— Что там видно, товарищ майор? — по интересовался радист, выглядящий как подросток из фольксштурма, слишком юный и тощий для военнослужащего ефрейтор в армейской панаме и неумело ушитом великоватом армейском х/б без погон, носивший сильно подходящую к текущему моменту фамилию — Солдатов. Затаившись среди лопухов и прочего разнотравья на склоне неглубокого оврага, он хлебал воду из фляги, пока я осматривал окрестности в бинокль. Светило утреннее солнышко, и вокруг была почти идиллия. И пахло так, как обычно пахнет в июне — травой, листвой, свежей землёй. Стрекотали кузнечики, роилась в воздухе мошкара и прочие комары, похоже, природа даже и не заметила, что чего-то или кого-то в этом мире не хватает. Хотя кому мы, люди, теперь нужны? Очень скоро у планеты вполне могут, поя виться новые хозяева и цари природы…

— Да ни хрена не видно, всё то же самое, — ответил я и, опустив бинокль и развернув мятый кепарь от выгоревшей «мобуты» обратно, козырьком вперёд, назидательно добавил: — Пан ефрейтор, ты бы воду всё же поберёг. Ведь неизвестно, сколько нам ещё по этой пустыне болтаться, как говаривал во времена оны, в одном кино, товарищ Сухов, а нынче пить из любого ручья или лужи, знаешь ли, чревато….

Вот тут я ему чистую правду сказал, поскольку сейчас больше нет в природе толковых химиков и бактериологов с их лабораториями и прочих благ вшивых аристократов, вроде очистных сооружений с непременным хлорированием воды. И поди узнай теперь, лежит во встреченном на твоём пути пруду, озере или реке просто что-нибудь некогда живое, но ныне сдохшее по неизвестной причине за одиннадцать месяцев Длинной Зимы или уже после неё, либо туда за эти годы надуло ветром и на текло дождём с небес чего-нибудь и вовсе фатально-радиоактивное, вызывающее фосфоресцирующий холерный понос и разложение внутренностей.

Спросить-то теперь всё равно не у кого… — Да ладно вам, товарищ майор, — отмахнулся радист, однако же пробку при этом завинтил. Выжившая молодёжь сейчас мало чего боялась, полагая, что главный ужас был пережит три года назад. Я же здраво полагал, что самое веселье ещё впереди. Кобзда, она, как правило, подкрадывается незаметно….

— Людей не видно? — спросил ефрейтор, убирая флягу в сумку.

— Откуда тут люди? — ответил я вопросом на вопрос.

Действительно, а какого ответа про окружающий нас пейзаж он ожидал от меня услышать? Что вообще может быть вокруг нас после всего, что произошло почти три года назад? Назвать-то это можно по-разному — пустыня, пустошь, погост, дикое поле, но смысл всё равно будет один, поскольку пейзаж вокруг тоже одинаковый. Обширные безлюдные пространства, быстро зарастающие чем попало и населённые разве что безнаказанно расплодившимся без всякой меры зверьём.

Собственно, наш маршрут мы изначально привязывали к единственному уцелевшему здесь остатку цивилизации — старой шоссейной дороге. Её я только что и рассматривал в бинокль. В очередной раз обозрел едва различимый на фоне земли, потрескавшийся асфальт, через который местами проросли деревца, вроде побегов молодых берёзок и клёнов, и трава, с редкими ржавыми остовами машин на обочинах и покривившимися телеграфными столбами с оборванными проводами чуть в стороне.

Здесь явно никто не ездил уже года два, а пешеходы сейчас по шоссейкам не ходят. В принципе, это ничем и никому не грозит, но после начавшихся по окончании Длинной Зимы эпидемий в народе стали сильны разные психозы и суеверия — в мёртвых машинах и руинах могут лежать человеческие останки, а от чего эти люди умерли, не знает ни кто (аргументы типа того, что все эти люди скорее всего умерли ещё до Зимы, на нынешних пейзан не действовали), а значит, на дороги и в бывшие населённые пункты лучше не соваться. Отдельные, особо впечатлительные, господа-товарищи рассказывали о том, что видели кое-где даже живых мертвецов. Мы-то точно знали, что они скорее всего сталкивались с вполне обычными, но непоправимо пострадавшими от ожогов и лучевой болезни людьми (многие из которых ослепли в момент Главного Удара), но переубедить этих придурков было невозможно — облысевший и покрытый пятнами и шрамами от ожогов хомо сапиенс действительно сильно походит на живой труп, особенно издали или в вечерней полутьме. А уж если подобный, застрявший на полпути на тот свет тип в лохмотьях попытается что-нибудь говорить своим безгубым и беззубым ртом — с непривычки можно вообще наложить в, и без того пропуканные насквозь штаны. Лично наблюдал.

Теперь большинство людей предпочитало прятаться друг от друга, но кое-какие следы пребывания живых здесь всё-таки можно было разглядеть — в перелесках по обеим сторонам дороги тянулись узкие тропки, по которым иногда, видимо, ходили по своим делам те, кого ещё недавно называли «человечеством», а теперь казённо именовали нашей военной братией «выжившее население».

Но, по моим прикидкам, вдоль дороги не менее недели никто не ходил — свежих следов не было. Может, ещё и оттого, что теперь многие предпочитают передвигаться ночами, из всё тех же соображений скрытности. Хотя кого сейчас можно реально опасаться, я лично не понимал. Ну да, в начале Длинной Зимы были в большом количестве и бандиты, и мародёры, и просто непонятно кто с оружием из числа разбежавшихся армейцев и милиции. Я в те времена был далеко и потому лично этих катаклизмов не наблюдал. Вот только бандит, хоть у нас, хоть в Европах, как правило, не способен организовать себе длительное и экономное существование — ему обычно нужно всё, сразу и за чужой счёт. Вот только за одиннадцать с лишним месяцев Длинной Зимы эти элементы по большей части перевелись (отдельные недобитки, конечно, попадались и сейчас, но их было крайне мало). В нескончаемых сумерках, когда неделями стоит сорокаградусный мороз, по лесу не очень-то побегаешь, а те, кто тогда собирались выжить всерьёз, скучковались большими группами вокруг уцелевших поселений и бункерных комплексов, контролируемых армейцами и прочими «конторами», на падать на которые было чревато.

Я бы тоже с большей охотой сидел сейчас в гарнизоне (нынче такие точки почему-то было принято именовать «Форпостами» или «Фортами», уж не знаю почему) и, к примеру, заниматься починкой какой-нибудь уцелевшей техники. Но у нас с этим ефрейтором-радистом не было выбора, поскольку мы были на задании и наш путь лежал из точки А в точку Б, а автономность нашего перехода ограничивал носимый запас воды, продовольствия, бое припасов и батарей для рации.

Нам следовало дойти до нужной точки, доложить результат, а затем, если чьи-то радужные предположения не подтвердятся, топать назад. Н-да, искать среди нынешнего погоста нечто, в надежде на то, что оно уцелело после атомного огня и зимней стужы и ещё может принести какую-нибудь пользу, — дело неблагодарное. Поскольку в деле разрушения и мы и наши супостаты-противники преуспели и весьма.

Помню, как вскоре после окончания Длинной Зимы, когда помаленьку стаяли её серые от пепла и сажи сугробы и по земле радостно текли ручьи ядерной весны, я, в числе других добровольцев, вызвался на разведку в сторону своего родного Краснобельска. Начальство тогда ещё питало очень глупые и более чем слабые надежды, что всё не так уж плохо и там могло сохраниться хоть что-нибудь из подземных складов Госрезерва, располагавшихся до начала войны в самом городе и его окрестностях, — всё-таки они те ещё фантазёры, эти наши начальники…

Уж чего там надеялся найти лично я — даже и не знаю. Статистика — вещь упрямая, и о возможном (довольно ничтожном) проценте выживших представление мы имели. Да, искать уцелевших родных и близких было глупо — по городу тогда стукнули хорошо, как бы не чем-то термоядерным. И если кто успел эвакуироваться до того, то не факт, что он выжил во время почти одиннадцати месяцев Длинной Зимы. Конечно, какая-то сумасшедшая и совершенно нелогичная надежда у всех нас оставалась, но всё-таки, когда точно знаешь, что 75 % на селения планеты однозначно вымерло, оптимизм как-то улетучивается.

В общем, тогда я с самого начала не узнал знакомой с детства местности. Так выглядят замки в детской песочнице, если по ним хорошо пнуть, ногой. Мы вышли на разведку вдоль автодороги или по ней, со стороны небольшого городка Бимска, который, как и более близкий к городу посёлок Трубослив, представляли из себя обширные пожарища, где давно не было никого живых. Вместо улиц были обгорелые стены без крыш и окон с за литыми весенней водой фундаментами, а вместо жителей — распавшиеся на части костяки в выцветшем тряпье, в изобилии валявшиеся в чёрной от золы грязи.

Встречные столбы и мачты ЛЭП или рухнули, или торчали, нагнувшись под углом к земле. Крупные нефтеперерабатывающие и химические заводы, некогда расположенные за городом, превратились в основательные груды невообразимо мятого горелого железа и бетонных обломков, образовавшие высоченный нерукотворный вал в том месте, где когда-то, видимо, остановилась-таки ударная волна. Вал был настолько высок, что оказался совершенно непреодолим для нашей БМП-1, а объехать его тоже оказалось нереально. С трудом поднявшись на вал, я тогда увидел в бинокль то, чего совсем не ожидал. На месте города было обширное (сейчас оно зелёного цвета, заболочено и заросло ненормально огромными камышами с осокой и прочими болотными травами) озеро с чёрной водой, из которой там и сям торчали отдельные, особо прочные об ломки некоторых, в основном кирпичных, зданий. Как можно предположить, дно этого озера устлано сплошным битым камнем и железом. Похоже, боеголовку положили прямо на город, причём взрыв был не воздушный, а наземный, и в итоге на месте обширной, скорее похожей на небольшой лунный кратер, воронки в междуречье рек Белой и Красненькой образовалось это чёртово озеро. Какие уж тут, блин, склады или живые люди? В общем, тогда мы вернулись ни с чем, тем более что наши индивидуальные счётчики Гейгера, по мере приближения к озеру, трещали всё более и более угрожающе. Вот при таких обстоятельствах люди обычно и осознают своё полное и окончательное сиротство….

— Пошли, Солдатов, — сказал я радисту и первым выбрался из оврага, взяв на изготовку мосинский карабин с оптикой от СВД.

— Только тихо и по возможности точно по моим следам, — добавил я и двинулся вдоль дороги через заросли. Ефрейтор, натянув на уши великоватую армейскую панаму и поправив на плече свой «АКМ», двинулся за мной. Он очень старался соответствовать статусу разведчика, но надо признать, что ходить по лесу сей «военнослужащий» не умел совершенно. Хотя что с него взять — напуганный городской ребёнок, которому в момент окончательной катастрофы не было и пятнадцати, офицерский сынок из заштатного гарнизона, на который, на его счастье, не успели уронить какой-нибудь «Першинг», «Минитмен» или МХ. Как оказалось, даже ядерные арсеналы — тоже вещь не безграничная.

Ну а уж потом, когда Длинная Зима кончилась и наша жалкая жизнь начала входить в некую, относительно рутинную колею, получилось, как водится — поскольку народу вообще уцелело мало, всех молодых (от семнадцати лет в обязательном порядке, а если желаешь добровольно — можно и с пятнадцати) обязали служить (правда, всё-таки не понятно — кому?) на военной или охранной стезе. А тех, кто постарше, болен или покалечен, — работать в «народном хозяйстве».

Хотя всерьёз называть наше полудохлое натуральное земледелие последних двух лет подобным словом язык не поворачивался, даже несмотря на то, что оно очень многим не дало сдохнуть от голода. В первый год сеять было вообще почти не чего, это только сейчас положение начало как-то выправляться.

Собственно говоря, а что такое теперь называется термином «советская власть»? Почти как в бородатом анекдоте — та самая тьма, которая получится, если от коммунизма отнять электрификацию.

Мы, конечно, по-прежнему считаем, что живём в СССР и называем себя «Советская Армия» (а если точнее — старательно убеждаем себя и выживших окружающих в этом), но реально все мы — мелкие осколки разбитого вдребезги и не более того. Тем более что за зиму уцелевший народ кое-где оскотинился вплоть до людоедства, а управлять тем, что всё-таки уцелело, без нормальной связи и транспорта оказалось нереально. Да, кое-какая, если так можно выразиться, армия у нас по-прежнему была. Основу её, как это ни странно, составляли части ОКСВ из Афганистана. Афган по какой-то, по сей день не понятной никому причине, не попал под раздачу. Его обошли стороной при атомной долбёжке, возможно банально, не хватило боеголовок и носителей. Именно поэтому ещё в начале Длинной Зимы без малого стотысячная наша группировка более-менее организованно вышла оттуда, умудрившись сохранить даже кое-какую авиацию и тяжёлое вооружение и, собирая по пути следования уцелевших и, соответственно, теряя дезертировавших по дороге местных уроженцев, за два с лишним месяца добралась через Среднюю Азию сюда, на Урал и в Сибирь, где уцелело хоть что-то. Называется — переехали из одной жопы мира в другую. Могли бы, кстати, и дальше в тех горах сидеть, поскольку там теперь точно меньше загажено всякой радиоактивной дрянью, но, однако же, не стали. Именно благодаря этим армейским частям централизованная власть кое-как удержалась, поскольку военная инфраструктура на территории СССР была разрушена, во многом непоправимо. Да и из представителей этой самой «советской власти», как оказалось, уцелели совсем не те, кого следовало бы вообще беречь. По избежавшим уничтожения правительственным бункерам и убежищам ГО отсиделась в основном обкомовская и райкомовская шушера второго и третьего сорта, с многочисленными чадами-домочадцами и охраной. Квалифицированной обслуги для обслуживания тех же бункеров они, как правило, прихватить не успели или не догадались (зачем в такое время лишние едоки?), но сами при этом не умели делать руками почти ничего, да и ограничивать себя по части потребления давно разучились. Итог в большинстве случаев был печален, в не контролировавшихся военными или бывшими КГБ с МВД убежищах запасы продовольствия, медикаментов и топлива закончились задолго до наступления весны, и их обитатели благополучно вымерли. Были десятки таких случаев. Я сам во время разведок дважды находил такие вымершие, запертые наглухо изнутри, бункера. В одном обитатели перестреляли и перерезали друг друга, видимо, из-за дележа продовольствия, поскольку тамошние кладовые оказались практически пусты. В другом случае в бункере сломался генератор, оставив тамошнее население без тепла, света и вентиляции. И обитатели, похоже, даже не пытались его починить (хотя поломка оказалась в общем-то пустяковой) и предпочли тупо умереть за запертыми дверями, замёрзнув под одеялами на своих койках в жилых отсеках убежища.

Из высшего руководства довоенного СССР уцелел мало кто. Сообщалось, что Генсек Юрий Владимирович Андропов жив, правда, где точно он находится, никто толком не знал, но при этом говорили, что он смертельно болен, почки отказывают, а с нынешней, ещё сохранившейся по бункерам, почти знахарской медициной такое уж точно не вылечить. Зато я лично видел бывшего министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко, прилетевшего на уцелевшем «Ми-8» на совещание по военно-строительным вопросам в гарнизон Еловое. Был он очень стар и мало походил на свои прежние портреты, но выглядел вполне бодро и разговаривал с людьми вполне осмысленно. Практически всё высшее руководство Советской Армии погибло при массированном обмене ядерными ударами, поэтому на посту министра обороны и главнокомандующего всеми наличными вооружёнными силами нынешнего «СССР» был бывший командующий 40-й армии, на момент катастрофы генерал-лейтенант, ныне появлявшийся на людях исключительно в мундире генерала армии, Борис Иванович Ткач.

А вся территория нашего, если можно так выразиться, «СССР» сейчас ограничивалась единственной частично уцелевшей, а частично восстановленной веткой Транссиба — от напрочь снесённых мостов через Волгу на Куйбышев — Тюмень — Омск и далее на Абакан — Иркутск — Чита — Борзю — Сковородино и несколькими её ответвлениями на север и юг. Правда, от большинства названных городов сейчас остались только точки на карте, и «столичными» теперь считались относительно уцелевшие мелкие городки и узловые станции, вроде Бугуруслана, Называевска или Машкова. Но тем не менее пару раз в месяц по этой дороге ползали поезда фактически единственный вид транспорта кроме гужевого, с тех пор как автотранспорт фактически кончился, а топливо стало не просто жутким дефицитом, а практически новым «золотым эквивалентом», в отличие от брюликов и разных драгметаллов в слитках, монетах и ювелирных изделиях, которые теперь были никому на фиг не нужны. А вот за пару канистр скверной очистки горючего или несколько банок просроченных килек в томате нынешний народишко способен совершить любую мерзость, о которой вы его попросите…

Вообще, проблемы сейчас были буквально во всём, хотя кое-что и начинало, со скрипом, меняться. Например, в Татарии и Западной Сибири всё-таки сохранилось несколько уцелевших нефтепромыслов, которые обнаружили и взяли под охрану. А полгода назад смогли кое-как отремонтировать ветку трубопровода и, задействовав чудом сохранившийся нефтеперегонный заводик, наладить ка- кое-никакое производство топлива, пусть и поганенького качества и в мизерных, и близко не сопоставимых с довоенными цифрами, количествах. А что делать, если крупные месторождения долбанули в первую очередь, и они потом горели месяцами, потухнув только Длинной зимой? Ходившие в редкие дальнеразведывательные полёты на разномастной технике лётчики говорили, что там теперь огромные нефтяные озёра посреди сгоревшей на корню тайги, а ещё, похоже, вечная мерзлота начала стремительно подтаивать (всепланетарное потепление, которое, видимо, усугубила Длинная Зима) — пилоты видели в устьях Мезени, Печоры и Енисея обширные то ли заливы, то ли затопленные территории, которых там отродясь не было до самой окончательной катастрофы. Если так пойдёт и дальше, лет через пятьдесят-сто Уральские горы, чего доброго, превратятся в полуостров, омываемый Восточно-Европейским и Западно-Сибирским морями. Лично я до этого момента точно не доживу, и слава богу…

Спросите, чем сейчас занята наша «Советская Армия»? В основном охраной всего того, что ещё осталось, да поисками уцелевшего. Соответственно сейчас вариантов «армейской» службы два — либо охраняешь, либо идёшь в поисковики-разведчики.

Кое-какие, не шибко современные танки, вроде «Т-62» или «Т-54/55» у нас, конечно, и сейчас остались, причём в немалом количестве, но выезжают в поле они крайне редко за ненадобностью и в основном стоят на хранении или используются как огневые точки. Хотя я лично предпочитаю для серьёзных поисков (если, к примеру, ожидается сопротивление) обязательно включать в состав патруля «Т-62». Так оно надёжнее.

Думаете, а с чего это меня, танкиста, вдруг занесло в разведку? А по причине бесценного опыта.

Я же длинную Зиму со своими бойцами пересидел не где-нибудь, а в Англии, на самом что ни на есть Туманном Альбионе. По плану командования наш сводный отряд (в котором оставалось два десятка танков, четыре десятка БМП и БТРов, плюс кое-какой транспорт и огневые средства) прошёл через Кембрийские горы до назначенной штабами крайней прибрежной точки, а это была резервная база английской морской авиации, между Барму- том и Аберстуитом, на берегу залива Кардиган, где за проливом Святого Георга была уже Ирландия. Судя по всему, нашим очень нужен был аэродром, прежде всего для дальней морской авиации, с расчётом на дальнейшие действия в Атлантике и прочее. Что сказать старая бетонная ВПП приличной длины, способная принять «Ил-76» или «Ту-95», там была. Но через сутки после того, как мы туда вышли, захватили объект и заняли оборону по периметру базы, кому-то наверху (уж не знаю, нашим или ихним, но нашим вряд ли, у нас тогда всё шло более-менее) всё это, похоже, наконец надоело, и таки были нажаты пресловутые «красные кнопки», после чего всё закономерно полетело в тартарары.

— Всё, пацаны, считайте, что бог умер, — сказал тогда пожилой артиллерийский капитан Тутышкин, глядя, как у линии горизонта, на юго-западе от нас, то ли над Милфорд-Хейвеном, то ли над Пембруком, поднимаются совершенно нестрашные на таком расстоянии огненно-сизые грибы. Причём, судя по всему, по Англии долбили не наши (какой в этом был смысл, если наши части уже стояли в Лондоне, Бристоле, Бирмингеме, Ливерпуле и во многих ключевых точках их фиговых островов), а «гуманные» и «демократичные» американцы, стремившиеся понадкусывать то, что уже не могли съесть. Зачем англичанам жить дальше, если они уже оккупированы проклятыми большевиками?

Бойцы тогда смотрели на меня с ужасом разом потерявших всё людей в глазах. А что я мог им сказать и что должен был делать? Нам оставалось выполнять последний (как оказалось — действительно самый последний) приказ более не существующего Генштаба. А именно — закрепиться на достигнутом рубеже, окопаться и сидеть-держаться в ожидании… Вот только — в ожидании чего?

Нам, конечно, крупно повезло, что на этой законсервированной базе были обширные, построенные, похоже, ещё в 1940-е, во времена «Битвы за Англию», и модернизированные в 1960-е гг. до противоатомного уровня основательные бомбогазоубежища с запасами жратвы и ГСМ (авиатопливо, соляра для генераторов и автомобильный бензин). А кроме кое-какой авиатехники (в основном самолёты-вертолёты не первой свежести, стоявшие на консервации) и автотранспорта там нашлось старое стрелковое оружие времён Второй мировой почти две тысячи винтовок «Ли-Энфильд» (в разных вариантах, от карабинов до снайперских винтовок), сотня ручных пулемётов «Брен», пистолеты-револьверы, прорва патронов для всего этого оружия. А ещё 80-мм миномёты с боеприпасами. Именно там я и приучился стрелять редко, но метко и теперь неизменно предпочитаю мосинский карабин с откидным штыком образца 1944 г. автоматическому оружию. Ещё и из соображений экономии боеприпасов, неизбежной в наших условиях.

Вообще, о том, как мы зимовали в Англии, наверное, можно накатать роман и две повести. Сначала мы довольно долго отбивали разномастные остатки английской и, кажется, ещё и американской (последние были из числа дислоцированных в Англии недобитых войск), армии. Это было, в общем, несложно, поскольку у наших противников больше не было ни серьёзной техники, ни боеприпасов, ни толковых командиров, ни чётких планов. Но, тем не менее, из-за этого ещё до начала Длинной Зимы Мы израсходовали почти две трети снарядов для танковых пушек и оставшейся у нас артиллерии. А пополнять отечественный боезапас в Англии было неоткуда.

Потом вместо относительно регулярных и организованных армейских подразделений на наш периметр начали переть вообще непонятно кто какие-то разрозненные армейские и полицейские недобитки, а потом и просто охочие до трофеев бандиты, вооружённые чем попало гражданские. Ну, а потом, уже когда на Землю опустились сумерки длинной зимы, вооружённые стычки постепенно сошли на нет, и мы начали, если так можно выразиться, обживать «место последней дислокации» (как мы думали тогда). Даже торговать стали с местными. Англичане странные люди. Сначала они думали, что «русские коммунисты» это нечто монголоидное, с рогами и хвостом, только и мечтающее, как бы съесть местных пейзан без соли, хрена и горчицы. Потом, когда пальба поутихла, они увидели, что мы такие же люди, как они, и, вообще, сидим в глухой обороне и никого не трогаем. А развитию торговых отношений способствовало то, что наши хозяйственники, вроде прапорщика Марковца, притащили с собой в Англию полный комплект зимнего обмундирования (полушубки, караульные тулупы, зимние комбезы и бушлаты, шинели, телогрейки, ватные штаны, шапки-ушанки), причём из расчёта на полк полного состава, а не то, что от него реально осталось к началу полного звиздеца. Так или иначе, излишки зимнего обмундирования успешно использовались нами в последующих натуральных обменах.

В Англии, как оказалось, не только в деревнях, но и в крупных городах до 1980-х сохранилась древняя привычка топить печи дровами или углём. Поэтому у местных сельских жителей был некоторый шанс на выживание, разумеется, при наличии достаточных запасов топлива, жратвы и тёплой одежды. Правда, при длительном, стоявшем неделями, сорокаградусном морозе выживших всё же оказалось немного в прежние времена в Англии температура 0 градусов считалась холодной зимой, -5 — очень холодной, а -10 — вообще нереальной и аномально холодной. Так что бриттам пришлось избавляться от своих многовековых заблуждений. Интересно, что за время Длинной Зимы к нашим бойцам прибилось десятка два местных баб, которым было некуда деваться, — они бы просто сдохли, если бы их не подобрали и накормили-обогрели наши патрули. А потом они предпочли остаться у нас на правах обслуги. Были из-за этой обслуги и драки, случалась и разная любовь-морковь, из-за которой мне, как последней инстанции, представляющей на этом обледенелом побережье «советскую власть», пришлось зарегистрировать девять браков моих солдат и сержантов с местными бабами. У пятерых потом родились вполне здоровые дети, а две бабёнки вместе с детьми и мужьями затем даже вернулись домой вместе с нами.

В Англии поначалу оставалось ещё два наших, каким-то образом не уничтоженных очага сопротивления — остатки 48-й мотострелковой дивизии, закрепившиеся между Шрусбери и Стаффордом, и то ли балтийские, то ли североморские морпехи на прибрежном плацдарме у Нориджа. Однако морпехи, у которых, похоже, оставалось целым что-то из кораблей и был какой-то, явно отличавшийся от нашего, последний приказ, предпочли ещё до начала Длинной Зимы эвакуировать свой плацдарм. Подняли якоря и, видимо, ушли к родным берегам (или ещё куда), невнятно попрощавшись с нами по радио. Может, они куда и приплыли.

