходились, «затыкая» образовавшиеся «дыры» в кадрах стройки. При этом не всегда ясно, кто эти люди – клейменные «каторжные невольники», или «арестанты», – так называли сидевших в полицмейстерской тюрьме наказанных преступников. В городе их обычно распределяли по работам партиями разной величины, выдавали на них кормовые деньги (3 коп. на человека) и сдавали под расписку прорабам, которые были обязаны возвращать их по окончанию работы, согласно «именным спискам всем налицо»[204]. Кажется, что каторжники и арестанты были повсюду в городе, хотя узнаем о них мы нередко случайно. Так, в июле 1722 г. мастер Болес жаловался, что он строит погреба за Летним домом, а «арестанты… в реке Мойке роют землю и мечут в погребы и засыпали всю работу»[205]. В другом случае сохранился указ Сенявина о чистке канала у Литейного двора «каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»[206]. Ниже будет рассмотрен вопрос о численности каторжников, но их число достигало 10 и более тысяч человек.

После Полтавского сражения к работам в Петербурге, Кронштадте и Стрельне начали определять шведских военнопленных. Точно известно, что по указу от 31 мая 1712 г. в Петербург перевезли более 1100 военнопленных, причем из всех отбирали только «годных в работу». Из документов 1720 г. нам известно, что в Петербурге был 571 пленный, остальные к этому времени, по-видимому, умерли или были вывезены в другие места[207]. Шведов использовали на самых разных работах. По подсчетам Л.Н. Семеновой, почти треть из них была квалифицированными работниками. Действительно, в документах той поры мы их часто встречаем не только среди чернорабочих, каменщиков, но и среди мастеров высокой квалификации, переводчиков[208].

Но все-таки основную массу строителей Петербурга составляли сезонные работные и мастеровые люди. Как справедливо отмечалось в литературе, Петр шел здесь по проторенной дороге своих царственных предков – строительное («городовое») дело со времен Ивана Грозного ложилось на плечи «посохи», крестьян прилегающих к стройке уездов. В первые месяцы строительства Петербурга перевалочным пунктом, в котором формировали и отправляли на строительство города работные партии, был Шлиссельбург. Сюда же партии и возвращались. Работные партии из крестьян вначале ближних, а потом и дальних уездов стали главной рабочей силой Городовой канцелярии. Работа на стройке с самого начала велась двухнедельными сменами, как бы теперь сказали, вахтенным методом. Подтверждение этому мы находим в письме 11 апреля 1704 г. коменданта Шлиссельбурга Василия Порошина, который сообщал А.Д. Меншикову, что из Архангелогородского уезда прибыли работники. Из них 920 человек он отправил в Петербург «и из запасов их с собою корму на две недели взять им велел». Остальной провиант (а известно, что в указах, рассылаемых в уезды и губернии, предписывалось работным брать еды с собой на два месяца) Порошин приказал сложить в сараях и выставить там охрану из этих же крестьян.

В Шлиссельбурге собирались и те работные, которые потом шли в другом направлении – на Олонецкие и иные верфи Приладожья. Кроме того, в самой крепости и вокруг нее работало не менее полутора тысяч крестьян[209]. Провиант, лес также возили крестьяне на своих подводах (их называли «подводчики»). Генерал Ренне 18 января 1704 г. писал Меншикову: «Бревен из лесу еще не возили для того, чтоб прежде на тех плательщиковых подводах перевозить из Шлотбурха запасы [провианта]»[210].

Для перевозов казенных грузов была введена подводная повинность, которой облагали всех плательщиков страны, с них собирали до 4 тыс. подвод и гнали их в Петербург[211], где без подвод вся работа остановилась бы. Вот как распределялись 338 возов в 1720 г. в Стрельне: «у воски бревен» – 123 лошади и 123 возчика, «у воски извести» – 163 лошади и столько же возчиков, «у воски дикого камня» – соответственно 20 и 20, «у воски фашин» – 22 и 22, «у воски земли» – 10 лошадей и 16 возчиков[212].

Бесперебойно обеспечивать стройку рабочими руками было важнейшей обязанностью Городовой канцелярии. С самого начала строительства Петербурга рабочих присылали сюда по разнарядке практически изо всех уездов и губерний страны. Как известно, строительные работы, которые выполняли крестьяне-«посоха», были обычны на Руси и рассматривались как одна из повинностей населения, наряду с постойной или подводной. Крестьян гнали на строительство дорог, крепостей, засек, особенно со стороны «опасной степной украины». Но это были временные трудовые повинности, которые никогда не охватывали всю страну от Смоленского уезда до Сибири. Однако при Петре I строительная, отработочная повинность из эпизодической стала постоянной и весьма тяжелой.

Крестьянам приходилось не только выбирать из своей среды работников, но и снаряжать их, оплачивать расходы на дорогу, еду, инструмент, одежду. Ежегодно на время летнего сезона в Петербург вызывали не менее 40 тыс. работных из всех губерний (только с 1712 г. Сибирская губерния была освобождена от работной повинности). «Посошане» – так называли их при Петре – должны были приходить тремя сменами, которые работали по очереди по два месяца, начиная с 23 марта и кончая 25 сентября. Позже были установлены две трехмесячные смены с 1 апреля по 1 июля и с 1 июля по 1 октября, но в отдельных случаях высылали работников в Петербург и зимой[213].

Партии работных шли в Петербург организованно, разбитые на десятки во главе с «десяцким» (или «старшим»), нередко – под охраной, иногда даже в цепях, с провожатым из местных дворян или подьячих. Этот человек назывался «приводчиком» и был обязан «тех людей в дороге вести с бережением и кормить их довольно». Многочисленные указы требовали от всех должностных лиц, чтобы «смотрить и беречь накрепко, чтоб дорогою те работники не пили, и не бражничали, и зернью не играли, и не воровали, и з дороги не розбежались»[214]. В Петербурге «приводчик» отчитывался за приведенных им людей. А перед отправкой работных с выборных и бурмистров брали гарантийные («поручные») сказки «с великим подтверждением, что те работные и проводники за их поруками з дороги не збегут и на указном месте станут… а буде збегут, и вместо тех беглецов в работники имать их порутчиков самих и детей их, и свойственников безо всякой пощады»[215].

Документ этот, как видим, был весьма суров – ведь если работник в Петербург не являлся, то «порутчики», подписавшие гарантийное письмо, оказывались в тюрьме, откуда их выпускали только тогда, когда из Петербурга приходила бумага, что работный человек наконец-то пришел в Канцелярию. Был у «порутчика» и другой выход: ехать самому на стройку и отрабатывать за беглеца «урок».

Каждый работник имел при себе топор, на всю же партию полагалось принести с собой долото, бурав, пазник и скобель. Однако в 1711 г. Сенявин написал в Сенат, что эти инструменты «работники никогда не приносят, а покупают тамо (то есть в Петербурге. – Е. А.), бездельные, дорогою ценою». Поэтому придумали брать с губерний деньгами и обеспечивать работных инструментом уже на месте – в Петербурге. Хлебное и денежное довольствие работники получали из казны за счет средств, собранных в губерниях (по рублю в месяц на человека)[216].

О том, как работали первые строители города в 1703–1704 гг., мы знаем немного. С рассветом на строящемся Государевом бастионе поднимали на мачте так называемый кайзер-флаг, гремел выстрел пушки – и работа начиналась. Выстрел пушки прерывал работу на обед, а вечером, с наступлением темноты, пушка извещала о конце работы. Люди отправлялись ночевать во временные лагеря («таборы»), состоявшие преимущественно из землянок и шалашей. Работали строители минимум 12–15 часов, а летом и белыми ночами напролет. Инструкция генерал-губернатора князя А.Д. Меншикова коменданту Петропавловской крепости полковнику Р.В. Брюсу предписывала:

Четвертый пункт инструкции позволяет предположить, что когда бы работа ни была закончена, новый рабочий день все равно начинался в 4 часа утра. Сколько же оставалось людям для отдыха и сна – неизвестно. При этом было положено деньги «роздавать им [работным] поденно, в которой день они будут на работе, по отпуску их с работы, по именным спискам всем налицо»[218]. Из этой цитаты видно, как оплачивали работу: только по ее завершению и строго по спискам.

Предприниматель-простолюдин М.И. Сердюков

С 1718 г. труд работных крестьянских команд был признан убыточным, и многие строительные работы начали переводить на подряд. Инициатором этого начинания выступил А.М. Черкасский, обосновавший в докладе Петру I невыгодность прежней системы[219]. Экономической основой реформы стало расширению рынка свободной рабочей силы. К 1718 г. предложение уже опережало спрос, что и позволило заменить отработочную повинность крестьян денежными платежами с губерний.

Впрочем, первые подрядчики («наемщики») на казенных работах появились еще раньше – в сентябре 1705 г. Началось это с того, что отправленные в Петербург работные стали нанимать вместо себя односельчан или пришлых людей. Так, в партии работных людей из Пошехонского уезда из 160 человек нанятых было 86[220], то есть больше половины. В 1713 г. был пойман работник Григорий Никифоров, который показал, что «тому девятой год пришед он в Санкт-Питербурх, работает у городового дела в работных людях, нанимаючися разных городов у посошных людей» и берет за работу по 2 с полтиной рубля[221]. Все это говорило о том, что для некоторых людей вольный наем был выгоден даже несмотря на тяжелые условия жизни в Петербурге, он становился родом бизнеса. Вольных работников, которых называли «отходниками», подрядчики сбивали в бригады в Петербурге. Бывало и другое – подрядчик набирал работников из земляков, вызывая их через своих людей. Часто подрядчиками становились крестьяне, в том числе крепостные, которые, кстати, поступив в казенные мастеровые, могли тем самым избавиться от крепостного права, о чем есть данные документов. С конца 1710-х гг. многие работников начали подавать прошения о приеме на работу своих детей[222]. А своим детям, как известно, плохого не желают. Город рос, работы становилось все больше, желающих заработать в Петербурге появилось немало. Сюда приходили уже не только работные команды с губерний или партии каторжников, но и свободные люди. Петербург притягивал их своими возможностями.

Так, после нескольких лет использования на стройке губернских работных партий власть все-таки поняла, что труд подрядных бригад выгоднее труда партий подневольных работных. В докладе Канцелярии от строений в 1717 г. констатировалось, что «на многие дела являются подрядчики и наемщики, которыми некоторые работы исправляются удобнее и скорее, нежели государственными работниками[223]. Это особенно хорошо было видно, когда бригады работали рядом. В 1723 г. Трезини писал, что на битье свай под здание Двенадцати коллегий присланные из Канцелярии от строений работники «бьют не так поспешно, как подрядом посотенно те сваи бьют, да и ценою против того сотенного подряду излишнее будет почти вдвое». Поэтому он требует объявить подряд, «понеже оная работа будет ими исправляться скорее и обойдется против наемных месечных работников дешевле»[224].

Как только в городе становилось известно о намерениях Канцелярии от строений начать новую стройку, так тотчас в казенные учреждения начинали приходить люди и предлагать свои услуги. В доношении Канцелярии 1721 г. сказано, что к чиновникам ведомства постоянно «приходят… волные каменщики и требуют работать»[225]. Иногда «билеты» о подряде рассылались в другие провинции, чтобы привлечь новых работников. Так, в 1723 г. для «каменного строения» в Петропавловской крепости потребовалось много каменщиков. В Ярославскую и Костромскую провинции были разосланы десять «билетов» – объявлений, которые предписано было «во оных провинциях публиковать в народ з барабанным боем в пристойных местех и оные билеты выставить»[226].

Зная, что рабочих рук в таких случаях будет с избытком, власти не хотели переплачивать за труд. И поэтому, как только «публиковали в народ», что предлагается взять какую-нибудь работу на подряд, начинались официальные торги. Подряд отдавали тому из участников торга, кто просил за эту работу меньше денег. Через три недели после официального объявления торгов в окне Канцелярии от строений, Коммерц-коллегии на Троицкой площади или другого учреждения, объявившего о подряде, зажигалась так называемая «указная свеча». Свеча горела на окне несколько часов, и пока фитилек ее не погас, торги считались неоконченными. Все кандидаты в подрядчики входили поочередно в помещение и называли свою цену подряда. Эти предложения подьячие тщательно записывали в особый журнал, указывая время заявления, имя кандидата, условия, которые он предложил казне. Торопливые записи в журнале накануне того момента, когда свеча должна вот-вот погаснуть, ясно говорят, что тут-то конкуренция возрастала, накал страстей достигал пика. По этим поспешным записям видно, как претенденты наперегонки снижали свои объявленные поначалу ставки, боясь упустить шанс получить подряд. А потом следовала запись: заключить подряд с таким-то, «для того, что при горении свечи других подрядчиков цению менши оного подрядчика… никого не явилось»[227]. Такие торги были крайне выгодны государству: благодаря им удавалось сбить, подчас очень намного, подрядные цены. Так, при торгах на строительство биржи цена подряда, пока горела свеча, упала с 870 до 620 руб.

Интересна история подряда на возведение стен Петропавловского собора. В 7 часов утра 23 июня 1724 г. в Канцелярии была зажжена свеча. Первым явился крепостной крестьянин из Ярославского уезда Степан Тарабанин, который попросил за кладку каждой тысячи кирпичей 3 руб. 12 алтын, то есть 3 рубля 36 копеек. Следом за Тарабаниным пошли другие кандидаты. Когда свеча погасла, то оказалось, что подряд выиграл все тот же Тарабанин, который согласился со своей бригадой «своды, и куполо (так!), и стены кругом делать… самым добрым мастерством» по цене 1 рубль 60 копеек за кладку каждой тысячи кирпичей[228]. Иначе говоря, казна сэкономила на торгах огромные деньги, сбив цену подряда более чем вдвое. Впрочем, зная нравы русских контор и канцелярий, можно только догадываться, кто еще, кроме Тарабанина, был доволен этим подрядом.

Новый подрядчик подписывал договор с Канцелярией от строений, в котором было подробно сказано о ставках, ценах, объемах работы, отмечены особые условия. Документ писался на гербовой бумаге и имел несколько печатей[229]. В 1720 г. при заключении подряда на земляные работы (копание пруда) подрядчик Кожевников просил внести в договор условие, при котором он возьмется за дело: «ежели будет мяхкая земля», но «ежели де жесткая земля будет, и он, Кожевников, того пруда делать не хочет»[230]. В другом случае «каменный подрядчик» подробно описывал виды работ, за какие он берется, и какие должна сделать казна: «Того строения леса подвязывать и кружала делать, и палубить (то есть делать на лесах трапы и помосты. – Е. А.), и вода б к тому делу была готовлена… государевыми людьми, также кирпич и известь поставлен был близ той работы, а известь творить и кирпич мочить, и к делу носить будем мы сами»[231].

Подрядчик был обязан найти поручителей, которые брали на себя ответственность за исполнение им заявленных работ. При неисполнении условий (речь шла в основном об объемах, сроках, качестве, соответствии возведенного утвержденному заранее чертежу) подрядчику грозили конфискация имущества и арест.

После этого становится понятным, почему взявшийся в 1720 г. за строительство амбаров Партикулярной верфи подрядчик Гаврила Баев, как записано в справке Канцелярии, «c товарыщи тридцать человек, недоделав, от того строения бежали»[234]. Дело подрядчика было непростое, хлопотное. Без умения разговоривать с начальством, без знания нанятых людей соваться в него не было смысла. Подрядчики сами набирали бригаду, обещая «класть (или строить, рубить) своими работными людьми»[235], следили за их работой и обеспечивали их всем необходимым. Власти понимали, что подряд – самый выгодный вид строительства даже по сравнению с наймом рабочих с поденной оплатой, и охотно, несмотря на риск, как в случае с Васильевым, шли на заключение подряда.

Если же торги на подряд проваливались и никто этот подряд не хотел брать, то начальство Канцелярии требовало призвать «старых каменщиков… и спросить их протокольно, чтоб ис прежней цены уступили, а буде не уступят, делать хотя за ту ж цену»[236], то есть шло на попятную, не рассчитывая особенно выиграть от торгов.

Впрочем, было бы ошибкой думать, что после 1718 г. на стройках Петербурга использовали труд только свободных подрядных бригад. Ничего подобного! Без каторжников, военнопленных, солдат, работных команд из крестьян, мастеровых «вечного житья» стройка не обходилась и позже. Принцип здесь был простой: если из-за невыгодных условий или заниженных расценок никто не брал работу на подряд, то в дело вступали вначале штатные бригады работных от Канцелярии, а если они были заняты на других объектах, то к месту работ отправляли партии каторжников или снятых со службы солдат, а также матросов. В одном из протоколов Канцелярии так и сказано: «Ту землю очистили каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»[237].

Особенно нещадно, круглый год, эксплуатировали гарнизонных солдат. Они были, говоря современным языком, «стройбатом» XVIII в. В 1709 г. Петр приказал сформировать специальный строительный батальон численностью 517 чел.[238] Но сил первого в России стройбата было недостаточно, и основную массу работ осуществляли полки петербургского гарнизона. Труд гарнизонных солдат чаще всего применяли на строительстве пригородных дворцов и парков, особенно в Петергофе и Стрельне. О численности привлеченных к этим работам сохранились отрывочные данные, но речь может идти о 2–3 тысячах солдат нескольких гарнизонных полков[239]. Вообще же на стройках столицы солдат было очень много. В Петербурге находилось четыре гарнизонных полка (5 469 чел.[240]), а в Кронштадте – два (2 735 чел.), то есть всего 8 204 чел. Нет сомнений, что большинство из солдат работали на стройках, и в помощь им привлекали служилых других частей. Известно, что в 1724 г. по указу Петра на петербургских стройках трудились солдаты Рижского, Нарвского, Выборгского гарнизонов. В Выборге было три гарнизонных полка (4 102 чел.). В 1721 г. все эти три полка работали в Петергофе[241]. Гарнизон в Риге насчитывал более 5000 человек, в Нарве и Ивангороде – более 1 000. Словом, у командования была возможность назначать работных из всех крупных гарнизонов Прибалтики на великую стройку XVIII в. Кроме того, привлекали к работам гарнизонных солдат Московского гарнизона и, конечно, рядовых пехотных полков полевой армии[242]. Не забудем, что в Кронштадте, в Стрельне, в Летнем саду, работали также сотни военнопленных: строили разводные мосты[243], возводили оранжереи, трудились в различных мастерских, в том числе «у копей всяких чертежей и прочих дел»[244].

Здесь, в рассказе о строителях Петербурга, кажется уместным сказать о той цене, которую заплатила Россия за строительство Петербурга. С давних пор встречаются примерные данные о потерях, гибели людей от болезней, голода и непосильных работ при возведении столицы. Речь идет о десятках тысяч трупов, положенных в основание города. Сведения о потерях идут преимущественно от иностранных путешественников и дипломатов, приехавших в Петербург много позже его основания. Так, Ю. Юль, побывший в городе в 1709–1710 гг., сообщал о Кроншлоте: «Говорят, при сооружении его погибло от голода, холода, морозов и изнурительных работ более 40 000 крестьян», а при строительстве крепости на Заячьем острове погибло не менее 60 000 человек[245].

Эти сведения подтверждает шведский военнопленный Л.Ю. Эренмальм. Он посетил Петербург в 1710–1712 гг. и потом писал, что только в Петропавловской крепости за 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тыс. человек». Г. Геренс, побывавший в Петербурге в 1710–1711 гг., упоминает, что при строительстве города погибло «как говорят, даже свыше ста тысяч человек». Во второй редакции записок Геренса за 1718 г. об этом сказано осторожнее: «…около ста тысяч человек».

Ганноверский резидент Вебер, широко использовавший в своем труде «Преображенная Россия» записки Геренса, смягчил эту оценку: «…при этом погибло едва ли не сто тысяч человек». Французский путешественник О. де Мотрэ, приехавший в Петербург в 1726 г., писал, что с мая 1703 по конец 1705 гг. «от недостатка провизии и пагубного климата умерло не менее 30 тыс. человек». Наконец, в 1733 г. кто-то сказал англичанину Ф. Дешвуду, что при строительстве Петербурга и Кронштадта погибли 300 000. человек[246].

Есть факты и соображения, которые говорят как за, так и против утверждений об огромной смертности работных людей в Петербурге. Сомнительно, чтобы при строительстве Кроншлота и первых сооружений Кронштадта погибли 40 тыс. человек. Для огромного числа людей (ведь не все же умерли!) трудно представить себе даже фронт работ на небольшом пространстве острова, тем более что по-настоящему возведение кронштадтских укреплений на Котлине началось не ранее 1711–1712 гг., когда стали реализовывать упомянутый выше «котлинский проект». Но и тогда указы требовали высылки на Котлин «для строения фортеции и иных строений» сразу не более трех тысяч человек. Это и понятно – больше работных там и разместить было негде. К тому же на котлинских укреплениях находились 2 066 человек гарнизонных солдат[247].

То же можно сказать и о Петропавловской крепости. Кажется невероятным, чтобы с весны до осени 1703 г. на ее строительстве погибли 60 тыс. человек. В принципе уморить в России каких-то 60 тыс. работников за короткое время всегда было нетрудно, однако доставить их в Петербург за одно лето было задачей по тем временам невыполнимой. «Ведомости» от 4 октября 1703 г. сообщали, что на работах в крепости заняты 20 тыс. землекопов («подкопщиков»)[248], и эта цифра кажется максимальной, учитывая, что среди них наверняка было много солдат пятитысячного гарнизона будущей крепости. Из письма русского посла в Польше князя Г.Ф. Долгорукого от 27 июня 1703 г. следует, что он рассказывал поляком о последних подвигах Петра I на Балтике с большой долей преувеличения. Он сказал, что русские якобы вывели в Балтийское море 12 фрегатов по 24 пушки на каждом, от чего «в немалом ужасе Стекголм, неприятелская столица», и что царь «для лутчаго уфортофикования того новозавоеванного города (Ниеншанца. – Е. А.) оставил несколько тысяч манеты и 15 000 работных людей и притом добрых инженеров»[249]. Все эти рассказы имеют гротескную форму для того, чтобы произвести на не особенно надежных союзников из Варшавы должное впечатление: и мифический флот из могучих фрегатов, и страх Стокгольма, и деньги, которых не хватало (чтобы заплатить этим же полякам за участие их в войне с Карлом, в это время пришлось ввести особый 10-копеечный налог с каждого двора!). В этом контексте упоминание о 15 тыс. работниках также кажется преувеличением или, скажем в рамках нашего сюжета, тем числом работных, которое можно признать максимальным.

Вместе с тем, отмахнуться от данных, приводимых в мемуарах нельзя. Считать, что большая смертность на стройке – миф, пустые слухи, было бы неверно. А именно так считает автор книги о Петербурге О.Г. Агеева. На основании данных по одной ведомости 1716 г. о строительстве «прешпективной дороги» она приходит к выводу, что смертность составила 0,743 %, следовательно, всего за 13 лет петербургской стройки здесь умерли 1 932 человека, или по 150 человек в год[250].

Пример, приведенный Агеевой, кажется особенно неудачным потому, что как раз в 1716 г., когда в городе была уже налажена более или менее сносная жизнь, А.Д. Меншиков писал кабинет-секретарю Петра I А.В. Макарову, что среди рабочих, занятых на строительстве Петергофа и Стрельны, «больных зело много и умирают непрестанно, из которых нынешним летом больше тысячи померло». При этом генерал-губернатор сделал специально для Макарова приписку, что об этом царю сообщать необязательно, «понеже чаю, что и так неисправления здешние Его царское величество не по малу утруждают»[251]. Если гибель целой тысячи людей в течение одного лета только на двух загородных стройках не кажется Меншикову достойной внимания царя, то при каком количестве умерших государя следовало «утруждать»? Словом, выборка Агеевой кажется нерепрезентативной.

Были и другие сведения о смертности строителей уже после первого, самого неблагоустроенного десятилетия в истории Петербурга. Историк Петербурга Л.Н. Семенова, тщательно изучившая источники, считала, что с 1712 г. до начала 1720-х гг. из 2682 шведов в Петербурге умерли 1208 человек, то есть почти половина[252]. Речь между тем идет о трудоспособных мужчинах, которых именно по этому признаку отбирали по всем городам, где содержали военнопленных для посылки в Петербург.

28 ноября 1717 г., когда до Петра дошли слухи о многих умерших на строительстве Кронштадта, он писал начальнику стройки сенатору М.М. Самарину: «Я слышал, что при гаванной работе посоха (то есть крестьяне. – Е. А.) так бес призрения, а особливо больные, что по улицам мертвыя валялись, а от больных и ныне остаток вижу, милостыню просят»[253]. То, что не иностранцы-мемуаристы, а отечественные информаторы царя видели валявшихся по улицам мертвецов, говорило о явном неблагополучии на стройке даже в те времена, которые считались не самыми суровыми в истории города. А, как известно, Стрельной, Петергофом и Кронштадтом строительство в окрестностях тогдашнего Петербурга не ограничивалось.

Проверить, систематизировать сведения о причинах гибели людей, как и вообще дать сводные данные о потерях работных практически невозможно, неизвестна и современная статистика о причинах убыли людей на стройке. У нас есть только отрывочные, краткие данные. Так, в 1704 г. генерал-адмирал Ф.М. Апраксин, сообщая о высокой смертности среди работных, меланхолически писал: «И отчего такой упадок учинился, не можем рассудить»[254]. Причина этой неизвестности кроется, как уже сказано выше, в организации системы учета работных. Ушедшие после окончания работ, выбывшие по разных причинам (кроме побегов – здесь был особый присмотр), в том числе умершие, были уже отработанным материалом и никого в Городовой канцелярии не интересовали. Поэтому их никто и не считал.

Совершенно очевидно, что потери в начальный, самый трудный период строительства города должны быть выше, чем в последующие годы. Неустроенность, голод, болезни делали свое дело. Ульян Сенявин 9 мая 1704 г. сообщал Меншикову о строительстве в Шлиссельбурге канала. Он писал, что из 200 крестьян, присланных на работы (возку камня) из Белоозерского уезда, работают 120 человек, а 60 человек больны. Кроме того, умерли 15 человек[255]. 19 июля 1704 г. Сенявин сообщал, что в Шлиссельбурге у «каменной ломки» и «кирпичного дела» находятся 1549 работных, больных из них 338 чел., то есть примерно 25 %. Из присланных тогда же работников уезда Ржевы Володимировой (1 525 чел.) умерли 202 человека, или 13 %[256]. Из «списка чинов» 30 апреля 1704 г. по гарнизонному полку Романа Брюса, солдаты которого работали на стройке в Петербурге, следует, что из 686 солдат и гренадер больных было 300, то есть 43 %![257]

Проведем свои самые общие, приблизительные расчеты, не претендующие на точность. По мнению С.П. Луппова, несмотря на указы, требовавшие поставлять в Петербург из губерний по 40 тыс. работных в год, фактически присылали меньше 20 тыс. человек в год[258]. С этим мнением трудно согласиться. Дело в том, что исследователь ориентируется на сводные данные Городовой канцелярии, которая обычно фиксировала число прибывших и нетчиков на какой-то конкретный момент, а так как люди запаздывали из-за трудности дороги (шли «тупо», т. е. медленно), то число «дошедших» позже уже не отмечалось в общих сводках. А поскольку Канцелярия была очень заинтересована в присылке работных, хорошо знала, что такое волокита и русский «авось», то регулярно, порой с «опережением», жаловалась в Сенат на недосылку работных. Сенат, в свою очередь, боясь государева гнева, погонял строгими указами губернаторов, комендантов и воевод.

Между тем отчетность при приеме партий работных была очень строгой. Из архивных материалов видно, что не следует представлять прибытие работных партий как движение каких-то плохо организованных толп. Всех работных при отправке из своих уездов вносили в списки с указанием их имен, фамилий, деревень, сел, вотчин, а также фамилий их помещиков. Ответственные за доставку «приводцы» сдавали их в Петербурге подьячим Канцелярии, которые тщательно, поименно по спискам проверяли всех наличных людей, отмечая расхождения («У приводца самарского дворянина Андрея Подбельского… по списку явилось нетчиков сорок человек») или с указанием всех причин убыли по дороге («написано – 473, с дороги бежали – 20, заболели и отстали – 14, померло – 19, итого в отдаче 400»).

Сохранились и отчеты самих «приводцев»: «А приводец Митрофан Внуков сказал: вышеписанных работных людей двадцати двух человек против списка налицо у него не явилось для того: помянутыя крестьяня двадцать два человека, которых по сему списку налицо не явилось, шли от него особо и отстали назади, а ныне они в Канцелярии городового дела явились, и чтоб Великий государь указал оных работников принять и записать»[259]. При этом по сохранившимся в архиве делам можно понять, как работал механизм «компенсации потерь». Ответственность за доставку работных несли не только «приводцы», но и воеводы, коменданты уездов и провинций. Сохранились и упомянутые выше гарантийные письма – «поручные записи» деревенских родственников и односельчан работных людей, отправленных в Петербург. Получив сказки «приводчиков», приказные Канцелярии вносили имя каждого неявившегося к сроку работного в особую ведомость, копию которой вместе с указом о пополнении работников затем посылали в уезд.