А вот радиопередатчик пехоты окончательно замолчал к середине Длинной Зимы. Мы, естественно, забеспокоились. Тут стоит вспомнить, что у нас на базе, в числе прочих трофеев, стояло несколько не шибко новых, но исправных и, как говорят, надёжных (мол, их ещё сам гениальный «Дядя Игорь» Сикорский спроектировал, а он плохого отродясь не строил) вертолётов «Уэссекс». Пару этих аппаратов мы с самого начала довели до лётного состояния и, намалевав на них красные звёзды, иногда производили воздушную разведку за периметром нашего расположения. Лётные кадры тоже нашлись приблудный вертолётчик-энтузиаст со сбитого «Ми-8» капитан Левыкин со своим борттехником старлеем Ферапонотовым, пилот «Миг-23» лейтенант Хлыстов и пилот военно-транспортной авиации майор Ремизюк. Эти четверо с самого начала выступили с идеей начать полёты на трофейных «Уэссексах» (летуны они такие, слегка психи — хлебом не корми, а дай хоть на палке, но слетать), и они же предложили «трансполярный перелёт» к пехоте, чтобы посмотреть, что там у них стряслось. А лететь туда было неблизко — километров двести в один конец, в условиях очень холодной зимы, перемежаемых темнотой сумерек и заснеженной пустыни с руинами вокруг. Мы всё-таки, как могли, подготовили один вертолёт, выкинув с него всё лишнее, проверили двигатели и установили дополнительные ёмкости для горючки. Второй борт решили держать наготове, на случай чего-нибудь нештатного и нехорошего. С поисковой партией тогда полетел я сам. Как ни странно, всё прошло более-менее. Мы долетели-таки до места, но по прибытии обнаружили, что никакой пехоты на этом самом месте уже нет. Только пустые окопы и покинутые жилые укрытия. Они похоронили мёртвых, подорвали всю неисправную технику и, видимо, на оставшихся исправными машинах ушли в неизвестном направлении, забрав все запасы с собой. Куда именно — ушли не сообщили. Что направились к нам на соединение — вряд ли, поскольку на нас никто из них так и не вышел. А если они двинули ещё куда-нибудь, то точно неизвестно куда. Местные часто говорили, что Ирландия почти не пострадала от ядерных ударов, и многие инглишмены тянулись туда, но сколько добралось большой вопрос, ведь неизвестно, как и на чём именно они пересекали зимнее море, поскольку полностью Северный пролив, пролив Святого Георга и Ирландское море не замёрзли. Назад на континент пехоте возвращаться точно не было смысла, так что где теперь те мотострелки — никто не ведает. А вести поиск двух десятков машин с воздуха на единственном вертолёте в снежной пустыне, да ещё и в полутьме, для нас было равносильно самоубийству, поэтому мы этим вопросом больше не занимались. Причём то, что мотострелки не подорвали, оказалось тщательно заминировано ими же. То есть пользы от той спасательной операции нам не было вообще никакой. Что тут скажешь — нам самим тоже было несладко, поскольку и голод, и холод, и эпидемии, и прочие подобные «радости» в нашей тогдашней жизни присутствовали, куда же без них. Причём хвори были очень странные. Я сам ни с того ни с сего свалился и чуть не помер, так и не знаю от чего. Почти месяц провалялся в бреду, гадил с кровью, волосы на голове вылезли (правда, потом опять отросли лучше прежнего) — что это такое было, никто так и не понял, тогда народ дох от совершенно непонятных причин. Типа — лёг спать и проснулся мёртвым. Или пошёл солдат на пост, приходит к нему смена, а он мёртвый. Причём следов насилия никаких и сам он ни на какие болячки перед этим не жаловался. Мы, конечно, всё больше грешили на облучение. Такие подозрения имели основания, тем более что у нас оставалось всего пятеро толковых медиков (не считая, разумеется, санитаров и санинструкторов), но они, умея сносно штопать раны и дыры, не имели практически никакого понятия о радиации и последствиях её воздействия на человека. Как и абсолютное большинство из нас.

К началу Длинной зимы у меня было двести восемьдесят девять бойцов (и моих, и приблудных, вроде тех же сбитых лётчиков), а через одиннадцать месяцев, к весне, осталось всего шестьдесят девять, не считая приблудных местных. К этому времени из волн радиоэфира была выужена информация о том, что какая-никакая советская власть сохранилась только на Урале и в Сибири, и, таким образом, ловить в Англии нам было уже совершенно нечего. Спрашивается — и что было делать? Сидеть дальше? Лично мне эта Англия за зиму однозначно опротивела. И большинству нашего личного состава — тоже. В общем, мы привели в порядок, стоявший на консервации в одном из ангаров базы четырёхмоторный Бристоль «Британия» в варианте патрульного «Аргуса». К счастью, наш Ремизюк успел немало полетать на «Ли-2», «Ил-14» и, в общем, сходных с «Британией» «Ил-18» и «Ан-12». Да и кое-какие навыки авиамеханика он не утратил. В общем, наши четверо летунов рулили процессом восстановления самолёта, а все остальные (то есть мы) им в этом помогали чем могли. Выкинули из самолёта всё лишнее, поставили внутренние и внешние дополнительные баки, проверили движки и навигационное оборудование. Потом мы проголосовали, и, в итоге, со мной ушли пятьдесят пять человек, включая меня, двух местных бабёнок с народившимися за длинную Зиму детьми и одного молодого англичашки по имени Сэм Спейд, который прижился у нас в гарнизоне настолько, что практически обрусел. Восемнадцать наших бойцов во главе с комроты Дружининым, которые сочли, что возвращаться им больше некуда и незачем, лететь отказались и остались там, со всеми оставшимися запасами, оружием, транспортом и прочими вертолётами (радиосвязь с этой «советской колонией на территории Англии» поддерживалась по сей день, и всё у них вроде бы было нормально).

Перелёт наш прошёл не без осложнений, над Среднерусской возвышенностью у нас остановился левый крайний мотор, но непоколебимый Ремизюк всё-таки довёл машину до уцелевшей полосы под Бугурусланом (координаты этой ВПП нам сообщили по радио) и благополучно посадил её на последних литрах горючего. Начальство потом думало даже наладить регулярное авиасообщение с Англией, да всё время для этого не было ни подходящих машин, ни, что самое главное, топлива. Кстати, Ремизюк стал большим человеком в наших нынешних, если их так можно назвать, «ВВС».

А я и мои люди с момента того героического перелёта считались незаменимыми специалистами по разведке и выживанию.

Наша нынешняя разведка проводилась, что называется, «методом научного тыка».

Вроде бы, по всем признакам, в окрестностях моего родного Краснобельска не должно было находиться никаких неизвестных правительственных убежищ или, к примеру, неучтённых складов Госрезерва или Мобзапаса. То, что находилось непосредственно в Краснобельске и на его окраинах, было уничтожено сразу же, вместе с городом. Крупный правительственный бункерный комплекс «Пятигорье», находившийся километрах в 160 юго-восточнее Краснобельска, тоже качественно накрыли первым ударом, вместе со всеми обитателями, а прочие запасы, которые каким-то образом всё-таки уцелели, уже давно были оприходованы и учтены. Либо, как вариант, были промотаны и растащены, если попали не в те руки.

Казалось бы, что могло измениться после Длинной зимы и почти двух прошедших с момента её окончания лет? Но нет. Один из наших штабных умников, подполковник Белоканов, вдруг нашёл (точнее, это не он нашёл, разведчики сдуру притащили из очередного рейда за периметр — обнаружили ржавый штабной БТР с несколькими человеческими костяками внутри, кроме которых в нём был ещё и портфель с документами) довоенную карту какого-то управления Спецстроя, на которой, километрах в двухстах от бывшего Краснобельска и в семидесяти с небольшим от нашего ближнего «Форпоста № 7» оказался обозначен, с пометкой «законсервирован с 1979 г.», некий, вроде бы правительственный подземный объект. Никаких подробностей об объекте не было, только на карте была пометка «код 291116». Штабные сочли, что это входной код, на случай если там стоит шифровой замок. Мои аргументы о том, что, если замок электрический и энергии там наверняка нет, вход почти наверняка придётся взрывать, а это та ещё головная боль, услышан не был.

Более того, контрразведка начала проверять эту информацию (то есть трясти как грушу кого попало из числа тех, кто мог хоть что-то знать, видеть или слышать, так, как они это умеют). В итоге нашли пару свидетелей, которые после традиционных угроз и лёгкого мордобоя поведали о том, что в самом начале Длинной Зимы они видели ехавшие куда-то «в том направлении» военные машины и вроде бы даже слышали долгую автоматную стрельбу примерно в «том месте». На вопрос — почему не пошли и не проверили, свидетели ответили, что им даже такая жалкая жизнь ещё не опротивела. А там, где стреляют, сейчас обычно валят всех подряд, без разбору.

В общем, по мысли начальства выходило, что где-то там, в обозначенном на найденной в треклятом ржавом БТРе карте месте, действительно находится нечто, заинтересовавшее в самом начале заварушки каких-то военных. При этом что именно там могло находиться, никто не представлял и даже не предполагал, поскольку ни на одной другой карте (армейской, КГБэшной, Гражданской обороны, ВВС/ПВО) никаких военных и даже промышленных объектов в этом месте не было обозначено. Опять-таки, если это действительно некий бункер и там в начале Длинной Зимы разместилась какая-то воинская часть, она непременно должна была дать о себе знать по радио или ещё как. В конце концов, патрули они вокруг себя должны были посылать или нет? Но, увы, по всем признакам район был абсолютно мёртвый, ближайшие к предполагаемому объекту деревни и посёлки вымерли ещё Длинной Зимой, а случайные представители рода хомо сапиенс, иногда проходившие через эти места, не встречали по пути вообще никого и ничего.

Но начальству же по любому поводу свербит в заднем проходе — обязательно надо проверить полученную информацию. С транспортом и топливом сейчас хоть и не полный, но завал, поэтому переть на рожон никто никому не позволяет, тем более что у нас отродясь не было никаких разведданных о состоянии дорог и мостов в том районе. А от ближайшей дороги, где относительно регулярно курсируют наш транспорт и механизированные патрули, до обозначенного на карте места было километров сорок пять, не меньше.

Это значило, что для начала предстояло выдвижение к объекту малой пешей разведгруппой, с непременным обследованием дорог и прочего. Если разведчики находят там нечто интересное сообщают об этом в штаб по рации, после чего к ним выезжает мехпатруль. Если же нет разведгруппа просто возвращается назад тем же самым пешим дралом, а добытые сведения о районе вполне окупят затраты на это очень сомнительное мероприятие. Старшим группы начальник гарнизона «Форпоста № 7» полковник Тузилов назначил меня как «Опытного и местного», хотя я и отбрыкивался от этого назначения как мог.

В итоге вышли вчетвером, я и со мной трое бойцов — радист ефрейтор Солдатов и два рядовых, Зиянчурин и Палкин. Все трое были из молодняка и кроме караульной службы ничего не видели.

Солдатов ещё кое-как умел работать на рации, да и стрелять его вроде бы научили (я лично пару раз видел, как он это делает), а вот остальные двое, по моим первым впечатлениям, были полными и, я бы привычка даже сказал, законченными мудаками — (а точнее — отсутствие привычки) ходить по лесу вразвалочку, шаркающей походкой, словно у себя дома из кухни в нужник, бегающие затравленные глаза, перманентное ожидание чего-то ужасного прямо-таки из-за каждого куста, плюс манера разговаривать исключительно неумело-заикающимся матом и дурацкий, беспричинный смех по любому поводу. Хотя таких долбанутых, с явными аберрациями в поведении сейчас полно и среди молодых, и среди старых — слишком у многих воспоминания об относительно комфортной довоенной жизни в сравнении с нынешней, невесёлой, реальностью вызвали, похоже, необратимые изменения в психике. Но хуже было другое — начальство считало, что, выгоняя эту полубезумную публику на боевые задания в лес или в поле, оно этих «солдат» хоть чему-то научит. Я-то знал, что нынешний молодняк вообще ничему учиться не хочет, поскольку считает, что «жизнь кончилась» (этой философии они явно набрались от тех, кто постарше, — раз мир рухнул в тартарары, лучше всего лежать и ни хрена не делать, поскольку всё равно все там будем), и солдаты из них никудышные. К примеру, казалось бы, собрать-разобрать автомат Калашникова — задача несложная (до войны в армии этому быстро обучали любого не знающего русского языка узбека или киргиза), но теперешнему молодому поколению и это оказывается недоступно. Видать, уже пошли какие-то фатальные патологии в мозгах, уродующие человеческую личность.

Разумеется, моих доводов о боевых качествах новобранцев начальство, как всегда, слушать не пожелало мол, — нет у нас, майор, для вас других солдат, работайте с тем, что есть.

Ну и, как водится, как я и предполагал, всё пошло не гладко, и беда подкралась неожиданно и в то же время ожидаемо. В середине первого дня пути, когда наша разведгруппа» уже прошла километров пятнадцать, рядовой Зиянчурин, которому приспичило высморкаться под встреченный куст, не заметил на своём пути какой-то то ли ямы, то ли промоины, оступился в неё и, похоже, сломал ногу.

По счастью, от проезжей дороги мы тогда удалились ещё не особо сильно. Поэтому мы (а точнее, я, остальные на мои медицинские манипуляции только лупали глазами) зафиксировали перелом при помощи подходящего куска дерева и доложили по рации о случившемся. Начальство, подумав секунд тридцать, приняло «соломоново решение» — рядовой Палкин берёт пострадавшего на закорки и скорым шагом волокёт его на себе в обратном направлении, к месту, где его встретят патрули. Ну а мы с радистом продолжаем выполнять задание.

На том, как говорится, и разошлись. Палкин, который был очень недоволен своим новым заданием, оставил нам часть автоматного боезапаса и ещё кое-какие тяжести, вроде гранат и взрывчатки (жрачку на двоих он, что характерно, выкладывать не стал, по-моему, они с Зиянчуриным на обратном пути быстро стрескали весь этот, рассчитанный не менее чем на неделю, НЗ), после чего, матерясь и страдальчески прихрамывая, потащил-таки Зиянчурина туда, куда велели. Мы с ефрейтором доложили об этом по радио и двинули по прежнему маршруту.

Надо сказать, Палкин тащил коллегу до места довольно долго, но в итоге всё же добрался. Прошлой ночью нам по радио сообщили, что и раненый, и «сопровождающий» уже в «Форпосте № 7». Как говорится, и то ладно.

А вот нам с радистом оставалось до искомого объекта (которого, может быть, и вовсе в природе не существует) ещё километров десять или около того. Точнее определиться было сложно, поскольку местность теперь не всегда соответствовала довоенным армейским картам. Идёшь, бывало, и вместо обозначенного на карте поля попадаешь в молодой лес, или вместо холма вдруг обнаруживается овраг. Про населённые пункты я и не говорю....

В общем, с полчаса мы шли по лесу параллельно дороге, в практически абсолютной тишине, если не считать шумов и шорохов, издаваемых ветром, естественный птицами и прочей живностью, — фон, к которому я лично уже привык. Радист Солдатов потел от волнения и очень старался меньше шуметь, но это у него получалось плохо, поскольку он был обут в справные, но явно великоватые и тяжеловатые для него кирзовые сапоги. Разведчик, мать его так...

Справа всё так же тянулась старая дорога, на которой почти не было бренных останков автотранспорта — только один раз через листву мелькнул на обочине ржавый остов колёсного трактора «Беларусь» с прицепом, и ничего более.

Минут через десять после того, как мы миновали руины трактора, на другой стороне дороги вдруг неожиданно засуетились начавшие летать туда-сюда между деревьев со своим характерным, свистящим треском сороки. Кто-то их явно шуганул...

— Ложись! шепотом приказал я радисту.

— Что там? — одними губами вопросил он, залегая за деревом и выставив перед собой ствол автомата.

— Кто-то идёт, — тем же еле слышным шёпотом пояснил я и добавил: —Без моей команды не стрелять! И помалкивай!

После чего я сам присел на колени и, пристроив карабин на удачно подвернувшийся раздвоенный ствол невысокого деревца, неспешно обозрел в оптику дорогу и лес на другой её стороне.

Поначалу кроме шума сорок и других потревоженных птиц ничего не было слышно, но потом птицы слегка унялись, и я услышал, что с той стороны к дороге действительно кто-то идёт. И, похоже, не один. Но идёт как-то довольно шумно и неумело.

А минут через пять зелень кустов на той стороне дороги заколыхалась, и из леса выбралась тёмная фигура. Я всмотрелся в неё. Так. Мужик. Невысокий. Темноволосый, с длинной бородой. Волосы тоже длинные, но видно, что время от времени их, как и бороду, чуть подрезали. Физиономия тёмная. Одет в гражданского образца штормовку из брезентухи, штаны грязные до состояния полного обесцвечивания, на ногах разбитые ботинки (левый явно «просил каши» — носок обмотан тряпкой), под штормовкой видно что-то вроде драного свитера. За плечами здоровенный рюкзак туристского образца, в руках — обрез двухстволки. Кроме него вооружён висящим на поясном ремне справа длинным ножом в самодельных ножнах (судя по грубой рукоятке — нож тоже самодельный).

Вообще, наличие огнестрельного оружия (в данном случае — обреза) —это уже повод остановить и обыскать его владельца. На любое оружие должна быть разрешительная бумажка с печатью, выданная каким-нибудь ближайшим гарнизоном. А при отсутствии таковой оружие следовало конфисковать. Как ни странно, эта система вполне себе работала, поскольку найти сейчас бумагу, чернила, а уж тем более подделать печать кому попало было нереально. По идее оружие для охоты и самообороны было разрешено, и в поселениях, контролируемых нынешней «советской властью», на руках у жителей были в том числе автоматы Калашникова и карабины Симонова. Контроль за ними был достаточно жёсткий. Вот только мы сейчас были не в обычном патруле и раскрывать себя раньше времени не следовало. Тем более, что бородатый хозяин обреза (а обрез из ружья делают отнюдь не для охоты) явно попытается стрелять по нам или бежать (или и то и другое сразу), а это предполагает лишний шум и расход боеприпасов. Нет, ну его на фиг...

Между тем, выйдя из леса, мужик прошёл по паре шагов вправо и влево, осматриваясь по сторонам. Потом повернулся ко мне спиной (здесь я увидел, что сзади к его рюкзаку был приторочен неумело свёрнутый тюк, где, судя по торчавшим из него валенкам, была зимняя одежда) и помахал рукой кому-то за своей спиной. Из кустов показалась ещё одна фигура, потом ещё и ещё. Так, ещё два мужика, судя по виду — городские. Тоже грязные, небритые и нестриженые, один без половины зубов во рту (судя по тому как он тяжело дышал этим самым, широко открытым ртом — или простужен, или проблема с лёгкими, а может, и нос сломан), в «олимпийке» и трико с начесом, второй помоложе, в драной кожаной куртке с заплатами на локтях и армейских штанах на пару размеров больше, чем нужно. Обуты один в резиновые сапоги, второй — в выцветшие кеды. За плечами битком набитые рюкзаки (у одного явно импортный рюкзак весёленькой, когда-то оранжевой окраски, такие до войны, дай бог памяти, у альпинистов и очень крутых туристов иногда попадались), к которым приторочены зимняя одежда и котелки. Огнестрельного оружия нет, у одного в руках небольшой, видимо хорошо заточенный, топорик, другой тащит на плече самодельное копьё — к кое-как оструганной длинной палке приделано лезвие длинного ножа. За этими мужиками из леса медленно вышли две бабы, тоже городского вида, но грязные и замотанные в невообразимое тряпьё. Без оружия. Обуты одна в кеды, Вторая — в высокие галоши. За плечами, как и у мужиков, рюкзаки. У передней бабёнки, которую выделяла повязанная на голове относительно чистая косынка с эмблемами московской «Олимпиады-80», на руках был характерный свёрток из грязно-серого шерстяного одеяла. Похоже, что с новорожденным, который при движении не издавал никаких звуков. Спал, наверное. За бабами из леса спустился замыкающий пацан — лет десяти-двенадцати, тоже с рюкзаком, в грязном тренировочном костюме явно с чужого плеча и резиновых сапогах, подпоясанный солдатским ремнём, на котором висели знакомого вида ножны — то ли штык-нож от «АКМ», то ли нечто похожее. За плечами у недомерка тоже был рюкзак с притороченным к нему шанцевым инструментом (по-моему, там была большая сапёрная лопата и что-то ещё). Выглядел пацан не лучшим образом — на голове практически нет волос, а на левой щеке просматривались какие-то язвы нехорошего вида — похоже, больной, явно из числа облучённых, или вроде того. Две семейные парочки, плюс некий «довесок»? Одна-то семья тут точно имела место быть — тип в кожанке подошёл к нёсшей новорожденного бабёнке и что-то сказал. Со своей позиции я в подробностях видел в оптику даже выражения их лиц, но, увы, не слышал, о чём они говорят. А подходить ближе или угадывать смысл их разговоров по губам у меня не было ни малейшего желания.

Выйдя на открытое пространство, шестёрка этих, густо облепленных прошлогодним репейником и прочими подобными сухими колючками (попыток стряхнуть репьи с одежды эти личности даже не предпринимали), незнакомцев какое-то время постояли на месте. Потом бородач, лицо которого в этот момент стало очень значительным, словно у бронзового памятника Ильичу, что-то сказал и ткнул перстом куда-то на нашу сторону бывшей дороги. Следуя этим, видимо, «ценным указаниям» данного доморощенного Ивана Сусанина с обрезом, все шестеро двинулись в лес на нашей стороне дороги, войдя в него метрах в пятидесяти впереди нас. Потом, судя по страшному шуму, они углубились в лес и начали забирать всё дальше и дальше влево — я слушал, пока хруст веток и прошлогодней листвы под их ногами не затих окончательно.

—  Отбой, сказал я Солдатову, опуская карабин и поднимаясь в полный рост.

— Это кто был, товарищ майор, поинтересовался радист, переводя дух.

— Да так, просто прохожие, — ответил я ему. — Только очень неправильные...

В дальнейшие объяснения я вдаваться не стал, поскольку точно не смог бы быстро и понятно разъяснить весьма смутно помнившему довоенную жизнь ефрейтору основную суть только что наблюдавшегося нами уродливого явления.

Эти самые шестеро, выглядевшие словно ушедшие в лес ещё до начала войны (на пикничок, рыбалку, охоту, сплав на байдарках или плотах, по грибы-ягоды или на Грушинский фестиваль, ненужное зачеркнуть), а потом заплутавшие в этом самом лесу до полного одичания, «туристы» олицетворяли собой один из видов массового психоза, охватившего наш бредовый мир сразу после окончания Длинной зимы.

Не знаю, возможно, это была такая общемировая тенденция. От большого ума и избытка грамотности, так сказать. Например, когда мы сидели в обороне в Англии, уцелевшие местные жители почему-то очень боялись непогребённых покойников (вдруг они встанут и, в виде зомби, пойдут бродить по пустошам, поедая по дороге человеческие мозги?) и ждали появления «мутантов» (варваров, полулюдей-полузверей, которые просто обязаны были появиться непонятно откуда сразу после ядерной войны и тут же начать гонять на мотоциклах и пить кровь из честных пейзан, прославляя Сатану). Мы не сразу поняли, откуда они этого бреда набрались. Потом оказалось, что у них, на Западе, на эту тему до войны было выпущено полно художественных фильмов и разных книжек с картинками. Мы уж как могли (насколько хватало скудных языковых познаний) объясняли олухам царя небесного, что труп, он, вообще-то, разлагается, и кости трупа так просто между собой не соединяются — вот сгниют мышцы и прочая плоть, и будет это безобидный мешок костей и не более того. А на морозе труп — это вообще ледышка. Ну а мутанты за год или два тоже не возникнут — период полураспада той дряни, которой заряжали атомные бомбы, составляет минимум лет двадцать — двадцать пять, радиационное воздействие на живые организмы — штука длительная, и для каких-то изменений нужно минимум одно-два поколения, а значит, лет 70–100 (мы, слава богу, не доживём), не меньше. А за год-два смутируют разве что какие-нибудь ракушки и прочие простейшие. Характерно, что не до всех инглишменов эти объяснения доходили….

Но это англичане, а наше выжившее население, из числа городского и шибко грамотного, в зомби и мутантов особо не верило (не считая редких случаев встреч с сильно облучёнными и обожжёнными во время войны согражданами). Но при этом сразу после таяния ядерных снегов начало усиленно дурковать по-своему.

Если в двух словах — принялось искать «Оазис».

Нет, ведь вроде неглупые люди, большинство с вузовскими дипломами инженеров, медиков или гуманитариев, а значит, должны были худо-бедно понимать, что при том количестве боеголовок, которое выпустили друг по другу воюющие стороны, и при той продолжительности ядерной зимы, которая имела место быть, от прежней цивилизации не осталось, считай, ничего.

Так нет же, своим глазам и объективной реальности наши интеллигентные шизики верить категорически отказывались. Тем более, что в их среде сразу же завелись всякие «гуру» и «пророки», которые считали, что знали то, чего не знал никто. В первый год, когда я с бойцами только вернулся из Англии, была глупая «мода» — переть либо на Запад, либо на Север.

Народишко вдруг снимался с мест целыми семьями, а иногда и посёлками и шёл фактически в никуда. На что они надеялись? Видите ли, кто-то пустил слух, что на европейской части СССР или где-то за полярным кругом остались полностью автономные и самодостаточные подземные города (как вариант — города под куполами), где по сей день живут по-старому и не испытывают всех, неизбежно свойственных ядерной войне ужасов и неудобств. То есть, видимо, по их вывернутой логике, эти пресловутые «города» имели собственные ядерные реакторы, поточные линии по производству синтетической жратвы и ещё много чего. Причём, видимо, для пущей убедительности утверждалось, что то ли автором идеи, то ли вообще главным проектировщиком и конструктором этих «городов- оазисов» был «сам академик Сахаров». Лично я по довоенным временам помнил, что Сахаров — это какой-то известный в узких кругах учёный-физик, у которого были некие претензии к КПСС и советской власти (злые языки тогда говорили, что на эту тему академика накрутила его вторая жена-еврейка), и каким местом подобный физик может иметь отношение к строительству противоатомных убежищ, понимал не очень.

Формально мы, военные, не имели права удерживать этих «путешественников», коли уж их поведение не являлось угрожающим. Но людей-то всё равно было жалко, поскольку отправлялись они фактически на верную смерть. Ладно, пусть сам ты полный придурок, но зачем ты при этом за собой стариков и баб с детьми тащишь в это своё «счастливое никуда»? Это было тем более дико и непонятно, что живых людей на планете осталось всего ничего...

Поначалу мы, как могли, пытались объяснять, что на европейскую часть Союза, где находились самые крупные города и большая часть нашей военной инфраструктуры, во время войны уронили наибольшее количество мегатонн и сейчас там нет ничего — кратеры и руины на месте городов, плюс очень серьёзная остаточная радиация. А на Севере не лучше — подтаивающая вечная мерзлота (то есть обширные болота), тайга, тундра да развалины прибрежных городов, и ничего более.

Но переубедить этих «леммингов» практически не удавалась, даже в тех случаях, когда им для наглядности показывали аэрофотоснимки. Искатели «Оазисов» при попытках их уболтать, как правило, становились агрессивными, начинали откровенно истерить и орать, что «мы не имеем права их задерживать». Тем более в их среде сейчас было принято вообще ни в чём не верить «сапогам» (то есть военным) и «партейным» (то есть коммунистам), поскольку именно они обманули народ, начали эту войну, погубили цивилизацию, истребили человечество, ввергли выживших в каменный век и т.д и т.п, как будто именно мы первыми применили ядерное оружие в этой войне. Особо злобные из числа этой публики кричали, что СССР вообще должен был сдаться на милость НАТО и тогда у нас тут лет через десять-пятнадцать была бы полная благодать рыночная экономика и свободное предпринимательство, все ходили бы в импортных шмотках, ездили на иностранных машинах, ели американские супербутерброды (гамбургеры, кажется) и немецкую колбасу с сосисками, пили виски и кока-колу. А клятые коммуняки и зажравшиеся генералы вместо этого всё испортили. Правда, такие речи произносились редко, поскольку за них нынче полагалось вешать на ближайшем суку.

В общем, постепенно отвлекаться на душеспасительные разговоры с подобными придурками у нас пропало всякое желание, и на эти запуки военная братия быстро плюнула — идут и хрен с ними, пусть себе идут. Если, конечно, не несут с собой чего-нибудь запрещённого и явно не нарушают «законы военного времени».

В нашей военной среде этих, начитавшихся когда-то плохой фантастики городских идиотов быстро окрестили «Бредуны в Бреду», «Ходоки в Мавзолей Ленина», «Цыганята с цыганами», «Табор уходит в небо», «Китежградские утопленники» (это самые приличные определения) и прочими подобными кличками.

Интересно, что на второй, послезимний год вектор этой самой шизы несколько изменился, хотя суть и осталась прежней.

Почему-то вдруг стало «не модно» тянуться на Запад и Север. Видимо, оттого что оттуда никто так и не вернулся, вера в «счастливые города» оказалась несколько подорванной. Зато теперь кто-то пустил слух, что некие «Оазисы» есть в Сибири. Эти россказни уже носили явно религиозный характер, поскольку в разных версиях этих дурацких легенд «центрами благодати» назывались некие староверские или буддистские монастыри. Поразительно, до чего же могут додуматься окончательно съехавшие с катушек атеисты!

Нет, то есть монастыри сейчас кое-где остались, и уцелевшие верующие действительно кучковались вокруг некоторых из них. Но, лично побывав там пару раз по служебным надобностям (подсчёт живых и мёртвых), я особо счастливой и сытой жизни там не увидел. Живут там так же, как и в любой нынешней деревне или посёлке, натуральным хозяйством, едва сводя концы с концами. Разве что молятся да посты держат, что при нынешнем скудном рационе вовсе не сложно.

То есть, если в Сибири или Бурятии сейчас и остаются какие-то крупные монастыри, то их обитателям точно нет дела до этих придурков с их дурацкими фантазиями. Тем более что со стороны Монголии (если иметь в виду буддистов), бывало, забредали крупные вооружённые банды, и из числа «славных потомков Сухэ-Батора», и китайские. Но тем не менее эти бредни воодушевили довольно многих шизиков. Теперь почему-то считалось, что монахи (без разницы, православные или буддистские) могут обучить любого верующего особым образом, после чего он достигнет новой ступени совершенства — не будет зависеть от радиации, пищи и смены времён года, то есть, надо полагать, будет круглый год ходить голышом, питаться энергией солнца и ветра и вроде бы даже сможет читать мысли, исцелять наложением рук и летать по воздуху без каких-либо технических приспособлений. А лучше всего пробираться прямо в Тибет, к Далай-Ламе и Шамбале...

По-моему, сочинители этих баек чрезмерно льстили церковникам по части чудотворства.

А встреченная нами только что шестёрка как раз очень напоминала таких психов-бредунов. Нормальные люди сейчас, после весеннего сева, сидят по поселениям и ждут сбора урожая, чтобы потом было чего жрать зимой.

А этим, похоже, всё равно — вот и топают себе за туманом и за запахом тайги. Двигаются такие группы и группки, обычно совершенно не разбирая дорог, нигде подолгу не задерживаются и, как правило, очень плохо кончают. Поскольку местности они, сплошь и рядом, не знают, а карт у них нет совсем, подобные шизики часто по собственной дурости попадают или в сильно заражённые места, или забредают в глушь, где нарываются на многочисленное голодное зверьё, или попадают в руки остаточных банд (а банды сейчас бывают разнообразные, от обычных уголовников до каких-ни- будь помешанных сектантов, приносящих человеческие жертвы во славу «Великого Огня», то есть атомной бомбы) или каких-нибудь таёжных хуторян. А эти самые, часто имеющие автоматическое оружие и надворные постройки, которые и из танковой пушки не сразу развалишь, хуторяне — ребята весьма практичные и чужого рабского труда, а также многоженства отнюдь не гнушаются.

Я раскрыл планшет и посмотрел свою карту. Всё верно, шестеро путников пёрлись в юго-восточном направлении. Там, откуда они шли, километрах в десяти была обозначена деревня Абызово, а километрах в восьми на их пути — деревня Муслюмкино. Оба населённых пункта были помечены на моей карте чёрным цветом, то есть уже давно являлись нежилыми. В общем, для этих шизиков вполне логично идти по чащобам, избегая людей и ночуя в вымерших деревнях и прочих руинах. Да и фиг с ними, пусть эти шестеро и дальше ищут этот самый «Оазис», которого в природе не существует. И ведь даже младенца этим гадам не жалко...

Конечно, был вариант просто скомандовать ефрейтору открыть огонь, и он, будучи в крайне испуганном состоянии, явно положил бы всех шестерых одной длинной очередью. Одна загвоздка — мы по женщинам и детям не стреляем (не считая, разумеется, случаев, когда они начинают стрелять в нас первыми, в жизни бывает и такое). Можно было попытаться их тормознуть и устроить обыск с проверкой документов, но нас двое, а их шестеpo — часть непременно разбежалась бы по кустам.

А оно мне надо — вылавливать их по лесу, а потом связывать и конвоировать до расположения, при том, что и по пути они наверняка попытались бы сбежать при первой же попытке попроситься до ветру? Нет, ну их всех к бениной маме.

Решив ограничиться сообщением о встречных во время очередного сеанса радиосвязи, я закрыл планшет, и мы с ефрейтором двинулись дальше.

Мы прошли километра три, когда я заметил, что по правой стороне старой дороги лес вроде как поредел. Просека? Никаких дорог в том направлении на моей карте обозначено не было, но если некий «объект» действительно находился на своём предполагаемом месте, здесь вполне могла быть, скажем, грунтовая дорога, которая использовалась как во время постройки этого «объекта», так и в дальнейшем.

Я велел ефрейтору следовать за мной и не шуметь. Затем мы с ним перебежали старую дорогу и осторожно двинулись по этому самому прогалу в глубь леса.

Если тут и была грунтовая дорога, то явно очень давно. За три послевоенных года просека уже довольно капитально заросла высокой травой, кустарником и молодыми деревцами, и каких-либо признаков собственно дороги или хотя бы тропинок я не увидел, хотя очень старые пни по краям просеки свидетельствовали о том, что лес здесь кто-то всё-таки рубил. То есть на нашем пути, конечно, попадались некие заросшие травой канавы, которые при некотором напряжении фантазии можно было принять за фрагменты колеи, но они были не сплошными и не двойными. Выходит, здесь и до войны мало ездили? Или это и не колеи вовсе? Всё может быть....

Мы прошли километра полтора, и вдруг среди метёлок однообразной травы и кустов впереди нас я увидел нечто большое и тёмное, чужеродно выглядевшее на природном фоне.

— Внимание! — скомандовал я ефрейтору. Он кивнул и, взяв автомат на изготовку двинулся за мной, стараясь попадать след в след.

Когда мы ещё немного приблизились к тёмному предмету, я таки рассмотрел в оптику, что это такое, смутно знакомое мне по очертаниям. А это был всего-навсего ржавый КУНГ, судя по остаткам защитно-зелёной краски — армейский.

Когда мы приблизились вплотную, это действительно оказался вполне стандартный КУНГ на шасси «Зил-131». Он стоял, слегка накренившись, фактически на ободах, подмяв под себя остатки шин. Казалось, что он уже очень давно врос в эту траву.

 — На горе стоит машина совершенно без колёс, всю резину на гондоны растянула молодёжь, — процитировал я вслух бородатую детскую считалочку. Ефрейтор при этом даже не улыбнулся, похоже, их поколение уже начисто забыло (а может, и не знало), что в природе когда-то существовали «резинотехнические изделия № 2».

Я осторожно обошёл вокруг машины. Следов какого-либо боя или обстрела в виде пробоин или следов пожара на ней не было. А вот раздербанен КУНГ был основательно — входная дверь кузова так и приржавела в открытом положении, а внутри него были вырваны и унесены в неизвестном направлении даже скамейки и жестяные ящики для оборудования. В кабине водителя кто-то тоже очень основательно покопался, например, начисто срезав обивку с сиденья. Уж зачем это кому-то понадобилось — не знаю. В моторе, судя по неплотно закрытому капоту, тоже успели поковыряться. В общем — очередная пустая, ржавая и разграбленная машина (внешние бензобаки из-под кузова кто-то тоже не поленился оторвать), без человеческих останков и следов какого-либо насилия. За последние три года я видел сотни, если не тысячи подобных транспортных средств разной степени раздолбанности. И что тут ещё сказать — брошен КУНГ давно, это очевидно, как и то, что место для остановки здесь не особо подходящее. А раз так — значит, либо грузовик сломался, либо, как вариант, кончился бензин. Поскольку дело было явно накануне Главного Удара или сразу после него, возиться с машиной не стали. Из чего следует, что хозяева КУНГа ехали в составе какой-то колонны и после поломки скорее всего пересели на какой-то другой транспорт. То есть, похоже, в начале войны здесь действительно проезжала некая армейская колонна. И, судя по направлению движения, путь она держала как раз в сторону интересующего наше начальство неизвестного «объекта». Вроде всё сходится, выходит, не зря контрразведчики лупили по почкам свидетелей. А ещё получается, что те, кто ехал на этом «Зиле», очень торопились, раз не имели времени или возможности чинить машину и даже не пытались её буксировать. Интересное кино. Скорее всего действительно имела место поломка, а не израсходование горючки — чего им стоило залить бензин, тем более если они ехали не одни?

Эти моменты я взял себе на заметку, и мы потихоньку пошли дальше. Ефрейтор смотрел на машину и мои осмотровые действия с ужасом. Хотя он, похоже, на всё так смотрел, в нём и ему подобных буквально всё, что находилось за забором «Форпоста», вызывало страх и дрожь в коленках.

Отойдя на километр или около того, я снова услышал характерный шум — трещали сороки, которых кто-то шуганул.

— Приготовиться, — приказал я радисту. Он присел на корточки, выставив перед собой автомат, а я, подняв карабин, осмотрел через прицел лес впереди себя. Шумело впереди как-то легко, и приближался шум быстро. А значит, это точно были не люди. Жизненный опыт подсказывал, что скорее всего приближалось зверьё в количестве нескольких особей.

Через минуту оптика подтвердила моё предположение — по кромке леса, не особенно таясь, в нашу сторону бежало штук пять зверей. Не особо крупные экземпляры, тёмные и лохматые, то ли собаки, то ли волки, то ли некая помесь, сейчас чего только не бывает. Знакомо, но ничего хорошего, особенно если это «разведка», а основная стая большая, особей из пятнадцати-двадцати, и за этими, первыми, из чащи леса набежит ещё в четыре раза больше таких же. И уж совсем хреново, если это всё-таки волки. Но если их немного — это не смертельно. Несколько удивляло меня другое — собака или волк, видя или, если хотите, чувствуя, человека с оружием, старается его обходить, поскольку видят в нём потенциальную опасность. А эти отчего-то бегут так, словно давно не видели вообще никого из числа тех, кто передвигается на двух ногах. Раз уж они отвыкли от людей, особенно вооружённых выходит, по здешней округе давно никто не ходил и не ходит. Ну-ну.

— Без команды не стрелять! — сказал я ефрейтору и добавил: — Только спокойнее, мы на более-менее открытом месте, их мало, отобьёмся. Вот только шуметь лишний раз не стоит...

С этими словами я закинул карабин за плечо и потянул из бокового кармана своей брезентовой куртки (от комплекта горного обмундирования) предусмотренное именно для таких случаев оружие. Надёжный спутник ВОХРы — револьвер системы «наган» с самодельным глушителем, простой и безотказный.

Отдельные пижоны (особенно на Западе) всегда говорили, что пистолет, мол, лучше револьвера — автоматика, больше патронов в обойме и др. Сторонники же револьвера резонно считают, что если тебе для решения некоего вопроса не хватает пяти-шести патронов в барабане — зачем тебе, дураку, тогда вообще ствол? Я особой разницы между пистолетом и револьвером не видел, просто «наган» проще в обслуживании, да и точность у него местами лучше, чем у «Макарки» или «ТТ». Ну и патроны к «наганам» в наших арсеналах пока не дефицит.

Что же, попробую урегулировать конфликт без шума. А если что пойдёт не так — ефрейтор со своим автоматом вступит.

Звери приближались, шумно дыша и вывалив розоватые языки. Бежали целенаправленно в нашу сторону. По идее разные доморощенные специалисты утверждают, что собака должна тонко чувствовать возможные неприятности, но эти, видимо, были исключением из правил — точно отвыкли от людей, а мне это только на руку. Я не ошибся, зверей было всего пять штук, никакого движения позади них не наблюдалось, а значит, это не стая, а так, мелкое сборище. И, похоже, это были всё-таки собаки, потомки каких-нибудь овчарок или двортерьеров, бывшие цепные друзья человека. Волков я близко несколько раз видел, они несколько крупнее, у них другой окрас, и, что самое главное, волки умнее — они не побегут вот так, по-дурному, всей толпой с расчётом исключительно на испуг.

Когда передние две тёмные зверюги приблизились десятка на три шагов — дистанцию эффективного револьверного выстрела, я поднял «наган».

Первое время отдельные романтические персонажи, до войны державшие собак или просто очень любившие их, много ныли по поводу того, что у них стрелять в пёсиков рука, видите ли, не поднимается. Но гуманисты быстро излечились после того, как вроде бы вполне мирного облика шавки при попытке приманить их куском хлеба или консервов пару-тройку раз остервенело бросались на них, норовя вцепиться прямо в горло «кинологам-любителям» (я знал прапора, которому откусил два пальца на левой руке мелкий, но, похоже, сильно одичавший и оголодавший спаниель). Кое-кто считал, что собаки хуже человека переносят такую вещь, как электромагнитный импульс, и слишком многим уцелевшим четвероногим ядерные удары первых дней войны начисто поломали психику. Я с этими суждениями был категорически не согласен — да, собака слышит много лучше человека, но «радара» в голове, как, к примеру, у совы, у неё точно нет, так что на неё может повлиять скорее сам взрыв, а не ЭМИ от него. У нас в Англии было несколько приблудившихся собачек разных пород, которые пережили Главный Удар и остались вполне нормальными. Скорее на нынешних пёсиков повлиял переход на питание падалью, поскольку никакой другой жратвы у них Длинной Зимой и сразу после её окончания, считай, и не было. Зато человеческих трупов было в избытке...

Ну да ладно, чему-чему, а метко стрелять одиночными я за последние несколько лет научился.

Благодаря глушителю звука почти не было так, щелчок бойка и негромкий хлопок. Одна, ближняя, зверюга кувыркнулась в траву — попал. Ещё один выстрел — покатилась в кустарник и вторая. Остальные три, кажется, поняли, что дело неладно, и, передумав бросаться на нас с радистом, разом изменив направление, рванули через кусты в сторону, в глубь леса.

Я успел сделать и третий выстрел — явно попал, но попавшая на мушку зверюга не свалилась, хотя было слышно, как завизжала, практически жалобно. Этой я, похоже, влепил не как первым двум, в башку, а явно куда-то ещё. Ладно, сойдёт. Хотя не убитый, а раненый противник есть бесцельный расход боеприпасов, особенно в нынешних, невесёлых условиях.

Мы молча постояли минут пять, прислушиваясь к окружающим звукам. Поводов для волнения не было — псы вроде бы удрали, всерьёз и надолго.

 —Пошли, — сказал я ефрейтору, опуская кисло воняющий порохом револьвер, и добавил: — А то они почти наверняка потом вернутся доедать своих убиенных сородичей. На всякий случай — смотри в оба.

Про доедание это я нисколько не преувеличил. Нынче везде такие правила, что у людей, что у зверей.

Н-да, будь это волки — наверняка пришлось бы ценные автоматные патроны тратить. И результат при этом был бы отнюдь не очевиден. Был у нас случай, когда трое поехали по казённой надобности на «уазике», который заглох по дороге. Вроде два автомата, пистолет, а вот поди же ты — не отбились от волчьей стаи. Их потом нашли, одного в машине, а двоих рядом с ней, загрызенными и прилично объеденными. Правда, там дело было в поле, считай на открытой местности, где некуда бежать и негде прятаться.

Вообще всяких хищников нынче в лесах хватает, только с чем-то кроме одичавших собак и сильно осмелевших за последние годы волков у нас мало кто сталкивался. Медведи и рыси — одиночки и любят тишину и лесную чащу, а нас, военных, в такие места редко заносит. Хотя один наш боец, сержант Чепенко, как-то утверждал, что раз во время патруля встретил в лесу нос к носу рысь, причём не простую, а чёрную. Как-то среагировать он просто не успел, по его словам, котяра исчезла с глаз раньше, чем он успел прицелиться. Но зато это стало поводом рассказывать, что он встретил не кого-нибудь, а «страшного зверя-мутанта», появление которого предвещало ни много ни мало очередной конец всему. Я же на эти его слова резонно предположил, что раз уж в природе бывает чёрный леопард (тот, которого обычно обзывают пантерой), то почему бы и не быть, к примеру, и чёрной рыси? Мало ли в природе феноменов, даже если не принимать во внимание фатально-ядерные дела последних лет. И уж точно встреча с экзотической зверушкой — не повод для дурацких россказней с фатальными пророчествами. Нынче байки насчёт очередного конца света не в моде. Один раз армагедец уже вроде бы был, и что тут поделаешь, если после него уцелели лишь отдельные, оказавшиеся то ли ненужными, то ли лишними для адского костра поленья — все мы. Сбитые лётчики, погорелые танкисты, неумелые ночные сторожа, не талантливо прикидывающиеся пехотинцами, оставшиеся без армии траченные молью генералы и полковники... Всё равно надо как-то жить дальше, ничего тут не поделаешь. Даже если впереди у нас звенящее ничто — времена, когда остатки человечества, которые придут следом за нами, будут колотить друг друга по чрезмерно толстокостным черепам плохо оструганным дубьём, ходить в лаптях и звериных шкурах и топить избы по-чёрному. Если, конечно, окончательно не утратят навыков в плетении лаптей из лыка и постройке бревенчатых срубов....

Ещё охотники говорили, что севернее сейчас стали много чаще, чем до войны, встречать росомах, но сам я вблизи пока что не видел ни одной такой зверюги. И слава богу, на фига же мне встречаться с этим самым злобным на планете зверем, перед которым часто пасуют даже бурые медведи, а чукчи, эвенки и прочие северные народы, как известно, держат росомаху вообще за живое воплощение тамошних злых духов...

За этими размышлениями я сопоставил пару фактов и решил, что, судя по направлению, в котором бежали эти собачки, интересовали их вовсе не мы с ефрейтором, а, вероятнее всего, встреченная нами давеча группа «бредовых бредунов». Всё сходилось — те топали медленно, шумно, да ещё, как водится у подобных им грязнуль, изрядно воняли. Как говорится — мои поздравления, такими темпами эту шестёрку точно очень скоро сожрут, ещё задолго до того, как они отыщут этот свой «Оазис». Хотя, честно говоря, это уже не моё дело.

В общем, мы с радистом потихоньку двинулись дальше.

После появления собачек я стал смотреть и слушать окружающий лес с удвоенным вниманием, но, как это ни странно, нечто интересненькое первым заметил ефрейтор.

Точнее сказать, он чуть было не наступил на это интересненькое.

Я вдруг услышал, как шедший позади и чуть в стороне от меня Солдатов вдруг издал громкий удивлённо-испуганный звук и резко отпрыгнул вправо.

—Ты чего? — спросил я, оборачиваясь к нему. Глаза ефрейтора были слегка расширены, сжимавшие автомат руки тряслись.

— Т-там это... — промямлил он и кивнул куда-то в траву слева от себя.

— Чего «это»? — не понял я. — То, в борьбе за что мы как один умрём?

— Ну, это...

Вот же идиот.

Я повернулся и подошёл к тому месту, на которое он только что кивал.

Ну и что тут, спрашивается, такого уж ужасного? Видели мы, было дело, и густо заваленные трупами дороги и штабеля из людских скелетов, а тут считай, что ничего.

Всего-навсего человеческий костяк, частично ушедший в землю и скрытый прошлогодней травой и прелой листвой. Торчавший боком над травой слегка оскалившийся череп (видимо, именно черепушка и напугала радиста до усера, возможно, он на неё наступил или задел ногой) и ещё несколько костей были серого цвета, а то, что внизу — почти неразличимо на фоне земли и травы. Я наклонился над скелетом. Что там ещё интересного?

Неплохо сохранившиеся обрывки одежды. Похоже, лежит он тут ещё с Длинной зимы, но то, что было надето на покойнике, более всего походило на потерявшую цвет зимнюю куртку с капюшоном гражданского образца. Синтетика на синтетическом же меху. А она, как показывает опыт, практически не разлагается. За плечами покойника торчали остатки бурой, куда хуже сохранившейся брезентухи, судя по остаткам металлических пряжек, это когда-то был рюкзак.

Оружия поблизости от трупа видно не было. Лежавший в траве череп был целым и чистым, без следов звериных зубов и видимых повреждений. То есть если этого покойника и застрелили, то явно не в голову. Судя по тому, что кости лежат спиной вверх и то, что когда-то было руками, слегка раскинуто в стороны, скорее всего покойник там, где шёл, и, похоже, больше не встал. Обычное дело — упал, особенно если это было зимой. Вот так оно и бывает, если нынче отправляешься в дорогу один. Идёшь себе, идёшь, а потом — бац, и никто не узнает, где могилка твоя. Хотя могилка по нынешним временам — роскошь...

Я немного поковырялся в траве — увидел кости одной из ног и какие-то остатки ткани, что-то вроде штанов. Обуви видно не было. Вполне логично, что всё уже было украдено до нас. А как иначе — лежит он тут минимум года два, и, если при нём было оружие и ещё чего-нибудь ценное, всё это давным-давно стыбзили какие-нибудь «ходоки». Хотя какие тут, интересно знать, ходоки? Тем более если собаки от людей капитально отвыкли? Тогда он что — без оружия был? Всё может быть...

И место вроде как пустынное, куда же это он шёл, интересно знать? Положим, во время Длинной зимы этих непуганых собачек здесь могло и не быть, но отчего-то же этот неизвестный помер... Сплошные загадки.... Судя по положению костей, покойник шёл навстречу нам и брошенному «Зилу». Тогда, по элементарной логике, выходит вот что — если этот пресловутый, обозначенный на той карте бункер действительно существует, в самом начале кто-то приехал к нему целой колонной, а уже спустя несколько месяцев Длинной Зимой в обратном направлении двигался то ли гонец, то ли разведчик. Пеший, в одиночку и очень может быть, что и безоружный. Если это вообще не был последний оставшийся там в живых. Выходит, нет в этом бункере, даже если он реален, ничего ценного, а те, кто в нём когда-то закрепились, скорее всего давно перемёрли. Как Наполеон или гитлеровские фельдмаршалы во время своих походов на Москву — радостно припёрлись скопом, пока было тепло, а зимой выбирались обратно поодиночке и еле передвигая ноги. Предположение, конечно, здравое, но для начальства факты всё-таки стоило проверить.

— Пошли дальше, — сказал я ефрейтору, прекращая стихийный осмотр трупа.

По-моему, радист с огромной радостью покинул место последнего упокоения этого неизвестного путника. Он не любил смотреть на покойников.

Мы прошли ещё с километр. И здесь я увидел, что прогал в лесу, впереди нас заметно расширяется. Я скомандовал ефрейтору остановиться и вести наблюдение и поднял к глазам бинокль.

Точно, на пути у нас было что-то вроде большой поляны.

А на поляне, похоже, расположилось то самое, что мы искали.

Если считать за «то самое» сильно заросший травой и кустарником, не особо высокий холм, вокруг которого на приличном расстоянии просматривалась какая-то мёртвая техника.

Ну, кажется, пришли.

— Внимание! — сказал я радисту. — Сейчас медленно двигаемся вперёд. Будь внимателен и смотри себе под ноги, тут вполне могут быть мины или что-то типа того, например, неразорвавшиеся боеприпасы….

Ефрейтор кивнул, и я увидел, что его руки опять затряслись.

Господи, зачем я ему всё это вообще говорю? Он мин никогда в жизни не видел, разве что где-нибудь на складе.... Хотя минирование подходов к убежищам — вещь сейчас редкая почти до невероятия, лично я с этим ни разу не сталкивался и сужу только по рассказам других. Но эти самые «другие» иногда сталкивались с противопехотками и проволочными заграждениями на подходах к армейским складам, а вовсе не к жилым убежищам.

Когда мы подошли ближе, я осмотрелся, используя бинокль и оптику своего карабина.

Справа торчало в высокой траве несколько рам от сгоревших грузовиков с остатками кабин и кузовов. Посчитал — три бортовых «Зил-157», бортовой «Урал» и бензозаправщик — автоцистерна на базе «Зил-130», очень похоже, что гражданского образца. Машины, а точнее то, что от них осталось, стояли в сторонке у леса, борт к борту. На цистерне следов сильного внутреннего взрыва не было, а значит, в момент загорания она была уже пустая. Дырок на этих машинах почти не было. Выходит — они просто стояли, а кто-то подошёл к ним и поджёг. Интересно знать — зачем?