Получив этот указ и ведомость из Петербурга, местные власти были обязаны восполнить недостачу за счет поручителей. А поскольку все знали, что за исполнением этого дела присматривал сам грозный государь, подходить к высылке работных спустя рукава было невозможно. Словом, согласиться с тем, что из партии в 40 тыс. человек в Петербург приходило меньше половины, никак нельзя. Примечательно, что власти определяли число «нетчиков» и беглецов из работных партий в 5 % и «закладывали» эти расчеты при формировании в губернии партии. Так, в 1713 г. вместо положенных на Казанскую губернию 7686 чел. было предписано выслать 8071 чел., чтобы избежать «принятой» (т. е. обычной) пятипроцентной убыли[260]. Но даже если мы будем считать, что ежегодно в Петербург прибывали 30–35 тыс. работников, то окажется, что за первые 15 лет стройки (то есть до 1718 г., когда работные партии были заменены денежным налогом с губерний) в Петербурге побывали 450–525 тыс. работных. Это для тогдашней России было очень большой массой людей – ведь мужское население страны в это время не превышало 6 млн человек.

К тому же в Петербурге постоянно работали солдаты, военнопленные, вольные работники, каторжники. Смертность последних двух групп никто не учитывал. Словом, при такой массе строителей за 15 лет смерть 100 000 человек не кажется невероятной. Здесь уместно упомянуть, что общие армейские потери России в Северной войне 1700–1721 гг. составляли минимум полмиллиона человек, что для страны с населением не более 12 млн человек кажется серьезной потерей каждого пятого жителя страны[261].

Для гибели такого числа работных были «созданы все условия»: людей гнали партиями со всей страны за сотни и даже тысячи верст по трудным дорогам, в Петербурге они селились под открытым небом, в шалашах, землянках, пища была скудной, медицинское обслуживание отсутствовало. Труд же работных был крайне тяжел и изнурителен – в основном это были земляные работы на болотистом грунте, в холодной воде. Почти все работы велись вручную, а масштабы их были грандиозны.

Ни для кого не было секретом, что чиновники, заведовавшие строительством, воровали, для них эти работы являлись настоящими «серебряными копями», возможностью сколотить состояние, оправдать свою нелегкую и дорогую жизнь в новопостроенном невском «парадизе». Хотя каждому работному полагалось выдавать деньги, которые были ничтожным вознаграждением за тяжелейший труд, у распорядителей работ всегда была возможность «съекономить» их для себя. Английский инженер Джон Перри вспоминал, что, когда он потребовал денег для своих рабочих, то Ф.М. Апраксин ему отвечал, что вместо денег «растут в России батоги (т. е. палки) и что если они не исполняют требуемых от них работ, то их следует за то бить»[262]. Французский дипломат Лави в 1717 г. писал, что, по словам своих знакомых – иностранных инженеров и архитекторов, занятых на строительстве Петербурга, – царь «ежегодно теряет около двух третей людей, употребляемых на эти работы», и указал весьма правдоподобную причину: «А виноваты в том лица, заведующие содержанием этих несчастных, чья жадность, алчность (avarice) губит ни в чем не повинных людей»[263].

Известны данные и о повальных болезнях, косивших работных. Будущий канцлер Г.И. Головкин в 1703 г. сообщал, что у солдат и рабочих «болезнь одна: понос и цинга»[264]. Иначе говоря, этой болезнью могла быть дизентерия, от которой в те чуждые гигиене времена люди мерли, как мухи.

29 июля 1723 г. Доменико Трезини обратился с весьма выразительной просьбой в Канцелярию от строений. Он писал, что находящиеся в его подчинении каменщики и плотники болеют «разными скорбями и лежат по квартирам… которые от лекарей ни от кого не врачуются». «И того ради, – продолжал Трезини, – вящее (сильнее. – Е. А.) скорби продолжаются». Он просит разрешить работным посещать лекаря, приписанного к батальону строительного ведомства[265]. Кроме дизентерии, тифа в ХVIII в., как и ныне, в городе с таким тяжелым климатом часто свирепствовал грипп, уносивший немало человеческих жизней. Скорее всего, именно от гриппа умер в апреле 1719 г. наследник Петра I царевич Петр Петрович. И позже эти эпидемии косили петербуржцев. Жившая в Петербурге англичанка Элизабет Джастис писала, что в 1737 г. «случилась какая-то весьма необычайная болезнь. Думаю, что ею переболел каждый в городе, хотя смертельной она оказалась только для младенцев. Они страдали от сильнейших болей в спине, становились совсем холодными и вялыми и за ночь чрезвычайно ослабевали… Недуг был столь силен, что в домах некоторых придворных, а в каждом из них было человек сто, только троим или четверым удалось его избежать. Однако болезнь ни у кого не продолжалась больше недели»[266]. По-видимому, речь идет о какой-то форме гриппа, имеющего и до сих пор порой необычайные проявления и течение. Грипп, как известно, нежеланный, но непременный гость в Петербурге. В 1782 г. француз Пикар писал князю А.Б. Куракину из Петербурга: «У нас была такая нездоровая и сырая зима, что умерло бесчисленное множество людей всех сословий»[267].

Среди строителей, живших в землянках и шалашах, подобные болезни были особенно распространены. В инструкции стольнику Вердеревскому о достройке Зотова бастиона (май 1704 г.) особо сказано об изоляции больных: «Которые из тех данных ему работных людей будут больные, и тех для отсылки из города (т. е. крепости. – Е. А.) в особые учрежденные им места сказывать коменданту, и отмечать имена в росписях имянно»[268]. Приметим при этом, что специально отведенные для больных места «гошпиталем» не назывались.

При строительстве Петербурга возникало огромное количество трудностей, о которых в собственно России – стране, не самой благоприятной для жизни, – никогда и не слыхивали. При всей стратегической, геополитической выгодности место, выбранное Петром Великим для строительства Петербурга, с технической точки зрения было весьма неудачным.

Назову только самые крупные и очевидные недостатки местоположения стройки: удаленность от населенных районов России, плохие или очень плохие дороги до Петербурга, длинный и опасный (из-за бурной, непредсказуемой Ладоги) водный путь. Не забудем и шведскую блокаду устья Невы, а более всего – неустойчивый петербургский климат.

Прибавим к числу неблагоприятных обстоятельств жизни в Петербурге постоянную угрозу наводнений, поздний ледоход и ранний ледостав на Неве. Вспомним слабые, болотистые почвы, отсутствие непосредственно с городом залежей или разработок строительных материалов, наконец, узость рынка рабочих рук, редкое, преимущественно нерусское и враждебное новой власти местное население и т. п.

Поэтому, чтобы поставить в новой столице обыкновенный дом (даже не богатое жилье «по указной архитектуре»), приходилось преодолевать немыслимые в России трудности. Попробуем, исходя из сохранившихся архивных материалов, «заняться» петербургской стройкой.

Работа на строительстве в городе шла круглый год. Особенно много было землекопной работы. Летом копали пруды, канавы, рвы и каналы. Все делалось вручную. Если в раскопе обнаруживались «земля жесткая с хрящом и с каменьем», то брались за кирки и ломы, а в крайнем случае рвали камни пудовыми пороховыми бомбами[273].

Острейшей проблемой для города, основанного на болотах, было осушение. Осушали петербургскую землю с помощью лопаты и тачки: копали бесчисленные каналы, отводные канавы, пруды. Со временем болота подсыхали, вынутая из каналов земля шла на подсыпку низких участков. В 1722 г. землю «из реки Мыи (любопытно, что в том же документе она названа также и Мойкой. – Е. А.) везли к Почтовому дому „для мощения мостов”»[274]. Кроме того, система каналов «смягчала» натиск наводнения, перераспределяя, как это было и есть в Голландии, наступавшую с моря воду. Несомненно, каналы копали и красоты ради, чтобы Петербург походил на Венецию или Амстердам.

Они связывали реки и протоки в черте города, что облегчало плавание по нему. Первым каналом в Петербурге, наверное, следует считать канал внутри крепости на Заячьем острове. Он виден уже на плане крепости, относящемся к 1707 г.[275] На Городской стороне тоже был канал, он шел от Большой Невы к Гостиному двору, название его мне неизвестно. Предположительно, он был вырыт не ранее 1717 г., но настаивать на том, что этот канал существовал, не будем – на планах Петербурга наряду с реально существующими постройками и каналами вносили и проектируемые сооружения. Таким мог быть и этот канал. На Васильевском острове виден только один канал – прокопали его не позже 1710 г., соединял он деревянный дворец Меншикова с Большой Невой. Больше всего каналов образовалось на Адмиралтейском острове. Их проложили преимущественно в конце 1710-х гг., при этом много неясно в датировке строительства каналов.

Подрядчик Семен Крюков в 1719 г. закончил канал, названный его именем. Канал шел от Фонтанки до Большой Невы. Считается, что тогда же был выкопан другой канал (по трассе современного Конногвардейского бульвара), который соединил Крюков канал с каналом вокруг Адмиралтейства. Внутри же Адмиралтейства также был судоходный канал для подвоза материалов в мастерские и склады верфи. С датировкой и этих каналов не все ясно. По мнению П.Н. Столпянского, в 1717 г. был завершен начатый в 1715 г. канал вокруг Адмиралтейства[276]. Однако есть и другие данные о времени строительства каналов вокруг и внутри Адмиралтейства. 2 августа 1719 г. генерал А.И. Ушаков писал А.М. Черкасскому, что по указу Петра I ему поручено надзирать за строением кораблей в Адмиралтействе и «чтоб внутрь и вне Адмиралтейства канал был строением з добрым присмотром»[277]. Руководителем строительства канала был назначен полковник Илья Лутковский. Канал вокруг (и, возможно, внутри) Адмиралтейства копал подрядом известный голландский мастер ван Болес. В 1721 г. о ван Болесе в Канцелярии от строений был подан рапорт, в котором сказано, что канал «близ Адмиралтейства, почитай, что он отделал, к тому же подъемный мост, которой уже и зачал и к нынешней осени ему надлежит зделать»[278].

Канал, прокопанный вдоль западной стороны Зимнего дворца от Невы до Мойки, назывался Зимнедомским (позже – Зимняя канавка). Еще один канал, Красный, шел тоже к Мойке от Невы вдоль западной границы Царицына луга. Строительство Красного канала традиционно, опираясь на А.И. Богданова, относят к 1711 г.[279] Согласно же наблюдениям С.П. Луппова, основанным на документах и данных П.Н. Петрова, Красный и Лебяжий каналы начали строить не ранее 1715 г., а воду в Красный канал пустили в 1719 г. Луппов пишет, что в 1718 г. «был сдан подряд Василия Озерова на постройку двух каналов: одного – из Невы в Мойку у Зимнего дворца (нынешняя Зимняя канавка), другого с гаванью около Почтового двора… Всю работу Озеров закончил в 1721 г.»[280] Действительно, по документам того времени видно, что московский подрядчик Озеров обязался «делать каналы при Зимнем доме Царского величества и при Почтовом дворе мерою…», и далее записаны размеры канала у Почтового двора: длина – 240 саженей (511,2 м), ширина – 14,91 м, глубина – 2,55 м. Размеры предусмотренного при Почтовом дворе «гавана»-водоема составляли 53 сажени (112,9 м) шириною 18 саженей (38,34 м), глубиной 12 футов (3,6 м). По-видимому, в первом случае речь шла о Зимней канавке, но во втором явно имеется ввиду упомянутый выше Красный канал. Куда же иначе может идти полукилометровый канал от современного Мраморного дворца, как не в сторону Мойки. Если это не Лебяжая канавка, то уже наверняка Красный канал. Именно на нем в районе Пост-хауза и нужна была гавань. Позже в этой гавани стояли мелкие суда для перевоза желающих через Неву и в другие места – своеобразная лодочная биржа. Берхгольц в 1721 г. писал об этом месте: «…где обыкновенно до востребования стоят небольшие суда»[281]. Однако сданный в 1720 г. канал и «гаван» у Пост-хауза оказались мельче договорных размеров. Обследовавшие его архитекторы Трезини и Гербель пришли к выводу о недоделках («глубиною не против указу») и потребовали углубить его[282]. Работы были закончены к 1721 г. Лебяжий канал (канавка), проложенный вдоль Летнего Сада не ранее 1719 г., соединил Большую Неву с Мойкой.

По примеру Адмиралтейства каналы были прорыты и вокруг Галерной верфи на Адмиралтейском острове. Их было три. Два «Поперечных» соединяли Большую Неву с Мойкой и один (вероятно, «Продольный» – Ново-Адмиралтейский) пересекал Поперечные и шел вдоль Большой Невы. Сохранился из них только Ново-Адмиралтейский[283]. Партикулярная верфь на Литейной стороне была в конце 1710-х гг. окружена каналами и также имела внутренний канал. С ним смыкался Косой Дементьевский канал, прорытый от Большой Невы (у нынешнего Литейного моста) до Фонтанки (возле Соляного городка, напротив Летнего сада). Он был закончен в 1720 г. и засыпан в 1765 г. Сейчас на месте западного конца канала пролегает улица Оружейника Федорова. У самого Летнего дворца, со стороны Фонтанки, был вырыт гаванец для царских барж, вереек, буеров, а в другом конце Летнего сада в 1714–1716 гг. – обширный Карпиев пруд.

Одним из самых длинных петровских каналов был прокопанный в начале 1720-х гг. Лиговский канал, который начинался от реки Лиги у деревни Горелова и шел до особого сборного бассейна (он находился на пересечении современных улицы Некрасова (ранее – Бассейной) и Греческого проспекта), откуда вода поступала к фонтанам Летнего сада. Много каналов предполагалось создать на Васильевском острове. Но развернуть их задуманное грандиозное строительство Петр не успел: при нем были устроены по некоторым линиям только канавы и пруды да в 1722 г. на западном конце острова проложили канал из Финского залива в прямоугольный бассейн – Галерную гавань. К 1727 г., выполняя заветы покойного царя, выкопали два канала: между 4-й и 5-й, а также между 8-й и 9-й линиями. В 1730 г. был проложен (да и то не до конца) канал перед зданием Двенадцати коллегий. На этом строительство каналов на Васильевском прекратилось. Оно возобновилось в ХХ в. при застройке района «Кораблей» (ул. Кораблестроителей) – тогда был построен километровый канал, спрямивший устье терявшейся в болотистых и песчаных местах побережья реки Смоленки.

Копаньем каналов первым строителям Петербурга ограничиться было нельзя – каналы требовали постоянного и тщательного ухода. Частые наводнения и ледоходы разрушали то, что построили, волны подмывали сваи, а зимой лед выдирал сваи из берега, как непрочные зубы («Сваи, вытянутые льдом, добить и брусья положить» – из реестра работ 1724 года)[284]. Бороться с этим бедствием было трудно – лед возле свай приходилось регулярно подрубать, окалывать, а на это не хватало ни сил, ни средств. Так, дьяк Лука Тарсуков в 1721 г. писал, что на пристанях у Госпиталя на Выборгской стороне «зимнем временем от морозов сваи льдом выдирает, а окалывать и очищать помянутых пристаней некому»[285]. В инструкции 1717 г. гарнизонным полкам предписана одна из их обязанностей: «Окалывание льду у Большого мосту» (возможно, речь идет о Петровском мосте)[286].

Кроме того, каналы зарастали грязью из-за разгильдяйства и небрежности окрестных жителей. Борьбу с теми, кто бросает в воду «скаредство», полиция вела постоянно, но без особого успеха. Следить же за каждым жителем, который норовит что-нибудь ненужное ему кинуть в близлежащий канал, полиции было трудно.

Много сил уходило на восстановление без конца оседающих берегов каналов и прудов. Власти, во-первых, смотрели за тем, чтобы подрядчики копали водоемы на указную глубину, и при нарушении подряда не принимали работу. В штате Канцелярии был особый подмастерье «у счисления земли кубических сажен»[287]. Во-вторых, рабочие постоянно чистили каналы: вынимали землю со дна специальными железными «гребками» на длинных ручках[288]. Когда это не помогало, приходилось начинать капитальный ремонт. Для этого просевшие участки канала отгораживали плотинами, осушали и затем восстанавливали стенки канала, а также углубляли дно.

Сами набережные требовали очень сложной работы. Как их делали? Вдоль берега реки или канала набивали сваи, но не вплотную, а с отступом: «свая от сваи по аршину». Затем сваи «связывали» толстыми брусьями (для этого в документации использовался глагол «брусить»), которые сажали на вырубленные на сваях шипы («на побитых сваях шипы затесывал и на тех шипах бревнами закреплял»[289]). За эти сваи «запускали» (так тогда говорили) сделанные из толстых «топорных» досок щиты так, чтобы они садились между сваями и подсыпанным со стороны берега грунтом. После этого «с лица от воды» к сваям прибивали доски и пазы между ними забивали мхом («мшили своим мхом»), не забывая при этом делать стоки – «спуски для стоку воды»[290].

Особым, сочувственным словом следует помянуть петербуржцев, чьи дома выходили на набережные каналов и рек – ведь они несли (по сравнению с прочими жителями) дополнительные и весьма тяжелые повинности. Именно они за свой счет были обязаны создать перед домом набережную: вбить в берег трехсаженные сваи «числом сколько против каждого двора оных бы стать могло», «запустить» щиты, сделать внешнюю облицовку набережной, подсыпать грунт, замостить проезжую часть, устроить тротуар и постоянно поддерживать все это в порядке. В Петербурге с его болотистым грунтом и влажным климатом такие набережные стояли не больше 6–7 лет, а потом подгнивали, оседали и разваливались. И все приходилось начинать сначала… Время каменных набережных еще не пришло. Когда в Петербурге появились первые каменные набережные, сказать трудно. В литературе считается, что такая набережная впервые появилась в Гаванце Летнего дворца Петр[291].

Подсыпка грунта была одним из самых распространенных подготовительных приемов при строительстве зданий. Подсыпать землю, утрамбовать ее нужно было почти повсюду в городе, кроме разве Песков – самого высокого в Петербурге места. Петр, зная мощь невских наводнений и слабость петербургского грунта, постоянно требовал: «Как возможно, земли в городе умножить, которая зело нужна». Для подсыпки не только брали землю, вынутую из каналов и прудов, но ее порой (особенно песок) привозили из дальних мест. А уж чернозем («черную землю») для садов возили вообще из Копорского и Ямбургского уездов потому, что ближе ее нигде не было[292].

Подсыпкой не только укрепляли и уплотняли грунт, выравнивали низины и ямы, но и расширяли прибрежную полосу. Выше уже сказано о ряжах, которые «вынесли» бастионы Петропавловской крепости в Большую Неву. Так же расширяли берег на Адмиралтейском острове вдоль набережной, где стоял Зимний дом, а также у Летнего сада. В 1720 г. было приказано сделать 30 ящиков «ис топорного тесу, которые будут в фундаменте от воды при Летнем доме Е.ц.в. от полат и до мыльни» (т. е. до Лебяжей канавки). Ящики были длинные – по три сажени (6,3 м)[293].

В 1723 г. Петр вновь распорядился: «От полат, которые строетца при Летнем Е.и.в. доме, где была мыльня, к огороду в порозжем месте насыпать землю»[294]. Позже берег в этом месте вновь расширили для возведения «Залы для славных торжествований» к свадьбе цесаревны Анны Петровны и голштинского герцога Фридриха Вильгельма летом 1725 г. Думаю, что благодаря этим и другим (с правого берега) подсыпкам Нева за триста лет сузилась метров на 50, а может быть, и больше. Несомненно, что Неву сузили и у современной Дворцовой набережной, и напротив Царицына луга (Марсова поля). В 1718 г. подрядчик крестьянин Василий Караваев подрядился доставить 6 тыс. фашин «для закладки и укрепления берегов против Лугу, которой при Летнем доме Е.ц.в. и Почтового двора»[295]. Такие работы проводили и в других местах вдоль Невы постоянно.

Грунт перебрасывали на барках, возах, на тачках и «телешках, что землю возят». Тележки были с четырьмя окованными железом березовыми колесами, имевшими дубовые оси, а «по концам ступиц обоймицы железные». Тачек и тележек нужно было немало – в 1720 г. подрядчик Быков поставил 5000 тележек и 5000 колес со ступицами[296]. Кроме тележек и тачек рабочие-землекопы были вооружены «лопатками железными и деревянными земляными», носилками, топорами, кирками, ушатами, шайками, ведрами, гребками железными и другими подручными средствами[297].

Особенно много хлопот было со строительством «дам» – дамб и плотин. А без них в низких, заболоченных или заливаемых рекой местах строить ничего было невозможно. Как уже сказано, возведение бастионов на Заячьем острове не обходилось без устройства плотин, которыми отгораживали место стройки от реки. Образовавшийся бассейн осушали «денно и ночно» специальными лошадиными «машинами». Сооружение это выглядело таким образом: шесть или восемь лошадей круглые сутки (в три перемены по 8 часов каждая упряжка) ходили по кругу, вращая огромное водозаборное (типа египетского) колесо с прикрепленными к нему бочками[298]. Такие же устройства делали и в других местах города.

Без плотин не обходилось и заводское производство – водяной двигатель был по тем временам самым надежным. В 1719 г. строили плотину на реке Сестре. Чуть позже там был основан Сестрорецкий оружейный завод, а высланные из Олонца, Тулы и Москвы мастеровые стали жителями слободы у завода. Согласно смете предполагалось забить в землю семь тысяч бревен длиной 10, 12, 13 саженей (21,1; 25,6; 27,6 м) и толщиной «в отрубе» (т. е. в самом толстом месте) 8, 9 и 10 вершков (35,6, 40 и 44,5 см), три тысячи бревен 10, 12, 13, 14 сажен (29,9 м!) и толщиной 11 и 12 вершков (49 и 53,5 см), десять тысяч бревен длиной 12 и 13 саженей (25,6; 27,6 м) и толщиной 7 и 8 вершков (31,2 и 35,6 см). Кроме этого невероятного объема строевого леса (20 тыс. бревен…), строители требовали 2 тыс. «плашья» шириной 5, 6, 7 вершков (22,3; 26,7 и 31,2 см), а также 12 тыс. 12-дюймовых гвоздей, тысячу пудов железных полос, 600 лопат и ломов[299].

Все эти цифры нужны нам, чтобы хотя бы примерно оценить масштабы и размах стройки. Подсчеты, произведенные специалистами, к которым я обратился за помощью, показали, что на возведение плотины ушло минимум 62 156 кубометров леса. Сейчас, чтобы доставить этот лес в Сестрорецк, потребовалось бы 1 040 вагонов, то есть 20 эшелонов. А речь идет лишь о все-навсего одной плотине!

Из описания строительства плотины в Стрельне в 1721 г. видно, что вначале рабочие забивали в землю несколько рядов свай, на которые накладывали связи – поперечные брусья на шипах, скреплявшиеся поперечными брусьями. После этого следовало «за сваи покласть фашины и забить накрепко синею глиною». Иначе говоря, образованные забитыми сваями и брусьями ячейки заполняли фашинами, камнями и глиной. В данном случае речь идет об особом сорте глины, которую геологи характеризуют как «голубовато-серую, жирную, пластичную с кристалами пирита»[300], она отличается особой водонепроницаемостью. Глину, согласно документам, для утрамбовки «мяли волами» – водили животных по кругу[301]. Кроме того, фашины, как писал в 1720 г. подрядчик, «убивали в каждую фашину тремя деревянными кольями»[302], что, по-видимому, уплотняло все сооружение.

Фашины – пучки березовых или липовых прутьев – были двух основных размеров: «большей руки длиною 6 аршин (4,3 м – Е. А.), толщиною в 7 и в 8 вершков (31 и 35,6 см – Е. А.)» и «меньшой руки». Их было принято «вязать… березовыми витыми прутьями в 4-х местах». Для плотин требовалось по многу десятков тысяч фашин. Их вязали солдаты или поставляли подрядчики[303]. Стоили они сущий пустяк – в 1718 г. упомянутый подрядчик Караваев подрядился поставить 6 тыс. фашин за 160 руб., то есть по 2,6 коп. за фашину[304]. Можно сказать, что кроме бесчисленных свай в землю Петербурга положено бесчисленное же количество фашин. Ими уплотняли грунт, выкладывали болотистые места, а также ложе дороги. В 1722 г. было решено на Выборгской стороне положить «кругом всея гошпитали пять тысяч фашин длиною двух сажен, толщиною в поларшина» (35 см). Чуть позже там же закопали еще 30 тыс. фашин[305]. Так поступали и в других местах стройки, с помощью фашин строили участки дороги Москва – Петербург.

Другой способ создания дорог – установка так называемых «мостов». Современный глагол «мостить» прочно ассоциируется в нашем сознании с укладкой булыжной мостовой. В петровское время «мостом» назывался не только привычный нам мост через речку, но и деревянный тротуар. Такие гулкие досчатые тротуары сих пор сохранились в Архангельске и в других северных городах России. В 1718 г. плотники-подрядчики писали в челобитной, что «мост, который был у Троицы, снесло большею водою к Поместному приказу (т. е. к зданию канцелярий на Троицкой площади. – Е. А.) и ево на себе носили к Троице, и сызнова перемостили». Ф.В. Берхгольц в 1721 г. писал о Троицкой площади, что она «вся была устлана досками, положенными на бревна потому, что место там очень болотисто и невымощено»[306]. Из другого документа, написанного уже после петербургского наводнения 1723 г., следует, что такие же мосты стояли и в других частях Троицкой площади, в частности у Гостиного двора[307].

На Адмиралтейской стороне мостили и так, как сказано выше, и в современном понимании этого термина: в 1721 г. подвозили «к Почтовому двору на мощение мостов дикого камня 20 сажен»[308].

Парковые и садовые работы, которых в Петербурге и его пригородах были немало, обходились казне очень дорого. Места, в которых разбивали парки и строили загородные дома, были обычно дикими, девственными, земли их нуждались в осушении. Буреломы вначале разбивали просеками (перспективами) на сектора, потом эти сектора методично чистили от сухостоя и кустарника. В указах Петра I предписывалось, «чтоб около Питергофа и в других по приморским местам в лесах разбить прешпективы и чистить для езды разстоянием между ими в пятистах саженях»[309]. Парковое искусство тех времен признавало только «регулярный», «французский» парк с типичной для него четкой планировкой, многочисленными и разнообразными садовыми сооружениями, фонтанами и каскадами.

Создание парка в те времена было делом многосложным – недаром считалось, что расходы на строительство хорошего парка не уступают расходам на сооружение большого, нарядного дворца. Местность, на которой строился парк, изменялась до неузнаваемости, природа здесь фактически «сносилась» с лица земли, уступая место математически выверенным аллеям, обсаженным привезенными из далеких стран деревьями и кустами. Эти растения постоянно стригли, как болонок. Они становились причудливыми фигурами, вазами, ромбами, пирамидами, башнями, превращались в шпалеры, боскеты, в которых устраивали «кабинеты» с садовой мебелью.

А сколько нужно было труда для поддержания всего этого регулярного великолепия! Строительство парков и уход за ними требовали тысяч рабочих рук. Огромное внимание уделялось, прежде всего, высадке деревьев и заботе о них. Но об этом будет сказано в главе 5.

Решив посмотреть, как строят Петербург, какова сам техника строительства, поначалу «позаботимся» о стройматериалах. Все новые петербургские стройки нуждались в огромном количестве разнообразных материалов. Даже простой песок достать в этой болотистой местности было непросто, особенно в низинах. Так, для строительства Госпиталя на Выборгской стороне в 1722 г. песок было решено брать с Васильевского острова «ис каналов, которые… повелено строить» и везти к месту стройки на судах[310].

Производство строительных материалов почти сразу же стало важной отраслью промышленности Петербурга. По подсчетам С.П. Луппова, на работах по заготовке, производству и доставке строительных материалов были заняты 7 623 человека, подчиненных Канцелярии от строений, или 81 % от общего числа работных людей Канцелярии[311]. При этом вспомним, что множество работ производили подрядчики, которые рабочих из Канцелярии не брали, а нанимали их со стороны. В ведомостях Канцелярии их, естественно, не учитывали.

Строевой лес, без которого стройки представить невозможно, плотами сплавляли по Неве, Охте, Ижоре, а также везли на подводах в Петербург новгородские, тверские и ярославские крестьяне. «Лесная возка» стала для них фактически постоянной отработочной повинностью. По-видимому, в первые месяцы строительства лес рубили в окрестностях города, о чем уже сказано выше, но потом власти начали возить лес из Московской, Архангелогородской и других губерний. Корабельный же лес (главным образом дубы) шел из дальней Казанской губернии, ближе дубрав уже не водилось.

Лесопилки в Петербурге строили по голландскому типу. Это были ветряные мельницы, их вращающиеся на невском ветру крылья из белой парусины стали для приезжего из Центральной России приметной и диковинной чертой Петербурга. Петр любил эти произведения человеческих рук. Как-то увидав их великое множество в Голландии, он пошутил: «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы».

Стройка на Неве особенно нуждалась в камне. Забавно, что «Петр» переводится как «камень», торжественный кант в честь победы над шведами это обыгрывал. Он начинается словами: «Петро-камень, Петро – град, А швед вопиет…» В жизни же камня как раз и не хватало! В 1714 г. был введен особый налог, действовавший более полувека: с каждого приезжающего посуху на заставе взимали по три камня общим весом 5 фунтов (2 кг), а с каждого приплывающего по воде – еще больше: три камня на 10–30 фунтов (4–12 кг). Чтобы камня хватало только для Петербурга, в том же году по всей стране запретили каменное строительство[325]. Естественно, камня от этого в Петербурге больше не стало, но зато там прибавилось каменщиков – отныне нигде, кроме новой столицы, они не могли найти для себя работу.

Под Тосно, «в Путиловшине» (у Ладоги), под Ропшей и в других карьерах были устроены «каменные ломки», где добывали («ломали») строительный «плитный» камень («ломаной ноздреватой камень»), который шел на стройку в виде толстых плит – блоков – или щебня. Там же добывали более твердый «дикий камень». Технология добычи была непростой. Обычно каменные плиты расчищали от попутных пород – глин, рыхлого песчаника и известняка и затем «выкалывали» из монолита с помощью особых инструментов: «железного кулака», кувалд и клиньев[326].