Метрах в пятидесяти от этих машин стоял на ободах сгоревший КУНГ на шасси «Зил-131», точная копия встреченного нами ранее, такая же КШМ с кузовом КМ-131, вот только вокруг него чётко виднелись следы развёрнутого когда-то радиохозяйства — остатки рухнувшей мачты-антенны, обрывки крепежа, обломки какого-то оборудования. Стало быть, когда-то это была готовая к работе радиомашина. Интересно, что вся в пулевых дырах — и кузов КУНГа, и кабина водителя. Похоже, перестрелка здесь была неслабая...

Кто и с кем бился? Кто атаковал и кто оборонялся?

Непонятно, но и невооружённым глазом видно кто — метрах в ста от сгоревших машин, на узком пространстве лежали останки двух БРДМ-2 и одного БТР-60ПБ. Тоже дырявые и сгоревшие. При этом у БТРа на месте башни был круглый провал, а у обеих БРДМ в бортах имелись серьёзные проломы — по ним явно влупили из РПГ. Выходит, у них тут серьёзный бой был. И всё-таки — бой кого с кем? Те, кто успел, против тех, кто опоздал? Я что-то не слышал, чтобы в самом начале различные наши силовые ведомства воевали друг с другом. Или это были вовсе не военные или МВДэшники, а вообще непонятно кто? Но тогда откуда взялись бронемашины и прочее тяжёлое вооружение вроде тех же РПГ? Какой-то загадочный расклад получается.

Выходит, что или до Главного Удара, или сразу после него сюда приехали на шести машинах (бросив седьмую по дороге) некие вооружённые личности. Что-то они тут довольно долго делали, причём раз уж они развернули свою рацию, никаких средств связи на этом «объекте», похоже, не имелось. Потом сюда явились некие «конкуренты» на трёх бронемашинах и был бой, в котором непонятно кто победил. Интересно девки пляшут….

Я двинулся дальше, внимательно смотря себе под ноги. Всё-таки должны же здесь быть трупы или нет?

На обширной, заросшей травой и кустарником поляне обнаружились ямы, похожие на скрытые травой и оплывшие неглубокие воронки, какие-то металлические обломки (включая валявшуюся в кустах шиповника сорванную пулемётную башню от БТР-60ПБ со всеми потрохами — взрывом её отбросило от корпуса метров на двадцать), а вот человеческих костяков или их фрагментов не было.

После недолгих поисков я понял почему, поскольку нашёл в траве у самого леса два едва различимых среди травы и сухого прошлогоднего peпейника холмика. На одном лежала ржавая стальная каска СШ-68. Значит, действительно был бой, а победившие потом закопали трупы как побеждённых, так и своих (каску в качестве надгробия они положили явно своим) в разных ямах. Если дело было в начале Длинной Зимы — возможно, зарывали прямо в свежих воронках. Надо сказать — странноватая для нашего сурового времени меркантильность...

И что тогда — тот, валяющийся на дороге костяк — действительно единственный, кто уцелел? Для ответов на эти вопросы всё-таки надо было проникнуть на объект.

Мы с ефрейтором начали поиск входа. Собственно, искал я, а радист тупо стоял с автоматом наперевес и бегал глазами по сторонам. Ему, как обычно, было очень страшно.

При осмотре сразу же начались сюрпризы. Да, обширный рукотворный холм, где под толщей земли явно скрывалось нечто железобетонное, наличествовал. Но, по идее, если это было убежище или склад (а я такие сооружения повидал в избытке) — должны же обязательно быть въездные ворота в этот холм, солидные такие, рассчитанные на атомный удар и защиту от отравляющих веществ.

Но, как ни странно, на самом холме их не было. И как же они на этот объект попадали и как запасы завозили? Или не завозили? Можно было предположить, что где-нибудь, в нескольких десятках или сотнях метров отсюда, находится оборудованный въезд, прикрытый, скажем, сдвижной плитой. Но, с другой стороны, лес вокруг поляны с холмом и горелыми машинами был нетронут — никаких признаков строительства. Предположить, что строители прорывали выход изнутри, словно метрополитен, конечно, можно было, но это же не ракетная шахта и не правительственный бункер зачем такие титанические усилия ради какого-то заштатного объекта? В конце концов, был бы въезд, была бы и хоть немного оборудованная грунтовая дорога, но ведь дороги-то тоже не было. А на нет, как говорят в народе, и суда нет.

Так или иначе, искать въезд где-то среди окрестного леса было глупо. И я полез на сам холм.

Радист послушно полез за мной, потея и пугаясь каждого шороха.

Здесь тоже всё заросло — трава, кусты, репейник, лопухи и ещё много чего. Сюда явно очень давно никто не лазил.

Я походил по траве и быстро наткнулся на два неряшливо отрытых окопчика, там среди травы обнаружилась россыпь очень старых, потемневших и позеленевших гильз. Гильзы были 7,62 мм, как от «калашникова», так и от пулемёта «ПК». Но стреляли здесь, самое меньшее, с год назад.

А метрах в двадцати за окопчиками обнаружилось искомое, похожее на усечённую пирамиду без одной стены возвышение — типичный входной тамбур фортификационного сооружения, обсыпанный землёй бетонный куб в рост человека. Слева чернела какая-то круглая дыра, похожая на вентиляцию. Когда я подошёл ближе, меня насторожило отсутствие на этой вентиляции сетки и каких-либо признаков механизмов, а ведь на входе должен был стоять как минимум противохимический и противоатомный фильтр, оборудованный чем-то вроде вытяжки. Но тут была просто вставленная в бетон толстая ржавая труба, уходившая куда-то вниз, в темноту. Судя по сухим веткам и соломе, наторканным в эту трубу, здесь успели похозяйничать птицы. А справа, пониже вентиляции, обнаружилось то, чего я искал — невысокая железная дверь с остатками казённой серо-зелёной краски, вся во вмятинах и забоинах.

Никаких внешних запоров на двери не было, только приваренные петли для висячего замка, который отсутствовал и, видимо, уже довольно давно. Причём эта дверь была установлена явно второпях, поскольку открывалась она наружу. А такого в принципе не должно было быть — у всех подобных убежищ двери всегда делаются открывающимися внутрь, в расчёте на возможный внешний завал. При открывающейся наружу двери в этом случае изнутри своими силами ни за что не откопаешься. Непростительная ошибка строителей. И не открывали эту дверь очень давно — осыпавшаяся сверху земля и разросшаяся за последние годы трава начисто скрыли нижний обрез двери. Чтобы открыть вход, требовались земляные работы.

Самое хреновый вариант выходил в случае, если те, кто оставался внутри, прежде чем сдохнуть, всё-таки заперлись изнутри на ручные засовы и прочие запоры. При таком раскладе у нас почти нет шансов. Тут и взрывчатка, которой у нас было немного, не сильно поможет.

Я скинул рюкзак и карабин и, велев ефрейтору охранять и смотреть в оба, достал сапёрную лопатку и начал копать вокруг нижнего обреза двери.

Копал я недолго, под слоем земли и травы быстро обнажился скверно положенный, неровный бетон. убрав лопатку и надев рюкзак обратно на спину, я дёрнул дверь на себя.

Она заскрипела и не без усилия открылась, слегка цепляясь нижним краем за бетонный порог. Похоже, изначально дверь была плохо подогнана. Засов на внутренней стороне двери был, но давно приржавел в открытом положении.

За дверью было темно, вниз вели с десяток бетонных ступенек, по сторонам были осклизлые от сырости бетонные стены. На всякий случай пришлось доставать из рюкзака радиста керосиновую лампу-переноску, вроде тех, какими при царском режиме пользовались шахтёры. Электрический фонарик у меня был, но это на самый крайний случай. Я зажёг лампу и осторожно двинулся вниз. Пахло сыростью и тленом, покрытые грибком и плесенью стены были испещрены неглубокими царапинами и выбоинами, а под моими подошвами предательски хрустело мелкое бетонное крошево. Следы боя? Скорее всё-таки не боя. Было такое впечатление, что когда-то сюда закинули ручную гранату. Как видно — от большого ума. Во всяком случае, повреждения на стенах были очень характерные.

Когда я спустился, передо мной обнаружилась слегка побитая осколками железная дверь с остатками всё той же серо-зелёной краски. Дверь была сдвижная, оборудованная установленным в стене слева от неё винтовым запором (возле его колеса на стене были когда-то натрафаречены красной краской еле различимые буквы «ЗАКР» и «ОТКР», с соответствующими стрелочками. Но более всего впечатляли фрагменты «пломбы» — когда-то давно поперёк двери каким-то, явно очень хорошим, клеем размашисто наляпали бумажную полосу, на остатках которой можно было различить машинописные буквы:

«... консервирован связи с прекращением строительства 2.04.1979 г. 4-е Главное Управление Спецстроя МО СССР...»

Там же можно было различить неразборчивую подпись какого-то ответственного лица и чернильную печать с серпасто-молоткастым гербом Союза Нерушимого, которой эту дверь собственно и опечатали. Выходит, строили это сооружение военные, но при этом законсервировали его аж за три с лишним года до начала войны. Ну-ну.

Следов какого-то электрооборудования вокруг двери я не обнаружил, а вмонтированный в дверь цифровой замок был примитивным и механическим — шесть металлических колёсиков — вращаешь и цифирки в квадратных окошечках над ними меняются, образуя нужную комбинацию. Подобное я видел даже на гаражных висячих замках. Рядом с цифирками из вертикальной щели торчал металлический рычажок с колечком на конце, который, судя по всему, надо было опустить вниз.

Сверяясь с извлечённой из кармана моих маск-халатных штанов бумажкой, я накрутил на замке код 291116, после чего дёрнул за рычажок. Немного подождал, прикидывая, что если обитатели всё-таки заперлись изнутри — такую дверь взрывчаткой точно не взять, во всяком случае таким количеством, которое мы притащили с собой.

Однако внутри двери что-то глухо щёлкнуло и скрипнуло. Кажется, всё-таки сработало.

Я начал проворачивать тугой ворот запора, и дверь стала поддаваться, медленно сдвигаясь в сторону. Толщиной она была миллиметров в сто, как лобовая броня «Т-55» (хотя не факт, что это была броневая сталь), такое и гранатомётом не особо возьмёшь, разве что аккуратную дырочку проковыряешь, и не более того.

Я приказал торчавшему у входа радисту прикрыть за собой внешнюю дверь и спускаться ко мне вниз. Потом я заставил его поработать с винтовым запором, а когда дверь открылась на достаточную для прохода человека ширину, за ней не было ничего, кроме темноты. Какого-либо резервного запора на двери изнутри не было, зато имелась ручная блокировка цифрового замка, которой, похоже, никогда не пользовались.

Из-за двери очень специфически воняло сыростью и тленом. Уж больно мёртвые это были запахи, и никакого чувства опасности у меня так и не возникло. Шансов встретить здесь живых, похоже, не было совсем. Поэтому я велел ефрейтору поставить автомат на предохранитель и убрать оружие за спину. А то, чего доброго, шуганётся какой-нибудь крысы и начнёт палить с испугу — оглохнем, да и рикошетами от бетона нас, пожалуй, заденет.

В свете моей неяркой керосинки было видно, что помещение вокруг нас явно не достроено. Труба вентиляции, на которую я обратил внимание у входа, похоже, выходила как раз сюда — слегка тянуло сквозняком. А значит, где-то здесь был и второй вентиляционный выход.

Перед нами был тёмный бетонный коридор, тянувшийся метров на пятьдесят, не меньше, с чёрными, похоже, дверными, проёмами по сторонам.

Метрах в пяти, сразу за дверью, путь нам преграждала небольшая баррикада, сложенная из каких-то мешков, доходившая человеку примерно по грудь.

Когда мы подошли ближе, я увидел, что это отсыревшие мешки со слежавшимся цементом. На одном даже сохранилась бумажка — маркировка с каким-то ГОСТом и названием «Белебеевский цементный завод». За баррикадой из таких же мешков было сложено нечто, напоминавшее то ли кресло, то ли лежанку. Судя по сохранившемуся на этом сооружении отсыревшему тряпью, караульные размещались здесь с относительным комфортом. Интересно, ради чего они тут вообще дежурили? Разве что страховались на случай, если, скажем, посланные ими на разведку люди не вернутся и выболтают код от входной двери кому-нибудь чужому. Но никто на этом импровизированном КПП явно ни разу не стрелял. Во всяком случае, стреляных гильз поблизости не было.

Мы обошли баррикаду и двинулись дальше по коридору, заглядывая в дверные проёмы. За проёмами не было ничего — пустота. Все помещения типовые, явно складского типа, высота потолков метра два с небольшим, в длину метров по десять и в ширину метров пять.

И всё явно брошено в процессе постройки. Из торцов дверных проёмов торчали концы арматурин, на которые явно собирались наваривать железные двери с косяками. Местами кто-то вбил в стены кронштейны из арматуры и металлических уголков, кое-где на стенах явно присутствовала разметка под электропроводку и прочее, но ничего из намеченного так и не установили. Пустышка. Хотя не совсем, у стен в двух пустых клетушках были навалены большие кучи старых консервных банок, а в ещё одном помещении, судя по специфической застарелой вони, когда-то был нужник или что-то вроде того. Ещё в одном отсеке примерно треть объёма занимали громоздившиеся под самый потолок сваленные как попало армейские тарные ящики, часть открыты и все как один пустые.

А в глубине, ближе к концу коридора, примерно за пятым или шестым дверным проёмом слева, наконец обнаружилось нечто, похожее на человеческое жильё. А ещё здесь стоял уже сильно выветрившийся, но очень характерный запашок копоти и разложения человеческого тела.

Я вошёл туда и осмотрелся, насколько позволял слабый свет керосинки. Потом медленно обошёл помещение. Так — у стен стояли четыре металлических бочки, одна пустая, одна наполовину пустая и две полные до краёв уже стухшей ржавой водой, и десятка полтора пустых канистр, из которых практически выветрился запах топлива. Тут же громоздился небольшой штабель разномастных ящиков, изрядную часть которых составляли уже знакомые армейские тарные ящики. Судя по валявшемуся здесь же большому заржавленному топору, трухлявым щепкам и фрагментам ящиков, тару здесь разбирали, и очень похоже, что на дрова. Сходить в лес за нормальными дровами здешним обитателям, чувствуется, было лень, или страшно, или неохота...

Предположение было верным — в середине помещения стояла импровизированная чёрная от копоти печь, кое-как переделанная из железной бочки. Трубы у печки не было, то есть дым здесь шёл по-чёрному, прямо в помещение. Я осветил керосинкой потолок — да, слой копоти на нём был впечатляющим. На печке стоял пустой закопчённый котелок. Интересно, что на полу рядом с печкой были ещё и следы костра — для дополнительного тепла. Длинной Зимой жгли или чего-то жарили? Не дай бог, если себе подобных...

Вокруг печки и костра штук двадцать пыльных лежанок, сложенных из тех же мешков с цементом. Жили, блин, как скотина, коптясь в дыму...

На некоторых лежанках сохранилось грязное до полного обесцвечивания тряпьё, но людей, а точнее то, что от них осталось, я разглядел не сразу. Поскольку заняты оказались только две лежанки. На обеих были сухие, почти мумифицированные трупы — фактически слегка прикрытые остатками тёмной, ссохшейся кожи и скелеты с пустыми провалами глазниц. От мягких тканей не осталось, похоже, ничего, возможно, здесь поработали не только разложение, но и насекомые с мелкими грызунами.

Оба трупа, судя по всему, принадлежали мужикам. Один из них, в кирзовых сапогах и остатках ватника, в сочетании с непонятного фасона штанами лежал ровно, в спокойной позе, со скрещенными на груди руками и прикрытым полуистлевшей тряпкой лицом. Этот, похоже, успел отойти в мир иной в момент, когда рядом ещё был кто-то, кто мог закрыть ему глаза. Счастливчик.... Хотя счастливчиком он был бы в том случае, если бы его похоронили, а так — увы.

Несколько интереснее выглядел второй оскаленный трупак, в свитере, толстых шерстяных штанах и унтах.

Он располагался на своей лежанке в неудобной, слегка распростёртой позе. Я подошёл ближе и посветил керосинкой. Ага, понятно — на черепе справа характерная ровная дырка, а слева в затылочной части имеет место приличный пролом, отбит кусок черепа. Значит, входное и выходное. Кости правой руки опущены к бетонному полу. Рядом на полу лежал тронутый ржавчиной «макаров». Я поднял пистолет, попробовал нажать на спуск или передёрнуть затвор — без толку, прикипело. С большим трудом я выщелкнул из рукоятки «макарки» обойму, и там обнаружился только один патрон, возможно, ещё один был в стволе.

Застрелился, стало быть, декадент, предпоследним патроном...

Решив проверить наличие оружия и боеприпасов, я неторопливо осмотрел помещение. Торчавший в дверях радист с ужасом таращился на меня из темноты.

Достаточно быстро я нашёл четыре тронутых ржавчиной «АКМ», в магазинах которых было пусто. Потом обнаружил десяток автоматных рожков, и тоже пустых. Ничего похожего на «РПГ» или пулемёт ПК здесь не было, хотя одна пустая коробка из-под пулемётной ленты и валялась в стороне, среди прочего хлама. Кроме этого, я нашёл охотничью двухстволку «ИЖ-56» и уж совсем нелепые в здешней обстановке биатлонные винтовки «БИ-59» и «БИ- 7,62». К этим стволам тоже не нашлось ни единого патрона. Кроме перечисленного оружием могли служить разве что несколько топоров и разномастные ножи, которых по этому помещению валялось с десяток, включая штык-ножи в ножнах и без, от тех же «АКМ». Стало быть, патроны у них действительно вышли все. Это очень многое проясняло.

Я порылся вокруг ещё — ничего похожего на консервы и прочую жратву не нашёл, даже старых обглоданных костей не было.

Вырисовывалась довольно безрадостная картина. Стало быть, в самом конце их тут оставалось трое. Двое, очень похоже на то, были больны или сильно истощены. У них были вода и дрова, но не было еды и лекарств, а поскольку не было ещё и патронов, охотиться они тоже не могли. Во всяком случае представить истощённого бункерного сидельца, который бегает по лесу за дичью с ножом, самодельным копьём или луком, — мне лично очень сложно. Особенно если дело было зимой, на что указывала тёплая одежда покойников.

И очень похоже, что был ещё и третий, возможно последний, способный передвигаться. Если, конечно, я рассуждаю верно и найденный нами в лесу скелет принадлежит человеку, вышедшему отсюда. Хотя откуда ему ещё взяться? Вот только куда он отправился и зачем?

Решил, что на свежем воздухе сдохнуть лучше, чем в этой малопригодной для жизни норе? Или за помощью? Да кто бы им здесь, на хрен, помог? Им в этом плане вообще фатально не повезло. Называется, заняли бункер, комики. А в бункере-то ничего, шаром покати.

Да и сам бункер в глухомани. До ближайшей дороги — десяток километров, до мест, где более-менее часто попадаются путники и регулярно патрулируют военные, вообще, считай, полсотни километров. Это при том, что патрулирование началось только весной прошлого года. А ближние деревни вымерли давно, ещё Длинной зимой, в их брошенных домах пусто, да и в лесу тоже никого.......

Я оглядел это, ставшее склепом, подземелье ещё раз. Судя по всему, их тут сначала было человек двадцать, не меньше. Но большинство, похоже, ушли с концами. То ли умерли и были закопаны под одним из тех двух холмиков на поляне снаружи, то ли двинули на охоту или разведку и не вернулись.

А может, ушли совсем, искать лучшую долю или «Оазис».

Вряд ли кто-то из них добрался до населённых мест, иначе про этот бункер знали бы.

Н-да, жизнь у них была — не позавидуешь.

Предположим, послали единственного, кто мог ходить, или за помощью или на охоту.

А тот ушёл очень недалеко, сгинул по неизвестной причине в окрестностях. Причём они, судя по всему, этого не знали. Хотя раз не затворились изнутри — на что-то всё-таки надеялись. А надежда, как известно, умирает последней. И что оставшимся двоим вообще оставалось после того, как третий не вернулся? Допустим, они ждали до последнего. Один помер, то ли от болезни, то ли (что, по-моему, вернее) от истощения. Последний оставшийся понял, что и так скоро сдохнет, и, похоже, ускорил развязку, шмальнув себе в висок. Привычная для наших реалий ситуация, хотя и неприятная. Если я всё верно предполагаю.

На всякий случай я ещё раз посмотрел вокруг. Нет, возле лежанки застрелившегося лежала только тронутая гниением шапка-ушанка, но ничего похожего на записку или хотя бы карандаш в пределах видимости не было. Стало быть, не писал он ничего. Поскольку уже и не ждал ничего и никого, да и атомная война явно отбивает тягу к эпистолярным упражнениям.

Что скажешь — безнадёга...

Я исключительно для очистки совести обследовал бункер дальше. Соседний отсек был плотно завален частично распакованным противохимическим и противорадиационным имуществом — десятки противогазов, ОЗК (по-моему, часть этого резинового хлама они сожгли в печке), счётчики Гейгера, даже разобранная дезактивационная установка была. Это они, похоже, привезли с собой, но оно не пригодилось. Выходит, это была какая-то гражданская оборона или что-то типа того. Получили приказ прибыть. Прибыли. Оказалось, что на месте ни кола, ни двора. Развернули связь, запросили о дальнейших действиях. А тут их, очень возможно, как раз и атаковали. И они остались без связи, а может, и оказались заперты в этом бункере на какое-то время. А дальше им пришлось как-то выживать в условиях Длинной Зимы. Версия, конечно, жизненная, но... Спросить-то на предмет уточнения всё равно не у кого...

В конце коридора я нашёл то, что ожидал увидеть с самого начала, — недлинную бетонную лестницу в нижний ярус бункера. Ничего похожего на запланированный при постройке лифт или грузовой подъёмник здесь не было, а значит, верно и ещё одно моё предположение насчёт того, что этот «Объект» планировался как склад, а не как укрытие для длительного проживания людей. Здесь просто не были изначально запланированы многие элементарные вещи, необходимые для поддержания жизнедеятельности.

Внизу в тусклом свете керосинки мне открылось длинное и широкое помещение с более высоким, чем на верхнем ярусе, потолком. Объём был весьма приличный, и, по-моему, здесь вполне могли бы быть, скажем, боксы для техники. Тем более что внутренние перегородки между отсеками были размечены, но не построены.

Я, конечно, предполагал, что именно могу здесь найти, но в реальности всё оказалось куда пошлее... Передо мной обнаружилось, наверное, тонн сто слежавшегося цемента в тех самых отсыревших мешках — здоровенные, слегка растасканные с краёв на баррикады и лежанки, доходящие местами почти до потолка, штабеля. Тут же лежали большие кучи ржавой арматуры, а также металлических балок и уголков.

А вот выезда, как я совершенно верно предположил, не было, хотя у дальней стены и валялась старая, растрескавшаяся покрышка от «КРАЗа». Я подошёл ближе, посветил керосинкой и понял, что неизвестные строители этого бункера были ребятами простыми, но в то же время где-то гениальными. Похоже, получив от неких начальников приказ законсервировать объект (возможно, это им предписывалось проделать «срочно» или «в кратчайшие сроки»), строители не стали заморачиваться. Въезд и положенные к нему по штату ворота здесь, судя по увиденному мной, даже не начали монтировать. А раз так — они просто подогнали снаружи автокран и положили поперёк выезда несколько массивных бетонных блоков-параллелепипедов, а потом, уже с внешней стороны, нагребли на этот въезд (надо полагать, бульдозерами) энное количество тонн земли. И после этого выезда словно и не было получилась этакая «горница без окон и без дверей» ...

Ну что же, можно констатировать, что всё, что было нужно, мы с ефрейтором разведали (разведывал, конечно, в основном я, а он клал в штаны). Теперь оставалось забрать найденные здесь «АКМ» и магазины к ним (инструкция командования предписывала по возможности не оставлять где попало боевое оружие, пусть даже без патронов), закрыть за собой дверь и выйти на воздух. После чего дать радио в «Форпост» и потихоньку топать обратно. Поскольку я очень сомневаюсь, что наше начальство очень обрадуется факту обнаружения этакой прорвы цемента и ржавых железок и вышлет нам навстречу транспорт...

— Тарищ майор! — вдруг громко сказали мне в ухо. Голос был знакомый, но принадлежал он не ефрейтору-радисту. Я ощутил, как меня с силой трясут за плечо и.… проснулся!

Открыв глаза, я обнаружил себя спящим на нескольких свёрнутых брезентовых чехлах, на крыше МТО своего командирского «Т-72», в комбезе, но без ремня и сапог. Вокруг было чудное летнее утро, вставало солнышко. По обочинам, вдоль хорошей европейской дороги, стояли танки и прочая техника, мимо шлялись знакомые личности в танковых комбезах или в х/б, занятые в основном перетаскиванием вёдер с водой от ближней бензоколонки — для умывания и прочего. Где-то далеко бухала канонада, а в вышине, прочерчивая небо инверсионными следами, гудела авиация. Почему-то я точно знал, что наша.

А будил меня не кто иной, как мой мехвод Черняев.

Блин, выходит, ничего ещё не было?! И то, что я пережил во сне этой ночью, ещё не начиналось?! Вот же гадство, не дай бог, если этот сон вещий. Поскольку врагу не пожелаешь всего этого — и леса атомных грибов на горизонте, и особенно всего того, что будет после, у тех, кто уцелеет... Нет, нам теперь надо очень постараться, чтобы всё получилось как-то не так, а то уж больно мрачные картины обрушились на мои бедные мозги в эту ночь. А для этого требуется всего-то ничего — победить в этой войне, не доведя дело до всемирного пожара...

— Так, — сказал я, натягивая сапоги, и тут же задал Черняеву вопрос, который в нашем Отечестве обычно задают люди, внезапно вышедшие из длительного, тяжёлого запоя или очухавшиеся в больнице, после наркоза или черепно-мозговой травмы:

— Число сегодня какое?

— Семнадцатое июня, — ответил Черняев, и на его физиономии обозначилось некоторое удивление.

— А год какой? — уточнил я.

— Одна тысяча девятьсот восемьдесят второй, — чётко ответил он. И тут же поинтересовался: — Что, плохо спали, тарищ командир? Кошмары снились?

— Считай, что кошмары... Тебе чего?

— Вам там срочная радиограмма! Просили вас к машине этого, который авианаводчик. И как можно скорее...

Я протёр глаза, затянул на поясе ремень с кобурой и портупеей и пошёл вслед за Черняевым. Побеждать и творить историю.

Сосредоточенные в этом отдалённом противоатомном укрытии официальные лица, призванные олицетворять то, что кое-где было принято именовать «американской демократией», уже неделю работали фактически в режиме круглосуточного заседания, на котором присутствовали вице-президент, министр обороны с прочими министрами и председатель объединённого комитета начальников штабов с большой группой занимавших ключевые должности в военной инфраструктуре США и НАТО генералов.

Перерывы делались на сон, еду и на то, чтобы сходить по нужде. Они были какими-то короткими и невнятными, и Рональд Рейган, как и большинство присутствующих, давно отвыкший от спартанских полувоенных условий и перманентного стресса, уже перестал понимать, сыт он в данный момент или голоден, спал он или же нет. Жизнь виделась ему словно в тумане, при раздражающем глаза искусственном освещении.

Ещё вчера президент осознал, что в какой-то момент начал плохо соображать и почти не понимал то, что ему говорили военные. В довершение к этому началась мигрень, президенту дали успокоительное, он немного поспал (слава богу, ничего экстраординарного за это время не случилось), после чего личный врач дал ему какой-то антидепрессант. Головная боль прошла, но соображать быстрее Рейган при этом не стал. Вообще нельзя было сказать, чтобы он, как и все собравшиеся вокруг него, был бодр и весел, даже с учётом принятых соответствующих препаратов.

Президент ещё два дня назад отметил про себя, что многие министры и сотрудники администрации были небриты и сидели на своих местах в несвежих рубашках, без пиджаков и галстуков. Военные в своих мундирах смотрелись несколько лучше, но красные белки глаз выдавали долгое отсутствие сна. И уже третий день Рейган пытался тщетно понять — а с чего это вдруг весь кабинет министров собрался здесь, в одном месте? По инструкции тот же вице-президент Джордж Буш, чьё похожее на вредного школьного учителя лицо впустую маячило за столом слева от президента уже который день, и ряд других ключевых фигур должны были находиться отдельно от президента. Хотя бы из соображений безопасности, к примеру, на случай, если бункер с первым лицом государства, не дай бог, накроет первым ударом. Президент даже спросил об этом вслух у министра обороны Каспара Уайнбергера и немедленно получил сильно удививший его ответ — война, оказывается, случилась «не вовремя». К тому же официально ни о какой войне пока объявлено не было и жизнь на территории США формально шла по законам мирного времени. Телевидение и радио уже который день невнятно сообщали о боях в Европе между войсками НАТО и Советским блоком (при этом в качестве иллюстративного видеоряда пускали записи с натовских манёвров двух-трёхлетней давности — свежих кадров из Европы просто не было, даже телефонная связь прервалась, так же, как и регулярное авиасообщение, корпункты американских телекомпаний не работали в нормальном режиме практически ни в одной из стран НАТО, из-за чего немногие, ещё имеющие ясные мозги журналисты помаленьку догадывались, что, похоже, происходит что-то нехорошее, но говорить об этом в эфире было категорически запрещено, единственными свежими «кадрами с полей сражений», показанными в новостях на территории США, был минутный ролик шустрой репортёрши с канала CVTV Барбары Херциговой, чья съёмочная группа, находясь на франко-германской границе, сумела на второй день войны заснять пролёт звена «Миг-23» на малой высоте параллельно этой самой границе, объясняя этой же причиной повышенную активность на всех военных базах на территории США.

В общем, по словам Уайнбергера, гора Шайен оказалась единственным полностью готовым к немедленному использованию правительственным укрытием. Все остальные убежища такого уровня или перманентно ремонтировались, или были законсервированы. Военные, в свою очередь, заявили министру обороны, что если бы началу боевых действий предшествовал какой-нибудь «подготовительный период», всё было бы нормально. Уайнбергер в этой связи спросил у генералов — по-вашему, господа, русские что, должны были за полгода предупреждать нас о том, что собираются начать боевые действия в Европе?! Вы — идиоты?! Военные на это пожали плечами и ответили, что у них на этот счёт был соответствующий план, но всё началось вразрез с любым предвоенным планированием, и они не могут ничего с этим поделать (слава богу, что этот разговор происходил в отсутствие президента, он бы таких тонкостей точно не понял). Также военные сказали министру обороны, что в нынешних условиях на приведение правительственных убежищ в приемлемое состояние требуется минимум недели три, с оговоркой о том, что сейчас из-за необходимости срочно подготовить к использованию тысячи объектов гражданской обороны по всей территории США, даже эти сроки всё равно не будут выдержаны — поскольку о начале боевых действий не объявлено, привлекать специалистов и технику из частного сектора невозможно (строительные и прочие компании тут же завалят армию судебными исками).

То есть вывод был один — правительству остаётся всё так же сидеть всем скопом в одном месте, продолжая нарушать инструкции и надеясь на лучшее. Правда, Уайнбергер гарантировал, что Советы об этом не узнают. Военные и служба безопасности клятвенно заверили — русские думают, что президент всё ещё находится в Вашингтоне и Белого дома не покидал. Уайнбергер, с какого-то момента переставший считать русских дураками, слабо в это верил. Их шпионы могли о многом догадаться, хотя бы узнав, что чуть ли не половина сенаторов после начала боевых действий в Европе или выехали в неизвестном направлении (многие аж в Мексику), или, уехав на уик-энд, до сих пор не вернулись на работу — никто не делал из этого особой тайны. И как в таких условиях принимать чрезвычайные законы, если война всё-таки будет объявлена? Впрочем, министр обороны США понимал, что в этом случае всё закончится очень быстро и всем будет уже совсем не до каких-то там законов...

А между тем ставшее уже бесконечным заседание продолжалось.

Продолжал свой доклад о текущем положении председатель объединённого комитета начальников штабов генерал Джонс.

— Мы можем констатировать, что обстановка в Европе к сегодняшнему утру несколько прояснилась! — выдал генерал дежурную фразу, преданно глядя в сторону президента.

— Что именно прояснилось? — уточнил Рейган, как обычно, не сразу уловивший смысл сказанного. У него в голове за последние дни вообще образовалась невообразимая каша из цифр и незнакомых географических названий.

— Донесения из Европы, к сожалению, запаздывают, — доложил Джонс и продолжил: — Связь неустойчивая, а всей информацией мы, увы, не владеем...

— Это почему вы не владеете всей информацией? — прервал президент генерала. — Или я чего-то не знаю?!!

— Господин президент! — сказал председатель объединённого комитета начальников штабов насколько возможно спокойным тоном. — Дело в том, что мы утратили возможность посылать самолёты-разведчики в глубь занятой Советами территории. Мы уже потеряли четыре SR-71 и пять TR-1/U-2, не считая серьёзных потерь, понесённых самолётами тактической авиаразведки, как нашими, так и наших союзников по НАТО. У русских оказалось слишком много истребителей-перехватчиков и ЗРК, чуть ли не в разы больше, чем считали до начала боевых действий наши аналитики, к тому же они, в отличие от нас, сохранили всю свою стационарную систему ПВО. Что же касается спутниковой разведки, то, похоже, также оправдались наши самые худшие довоенные прогнозы. Поскольку русские в предыдущие несколько лет, судя по всему, выводили на околоземную орбиту под видом спутников связи какие-то боевые космические аппараты. На второй-третий день боевых действий несколько русских спутников изменили свои орбиты, затем мы фиксировали взрывы на орбите и в верхних слоях атмосферы, а также падение многочисленных обломков. В общем, господин президент, мы уже потеряли одиннадцать разведывательных спутников, ещё четыре, судя по всему, повреждены, поскольку они остаются на своих орбитах, но с ними пропала связь. Кроме этого, нами потеряно семь спутников связи. В итоге мы сейчас лишились возможности контролировать с орбиты ряд важных районов планеты. При этом мы не знаем, сколько ещё сейчас находится на околоземной орбите боевых космических аппаратов русских. К тому же сразу после начала боевых действий Советы провели пять запусков своих ракет-носителей, два с космодрома «Плесецк» и три с космодрома «Байконур». И мы не знаем, что именно они вывели на орбиту во время этих запусков...

— Хорошенькое дело! — высказался Рейган с ехидной интонацией. — И что мы сейчас можем предпринять в ответ?

— Почти ничего, господин президент. Наши программы по созданию противоспутникового оружия финансировались весьма скудно. Например, планируемая к использованию с перехватчиков F-15 противоспутниковая ракета ASM-135 сейчас существует лишь в виде предварительного эскизного проекта. Что же касается спутников...

27 июня с мыса Канаверал должен был стартовать шаттл «Колумбия». Мы, конечно, изменили полётное задание, и теперь «Колумбия» должна будет вывести на околоземную орбиту два или три разведывательных спутника взамен потерянных, но... Поскольку всё с самого начала шло не по плану, спутники пока не готовы. Наши люди работают по двадцать четыре часа в сутки, но при самом благоприятном развитии ситуации старт «Колумбии» возможен не ранее 5–6 июля, если, конечно, в нём ещё будет смысл...

— Понятно, — сказал президент, и его лицо сделалось очень недовольным. — Так что вы там говорили про обстановку в Европе, генерал?

— На последние четыре-шесть часов обстановка на европейском ТВД такова, — доложил Джонс, очень довольный тем, что Рейган вернул беседу в прежнее русло, поскольку по военно-космическим делам порадовать политиков ему было действительно совершенно нечем:

— В Бельгии передовые танковые части Советов вчера вышли к побережью Северного моря у Остенде и Зеебрюге. В Голландии танки русских наблюдали в движении на ближних подступах к Роттердаму. В Англии ими высажено два крупных парашютных десанта. Один в районе нашей авиабазы Гринем-Коммон, которая, судя по всему, полностью захвачена, так как никакой связи с ней нет. Второй десант — в районе Саутгемптона, подробностей мало, детали выясняются. Англичане в панике...

— Какие замечательные новости, генерал! — сказал президент с невыразимым сарказмом. — Интересно, чем ещё вы нас сегодня «обрадуете»?

— Обрадовать нечем, господин президент. Даже происходившие в течение четырёх последних суток обмены тактическими ядерными ударами ограниченного характера не дали ничего...

— В каком смысле «обмены»? — не понял президент. — Что, Советы тоже широко применяют тактическое ядерное оружие?

— Никак нет, господин президент, в основном его по-прежнему применяем мы. 12 июня два тактических ядерных заряда было применено нами в северной части Голландии в р-не Драхтена и Холландесс- Эйселл, а 13 июня ещё два заряда было применено на территории ФРГ, в районе города Нойвинд...

— И что это вам дало, генерал?

«Не вам, а нам», — хотел сказать Джонс, но благоразумно промолчал.

— В Голландии, — продолжал он, — с помощью тактических ядерных зарядов была ликвидирована произошедшая накануне утечка боевых отравляющих веществ особой мощности, последствия которой могли быть просто чудовищными, и разрушены плотины. Теоретически затопление части территории этой страны должно задержать продвижение русских танков на запад...

— А в действительности?

— О реальной ситуации в этих районах у нас нет информации, господин президент. Пока нет. Но учитывая, что большая часть бронетанковой техники русских способна преодолевать водные преграды без длительной дополнительной подготовки, их это вряд ли задержит надолго... В Германии тактический ракетный удар наносился нами по мостам через Рейн, опять-таки с целью сдержать танковые части Советов...

— И что, генерал?

— Город Нойвинд и мосты были полностью уничтожены, но даже в сочетании с нашим контрударом это всё равно не остановило русских...

— Вот как?! А что, в таком случае, русские предпринимали в ответ? Или они проигнорировали эти Ваши действия?

— Мы этого точно не знаем, господин президент. 12 июня в Северной Атлантике произошло несколько взаимных обменов ударами между нашими и русскими кораблями и подводными лодками. И мы и они понесли потери, при этом русские поразили большинство находившихся в Северном море нефтедобывающих платформ. При этом в Исландии, в районе нашей авиабазы Кефлавик, и в Норвегии, в районе порта Берген, средства объективного контроля зафиксировали нечто, похожее на подрыв тактических ядерных боеприпасов, во всяком случае, там отмечалась повышенная радиация. В обоих случаях русские нанесли по этим районам массированные удары, в основном крылатыми ракетами морского базирования. Но мы до сих пор не можем понять, использовали они ядерные заряды или нет. Дело в том, что в Кефлавике находились наши самолёты с ядерным оружием на борту, в частности, несколько стратегических бомбардировщиков B-52, а в Бергене ядерное оружие было или на наших кораблях, или на берегу, в хранилищах. То есть здесь вполне возможна детонация ядерных боеприпасов...

— Н-да, генерал. Мне совершенно понятно, что вам ничего не понятно. Что ещё?

— 14 июня в Бельгии, в районе Билзена, наша тактическая авиация нанесла ядерный удар по наступающим русским танкам. Спустя пару часов русская авиация нанесла ответный ядерный удар в том же районе, причём они применили менее мощные боеприпасы, чем мы...

— И каков результат, генерал?

— Город Билзен полностью уничтожен. Русские понесли некоторые потери, но их продвижение в целом не замедлилось...

Сказав эту фразу, генерал Джонс замолчал, поскольку сидевший вполоборота к президенту министр обороны Уайнбергер выпучил глаза и изобразил на своей весьма фотогеничной физиономии страшную гримасу. Смысл этого кривляния был понятен. Не хватало ещё президенту узнать, что в результате последней акции русские, помимо захваченных ими перед этим двух третей запасов тактического (и не только) ядерного оружия НАТО, захватили ещё и практически весь сосредоточенный в Западной Европе арсенал американских нейтронных зарядов вместе с документацией. Вообще нейтронные заряды размещались американскими военными в Европе фактически на свой страх и риск президент подмахнул соответствующую бумагу, подсунутую ему Уайнбергером, во время одной из поездок по стране второпях и практически не глядя (он вообще до сих пор считал, что нейтронное оружие это нечто абстрактное и экспериментальное), а в Конгрессе об этом вообще ничего не знали. И слава богу, что генерал Джонс верно истолковал недовольную гримасу министра обороны.

— И это всё, что нам сегодня могут сказать господа военные? — спросил Рейган усталым, но в то же время донельзя раздражённым голосом.

— Каспар, — обратился он к сидящему справа Уайнбергеру. — Вам напомнить, как в первый день, ещё по пути сюда, вы горячо убеждали меня закрыть глаза на отдельные случаи применения нами или нашими союзниками тактического ядерного оружия, исключительно для пользы дела? И ведь я согласился. И мы с вами, Каспар, приняли важнейшее решение на основе устной договорённости, словно какие-то гангстеры, не подписав никаких бумаг и не уведомив Конгресс, министров и даже вице-президента? Вам напомнить, сколько писаных и неписаных законов мы с вами уже нарушили?

— Господин президент, — сказал министр обороны самым миролюбивым тоном, на какой только он был способен. — Да господь с вами, всё равно война всё спишет!

— Не поминайте имя господа всуе, Каспар!! Создатель здесь совершенно ни при чём!! Тем более теперь, когда выясняется, что все наши усилия в этом направлении были напрасны!! Или я не прав?

— Можно и так сказать, - не стал спорить с президентом Уайнбергер.

Над столом повисла некоторая пауза.

— Так, — сказал Рейган. — Теперь о самом главном, господа генералы. Каковы всё-таки наши потери?

Уайнбергер сморщился как от чего-то кислого, а лицо генерала Джонса приобрело несколько растерянный вид.

— Человеческие потери, — уточнил Джонс и уточнил ещё раз: — Суммарные?

— Да, чёрт возьми!! Суммарные и человеческие!! — повторил президент, явно выходя из себя.

— Н-ну, — сказал со своего места Уайнбергер. —  Поскольку боевые действия продолжаются, а связь нестабильна, а работа штабов идёт в чрезвычайном режиме… в общем.... Господин президент, у нашего командования на местах сейчас полно более важных задач, чем подсчёт числа раненых и убитых...

— Да неужели?! По-моему, я задал простой вопрос и хочу услышать столь же простой ответ на него. Так скольких мы потеряли? Или вам безразличны жизни одетых в военную форму американцев??!

— По предварительным подсчётам, по состоянию на вчерашнее число, — выдавил наконец из себя Джонс. — Только в Европе — более пятидесяти тысяч...

И тут же уточнил:

— Это те, господин президент, о ком нет никакой информации. Мы отводим свои части для перегруппировки, поле боя пока остаётся за Советами. Так что они могут быть убиты, но с тем же успехом могут оказаться и в числе пленных или пропавших без вести...

— Больше пятидесяти тысяч?! — повторил президент и выразительно посмотрел на вице-президента.

— Считайте, как во Вьетнаме, — высказался Джордж Буш.

— Как за все восемь лет во Вьетнаме?! — уточнил Рейган, и его лицо налилось кровью, сразу приобретя какой-то нездоровый оттенок. Похоже, тут и антидепрессанты не помогли. — За неделю?! Всего за какую-то одну грёбаную неделю?!

— А что вы хотите? — изобразил удивление Джонс. — Против нас всё-таки не Вьетконг в чёрных пижамах, а самые лучшие части армии Советов, которые, к тому же, почти сорок лет готовились именно к такому сценарию.... Кстати, по нашим данным, потери русских намного превосходят наши...

— Вы что — считаете, что сей факт меня утешает??! Меня совершенно не волнует, сколько потеряли эти чёртовы коммуняки!!! Но если наши потери за неделю превысили аналогичную цифру за восемь лет Вьетнама, избиратели нам этого не простят, и грош нам цена, господа!!!

— Но это же всё-таки меньше, чем потери США во Вторую мировую, — сказал Уайнбергер максимально успокаивающим тоном. — Ведь пока всё не так страшно...

— Вам не страшно, Каспар? А когда вам, позвольте спросить, станет страшно? Когда русские высадят десант прямо в гавани Нью-Йорка или в момент, когда мы будем вынуждены нажать пресловутые кнопки и всё окончательно полетит в тартарары?

Как страшно, так «вам», а как нажимать кнопки, так сразу «нам», отметил про себя министр обороны, но промолчал. А вместо этого сказал:

— Уверяю вас, господа, что повода для страха нет. Во всяком случае — пока.

— Спасибо, вы меня ещё раз успокоили! — скорчил недовольную гримасу Рейган. — И что ещё сейчас происходит в Европе, кроме продвижения русских?

— Как нас и предупреждали накануне, бундесвер прекратил огонь. Вся территория ФРГ занята войсками Советов и Восточной Германии. В Голландии и Бельгии ещё идут бои, но их армии долго не продержатся, были сообщения о массовых сдачах в плен. Дания полностью захвачена Советами, в Норвегии и Англии, как я уже говорил, высажены их крупные десанты. Правительства Турции, Италии, Греции заявили, что не собираются участвовать в этой бойне, и уже поспешно приняли законы, запрещающие нам использовать их территорию для «военной агрессии». Их, видите ли, напугали факты применения ядерного оружия на территории Германии. Мы бы охотно наплевали на эти их требования, но они подняли по тревоге свои армейские части и блокировали наши подразделения на своей территории, не давая им покинуть места постоянной дислокации. Вокруг наших авиабаз расставлены дополнительные средства ПВО и организовано дежурство истребителей. Кроме того, возле всех наших военных баз уже несколько дней беснуются многотысячные толпы всякой левой и пацифистской швали местного разлива при попустительстве местных властей. Нам сейчас только не хватает ещё и вооружённого конфликта с теми, кто числится у нас в союзниках. Пока достигнуты соглашения с тамошними правительствами об экстренном выводе наших войск и техники с их территории. Мы начали перебрасывать наши подразделения и прежде всего авиационные части через Испанию и Португалию в Англию и через Азорские острова дальше — в Штаты. Добавлю, что Испания и Португалия тоже колеблются и решительно не хотят воевать...

— Неблагодарные ублюдки!! — сказал на это президент. — Мы почти сорок лет, с момента окончания Второй мировой войны, несли им свет нашей свободы и демократии. Учили уму-разуму, ссужали деньгами, а теперь эти грязные свиньи платят нам подобным образом?! Небось спят и видят, как к ним придут Советы и запишут всех в колхоз, где все женщины общие...

Сказав это, Рейган невольно поймал себя на мысли, что даже не может вспомнить фамилий президентов и премьеров всех тех стран, которые только что перечислил генерал Джонс. Хороши союзники...

— Кстати, а что Советы? — поинтересовался президент.

— Советы не ведут боевых действий на этих направлениях и заявляют, что даже не собираются этого делать, — ответил Джонс. Они с удовлетворением наблюдают за действиями тамошних правительств и горячо одобряют подобное отношение к «поджигателям войны», то есть — к нам...

— А как там французы?

— Франция привела свою армию и ядерные силы в полную боевую готовность, но одновременно объявила о своём нейтралитете до тех пор, пока боевые действия не будут угрожать непосредственно французской территории. При этом лягушатники уже интернировали на своей территории больше двух тысяч наших военнослужащих и более полусотни самолётов и вертолётов. Это не считая немецких и бельгийских вояк и наземной техники.

— Проститутки, — констатировал Рейган. — Как были, так и остались...

— Это ещё не всё, господин президент, — продолжал генерал Джонс. — Увы, Европой боевые действия уже не ограничиваются. Во-первых, вчера группа панамских левых террористов, использовав ядерный фугас, подорвала шлюзы в районе озера Мирафлорес. Работа Панамского канала, таким образом, полностью нарушена. По предварительным прикидкам, в мирное время для ремонта потребовалось бы месяца три, а сколько потребуется сейчас — специалисты затрудняются ответить. Ясно, что за этой акцией стоят Москва и Гавана, иначе откуда у каких-то бандитов ядерный заряд.... Но это не самое страшное, господин президент. Восемь часов назад звено наших истребителей-бомбардировщиков F-4 «Фантом», взлетевших с авиабазы в районе южнокорейского Сувона, сбилась с курса и вошла в воздушное пространство Северной Кореи. Косоглазые подняли перехватчики, и два наших самолёта были сбиты. В ответ командование наших войск в Южной Корее дало приказ атаковать авиабазу, откуда взлетели северокорейские «Миги», крупными силами. После этого налёта северокорейская армия, после массированной авиационной и ракетно-артиллерийской подготовки, атаковала Южную Корею на протяжении всей демаркационной линии. Последние данные таковы — северокорейцы стремительно продвигаются на юг, несмотря на контратаки наших и южнокорейских войск и удары нашей авиации. Сеул горит, южнокорейское население бежит из приграничных районов на юг, создавая пробки на дорогах. На японскую территорию в районах городов Фукуоки, Тоттори и Канадзавы упало более десятка северокорейских ракет, хотя, по нашим данным, у Северной Кореи не должно было быть ракет с таким радиусом действия. Есть многочисленные жертвы и разрушения. Японский премьер Дзэнко Судзуки уже заявил нам официальный протест...

— По поводу чего протест? — уточнил президент.

— По поводу того, что мы и здесь, так же, как и в ФРГ, «развязали боевые действия путём дешёвой провокации» и тем самым якобы «подрываем мир и безопасность в Азиатско-Тихоокеанском регионе», — пояснил Джонс и продолжил: — Корабли китайского военно-морского флота концентрируются у Тайваня. Наши аналитики не исключают начала там китайской десантной операции в самое ближайшее время. Не всё понятно и по Аляске.

Двое суток назад мы нанесли удары по военным объектам Советов на Камчатке, Сахалине и Курильских островах, а также по их кораблям. Они, разумеется, ударили в ответ. В итоге сейчас нет никакой связи ни с Датч-Харбором, ни с Номом, ни с Анкориджем, ни с нашими военными базами там. Ни проводной, ни по радио. Посланные на разведку самолёты не возвращаются. При этом у побережья Аляски и Алеутских островов отмечается движение русских кораблей и повышенная активность в радиоэфире...

— Вы хотите сказать, что Советы уже высадились на территории США, а вы ничего об этом не знаете??! — уточнил Рейган. Голос его опять стал ехидным до невозможности.

— Я докладываю то, что есть, — ответил Джонс с несколько обречённой интонацией. — Сейчас мы можем констатировать только тот факт, что ядерное оружие нами и противником в ходе этих ударов не применялось. Наша военная группировка на Аляске и Алеутах не слишком велика, с Европой не сравнить, и если русские ответили на наши удары по Сахалину и Камчатке адекватным образом, я не удивляюсь, что пропала связь. Наверняка наша военная инфраструктура там понесла весьма чувствительные потери, как, впрочем, и Советы. Сведений о высадке какого-либо русского десанта на Алеутах или на Аляске у нас в данный момент нет. Канадцы подобной информации тоже не имеют. Так что не стоит впадать в отчаяние. Я думаю, господин президент, через несколько часов всё выяснится...

— За двое суток не выяснилось и вдруг что-то изменится??! Что-то мне слабо в это верится, господа генералы......

Рейган на минуту замолчал, а потом спросил, обращаясь одновременно ко всем присутствующим, но в то же время ни к кому в отдельности:

— Ну и что нам теперь делать, господа?

— А вы как думаете? — ответил вопросом на вопрос Каспар Уайнбергер и добавил: — В конце концов, сейчас вы главнокомандующий, вам и решать...

— Так, — сказал президент, на его лице обозначилась печать тяжких размышлений, возможно — судьбоносных. — Если мы их атакуем сейчас — тогда что? — И тут же ответил сам себе:

— Они запустят свои ракеты по нам, едва только наши ракеты выйдут из шахт. Сорок минут — и всё. СССР нет, но, как это ни прискорбно, нет и США. Вы считаете. что мы вправе это делать?

— Н-н-ну… - только и промычал на это министр обороны.

— Что «н-н-ну»?! — возмутился Рейган. — Каспар, и это всё, что вы мне можете сказать по этому поводу?!

— Не знаю, господин президент, уточнил Уайнбергер. — До сего дня ни одно правительство Соединённых Штатов не оказывалось в подобной ситуации. Даже во время Карибского кризиса Кеннеди было много легче...

— А кто знает??! — возмутился президент ещё больше. — Вот я хоть человек и невоенный, например, чётко знаю, что наш огромный ядерный арсенал можно использовать только один раз, единственный, он же последний, вы это понимаете?!

— Понимаю! — согласился министр обороны. — Вполне понимаю!

— Так что? Всё безнадёжно?

— Пока нет, господин президент!

— Хорошо. Каспар, реальная угроза вторжения Советов на территорию США есть?

— Пока нет.

— А раз так — есть смысл применять весь наш ядерный арсенал сейчас?

— По-видимому, пока нет.