Добытый мелкий камень и плиты мерили: вывезя из карьера, «клали в кубические сажени»[327]. Потом материал переносили из каменоломен к берегу ближайшей судоходной реки, грузили на плоскодонные суда и везли прямо к месту работ. «Каменный подрядчик» плитного камня к зданию Двенадцати коллегий обещался в договоре с Канцелярией от строений подвозить камень с реки Тосно на судах «своими работными людьми и из судов выгружать… от берега носить, и класть в десяти саженях в кубическую сажень». Каждая кубическая сажень (а для меры материала был особый «подмастерье у счисления земли кубических сажен»[328]) обходилась казне в 10 рублей 10 алтын[329]. Щебень шел главным образом на бутование («бутку») с известью, как в основу фундаментов, так и на укрепление почвы. После осеннего 1721 г. наводнения вода подмыла почву вокруг стен Аудиенц-каморы в Здании канцелярий на Троицкой площади, и было приказано этот «осып» «нагатить бутом»[330].

Производство кирпича по голландской методе развивалось в окрестностях города, преимущественно там, где залегали нужные для этого дела глины, а также были вода и топливо для обжига (Тосно, Шлиссельбург, Стрельна, Мартышкино, Петергоф и др.). Часто упоминаются «Новые кирпичные заводы», которые находились по Неве «за Канцами», т. е. выше Охты. Они выпускали сотни тысяч штук кирпича в год несколько видов – красный, «железного вида» и «белый печной»[335]. Весной 1719 г. ведение над всеми кирпичными заводами было передано голландцу Тимофею Фонармусу, ставшему, согласно указу Петра I, «инспектором заводов». Сделали это для того, чтобы увеличить объем выпуска кирпича.

Перед Фонармусом была поставлена задача: в 1719 г. изготовить 3 млн штук кирпича и 1,5 млн штук черепицы, а в 1720 г. увеличить эти объемы соответственно до 12 млн и 3 млн штук в год.[336] Фонармус с таким заданием не справился, хотя выпуск кирпича и увеличил. По данным на 1721 г., на кирпичных заводах вокруг Петербурга обожженного кирпича затоговлено к вывозу 2 883 тыс. штук, а сырого для обжига лежит еще больше – 3,7 млн штук. И тем не менее кирпича на стройки не хватало – только миллион штук требовался на переделку Государева бастиона в Петропавловской крепости, полмиллиона нужно было на складывание стен Петропавловского собора. Столько же ушло на Госпиталь на Выборгской стороне и т. д. Словом, всего в 1721 г. требовалось 10,5 млн штук кирпича.

Возможно, поэтому в феврале 1721 г. Петр распорядился «поставить из Галандии на караблях будущим летним временем кирпичю крепкого два миллиона, черепицы самой хорошой для крышки домов Е.ц.в. двести тысяч». В том же году голландский корабль «Сусанна» доставил в Петербург первую партию желтого кирпича (40 тыс. штук)[337].

Однако я сомневаюсь, чтобы на кораблях из Голландии было привезено за короткий срок два миллиона штук кирпича. По-видимому, к середине 1720-х гг. свое кирпичное дело наладилось. Для строительства здания Двенадцати коллегий в 1724 г. было заготовлено 6 177 840 кирпичей трех сортов[338]. Этот голландский кирпич кое-где сохранился и до сих пор – его узкие полосы мы можем видеть в стенах даже перестроенных позже зданий Петербурга.

На кирпичных заводах делали также «кривую черепицу… по галанскому маниру», или «черепицу желобастую», которая шла на углы крыш[339]. На заводах Фонармуса наладили и производство нескольких видов изразцов («образцы», или «обрасцы»): белые, зеленые и «живописные»[340]. Так как кирпич клали на извести, то и ее требовалось для строительства очень много, и это вызвало расширение ее производства в окрестностях города. Традиционно известь доставляли в бочках с мест известного жжения (Пудожские известковые заводы под командой Евсея Савинкова) на судах прямо к месту стройки[341] и там готовили к использованию («известь творили»).

Итак, основные стройматериалы мы «собрали», подрядчиков наняли, теперь за работу! Для того чтобы построить дом где-нибудь под Москвой, в землю вкапывали столбы или подводили под углы валуны. В Петербурге, если почва позволяла, то обычно применяли совершенно иную технику строительства. В выкопанные рвы по периметру здания укладывали фундамент из толстого известняка – плитного камня, на котором и начинали выводить кирпичные стены[342].

Но часто так делать было просто невозможно. Каждая мало-мальская стройка в Петербурге требовала в десятки раз больше усилий, материалов и денег, чем в Центральной России. Даже если не нужно было возводить плотину из свай и земли, чтобы осушить определенный под застройку жителю участок, то все равно требовалось основательное укрепление почвы под фундамент с помощью свай, плитного камня, подсыпки и утрамбовки земли и других операций, с которыми в собственно России строители даже не были знакомы.

Сваи стали чуть ли не главным символом строительства петровского Петербурга, что и не мудрено – сколько сотен тысяч штук их забито в его землю, мы даже сосчитать не можем! «Время бить сваи» (именно так писали в то время! – Е. А.) наступало с морозами. Сваи загоняли в землю огромными копрами («казенными бабами») прямо со льда – летом на болотистой почве такие работы были очень трудны. Самый популярный «припев» царских указов об этом таков: «И чтоб те сваи побить всеконечно нынешним зимнем временем, не упуская удобного времени… а летним временем в тех местах сваи бить будет с немалою трудностию», или «Ежели пропустят морозы, то целой год время потеряют»[343].

Взявшись за толстый (трехдюймовый[344]) морской канат, 10–25 человек (при битье свай под здание Двенадцати коллегий к 10 копрам приписывали 250 человек[345]) поднимали хопер с помощью блока наверх сооружения из бревен и оттуда сбрасывали вниз на сваю. Хопер – длинное, толстое бревно – был «окован железом», на сваю же надевали «ступу» – оголовок, чтобы не размочалить ее раньше времени[346]. Для уменьшения трения направляющую вертикальную поверхность и хопер мазали говяжьим салом или мелом – вот почему среди стройматериалов так часто упоминалось сало «на смаску хопров»[347].

Сваи были двух видов: круглые и пазовые длиной 3–6 саженей (6,4–12,8 м). Самые длинные сваи были и самые толстые – по 11–14 дюймов (28–35,6 см). Чаще всего упоминаются трехсаженные сваи толщиной 3–6 дюймов (7,6–15,2 см)[348]. Круглые сваи – обыкновенные обтесанные бревна – забивали в центре будущего сооружения, пазовые же сваи (такая свая имела с одной стороны паз, а с другой – выступ, тогда так и говорили: «тесать и пазить сваи») били по краям, в виде каре. Но известно, что пазовые сваи порой забивали и сплошь, как круглые. Но они плотнее круглых прилегали друг к другу и, забитые так единым массивом, образовывали довольно устойчивую поверхность, на которой и возводили каменный фундамент[349]. Обычно сваи забивали в землю не полностью, на поверхности оставляли половину длины сваи, а то и больше. В пространство между сваями до их верхней части закладывали фашины (связанные пучки прутьев) и насыпали гравий, глину, песок. Так поднимали и уплотняли уровень почвы.

Число свай, вбитых в землю Петербурга, должно исчисляться десятками тысяч. Только в 1724 г. под фундамент здания Двенадцати коллегий было «набито» 2 910 свай, да еще оставалось забить 876 свай[350]. Из переписки чиновников видно, что часть здания располагалась на «самом грязном болотном месте», и пришлось бить «паженные сплошные сваи», т. е. сваи забивали сплошным массивом. Из распоряжений за март 1722 г. архитектора ван Звидена, который строил на Котлине пороховой магазин, можно представить себе грандиозную картину сооружения свайной основы для фундамента. На стройку завезли 6280 свай. Они были забиты прямо в воду так, чтобы «было сверх каждой сваи воды фута на полтара или на два». На этих сваях укрепляли связывающие их брусья. На брусья опускали специальные ящики, которые делали из 2–4 дюймовых досок. Поверх этих ящиков, наполненных землей или камнем, сооружался каменный фундамент[351].

Существовал и другой способ подготовки основы для фундамента – ящики опускали прямо в воду, обычно на мелководье, и заполняли камнями. Мастер ван Болес в 1720 г. писал о такой операции: «Зделать ящиками, спустить в воду… а выше воды выбутить плитным же камнем в аршин и побить паженныя сваи» по всему периметру будущего здания[352].

Все понимали, что самые надежные, теплые и красивые дома получаются из камня. Роскошен был дворец Меншикова на Васильевском, хорош был Летний дворец Петра, неплох, а с годами усилиями Трезини, Маттарнови, Растрелли все улучшался Зимний дом государя. Но каменная стройка казалась царю долгой, материалы привозили издалека, многим людям каменный дом был не по карману. Поэтому Петр ухватился за способ строительства, который он и его сподвижники видели в Западной Европе. Речь идет о фахверковом, или, по-русски, мазанковом строительстве.

Фахверковое строительство считалось в то время передовым по сравнению с деревянным. О фахверковом строительстве («прусском новом буданке» – так его тогда называли) говорит указ Петра от 4 апреля 1714 г., который предписывает в Петербурге «деревянного строения не строить, а строить мазанки». Чуть позже, в другом указе о строительстве здания канцелярий, сказано, что следует «построить шесть канцелярий прусским новым буданком против чертежа архитекта… Трезина, который он объявил… Длиною каждая по 11, поперек по 8 сажен»[353].

Фахверк – слово немецкое: Fach – панель, секция, и Werk – система, способ. Главное в фахверковом строительстве было, как тогда говорили, «обрешетить», т. е. связать вертикально поставленные в землю, точнее в каменную основу, бревна системой брусьев и брусков: стоек, балок и раскосов. Возникший таким образом каркас назывался «решеткой»[354]. Стена дома и вправду походила бы на решетку, если бы на этом строительство и закончилось. Но с этого оно как раз только и начиналось. Снизу по периметру будущей постройки, стены которой состояли из «решеток», начинали выкладывать кирпичный или бутовый фундамент, а пространство между стойкам и раскосами заполняли глиной или кирпичом[355]. После этого отверстия и пазы («падины») замазывали и выравнивали раствором серой извести, белили или расписывали под кирпич[356]. Образцовый мазанковый дом был построен Петром I возле Петровского моста, а второй стоял на Васильевском острове[357].

Как известно, Игорь Грабарь разбил историю застройки города на три этапа: вначале деревянный – до 1710 г., затем мазанковый, который тянулся примерно до начала 1720-х гг., а потом незаметно начался третий, полукаменный и каменный период[361]. Предложенная хронология застройки Петербурга, как отмечалось в литературе, не отличается точностью и содержит столько исключений, что может быть принята только как характеристика эволюции, принципа застройки города, когда на месте деревянных зданий строили мазанки, которые затем заменяли сооружениями из кирпича. Но общеизвестно, что даже в конце петровского периода наряду с каменными и мазанковыми зданиями возводили, используя вековой опыт русского народа, деревянные избы.

Вообще деревянное строительство имело на Руси длительную традицию. Возведение дома из дерева напоминало работу с деталями современного детского конструктора – сборка привезенного в разобранном виде сруба занимала у плотников два – три дня. Петру, спешившему поскорее возвести целый город, без деревянных построек на берегах Невы было никак не обойтись. Поэтому избы строили переселенцы на Московской стороне, на Охте и даже на Васильевском острове, где поначалу из дерева разрешалось возводить только флигели, сараи и нужники.

Более того, прибегнув к опыту традиционного деревянного зодчества, Петр впервые попытался начать массовое, типовое строительство жилья для простолюдинов-переселенцев. В 1720 г. был подписан указ о строительстве вдоль Невы на правом берегу («на Канцевской стороне») 500 изб «с сеньми» для мастеровых («вольных плотников») – переведенцев из России. Поначалу предполагалось построить 2 000 изб, но потом планы сократили вчетверо[362]. К апрелю 1722 г. закончили только 226 изб. После этого в Архангелогородской губернии был начат новый набор плотников, и к 1724 г. все 500 изб были построены. В них въехали 824 семьи переведенцев – предполагалось селить по две семьи в избу[363]. Примерно так же строились дома на Котлине под присмотром архитекторов и иноземных мастеров, следивших, как тогда говорили, за «архитектурой», т. е. за предписанными для Петербурга строительными нормами.

По некоторым документам той эпохи мы можем представить себе, каким был такой типовой дом. В 1733 г. подрядчик Иван Черняков обещал на месте обветшавших богаделен петровских времен «зделать… при святых церквях» шестнадцать новых изб по цене 89 руб. 50 коп. за каждую избу. Архитектор ван Болес предписал подрядчику основные размеры домов: длина и ширина – 4 сажени (8,4 м), сени – 3 сажени (6,3 м), высота потолков «в жилье – 10 футов», т. е. 4 м.

И далее ван Болес перечисляет все строительные операции, которые был обязан сделать подрядчик со своими бригадами плотников. Этот перечень – яркий исторический документ. Он позволяет представить нам и технику типового строительства, и рабочие термины каждой операции, и внутреннее устройство такого типового дома:

При этом подрядчик должен смотреть за качеством материала: чтобы на полы шли пильные доски «прямые и негнилые» длиной в 4 сажени (8,4 м), а толщиной в 3 дюйма (7,62 см). Особое внимание обращали на кладку печей. Их следовало обязательно делать «с фундаментом для опасности, чтоб великостию не подломило полов» (в домах более состоятельных людей печи делали «образцовые», т. е. изразцовые, из голландского изразца или местного, сделанного по голландскому рецепту). Сени должны быть «мшеные (т. е. проконопаченные мхом, был и другой вариант – «красная конопать, которую секут ис старых конат»[364]. – Е. А.), чтоб не наносило снегу», на чердаки вести лестницы в 16 ступеней «для открытия в трубах вьюшек», а «на кровлях [прорубать] слуховые окна для свету»[365].

Для петербургской архитектуры сразу же стало характерным именно типовое строительство, которое позволяло, по мысли Петра, быстро и без особых затрат построить целый город, да не один… В научной литературе довольно много написано об образцовых проектах типовых домов для петербуржцев разного достатка. Их разрабатывал Леблон, а более всего Трезини. Но при этом власти жестко не настаивали на строительстве именно таких домов, которые были изображены на «указных» чертежах-гравюрах («печатных образцовых рисунках»). Так, на гравюрах 1714 г. с изображением типовых домов был помещен текст: «А ежели кто пожелает дом себе лутчее построить, оному надлежит явитца у архитектора Тресина, истребовать рисунку, какого сам похочет. Также буде у кого самого лутчей рисунок есть, то оному надлежит тот рисунок объявить архитектору и потом против оного строитца»[366]. Естественно, что Трезини и его помощники ревниво рецензировали такие проекты, стараясь, чтобы они не очень далеко отходили от образца и чтобы было «все построено регулярно»[367].

Прибывший в Петербург в 1736 г. датский моряк Педер фон Хавен записал, что «красивые каменные дома окрашены в желтый и белый цвет»[368]. Действительно, эти цвета наружной окраски встречались в петровском Петербурге чаще всего, хотя дома, выложенные кирпичом, оставляли и без штукатурки и окраски. Как бы то ни было, потребность в краске была большой. Ее привозили из-за границы и делали у себя, возможно так, как описано выше в отступлении о ветряной мельнице. Деревянные (не брусовые) дома обшивали досками и поверху красили суриком или разрисовывали «под кирпич». Стены в домах из бруса получались ровными (как мы это видим в Домике Петра Великого), и поэтому краску наносили прямо на брус. Обшивка досками стен была традиционна: в указе о строительстве зданий в Адмиралтействе Петр 30 августа 1705 г. требовал от Меншикова, чтобы «сараи обить досками так, как мельницы ветреныя обивают, доска на доску и у каждой доски нижний край обдорожить и потом писать красною краскою»[369].

Мазанковые здания с лица и изнутри обязательно «мазали» глиной, «подмазывали» известкой, делали зачистку пемзой, а потом красили в белый цвет. Белили и внешние стены домов. При массовом строительстве домов на Котлине в 1723 г. было предписано: «С лица выбелить и в тех домех внутри зделать штукаторную работу»[370]. Белилами «живописцы» (так называли в то время маляров) покрывали рамы и другие элементы здания – галереи, крыльца, перила и балясины лестниц[371]. Для работы на высоте, как и при кладке стен, так и во время малярных работ, использовали так называемый «подвязной лес», который скреплялся веревками[372].

Особо скажем о крышах. Красивы были дома, крытые красной черепицей волнообразного «галанского маниру». Так выглядело Здание канцелярий на Троицкой площади и даже многочисленные нужники канцелярий[373]. Как показали археологические раскопки, каждая черепица представляла собой лоток с отогнутым краем и имела выступ – «зуб», которым зацеплялась за край деревянной обрешетки крыши[374]. Состоятельные люди жили под железной кровлей, выкрашенной суриком (отсюда название некоторых петербургских мостов и палат как «Красных»)[375]. Железом были покрыты крыша Летнего дворца, дворца Меншикова. Интересно, что на окраску крыши дома Павла Ягужинского на Дворцовой набережной потребовалось 50 пудов (800 кг) сурика, два пуда мумии, 22 ведра конопляного масла, 2 ведра олифы, вина 5 ведер и 30 кистей «большой руки». Вино, т. е водку, за некоторым понятным исключением, использовали в качестве разбавителя краски. И все это, как сказано в документе, делалось для того, чтобы крыша генерал-прокурора была непременно выкрашена так же, «как выкрашена кровля на полатах светлейшего князя»[376], с которым Ягужинский во всем соперничал. Редко упоминается в документах свинцовая крыша. За 1729 г. известно донесение о работах в Большом дворце Петергофа («На Больших полатах свинцом все покрыто и упаяно»), ранее, в 1723 г., было отпущено 300 пудов свинца «для покрышки карниза» Большого грота в Летнем саду[377]. Примечательно, что «крыша купола» Госпиталя на Выборгской стороне была покрыта свинцом, хотя на саму крышу пошло 4000 листов «белого железа»[378].

Труд кровельщика был далек от нашего представления об этой шумной работе с деревянной киянкой. В те времена листы жести были небольшие, в «аршин квадратной» (т. е. 71 на 71 см)[379], и назывались «белое железо», или «доски железные, тонкие». Расчеты показывают, что листы были действительно тонкие – 0,7 мм (современные – 0,5 мм). В 1724 г. приглашенный из Швеции кровельный мастер – «покрывальщик кровель медью и железом Константин Генекрей» (он же «Констянтин Енекрей», Нeynecke) – для купола Исаакиевской церкви потребовал 2 000 таких «досок», «да для припоя железных и свинцовых досок семь тысяч», да четыре пары ножниц «для обрезывания железных досок»[380]. Из ведомости 1724 г. о приеме 4000 таких досок общим весом 640 пудов[381] следует, что каждый лист весил 2,5 кг. Листы вначале закрепляли (по-видимому, гвоздями) на деревянной основе крыши, а потом стыки их паяли прямо на крыше оловом, используя для припоя нашатырь. В решении Канцелярии от строений за 1722 г. мы читаем: «…четырех мельниц кровли верхи сверх тесу обить белым железом и спаять оловом». Плотники бригады Максима Васильева в 1724 г. работали «при строении Исакиевской церкви», «у тески брусков на кровлю под железные доски и у отдирки старой кровли пильного тесу»[382]. «Листовым железом» крыли купола церквей, фас, фланки и куртины Петропавловской крепости, в 1724 г. заново перекрывали Зимний дворец, причем было указано отправить двух «пояльщиков, понеже без них крышки крыть невозможно»[383]. Для устройства желобов для стока воды с крыши на дом Ягужинского в 1722 г. были отпущены «жесть двойная» и олово на пайку, а в Дальних Дубках желоба делали из свинца[384].

Купола и шпили с позолотой крыли иногда медными листами («медными золочеными досками»), причем золотили их еще на земле, а затем поднимали наверх. Обычно на золочение куполов и некоторых архитектурных деталей шло золото в виде книжечек «битого золота» – золотой фольги, которую раскатывали из червонцев. В 1721 г. мастеру Ягану Питерштейнибесу, взявшемуся сделать «золочение медных листов, которыми обивать куполы и шпиц» Петропавловского собора, выдали из казны 1500 червонцев[385]. Впрочем, никакие крыши в Петербурге не были надежны. Один из гостей богатого дома князя Кантемира, наслаждаясь обедом, вдруг заметил, что его платье с одной стороны сверху донизу мокро. Это накопившаяся на крыше вода нашла себе ход и залила парадное платье расстроенного гостя[386].

Люди победнее Меншикова, Ягужинского или Кантемира жили в домах, крытых потемневшей на воздухе дранкой («дранью»), гонтом (парными дощечками[387]), а чаще белой берестой, которая отлично защищала от дождя, но не от пожара. Свежо ободранную бересту укладывали в несколько слоев по дощатой основе, и с течением времени береста сливалась, «сплачивалась» так, что образовывала сплошное водонепроницаемое покрытие. В документах петровского времени есть упоминания, что стыки берестяных полос заливали смолой[388]. Гонтом крыли и казенные здания – в 1723 г. «на крышку» Госпиталя на Выборгской отпустили 50 тыс. пар гонта, для Домика Петра на Городовой стороне – 6 тыс. пар, а для кожевенных заводов – 5 750 пар[389].

Был и другой дешевый способ кровли. Из описания сараев Пороховых заводов, стоявших на Петербургском острове, видно, что эти сараи, в которых хранился порох, были покрыты «тесом в одну тесницу и на швах положены драницы». По-видимому, дранью крыли и другие подсобные помещения, однако тут оказалось, что деревянные крыши протекали, порох подмокал, и сараи вскоре «убили» железом[390].

Впрочем, власти, как и в истории с деревянным строительством домов, были непоследовательны. С одной стороны, жестокими указами они запрещали крыть дома тесом и дранью (об этом указ 1711 г.[391]), но, с другой стороны, воспрепятствовать этому не могли – не каждый мог купить предписанную им черепицу или гонт. Впрочем, от летящих с пожарищ углей и головешек хорошо спасал рекомендованный в указах дерн. В хорошую погоду дерновые крыши многих домов напоминали зеленую лужайку – в то время было принято поверх бересты класть аккуратно срезанные пласты дерна, которые быстро срастались и придавали городским крышам яркий и свежий изумрудный цвет.

Внутренние работы в новых домах вели не только летом, но и зимой, для чего помещение отапливали особыми чугунными печами (так было при строительстве Большого Петергофского дворца)[392]. Такие работы, как всегда, были трудоемки, особенно если шла речь о царских покоях. «Окошечные рамы» делали из дуба, окна с мелкой голландской растекловкой «столярным добрым мастерством» творил «оконничник Каспар Блек»[393]. Их красили также белой краской. Наличники, как в Домике Петра I, могли быть декоративные (цветы и листья)[394]. Стекла в окнах чаще были «простые», а иногда и цветные или с оттенком коричневого цвета или синевы. Такое стекло называлось «лунное», и его делали таким образом: выдували в шар, а затем он «путем вращания превращался в диск. Из такого диска с характерной радиально-концентрической волнистостью и вырезали прямоугольники для остекления»[395]. Для закрепления стекол в рамах использовали свинцовые переплеты – держатели, а также замазку из белил, скипидара и конопляного масла[396].

В богатых домах на дверях из дуба ставили «петли дверные голанские выгибные»[397], в прочих же обходились поделками отечественных слесарей и кузнецов. Полы и потолки были двойные – на нижний «черный» пол подсыпали землю, сверху же, над потолком, «набивали глину»[398]. Нельзя сказать, что в Петербурге сразу же утвердился паркет. Обычно на полы шли толстые пильные или топорные сосновые доски, иногда те, что использовались на кораблях (они назывались: «тес судовой на полы и потолки»[399]). Из ведомости о поставке в 1723 г. досок для Второго Летнего дворца видно, что топорные доски были длиной три сажени (6,4 м), а толщиной в 3 или 4 дюйма (7,6 и 9,2 см)[400].

Паркетные полы не были в традициях Голландии, на которую ориентировался Петр. Это можно понять, побывав во дворце Хет-Лоо – резиденции Вильгельма III под Утрехтом. Здесь Петр познакомился со знаменитым штатгалтером Соединенных Голландских штатов и английским королем. Полы Хет-Лоо – как палуба корабля: широкие некрашеные половицы, лишь кое-где ковры, все сурово и аскетично.

В домах и во дворцах Петербурга полы и стены нередко обивали красным, серым и зеленым (обычно мундирным) сукном. Так, в 1721 г. Берхгольц видел спальню князя Кантемира, стены которой были обиты красным сукном, а на полу лежали зеленые половики[401]. Впрочем, все же известны данные и о паркете. О «Новых палатах» в Летнем саду в 1722 г. сказано, что там «делают полы наборные в пятнадцати палатах… против показанной модели»[402]. А из указов Екатерины I за 1725 г. о доделке нового Летнего дворца следует, что в спальне пол был выложен «марморовыми плитками»[403].

Потолки подбивали тесом и обмазывали глиной (или «глиной с пенькою»[404]), известью и затем штукатурили, украшали лепным декором – алебастровыми и гипсовыми «штуками» в виде лепных «клейм», орнаментов и различных профилей, для которых итальянские мастера штукатурного дела А. Квадри и И. Росси использовали лучший тогда «гибс рижский»[405]. Оштукатуривание было одним из непременных условий противопожарной безопасности. Но некоторые владельцы этим пренебрегали, и тогда при описании петербургского дома 1720 г. встречается пометка: «во всех жильях потолки подбиты тесом»[406].

Потолки также обтягивали («подбивали») холстом, который белили мелом или красили в белый цвет. В богатых домах и в царских покоях на холсте делали живописные композиции в виде летящих в густых облаках богов, богинь и розовых купидонов. Стены обычно «сштукаторы» штукатурили алебастром, предварительно набив на стены рейки («дранницы двухсаженные») или какие-то особые обручи[407]. В богатых домах холстом обивали также мыльни (бани) и нужники[408], а бедняки последние удобства возводили из простого теса или вообще располагали их на вольном воздухе, в огороде.

Поверх штукатурки прибивали мелкими железными гвоздями тканые или кожаные обои (обычно тисненые и иногда – с золочением) или пеструю набойку, сукно, вешали также шпалеры и восточные ковры (точнее про эту операцию писали: «…полаты обшивали шпалеры»[409]). Гвоздей уходило очень много. В 1719 г. лавочнику И. Рудакову было заплачено за 20 000 железных гвоздей «для прибивки обоев в комнатах царевен в Зимнем доме»[410]. Иногда стены расписывали масляными красками под мрамор или орех. Очень редко стены и даже потолок покрывали изразцами (как во дворце Меншикова) или украшали резными дубовыми панелями работы французского кудесника резчика Пино (смотри снова Кабинет Петра I в Большом дворце Петергофа). Подобную роскошь, правда в ореховом варианте, мог позволить себе только А.Д. Меншиков.

То же можно сказать и об украшении палат богатыми занавесями и шпалерами. В июле 1719 г. французскому вышивальщику Рокинару заплатили за работу золотом и серебром, точнее «за переправку у кровати аглинской бархатной трех корон… а именно вышил по рисунку золотом и серебром»[411]. Вполне возможно, что Рокинар переделывал английские символы верховной власти в российские. Особое место в украшении богатого дома составляли живописные панно и картины. Их привозили из-за границы (особенно в Италии и Голландии[412]) или писали художники, жившие в Петербурге. Они делали все плафонные полотна («на потолок картину живописным мастерством»[413]), которые заказывали обычно под определенный размер. Сохранились данные о таких работах в царских дворцах художников Каравакка, Тарсиа, Георга Гзеля, написавшего в Летний дворец Екатерины Алексеевны «в одну полату на потолок картину». Такой плафон укрепляли к потолку в подрамнике. Во дворце Меншикова под плафоном работы Пильмана была обнаружена композиция «Рыцарь Победитель», написанная темперой по штукатурке[414]. Лучшие «персонные мастера» во главе с Иваном Никитиным писали портреты членов царской семьи, а Иван Одольский в 1719 г. делал позолоту на рамы «к персонам их величеств»[415]. Зеркала, портреты и прочие картины «ставили на стены», для чего прибивали бруски и сверху спускали тонкие веревки, «которыми зеркала подцепляют»[416]. Осенью 1725 г. Одольский получил задание «написать четыре персоны, а именно: князь-папы, Строева, господина Нелединского, господина Ржевского, малого Бахуса, которой живет в Доме Ея императорского величества». Нужно думать, что речь идет о серии близких императрице-вакханке персон, портреты которых она хотела иметь, подобно тому, как Петр некогда заказал знаменитую «преображенскую серию» портретов. Одольский в своем доношении канцеляриям просил отпустить ему краски. Перечень их может представить для читателя-художника интерес: «белил добрых десять фунт, шифер венсу, вохры светлой, умры, вохры темной, шишгею светлого, кости зженой, бакану виницейского, киновари, лазори белахской, джалона, масло маковое, масло конопляное, кистей харковых (т. е. из шерсти хорька. – Е. А.) и щетинных»[417].