— Что вы заладили как попугай.... Тогда в связи с чем эти ваши идиотские колебания и признания в собственной некомпетентности? В конце концов, подготовьте уже внятный план противодействия Советам без глобального использования ядерного оружия!

— Такой план имеется, господин президент.

— И что это за план?

— Господин президент, раз Западная Европа практически потеряна, мы считаем — надо заставить англичан сопротивляться до конца и всемерно помочь им в этом. Раз уж Советы высадили на их чёртовы острова свои парашютные десанты, значит, не за горами и морской десант. И пусть эти, самые лучшие, элитные войска русских увязнут в Англии. По крайней мере, это лучше, чем представлять, как их парашютисты или морская пехота высаживаются где-нибудь на нашей территории. В конце концов, у англичан есть собственное ядерное оружие, и, я думаю, мы не будем возражать если они его применят против вторгшихся на их территорию войск Советов. Пусть разнесут русский десант в клочья, даже вместе с Пиккадилли или Букингемским дворцом. И было бы ещё интереснее, если бы англичане нанесли удар своими стратегическими средствами по территории СССР, но...

— Что «но»?

— Как известно, весь ядерный арсенал англичан состоит, то есть состоял, из четырёх атомных подлодок типа «Резолюшн» с ракетами «Поларис» на борту. Две лодки в момент начала боевых действий находились в море. Одна, «Резолюшн», пропала без вести, вторая, «Ревенж», была торпедирована русской подлодкой у Лабрадора и затонула. Правда, они смогли всплыть в надводное положение, и команда успела дать SOS, после чего покинула лодку — находившиеся в том районе надводные корабли спасли почти всех. Две лодки, «Рипалс» и «Ринаун», находились в Шотландии, в базе Фаслейн, и были выведены из строя при первых же авианалётах русских на Глазго — одна лодка затонула у пирса, а вторая находилась в сухом доке и была тяжело повреждена вместе с ним. Подвергся авиаударам и военно-морской арсенал, милях в десяти от Фаслейна, при этом хранилище ядерных боеголовок значительно не пострадало, а вот весь имевшийся у англичан запас ракет «Поларис» был уничтожен. Британская ПВО, увы, оказалась не на высоте, а Советы, похоже, хорошо знали, что им следует бомбить в первую очередь. Так что в стратегическом плане англичане сейчас могут рассчитывать разве что на ядерные авиабомбы и бомбардировщики «Вулкан». Но у них сохранилось всего с десяток таких самолётов, которые участвовали в Фолклендской войне и сейчас находятся на острове Вознесения. Те «Вулканы», что оставались в Англии, уничтожены русскими почти все. И нет абсолютно никаких шансов, что эти, весьма древние, аппараты вообще прорвутся в глубь территории Восточного блока. В общем, в активе у англичан остаётся только тактическое ядерное оружие и тактические же носители. При этом мы можем помочь им с боеприпасами и техникой. Обязанности премьера у них сейчас исполняет заместитель покойной «железной леди» по консервативной партии Майкл Хезелтайн, который был государственным секретарём по вопросам обороны. Он настроен не то, чтобы решительно, но от помощи, думаю, не откажется. В общем, господин президент, будем оборонять Британские острова до последнего англичанина, пока это возможно.

— Хорошо, что ещё вы собираетесь предпринять?

— В Азии пока стоит выждать. Из-за начала боевых действий в Корее у нас в ближайшее время не будет возможности осуществить планировавшуюся ранее десантную операцию на русском Дальнем Востоке. При этом у Советов, по нашим данным, тоже нет явных намерений атаковать аналогичным способом нашу территорию или Японию...

— Допустим. Я готов согласиться, что пока всё это только локальные успехи и неудачи, не влияющие на стратегическую обстановку. А что кроме этой самой выжидательной тактики могут предложить господа генералы? — поинтересовался президент.

— Есть план покончить с кровавой кликой братьев Кастро на Кубе, — сказал Уайнбергер. — Тем более что Советам сейчас явно не до того...

— А вот эта идея мне нравится, Каспар! — тон Рейгана при произнесении этой фразы стал несколько удовлетворённым. — Давно пора раздавить это осиное гнездо у нас под боком! Только имейте в виду — Куба слишком близко. Поэтому надо сделать это аккуратно и желательно, с минимальным применением ядерного оружия. А лучше, если вообще без него...

Расшифровка радиограммы, которую мне вручил явно не выспавшийся этой ночью лейтенант Тетявкин, показалась довольно странной.

В ней «сотка» предписывала «Аленькому-5» (то есть мне, грешному) срочно сдать командование заму. После чего было приказано лично отобрать десять лучших полных танковых экипажей из состава вверенного мне подразделения, с личным оружием и вещами, но без техники, для выполнения специального задания. В 10.00 (т.е через час) за нами прибудет транспорт, на котором мы отбудем в Остенде, где я и получу дальнейшие ценные указания. Кроме десяти экипажей мне разрешалось взять с собой 1–2 опытных радистов, способных также выполнять функции авианаводчиков. «Рыси-315», то есть капитану Смысловой предписывалось также отбыть вместе с нами. В случае невозможности отбыть для выполнения спецзадания лично (в качестве возможных причин подобной невозможности назывались тяжёлое ранение или болезнь) мне разрешалось отправить во главе десяти экипажей какого-нибудь командира батальона или роты. При этом нашему сводному отряду предписывалось оставаться на месте до получения дальнейших распоряжений.

Спрашивается — ну и что это за хрень? Лично я за всё время своей армейской службы никогда подобных приказов не получал.

Однако, коли уж приказ был получен, его следовало выполнять. Я кликнул своих офицеров-танкистов (поскольку мотострелков и прочих артиллеристов приказ не касался, я их вообще не стал тревожить) и приказал срочно построить вверенный личный состав. Пока готовился к построению, с удивлением обнаружил, что нигде не могу найти свою полевую фуражку. Возможно, она чисто автоматически отправилась вслед за снятым накануне «для профилактики» и по настоянию начхима Сырцова обмундированием — тем, в котором я, в числе прочих, попадал под атомную бомбёжку. А значит, фуражечку могли и сжечь вместе с комбезом. Пришлось выходить к бойцам в солдатской пилотке, ничего не поделаешь.

На построение собрались практически все уцелевшие экипажи, кроме разве что тех, кем занимались медики (караул и боевое охранение сейчас были за мотострелками и разведкой). В общем, через пятнадцать минут передо мной на обочине шоссе стояла недлинная шеренга в таких же, как и у меня самого, чёрных комбезах.

Я коротко объяснил бойцам насчёт спецзадания.

Добровольцев попросил сделать шаг вперёд. Ожидаемо вперёд шагнули все, так что дальше пришлось выбирать самому, благо было из кого.

Разумеется, мой собственный экипаж был не в счёт (куда я, туда и они, я Черняева с Прибыловым спросил про это ещё накануне), значит, оставалось ещё девять.

Никого из ротных я тащить с собой не хотел, но, подумав, взял Маликова — во время построения он смотрел на меня как-то по-особенному. Словно я не командир сводного отряда, а, как минимум, неожиданно и ни к месту воскресший дедушка Ленин. Весь вид Маликова прямо-таки кричал — ну пошлите меня на подвиг, ваше благородие! Хоть на Бородино, хоть на Шипку, хоть в Порт-Артур! Ладно, пусть повоюет, для спецзаданий подобный оптимистический настрой — самое то. Ещё я выбрал экипажи двух взводных из моего батальона, лучших снайперов по итогам ещё довоенных учений — лейтенантов Кокошкина и Бокарёва, которых у меня в батальоне называли за глаза не иначе как «Кока и Бока». Ну и ещё шесть экипажей — сержантов Лаптева, Колосова, Будяка, Апанаева, Середы и ещё одного моего земляка из Краснобельска, старшего сержанта Ильясова, имевшего очень странную кличку «Кирогаз». Об истории этого прозвища разные люди рассказывали разное. Говорят, сразу после учебки ленивые затейники-дембеля с какого-то перепуга перекрестили Ильясова, которого звали Ильгиз, в «Киргиз», хотя на самом деле он был полубашкир - полутатарин, а никакой не киргиз, и даже физиономией на киргиза совершенно не походил. Ну, а ко второму году службы его кличка «Киргиз», опять-таки по неизвестной причине, трансформировалась в «Кирогаз» ...

Отобрав таким образом нужный мне народ, я приказал остальному личному составу (тем, кого я не назвал) разойтись, а названным экипажам велел привести себя в порядок, собрать манатки и через полчаса собраться у моего танка. Сам я за оставшееся время успел только по-быстрому побриться. Делать это второпях и холодной водой — удовольствие ниже среднего, но пред очи высокого начальства надо представать чисто выбритым, побеленным и посыпанным песком, с видом лихим и придурковатым.

Покончив с бритьём, я сдал командование, назначив за себя комроты Дружинина. По идее после нашего отбытия почти треть танков нашего сводного отряда оставались без экипажей, но, слава богу, у нас был кое-какой резерв «безлошадных». В основном это были, конечно, экипажи с подбитых «Т-64», но ездить и воевать на «Т-72» после «шестьдесят четвёртого» совсем не сложно. За зама и начштаба при Дружинине оставался мотострелковый комбат капитан Синицин, мужик неглупый и серьёзный, но, поскольку мы всё-таки танкисты, командовать теми, кто остаётся, по моему разумению, должен был танкист. Я отдал Дружинину и Синицину соответствующие приказания. Вводить Дружинина в курс дела не требовалось, он ситуацию в нашем сводном отряде знал не хуже меня, вплоть до технического состояния отдельных танков и положения с запасом топлива и боеприпасов.

Ольга Смыслова, до которой текст приказа довёл по моему приказу лично Тетявкин, собралась раньше всех, причём явилась к моему танку, прихватив с собой свои объёмистые сумки с оружием и гражданскими шмотками. Правда, переодеваться в штатское она пока не стала.

Вместе с ней ко мне явился и Тетявкин.

— Товарищ майор, разрешите обратиться! — изрёк он.

— Ну, обратись.

— Что вы решили насчёт радистов?

— Пока ничего. В радиограмме написано, что это не обязательно.

— Разрешите мне, тарищ майор!

— Повоевать захотелось? А справишься? Ведь мы отправляемся незнамо куда и налегке. Ты в состоянии, если что, бегать с рацией на спине, обходясь без твоего замечательного БТРа?

— Справлюсь! Наплевать! Или грудь в крестах, или голова в кустах! — заявил Тетявкин с интонацией отчаянного храбреца.

Интересно, зачем он вообще выдал последнюю фразу. Тоже мне суворовский чудо-богатырь, Козьма Крючков фигов.... Ну да ладно...

— Дурачок ты, Вова, — ответил я ему на это. — И девиз этот довольно дурацкий, но раз назвался груздем... В приказе говорилось о двоих, но, думаю, нам и тебя одного хватит. Так что сдавай хозяйство своему подчинённому сержанту и срочно обратно, с вещами и личным оружием. Да, рацию не бери. Её, я так понимаю, если что, там дадут...

Тетявкин убежал и быстро вернулся, уже с вещмешком и «АКМСом». Потом возле моего танка собрался и остальной личный состав. Физиономии у всех назначенных на спецзадание танкистов были почему-то безмерно довольные и где-то даже радостные. Спрашивается — с чего? Ведь не на банкет же зовут, а явно к чёрту в пекло...

Около 10.00 мои пэвэошники сообщили, что наблюдают подход на предельно малой высоте с юго-запада двух вертолётов. Вертолёты, судя по всему, были наши.

Спустя несколько минут по возникшему в небе знакомому шуму я понял, что транспорт за нами, похоже, прибыл. В небе над дорогой проскочили два зелёно-голубых «Ми-8Т» без подвесок, сразу же, без лишних церемоний, зашедших на посадку прямо на шоссе. Глушить двигатели вертолётчики не стали.

Сдвинулся назад блистер с левой стороны пилотской кабины ближней «восьмёрки», и мордастый крепыш в кожаной куртке и таком же шлеме заорал, силясь перекрыть шум турбин у себя над головой:

— «Аленький-5»?

— Так точно! — заорал я в ответ, энергично отмахиваясь от летящей в физиономию поднятой вертолётными винтами пыли и мусора.

— Тогда быстренько грузитесь, — проорал вертолётчик. Начальство ждать не любит!

Не любит, так не любит.

Особого приглашения нам не потребовалось. Личный состав быстро набился внутрь вертолётов, разместившись на жёстких скамейках пассажирских кабин. Через минуту мы взлетели. В иллюминаторе мелькнули наши стоявшие по обочинам шоссе танки и прочая техника. Оставшийся на месте личный состав смотрел нам вслед. А некоторые даже махали руками и пилотками. Не скажу, что такое прощание меня обрадовало — на войне любой из нас очень быстро становится суеверным.

Между тем наши вертушки резво рванули обратно на юго-запад, держась на предельно малой высоте.

— Мы в Остенде? — поинтересовался я, засунув голову в пилотскую кабину.

— Ага, — ответил давешний, упитанный командир экипажа и уточнил: — Аэропорт Остенде- Брюгге.

Наш перелёт занял чуть больше получаса. Когда мы немного набрали высоту и подлетели к хорошо различимой у самого берега моря, среди строений этого самого Остенде (судя по отсутствию пожаров и дыма, серьёзных боёв тут, похоже, не было) ВПП указанного аэропорта, я ещё с воздуха рассмотрел в иллюминатор огромное количество авиационной и не только техники внизу.

Столько транспортных самолётов в одном месте я не видел, пожалуй, что с самой Эфиопии.

Правда, здесь не было видно гигантских «Ан-22», которые тогда возили танки и прочую, особо тяжёлую технику, в Аддис-Абебу. Зато «Ил-76», «Ан-12» и прочих летательных аппаратов поменьше хватало.

Когда наши «Ми-8» наконец приземлились у границы аэропорта, довольно далеко от основной взлётной полосы и борттехник любезно сдвинул перед нами входную дверь салона, я понял, что этот аэропорт захватили недавно и, похоже, действительно почти без сопротивления.

Ну а о том, кто захватил аэропорт, давала ответ окружающая обстановка — вокруг просто рябило в глазах от голубых беретов и тельняшек. Столько ВДВэшников в одном месте я раньше, пожалуй, никогда не видел, даже на парадном построении после окончания прошлогодних учений «Запад-81» — тут их было, наверное, несколько сотен, в маскхалатах и прыжковых комбезах цвета хаки, слегка похожих на наши, танковые. В аэропорту шла деловитая суета — группы солдат ВДВ и одиночные десантники тащили куда-то ящики, тюки, коробки. Время от времени проходили целые взводы с командирами и полной выкладкой. Носились туда-сюда бензозаправщики, а также пустые и гружёные «ГАЗ-66». Окраины аэропорта были густо уставлены воздушно-десантной техникой — одних БМД-1 и БТР-Д я насчитал с полсотни. А кроме них здесь стояли ВДВэшные обниженные КУНГИ на шасси тех же «ГАЗ-66», самоходки «АСУ-85», 85-мм противотанковые пушки Д-44 и реактивные установки РПУ-16.

Поразило меня и множество истребителей. В момент, когда я выбрался из вертолёта, на моих глазах в небо ушли две пары «Миг-23» и пара «Су-17», обвешанные подвесным оружием по самое не могу. А на стоянках аэропорта, кроме двух десятков хорошо знакомых мне камуфлированных или светло-серых Миг-23 и Су-17, я рассмотрел и несколько машин совершенно неизвестных мне типов. Это были изящные, серо-голубые истребители, чем-то похожие на американские F-15 — тоже остроносые и двухкилевые, но выглядевшие несколько меньше «Иглов». Кроме них на стоянках просматривались странные, прямокрыло-угловатые самолёты грубо- рубленого вида (по виду — типичные штурмовики в стиле «Ил-2»), в зелёном камуфляже. По-моему, несколько таких вчера пролетало над нами возле Антверпена.

Немало вокруг аэропорта было натыкано и мобильных средств ПВО — «Стрелы», «Осы», «Кубы», «Шилки». И нагнали их сюда явно неспроста и недавно. Видно было, что часть ЗРК и ЗСУ прибыли буквально только что, поскольку их экипажи и, видимо, отряжённая им в помощь десантура лихорадочно махали лопатами, роя окопы для техники.

В стороне от основных стоянок я рассмотрел и несколько вертолётов «Ми-8П» с характерными квадратными иллюминаторами пассажирских кабин, в салонно-генеральском исполнении. Что интересно за марлезонский балет здесь сегодня намечается?

Не успели лопасти вертолётного винта над моей головой окончательно остановиться, как у наших «Ми-8» возник, словно из-под земли, придерживающий щёгольскую фуражку отглаженный майор ВДВ парадно-полевого облика, при галстуке и в очень хорошо начищенных сапогах. На кителе майора я рассмотрел «поплавок» военной академии, бело-синий знак «Парашютист-отличник» с цифрой «10», похожий издали на медаль нагрудный знак ВДВ и планки с ленточками нескольких юбилейных медалек.

Житейский опыт подсказывал мне, что это был десантник явно из тех, что не очень любит прыгать с парашютом. Явный адъютант какого-то очередного «его превосходительства».

— Вы — майор Трофимов? — поинтересовался у меня майор откровенно адъютантского облика.

— Так точно! — ответил я.

— Здравствуйте, майор, — небрежно козырнул он и представился: — Майор Прокопенко. Воздушно-десантные войска. Мне приказано вас встретить. Это ваши люди?

— Так точно, — ответил я и скомандовал своим: — А ну, становись!

Через минуту у вертолётов замерла недлинная шеренга в чёрных комбезах.

— Ваши люди завтракали? — поинтересовался Прокопенко, критически осматривая моих бойцов.

— Никак нет, не успели, — ответил я.

— Тогда вот что, майор. Ваших людей пока покормят. Карпита, проводите! —  кликнул Прокопенко непонятно откуда возникшего вдруг возле нас долговязого прапорщика и добавил: — А вас и капитана Смыслову попрошу за мной. Начальство ждать не любит.

— Пока командуй, принимайте пищу и ждите приказаний, — приказал я Маликову, наблюдая, как мои танкисты уходят вслед за прапором. Со всех сторон на них косились — чёрные погоны с танками среди сплошного полосато-голубого ВДВ выглядели несколько чужеродно.

А сам я, на пару с отягощённой сумками Ольгой Смысловой, двинулся за майором.

Я не ошибся, он повёл нас ближе к длинному, двухэтажному зданию аэропорта, как раз туда, где стояли салонные вертушки.

Там, рядом с парой новеньких «Уазиков-469» стояла группа «богов войны», этакий ареопаг в составе двух генерал-майоров (один из них был то ли авиационный, то ли ВДВэшный), одного генерал-лейтенанта, четверых полковников (двое из которых были явно из ВДВ) и, ого, даже целого генерала армии.

И где-то я этого плотного старикана с грубым крестьянским лицом и Золотой Звездой на кителе раньше уже видел. И почти без напряжения вспомнил, где именно я его видел. С нами в Эфиопии был старлей Стас Ставрогин из ВДВ, знаменитый тем, что однажды, упражняясь в гусарской лихости наперегонки с матёрыми пилотами военно-транспортной авиации, в тамошнюю нечеловеческую жару допился до «белочки» (от последствий которой его, впрочем, быстро избавили, медики у нас там были дай бог) — этакий бездомно-неприкаянный, но туго знающий своё дело вояка (он на Африканском Роге местную черномазую десантуру дрессировал). Так вот, этот Ставрогин притащил с собой свой курсантский альбом. И в том альбоме были фото с их выпуска рязанского воздушно-десантного, командного. В том числе два фото — на одном этот, мягко говоря, немолодой, генерал армии (он уже тогда был в этом звании) пожимает руку облачённому в парадную форму свежеиспечённому лейтенанту Ставрогину (как одному из лучших в своём выпуске) и групповой снимок всего выпуска, где этот генерал армии был в середине, вместе с начальником училища и ещё кем-то из командно-преподавательского состава. И говорил Ставрогин про этого генерала исключительно с придыханием и в превосходной форме. Ну, конечно, это же сам Василий Филиппович Маргелов, для всех ВДВэшников — главный царь, бог войны и воинский начальник, любовно именуемый «Дядя Вася» и «Батя»! Вот так встреча. Правда, мне вроде кто-то говорил, что у Маргелова какие-то серьёзные проблемы со здоровьем и он сейчас работает где-то в Главной Инспекции Генштаба или что-то типа того. То есть там, куда неизбежно попадает любой, доживший до преклонных лет и уже схвативший с небес все возможные звёзды, отечественный военачальник, если он, конечно, не метит в министры обороны СССР или в главкомы ОВД. Интересно, на фига же его сюда-то занесло?

Но больше всего меня удивило не это. Среди этих генералов и полковников стоял и что-то энергично втолковывал им давешний полковник, который представлялся нам как Владимир Владимирович. Интересно, что сегодня он был в штатском — в джинсах, рубашке с галстуком и лёгкой светлой куртке. Тем интереснее выглядело то, что все стоявшие вокруг генералы и полковники, включая заслуженного «Дядю Васю», внимательно слушали и внимали словам этого щуплого деятеля с типично КГБэшной физиономией — на такого посмотришь, отвернёшься и через минуту забудешь, как он выглядит...

— Майор, а это кто вон там? — поинтересовался я у Прокопенко.

— Где? — не понял он. Или очень натурально сделал вид, что не понял.

— Да вот там, среди генералитета. В штатском.

— А, это... — начал было Прокопенко и осёкся.

— Так кто это?

— Майор, я про него толком ничего не знаю. Шибко секретная личность, — ответил Прокопеко и добавил, слегка понизив голос: — Но точно знаю, что это человек Самого...

И, словно в подтверждение своих слов, сделал неопределённое движение головой снизу вверх.

— Кого это «Самого»? — прикинулся я дурачком.

— Ну, Андропова же, — пояснил Прокопенко, ещё больше понизив голос. — Говорят, он лично прямо генеральному секретарю докладывает...

— Вона как, — сказал я на это. Честно говоря, чего-то подобного я и ожидал. Поскольку за нейтронными бомбами Москва явно кого попало не пошлёт.

Между тем мы подошли к группе начальства вплотную.

Сопровождающий майор отдал крупнозвёздным громовержцам честь и открыл было рот для доклада, но «человек Самого» его опередил, не дав произнести ни звука.

— Прибыли? — спросил Владимир Владимирович, обращаясь то ли к нам со Смысловой, то ли к Прокопенко, и добавил: — Я же говорил, товарищи, что они успеют!

— Майор Трофимов по вашему приказанию прибыл! — поднял я ладонь к пилотке.

Ольга Смыслова при этом поставила сумки на землю и, надев пилотку, изобразила нечто вроде строевой стойки.

Здесь я заметил, что легендарный «Дядя Вася» как-то особенно внимательно-неприязненно разглядывал меня, а потом сделал шаг мне навстречу.

— Не вижу майора! — рыкнул генерал армии, глядя на меня снизу вверх. — И вообще офицера не вижу!! Погоны где?!

Что тут сказать? Прав Зевс-Громовержец, поскольку на мне из офицерского только ремень с кобурой и портупеей и погон на моём чёрном комбезе действительно нет, и пилотка солдатская. Окажись на месте «Дяди Васи» какой-нибудь замполит в генеральских чинах, он бы вообще истерику устроил, с извержением пены изо рта. Бывали, знаете, случаи...

— Виноват, товарищ генерал армии! — доложил я с соответствующей интонацией, продолжая отдавать ему честь. — Накануне пришлось сменить комбинезон на запасной!

— Это почему? — слегка удивился отец-основатель ВДВ.

— Потому что заражённое обмундирование по инструкции подлежит основательной дезактивации или уничтожению, товарищ генерал армии! Мы давеча под ядерный удар попали!

— Ого?!? — резко сменил пластинку «Дядя Вася», и его тон приобрёл слегка уважительный оттенок. — Орёл! И как самочувствие?

— В норме, товарищ генерал армии!

— Вольно, — разрешил военачальник, продолжая вглядываться в меня. Я опустил руку.

— Я говорил, что это именно те, кто нам нужен, Василий Филиппович, — сказал полковник Владимир Владимирович, возникая за плечом у «Дяди Васи». — Людей с таким боевым опытом у нас пока больше нет!

— Да я уж вижу, — согласился с ним генерал армии и спросил меня: — Сынок, ты что, до этого ещё где воевал?

— Так точно, товарищ генерал армии, в братской Эфиопии!

— Совсем молодец, — смягчился ещё больше «Дядя Вася» и добавил: — Есть у нас для тебя и твоих бойцов специальное задание!

Суть этого задания мне объяснили минут за десять. Только говорил со мной не «Дядя Вася», а воздушно-десантный генерал-майор, который тут, похоже, реально командовал.

Дело было в следующем. Вчера ВДВ высадили десанты в районе Саутгемптона и американской авиабазы Гринем-Коммон. Десанты прошли в целом успешно. Чего ВДВ понадобилось в этом самом Саутгемптоне — я так и не понял. Поскольку с точки зрения создания плацдарма для дальнейшей высадки морского десанта явно надо было сыпать ВДВэшников на какой-нибудь Дувр, а уж никак не на Саутгемптон. Или наш Генштаб хотел таким образом прервать прибрежное паромное сообщения по всему юго-восточному побережью Англии? Позже мне говорили, что вроде бы в Саутгемптоне стояли суда с прорвой неразгруженного американского военного имущества, включая крылатые ракеты наземного базирования и новейшие радары. Но что-то мне в это слабо верилось, поскольку никто из рассказчиков указанных военных грузов сам не видел... Но, как бы там ни было, в Саутгемптоне десантники заняли ряд ключевых точек (как я понял, они держали порт и подходы-подъезды, плюс ключевые точки в самом городе), но там никто пока не пытался их всерьёз уничтожать, атаковать или хотя бы бомбить или обстреливать из тяжёлого вооружения, поскольку кругом был крупный, четвертьмиллионный город, битком набитый охваченным паникой населением, которое немедленно кинулось в разные стороны, закупорив намертво все дороги, и автомобильные и железные.