Живопись для домов богатых петербуржцев везли со всей Европы, особенно из Италии, Франции, Голландии. Зачинателем этой моды стал Петр, большой любитель украшать свои дворцы картинами. Ему следовали и другие. Берхгольц описывает дом П.А. Толстого, на стенах комнат которого он увидел картины – одну, изображающую какого-то русского святого, а другую – «нагую женщину». При этом Толстой заметил, что Берхгольц и его товарищи оказались очень глазасты – «сотни лиц, бывающие у него, вовсе не видят этой обнаженной фигуры, которая нарочно помещена в темный угол»[418]. (Вспоминается знаменитая фраза боярина, героя фильма «Как царь Петр арапа женил» «Неси толстомясую!», увидевшего, что к дому подъехал сам царь – любитель обнаженной натуры, изображение которой боярин обычно прятал подальше от глаз правоверных христиан.) Кое-где в убранстве домов сверкало и золото – эпоха пышного елизаветинского барокко еще не пришла. В царских покоях золотили дверные замки, шпалерные гвозди, а также гвозди на переносных нужниках[419].

С самого основания Петербурга Петр I стремился развернуть вокруг столицы целую вереницу загородных дворцов и домов. Для царя, членов его семьи, знати в довольно диких по тем временам местах казенные работники, каторжники, военнопленные и солдаты строили усадьбы. Места эти – современные Острова, участки вверх и вниз по Неве и по ее притокам, побережье Финского залива и даже центральные (ныне) районы города. Так уже в первые годы Петербурга берега Фонтанки стали дачной местностью. Здесь в 1712 г. было построено для генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева «Шереметево подворье» – будущий «Фонтанный дом». Загородный дом генерала И.Я. Юпре стоял возле Аничкова моста. Дальше, у устья Фонтанки и к морю, начиналась вереница загородных дворцов царской семьи: Екатерингоф, Анненгоф, Елизаветгоф, а также Подзорный дворец, который стоял «на островку», почти в заливе. Но более всего летних дворцов и домов размещалось по Копорской (позже – Петергофской) дороге. Вдоль нее вся земля была распределена под дачи, строить которые состоятельным подданным Петра надлежало в обязательном порядке. Сам Петр еще в 1704 г. приглядел для своей дачи крутой косогор у финской деревни Кууссойя, откуда открывался величественный вид на море и остров Котлин[804].

Подзорный дворец

В первый раз название «Петергоф» мы встречаем в «Походном журнале» Петра Великого от 13 сентября 1705 г.[805] В тот день Петр на любимой, собственноручно построенной им шняве «Мункер» подошел к маленькой пристани на южном берегу Финского залива. Здесь царь высадился и по склону холма поднялся к Петергофу («Двору Петра»), где стояли его «Попутные светлицы». Подобные «путевые дома» строили тогда вдоль дорог для отдыха царственных особ. В Петергофе государь обычно пересаживался из коляски на ожидавшее его у пристани судно. Останавливался он в Петергофе (вообще при Петре писали «Питергоф» или «Питер Гоф») на обратном пути из Кроншлота, как это и случилось 13 сентября 1705 г. Ясно, что «Попутные светлицы» были построены раньше первого их упоминания в документе – возможно, после 7 мая 1704 г. (в тот день Петр присутствовал на освящении только что построенного морского форта Кроншлот). Это косвенно подтверждает относящаяся к 1714 г. запись ганноверского резидента Ф.Х. Вебера: «Осмотрел увеселительный дом Петергоф. …Уже свыше десяти лет (т. е. не позже 1704 г. – Е. А.) лучшие архитекторы и несколько тысяч человек трудились над ним, покоряя природу»[806]. С тех пор Петр часто останавливался в Петергофе по пути на Котлин. Ведь на острове строились крепость, дворец царя, стояли корабли, здесь Петра ждали многочисленные дела – как известно, тогда он вообще задумал разместить столицу империи на Котлине. Мы не знаем, как выглядел Петергоф изначально – «Попутные светлицы» до нашего времени не сохранились. Но можно предположить, что это был скромный деревянный двухкомнатный домик, подобный Домику Петра на Петровской набережной в Петербурге. Скорее всего, «Попутные светлицы» располагались на горе возле финского поселения Попова мыза, которое впервые упомянуто в документах 1704 г. Еще одной постройкой в Петергофе стали «Верхние палаты» – на месте современного Большого дворца. О дате основания «Верхних палат» нет единого мнения. Раньше считали, что их начали строить в 1714 г., теперь же некоторые ученые утверждают, что дату основания каменных «палат» нужно отнести к 1710 г., когда у Петра сложился замысел всего Петергофского ансамбля[807]. Скорее всего, так и есть – примерно в 1710–1711 гг. был построен первый деревянный дворец под холмом, в прибрежной роще, или, как тогда писали, «хоромцы… которые внизу стоят». Он находился недалеко от возведенного позже дворца Марли. Этот скромный одноэтажный дворец в «две светлицы», под железной крышей, тоже не сохранился, как и другой, построенный у самого моря – «на гавани». В целом же на более раннюю (до 1714 г.) дату строительства дворцов в Петергофе указывает и историк XVIII в. И.И. Голиков, писавший, что Петр в январе 1712 г. осматривал работы, произведенные «минувшим летом», т. е. в 1711 г.[808]

Верхние палаты. Петергоф

Петергоф никогда бы не стал великим творением человека и природы, если бы не сам Петр I. Хотя царь не был профессионалом в архитектуре и устроении парков, но, как человек гениальный, он мгновенно схватывал главное, находил с виду такое простое, но единственно верное решение. История сохранила для нас два чертежа Петра, которые и дали жизнь Петергофу. На одном листе торопливо, размашисто царь соединил линией (или, как тогда говорили, «першпективой») строившийся на вершине холма дворец («Верхние палаты») с берегом залива. Неважно, что это было – аллея или канал. Важно, что этот набросок – свидетельство гениального озарения: Петр проложил главную ось, вертикаль, на которую потом был «нанизан» весь Петергоф с его парками, дворцами, фонтанами. На другом листе Петр развил этот замысел: от холма, на котором явственно различается схематичный дворец, отходит не один, а три луча – «першпективы». Это будущие Самсониевский канал и две аллеи, ведущие к морю (одна – к Монплезиру, другая – к будущему Эрмитажу)[809]. Так возникла «система координат», придавшая всему ансамблю Петергофа необыкновенную стройность, простоту и изящество[810]. Вскоре в Петергоф повезли строительные материалы, стали осушать заболоченные земли будущего Нижнего парка…

Стройка в Петергофе стала результатом изменения всей обстановки в стране после победного Полтавского сражения 1709 г. Петр все чаще стал приезжать в Петербург, все дольше жил там с семьей. Петергоф превратился для него из пристани, откуда он отплывает в Кронштадт, в любимую загородную резиденцию, где он с семьей любил проводить лето. Дворец Монплезир (от франц. «mon plaisir» – «мое удовольствие») царь задумал сам, сам же наметил для него место, определил планировку, внешний и внутренний вид здания. Царь заложил дворец предположительно 17 мая 1714 г. Эти, как называл их Петр, «палатки маленькие» (т. е. небольшие каменные здания) и положили начало современному дворцовому ансамблю Петергофа. Первым строителем, имя которого запечатлела история, был выдающийся прусский архитектор Андреас Шлютер. Он по данному царем «текену», то есть образцу[811], строил Монплезир, он же начал возводить Большой грот и Каскад, а также (по предположению И.Э. Грабаря – «Большие» («Верхние», «Нагорные») палаты». Но Шлютер умер в 1715 г., и дело продолжил его ученик Иоганн Фридрих Браунштейн (Бронштейн), приехавший со Шлютером в Петербург в 1713 г. в роли чертежника. Он занялся многими делами: планировкой и возведением Верхнего сада и Нижнего парка, строительством Нагорного дворца, Монплезира, потом Марли и Эрмитажа.

С 1714 г. Петр не спускал с Петергофа глаз, торопил строителей. 24 января 1715 г. он дал распоряжение А.М. Черкасскому «О строенье в будущее лето». Под № 7 стояло: «В Питергофе полатки зделать, также канал до моря выкопать», и далее указывал, как поступать с вынутой землей[812]. Такие указы-реестры работ станут обычными в последующие годы.

В Монплезире воплотились давние мечты «адмирала Петра Михайлова» – так на флоте многие годы величали царя-флотоводца. Как уже не раз говорилось, с ранних лет Петр питал слабость ко всему, связанному с Голландией. Поэтому у Монплезира есть и другое имя – «Голландский домик». Здесь все было как в загородных летних домах богатых амстердамцев (такие и теперь стоят по берегам рек и каналов): одноэтажная кирпичная неоштукатуренная постройка под крышей с переломами, окна с мелкой расстекловкой и типично голландскими подъемными рамами. Сквозь них виден мраморный пол, отблеск огня в большом камине, дубовые панели на стенах, потемневшие от времени картины. Как и в Голландии, помещения здесь небольшие, уютные.

Отступление:

Утро в Монплезире

Петр при каждом удобном случае стремился в Петергоф. На гравюре А.Ф. Зубова «Панорама Петербурга» мы видим царскую яхту. Свежий ветер надувает парус, тупоносое голландское суденышко рассекает волны, хлопает флаг на корме… Дочери-царевны и гости спрятались в маленькой теплой каюте, а великий моряк правит яхтой. Екатерина же, как всегда рядом – боевая подруга! Так и кажется, что яхта идет на взморье, в Петергоф. А там уже поджидают их: «Его величество изволил идти с государыней императрицей и с царевнами поутру в 8-м часу на яхте в Питергоф, а при них князь Василий Долгорукий и Александр Головкин»[813]. Зачем царь взял с собой посланников в Копенгагене и в Берлине на семейную прогулку, мы не знаем, но, вероятно, не забавы ради… Дела в Европе отдохнуть не дают! В начале 20-х гг. XVIII в. Петр часто бывал в Петергофе с женой и детьми. Теперь, на пороге старости, он особенно дорожил семьей. А старость уже подкрадывалась к царю, ведь он никогда не берег себя – ни в штормовом море, ни в боях, ни за пиршественным столом. Особенно дорога ему стала Екатерина. Иногда они отправлялись в Петергоф раздельно: она – по берегу, он – на яхте. Когда 30 июля 1720 г. Петр вошел на яхте в Большой канал Петергофа и дал залп из пушек, Екатерина подъезжала к Монплезиру по дороге из Стрельны. Узнав, что яхта входит в канал, она поспешила ей навстречу, и царь «посредине канала с яхты своей изволил сойти и пошел к Момплезиру, где Его величество встретила государыня царица у статуи, называемой Адам, и тут изволили жаловать вином»[814].

Можно представить себе, как наутро Петр просыпался в своем Монплезире (сам он писал «Момплезир»), в уютной спальне. Здесь было покойно и тихо. Стены затянуты зеленой шерстяной тканью, а чтобы не беспокоил свет белых ночей, можно было у большой кровати задернуть полог. Царь умывался из кувшина, одевался и выходил в Секретарскую, где всегда дежурил денщик. День на редкость погожий – все залито солнцем: белый камин, на полках которого сияют ярко-синие китайские чашечки, дубовые с изразцовыми вставками, натертый паркет. Одна дверь вела прямо в сад, другая – в длинную, тоже пронизанную солнцем галерею. В непогоду здесь можно было прогуливаться, покуривать трубку, глядя на цветники и фонтаны Монплезирского сада. Петр пошел из Секретарской в Морской кабинет, так похожий на капитанскую каюту. Из окон был виден залив, идущие по фарватеру корабли. На изразцах изображены тринадцать типов тогдашних кораблей, в шкафу – морские приборы и лоции. В Морской кабинет доносится звон посуды из Буфетной, а из Кухни, украшенной голландскими изразцами, уже долетает запах «кофию». Это вставшая раньше государя Екатерина вместе с поваром Яном Фельтеном готовит царю завтрак. О том, что она порой «изволила стряпать на кухне сама», известно из дворцовых документов. Вряд ли скромный в быту царь завтракал в роскошном и большом Зале с плафоном-куполом, украшенным нарядной французской живописью, или в Лаковом кабинете, стены которого покрыты живописными панно в китайском стиле (их делал, а потом реставрировал «мебели лакового дела мастер» Гендрик Броумкост).

Скорее всего, государь садился за стол в Буфетной или приказывал вынести поднос на террасу, основанием которой служат гранитные валуны, а «пол» выложен красными и желтыми голландскими кирпичами (клинкертами), поставленными на ребро и образовавшими типично голландский узор. Здесь, на берегу моря, на вольном воздухе, Петр чувствовал себя как на корабельной палубе. Отсюда он мог отправиться на стройку в глубине парка или, пройдя на деревянную, выкрашенную охрой пристань, спрыгнуть на стоявший всегда наготове буер, поднять на нем белый парус и помчаться к виднеющемуся вдали Кронштадту, к «деткам» – любимым кораблям. Простор и благодать!

Монплезир

До отъезда за границу в 1716 г. Петр успел немало сделать в Петергофе. С 1714 г. начали копать главный канал от залива к подножию горы, заложили Большой и Малый гроты. Тогда же была детально разработана идея Верхнего сада и Нижнего парка с сетью аллей. Работами руководил Браунштейн под надзором А.Д. Меншикова. За границей Петр думал о Петергофе, о том, как его украсить. Приехав во Францию, он увидел Версаль и был потрясен им. Роскошь французской парковой архитектуры затмила простоту голландских бюргерских усадеб. Петр решил перестроить Петергоф и создать «огород, не хуже версальского» в Стрельне, неподалеку от Петергофа. Для работ в новом, французском стиле пригласили знаменитого архитектора Жана Леблона, который приехал в Россию в августе 1716 г.

Леблон занялся и Стрельной, и Петергофом, где перестраивал Верхние палаты, находя, что как парадная резиденция они «весьма малы для съезда двора»[815]. Поэтому началась переделка дворца, продолженная уже после смерти Леблона Н. Микетти[816]. Леблон заново перепланировал Большой каскад, парки. Он сразу же забраковал всю проведенную до него работу в Большом канале, и Петру, несмотря на большие расходы, пришлось согласиться с новым планом расширения и углубления Большого канала[817]. Леблону, большому знатоку дворцового комфорта, принадлежала идея канализации и водопровода в кухне Монплезира, куда вода шла из системы фонтанов[818].

С Леблоном, как уже сказано, приехало много прекрасных мастеров разных ремесел, и Петергоф стал местом применения их талантов. Их работы до сих пор украшают Петергоф, придают ему выразительный «французский блеск», идет ли речь о резьбе Э. Фоле и Ж. Мишеля по эскизам Н. Пино, или о выполненной Ф. Пильманом росписи плафона в Большом зале Монплезира[819], о бело-черных мраморных плитках пола в этом зале, выложенных мастером А. Кардасье (указ об отпуске плиток последовал 6 апреля 1720 г.[820]), или же об ограде Г. Белина на балконах Эрмитажа по типу решеток с любимого Петром корабля «Ингерманландия»[821]. Строительство велось поспешно, зимой и летом. Когда возвели флигели «по обе стороны Больших палат на горе» и приступили к их отделке, то в декабре 1722 г. в помещение были поставлены особые чугунные печи, позволявшие вести непрерывно отделочные работы¹⁹. По-видимому, к смерти Петра работы по художественному оформлению дворца закончены не были, и в 1726 г. Сенявин объявил, что докладывал Меншикову «по чертежу живописной работы в Питергофе в Большом зале в потолке Зимнего дому». Меншиков приказал срочно закончить работу живописцу Тарсию[822].

Петербургские литейщики были полностью загружены работой по городу. Поэтому свинцовую скульптуру заказали за границей. В 1720 г. постановили: «По росписи и по чертежам и моделям архитекта Лебонда и архитекта ж Бронштейна в Питергофской грот свинцовыя фигуры подрядить иноземцом вылить из свинцу за морем и поставить в Санкт Питербурх в нынешнем 720-м или в будущем 721-м годех на кораблях их». Работу согласился выполнить англичанин Гиль Эванс. Интересен список «штук» и фигур: «2 лежачия фигуры, из-под которых вода лиется… 10 штук делфинов вместо кранештейнов, 2 жабы 3 фута длиною, которые водою блюют, 2 маски, которые водою в раковины блюют, 200 фут ледяных сосулек на пилястр кругом всей нижней кашкады» и др.[823]. Эвенс обещание исполнил и весной 1721 г. поставил «свинцовыя в Питергоф к гроту фигуры». Их, по-видимому, везли неаккуратно, и чуть позже Эвансу пришлось чинить «попорченные свинцовые фигуры: шесть пиластров, да одну штуку полчеловека и полрыбы»[824].

Кроме деревянных, свинцовых статуй Петергоф украшали и мраморные изваяния. Заказы и закупки статуй в Италии были организованы Петром примерно с 1716 г. Рагузинским и Беклемишевым. Да и позже Петр не успокоился. В 1722 г. из Астрахани он дал указ архитектору Микетти «выписать из Италии несколько марморовых фигур в Питер гоф по чертежам и росписи его, Микетиевой». В 1723 г. тот прислал 22 ящика «с марморами»[825]. Словом, мощный толчок, данный Петром строительству в Петергофе в конце 1710-х гг., обеспечил завершение строительства основных сооружений загородного ансамбля Петергофа еще при жизни Петра.

В отличие от Летнего сада, Петергоф был не общедоступным «огородом», а закрытой резиденцией. В августе 1721 г. в Петергоф вознамерился посетить голштинец Ф.В. Берхгольц. Он приехал с приятелями через Стрельну по «очень веселой дороге… через рощи и мимо многих дач, выстроенных знатнейшими вельможами в угодность царю и делающих всю дорогу весьма приятною». Но в Петергоф попасть сразу не удалось – в это время там был государь. И лишь когда Петр уплыл в Кронштадт, гости смогли осмотреть «очень небольшой, но хорошенький домик, который в особенности украшен множеством отборных голландских картин. Царь большею частию ночует в нем, когда бывает в Петергофе, здесь он совершенно в своей тарелке и поэтому справедливо дал этому месту название Monplaisir». Потом смотритель показал гостям обширный погреб под кухней, где хранились отборные вина для царского стола: венгерское, рейнвейн, шампанское, бургундское.

На следующий день Берхгольц побывал в Верхних палатах, особо отметил красоту и солидность Дубового кабинета работы Леблона и Пино, посмотрел на обширный Верхний сад со строившимся в конце его зверинцем, восхитился «великолепным каскадом», который тремя уступами спускался с горы и был «украшен свинцовыми и позолоченными рельефными скульптурами по зеленому полю». Ему понравились «красивые и веселые аллеи» Нижнего парка, две самые большие из которых «ведут через рощу к двум увеселительным дворцам»: к Монплезиру с его прекрасным садом и другому дворцу («сад и дом на левой стороне Петергофа будут точно так же устроены, как Монплезир, и уже начаты…»)[826].

Петр, живя в Петергофе, по привычке «мешал дело с бездельем». Иногда он приезжал сюда один, «был в мыльне (бане. – Е. А.), кушал в Момплезире», молился в церкви, ловил рыбу на заливе, гулял с кем-то по берегу в прибрежной роще, «где накошено было сено, сметали [его] в стоги». Одновременно царь принимал доклады канцлера Г.И. Головкина, вел переговоры с послами, давал указания морякам, но чаще, как записано в «Походном журнале», «гулял по работам»[827]. Это значит, что вместе с архитекторами и мастерами он осматривал стройку, обсуждал детали строительства, различные технические вопросы и, уж конечно, бывал с гостями при испытаниях и первых пусках фонтанов, при наполнении водой каналов и прудов, что всегда было эффектным зрелищем. Современники пишут о неугомонности и подвижности царя, который «неожиданно бывает то тут, то там». Действительно, Петр мог стремительно приехать в Петергоф, провести там несколько часов, затем сесть на яхту и уплыть в Петербург, в Стрельну или пересечь залив, чтобы попасть в другую свою загородную резиденцию – Дубки. Уже в первые годы Петергоф был прекрасным местом для прогулок, и царь с семьей или гостями наслаждался его аллеями и цветниками, часто «гулял в огороде», «по всем прешпективам». Было и другое развлечение: ездить «на линеях огородных» («качалках») – маленьких колясочках, запряженных пони. Кроме того, в апреле 1723 г. Петр приказал для отдыха «зделать по мадели сто скамей деревянных столярною работою немедленно[828].

Как писал Ф.В. Берхгольц, царь строил возле моря еще один дворец, подобный Монплезиру. Новостройка так и называлась: «Другой Монплезир», или «Палатки у моря». (При этом Монплезир стали называть «Старый Момплезир»[829].) Действительно, именной указ о строительстве «другого Момплезира… в скором времени» последовал в январе 1721 г., и Браунштейн начал возводить на самом берегу уютный дворец, еще не получивший названия «Эрмитаж»[830]. 14 июня последовал указ «для дела фундамента под полаты нового Момплезира копать рвы и в тех рвах делать фундамент каменной и полаты»[831]. Его изюминкой стал большой круглый стол, средняя часть которого опускалась при помощи механизма вниз, на кухню за кушаньями. Дворец построили на самом берегу моря, и вода, по-видимому, беспрепятственно поступала в него. В 1723 г. пришлось забить сваи по периметру сооружения, и «глиной набивали от течи воды в погребе кругом», в 1729 г. берег у Эрмитажа пришлось укреплять еще и фашинами[832].

В 1720 г. Браунштейн взялся строить неподалеку от Эрмитажа другой дворец – «Палатки между прудов», или Марли. Это название, как и сама идея такого дворца, было привезено царем из поразившего его воображение Версаля. Даже отправляясь в Персидский поход, Петр помнил о Марли. В июле 1722 г. из Астрахани кабинет-секретарь Петра А.В. Макаров писал Сенявину, что государь приказал, «чтоб вы в Петергофе в маленьком доме, которой делаетца у малых прудов убрали одну полатку чинаровым деревом». Видно, Петр где-то увидел чинаровые панели, и они ему понравились[833]. В феврале 1721 г. Браунштейн жаловался на плохую работу подрядчиков-строителей, но уже в октябре 1722 г. докладывал о начавшихся отделочных работах в Марли: «О деле железных решеток в Питергоф к малым полаткам, которые между прудов»[834].

В 1724 г. по указу Петра в пруды напустили рыбу, и предписано было «сделать колокольчик и подвесить у палат и приучить ее звоном хлеб есть»[835]. Эта традиция шла, по-видимому, еще от прудов Измайлова, в которых также рыба была приучена выплывать «на жор» по звону колокольчика. Кормили рыбу «печеным хлебом». Говорили, что там водились щуки, в жабрах которых висели золотые кольца времен Ивана Грозного. Московская традиция перекочевала в Петергоф и прижилась там. В Петергофе государыня много ходила пешком. Известно, что Екатерина II «шествовала садом в Марлино (т. е. к Марли. – Е. А.), при котором из лежащего пруда забавлялась рыбною ловлею». В 1774 г. «тут у пруда Ея величество соизволила сесть и кормить рыбу, по сем соизволила приказать подать орженаго хлеба с солью ломтями, коими кормят рыбу, и по подаче оный хлеб Ея величества соизволила кушать, також фрейлины и кавалеры кушали»[836].

Но вернемся к петровским временам. В своем дневнике 8 августа 1721 г. Берхгольц записал, что ездил вместе с другими в Ропшу, где «царь и знатнейшие русские вельможи собственноручно открыли работы, и притом так, что Его величество прежде всех приложил к земле заступ»[837]. Событие было действительно важнейшее. С самого первого дня Петергофа проблема воды для каскадов и фонтанов казалась неразрешимой. С ней не справился даже Леблон и другие знатоки фонтанного дела. Леблон, при всей его оригинальности, не предложил ничего лучшего, как «зделать ветреную мельницу и машину конскую для поднятия воды из двух колодезей», а также создать систему накопительных прудов[838]. Но это не решало проблемы водоснабжения фонтанов – мы знаем это уже по Летнему саду. Наконец, в 1720 г. Петр и его инженеры (среди них был заметен выучившийся за границей гидравлик Василий Туволков) после долгих поисков нашли способ, как обеспечить петергофские фонтаны живительной для них влагой. Был проложен канал самотечного водовода с Ропшинских высот, начинавшийся с территории имения канцлера Г.И. Головкина. Канал выкопали за год, и Берхгольц присутствовал при его открытии 8 августа. После торжественной церемонии хозяин имения обильно угощал гостей. Петр на заре встал и поспешил домой – в Петергоф. Неизвестно, опередил ли он воду. 9 августа она должна была добежать до Петергофа и ударить тугими струями первых фонтанов и водометов. Нет, пропустить такое событие царь не мог!

Как ни прекрасен Петергоф во все времена года, особенно потрясает он тогда, когда оживают фонтаны. Движение воды в небе, на земле, над головой, под ногами, ее непрерывное сверкание, неумолчный шум, грохот, шепот, шелест – как будто вокруг спешат, суетятся, лопочут сотни живых, добрых, хлопотливых существ. Конечно, в пристрастии Петра к фонтанам было много от его любви к воде, к ее движению. Но и не только это. Ему было важно с помощью знаний и труда подчинить стихию воды человеку и, торжествуя, любоваться, как «хитрость мастерства, преодолев природу… принуждает вверхь скакать высоко воду, хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит» (слова М.В. Ломоносова).

Леблон предложил Петру так называемый «Водяной план» – создать «сады фонтанов», т. е. целую систему водометов, фонтанов и каскадов. И план этот Петр одобрил. Но Леблон умер, и фонтаны продолжил строить итальянский архитектор Н. Микетти. Началась «борьба» французской и итальянских школ фонтанного искусства. Во главе одной стояли Жерар и Поль Суалем, а во главе другой – Джованни и Джулиано Бараттини. Больше всех выиграл от этой «борьбы» Петергоф, в чем мы теперь и убеждаемся, глядя, как в партерах, по сторонам Большого каскада, мощно и высоко бьют два «водяных столба толщиною в руку» (как писал французский дипломат Ж.Ж. Кампредон). Это Большие фонтаны, или «Чаши». Западный, «Итальянский», так же прекрасен, как и его восточный сосед – «Французский». Возможно, один из них 8 июля 1721 г. испытывал сам Петр. Он вообще был главным строителем, душой дела. Именно Петр ввел в русскую речь само слово «фонтан». Написанные им инструкции «Что надлежит делать и доделать в Петергофе» и другие распоряжения свидетельствуют о том, что царь помнил все и знал мельчайшие детали стройки, в том числе и дела по фонтанам и каскадам.

К 1723 г. многое из задуманного государем в Петергофе было закончено или достраивалось. Появились дворцы, Верхний сад и Нижний парк, Большой каскад, множество водометов, павильоны, трельяжи. На 16 больших фонтанах и двух каскадах красовались бюсты, статуи, вазы из дерева, свинца, многие были позолочены. 13–15 августа 1723 г. Петр устроил в Петергофе роскошный прием иностранным дипломатам. Сделано это было с умыслом – император хотел показать всему миру свои успехи. Гости только что присутствовали в Кронштадте при торжественной и символической «встрече» русского флота со знаменитым Ботиком Петра. Оттуда на яхтах они приплыли в Петергоф. Берхгольц писал: «Мы вошли в прекрасный большой канал, протекающий прямо перед дворцом. Канал этот занимает в длину полверсты и так широк, что в нем могут стоять рядом три буера»[839]. Он отметил, что по каналу можно было войти на яхтах в большой ковш – бассейн под самой горой, и уже пешком подняться наверх по деревянным лестницам. Вдоль берегов канала встали 115 яхт и буеров, разукрашенные флагами и вымпелами.

Зрелище прекрасной морской резиденции восхитило гостей. Петр сам водил иностранных дипломатов по Петергофу, показывая все постройки, фонтаны и рассказывая о них. Это была первая в истории Петергофа экскурсия. В Больших палатах, в самом большом зале (тогда он назывался «Итальянский салон») были поставлены столы для гостей. Их угощали, играла музыка. Самого царя на пиру не было, и от имени хозяина иностранцев принимал (или, как тогда говорили, «трактовал») вице-канцлер Петр Шафиров. Петр же с Екатериной и ближним окружением удалился в любимый Монплезир, где они и обедали.

Разбить регулярный парк в совершенно дикой местности, придать ему черты земного рая было делом трудным, а в столь короткий срок – вообще невыполнимым. Но Петр не жалел для этого ни средств, ни людей. Архитекторы Браунштейн, потом Леблон, Микетти, Земцов работали над планировкой и сооружениями Верхнего сада и Нижнего парка не меньше, чем над дворцами Петергофа. Устройством парков занимались заморские садовники. В 1717 г. был нанят французский садовник Андрей Годдо и тотчас был «определен к садам» для работы в Петергофе и Стрельне[840]. Но все-таки главным петергофским садовником стал Леонард фон Гарнифельт, который долгие годы трудился в Петергофе и знал каждый его уголок. Он имел много русских учеников, которых наставлял тщательно и систематически. Сохранилось его требование в Канцелярию от строений о присылке букварей для своих неграмотных учеников – без грамоты садового дела не изучишь[841].

Тысячи строителей производили трудоемкие работы такого масштаба и такой трудности, что порой они кажутся подвластными только современной технике. Здесь трудились пригнанные из губерний партии работных, вольные подрядные бригады, арестанты, каторжники, пленные шведы, гарнизонные солдаты. Сначала они рубили деревья, кусты, корчевали пни, выкапывали камни, порохом рвали каменные «хрящи», выравнивали почву, засыпали болота, копали пруды, версты канав и стоков, а также тысячи ям для деревьев и кустов. Потом сюда везли в изобилии строительные материалы – камень плитный и битый, песок, глину, строевой лес. На строительство фонтанов и каскадов Микетти в 1721 г. потребовал более 100 тыс. штук голландского белого и красного кирпича. Из самой Голландии заказывали также черный и белый камень для каскадов, мраморные плиты. Из персидской провинции Гилянь поставляли какие-то особые «фонтанные камни», а из мячковских месторождений везли в Петергоф белый камень[842]. Заказывали камень и с Олонца – возможно, гранит[843]. Необходимо было удобрить землю. В 1722 г. в Петергоф «черную землю» и навоз возили из Копорского и Ямбурского уездов «разных мыз и деревень многие крестьяне» (300 кубических саженей)[844]. Эти работы частью были на подряде, а частью засчитывались местным крестьянам в повинности.

Строительство фонтанов – настоящее искусство. Им занимались скульпторы, архитекторы и фонтанные мастера. Современные археологические раскопки в Летнем саду показали, что первые фонтаны были сложным инженерным сооружением. Выше уже говорилось, что фонтанные трубы были трудоемким изделием, их требовалось много. На Олонецкие и Уральские заводы А. Демидова приходилось посылать нарочных с деревянными моделями «кривых труб, по которым велено вылить чугунные»[845]. Свинцовые трубы отливали «свинечный мастер» голландец Корнелиус Гарлинг и другие прямо в Петербурге из привозного сырья. Трубы были нескольких диаметров: 3, 4, 6, 8, 10 и 12 дюймов (т. е. от 7,6 см до 30,5 см). Археологические раскопки 1974 г. в Летнем саду позволили обнаружить чугунные трубы диаметром 28 и 19 см и свинцовую трубу 15,5 см. Для фонтанов использовали сочетания свинцовых и чугунных труб. Соединительными дисками с отверстиями для болтов (фланцами) свинцовые и чугунные трубы соединяли в одну систему[846]. Чтобы хрупкие чугунные трубы дольше служили, их покрывали свинцовым кожухом. Это была особая и сложная работа. О масштабах этой дорогостоящей работы свидетельствуют данные 1724 г., когда для Петергофа было заказано 4675 чугунных труб длиной по 4 французских фута (1,2 м)[847], то есть почти пять километров труб. Не забудем, что укладка труб в специальные канавы, система их соединений требовали особой технологии и мастерства рабочих[848].

«Нулевым циклом» строительства садов, естественно, не ограничивалось. Из Тверской, Новгородской и других провинций России, а также из-за границы везли «посадочный материал» – деревья, кусты, цветы. Ранней весной в Петергофе, как и в Стрельне, Дубках, Летнем саду сажали тысячи деревьев. В 1721 г. в Петергофе было высажено 2 500 лип, кленов, ясеней, вязов (толщиной от 5 до 20 дюймов). На шпалеры там пошло более 13 400 лип и кленов[849]. Вообще же в этом году садовник Гарнифельд потребовал для посадок в Петергофе, Летнем саду и в Дальних Дубках 58 800 деревьев[850]. В 1724 г. в Петергофе было посажено 16 230 деревьев разных пород[851].

В начале 1722 г. крестьянин Михаил Тростроцкий обещал поставить «в Питергоф, в сады Е.и.в. разных дерев», а именно: липовых 2 500, диаметром 9–9,5 дюймов (24–25 см), высотой «от корня» 15 и 16 футов (4–5 м), т. е. вполне взрослые деревья, которые требовали особого внимания при пересадке. Поэтому указывалось, что везти их нужно «с кронами и сучья б было от корня от трех аршин весьма многое, и кудрявые, и прямые родные, и корою молодою красною и зеленой, а корень обрезывать ножом наискось глатко». Тростроцкий же обещался поставить 500 кленов и 500 ясеней, и чтоб все деревья были «ровныя, а не кривыя». В договоре строго оговаривали условия доставки: «А выкапывая те леса и в пути везде хранить, чтоб нимало корня и дерева не засушить и ничем не повредить, и не токмо б корня и дерева, но и сучья, и коры нигде не повредить, а везти в пути коренья окрывать хорошим мохом, а поверх деревья рогожами, а водою не поливать». Подрядчик, который зарабатывал на каждом стволе по 8 алтын, то есть 24 копейки, обязан был доставить деревья на своих судах «нынешним вешним временем (т. е. весной 1722 г. – Е. А.) первою полою водою, не испустя удобного времени… конечно апреля в последних и маия в первых числех»[852].

Естественно, липами и ясенями паркового разнообразия было не достигнуть. Непременной частью регулярного парка считалась его «полезная часть»: фруктовые сады и огороды. Весной 1720 г. из Любека пришли три корабля с «садовыми деревьями»[853]. Той же весной на кораблях из Гамбурга прибыло 4 тыс. деревьев, «да сиренги триста кустов»[854]. В 1721 г. в Петергофе и Стрельне высадили 5000 «яблоновых диких дерев» толщиной от 2 до 5 дюймов, в 1722 г. был оглашен указ, чтобы «для сажения в сады Е.и.в. яблоновых пенков к которым прививать прививки, чтоб оных подрядить тысячу или полторы». Всего же было решено привить все 5000 посаженных яблонь. Требования о доставке новых деревьев продолжались и позже – масштабы паркового строительства было велики, а посадочный материал часто оказывался недоброкачественным или вымерзал в суровой, хотя и сдобренной привозным черноземом земле Ингерманландии[855]. В 1724 г. только на шпалеры было выписано 9000 лип, 1500 «илимовых дерев», 4000 кленов толщиной «в круг» от 7 до 10 дюймов и высотой 7 футов «без вершины»[856]. Вишневые деревья сотнями везли из Новгорода. В 1726 г. тысячу их высадили в Петергофе[857].

Но посадить растения – еще полдела. Нужно было ухаживать за ними, как и за всем парком. Деревья и кусты надлежало фигурно стричь. В 1720 г. было дано распоряжение об изготовлении в Нижнем парке «дуг по дорогам на столбах для огибания дерев плотничною работою»[858]. Это одно из ухищрений чтобы заставить растения расти так, как им надлежит по законам тогдашней эстетики, образуя закрытые сводчатые аллеи и берсо.

Иному читателю, может быть, будет интересен перечень таких работ, которые выполняли в Петергофе в течение только одного осеннего месяца (со 2 сентября до 1 октября) 1723 г. 943 солдата Нарвского гарнизонного полка:

И так еще на целую страницу продолжается перечень работ только в один осенний месяц 1723 г.[859]. При этом число работающий в садах порой достигало 2 109 человек. Так было и осенью 1721 г., когда под командой премьер-майора Аничкова в Петергофе работали солдаты и офицеры трех гарнизонных полков[860].

Вечером, как только сгущались сумерки, парки и дворцы расцвели огнями иллюминации. Это дивное огненное пиршество было особенно популярным в XVIII в. Фейерверки и иллюминации были тонким, сложным и очень дорогостоящим искусством. С помощью тысяч плошек с салом (подобие свечей) и разноцветных фонариков устроители старались подчеркнуть обычно невидимые в темноте контуры зданий и сооружений, которые при такой подсветке превращались в фантастические, неземные чертоги. Подсветка устраивалась и в окнах дворцов. В 1725 г. иллюминация была «в полатах в окнах огнем в фонарях и в чашках глиненых»[861]. Маленькими стеклянными и бумажными фонариками были увешаны все деревья и кусты, подчеркивая всю прелесть и изящество стриженых деревьев, боскетов, отмечая повороты и пересечения аллей и дорожек. Искусно подсвечивались каскады и фонтаны – игра сверкающих разноцветных струй была особенно выразительна в темноте. Отовсюду звучала тихая музыка – без «ночных серенад» не обходилось ни одного праздника.

В то время люди особенно любили разные «водяные забавы». Они наслаждались звоном «клокшпиля» – водяного органа, хитроумного устройства, в котором сила воды вращала колесо, а укрепленные на нем молоточки с пробковыми бойками ударяли по стеклянным колокольчикам. Они издавали удивительно нежные звуки, которые сплетались с журчанием воды. Это водяное чудо в Петергофе создал в 1724 г. «колокольный игральный мастер» голландец И. Ферстер. Это тот человек, который «научил» играть все куранты башен и церквей тогдашнего Петербурга. Для петергофского клокшпиля ему потребовалось два пуда дерева и двадцать футов медной проволоки[862]. При Петре в Петергофе устраивали и другую «разную веселую воду» – различные забавные водяные развлечения. В солнечный день был особенно красив фонтан-шутиха «Дубок», сооруженный по проекту Б.К. Растрелли в виде стройного деревца, из веточек которого текли тонкие струйки воды. У Руинного каскада задумавшемуся гостю порой приходилось пускаться по тропинке вприпрыжку: внезапно с обочин начинали бить струи воды, образовывая над головой «крытую водой» аллею – водяное берсо.

Англичанин Джон Кук, побывавший в Петергофе в 1736 г., описывает еще один потешный фонтан-шутиху в Большом гроте: «Дно выстлано гравием, в котором проложено очень много маленьких трубок, незаметных для беспечного новичка». Когда в этом месте скапливалось много гуляющих, служитель поворачивал ручку и включал фонтан, обливая их струями воды, бьющей снизу. Он же увидел «Фаворитку» – фонтан, копию которого мы «видели» в Летнем саду: «Из воды, к моему великому и приятному удивлению, появились собака и три утки, сделанные из меди или железа и на вид совсем как живые. Утки, крякая, бьют по воде крыльями, а собака с лаем их преследует». Изумила его и выдумка строителей Большого грота, два входа в который «охраняют» статуи «Бойцов» – стражников, сделанные Растрелли. Они не «выпускали» человека из грота: сила струй, бьющих из их водяных «пистолетов» такова, что как сказал Куку смотритель, «они могут сбить с ног любого человека». Сам Кук силу их не пробовал, а благоразумно дождался, когда служитель выключит воду»[863].

Монплезир за несколько последних лет изменился неузнаваемо. Теперь Петр мог пройти из старых покоев по построенным в 1717 г. галереям в павильоны – «люстгаузы» («веселые домики»), в которых висели работы голландских и фламандских художников. Царь во время последней поездки в Голландию пристрастился к коллекционированию и привез в Монплезир много картин. Всего их там у него было более двухсот. Именно для них были и построены люстгаузы. Потолки галерей, соединявших их с самим дворцом, в 1721 г. расписывал все тот же блестящий французский мастер Пильман, а позже дело украшения галерей продолжал Каравакк, получавший в мае 1724 г. материалы «для убирания в Питер гофе Нижней зделанной галереи». Работа продолжилась и в 1725 г. – за декабрь этого года известен указ о том, чтобы отпустить холст и краски Каравакку «на писмо потолочных картин, которым надлежит быть в Питергофе»[865]. Петр, как всегда, спешил. 3 июня 1720 г. кабинет-секретарь царя Макаров писал Сенявину относительно отделки Китайского кабинета: «Столяра Мишеля резной лакировой кабинет в Момплезире, для Бога, делать приневольте скоряя для того, что Ц.в. всемерно велел тем лакировым кабинетом поспешать»[866]. Крыша дворца была покрыта железом – 920 «досок железных» заказаны в мае 1721 г. на Петровских Олонецких заводах[867].

К 1723 г. заметно похорошел Монплезирский сад. Петру было приятно гулять под зелеными сводами аллей, любоваться законченными совсем недавно фонтанами «Сноп», четырьмя водяными «Колоколами». Можно было подвести гостя к «Диванчику» – фонтану-шутихе, заботливо усадить на сиденье, а потом мигнуть служителю – включай воду! К концу царствования Петра разросся Монплезирский сад, рядом с которым были теплицы, где поспевали овощи – в те времена без «полезного земледелия» в парках и садах не обходились, как и без оранжереи, птичника и пруда для лебедей и уток. Он назывался Менажерийным (от французского menagerie – зверинец). На морской террасе, опираясь на трезубец, стоял старый бородатый «приятель» адмирала Петра Михайлова – Нептунус… Слева и справа от Монплезира в 1719–1720 гг. построили два флигеля, где селили царских родственников и приближенных. Внутри были небольшие комнаты – «чуланцы». Для этого последовал указ: «Перевести с реки Охты в Питер гоф для загородки момплезирских чюланцов дубового тесу восемьдесят досок»[868].

В 1724 г. Петр, большой любитель и знаток всяких инструкций и регламентов, написал особые «Пункты» – правила поведения гостей в Монплезире. В сущности, это правила довольно строгой гостиницы. Сюда никто не мог приехать без приглашения и «карты нумера постели». Значит, «чуланцы» имели порядковые номера. При этом постояльцам запрещалось меняться местами. Чины первых пяти классов «Табели о рангах» могли взять с собой по одному слуге, остальные обходились своими силами. В комнатах гостям запрещалось ложиться на постели «неразуфся с сапогами или башмаками». Тут уж нарушать установленные государем правила было опасно – глазастый и резкий Петр мог за это «угостить» своей знаменитой дубинкой…

Обычно государь, приехав на ботике из Кронштадта в Петергоф, молился в Знаменской церкви, и, как записано секретарем в Походном журнале, «кушав, изволил восприять путь в Петербург морем, на ботике, парусами. А… из Петергофа в Санкт-Петербург до которого места изволил доехать, о том неизвестно»[869]. Нам это тоже неизвестно, да и пусть будет так: великий государь, основатель империи, новой столицы, в последний раз взглянул на родной ему Петергоф и скрылся от нас в тумане истории, точно так же, как за много лет до этого появился из тумана на таком же ботике у этих благословенных берегов…

Но если избежать тумана истории, то можно представить, что Петр на возвратном пути задержался в Стрельне, где с 1717 г. началась стройка не меньшего, чем в Петергофе, масштаба и затрат. По мысли Петра, вернувшегося из Франции, Стрельнинский дворец и парк должны был превзойти виденный им Версаль. Вообще-то стройка там шла давно – с 1710–1711 гг. в Стрелинской мызе велись работы по благоустройству усадьбы, с 1715 г. работные под руководством итальянских инженеров занимались осушением территории, разбивали сад, делали островок посредине живописного пруда, сооружали длинную пристань-дамбу, возводили на холме дворец, от которого спускались красивые террасы. Но новый, более мощный импульс строительству Петр придал в 1716 г., когда захотел создать «огород не хуже версальского» и поручил проектирование «Стрелиной мызы» сначала Б.К. Растрелли, а потом Леблону, который составил «Генеральный чертеж палатам и саду». И сам проект, и начавшая грандиозная стройка, которую вели в основном силами солдат, каторжников, переброшенных с Котлина военнопленных, позволяли предполагать, что ансамбль будет еще роскошнее, чем в Петергофе, а французский король со своим Версалем будет надолго посрамлен. Предполагалось создать сложную систему водных сооружений, «курьезов», каскад, фонтаны, гроты, храм с золочеными столбами и статуей «Россия», «Водяной замок», а также бассейн с потешным китом, «чтоб облить тех, кто придет смотреть или поедет каналом мимо»[870]. Как и в Петергофе, создавался Верхний сад с прудами и каналами. Здесь была столь же трудоемкая работа: копали землю, ее перевозили, при этом даже применяли пороховые бомбы «для разрывания в пруде и в каналех дикого камня»[871]. Много сил уходило на сооружение плотины и какого-то острова «в канале около Сосновой рощи». На все это употребили сотни свай и тысячи фашин[872].

Как и в Петергофе, в Стрельне поспешно сажали деревья. В 1718 г. только за один день было высажено 5 140 деревьев, причем Леблон предполагал посадить в крайне сжатые сроки еще 63 тыс. деревьев[873]. Посадки продолжались и после смерти Леблона. Так, в апреле 1 721 г. было высажено 2 000 яблонь, 500 слив, 500 груш, 1 000 вишен, 500 лип, 500 илимовых деревьев, 500 вязов, 500 кленов и 500 ясеней, всего 6 500 деревьев. В мае же занялись кустарниками – их высадили 8 600 корней 9 сортов. В июле и августе посадили почти 10 тыс. кустов десятков разновидностей[874].

Стройка в Стрельне оказалась столь дорогой и трудоемкой, что ее не завершили ни при Петре I, ни при его преемниках. После Растрелли и Леблона Стрельной занимались поочередно Н. Микетти, М. Земцов, Т. Усов, П. Еропкин и многие другие талантливые архитекторы. Но как будто проклятье висело над этим местом – дворец стал самым большим долгостроем ХVIII в. – он строился, перестраивался почти целый век, дважды горел, восстанавливался, менял хозяев, но так русским Версалем и не стал. Ныне он возрожден из развалин и превращен в правительственную резиденцию.

Быстрее построил свой дворец в Ораниенбауме (в просторечьи «Ранбов», «Рамбоу») удачливый А.Д. Меншиков. И место оказалось удачнее, и начавший стройку в 1711 г. Д.М. Фонтана, а потом его преемники (о которых нет единого мнения – здесь упоминают и А. Шлютера, и Г. Шеделя, и И.Ф. Браунштейна, и известного читателю горе-подрядчика Федора Васильева, и Леблона[875]) оказались распорядительнее, а энергии Меншикову было не занимать. Уже в начале 1720-х гг. вогнутый, как молодой месяц, Ораниенбаумский дворец с обширным парком за ним удивляли посетителей своей изысканной красотой, восхищавшей гостей светлейшего, оставивших описания ансамбля[876]. Вряд ли стоит много писать о том, что за всем этим великолепием стоял тяжелейший труд работных и каторжных людей.

Более скромными были загородные дворцы семьи Петра. Одним из ближних к Петербургу увеселительных дворцов стал построенный в начале 1710-х гг. Екатерингоф. Он был построен неподалеку от Калинкиной деревни, там, где в мае 1703 г. русский отряд во главе с Петром взял на абордаж два шведских судна. Есть предположение, что в память об этом событии и был построен Екатерингоф. Как считает С.Б. Горбатенко, знаток истории петровских пригородов, сюда было перенесено деревянное здание Летнего дворца, на месте которого с 1711 г. и начали строить каменное[877]. Как и в других пригородах, вокруг дворца пробивали и благоустраивали аллеи, делали небольшой зверинец. Дворец был расположен на болотистой почве, вблизи от Невы, и ему постоянно угрожали наводнения. Одно из них, в 1716 г., нанесло ущерб усадьбе. Поэтому документы фиксируют копание каналов, сооружение защитных валов. Тогда же была построена голландская водоливная мельница. В 1719 г. строили еще одну такую мельницу[878]. Приехавший в Россию Леблон составил план перестройки усадьбы, но он осуществлен не был[879].

Екатерингоф (Катерингоф) был одним из любимых мест Петра, где он часто бывал с Екатериной и детьми, «гулял по рощам». Многие до сих пор считают Екатерингоф подарком Петра Екатерине. Впоследствии, при Елизавете Петровне, в Екатерингофе хранились многие личные вещи первого императора и дворец имел мемориальное значение[880]. Совсем близко от Екатерингофа Петр решил построить увеселительные дворцы для своих дочерей – Анненгоф и Елизаветгоф. Оба небольших дворца построили в 1715–1716 гг., но они переделывались и украшались позже. В феврале 1719 г. в «Елизавет Гофе, который при море» (в другом документе – «который на взморье, что ниже Екатерингофа») переделывали окна[881], а за сентябрь 1724 г. сохранились сведения о каких-то других работах «в Елисаветгофе в доме Ея высочества государыни цесаревны Елисафет Петровны»[882].

Екатерингоф

Неподалеку от Екатерингофа, на взморье, точнее – на косе в месте слияния Невы с Фонтанкой, стоял еще один дворец. Указ о начале строительства дворца «против Екатерингофа» относится к февралю 1722 г. Летом по указу из Городовой канцелярии «велено против Екатерингофа на островку в Летнем доме Е.и.в. зделать полаты галанским манером по чертежу архитекта Фонсвитена»[883]. Ван Звиден выполнил проект этого загородного увеселительного дома в типично голландской манере на островке, соединенном с берегом узкой дамбой, с высокой башней, флигелями. Из стеклянного фонаря башни с подзорной трубой можно было наблюдать за морем, идущими кораблями, что и дало название дворцу. Кроме того, как считал А.И. Богданов, это было прекраснейшее место для охоты на водоплавающих птиц[884]. Звитен начал строительство в том же 1722 г., сразу же запросив «на сваи бревен тысячу длиною трех саженей» и 500 бревен в 5 саженей, да два хопра – без битья свай такой дворец построить было невозможно.

Одной из «дальних» усадеб была Сарская мыза (точнее с финского Саари мойс – Возвышенное место), в будущем знаменитое Царское Село[885]. Оно было отнято Петром у первого его русского владельца А.Д. Меншикова и подарено царице Екатерине в 1710 г. В 1718 г. строитель Петергофа И.Ф. Браунштейн на месте деревянного усадебного дома начал строить дворец, впоследствии ставший Екатериненским. В 1719 г. руководителем стройки был назначен комссар И.В. Огарев, переведенный со строительства в Шлиссельбурге[886]. К 1723 г. постройка не была еще завершена – там шли отделочные работы по указу 1722 г. в доме Екатерины, «которой в Сарской мызе в дву каморах убрать камнем алебастровым», а в 1723 г. эту работу производил «архитект и мармулир Яган Христиан Ферстер». Одновременно шли парковые работы – сохранился указ об отпуске в «Село Сарское в сад на уступные лестницы» пудожского белого камня[887]. Садовник Ян Розен делал аллеи, сажал фруктовый сад[888].

Какой же была первая городская толпа на улицах петровского Петербурга? А она, несомненно, уже появилась – город рос быстро, население непрерывно увеличивалось. В 1717 г. в Петербурге насчитывалось 2,5 тыс., а в 1722 г. – около 5 тыс. дворов. Если считать, что в каждом дворе жило в среднем 5–6 человек, то число жителей увеличилось за семь лет с 12,5–15 тыс. до 25–30 тыс. человек. К 1725 г. общая численность населения достигала 40 тыс. человек. Эти данные считаются общепризанными, они попали во все справочные издании[889] и вроде бы не могут быть изменены кардинально. Однако есть все-таки некоторые сомнения в их относительной точности.

Первое поколение петербуржцев – вольных и невольных сподвижников Петра Великого, состояло из самых разных групп, основной из которых были служилые люди. Под этим термином в то время понимали многочисленные военные и гражданские чины, состоящие на государевой службе, начиная с фельдмаршала и боярина и кончая казаками и татарами. Больше всего в Петербурге было солдат, офицеров гарнизонных и гвардейских полков. Считается, что их было не менее 14,5 тыс.[890], т. е. они составляли около трети жителей 40-тысячного города. Как уже говорилось, гарнизонные полки квартировались на Городской стороне, в солдатских слободах.

По данным И.К. Кирилова, в петровское время в Петербурге было размещено четыре пехотных полка (Белозерский, Бахмеотов, Колтовский и Зезевитов, однако названия трех последних, производные от фамилии командира, менялись) общей численностью 5 469 чел[891]. Гвардейцы – Преображенский и Семеновский полки (6 630 чел.) – как и другие образованные позже гвардейские полки, селились на Московской стороне. Гвардию здесь было решено разместить в конце 1710-х гг., и тогда под поселения гвардейцев были отведены земельные участки[892]. В октябре 1719 г. Петр лично осматривал «места на Московской стороне под селидьбу гвардии»[893]. Солдатские слободы представляли собой более-менее регулярные поселки, разбитые на роты, ставшие позже улицами и переулками. Полковой и ротные дворы и пространство вокруг них были оживленным центром слободы. Многие семейные солдаты жили в избах на одну-две семьи, нередко с подселенными к ним одинокими солдатами. И вот здесь-то и возникают сомнения относительно общей численности города. Словом, полагают, что военных в городе было гораздо больше 14,5 тыс. человек.

Существуют достаточно полные данные о том, что зимой 1711/1712 гг. в городе размещалось 69 724 солдата[894]. Правда, тогда большая часть армии находилась в Прибалтике. Но и позже солдат в Петербурге было немало. Произведем подсчеты по данным И.К. Кирилова на середину 1720-х гг. Кроме солдат упомянутых гарнизонных (5,5 тыс.) и гвардейских полков (6,6 тыс.), размещенных в городе (т. е. 12,1 тыс.), в Петербурге квартировалось еще немало других воинских соединений, в том числе: сенатская рота (50 чел.), батальон Канцелярии от строений (250 человек), артиллеристская рота (167 человек), итого – 467 человек. Кроме того, при Адмиралтействе находился адмиралтейский батальон (748 человек при полном комплекте 881 человек), а также 516 матросов и офицеров. 672 человек матросов и офицеров было в Петербурге при корабельном флоте и три роты солдат (315 человек) при галерах, 614 солдат на галерной верфи, итого – 3 332 человек Всего сухопутных и морских военнослужащих получается 15 431 человек. Но и на этом мы остановиться не можем, ведь Кронштадт – часть Петербурга, тесно с ним связанная. В Кронштадте же при 56 кораблях «морских служителей налицо» было 9 986 человека, в том числе 5 291 матрос и 2 504 солдата. В галерном флоте числилось 903 человека (в том числе 735 человек матросов). Среди адмиралтейских служащих при Кронштадте (их общее число – 1 140 человек) было 121 матрос, при госпитале было 85 матросов и сержантов. Наконец, в Кронштадтской крепости числилось два пехотных гарнизонных полка общим числом 2 735 человек[895]. Всего в Кронштадте квартировались 13 830 человек офицеров, солдат и матросов. Вместе с теми, военными, кто размещался в Петербурге, налицо 29 261 человек, т. е. в два раза больше указанных в литературе цифр, а если признать, что в Петербурге было 40 тыс. человек, то военных в нем было больше половины! К этому нужно прибавить семьи военных. Если членов семей было хотя бы столько же, сколько военных, то общая численность жителей Петербурга должна подняться до 70–80 тыс. человек.

Иначе говоря, в толпе на улицах города матрос, солдат, солдатка, их дети и родственники встречались очень часто, и художник Федор Васильев в своем рисунке «Капрал докучает женкам» (в начале 1720-х гг.) усмотрел одну из нередких сценок на улицах Петербурга. К сожалению, не стала объектом бытовой живописи и нередкая в городе сцена порки у полковой избы или на Плясовой площади в «городе» «за безмерным пьянством и хождение в неуказные часы» солдат, которых подобрали «валяющиеся на улицах пьяными». Материалы об этом сохранились в архивах[896].

Подьячие, канцеляристы, приказные – разве без них может жить государство, Россия, столица? Они сразу же завелись в Петербурге, городе, который первые восемьдесят лет не имел выборного управления. Впрочем, канцеляристы тоже были служилые, подневольные люди – бывало, что предки Петра на престоле формировали из подьячих целые полки и бросали их на войну. Подьячие ехали в Петербург со своими приказами, канцеляриями, бумагами тоже без радости. Брали они с собой в Петербург и свои семьи. Обычно чиновники удобнее других пристраиваются на новом месте – ведь любому начальнику всегда будет лучший сухой шалаш, первый дом. А всякая канцелярская работа – это «серебряная копь», только уж умей ее разрабатывать, да не жадничай – делись с вышестоящими, и будешь сам молодец! Словом, «крапивное семя» бюрократов быстро прорастало в скудной петербургской почве. Всего к концу петровского царствования, когда завершилась реформа государственных учреждений, в коллегиях и канцеляриях было не меньше 2 000 человек[897]. Крючкотворы обживали Мокрушу – место там, где стоит Князь-Владимирский собор и где было в те времена городское управление, а потом осваивали и Васильевский остров.

Почти сразу же в Петербург хлынули «сыны Азии». Орды татар, калмыков и башкир – вспомогательные войска русской армии – вставали на постой на Городской стороне (Татарская слобода). Потом там поселились работные из татар, черемис, мордвы, ввезенные по указам из Поволжья[898]. В Татарской слободе селились также купцы из персов, индусов, татар, армян, китайцев.

Особо следует сказать о шведских военнопленных. Всем памятен образ шведа-учителя, с которым в конце пушкинского романа «Арап Петра Великого» радостно встречается арап Петра Великого. Роль таких военнопленных в строительстве нашего города велика. Их стало особенно много после Полтавского сражения и Переволочны 1709 г., когда на милость победителей сдались 16 тыс. солдат и офицеров! Все они были вывезены в Россию и распределены по разным городам. Судьба многих из них была печальна. Опасаясь побегов, власти держали их взаперти, в кандалах. Конца войне видно не было, и поэтому часть пленников (особенно из знающих иные, кроме военной, профессии) откликнулась на приглашение русских властей поработать в невоенной сфере, некоторые переходили при желании в православие, женились («естество свое берет») и оказывались подданными России. Но большинство шведов-военнопленных все же предпочитало быть верными данной когда-то присяге и вере отцов. Они работали кузнецами, плотниками, строили вместе с русскими купол Петропавловского собора, мосты и набережные. Копали землю в Петербурге, Стрельне, Кронштадте, потом их в нее и закапывали – как сказано выше, из партии пленных, пригнанной в Петербург в 1712 г., к концу Северной войны выжила половина. (По данным на 1720 г., шведов было налицо 645 человек.[899]) А как раз в 1721 г. был заключен Ништадтский мир, согласно статьям которого производился обмен военнопленными. Однако русские власти затягивали эту процедуру. Сенат втайне постановил, что в первую очередь отвести в Ништадт для передачи шведским представителям 112 человек из «больных, которых не вылечить» (потом их стало 120 человек), поскольку «за дряхлостию и за старостию оным служить не можно»[900]. Остальных, работоспособных, решили до времени придержать.