А вот в Гринем-Коммоне всё было несколько сложнее. То есть саму авиабазу с кое-какими самолётами и хранилищами на пару-тройку сотен разнообразных ядерных боеприпасов десантники захватили без особого труда. Но потом на них начало усиливаться давление. Пока наше доблестное воздушно-десантное воинство не успело вывезти оттуда боеголовки (а это, как мы убедились накануне, дело очень непростое, поскольку сами по себе атомные боеприпасы — вещь весьма неудобная для складирования и транспортировки), англичане явно намеревались отбить базу обратно, для чего начали стягивать к ней дополнительные силы, в том числе большое количество танков. Конечно, лучшие кадровые танковые части у них были в Рейнской Британской армии, которой на данный момент в природе уже больше не существовало. Но, тем не менее, по данным разведки, не особо современных, но вполне приличных танков, вроде тех же «Центурионов», у них в территориальных частях и на хранении нашлось немало. А наш десант при всей его доблести и где-то даже свирепости, как обычно, не располагал чем-то серьёзно-противотанковым. А на БМД или АСУ-85 против «Центуриона» не попрёшь. Конечно, положительным моментом было то, что англичане не имели возможности массированно обстреливать тяжёлой артиллерией или атаковать авиацией саму авиабазу Гринем-Коммон, поскольку нешуточно опасались за хранилища атомных боеприпасов — там если рванёт, то уж на совесть, сдует Лондон вместе с третью Англии.... Но при этом пустить на десантуру сотню-другую танков бриттам ничто не мешало.

Поэтому здешнее командование в данный момент налаживало для этого десанта поддержку с воздуха. Это оказалось довольно сложно. С одной стороны, при базировании наших истребителей-бомбардировщиков в прибрежных районах той же Бельгии и устойчивом господстве в воздухе, самолёты ИБА нормально дотягивались до Гринем-Коммона — радиус действия, особенно при применении ПТБ, позволял. Но, с другой стороны, у ВДВэшников было маловато реального опыта в использовании авианаводчиков и при этом не было возможности вынести посты этих самых авианаводчиков на достаточное расстояние от Гринем-Коммона, а с самой базы десантники видели окрестности не особо далеко. Всё-таки местность там равнинная и кругом плотная застройка, как обычно в Европах сельская, плавно переходящая в городскую.

Поэтому, во-первых, десанту сейчас перебрасывали самолётами подкрепления и дополнительные противотанковые средства — ПТУРы (как переносные, так и на БРДМ), РПГ и прочее. Но кому-то (интересно кому конкретно? Уж не «Дяде Васе» ли?) вдруг пришла в голову старая как мир идея о том, что самое лучшее средство против любого танка — другой танк. Как говорится, хочешь избавиться от дракона — заведи собственного...

И большие чины всерьёз решили перебросить в Гринем-Коммон на транспортных самолётах десяток новеньких «Т-72» с самыми опытными экипажами, какие только смогут сейчас найти (и эта самая, довольно сомнительная «честь» была оказана нам). А там по принципу дворовой драки — как пойдёт. Правда, у меня по мере того, как я слушал этого генерал-майора, всё больше складывалось впечатление, что танки им там были нужны не столько для обороны, сколько для совсем другой цели. Предположительно

— прямо противоположной. По-моему, ВДВэшники при поддержке танков стремились опрокинуть английские заслоны у Гринем-Коммона и, как пишут в учебниках по тактике, «на плечах отступающего противника» в кратчайшие сроки ворваться в Лондон (до его западных окраин от Гринем-Коммона по прямой всего километров 75), навести там шороху, как вариант пленить королеву с министрами и доложить об этом наверх. Ну как же, они, как обычно, хотят быть первыми во всём никто кроме них. Это у них по жизни такой пунктик, поскольку в истории наших ВДВ не было ни Крита с Норвегией, как у немцев, ни Нормандии с Арнемом (Арнем — это, конечно, пример не положительный, но пара дивизий у них там с помощью как парашютов, так и планеров всё-таки высадилась), как у англо-американцев, Вяземский десант во время битвы за Москву — провал по очкам, Днепровский десант осенью 1943 года вообще вошедший в историю провал по всем статьям. А потом наша доблестная десантура вообще с парашютами как-то не прыгала, как говорится — не сложилось. Будапешт 1956 года, Прага 1968-го и, совсем недавно Кабул с Баграмом — это же всё посадочные десанты. Вот и свербит сейчас у «полосатиков» в одном месте — уж если не прыгнуть прямо на голову английской королеве, так хотя бы первыми впереться во вражескую столицу и разнести там всё напополам и вдребезги....

— А сами-то вы чего? — спросил я, выслушав генерал-майора. — Ведь все же знают, товарищ генерал, что ВДВ — это самые мощные войска Союза и вообще вы мастера на все руки и охватываете все виды оружия!

— Майор, в ВДВ, как вам должно быть известно, нет полнокровных танковых подразделений и обычных танков, — ответил генерал-майор. — Мы, конечно, отправили своих орлов на переучивание, но это займёт никак не меньше пары недель, а времени у нас, как ты сам понимаешь, нет совсем. И на данный момент вы — лучшие в Советской Армии танкисты.

Было непривычно слышать такие комплименты из уст генерала того рода войск, который традиционно-презрительно считает всех прочих солдат в Советском Союзе «сапогами» и «пехотой» и порой демонстрирует явное желание вытирать ноги о другие рода войск. Хотя чего не скажешь ради достижения своих стратегических целей...

— Понятно, — согласился я с ним. — И где наши танки?

— Танки уже в самолётах. Думаешь почему здесь столько «Ил-76»? В каждом по танку. Пришлось согнать «Илы» откуда только возможно….

Ну не фига же себе......

— Что там хоть за танки?

— Самые свежие «Т-72А», практически только что с завода. Плюс на каждый танк загружено по три боекомплекта.

— Это хорошо. Плохо то, что мы не сможем проверить танки на ходу перед отправкой. А если потом, уже по ходу пьесы выявятся какие-то дефекты и прочие сюрпризы, мы их вряд ли сможем устранить на месте, там, куда вы нас отправляете.

— Мы всё это понимаем, майор, но времени у нас нет.

— Ясно. Теперь вопрос по сути дела. Итак, мы прибываем, разгружаемся, разворачиваемся, и что дальше? Становимся в глухую оборону и отражаем английские атаки, или?..

— Или, майор. По прибытии на место поступаете в распоряжение командования 106-й гвардейской воздушно-десантной Краснознамённой, ордена Кутузова дивизии, чьи подразделения там высадились. А конкретно — подполковника Трефилова, который там сейчас всем руководит. А уж он вас сориентирует по месту.

Интересный момент и повод для размышлений — 106-я дивизия это же вроде или Тула, или Рязань. Можно сказать — элита ВДВ. Все прочие закончились? Или завоёвывать Англию кого попало не пошлют?

— Понятно, товарищ генерал, — ответил я.

Похоже, мои предположения насчёт возможного наступления имели все основания.

— Да, вот ещё что, майор, — словно спохватился генерал-майор. — Два наших танка уже там.

— Каких танка? — не понял я.

— «Т-62».

— Какие ещё «Т-62» и какого ляда они там вообще оказались?

— Не удивляйся, майор — надо же было отработать саму возможность доставки танков в Гринем-Коммон.

— И как? Отработали?

— Да, оба танка были успешно доставлены. Английская и американская авиация и ПВО над Англией уже в достаточной степени обескровлены, но иногда их истребители всё же появляются в воздухе. Час назад они сбили следовавший в Гринем- Коммон «Ан-12» с грузом боеприпасов. Хотя прикрытие с воздуха будет самое плотное — мы его максимально усилили, сами видите....

Час от часу не легче. Обрадовал. Предстоит полёт над территорией противника, чья ПВО всё-таки ещё не подавлена до конца. И при этом мне только не хватало этих загадочных «Т-62», чьи экипажи укомплектованы неизвестно кем….

— Что это вообще за «Т-62»? — уточнил я.

— Сами машины новые, даже модернизированного образца. Взяты из резерва 1-й категории.

— А что за экипажи?

— Из маршевого пополнения. Меня заверили, что их укомплектовали исключительно сержантами второго года службы и водителями-инструкторами...

— Ладно, понятно. Переигрывать всё равно поздно, хотя эта разнотипность во вверенном мне подразделении — только лишняя головная боль и не более того. Когда вылетаем?

— Через сорок минут.

— Тогда я пойду к бойцам?

— Идите, майор, разрешил снова возникший из-за плеча генерал-майора полковник Владимир Владимирович и добавил, обращаясь к Ольге Смысловой, которая до сего момента была пассивным зрителем при нашей с генералом беседе: — А вас, товарищ капитан, попрошу за мной...

Ольга взвалила на себя свои сумки и потопала за сразу же начавшим что-то ей втолковывать начальством. Я огляделся. «Дядя Вася» курил и сквозь табачный дым задумчиво смотрел на взлетающие истребители. Остальное начальство кучковалось вокруг него, но закуривать генералы и полковники почему-то не решались. При том что было понятно — он тут, безусловно, самый старший по званию и авторитетный, но командует здесь явно не он. Что-то подсказывало мне, что у нашей операции могло быть какое-то «двойное дно». И я не ошибся.

Пока же я рванул к своим подчинённым. Нашёл их доедающими кашу с тушёнкой возле уже развёрнутой ВДВэшниками полевой кухни и оттого пришедшими в весьма хорошее расположение духа. У меня лицезрение этого «завтрака на траве вызвало что-то вроде умиления — гляди-ка, оказывается, у гвардейцев-десантников тоже походные кухни есть! В такие моменты я всегда почему-то живо представляю, как из самолёта вываливается парашютная платформа, на которой закреплена по всем правилам полевая кухня с кипящим борщом, и над ней в нужный момент раскрывается многокупольная система. А следом прыгает с парашютом крутой воздушно-десантный повар с половником в брезентовом чехле. По крайней мере, если послушать воздушно-десантных поваров и хлеборезов (а я их баек богато послушал, ещё будучи курсантом), на учениях ВДВ всё происходит именно так... Кстати, здесь повар наличествовал, росло-мордастый, как и положено по должности — в тельнике, белой куртке и таком же колпаке. Не успел я подойти, как Саня Черняев тут же сунул мне в руки котелок с горячей кашей, хлеб и ложку.

— Питаетесь? — спросил я у личного состава.

— Так точно, — тарищ командир, ответил за всех старлей Маликов, судя по всему, уже поевший и оттого выглядевший почти счастливым.

— Значит, так, орлы, — сказал я личному составу. — Сейчас быстро доедаем кашку и допиваем компот, а через полчаса дружненько грузимся в самолёты и летим в Англию поддерживать огнём и манёвром наши доблестные ВДВ...

Далее я в двух словах объяснил всё, что можно было объяснить.

Не скажу, что бойцы удивились. Те, кто ещё не доел свои порции, заметно ускорились. Я тоже поклевал из котелка. Наверное, это было даже вкусно, но вкуса я особо не почувствовал — голова была занята другим. Пока я жевал, обратил внимание на то, что среди пробегавших и проходивших мимо нас десантников попадались и ребятишки с курсантскими погонами. Признак был не особо хороший. Раз курсанты из Рязанского оказались здесь, считай, на самой передовой, значит, ВДВ уже воюют на всю катушку и потери, видимо, тоже несут неслабые. Иначе зачем здесь эти «курсантские батальоны», в стиле 1941 года?

Кстати, компота у ВДВ в этот раз не было, вместо этого повар выдал мне кружку жидкого ягодного киселя. В момент, когда я допивал кисель, возле кухни появился полковник Владимир Владимирович. Слава богу, мои бойцы уже по большей части рассосались от кухни и теперь кучковались возле стоянки серебристо-белых транспортных «Ил-76».

— Ну и как оно вам, майор, — поинтересовался полковник.

— Мне не всё и не вполне понятно, — честно ответил я, возвращая пустую кружку и поблагодарив воздушно-десантного кашевара. — Кстати, а почему НАТО до сих пор не догадалось нанести по этому месту массированный ракетный или авиационный удар? Такая лакомая цель...

— Во-первых, у них уже явно недостаточно для этого сил и средств, коль скоро сейчас речь идёт уже об угрозе непосредственно для территории США. А во-вторых, их разведке была слита информация о том, что мы, для гарантии, держим в местах, подобных этому аэропорту, американских пленных и местных жителей...

— А мы на самом деле их держим?

— Это не важно, майор, держим ли мы кого-то в качестве «живого щита». Важно другое — об этом знают в Пентагоне. И ведут себя соответственно...

— Понятно. А как насчёт всего остального?

— А про остальное — всё, что вам не понятно, капитан Смыслова объяснит по ходу дела.

— Так мы что — будем действовать в её интересах?

— А вы как думали, майор? Иначе зачем нам посылать туда танки?!

— То есть надо понимать так, что вслед за нами туда никаких других танков больше не пошлют и мне предстоит рассчитывать только на себя?

— Ну почему же... Не всё так плохо. В конце концов, это идея командования ВДВ. А уж оно посмотрит по ходу дела, а там решит и насчёт подкреплений и прочего...

— Ясно, товарищ полковник, а почему начальству в Москве уже не сказать прямо, что идёт война? Просто объявить по московскому радио...

— Майор, я боюсь ошибиться, но, скорее всего, о том, что идёт война, большинство советских граждан узнают только после победы.

— Это типа того, как было на Хасане, Халхин-Голе или в финскую. А если нет?

— Что «нет»?

— Что, если мы не победим?

— Ну, тогда все и так поймут, что война идёт, даже и без подсказок сверху. А вообще, для вас же лучше, если вы, майор, будете меньше об этом думать!

— Так точно, товарищ полковник!

— Ну, удачи вам, ещё вопросы будут?

— В каких самолётах наши танки?

— А вон в тех. Как раз там, где сейчас стоят ваши танкисты. Десять «Илов» с танками в грузовых кабинах, как доктор и прописал...

— Танки исправны?

— Это я вам могу гарантировать лично.

— Хорошо, тогда где мой, командирский танк?

— Где и положено, в грузовом отсеке вон того, крайнего, флагманского самолёта. Кстати, все танки этой десятки линейные, и, по идее, вы можете выбрать любой. В общем, удачи вам, майор. Ещё увидимся.

С этими словами Владимир Владимирович исчез столь же бесшумно, как и появился.

Собственно, насчёт флагманского «Ил-76» было трудно ошибиться, поскольку сейчас именно к этому самолёту шла Ольга Смыслова. Уж с лёгким макияжиком на лице, причёсанная и переодетая в штатское — джинсики, белая блузка и туфли на небольшом каблуке. При этом на её поясном ремне справа висела внушительных размеров кобура импортного образца. В руках у Смысловой были всё те же сумки. Следом за ней шла какая-то незнакомая, симпатичная темноволосая бабенция, в деловом сером с синим отливом костюмчике, на высоких каблуках, с чемоданом в руке и сумочкой через плечо. По виду — типичная иностранка, но с Ольгой они, как я сумел расслышать, беседовали на чистейшем языке родных осин. Выходит, тоже диверсантка? Опять какая-то нехорошая загадка. Я обратил внимание, что они приблизились к «Илу» так, чтобы их при этом почти никто не увидел. И действительно, вплоть до момента, когда обе дамочки скрылись в грузовой кабине «Ил-76», поднявшись по невысокой стремянке в боковую дверь, в их сторону практически никто не посмотрел.

— Так, — сказал я, подходя к своим орлам. — Вот в этих самолётах наши танки. Разобраться по самолётам — по экипажу на каждый «Ил». Прибылов, Черняев и Тетявкин — со мной, в головной аппарат. Остальным разойтись по машинам. Вылет, я так понимаю, по готовности.

Бойцы, расхватав сложенные на бетонке вещмешки и личное оружие, побежали выполнять приказание. Я подошёл к «своему» «Ил-76», возле боковой двери грузовой кабины которого скучал упитанный мэн в синей «техничке» и офицерской фуражке с голубым авиационным околышем, надо полагать — борттехник. Я заглянул внутрь. Там, среди сложенных вдоль стенок штабелей ящиков с боеприпасами (по-моему, в основном там были заряды для РПГ, ПТУРЫ и миномётные мины — в случае, если нас вдруг завалят, фейерверк обещал быть очень впечатляющим) действительно был умело пришвартован новенький (по-моему, даже пахнущий свежей краской) «Т-72А», с белым номером «003» на башне.

От знакомых мне «Т-72» танк отличался какой-то дополнительной плитой, смонтированной поверх лобовой брони, и более «развитыми» передними башенными скулами. Похоже, это была какая-то новая модификация, может, даже это был уже и не совсем «Т-72А».

Мои мехвод и наводчик уже успели открыть люки и, проникнув в танк, что-то делали внутри него. Слышались восхищённо-неприличные реплики. Тетявкин тоже взобрался на танк и теперь, заглядывая в командирский башенный люк, что-то спрашивал у Прибылова. Как дети, честное слово...

Раз команды на взлёт пока не было, я решил ещё немного подышать свежим воздухом и выпрыгнул обратно на бетонку. Свежим здешний воздух был очень условно, поскольку вокруг пахло в основном авиационным керосином и горелой резиной.

― Эй!! Майор!! ― услышал вдруг я, заметив, что в мою сторону, от стоянки «Миг-23», бежит кто-то в кожаной куртке и с лётным шлемом в руках. Сразу показавшийся мне смутно знакомым.

Когда он подбежал ближе, я окончательно узнал его. Ну правильно, это же тот старлей, по фамилии Щепкин, чей сбитый «Миг» упал чуть ли не на головы нам на второй день войны в районе Зигена!

— Старлей?! Ты?! Вот так встреча! Рад видеть! Ты как здесь?

— А вы, танкачи, откуда сюда свалились? Здесь же кругом одни ВДВ?!

— И не говори. Мы же сами не напрашивались. Просто Генштаб выяснил, что в Англии наших маленьких-полосатеньких обижают. Вот и послали нас расхлебать эту кашу. А вы чего тут?

— А нас пополнили и — прямо сюда. Получается, будем вас прикрывать.

— Ну, это понятно. Помни — ежели что, мы на вас надеемся. Будете плохо прикрывать икота замучает. Кстати, а вон те двухкилевые — это что?

— Это «МиГи-29», — пояснил старлей, слегка понизив голос. — Самые новые. Они уже над Германией натовцам жизни давали, а сейчас тоже будут вас прикрывать. Они, считай, предсерийные, а пилоты на них не то инструкторы из подмосковной Кубинки, не то вообще какие-то испытатели. Но машины классные, доложу я тебе, у супостата таких точно нет! А вот те, угловатые это «Т-8», он же «Су-25», новейший штурмовик. Его вроде специально под Афган делали. Их на весь Союз сейчас от силы несколько десятков. Эти будут десант поддерживать, вместе с «Су-17» и «МиГами-27».

— Ну, тогда точно побьём их, старлей, констатировал я очевидную вещь.

— Товарищ майор, — навис надо мной борттехник «Ил-76». — Пора взлетать, только что дали добро!

— Ну ладно, бывай, старлей, — попрощался я с летуном, забираясь в грузовую кабину «Ила». — Будь жив, надеюсь, ещё увидимся!

— Взаимно, майор!

Я залез внутрь, люк закрылся. Потом басовито загудели турбины, и «Ил» порулил на старт. Минут через пять мы были уже в воздухе.

А ещё минут через десять после взлёта, когда я относительно удобно устроился на свободном куске скамейки у борта, со стороны пилотской кабины появилась Ольга Смыслова. Подошла, бухнулась на скамейку рядом и сразу зашептала прямо мне в ухо, поскольку в грузовом отсеке «Ила» было довольно шумно.

Смысл её шёпота был примерно такой. Что с нами летит некая дамочка в штатском, я уже в курсе. Так вот, это какая-то очень важная персона из нашей разведки, а уж по линии ГРУ или КГБ — Ольга не поняла. Дамочка представилась ей как Татьяна, но по документам она значилась как Клэр Эндрюс, стопроцентная американка и жена полковника ВВС США Дика Эндрюса, выбирающаяся аж из ФРГ, с авиабазы Шпандаглем. Владимир Владимирович накануне объяснил Ольге, что настоящая жена полковника вместе с самим полковником, судя по всему, или погибла, или уже находится у нас (вторая версия показалась Смысловой более убедительной). И, в общем, её срочно надо отправить в Соединённые Штаты. Любой ценой. Зачем — непонятно, но Владимир Владимирович сказал, что это очень важно.

Я, естественно, удивился столь дурацкому способу засылки агентуры во вражеский тыл. Ольга объяснила, что сейчас сообщение между континентами сильно затруднено. Корабли из Америки в Европу не плавают, а рейсовые самолёты по этому маршруту тоже не летают. Однако транспортные самолёты ВВС США пока ещё вывозят из Англии американских вояк, членов их семей и вообще любых американских граждан.

И Москве очень нужно, чтобы эта Татьяна, она же Клэр, улетела в Штаты, и как можно скорее, желательно в течение двух суток. Якобы до этого уже были попытки отправить нескольких агентов под видом американских граждан. При этом три агента, двое из которых были высажены над Англией с парашютами, а один — с подводной лодки у побережья, так и не вышли на связь с центром (то есть с ними явно что-то случилось), а ещё несколько агентов, отправленных вместе с американскими беженцами с территории ФРГ, до сих пор так и не пересекли Ла-Манш. А теперь якобы уже нет времени на вдумчивое проникновение, и поэтому придумана вот эта самая нехитрая комбинация, в которой должны участвовать и мы.

В общем, как только мы прибываем в Гринем- Коммон и выгружаемся, мы первым делом предпринимаем рейд в сторону Лондона. Якобы это будет разведка боем. Но реально мы должны скрытно высадить эту Татьяну в каком-нибудь подходящем месте, после чего пошуметь и отойти.

Я спросил — а как эта Татьяна вообще будет мотивировать своё появление в Англии, да ещё и после русской танковой атаки? Как оказалось, здесь всё было продумано. Оказывается, предприимчивые францужане с первых дней войны доставляли на мелких частных лоханках беженцев (прежде всего это были, разумеется, американцы и канадцы) с континента на Британские острова. Обычно из Шербура или Гавра в Портсмут или Саутгемптон. И для этой самой Татьяны был легендирован именно один из таких маршрутов: Шербур — остров Уайт-Саутгемптон. А проверить что-то по месту её прибытия возможным не представлялось, поскольку в Саутгемптоне как-то очень кстати высадился наш парашютный десант. Я резонно заметил, что её могли бы реально отправить этим «контрабандным» путём или переправить прямо в Саутгемптон. На это Смыслова ответила, что агентов, отправленных с беженцами из ФРГ, как раз ориентировали на этот маршрут, но ни один из них до побережья пока не добрался. Им же для этого надо пересечь всю Францию. Пока воспользоваться этим маршрутом смогли только те американские и канадские туристы, которые находились в прибрежных французских городах, или те, у кого имелись достаточные средства, чтобы оплатить транспортные расходы и регулярно давать взятки французским полицейским и армейским патрулям на всём пути следования — всё-таки во Франции действовал режим военного положения со всеми вытекающими. А доставить означенную Татьяну непосредственно в Саутгемптон было нереально, поскольку морского сообщения с высадившимися там частями ВДВ налажено пока не было, а снабжение нашего десанта в этом районе шло с помощью сбрасываемых с воздуха парашютных контейнеров. Не станешь же швырять с парашютом человека там, где даже далеко не все мешки с боеприпасами и консервами доходят до адресата...

Не скажу, что Ольге удалось меня убедить, но, видимо, у наших «рыцарей плаща и кинжала» не было иного выхода. Интересно, что собиралась делать эта самая Танька в Штатах? Убить Рейгана? Хотя что это теперь даст...

В общем, в основном я уяснил, что от нас в данном случае требовалось. По словам Смысловой выходило, что ВДВ тут вообще побоку, поскольку приказ был отдан прямо из Москвы. Но эту предстоящую «разведку боем» явно замотивировали как-то сверхубедительно.

— А ты-то тут вообще при чём? — спросил я Ольгу, выслушав все её доводы.

— А эта Танька только что из Союза и свежих европейских реалий практически не знает. Вот товарищ полковник и попросил меня просветить её, насколько возможно. Хотя я по американскому направлению никогда не работала и во всяких американо-западногерманских отношениях абсолютно ничего не смыслю. Но, видимо, никого больше под рукой нет. Ладно, пойду к ней, главное будет после посадки...

И Ольга удалилась обратно, в сторону пилотской кабины.

Как проходил дальнейший наш полёт — могу только догадываться. Через немногочисленные иллюминаторы грузовой кабины много не увидишь. Во всяком случае нас явно не атаковали и не обстреливали, поскольку «Ил» не делал никаких резких манёвров.

В общем, как это ни странно, до места мы долетели без особых проблем.

Видимо, все детали были заранее и тщательно спланированы.

К ВПП базы Гринем-Коммон наши транспортники подходили с некоторыми интервалами (позднее я узнал, что и взлёт был спланирован подобным же образом). «Илы» садились один за другим, не глуша двигатели, сруливали с полосы. Дальше мы по-быстрому выводили из грузовых кабин танки и отгоняли их в сторону, а набежавшая десантура разгружала «Илы». Затем самолёты взлетали и уходили по обратному маршруту. В момент, когда очередной «Ил-76» садился, другой, разгрузившийся перед этим, уже взлетал. В некоторые «Илы» успели погрузить какие-то тяжёлые продолговатые предметы, убитых, раненых и, похоже, пленных.

И слава богу, что все наши танки нормально завелись и выгрузка техники прошла без отказов и прочих неприятных сюрпризов. По мне, так это было уже что-то. Но самое главное всё равно было впереди.

Летняя ночь была довольно светлой, и капитан корпуса Морской Пехоты США Эдвард Бок с нехорошими предчувствиями осматривал окрестности в мощную оптику, установленную на его, стоявшем у крайних домов на северо-восточной окраине Эрмело командирском «М-113». Машина была нестандартная, судя по всему, когда-то переделанная армейскими ремонтниками под командование тяжёлого артдивизиона, или что-то типа того, отсюда и все нештатные «навороты», вроде дальномера или дополнительных радиостанций. Собственно, данный БТР был недавно снят со складского хранения, куда он был поставлен армией США в Европе в довольно давние, незапамятные времена, как, впрочем, и вся техника, которой сейчас располагали морпехи его батальона.

Ещё четыре дня назад Бок благополучно командовал ротой «Браво» 108-го мотострелкового батальона 22-го экспедиционного полка 2-й дивизии КМП США и отступал со своей ротой через ФРГ и Бельгию до голландского Эйндховена, попусту теряя людей при авианалётах и стычках с прорвавшимися мехчастями русских. Затем прилетевший на вертолёте подполковник из штаба Северной группы НАТО сильно «обрадовал его, сообщив, что Бок отныне командует уже всем 108-м батальоном (а точнее, тем, что от него ещё осталось), после чего остатки батальона были посажены на эти самые взятые с хранения разномастные «М-113» и грузовики и, пройдя ускоренным маршем около сотни миль по добротным голландским шоссе, в соответствии с приказом, оказались здесь, в этом треклятом городишке Эрмело.