Те же, кто перешел в православие, право на отъезд потеряли навсегда. Оно осталось только за пленными, веру не менявшими. Поэтому не случайно в их челобитных об освобождении мы читаем: «А я, нижайший, в бытность здесь не крестился, а родина моя в Стекгольме»[901]. Таких со скрипом, но все же отпускали. Об этом вышло особое постановление Сената 13 сентября 1721 г. Режим строгого караула для них был отменен, шведов разрешили содержать «уже под свободным караулом»[902] (одна из типичных «формул русской свободы», как и две другие: «вольный с паспортом» или «свободный без выезда»).

Несколько слов о местном населении. Представлять себе дело так, что Ингерманландия в результате русского завоевания полностью опустела, нельзя. Окрестности города, в том числе, в Купчино, Волково, вдоль Невы, на Ижорской возвышенности и в других местах, были местом обитания ижоры, финского населения, хотя смена населения из-за постоянного притока русских переселенцев происходила быстро[903]. В 1724 г. власти считали, что в Копорском, Ямбургском и Шлиссельбургском уездах местных жителей (не учитывая переселенных русских крестьян) было 4 301 двор, или примерно 16–20 тыс. человек[904]. Да и в Петербурге финнов было много – они селились на Адмиралтейском острове. Словом, в петровский период это место стали называть «Финскими шхерами». Иностранцы слышали на улицах Петербурга не только немецкую, голландскую, греческую, русскую, но и финскую речь автохтонных жителей края.

Особый «слой» первой петербургской толпы составляли строительные рабочие. Среди них явно выделялись группы пригнанных по разнарядке на временные работы и те, кого в документах называли «мастеровые люди вечного житья». Не нужно думать, что они были бессмертными (документы того времени сохранили такую забавную «классификацию»:

«мастеровые люди вечного и невечного житья»[905]). «Мастеровыми вечного житья» называли переселенных насильно плотников, кузнецов, столяров, слесарей, каменщиков, а также оружейников и прочих ремесленников, которых из Петербурга уже не отпускали. В указе 1710 г., которым было впервые предписано переселить в Петербург 2 500 мастеровых «вечного житья», сказано, что они посылаются «с женами и детьми», не «с переменою», т. е. не на время, а пожизненно. На каждую профессию по губерниям была «спущена разнарядка», в Петербург полагалось отправляться в указное время, без опозданий. Местные власти отчитывались за каждого высланного переселенца[906].

Это массовое переселение в Петербург «на вечное житье» не было ни первым, ни последним в петровское время. Вообще такие переселения Россия знала со времен Ивана III, когда репрессии под видом «перебора людишек» приводили к насильственному вывозу жителей Новгорода и Пскова. А опричнина Ивана Грозного стала вообще одним огромным переселением жителей страны, предпринятым с политическими целями. Кажется, что самодержавная власть регулярно и равномерно перемешивала человеческую «массу», чтобы не дать подданным царя почувствовать себя людьми на родине своих предков, а потом не дать им навечно «прирасти» к новому месту. Петр, ставя другие цели, шел проторенным путем своих царственных предков. Недаром на триумфальной арке в Петербурге в 1721 г. был изображен справа Иван Грозный с девизом «Insepit» (Начал), а слева Петр Первый с девизом «Perfecit» (Усовершенствовал)[907].

В Петербург мастеровых переселяли постоянно – в них остро нуждались как при городском строительстве, так и особенно на работах в Адмиралтействе (плотники). Сразу заметим, что партии переселенцев, как писали чиновники, «зело тупо… приходят» – кому же хотелось сниматься с насиженного места и ехать в петровский «парадиз»? Из 1 006 человек, прибывших к 1 сентября 1711 г. в Петербург, бежали 130 человек. Всех беглецов следовало немедленно разыскать и вернуть в Петербург или же срочно заменить другими мастеровыми и «тож число послать из тех губерней немедленно ж».

Тогда же началась борьба центральных властей с попытками посадских общин (а именно из городов была взята основная часть мастеровых и ремесленников) отправлять в Петербург больных, старых, «увечных» мастеровых – словом, всех, кто был «к делу негоден» и кого местные власти под шумок хотели спровадить из посада. Согласно сенатским указам, перед отправкой губернаторам предписывалось мастеровых «пересматривать самим, чтоб те мастеровые люди и плотники были заобычные и не дряхлые, и не увечные, а негодных и не умеющих мастерств и дряхлых, и увечных отнюдь не высылать». Если таких выявляли в Петербурге, то их освидетельствовали врачи, и если оказывалось, что «у дел им не быть и вылечить их невозможно», отправляли домой с повелением «вместо их тож число каменщиков потом ж из тех губерний выслать без мотчания»[908]. Более того, по указу А.М. Черкасского в 1714 г. было предписано, «проведывая тайно о лучших мастеровых людях из всяких чинов людей, не обходя никого, чей бы кто ни был, набрать мастеровых людей к высылке в Санкт-Петербурх»[909]. Сколько еще привезли мастеровых потом, мы не знаем, но в 1723 г. из 2 500 мастеровых «вечного житья» первого «призыва» оставалось 1 028, т. е. меньше половины[910].

Власти заранее определяли места будущего поселения мастеров в Петербурге, а чаще в его окрестностях. Слово «переведенец», близкое к «высланному» советского времени, стало одним из самых распространенных в Петербурге при Петре (филологическая близость этих понятий очевидна из текстов тех времен: «Мастеровых людей высланных на вечное житье жены…»[911]. С 1712 г. в Московской части, а с 1721 г. на Охте образовались целые густонаселенные переведенческие слободы, где можно было услышать говор самых разных уездов обширной России (недаром в быт Петербурга вошло понятие «охтенские переведенцы»). Селили их и в окрестностях города – там, где были каменоломни (на Путиловщине, на Лаве), кожевенное и пильное дело (на реке Назе) и в других местах[912].

Переведенцам на месте выдавали муку и деньги[913]. Из позднейших документов мы узнаем, что эта зарплата не была постоянной, и в зимнее время («для нынешних зимних малых дней… с ноября по апрель», когда короткий световой день не позволял работать, столько же времени, как летом) мастеровые получали жалованье «вполы» и даже еще меньше[914].

Из просмотренного мною именного списка почти тысячи «мастеровых людей вечного житья» 1723 г. следует, что среди них были люди самых различных профессий. Больше всего было каменщиков и кирпичников (455 человек), меньше – «штукотуров», «каменоломщиков», кузнецов, столяров, «рещиков на дереве» и «рещиков на камне», плотников, пиловщиков, гончаров, токарей. По два-три человека было «оконничников», «живописцев» (маляров), портных, литейщиков «медного дела», прядильщиков, мастеров «замшевого лосиного дела». Плотинных и пильных мастеров было вообще по одному человеку.

Всех мастеровых делили на «умеющих» и «малоумеющих», женатых и холостых. Лучше всего (в смысле жалованья) было быть умеющим и женатым, хотя умеющим и неженатым быть тоже было неплохо. Самыми высокооплачиваемыми были каменщики, кирпичники, столяры, резчики – по 30–40 алтын (90 коп. – 1,2 руб.) «на день за вычетом воскресных дней», меньше всего получали «малоумеющие» разных профессий – от 20 алтын (60 коп.) до 8 денег (4 коп.)[915]. Жизнь мастеровых «вечного житья» в Петербурге была трудна. Это отразилось в фольклоре, на знаменитом лубке «Мыши кота погребают». Среди мышей, покалеченных котом (который своими замечательными усами весьма напоминает Петра Великого), идет «мышь, охтенская переведёнка, несет раненного котом своего ребенка».

Мастеровые жили в Петербурге как в ссылке, они не могли съездить домой к родственникам даже на время, не говоря уже о возвращении к родному очагу. Каждого пойманного беглого мастерового за побег сурово наказывали: били плетью или кнутом с назидательным приговором «при других ево братьев мастеровых людех, чтоб и другим оного чинить было неповадно»[916]. В 1722 г. несколько каменщиков писали в своей челобитной, что с 1711 г. «в своих домех не бывали и с свойственники не виделись». Они просили отпустить их на время «для свидания с свойственники и для забрания пожитков». На этот раз челобитчиков отпустили, но лишь тогда, когда оставшиеся в Петербурге их товарищи дали поручные записи, то есть гарантировали, что челобитчики непременно вернутся назад. На этом бюрократическая процедура не кончилась: сами просители тоже подписали обязательства «по отпуску стать по-прежнему в Санктпитербурхе к тем своим срокам, до которых отпущены будут»[917]. Приметим, что речь идет не о солдатах, ссыльных крепостных или даже дворцовых крестьянах, а о лично свободных посадских. Впрочем, они, как и все от «князя-кесаря» Федора Ромодановского до последнего дворового, были «холопы государевы». В 1721 г. власти решили все-таки не задерживать насильно вдов мастеров «вечного житья». Им разрешили съезжать с детьми не старше 3 лет «на прежние свои места… отколь они высланы». Разрешение, как видим, ограниченное – дети старше трех лет признавались уже «вечного житья»[918]. Меньше мы знаем о переселяемых крестьянах. Но точно известно, что деревни вокруг Сарского Села, владения Екатерины Алексеевны, заселяли дворцовыми переведенцами из-под Москвы[919].

С 1719 г. партии работных из губерний уже не приходили в Петербург, развивалась подрядная система. Она стала возможной только благодаря притоку вольнонаемных рабочих. А их становилось все больше и больше – люди хотели заработать деньги на уплату государевых податей, помещичьих оброков. Вольные рабочие были на стройках, в лавках, даже в царских дворцах полы мыли «из переведенских вольных баб восемь добрых», которым полагалось жалованье и сукно на платье[920]. Контингент вольных образовывавался за счет двух источников. С одной стороны, в городе оставались те, кого по разнарядке приводили из губерний. На это уже обратил внимание заезжий иностранец, писавший в 1717–1718 гг., что «очень большое число работных людей из татар, русских, калмыков, после того как отработали положенное время на Е.ц.в., не захотели отправляться в дальний путь домой, а получили достаточно работы за деньги у многих господ, которые все время строили все больше и больше домов и, следовательно, имели свою выгоду; несколько тысяч из них тут же обосновались и построили себе дома, тем более что им разрешалось занять для этого любое место»[921].

С другой стороны, город начал притягивать к себе свободные рабочие руки – учитывая сезонность сельскохозяйственной работы и острую потребность в деньгах. Введение в 1724 г. системы паспортов, выдаваемых отходникам, снимало с таких крестьян подозрение в том, что они беглые. Да и крепостных в Петербурге становилось все больше. Когда стало ясно, что Петербург – это не временная, вроде Прешбурга, прихоть царя, многие дворяне, вслед за дворцовым ведомством, начали перевозить своих «крестьянишек» поближе к Петербургу – в Ингерманландию, в Псковский и Новгородский уезды. В эти годы заметно уменьшился на Северо-Западе России клин черносошных и дворцовых земель, которые стали жаловать помещикам-переселенцам. Это резко изменило демографическую ситуацию на Северо-Западе. Если в губерниях Центра за 1719–1762 гг. численность населения выросла на 5,1 %, то на Северо-Западе прирост составил 41 %, т. е. в восемь раз больше, чем в наиболее населенной части страны. Все это стало следствием механического увеличения населения, точнее – насильственных переселений. Поэтому, кроме солдата, чиновника, переведенца с Охты, характерной фигурой на улицах Петербурга стал холоп, дворовый. Они обслуживали нужды господина, и число их росло постоянно. По выборочным подсчетам Л.Н. Семеновой из 8 778 горожан мужского пола, учтенных в 1737 г. по нескольким сотням Адмиралтейского острова и Московской стороны крепостных было 2 634 человек, т. е. почти треть![922] Тут можно было увидеть и помещичьего крестьянина, приехавшего по делам или с оброком для господина, который служил в полку или служил на флоте. Уже в петровское время были заложены основы специализации пришлых в Питер рабочих: ярославцы и костромичи были каменщиками, новгородцы плотничали и занимались извозом. Так что отраженная на полотне Н.А. Синявского в более позднее время сцена «Молодая крестьянка, вырывающаяся из рук красивого ярославца» могла произойти и в петровское время[923].

Все это было неудивительно. Постепенно условия жизни в молодой столице улучшались – появилась городская инфраструктура, наладился подвоз провианта, развивалась торговля, вообще люди как-то приспособились к жизни. Если в 1718 г. Канцелярии от строений требовалось для строительства в Стрельне не меньше десятка тысяч гвоздей, то нужно было только дать распоряжение «о покупке в Санкт Питер Бурхе на Гостином дворе в Железном ряду у лавошников»[924] этого товара, и завтра его уже могли привезти на стройку. За пятнадцать лет до этого добыть каждый гвоздь было проблемой. Наконец, если бы к этому времени Петербург оставался адом на земле, то вряд ли бы десятки тысяч подрядных рабочих добровольно отправлялись на его стройки и так ломились в Канцелярии, чтобы заполучить подряд, что приходилось устраивать торги. То же можно сказать о завербованных переселенцах. В 1724 г. специально построенные для «вольных плотников» с семьями 500 изб были полностью заселены добровольцами, да с ними ехали в Петербург семьи их братьев и детей. А плотников в строящемся городе и на верфях требовалось много. Адмиралтейство все время нуждалось в рабочих руках и требовало высылки плотников из разных губерний, охотно принимало вольных плотников. По данным Кирилова, в 1727 г. в Адмиралтействе было 4 672 человека разных профессий и в том числе 1 573 плотника, а в Кронштадте при адмиралтейских делах числилось 1 140 мастеровых и служащих, из которых было 573 плотника[925].

Звон кандалов на улицах нового города был привычен, как и лязг лопат. Это шли на работы прикованные к «связке» – длинной цепи каторжники. Подневольный труд их был, как уже сказано, очень важен в городе. «Каторжный двор» построили на Городовом острове сразу же после основания Петербурга. Он находился, по словам иностранного путешественника 1711 г., за Кронверком. Это было «несколько длинных строений, в которых на зиму поселяют галерных арестантов»[926]. Длинное здание с характерным названием «Baraquer» видно и на шведском плане 1706 г.[927] На Адмиралтейском острове возвели другой, огромный Каторжный двор. Возможно, о нем сказано дьяком И.С. Топильским в его донесении И.Я. Яковлеву: «Острог каторжным колодникам заложили и делают»[928]. Теперь, на этом месте площадь Труда – символичное название! Естественно, что безносые и безухие каторжники стали тоже первыми петербуржцами – невольными сподвижниками государя-основателя. Число их не уменьшалось – известно, что с началом строительства города по всей стране прекратились смертные казни: всех преступников было велено ссылать на новое место каторги – в Петербург. Место это считалось гиблым. Летом каторжники, прикованные к веслам, гребли на галерах, зимой же они всюду встречались в столице – били сваи в фундаменты домов. На ночь каторжников вели в острог и приковывали к стенкам или клали в «лису» – длинное, разрезанное вдоль надвое бревно с прорезями для ног, которое запирали замками. Жизнь этих изгоев обычно в Петербурге была короткой. Впрочем, были и исключения, благодаря которым такие каторжане и выживали. В 1722 г. в Канцелярию полицмейстерских дел подал челобитную «каторжный невольник» Моисей Тихонов, «у которого ноздри выняты». Оказалось, что он старожил Петербурга со стажем, не меньшим, чем у Петра I или Меншикова. Его прислали «за дело воровских денег» в 1703 г. с приговором: «В каторжную работу вечно». Однако он «в той работе не был (воровская профессия фальшивомонетчика спасла! – Е. А.), а при присылке определен в Городовую канцелярию к кузнечному делу и жалованье получал от той канцелярии по 714 год, а с 714-го году жалованья за старостью не получает и обретаетца при той Канцелярии без аресту»[929]. Словом, ветеран труда просил у начальства если не пенсии, то пособия. Чем кончилась история сторожила-каторжника – неизвестно. Возможно, он питался подаянием. Вид колодников, которые, распевая жалобные песни и обнажая свои уродства и раны, попрошайничали на регулярных улицах города, возмущал власти. В указах 1722 и 1723 гг. таких колодников предписывалось «для прошения милости на свяски не отпускать», а отсылать в казенные работы, где платить на пропитание по шесть денег в день[930].

Датский посланник Ю. Юль писал в 1710 г., что в Петербурге находится приговоренных к галерам преступников от 1 500 до 2 000 человек[931]. Судя по данным, приводимым историком кораблестроения И.В. Богатыревым, 1710 г. был самым начальным периодом строительства галерного флота. В июле 1712 г. на Адмиралтейском острове был основан Галерный двор, и там заложили сразу 50 скампавей – малых галер. В сентябре 1713 г. – закладка 30 новых скампавей. Всего до нашего времени дошли названия 83 скампавей тех времен[932]. Если считать, что на скампавее было в среднем 16 весел (по 6 человек на каждое весло), то общее число каторжников составляет минимум 8 000 человек. После 1714 г. строительство галер продолжалось – ведь на Галерном дворе постоянно работали 62 стапеля! Кроме того, галеры строили в Лодейном Поле и в Выборге. Весной 1723 г. заложили 30 новых галер нового поколения. На них гребли 6 070 человек[933]. Если предположим, что из галер первого поколения осталась в строю хотя бы половина с соответствующим числом гребцов (т. е. около 4 тыс. человек), то общее число каторжников в Петербурге должно составлять не менее 10 тыс. человек – для тогдашнего Петербурга масса огромная. К концу петровского царствования галер в строю числилось 39 больших, 46 малых галер. Если будем считать, что на больших полагалось по 200 гребцов, а на малые в среднем по 100 гребцов, то общая численность каторжников в середине 1720-х гг. составила 13 100 человек.

Переселенцев привозили обычно на пустое место, ссаживали в болото. Строились они на свои деньги, материалы же и рабочие руки в Петербурге поначалу были дорогие, цены на необходимые вещи – высокие. Климат здесь был непривычный, холодный. Безусловно хорошо жилось только первому петербуржцу! У него был скромный, почти бюргерский Зимний дом, заботливая хозяйка Катеринушка ждала с верфи супруга, сидела у камина и штопала государевы чулки, вокруг бегали детки – надежда престола, России, а за окном – Парадиз! Проснувшись поутру, царь переплывал на буере Неву и молился в Троицкой церкви, потом шел на стройку или в учреждения. Вернувшись домой и пообедав, спал в своем буере, плавно качавшемся на невской волне. Потом царя снова ждали дела. Петр знал город как свои пять пальцев. Он бывал везде и всюду. Никто не мог присесть или расслабиться, пока царь Питер в Питере – миг, и уже из-за поворота выскочит знакомая всему городу обшарпанная одноколка с сердитым, глазастым царем, а в руке у него – знаменитая дубинка, словом, как в известной поэме А.К. Толстого: «У меня есть палка и я вам всем отец!».

Зимние маленькие хоромы Петра I

Но само жилище Петра было скромно, царь роскоши не любил, хотя себя и не ограничивал ничем. Поэтому не нужно преувеличивать невзыскательность Петра. Как уже сказано выше, он обожал голландские продукты, в Петергофе у него был погреб с отличными винами. Всем известны легенды, как Петр тачал себе башмаки. Может быть, государь и тачал что-то, но ходить предпочитал во фламандской обуви. В 1722 г. посол в Гааге Б.И. Куракин сообщал о том, что «по указу Е.и.в. зделаны две пары сапогов и десять пар башмаков льежских»[934].

Да и позднейшие дворцы (Летний и Зимний) Петра были достаточно богаты. В 1720 г. обойщики Оружейной канцелярии занимались перевеской обоев в Летнем дворце. Из описания их работ видно, что обои эти были дорогие, китайские, на стенах вешали («ставили на весы») картины и зеркала, а также ковры, над кроватями завесы были бархатные и парчовые. Кресла во дворце «убивали» красным бархатом, «да шесть нужников оклеивали сафьяном красным», а два – бархатом[935]. Речь идет о креслах с ночным судном под сидением.

Подзорный дворец. Чертеж де Ваала. 1727 г.

Впрочем, по сравнению с Меншиковым царь выглядит бедняком. Именно генерал-губернатор Александр Данилович Меншиков жил в Петербурге лучше самого первого петербуржца. Меншиков, выходец из низов, человек без связей в среде московского боярства, как и Петр, нашел на этой глухой окраине России свой родной уголок. Впрочем, уголок этот был роскошно обставлен. Во дворце на Васильевском была изящная мебель, статуи, картины и гравюры, ореховый кабинет, паркет, ковры, шпалеры, голландские изразцы, китайские диковинки, редкие и дорогие заморские вещи, книги.

По вечерам дворец сиял на берегу темной Невы всеми своими окнами. Среди этой роскоши устраивались празднества, знаменитые петровские ассамблеи, на которых каждый, под угрозой питья водки из огромного кубка «Большой Орел», должен был вести себя «вольно» и не «церемониться чинами». Как и в Москве, в таких дворцах было огромное хозяйство, сотни челядинцев, конюшни с десятками лошадей, каретные сараи с роскошными экипажами, вызолоченные буера или другие суда со штатом нарядно одетых гребцов и матросов.

Богато и красиво жили и другие сподвижники Петра – генерал-прокурор Павел Ягужинский, канцлер Головкин, Петр Шафиров и особенно генерал-адмирал Федор Апраксин, чей дворец позже стал основой Зимнего дворца Анны Иоанновны. Все они, как Меншиков, ехали сюда не по доброй воле – в России были места и получше, но царь повелел, и будешь жить там, где ему угодно, хоть на Шпицбергене! А мнение свое о «Парадизе» они держали про себя, тоскуя по подмосковным «нагретым» вотчинам. Но зато здесь их дома сверкали богатым убранством. Скульптурную отделку залов этих домов производили по эскизам Б.К. Растрелли и других выдающихся мастеров[936].

Люди среднего достатка жили в одноэтажных деревянных домах. В 1723 г. при возведении Итальянского дворца был сломан двор морского унтер-лейтенанта Никиты Желябужского, который стоял «на Литейной улице». Деревянный дом, обшитый снаружи досками, состоял из трех комнат – «светлиц», между которыми были сени. Печи в светлицах были из зеленых изразцов, на усадьбе была баня, амбар, конюшня, крытые гонтом. Перед домом был сделан длиной в десять саженей тротуар – «мост каменный»[937]. Все остальное – скромно, но жить Желябужскому было удобно, конечно, пока государь не сселит в другое место – в городе почти сто лет не было собственности на землю, в любой момент участок у владельца, построившего на нем дом, могли отобрать. Когда это произошло, Желябужскому выдали из казны 60 рублей.

Богаче был другой снесенный дом на Малой Неве. Его владелец поручик Прокофий Мурзин в 1720 г. получил за него 3 000 рублей. Это был каменный дом в два этажа длиной 10,5 и шириной 6 саженей. Наверху было шесть жилых комнат и одни сени, «да сало», на первом этаже семь комнат и сени. Под первым этажом шесть подвалов, в том числе два со сводами, четыре подвала «накатных», т. е. с крышей из бревен. Дом был покрыт черепицей. По-видимому, хозяин еще его не обустроил: потолки были подбиты только тесом, стены дома «с лица и с наружи не подмазаны и печей… нет»[938].

Каменным под черепичной крышей был и дом архитектора Микетти на Московской стороне, который в 1725 г. перешел к его коллеге Михаилу Земцову. Но он был поскромнее дома Мурзина: длиной 9 саженей (ок. 20 м) в два покоя («палатки») с сенями между ними, внизу два погреба, каменное крыльцо. На участке площадью 34 сажени в длину и 15 саженей в ширину (70 х 30 м) кроме дома еще были деревянные строения: покрытые дранью сарай и конюшня (длина 10 саж.), погреб (5 саж.), «изба люцкая» (2 саж.) и сарайчик «о трех стенах», вероятно, для дров или нужник[939].

Жить в Петербурге дворянам, как и всем другим, было тяжело. Указы о переселении (первый относится к январю 1712 г. и предусматривал переселение 1212 семей царедворцев[940]) были суровы к ослушникам. Дворяне были обязаны не просто переселиться в новую столицу, но и строить там для себя постоянный дом. Чем богаче был помещик, тем обширнее полагалось иметь жилище. Как известно, поначалу центр столицы Петр хотел разместить на Котлине. Там и было приказано дворянам строиться. Впрочем, те, кто медлил с исполнением царского указа, как оказалось, не прогадали – вскоре Петр раздумал и приказал бросить стройку на Котлине и начать все заново уже в Петербурге, остановившись, в конечном счете на Василеостровском варианте. Тут предстояло также обосноваться в «указном месте», строить по утвержденному архитектором проекту. Серией именных и сенатских указов в 1716–1724 гг. дворяне, внесенные в списки, насчитывающие до 720 дворохозяев, были обязаны селиться на Васильевском. При этом, в отличие от времен «котлинского переселения», власти «следили за каждым из нескольких сот шляхтичей, определенных в петербургское житье»[941]. О тщательности этой работы свидетельствует сам заголовок одного из списков 1723 г.: «О высылке дворян на жительство в Санкт-Петербург, осмотре их доктором и описи имущества ослушавшихся указа»[942]. Думаю, что, при всей неясности статистики, в Петербурге конца петровского времени жило не менее тысячи дворянских семей, учитывая как переселенцев, так и тех, кто по долгу службы жил в Петербурге. Соответственно, дворянские дома на линиях Васильевского должны были стоять довольно часто, что мы и видим на планах застройки острова.

Меньше мы знаем о том, как жили простые петербуржцы. Перечислив наиболее заметные и богатые дома Петербурга, современник пишет: «Все остальное состоит из маленьких домишек, которые пристроены друг к другу, как ловушки для синиц, как кто сумел»[943]. Дома простолюдинов ничем не отличались от традиционного жилья русских крестьян: низкая курная изба с одной комнатой (часто без потолка), большая печь. Низенькое, узкое окно закрывали либо доской, либо рамой с кусками слюды или старой промасленной бумаги. Освещение в таком доме давала лучина, воткнутая в щель в печи или в стене. Как вспоминает непривычный к такому жилью немецкий путешественник, войти в дом простолюдина было нелегко – для этого маневра нужна особая поза, ибо «высота порога по меньшей мере два фута (т. е. 60 см. – Е. А.), а дверь бывает редко выше трех футов, и приходится, при необходимости, высоко поднимать ногу и продвигаться с сильно наклоненной головой, отчего получается не только странная фигура, но иные даже летят кувырком»[944].

С трудом проникнув внутрь, гость задыхался от печного дыма и смрада нечистого жилья. Он с ужасом смотрел на щелястые стены с полчищами клопов: они с нетерпением ждали, когда гость уляжется. Да и лечь-то ему было негде, кроме как на лавке вдоль стены, на огромной, разогретой к вечеру печи, да на зыбких, подвешенных к балкам полатях. Они все уже были заняты многочисленной семьей хозяина и постояльцами, которых насильно подселяли, – постойная повинность! Тут же рядом с людьми жила скотина, куры, кошки и собаки, подчас весьма недружные. Думаю, что разглядывая рисунки художника екатериненских времен Ж.Б. Лепренса, запечатлевшего сцены крестьянского быта (в особенности «Внутренность русской избы ночью»[945]), мы не погрешим против истины, если скажем, что так было и в петровский период: такой же дом без потолка, полные народа полати, дети, спящие на куче тряпья на полу, полуголая хозяйка, слезающая с лавки – все это было несколько столетий. «Храп при этом, – продолжает наш автор, избалованный своей уединенной немецкой спальней с пуховиками, – стоит такой, что можно думать, что находишься в шлифовальной мельнице»[946].

Нужно иметь ввиду, что многие тысячи военных годами стояли в домах городских обывателей. Постойная повинность была одной из самых тяжелых в Петербурге, и от нее освобождались только избранные домовладельцы. Постои были сущим наказанием для петербуржцев. В каждом доме селили по 15–20, а кое-где и по 25 солдат. И «оные солдаты, которые лежат на квартирах», согласно жалобам жителей, причиняли им большое беспокойство. Речь не идет об убийствах, насилиях, воровстве. Такие случаи были редки, и преступников сурово наказывали – ведь страна-то была своя, не то что завоеванная, вражеская. Речь идет преимущественно о многочисленных тяготах общежития с солдатами, делавших для хозяев жизнь невыносимой в собственном доме. Жалобы жителей на солдат, которые стоят (точнее, по терминологии тех времен, «лежат на квартирах») были такого рода: «Для печения хлебов непрестанно топят избы и каши варят… их собственными дровами и бани топят непрестанно», «…чреватую жену велел бить толчками», «лошадь в огороды пускают, из избы выбил и не велит в ызбу ходить, також и погреб запер своим ключом, дрова берет без спросу, и на дворе огонь кладет безвременно», «кур из избы бьют, ежели в ызбу войдут и ногами пинают», «непрестанно горшков требуют», «козу за рога на кол повесили и кнутом били», «по избе робятам ходить не велят и бранятся непрестанно», «ограду и городьбу жгут и ломают» и т. п.[947] Жалоб на то, что в избе на ночь укладывается спать два – три десятка людей, не встречается – это было делом обычным по тем временам.

Как известно, с самого своего начала Петербург разительно отличался от Москвы и традиционных русских городов. Вместо типичных для Москвы и других городов улиц, переулков, проулков, закоулков и тупиков и тупичков в Петербурге были в основном, «линии» и «першпективы». Первый историк города А.И. Богданов так объясняет суть понятия «линия»: «Линиями называются потому, что каждая линия пересекается вдоль каналами, по которым как пеши ходят и конные ездят не по середке, но по сторонам, и в каждой улице одна сторона называется первая линия, а другая сторона называется вторая линия». Линии были символом регулярного строительства, конкретно – прямизны в сочетании проезжей части и каналов. Судя по проектам и наброскам, Петр мечтал видеть весь город в линиях. Первая же линия была построена на Адмиралтейском острове и называлась Миллионной, что, по мнению Богданова, отражало богатство стоявших здесь домов знати[948]. Появление этого термина О.Г. Агеева относит к 1712 г., а появление понятия «прешпективной улицы», как сугубо сухопутной, столь же прямой (как и линия), широкой, уходящей вдаль, за город улицы или дороги, относит к 1721 г., когда оно упоминается в указах[949]. Думаю, что понятие и термин этот появились наверняка ранее 1721 г. По крайней мере понятие «прешпективная» мне попадалось в документах за 1720 г. (указ об отпуске Фонармусу кирпича «на дело слюзов на прешпективную»)[950]. Известно также, что художник Иван Никитин с братом Романом в 1720 г. получили место под двор «на Адмиралтейском острову по берегу речки Мыи на перспективной дороге близ Синяго мосту на правой стороне место с хоромным строением». Из контекста следует, что «перспективной дорогой» называлась еще «Воскресенской улицей»[951], т. е. термин «перспективная дорога» (или иногда «прешпективная») имела синоним «улица».

Впрочем, точно сказать, когда появились имена улиц, линий, прешпектив, мы не можем. Слободская система адресов с вкраплением понятия «улица» сочеталась с названиями линий и перспектив (проспектов). Из новых названий, возможно, первыми были универсальные типа «Наличная линия» и «Задняя линия», а также «номерные» названия («1-я линия, «2-я линия» и др.), хотя настаивать в этом не буду. По крайней мере не позже 1718 г. петербуржцы знали, где искать «1-ю линию» Васильевского острова[952]. Не позже середины 1720-х гг. известно название «Францужеской улицы» на Васильевском острове[953]. Там жил архитектор Леблон и другие французы. Часто упоминается «Посадская улица» на Петербургской стороне, «Татарская улица» за Кронверком, «Литейная линия (улица)» на Московской стороне. Впрочем, сила московских традиций, принципы земляческого и профессионального расселения, да и первоначально стихийная застройка города в нескольких, отдаленных друг от друга местах привели к тому, что в Петербурге долго сохранялось понятие «слобода»: на Городовом острове была Оружейная, Татарская, Русская, Дворянская, Казачья слободы. Упомянутая «Францужеская улица» (на месте современных 1–4-й линий Васильевского острова не далее Среднего проспекта) известна также как «Францужеская слобода». На Адмиралтейском острове были Немецкая (причем так порой называлась большая часть Адмиралтейского острова, включая и другие инородческие слободы), Греческая, два Морских, Кузнечная, Астраханская, одна или две Пушкарских, Прядильная, три Шневенские слободы, на Московской стороне – две или три Ямские, Литейная, Аничкова, Смоленская слободы. При этом «слободы» и «улицы» бывали синонимами, взаимозаменялись. Более четко понимался термин «сторона» как определение части, большого района города. Если название «Русская слобода» могло вызвать дополнительные вопросы, то название «Московская», «Адмиралтейская» или «Городовая сторона» вопросов не вызывало.

В документах петровских времен встречаются и первые названия мостов: «…от Морскова мосту по берегу Мыи-речки до Краснова мосту»[954]. Последнее название, как и название «Зеленого» моста, объяснялось первоначальной окраской сооружения. «Безымянный Ерик» не сразу превратился в Фонтанку, а долго был «Фонтанной речкой» и даже «Фантальной рекой»[955], как и Мойка долго называлась Мыей, или «Маленькой речкой», что, кстати, распространялось и на другие малые реки города.

Одни адреса сразу были просты и понятны (например, «на Московской стороне по Литейной улице»), но другие требовали больших пояснений – ведь многие места в городе, а также линии и улицы оставались безымянными. Ориентироваться в городе было непросто – называя адрес, обычно указывали наиболее приметное там строение. Когда в Пост-хаузе прибывшему человеку говорили, что дом, который он ищет, расположен за Шневенским рынком, то ему говорили, как пройти по Миллионной линии, выйти на «Луг» – незастроенное пространство рядом с Адмиралтейством, пройти мимо кабака, вдоль длинного канатного сарая, где вили корабельные канаты, затем мимо «Исакия» – деревянной церкви Исаакия Долматского – и выйти к «Шневенской слободе» и рынку, названному по имени командира поселенных тут морских пехотинцев Шневенца. Возможно, адресат жил в постоялом дворе («вольном доме») Меншикова, который для приезжих арендовала у светлейшего казна.

Не менее трудно было указать адрес при покупке-продаже жилья. В июле 1720 г. так указывался адрес двора (точнее строения), который лейб-медик Лаврентий Блюментрост продавал в казну: «Загородной двор, которой на Адмиралтейском острову на берегу малинькой речки позади ево, Блюментростова двора, что у Зимнего Государева дому»[956]. Подрядчик Констатин Кралков писал о своем адресе совсем по-московски: «И двор свой [имеет] при Санкт-Питер-Бурхе в приходе Матвея апостола»[957]. Вообще с последним столь привычным в России церковно-приходским ориентиром в Петербурге было непросто. Город поразительно мало (учитывая численность его населения) имел церквей и всего лишь один только монастырь – Невский. Поэтому в начале главы, «разглядывая» толпу первых петербуржцев на улицах города, мы почти не увидели бы там людей в рясах – не то что в Москве с ее «сорока сороками».

Почти сразу в городе возникло несколько «пятачков», «минуток» – мест, чем-то приметных и оживленных. На них встречались люди, здесь оглашали царские указы и «ставили листы» об объявленных подрядах на работы. На известной всем гравюре М.И. Махаева «Проспект Государственных коллегий» видна толпа народа, окружившая столб с балдахином, под которым виден глашатай, читающий указ. Рядом стоит барабанщик, который сзывал народ дробью своего барабана. На таких местах очень часто оглашали указы о подрядных работах. По документам петровского времени можно определить, где были эти «пятачки» и где было многолюднее всего. Это площадки у государственных учреждений: «У Акцизной камеры», «У Полицмейстерской канцелярии», «У врат Строительной канцелярии», «У Ратуши». Указы оглашались у церквей («У столба, который близ церкви Живоначальной Троицы», «У Раждества Богородицы, что в Посадской», а также «В Оружейной слободе, у кузнечного ряду»), но более всего на рынках и у кабаков («На Сытном рынке», «У кабака на Сытном рынке», «У австерии, что в Татарской улице», «У астерии, что против кронверха», «У кабака в Посадской улице», «У Гостина двора с Наличной линии, у ворот» (все это Петербургская сторона). На Адмиралтейской стороне указы читали «У Мытного двора на Адмиралтейской стороне», «За Большой Невой у Летнего двора», «У Почтового двора», «У церкви Богородицы Казанской», «У церкви Исаакия Долмацкого», «У кирхи немецкой, что близ Зимнего дому»[958]. Тут можно было поговорить, обменяться новостями, выкурить одну-другую белоглиняную голландскую трубку, множество которых (как и красноглиняных и сероглиняных) до сих пор в разных частях города находят археологи[959].

Первые годы Петербурга были трудными для людей – тяжелые дороги не позволяли регулярно и вдоволь обеспечивать город провизией. Овощи на открытом петербургском грунте росли плохо, а главное – хлеб и другие продукты привозили издалека, по страшно разбитым дорогам из Новгорода, Твери или по воде, через опасную для мореплавания Ладогу. Поэтому поначалу жизнь в столице была очень дорогой, цены на все необходимые продукты и товары были выше, чем в России, по крайней мере, в два раза (по официальным данным 1720 г., колодникам в Петербурге была установлена норма пропитания в 2 коп. на день, а в Москве – 1 коп.[960]). Но им в Петербурге было хуже, чем в Москве. В июне 1721 г. Сенявин писал в полицию, что работающие в Летнем саду «сегодня превеликим криком кричали, что помирают голодною смертию»[961]. Однако это был случай исключительный и вызван, возможно, какими-то административными проблемами содержания заключенных. Остальные же жители Петербурга от голода в это время уже не умирали. Возможностей заработать отходнику, пришедшему в Петербург без семьи, было немало – всюду требовались рабочие руки. Несмотря на трудности столичной жизни и ее дороговизну, найти пропитание в городе было всегда можно. Как сообщал обер-полицмейстер Петербурга А.М. Девьер, с 7 по 20 января 1723 г., т. е. за две недели января, через заставы в город проехало 4 003 воза с хлебом и припасами[962], что для города с населением в 40 тыс. человек много. Кроме того, вокруг Петербурга простирались бескрайние, богатые дичью леса. Глухари, рябчики, зайцы повсюду в городе продавались очень дешево. Много было и рыбы, и не только отвратительно пахнувшей (по мнению иностранцев) ладожской селедки – деликатеса простолюдинов. Иностранец замечал: «Рыбой полны все воды. Она разных сортов и отличного вкуса. Особенно следует назвать один вид речных рыб, который они (русские. – Е. А.) называют хариусом»[963]. Уже за петровское время (апрель 1719 г.) встречаются упоминания о «рыбных садках», что является верным свидетельством присутствия в рационе петербуржцев свежей рыбы[964].

Позже английская гувернантка Элизабет Джастис, жившая в Петербурге в середине 1730-х гг., не может скрыть восторга, описывая рыбные блюда, которыми лакомились петербуржцы: «У русских в большом изобилии рыба… Самой ценной мне показалась рыба, которую русские называют стерлядью… Эта рыба чрезвычайно сочна, и вода, в которой она варится, становится желтой, как золото. Стерлядь едят с уксусом, перцем и солью. У русских чрезвычайно хороши судаки и икра, которую добывают из осетра. Большую часть икры они кладут под груз и отправляют в Англию. Но такая не идет в сравнение с местной. Икру едят на хлебе с перцем и солью, и вкус у нее как у превосходной устрицы… Я обедала с русскими в Великий пост и видела, как они с аппетитом ели сырую спинку лосося. Сняв кожу, они режут спинку на большие куски, затем намешивают в тарелке масло, уксус, соль, перец и поливают этим лосося. У них есть маленькая рыбка… ее жарят и подают на стол в одной и той же посуде. Все дело в том, чтобы есть эту рыбку горячей и хрустящей»[965]. Совершенно ясно, что речь идет о знаменитой петербургской корюшке.

Жить в городе первым петербуржцам было трудно, как вообще трудно жить на всякой северной стройке. Тучи комаров залепляли лицо и руки летним днем, мороз не давал покоя в потемках зимнего дня. Днем же пробираться по городу большую часть года было непросто: «Если только день идет дождь, то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи»[966].

Но потом положение изменилось. Строительство мостовых стало одним из обязательных дел в городе. Петербургские улицы укрывали как деревом, так и камнем. Строили мостовые тщательно, с подсыпкой земли. В 1722 г. землю, извлеченную из реки Мойки, свозили к Почтовому дому «для мощения мостов» из дикого камня[967]. Как известно, несколько десятилетий в городе царил закон, по которому путник не мог войти и въехать в город, если не прихватил с собой с собой несколько камней. С 1717 г. появилась серия указов об обязательном мощении улиц перед домами их владельцами, непремененно «глатким мастерством». Из этих указов нам известно, что жители воспринимали предписания о мощении без энтузиазма и всячески от этой работы увиливали. Но Петр был непреклонен, дело, хотя и медленно, но шло, и когда, уже после смерти первого императора, в Петербург приезжали путешественники, то многие отмечали его широкие и, непривычно для России, ровные и гладко вымощенные улицы.

В отличие от Амстердама, в Петербурге целой проблемой становилось пора ледостава и ледохода, когда ни плавать по воде, ни ходить по льду было невозможно. Власти как могли боролись с теми, кому нетерпелось перебраться через Неву в запрещенное указами время. Юст Юль писал в 1710 г., что при ледоходе стража стремится не дать людям сойти на неверный лед, но «русские с замечательным бесстрашием и безрассудной смелостью переходят Неву в то время, как лед уже взламывается, они видят это, знают, что лед уносится в одно мгновение, и все же идут, пока только он держится». Далее датский посланник пишет о какой-то отважной особе женского пола, которая с ребенком на руках пыталась форсировать Неву по неверному льду, но была унесена на льдине с глаз наблюдателя. Царь также проявлял ненужный героизм: еще река не очистилась ото льда, как он, лавируя меж льдин, первым пересек Неву и вернулся назад на своем голландском буере»[968]. Буер – легкое одномачтовое плоскодонное судно, с бортов которого выпускались шверцы – кили. Они препятствовали дрейфу. Зимой на льду Петр садился на другой голландский буер – легкую, поставленная на коньки и снабженная большим парусом лодку. На таких буерах голландцы ездили зимой по своим каналам и рекам в XVIII–XIX вв., о чем писала Мэри Додж в известной многим читателям замечательной детской книжке «Серебряные коньки».

Изображение наводнения 5 ноября 1721 г. С немецкой гравюры XVIII в.

С самого своего рождения город страдал от наводнений («большой воды», или «большой погоды»). Хотя в петровское время и не случалось катастрофических наводнений, но зато даже малые наводнения приходили в город внезапно, они беспощадно губили весь товар в погребах, уносили лес и дрова со складов. Обычно неожиданный приход воды сразу же превращал город в Венецию, люди плавали по улицам на лодках. Очевидец сентябрьского наводнения 1710 г. Юль писал, что «вода прибыла настолько, что на значительную высоту затопила дома, большие суда свободно проходили между зданиями и уплывали далеко в поле». Причина наводнений уже тогда не была секретом: «Подобный подъем воды бывает здесь всегда при сильных и продолжительных западных ветрах, которые приостанавливают течение реки, вследствие чего она выходит из берегов»[969]. Наводнения и потом приходили внезапно. В такие часы, просыпаясь от вливавшейся в постель воды, жители в отчаянии спасали подмокшие вещи и провиант, заводили лошадей на второй этаж и, наверное, материли Петра и всю его затею с «Парадизом» на берегу коварной реки. Весело было только Петру, который писал жене: «Зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям будто во время потопа сидели, не точию мужики, но и бабы»[970].

Особенно сильным было наводнение 5 ноября 1721 г. Вода пришла ночью, затопила большую часть города, ею были повреждены правительственные здания на Троицкой площади, снесены многие пристани и деревянные настилы на улицах, а стоявшие на Неве «суды большой водой взбило на берег», строевой лес и дрова разбросало по всей акватории Невы и Финского залива. Особенно разрушительны были наводнения, как уже сказано выше, для набережных и каналов. Сила стихии была такова, что при наводнении 1721 г. вода в канале у Литейного двора берега «поглотило сажени пятнадцать, и сваи и щитов выбило, и сверху брусья в одном месте збило»[971]. Это наводнение даже вызвало в городе панику, которую описывает бывший в те дни в Петербурге придворный голштинского герцога Берхгольц. Поначалу он, как и другие жители, не придал особого значения повышению воды в Неве, вышел на берег реки, однако, «пройдя еще несколько далее, я был поражен опасностью, какую увидел по ту сторону реки – там вода доходила уже до окон Кофейного дома, стоящего близко к берегу. С ужасом смотрел я на разные суда, оторванные ветром и уносимые бурными волнами. Однакож мне нельзя было долго оставаться: вода как скоро выступила из каналов, начала преследовать меня со всех сторон и принудила сойти с улицы, откуда я поспешил опять в дом герцога, чтобы взглянуть, что там делается… При входе на герцогский двор я нашел всех людей за работой: вытаскивали из погребов все, что было можно, потому, что вода уже лилась туда со всею силою, но скоро она поднялась до того, что никто, из боязни утонуть, не решался более спускаться в погреба. В подземных комнатах (подвалах. – Е. А.) в то же время начало поднимать к верху полы (типичное для петербургских наводнений явление. – Е. А.)… всюду раздавались вопли и жалобы». Затем Берхгольц рассказывает, как вода проникла в конюшню, и, обеспокоенные судьбой пяти находившихся там лошадей, люди «не без труда поспешили провести их наверх, сделав из двух комнат конюшню», из окон было видно как по Неве носятся оторвавшиеся или потерявшие управления суда, некоторые с людьми, «со всех сторон плыло такое огромное количество дров, что можно было бы в один этот день наловить их на целую зиму», наводнение сбрасывало мостки, валило заборы, «ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш». Но к вечеру вода спала, и по улицам уже можно было ходить[972].

Осенью 1729 г. «штурм» – буря впервые произвела значительные разрушения в Летнем саду. Как записано в донесении Канцелярии от строений, большое судно, «взбитое» водой, разрушило часть посадок деревьев, снесло крыльца, «в Еловой роще… болясы и мосты все переломало много и разнесло, и крыльцо у галерее розбило… На Конюшенном дворе в поперешном флигиле в исподнем жилье все полы подняло» и т. д. и т. п.[973] Самое страшное для любимого царем «Огорода» было еще впереди – в 1777 г. петровский Летний сад был фактически разрушен.

Особый приморской вид городу придавали многочисленные морские корабли на Неве, множество мелких речных судов, покрывавших, в отличие от нашего времени, все пространство окрестных вод. Как известно, Петр не строил мостов через Неву, стремясь приучить жителей к плаванию. Мосты голландского типа ставили через речки и каналы только в самых необходимых местах и делали их обязательно разводными, с цепями и противовесами. Кроме мостов у Заячьего острова мосты были на Адмиралтейской стороне – иначе проехать там было бы невозможно. Из документов лета 1720 г. видно, что в это время строился «подъемный мост… чрез Мью-речку возле Мытного каменного двора»[974]. Впоследствии он известен как Полицейский (Зеленый) мост. Невский (Аничков) возвели в 1715 г. для переправы за Фонтанку (Фонтанную речку). Тут был въезд в Петербург. В 1721 г. ван Болес его перестроил, сделал подъемным (в 1724 г. он назывался: «Подъемный мост, которой по Прешпективной от Адмиралтейства дороге через Фантанную речку»[975]). В 1720 г. упоминаются неизвестные мне по местоположению Морской и Красный мосты через Мойку, в 1721 г. был построен подъемный мост через Красный канал у Почтового дома. Были также мосты, переброшенные над водами Крюкова канала, Адмиралтейского канала, мост через Зимнюю канавку у Зимнего дома (1723 г., архитектор Трезини[976]). Как само собой разумеющееся надо понимать, что на месте большинства подъемных мостов с ранних лет Петербурга строили наплавные мосты – первая стадия петербургского мостостроения.

Но эти мосты эти для Петра были второстепенны и ничего не решали. Перед глазами царя, вероятно, стояло потрясшее его некогда зрелище амстердамских водных празднеств, когда в воскресные дни сотни яхт, буеров с типичными для голландского кораблестроения тупыми носами, каютами и выносными килями выходили на простор залива Эй и совершали там, под музыку оркестров, сложные маневры. Петр хотел все это воспроизвести в России. С 1710 г. его указы категорически предписали плавать в Петербурге на судах и только под парусом. Царь жестоко штрафовал тех, кто шел по ветру на веслах. Он и сам всем показывал пример, не вылезая ни зимой, ни летом из-под паруса своего буера, нередко и спал там. Позже, в 1718 г., Петр, в подражание виденному в Голландии, создал так называемый Невский флот. Для этого он раздал построенные казной мелкие суда жителям города и потребовал от них еженедельных маневров на Неве («водяных ассамблей»), естественно – под угрозой большого штрафа в случае неявки или небрежного отношения к подаренному судну. Правда, если выяснялось, что нетчик не явился по уважительной причине, взятый с него 50-рублевый штраф возвращали, как это было в 1723 г. с архиепископом Феодосием[977]. Впрочем, в желании Петра не было каприза – каналы были в городе удобными коммуникациями, и, как писал в 1720 г. иностранец, «каналы уже в таком состоянии, что можно плыть от дома в Неву и дальше в открытое море»[978]. Лишь после смерти Петра в городе стали появляться пешеходные мостики. По указу Екатерины I от 17 мая 1726 г. велено на Красном канале «зделать у подъемного мосту, которой через канал у Почтового двора, по обе стороны того мосту мосточки розводные для переходу пеших, ежели когда случитца поднять тот мост и тогда б пешим идущим остановки не было»[979].

И все же отсутствие мостов через Неву и большинство других рек и каналов сильно затрудняло жизнь первых петербуржцев. На основе данных, приводимых Ю. Юлем, начало службы перевоза через Неву и между островами относят к 1710 г.[980] Во время ледостава и ледохода части города оказывались оторванными друг от друга, что со временем привело к образованию почти при каждой петербуржской слободе собственных кладбищ – ждать, пока кончится ледоход или установится ледовая дорога на первое кладбище Петербургской стороне, мог далеко не каждый покойник.

Регламентация строительства и жизни в новом городе имела глобальный характер. Об этом уже много написано, и можно лишь вкратце повторить общеизвестное. Ни один дом, ни одно строение не могло возводиться в Петербурге по воле хозяина, так, как ему нравилось. На все существовали четкие инструкции и регламенты, над всем царил дух регулярности. Он виден уже в утвержденных планах застройки Васильевского острова, разбитого на равные кварталы, рассеченные ровными каналами. На берегу этих каналов, ни на дюйм не отступая от утвержденной линии (в один горизонт), должны были стоять, тесно прижавшись друг к другу, как в Амстердаме, дома петербуржцев. Указы детально регламентировали такую сплошную фасадную застройку.

Впрочем, это не означало, что жилища граждан предполагалось строить одинаковыми как близнецы. В 1714 г. в канцелярии главного архитектора города Д. Трезини были утверждены типовые проекты (точнее – образцовые рисунки) жилых домов трех типов: для «именитых», для «зажиточных» и для «подлых»[981]. Также предполагалось строить и загородные дома, причем хозяева заранее знали, какого размера у них будут конюшни, сараи, амбары и людские избы[982].

Эти принципы застройки были глубоко чужды традициям русской национальной архитектуры, привычкам и менталитету народа. В старинных русских городах на линию улицы выходил не дом, а огород или сад (точнее – его высокий, «обигленный», глухой забор). Просторный дом со множеством клетей и пристроек возвышался в центре усадьбы, привольно окруженный сараями и конюшнями. Такой дом стоял в отдалении от усадьбы соседа. Поэтому требования Петра к петербуржцам селиться в домах, выдвинутых на красную линию улицы и стоящих «сплошной фасадой» стена к стене и даже с одной общей стеной, казались людям дикостью, издевательством, создавали множество непредвиденных неудобств. Однако возражать русскому самодержцу никто не смел и строили так, как он хотел.

Поначалу никакой регламентации в застройке улиц и домовых участков Петербурга не было. Петр лишь рекомендовал строить улицы прямо, «ибо одна работа – прямо или криво делать»[983]. Но издавно известно, что у нас при этом срабатывает правило: если что-то строится стихийно, то непременно выходит криво, а если что-то и строится регулярно, то обязательно бывает недостроено. Так было на первых улицах Петербурга. Лишь не ранее 1710 г. Петр начинает требовать, чтобы дома строились в один горизонт, их фасады непременно выводили на улицу, а хозяйственные постройки оставляли в глубине участка[984]. Указ 1712 г. предписывал, что дома нужно было строить на «красной линии» в линию, «а не посередь дворов своих», «как в старину делали»[985]. Здания, согласно директивам полиции, должны быть построены так, чтобы «никакое строение за линию или из линии не выдавалось, но чтоб улицы и переулки были равны и изрядны»[986]. Более того, здания требовалось возводить в стык с домом соседа. Для чего это делалось? Для «регулярства», красоты, конечно! Как известно, царь хотел, чтобы Петербург стал «второй Амстердом», где вдоль тихих каналов высятся сплошные фасады прижатых друг другу домов и их чистые, высокие окна приветливо смотрят на мир. «Так будет и в Петербурге!» – мечтал романтик Петр и предписывал предусматривать при строительстве зданий смыкание соседних домов «в одну стену» (т. е. между домами должна быть общая стена), и для этого из стен к соседям «выставливать кирпичи впредь для смычки», иначе ослушникам было обещано разломать углы построенных жилищ[987]. Строить надлежало также из преписанного указом материала и по указной технологии. Как уже сказано выше, в 1711 г. Петр собственноручно построил на Городском острове у Петровского моста «образцовую мазанку» для типографии. Устройство и метод сооружения мазанки было предписано брать за образец при постройке жилья и публичных зданий. Мазанки казались удобными, простыми, красивыми и менее пожароопасными, чем обычные деревянные избы. Поэтому указом 4 апреля 1714 г. деревянное строительство в городе было запрещено[988]. Однако власти вскоре одумались – мечты опережали реальность, и от деревянных домов, при всем желании царя, отказаться было невозможно – камня, кирпича, каменщиков в городе не хватало даже на казенные стройки, да и времени ждать окончания постройки «парадиза» не было.

Кроме того, деревянное строительство имело в России огромный исторический опыт. Возведение такого дома напоминало работу с деталями современного детского конструктора: сборка привезенного в разобранном виде сруба занимала у плотников два – три дня. Петру, спешившему поскорее возвести целый город, без деревянных построек было не обойтись. Поэтому деревянными домами застраивались Московская сторона, Охта и даже Васильевский остров, где поначалу строить из дерева тоже было категорически запрещено. Чтобы ввести деревянное строительство в законное русло и успокоить собственную совесть, в 1719 г. Петр предписал изготовить деревянный образцовый дом[989].

Особо решительную борьбу с самодеятельным, нерегулярным строительством царь повел с 1715 г., когда был издан грозный указ, «дабы нихто нигде против указу и бес чертежа архитекторского (включая солдацкие и нисших мастеровых людей) отнюдь не строился, под лишением всего того, что построил и, сверх того, за каждое жилье – десять рублев» штрафа[990]. Такие решительные указы впоследствии повторялись многократно. С 1718 г. следить за постройками частников взялась Главная полицмейстерская канцелярия, в штат которой, по предложению Леблона, вошел архитектор. Только он мог дать человеку разрешение на строительство дома, выдать заявителю особую гравюру-чертеж («рисунок печатный») дома, который ему полагалось строить по статусу[991]. Принципиальных отклонений от утвержденного проекта не допускалось, можно было лишь (да и то только по специальным отметкам на чертеже) «переменить порталы и чердачки», не срубать на участке хороший лес, а «также и фонтану делать, смотря по месту»[992].

Но даже если петербуржец построил свой дом, как тогда говорили, «по архитектуре», т. е. по плану, утвержденному, вероятно не без проволочек и проторей, у Трезини и в полиции, у него не было никакой гарантии, что здесь он поселится насовсем. Его всегда подстерегала «чума переселений». Во-первых, как уже сказано, земля, на которой стоял дом горожанина, не была его собственностью, ею владел государь, и в любой момент отмеренный застройщику участок мог быть отобран или обменен на другой, что и происходило довольно часто. Во-вторых, в городе шли непрерывные перестройки и перепланировки. Инициатором их был сам Петр, в голове которого, скажем мягко, до конца не было ясного представления насчет застройки столицы. Как справедливо писал посетивший город в 1730-х гг. К.Р. Берк: «За эти прошедшие 30 лет в Петербурге было построено больше, чем можно увидеть глазами, так как очень многое из хорошо построенного снесено, а взамен построено другое, или же построенное разрушилось до основания и возведено заново»[993]. По мнению И.Э. Грабаря, «многое из того, что строилось по его [Петра] указаниям, вскоре, по его же настоянию, перестраивалось. Нередко постройка прекращалась после того, как были выведены фундаменты, и затем продолжалась по новому плану. Часто здание начинал один архитектор, продолжал другой, а кончал третий»[994]. Огромный, тяжелый труд, кучи денег исчезали из-за расхлябанности, непродуманности в организации всего градостроительного дела, да и просто из-за капризов царя.

Если траты на строительные эксперименты царя финансировала казна, то расходы жителей на переселения внутри города брались из их же кармана, при этом перепланировкам улиц и целых частей города не было конца – власти метались из одной крайности в другую. Как известно, вначале было предписано строить город на Котлине, а так как котлинский проект был «подморожен», приехавшие в Петербург строились на Городовой, Московской и других сторонах. На основании устных распоряжений царя Трезини в 1712 г. сделал чертеж Московской стороны, и «царедворцы взяли места на Московской стороне и начали строиться»[995]. Однако вдруг в октябре 1714 г. части переселенцев с Московской стороны был дан указ – срочно переезжать на Выборгскую сторону. Но и это оказалось временным решением – вскоре появился новый указ: все «хоромное строение с мест своих сносили и строили на Васильевском острову», где заново создавался город и где под застройку выделили 1758 участков[996].

Естественно, что люди, только что построившие на новом месте дома и начавшие к нему кое-как привыкать (заметим, что это было непросто – Берхгольц писал в 1721 г., что квартиры в петербургских домах – мучение: «под моею спальнею – болото, отчего полы, несмотря на лето, никогда не были сухими», половицы покрыты каемкой плесени, и дамы в каблуках непременно проваливались бы в щели[997]), отчаянно не хотели снова подниматься и переезжать на новое место. Когда чтение указов на улицах не помогало, упрямцев штрафовали, а потом партии каторжников под конвоем солдат ломали крышу у дома или сбивали его с места. Указ 14 января 1721 г. о переселении с Московской стороны на Васильевский был почти людоедским: у непереехавших вовремя «прослушников» было приказано «в апреле месяце у всех изб кровли и потолки сломать и крыть не давать» или выселить упрямых «неволею в черные избы»[998]. Многие люди были в отчаянии. Как писал прусский посланник Мардефельд, «этот приказ отзывается на всех богатых купцах всех наций, которые ведут оптовую торговлю, ремесленниках всех родов, мясниках, пивных и винных торговцах, одним словом, на всех, которые заботятся о необходимости и приятности в жизни. Жители находятся в отчаянии: их лишают домов, садов, теплиц, а потом по произволу заставляют на новых местах опять селиться, а все, живущие по реке, должны строить каменные дома»[999]. Действительно, единственный способ избежать переселений и остаться на Адмиралтейском острове – это построить каменный дом. Таких жителей уже не трогали, не принуждали, но для большинства петербуржцев каменное строительство было не по карману. В целом, в немалой степени благодаря головотяпству Петра и его окружения, сразу не определившего места застройки города, переселения стали мукой для жителей, вели к бесчисленным расходам, трате сил и средств. Угрозы репрессий становились единственным языком перестройки «парадиза», а переезды растягивались на годы[1000].

Эти переезды почти не касались тех жителей Адмиралтейской, Литейной и других слобод, которые работали на верфи, в Литейном дворе и на других производствах. Но зато их угнетали перепланировками Адмиралтейской стороны, запретами на достройку, перестройку и даже ремонт имевшихся у них домов – считалось, что так можно сэкономить нужный для Васильевского острова строительный материал. Указ об этом вышел в 1716 г. Часть жителей, не кончивших ремонт, получили разрешения на достройку и, полагая, что власть контролировать их не будет, что-то из построек или пристроек сделали заново. Тут-то и разразилась гроза. Чиновники пошли с проверкой по домам и выяснили, что, например, ландрихтер Иван Нахолов вместо того, чтобы «старое строение перемшить, да вновь построить баню», посмел не только перемшить (то есть заново проконопатить) три избы, но и прирубил к ним новые сени, да еще им были заново поставлены «две светлицы, да людская изба». Нет, такую дерзость обнаглевшему частнику государь простить никак не мог – дом у Нахолова был конфискован в казну![1001].

Далее. Избежав чумы переселений и казни за пристройку нового нужника, можно было попасть под секиру перепланировки. Дело в том, что власти, не препятствуя поначалу свободной застройке Адмиралтейской и Московской стороны, разом спохватились и с 1715 г. начали поход против нерегулярности, взялись «прямить» улицы, естественно, совершенно не считаясь с уже существующей застройкой. План «регулярной» перепланировки составил Маттарнови, позже, в 1719 г., его исправил архитектор Н.Ф. Гербель, и после этого «поход» начался. Взяв в руки план Гербеля, архитектурные ученики и солдаты принялись лазать по участкам и ставились вехи – колья. По ним и должны были строго пройти «в линее по архитектуре» новые улицы, а «неправильно, не по линии» стоящие дома и постройки надлежало (естественно – за счет владельцев) перенести к «линее» или уничтожить[1002]. Думаю, что намерения властей вызвали панику и тоску у жителей кривоватых улиц слобод. По другим, полулегендарным источникам известно, что для «прямления» улиц каторжники, приписанные к архитектурным командам, таскали по улицам сколоченную из бревен раму – «прямилку». Если «прямилка» не проходила между двумя стоящими фасадами друг к другу домами, то их надлежало сносить. Это похоже на правду, потому что нормой был своз домов поближе друг к другу, чтобы «в купности быть… а не так как ныне в расстоянии живут»[1003]. С тем обстоятельством, что перевезенный дом из-за этого требовалось порой ставить в болото, не считались. Главное, чтобы было все внешне красиво, в линии и густо – «в купности».

Особую тревогу властей вызывала (и не без оснований) пожарная безопасность города. Пожары вызывали суеверную панику – так они были страшны. Даже само упоминание слова «пожар» или «пожарный случай» в официальном документе сопровождалось «обереговой фразой»: «…от чего, Боже, сохрани!»[1004] В отличие от Москвы, здесь была хорошо налажена пожарная служба, работой которой руководил сам Петр – если, конечно, находился в это время столице. Обычно о пожарах оповещали ударами колокола и пушечной стрельбой. Приехавшие на место пожара гарнизонные солдаты и добровольцы крючьми, баграми и другими определенными законом инструментами дружно раскатывали по бревнышку соседние с пожарищем дома, чтобы не дать огню перекинуться на них. Хозяевам домов приходилось в это время смотреть в оба за своим добром – в толпе было немало воришек, да и пожаротушители были не прочь прихватить что-нибудь на память, хотя за это полагалась виселица. Кроме того, по новым, заведенным царем обычаям к месту происшествия прибывали так называемые пожарные трубы, которые Петр вывез из Голландии, и начиналось «регулярное», организованное тушение очага возгорания. Известно, что царь любил тушить пожары, распоряжался на них как заправский брандмейстер и собственным примером отучал жителей от привычной им роли зевак-фаталистов. При Петре страшных пожаров не было. Они произошли позже, в 1736 и 1737 гг., когда сгорели слободы почти всего Адмиралтейского острова.

Во избежание пожаров летом в Петербурге простолюдинам (по терминологии тех времен «подлым») с 1720 г. было запрещено иметь индивидуальные бани. Все жители должны были ходить в общественные – торговые бани. Одни из них располагались на Петербургской стороне на Карповке[1005], вероятно, и люди, жившие на Московской стороне и Васильевском грязными тоже не ходили – и для них были построены общественные бани[1006].

Жители обязывались ежемесячно чистить печные трубы, которые должны были стоять неблизко от стен и иметь такую ширину, чтобы через них мог пролезть трубочист. Жителей штрафовали, если полицейский видел в их покоях неподмазанные глиной потолки, оплывшие берега противопожарных прудов и канав. Знаменит был в городе прапорщик Д. Струков. Вместе со своей командой с 1711 г. он ходил светлыми летними ночами по городу и нюхал воздух, вылавливая тех, кто пытался тайком истопить баню или испечь хлеб[1007]. Делать это разрешалась только по воскресеньям и четвергам, если, конечно, не было ветра и жары. С 1719 г. полицейские даже стали опечатывать печи в домах горожан – Струков и его «нюхательная» команда не справлялись с ночными нарушителями указов[1008].

С 1710 г. в Петербурге начали организовывать (по частям) противопожарную службу, назначив ответственных за это дело людей. Все работоспособные горожане были расписаны по пожарным командам, имели дома инструмент и приспособления для тушения огня. Как только раздавался пожарный сигнал, они должны были, бросив все дела, мчаться на пожар. Как уже сказано, первым на «насосе медном с вертлюгами железными» прибывал сам царь – большой знаток пожарного дела. Среди штатных пожарных «снастей» упоминаются: «крюки пожарные большие», «вилы малые», багры, топоры, лестницы, ведра, щиты, лопаты, «кошели с веревками», а также «парусы» – по-видимому, куски парусины, которыми накрывали локальные очаги возгорания[1009].

Регламентация вида и типа домов, застройки улиц, частей города была элементом тотального полицейского контроля над жизнью петербуржцев, который установился при Петре – истовом проповеднике концепций «регулярного государства», стороннике популярных в то время идей насильственного перевоспитания подданных на началах разума, рациональности, законопослушания и дисциплины. Петербург стал настоящим полигоном для осуществления этих идей. Здесь, на берегах Невы, создавался не просто город для жизни людей, а город-образец, и жители его, по мысли Петра, должны стать тоже образцовыми для всей страны. Важно иметь ввиду, что Петербург был основан единым волевым решением верховной власти. Он не имел типичной для средневековых городов организации и самоуправления. Поэтому роль чиновника, особенно полицейского, была здесь поистине огромна. В мае 1718 г. именно в Петербурге была впервые образована Главная Полицмейстерская канцелярия во главе с генерал-полицмейстером графом А.М. Девьером. В 1725 г. в канцелярии числились 76 служащих[1011]. До этого функции полиции во многом лежали на гарнизоне[1012]. Полномочия нового учреждения были весьма обширны. Инструкция, данная царем Девьеру, предписывала полиции наблюдать не только за строительством и архитектурой, но и заботиться о чистоте, пожарной безопасности, паспортном режиме, торговле, бороться с преступностью, радеть о нравственности горожан, следить за их поведением, словом «раждать добрые порядки», а «непотребное житье отгонять»[1013].

Поэтому неудивительно то огромное количество указов, которые непрерывным потоком обрушивались на головы жителей города. «Под жестоким штрафом» их предупреждали о необходимости не только строить свои дома «по архитектуре и в один горизонт», но и предписывали, где копать пруды и канавы, как возводить и чем красить заборы, сараи, конюшни, какие делать балясины на крыльце. В 1722 г., после очередного наводнения, было предписано всем жителям поднять уровень полов с прежних 9 футов 7 дюймов до 12 футов 7 дюймов, чтобы напором наступающей воды все полы не поднимало[1014]. Жители были обязаны мостить, посыпать песком улицу перед своим домом, копать и поддерживать в рабочем состоянии водоотводные канавы, укреплять откосы каналов, делать набережные и причалы, сажать деревья, убирать мусор и т. д., и т. п.[1015] Трудно приходилось жителям набережных – они следили за состоянием берегов каналов. Как известно, свайные набережные были недолговечны, земля оседала, зимой сваи, как непрочные зубы, вытаскивал лед («Сваи, вытянутые льдом, добить и брусья положить» – обычные распоряжения весной)[1016].

В городе, по примеру европейских городов, было налажено уличное освещение. В 1720 г. английский мастер И. Петлинг представил Петру «абрис фонарю», и потом был «сделан один такой образцовой фонарь» с литыми, полированными стеклами. Его поставили у Зимнего дома царя. Петр одобрил сооружение и приказал изготовить 595 подобных фонарей[1017]. Это были масляные фонари, спаянные из «двойного белого железа»[1018], они стояли на Петербургской стороне возле государственных учреждений[1019], а также на Адмиралтейском и Васильевском островах. Содержали их за счет жителей. Для этого в 1723 г. Петр распорядился положить особый налог «на содержание в Санкт-Петербурге… фонарей и в улицах чистоты». Тогда же зона освещения и порядка была расширена: «И за Мьею речкой на строение и содержание фонарей, и в них огня с их принадлежности, и для содержания чистоты в улицах фурманов, и протчаго, положить збор з жителей»[1020]. Как это бывало и с другими начинаниями Петра, за которые жители должны были расплачиваться своими деньгами, «фонарное дело» двигалось медленно, и в 1723 г. возведен был всего 141 фонарь[1021].

Как известно, Петру принадлежит знаменитая фраза «Париж воняет!». Его «парадиз» вонять не имел права. Регулярность строительства позволяла более последовательно, чем в других городах, провести в жизнь правила гигиены. Полиция следила за чистотой улиц, порядком на рынках, опрятностью торговых мест и даже требовала, чтобы продавцы съестного одевали специальные фартуки. Наблюдение за другими правилами торговли тоже входило в обязанности полиции – меры и весы должны быть «заорлеными, прямыми», а цены невысокими, неуказная торговля пресекалась, в праздник в лавках сидеть было запрещено. Крыши на палатках и шалашах надлежало делать из холстины, а не из рогож, запрещалось также продавать «нездорового какого съестного харчу и мертвечины». Полицейские работали и «дегустаторами»: проверяли, нет ли в вине примесей воды или кваса[1022]. Рублем и плетью они выбивали из петербургских жителей скверную привычку выливать помои, сваливать «скаредный помет и мертвечину», строительный мусор перед домами, в реки или каналы. Дело это было для полиции непростое, многотрудное. Как известно, в регламенте Адмиралтейств-коллегии самой короткой, но, наверное, самой трудноисполнимой должностной инструкцией был регламент профоса, которому предписывалось смотреть, «чтобы не испражнялись мимо отхожих мест», ловить таких любителей вольного воздуха, заставлять их чистить место преступления и пороть морскими кошками – многохвостной плеткой. Поэтому уже с древних времен в борьбе профосов и полицейских за чистоту родного города петербуржцы должны были проявлять отменную внимательность, резвость и быстроту. И эти черты, судя по нашим подъездам и дворам, стали отличительной особенностью многих поколений наших горожан. Уже петровские указы с грустью и меланхолией констатировали как непреложный факт: «Многое скаредство и мертвечина валяется по улицам»[1023]. Словом, в борьбе за чистоту работы первой полиции Петербурга было много.

Горожанам, назначенным выборными, нужно было иметь хороший слух – как только раздавался «тревожный бой» барабана, им следовало быть возле дома и ждать распоряжения начальства[1024]. Дело в том, что с 1719 г. активно городские власти реализовывали царский указ, чтобы «для лутчаго прекращения воров и протчих непотребных людей зделат шлахболы (шлагбаумы. – Е. А.) и при них быть во всех дворов ночному караулу». В своем указе 1719 г. об этом нововведении Девьер успокаивал жителей, волновавшимся, как бы их не переквалифицировали в будочников: «Иному достанетца такой караул в месяц одна ночь»[1025]. Из горожан, организованных в десятки, полусотни и сотни, были созданы ночные дозоры, которые следили, чтобы «в ночи, в неуказные часы никто не ходили, кроме знатных персон, и огни в домах тушили, и никакого питья и товаров не продавали». Сторожа должны были хватать всех «гуляющих и слоняющихся людей, особливо которые под видом, аки бы чем торговали и которые будут по улицам пьяные кричать и песни петь и в неуказные часы шататься». Всего в пикетах еженочно выходили караулить ночную тишину 1 200 сторожей. Если все же исходить из того, что в городе было 40 000 жителей, то Девьер не обманывал – каждый житель выходил на пост раз в месяц, точнее – раз в 33 дня. Но реально в начале 1720-х гг. жители охранное дело саботировали и выставляли 171 караул, на которых дежурили всего 342 человек, остальные караулы восполнялись военными[1026].

В городе фактически действовал, по современному говоря, постоянный комендантский час, обусловленный законами военного времени. Согласно регламенту Адмиралтейства, «ходить по улицам после десяти часов в летнее время, а в зимнее после осми часов… запрещено». Регламент строго соблюдался. В 1720 г. полиции и стражникам предписывалось «в неуказные часы никого без фонарей не пропускать, кроме знатных персон и при них служителей, також бабок повивальных, но и у тех бы были фонари, которых пропускать без задержания, но и междо теми присматривать же, не будет ли кто другие под тем видом приходить, паче же ис подлых». Из «подлых» – простолюдинов разрешалось с фонарем пропускать «за крайней нуждой» только по одному человеку, при этом «осматривать, кто что понесет явно или тайно под полою и свидетельствовать чьи то подлинно, и не имеется у них какова к воровству оружия, и к зажиганию серы, пороху или иного тому подобного».

Солдатам и матросам полагалось иметь при себе особые «билеты» от своих командиров – тогдашняя разновидность увольнительной. Основой запрета была норма регламента Адмиралтейства – после 10 вечера летом и 8 часов зимой военным выходить на улицу запрещалось[1027]. Естественно, наведение ночного порядка и тишины не обходилось без шума, драк и скандалов. В феврале 1720 г. пороли кошками шпажного мастера Василия Зернова, который был взят «у рогаток в неурочные часы бес фонаря и с караульщиком дрался и брать себя под караул не давался»[1028]. Точно так же поступали с теми, кто пытался выйти из города без «пропускного письма». Таких, как школьник Василий Рокотов, шедшего без пропуска, «на заставе на Красном Кабачке» «брали под караул»[1029]. В целом порядок в Петербурге, по-видимому, был. Как говорил в 1731 г. академик Бильфингер, «я в течение 5 с половиной лет ни разу не слыхал, чтобы кого-нибудь ночью на улицах ограбили. И это я считаю за верх искусства русской полиции… Если кто-нибудь на улице или в доме вздумает на меня напасть, то я кричу „Караул!”, ближний сторож, услышав мой крик, ударяет в трещотку, которая у него в руке, и приближается к месту шума. То же делают все соседственные сторожа, которые услышат трещетки, производят тот же звук и отправляются в направлении сигнала. Так смысл доходит в одно мгновение, подобно беглому огню до ближайшей казармы или гаубвахты, во второе мгновение все выходы улиц заперты, в третье мгновенье виновник шума сидит на гаубвахте и ожидает наступления дня с твердой уверенностью в справедливом награждении. Теперь вы верите, что город безопасен!»[1030].

И все же лучше было не быть таким оптимистом как академик Бильфингер, который жил во Французской слободе, и ночью не выходить из дома. Зимой одинокого ночного путника поджидали не столько убийцы и грабители, с которыми полиция боролась, сколько волки, целыми стаями – в 30–40 особей – вторгавшиеся в город и дерзко нападавшие на людей и скотину прямо на улицах и набережных. Как пишет иностранный путешественник, зимой голод толкает хищников на дерзкие нападения в черте города. Собаки – первые, кто подвергается нападению волков, их «уволакивают от дверей домов и со дворов. В 1714 году в городе Петербурге волки, напав на часового перед Литейным двором, свалили его на землю. Другой солдат прибежал на помощь, но его тут же разорвали и сожрали»[1031].

Хозяева домов обязывались сразу же приносить в полицию ведомость о каждом человеке, который к ним приехал, будь то отходник или постоялец, которому негде было переночевать. Следовало извещать хозяину и о всех, кто уезжал из его дома. Нарушителя указа ждал кнут, каторга и конфискация имущества. Указом 20 июля 1718 г. предписывалось «всех гулящих и слоняющихся людей, особливо которые под видом, аки бы чем торговали, и которые будут по улицам пьяные кричать и песни петь, и ночью ходить, и не в указные часы шататься – таких хватать» и сдавать в полицию[1032].

Петр сам строго следил за состоянием улиц и порядка на них. Многие городские чиновники, от губернатора Меншикова, генерал-полицмейстера Девьера до последнего сторожа, заснувшего на посту, отведали его знаменитой дубинки. Конечно, это не избавляло город от грабежей, краж и безобразий.

Беглые прятались в городе и в его окрестностях. В 1721 г. был схвачен вор, беглый солдат Петр Федоров, который обворовал казенный амбар. Из допроса видно, что он «первую ночь начевал за рекою Большою Невою, близ Литейного двора, в пустом дворе… другую ночь – на Оптекарском острову, за торговыми барками, третью – в вольном доме на Сытном рынке у отставного урядника, у Савелия Григорьева». В ночь кражи «был он в поле за солдацкою Бахмеотовой слободою пьян и проснулся в полночь, и пошел по малой речке по берегу между Санктпетербургского и Аптекарского острову (т. е. по Карповке), где нет караулов, и пришел к старому Казенному дому», после чего и влез в амбар[1033]. Как мы видим, передвигаться по ночному городу можно было и не натыкаясь на караулы. Солдат Филипп Коровин был из таких же «шалунов», как Федоров. В феврале 1723 г. он снял с чердака сушившееся там белье лавочных сидельцев. Любопытен список снятых им вещей: «рубаха, двое портки, платок пестрой, четыре полотенца, три платка шапочных, пять галстухов, две повяски, две наволочки». А так как дело было в феврале, то, видно, бельевой вор так гремел заледенелыми портками и «галстухами», что был замечен и снят с чердака разбуженными жильцами[1034].

В 1724 г. произошло вообще событие уникальное – обворовали самого царя. Из мыльни государя в Петергофе караульный солдат Василий Истомин и его 14-летний сообщник украли три занавески. Истомин был пойман и приговорен к смертной казни, замененной кнутом и каторгой[1035]. Видно, этого опасались в царском дворце и раньше – в 1719 г. у кузнеца был заказан «большой железный замок в Летний дом Ее величества «к казенной Ее величества», т. е. к особой кладовке[1036]. Впрочем, и днем, как и теперь, со своих вещей в городе глаз спускать было нельзя – украдут в один миг!

Беглый солдат Федоров помянул на допросе, что жил в «вольном доме на Сытном рынке». В этой части города были многочисленные притоны, и вообще место имело славу московской Хитровки. Иностранный путешественник писал: «Если пройти далее мимо крепости, то подойдешь к татарскому рынку, расположенному против кронверка. Здесь можно частично просто на улице, на дороге, частично в двух рядах лавок купить дешево всевозможные товары, такие, как старое платье всевозможных национальностей, лапти, все сорта старого железа, нитки, старые веревки, деревянные седла… и тому подобные вещи. У этих лавок обычно находится большая часть продавцов и толкотня бывает так велика, что тот, кто туда попадает, должен беречь свой кошелек, шпагу, также шляпу и парик или должен для лучшей безопасности держать все это в руках. Если бы некий гренадерский капитан гвардии (немец), а также некая дама были бы поосторожнее, то не пошли бы домой – первый без шляпы и парика, а вторая без ожерелья. Ибо с ними обоими случилась такая беда, что в один и тот же день, но у одного после другого и в разных местах рынка проезжающий на плохой татарской кляче всадник без всякого разрешения отнял эти украшения каждое особым движением. Затем он, под смех толпы, поблагодарил их, повернувшись к ним спиной и тут же с кратким приветствием предложил краденое в продажу и вслед затем поехал своей дорогой»[1037].

25 февраля 1722 г. посадский Переславля-Залесского Федор Саврасов кричал «Караул!» и был приведен в полицию с каким-то прохожим. Саврасов показал, что торгует «в мясном ряду, в мазанке и сего февраля… купил он на рынке ящик – дал 6 алтын, и нес на свою квартиру, и как будет против Мытного двора, оной ящик, поставя на землю, стал мочитца, а приводной с ним человек, идучи дорогою и, нашед тот ящик, унес, и он, Саврасов, стал было у него тот ящик брать, и он стал ево (Саврасов. – Е. А.) бить, того ради он, Саврасов, кричал „Караул!” и караульные салдаты взяли их и привели в гварнизон»[1038].

На тему петербургских празднеств написано уже много работ. Из них следует, что с самого начала истории города в его жизни сложился целый набор празднеств, как старых, традиционных (церковных), так и новых, светских, которыми отмечали прежде всего победы русского оружия, памятные даты из жизни Петра и его семьи. Кроме того, при Петре впервые люди увидели «потешные зрелища» вроде маскарада, любителем которого был сам царь. При дворе, в домах знатных вельмож с 1718 г. регулярно устраивали ассамблеи, «заседания» Всепьянейшего собора, семантика которого остается в значительной степени непонятной. Шутовство, как и в XVIII в., процветало при петербургском дворе Петра.

Особенно заботился царь об организации военных празднеств в честь побед русского оружия, памятных дат. Каждый год торжественно отмечали победы русской армии при Лесной, Полтаве, Гангуте, Гренгаме и т. д. Необычайно торжественно и долго праздновали Ништадтский мир 1721 г., литургии, парады, шествия, застолья и фейерверки шли вереницей несколько недель. С 10 сентября 1721 г. начался многодневный водно-сухопутный маскарад по случаю свадьбы престарелого «князь-папы» Никиты Зотова. Как и в других случаях Петр тщательно составлял программу мероприятия, сам занимался подготовкой фейерверков. Он участвовал и в карнавальных шествиях, был у всех на виду в маске голландского матроса с барабаном среди тысячи других, самых разных масок. Никто из участников маскарада не имел права снимать маски и переодеваться целую неделю. Вообще все эти празднества для их участников были обязательно-принудительны.

В 1723 г. устроили торжественную встречу «Дедушки русского флота» – ботика, на котором некогда юный Петр постигал азы кораблевождения. В день своего рождения, 30 июня, Петр пришел из Шлиссельбурга на ботике и обменялся салютом из пушек с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей, а также стоящими на Троицкой площади гвардейскими полками. Палили они и тогда, когда император причалил у Троицкой пристани, прошел на службу в Троицкую церковь, а потом появился на площади. Палили пушки и когда в здании Сената начался обед в честь прибытия «дедушки». Потом, в августе того же года, «дедушка» повидался с «детками» – кораблями Балтийского флота. Это «свидание» также сопровождалось пышным празднеством. Петр решил поместить ботик на вечное хранение в Кронверке (так писал И.И. Голиков), однако потом царь передумал, и ботик поставили в Петропавловской крепости, в Государевом бастионе[1042].

Церковно-государственным праздником огромного масштаба стала встреча мощей Александра Невского, которые перенесли из Владимира в Невский монастырь в 1724 г.[1043] Этот, как и многие другие подобные ему праздники, очень оживляли довольно однообразную, серую и трудную жизнь петербуржцев. Обычно жителей заранее извещали о начале торжеств, они приглашались вдоволь «поработать зеваками», могли насмотреться на участников празднеств, но главное, ради чего они подчас собирались в несметные толпы, бывало припасено под занавес торжеств: их бесплатно поили и кормили. Для этого, в духе культуры барокко, устраивали винные фонтаны, вино и водка в которые подавалась из поднятых на высоту бочек. «Закуской» служили выставленные посредине площади, на особом подиуме зажаренные быки, набитые зажаренной же дичью. По сигналу из дворца полиция снимала оцепление, и толпа алчно устремлялась к даровому угощению. По данным позднейших времен (вплоть до описания трагедии на Ходынке в 1896 г.), мы знаем, что эти публичные угощения народа выглядели довольно мерзко – неизъяснимая жадность, грубое желание урвать бесплатное внезапно охватывали толпы, и люди, озверев, рвались к фонтанам и быкам, давили и топтали упавших, вырывали друг у друга окровавленные куски мяса (прожарить на огромном вертеле быка все равно не удавалось), вычерпывали досуха шапками и лаптями винные фонтаны…

Обычно все празднества завершались «огненными потехами», которые при Петре состояли из иллюминации и фейерверка. Иллюминация была двух видов. Часто это были расставленные на окнах и крышах домов свечи и плошки с жиром, которые поджигали и они обрисовывали контуры здания или сооружения. Особенно эффектно выглядели так украшенные в темноте контуры Адмиралтейской и Петропавловской крепостей. Археологи нашли при раскопках в Иоанновском равелине и Невской куртине множество таких глиняных плошек-светильников[1044]. Была и другая разновидность иллюминаций. Плошки ставили на уступы и поверхности специально построенных, украшенных плоскостной или объемной скульптурой и воинской арматурой сооружений – чаще всего храмов, гротов, павильонов, беседок.

Исследователи справедливо отмечают особую назойливую идеологизированность празднеств петровского времени, их сложные для простого зрителя аллегории и символы. Триумфальные арки, украшенные живописными и скульптурными изображениями, прославляли победы русского оружия, успехи преобразований[1045]. Их проектированием и строительством занимались многие архитекторы Петербурга.

Особенно красочны были фейерверки. Петр сам любил жечь их, проявляя при этом особую изобретальность и смелость – он не раз рисковал жизнью возле всего разнообразия горючих, взрывающихся веществ, из которых состоял фейерверк. Как известно, фейерверки устраивали на особом пространстве – «театруме». Это могло быть отгороженное и удаленное от зрителей и жилья пространство, могли быть и стоящие на якорях плоты. На «театруме» воздвигали как щиты с иллюминацией, так и «планы» – рамы огромных размеров. На них с помощью пропитанных пиротехническими составами шнуров пиротехники (по проектам художников) создавали сложные изображения фигур, храмов, надписей. Когда их в темноте поджигали, то горящие в определенном порядке шнуры создавали иллюзию объема и даже движения. «Планы» ставили рядом или друг за другом и вместе или поочередно поджигали, создавая иллюзию пространства, «огненной перспективы», особенно тогда, когда стремились воспроизвести «сад». Сожжение фейерверка было делом необыкновенно сложным: плошки на щитах иллюминаций, «планы» и другие составные части фейерверка поджигали в строго определенном порядке. Все это должно было происходить быстро, подчас одновременно. Сотни вышколенных солдат бегали по невидимым зрителям трапам и поджигали плошки и шнуры. Одновременно с зажженными неподвижными элементами фейерверка поджигали вращающиеся силой реактивной тяги огненные колеса, специальные снаряды, которые «прыгали», «скакали», а на воде – плавали, ныряли, подпрыгивали над водой (это ракеты не «верховые», а «водяные»), словом – создавали иллюзию жизни[1046]. В петровском Петербурге фейерверки устраивали в разных местах: на Царициным лугу, на открытых пустых пространствах, на плотах или барках, стоящих на Неве перед Летним садом, дворцом Меншикова, на льду перед Зимним дворцом. Постепенно было осознано особо эффектное значение водной площади между Зимним дворцом, Петропавловской крепостью и Стрелкой Васильевского острова. На этом огромном водном (а зимой – ледяном) пространстве можно было устраивать самые разнообразные празднества. Здесь проводили рождественские и новогодние гуляния, 6 января здесь проходили торжества праздника Крещения, на льду стояли войска. Как говорил Петр, «зрелище приятное – видеть строй десяти полков на льду Невы, кругом Иордани стоящих»[1047]. Летом водная площадь давала перспективу для безопасных для городской застройки огненных водных потех. Уже после смерти Петра здесь был создан специальный «театрум фейерверков», возникший, по мнению Д.А. Ровинского, в 1732 г. Он стоял на самой оконечности Стрелки Васильевского острова. «Театрум» представлял собой огромное, поставленное на тысячи свай сооружение – помост с надстройкой[1048]. На карте Майера 1738 г. видно, что сооружение вытянуто с запада на восток и далеко выдается в воду. Неподалеку была лаборатория для изготовления фейерверков.

Непременной частью празднеств были салюты, расцветавшие дивными огненными фигурами в петербургском небе. Как уже сказано выше, из-за салютов приходилось вставлять стекла в казенных заведениях на Городовой стороне. Впрочем, так было и позже – гром десятков орудий и взрывы «мирных» пороховых бомб плохо сказывались на ненадежной петербургской архитектуре: в 1735 г. от «иллюминации от метания бомб и от розорвания с пороховою казною ящиков во академических полатах стекол розбито двести сорок четыре, да осыпались потолки»[1049]. Зато красота салютов была необыкновенная, а клики толпы над Невой особенно громкими.

Так, под крики толпыи гром салюта, простимся мы с этим юным городом и его основателем, давшим ему имя, которое мы с вами наконец-то, надеюсь уже навсегда, вернули ему – Санкт-Петербург.