Кроме них в городке и вокруг него застряли остатки различных танковых и механизированных частей, в частности, здесь были подразделения 1-й кавалерийской дивизии США и 1-й мотострелковой дивизии армии Нидерландов. Офицеров старше лейтенанта среди уцелевшего комсостава не оказалось. Хотя здесь всё же было два голландских капитана с дурацкими фамилиями Кнопс и Ван Зее. Но они, в свете последних событий, имели откровенно потерянный вид и сразу же подтвердили свою пассивно-подчинённую роль по отношению к американцам, тем более что один из них, капитан Кнопс, довольно плохо говорил по-английски.

В итоге по прибытии на место Бок получил по радио новый категорический приказ принять командование над сконцентрированными в районе Эрмело силами НАТО и удерживать дорогу (через чёртов городишко проходили шоссейная и железная дороги) на Хилверсюм и далее на Амстердам.

Легко — сказать удерживать, тем более что сразу же возникло обстоятельство, о котором вышестоящие штабы не предупредили решительно никого. Едва морпехи прибыли в городок, как с севера начала непрерывно прибывать вода. Как выяснилось, мощную дамбу, отделяющую залив Эйсселмер от моря, накануне разнесла натовская же авиация с целью сдержать русское наступление.

Все каналы и реки немедленно вышли из берегов, частично затопив узкие улицы старинного двухэтажного городка.

Так что теперь вокруг Бока и его людей была затопленная грязной водой равнина с редкими островами земли и торчавшими из этой самой воды домами и деревьями.

Разного рода «знатоки» из числа солдат и сержантов утверждали, что через недельку-другую вода скорее всего уйдёт. Но ты поди проживи эти недели, особенно когда кругом идёт нешуточная война.

Сам городишко за исключением некоторых улиц и подвалов оказался не затоплен, видимо благодаря своему местоположению на некоторой возвышенности и капитальным набережным. Правда, шедшая через него шоссейка была местами залита водой, но не более чем на метр с небольшим, а значит, танки и прочие боевые машины могли без труда проехать по ней.

Советы, естественно, не заставили себя ждать и попытались накануне с ходу прорваться через городок, но, на счастье Бока, это была то ли разведка, то ли авангард. Русских было мало, и, потеряв несколько танков «Т-55» и гусеничных БМП, они до поры до времени отошли. Подбитые танки сейчас торчали из воды вдоль дороги, вперемешку с брошенными накануне БТРами и грузовиками голландской армии, а также разнообразными гражданскими машинами.

Однако подбили эту русскую технику вовсе не люди Бока, а очень кстати налетевшие по вызову авианаводчиков истребители-бомбардировщики, в основном английские. Правда, на отходе на них свалились русские «Миги», которые сбили три то ли «Фантома», то ли «Букканира», из которых почему-то никто не катапультировался. Хуже было другое — до авиаудара и во время него русские танки выпустили в сторону городка несколько десятков снарядов приличного калибра. И по закону подлости один снаряд угодил точнёхонько в БТР авианаводчиков, мгновенно отправив их всех к праотцам, и теперь Бок подозревал, что более никакой авиаподдержки не будет, поскольку ни он сам, ни его офицеры не знали кодов и частот для связи c BBC — очередная издержка военного времени. Впрочем, даже если бы Бок знал коды, устойчивой радиосвязи всё равно не было.

Никаких новых распоряжений, кроме старого приказа держать дорогу, Бок так и не получил.

Главный вопрос был — а с чем, собственно, держаться? В городке было семь американских танков М-60A-1/A-3 из 2-го батальона 8-го кавалерийского полка 1-й кавалерийской дивизии армии США, несколько установок ПТУР «Toy» и десяток голландских танков «Леопард-1A3» из 102-го разведбата 1-й мотострелковой дивизии армии Нидерландов, не считая бронетранспортёров и прочей мелочи. А значит, удерживаться было особо нечем, поскольку у Бока не было ни серьёзной артиллерии, ни средств ПВО — никаких, даже в виде ПЗРК. Не считая голландской батареи эрликоновских автоматов, ни к селу ни к городу размещённой на западной окраине Эрмело.

К тому же танки и установки ПТУР практически открыто стояли у восточной окраины городка, среди домов и каменных изгородей. Отрыть окопы было нереально из-за воды, и даже обваловки из мешков с землёй соорудить было проблематично по той же причине. Бок проверил — сектора обстрела у танкистов и противотанкистов были крайне ограниченны, сами танки и прочая техника хорошо просматривались издали. К тому же любой манёвр для техники был затруднён из-за всё того же затопления и узких улиц. У капитана создалось впечатление, что их оборона строилась исходя из одного-единственного критерия — немного пострелять и тут же отходить, благо шоссе в сторону Амстердама пока было свободно.

Но куда хуже было другое обстоятельство. Сразу же по прибытии на место морпехам Бока и всем остальным предписали при выходе из машин непременно надевать ОЗК и противогазы, а в машинах врубать фильтровентиляционные установки. Говорили, что где-то севернее накануне применили то ли ядерное, то ли химическое оружие, а может, и то и другое сразу. Именно поэтому солдатам не советовали выходить на воздух без защитных намордников.

Бок прекрасно видел, что некоторые его люди почти в открытую пренебрегают этим приказом.

Видимо, они делали это, глядя на местное население — уцелевшие голландцы, в основном прятавшиеся по домам и лишь изредка высовывавшиеся наружу, как-то обходились без индивидуальных средств химической защиты. Хотя минимум пару раз Бок видел на улице местных жителей, которых сильно рвало — похоже, даже с кровью и желчью. A значит, что-то этакое в окружающем воздухе (или в воде?) всё-таки было.

А с другой стороны, пришедшая с севера из разбитых дамб вода принесла с собой, вперемешку с мусором и дохлой рыбой, многочисленные тела военных и гражданских, причём без ран и видимых признаков какой-либо насильственной смерти. Теперь эти уже начавшие раздуваться трупы плавали в каналах и навевали всякие нехорошие мысли. Тем более что вылавливать и хоронить их ни у кого не было ни сил, ни желания.

Бок ещё не знал, что сброшенная накануне в районе Драхтена атомная бомба действительно выжгла из атмосферы отравляющие вещества, утекшие в начале войны из разбомблённой натовской автоколонны. Но газы там были не простые, не только обычный зарин-зоман, и даже атомная бомбардировка не могла нейтрализовать их целиком. Конечно, ветер больше не разносил эту отраву, но в итоге остатки убойных ОВ осели в воде, обильно потёкшей из разбитых дамб с севера на юг. Так что Боку и его людям следовало в первую очередь опасаться не ветра, а той воды, что плескалась в каналах у их ног. Конечно, отрава была далеко не везде и, хоть она и была довольно долгоиграющая, через пару недель в контакте с водой должна была выдохнуться и осесть в придонный ил. Но до тех пор, особенно в условиях когда водозаборы и водопроводы по всем Нидерландам не могли работать в нормальном режиме, уже имели место тысячи случаев смертельных отравлений при любых попаданиях заражённой воды внутрь организма. Эти случаи по возможности фиксировались радиационно-химической разведкой частей Советской Армии — всё-таки отравляющие вещества были западные, и в Кремле знали, кому потом (если, конечно, будет хоть какое-то «потом») предъявить счёт за всё это...

Не знал Бок и того, что эти дурацкие противогазы уже оказали ему и его людям медвежью услугу. Русские разведчики, разглядев в Эрмело натовских солдат в ОЗК, решили, что находящийся там противник готов применить отравляющие вещества (после последних историй с тактическими ядерными ударами от НАТО можно было ожидать всего чего угодно), и стали готовиться к уничтожению стоящей в городке группировки тщательно и вдумчиво. Ещё более укрепили русских в худших подозрениях и разнотипные БТРы американцев, некоторые из которых отчасти напоминали по конфигурации машины химической разведки.

А в общем, пока над городком стояла ночь, капитан Бок был относительно спокоен.

Конечно, радиосвязи по-прежнему не было, и по большому счёту он совершенно не представлял, что именно будет делать утром. Естественно, более всего Бок ожидал получить приказ на организованный отход.

Сдержать крупные силы Советов при их возможном прорыве через Эрмело он со своими людьми всё равно не смог бы.

Тем более что накануне и он сам, и радисты его командирской машины слышали по радио торопливые обрывки радиопереговоров, многие из которых, вопреки всем мыслимым и немыслимым правилам и инструкциям, велись абсолютно открытым текстом. Из этих обрывков складывалась весьма нерадостная картина. Получалось, что в соседней Бельгии русские уже вышли к побережью Северного моря и американским войскам там отдан приказ о массовой и поспешной эвакуации в Англию — при этом командирам отдельных частей и подразделений даже рекомендовалось подорвать или бросить всю технику, после чего отходить к побережью, где их, возможно, вывезут с помощью вертолётов боевые и транспортные корабли ВМС НАТО. А возможно, и не вывезут, поскольку небо, похоже, всё ещё оставалось за русскими...

Кроме этого радиоволны принесли новости о том, что уничтожение дамб помогло мало и танки Советов уже в Роттердаме, Гааге и теперь, возможно, подходят к Амстердаму с юга. То есть выходило так, что бежать из этой страны американским военным скоро станет совсем некуда...

Какой в таком случае был высокий смысл в обороне этого забытого богом городишки среди затопленных водой нидерландских пустошей — Бок совершенно не представлял. Хотя и приказ об этой самой обороне никто пока не отменял.

После дневного авиаудара по шоссе своя авиация над ними больше не летала. Советы ограничивались пролётами над городком отдельных самолётов и пар, но ни одной бомбы не сбросили. Бок здраво предполагал, что это были разведчики. Чем-то большим противник их пока не удостоил.

В общем, ночь была тихой. Электричества в городке не было уже третьи сутки. В свете тусклых фар боевых машин было видно, как между тёмных, словно сошедших с какой-нибудь старинной картины, домов мелькают американские и голландские солдаты в ОЗК, по улице правее машины Бока проехали два голландских «Леопарда» и одна БМП местного производства — тот же М-113 с уродливого вида пушечной башенкой. Техника направлялась к восточной окраине городка.

И тут совершенно неожиданно ожила радиогарнитура на голове Бока.

В ушах возник слегка напуганный голос лейтенанта Байнбриджа, стоявшего со своей машиной в дозоре на юго-восточной окраине, в трёх улицах от БТРа Бока:

— «Боло-1»! Сэр! Это «Боло-4»! Воздух! Самолёты противника!

— Я «Боло-1»! Приказываю всем укрыться!! Воздух! Немедленно укрыться!! Повторяю! Воздух! — продублировал Бок приказ всем своим командирам, не особо рассчитывая, что они (особенно это касалось державшихся особняком голландцев) успеют на него как-то отреагировать.

И действительно, вряд ли кто-то из них успел что-нибудь предпринять, поскольку рёв самолетов прямо над головой стал слышен через какие-то секунды, явно раньше, чем эту опасность можно было бы отразить, ну или, при невозможности отражения, надёжно спрятаться от неё.

С западной окраины, в белый свет как в копейку, ударили те самые голландские зенитки «Эрликон». Бок плохо видел небо из своего БТРа, но понимал, что их цветные трассы летели явно чёрт-те куда.

В небе мелькнули две пары стреловидных и, кажется, двухдвигательных самолётов. Глухие взрывы бомб последовали почти одновременно с рёвом двигателей, после чего самолёты исчезли за горизонтом столь же стремительно, как и появились. На самом деле самолётов было шесть, три пары. Это были фронтовые бомбардировщики «Як-28», и точно бомбить с них, даже ночью, предварительно хорошо разведанные и, в общем, неподвижные цели было несложно. Экипажи «Яков» накрыли всё, что намечалось, и ушли без потерь.

С этого момента тишина в городишке закончилась.

То есть закончилась она за бортом БТРа капитана Бока. А вот в радиоэфире, наоборот, воцарилась унылая тишина, перемежаемая треском и воем помех. Попытки связаться с кем-то из подчинённых были тщетными. В полутьме боевого отделения Бок видел растерянные лица своих радистов, сержантов Гилкеса и Уилера, которые явно ничего не понимали. Кроме явного осознания того неприятного факта, что, где-то поблизости явно врубилась мощная аппаратура РЭБ.

У Бока противно вспотели спина с ладонями, и вылезать из машины наружу ему совершенно не хотелось. В оптику он видел, что часть бомб, похоже, были кассетными и накрыли большую часть техники, стоявшей между домов на восточной окраине городка.

По первому впечатлению особенно пострадали противотанкисты.

Через окуляры дальномера Боку было видно, как за домами ярко горят танки и бронемашины, разбрасывая длинные искры, рвутся боеприпасы, а среди этих костров суматошно бегают и орут разом наплевавшие на противогазы и ОЗК американские и голландские солдаты. При этом незнамо куда перемещается (а точнее — пытается переместиться, тыкаясь на заднем ходу в стены домов и снося заборы) уцелевшая техника.

Можно было констатировать полную потерю управления.

Попытки Бока ещё раз связаться с кем-то по радио вновь утонули в треске и вое.

— Томми! — приказал Бок сержанту Гилкесу после некоторых раздумий: — Выйди из машины и срочно найди лейтенанта Байнбриджа! Его БТР должен быть вот тут, если по прямой — через три улицы. Скажи ему, что связи нет и не будет. Пусть пришлёт двух-трёх человек, они необходимы мне в качестве связных! И не забудь надеть противогаз!

Отдав этот приказ, Бок оторвался от дальномера и, нагнувшись к Гилкесу, показал ему предполагаемое местоположение Байнбриджа на крупномасштабной карте Эрмело.

— Есть, сэр! — отозвался сержант, наблюдая, куда именно на карте указует командирский палец. С видимой неохотой натянув резиновый намордник и каску, Гилкес неловко выбрался из БТРа через кормовую дверь и, взяв свою «М-16» наперевес и опасливо оглядываясь по сторонам, быстро исчез в освещаемой пожарами темноте здешних узких улиц. Шансы на то, что он быстро вернётся невредимым, а тем более приведёт с собой кого-нибудь ещё, были, мягко говоря, не очевидны.

Провернув командирскую башенку вместе с дальномером назад, Бок понял, что часть бомб, похоже, упала на позиции дураков-зенитчиков на западной окраине. Хотя из машины Бока их позиция была совершенно не видна, зарево над крышами в той стороне просматривалось отчётливо.

Другие только что сброшенные на Эмерло бомбы были явно зажигательными и содержали в себе что-то вроде напалма. Осматривая окрестности в оптику, Бок пару раз невольно отшатнулся от дальномера, потому что местами на улицах городка стало светло, как днём. И там и сям возникли обширные очаги пожаров — загорелось не меньше десятка домов, построенных когда-то с применением большого количества дерева и прочих горючих материалов. Видно было, как мечутся выбежавшие из горящих домов местные жители, но тушить пожары всё равно было некому. Местные пожарные, даже если бы они попытались это сделать, ни за что не смогли бы проехать по забитым боевой и транспортной техникой узким улицам. К тому же, городке уже давно не было бензина. Ни у кого, кроме, разумеется, военных.

В общем, всё, что сейчас видел и слышал отрезанный от управления Бок, — суматошная стрельба, беготня и хаотическое движение техники.

Потом по ушам Бока ударило сразу несколько слитных взрывов, от которых загорелись две стоявшие на улицах, метрах в двухстах от него, голландские БМП и попадало замертво на мостовую несколько солдат.

Бок снял бесполезные радионаушники, и в его ушах, где-то за тонкой бронёй «М-113», возник смутно знакомый шум.

— По-моему, это вертолёты, сэр, — доложил механик-водитель, последнее время откровенно бездельничавший на своём сиденье, капрал Брент и тут же предложил:

— Может, отъедем?

— Стоим! — ответил на это Бок и переспросил: — Что ещё за вертолёты?!

— Явно не наши, сэр! — отозвался Брент, которому тоже кое-что было видно через перископы водительского места. — По-моему, судя по звуку, это «Хайнды»!

При этих словах Боку очень хотелось, чтобы его БТР стал каким-нибудь не отличимым от окрестных строений угольным сараем. С советскими боевыми вертолётами этого типа капитан и его люди за последние дни уже неоднократно встречались, и далеко не все морпехи эти встречи пережили...

Однако всё, что он сумел разглядеть в свою оптику, — какие-то мелькнувшие над самыми крышами домов длинные тёмные силуэты и продолжающиеся взрывы вокруг, сопровождаемые визгом мелких осколков и какофонией пулемётных очередей.

Собственно, капрал Брент был прав на все сто. Это были советские боевые вертолёты «Ми-24В» из 225-го боевого вертолётного полка, до начала этой войны дислоцировавшегося в ГДРовском Альштадте — восемь штук, четыре пары. Своё дело вертолётчики знали, поскольку уже получили некоторый боевой опыт и знали об отсутствии у противника как средств ПВО, так и воздушного прикрытия. Экипажи прекрасно видели цели в подожжённом бомбардировщиками городке, к тому же у них были достаточно точные разведданные на этот счёт.

В таких условиях стрельба из всех видов оружия, даже при отсутствии на «Ми-24» ночных прицелов, особого труда не составляла. Сначала в дело пошли НАРы, потом вертолётчики открыли огонь из пулемётов, а три экипажа произвели и пуск ПТУРов, добившись двух попаданий в танки противника.

Вертолёты проскакивали над черепичными крышами домов, исчезали и снова возвращались, делая новые и новые заходы. Любая попытка вести ответный огонь по винтокрылым машинам вызывала немедленную реакцию в виде неуправляемой ракеты, ПТУРа или пулемётной очереди из бортового ЯКБ.

Зенитные средства в виде батареи голландских автоматок были подавлены ещё накануне, стрельба из зенитных пулемётов танков и БТРов, да ещё в ночное время, по определению не могла быть эффективной, так же, как и огонь из стрелкового оружия.

Минут за пятнадцать «Ми-24» подавили практически всё, что могло стрелять внизу, и вроде бы ушли, прекратив атаки,

Во всяком случае, так показалось Боку. Но при этом он начал слышать нечто другое. Поскольку сержант Гилкес так и не вернулся, уточнить обстановку было некому. А раз так, Бок плюнул на противогаз и, откинув крышку люка командирской башенки, высунулся из него по пояс. В окружающем воздухе стояла воняющая горелой резиной и ещё бог знает чем неровная дымная пелена. И в этой пелене вязли отчётливые звуки автоматической стрельбы где-то на северо-западной окраине городка. Причём, судя по звукам, огонь вёлся в основном не натовцами. И несколько коротких очередей прозвучало где-то совсем близко.

Это было непредставимо.

Бок, как и большинство его подчинённых, откровенно проморгал подход к Эрмело во время атаки «Ми-24» звена транспортных «Ми-8Т» из всё того же 225-го ОБВП. Подойдя к городку на предельно малой высоте над затопленными полями, четыре «восьмёрки» высадили бойцов 527-й отдельной роты специального назначения, усиленных дополнительным количеством РПГ, и, сохраняя скрытность, ушли. И транспортные вертолёты, и высадившийся из них десант никто не увидел вплоть до самого начала стрельбы. А когда она началась, было уже поздно...

Стрельба вокруг усиливалась и приближалась. И не прошло и пяти минут, как Бок вдруг увидел на дымной улице, прямо за кормой своего БТРа, три уродливые фигуры в противогазах и бронежилетах поверх ОЗК, почему-то с ядовито-жёлто-зелёными, слегка фосфоресцирующими в темноте повязками на рукавах. Ему потребовалось чуть больше минуты, чтобы наконец понять, что зеленоватые ОЗК, светло-серые противогазы, бронежилеты и рюкзаки за спиной чужаков были явно не американского и не западноевропейского, незнакомого ему образца, а в руках у двоих из них бы ли уже хорошо известные американцам автоматы Калашникова с откидными прикладами. Автомат третьего чужака висел на плече, стволом вниз, а в руках он держал трубу гранатомёта с вставленной спереди остроносой гранатой (это был «РПГ-7»), а из его рюкзака над прорезиненными плечами ОЗК торчали штыри ещё нескольких запасных зарядов для этого самого «РПГ».

Прежде чем в голове Бока окончательно сложилась картина происходящего и он успел потянуться к висящей на поясе пистолетной кобуре, короткая очередь, выпущенная в упор из «АКМСа» одного из чужаков, пробила выглядывающее из командирского люка туловище американского капитана на манер поясной мишени, наискосок от правого уха до левого соска. Хлюпнув хлынувшей горлом кровью, уже мёртвый, но так и не понявший этого, Бок мешком сполз через люк, минуя сиденье, прямо на пол боевого отделения.

Брент и Уилер истошно заорали, увидев окровавленное лицо командира, уставившееся на них выпученными в смертном удивлении глазами, и бестолково заметались по боевому отделению, хватаясь то за противогазы, то за винтовки.

Что происходило снаружи, они не видели, как не видели и того, как гранатомётчик уже начал целиться, но был остановлен другим чужаком, тем самым, который только что застрелил Бока. Убивший капитана русский достал из висящей на поясе брезентовой сумки гранату «Ф-1» и, выдернув чеку, размахнулся и ловко зашвырнул ребристый кругляш «лимонки» в открытый командирский люк «М-113». Последовавший взрыв гранаты порвал двух ещё уцелевших членов экипажа БТРа и вызвал пожар, в котором они спустя минут пятнадцать и сгорели окончательно, так и не сумев выбраться из мгновенно ставшего крематорием боевого отделения.

Три фигуры в ОЗК удовлетворённо оглядели загоревшийся после взрыва гранаты БТР (в числе прочих целей, заранее намеченных для уничтожения в эту ночь данный объект значился на картах спецназовцев как «отдельно стоящая цель, типа командно-штабная машина, гусеничная», расположенная возле «группы зданий гражданского образца типа сарай/амбар») и свернули в переулок направо.

— Видали, как я их?! — еле слышно прогундел через противогазную резину командир этой тройки спецназовцев, сержант Тарабузин. — А ты, Богдаша, уже хотел по ним из РПГ влупить. Стоило ли на эту жестянку боезапас тратить?

— А ты всё вытыриваешься, Вильгельм Телль фигов? — так же глухо отозвался под своим намордником гранатомётчик, рядовой Бабочёнок.

Три уродливые фигуры в ОЗК свернули в переулок и тут же остановились, поскольку из темноты, прямо навстречу им, несся сержант Брент (уже без противогаза и каски) с ещё двумя солдатами. Все трое порядочно запыхались и держали свои «М-16» словно палки. Разумеется, эта троица даже не успела сообразить, что их сейчас будут убивать, поскольку вышедшие из темноты зеленоватые фигуры срезали их на бегу в два ствола (стреляли сержант Тарабузин и ефрейтор Бокулов, Бабочёнок просто не успел дотянуться до висящего на плече автомата).

— Гнида этот начхим, ведь говорили же ему, что не надо пялить на себя эти чёртовы гондоны! А теперь такое ощущение, что я в парной! — прогундел тем же философическим тоном через противогазную резину сержант Тарабузин и, потыкав носком обёрнутого прорезиненной тканью сапога трупы американцев (все трое легли наповал, чего-чего, а уж стрелять спецназовцы умели), скомандовал своим бойцам:

— Здесь всё! За мной!

И они неторопливо двинулись дальше, отстреливая по пути всё, что имело глупость сопротивляться или просто шевелиться. Впрочем, таковых в городишке с каждой минутой оставалось всё меньше.

А на юго-восточной окраине Эмерло, где застрял с одним танком «М-60», четырьмя БТРами и полусотней солдат, ошалевший от событий последнего часа лейтенант Байнбридж, всем прибавил растерянности голос командира отделения разведчиков сержанта Кигтли, который, указав куда-то в темноту, на затопленное поле впереди, вдруг провозгласил:

— Лейтенант! Сэр!! Там что-то есть!!

Все уже довольно давно слышали какой-то механический звук. А сейчас в темноту полетело несколько осветительных ракет, и американцы действительно увидели перед собой десятка два тёмных продолговатых объектов, быстро плывущих в сторону города.

— Это лодки, что ли? — спросил кто-то из особо тупых морпехов за плечом стоящего возле БТРа Байнбриджа.

— Ни фига это не лодки, а ихние плавающие бронетранспортёры! — поправил кто-то вопрошавшего. После чего лейтенанту Байнбриджу оставалось только истошно заорать:

— Занять оборону! Огонь!

Рассчитывать на сколько-нибудь длительную оборону морпехам не стоило, тем более что русские всё равно успели раньше. Как только в небе повисли осветительные ракеты, пулемётные башенки их остроносых БТРов запульсировали неяркими вспышками пламени и вихрь трассирующих пуль ударил по берегу, Байнбриджу, его людям и бронемашинам. Поскольку половина выпущенных русскими пуль было калибра 14,5 мм, укрытия от них не было даже за бронёй «М-113» и каменными заборами — морпехов просто валило с ног.

Экипаж единственного, к тому же стоявшего на открытом месте у самой воды, танка «М-60» выпустил дополнительные осветительные ракеты и дисциплинированно открыл огонь по плывущим БТРам. С первого раза они не попали, зато второй снаряд превратил один из плывущих бронетранспортёров в огненный шар.

Но на этом короткое везение танкистов закончилось. И осветительные ракеты они тоже выпускали зря, поскольку ушедшая вроде бы опасность немедленно возвратилась.

Русские авианаводчики явно наблюдали за обстановкой, и из темноты, как черти из коробочки, выскочила пара «Хайндов», на сей раз это были «Ми-24Д» из эскадрильи КНG57 ВВС ННА ГДР с трёхцветными ромбовидными эмблемами на фюзеляжах. Едва выйдя на дистанцию выстрела, вертолёты ударили по американскому танку и тем, кто ещё был жив вокруг него, практически всем, что имели на подвесках, пыхнув, что называется, из всех точек.

Последнее, что видел тяжело раненный (ему в спину попала срикошетившая от мостовой крупнокалиберная пуля, и он был явно «не жилец»), уже лежавший на мостовой Байнбридж — огненный вихрь из нескольких десятков НАРОВ, буквально сносящий «М-60» и превращающий в мелкие обломки несколько домов позади импровизированной позиции морпехов.

«Ми-24» ушли в темноту, сделав своё дело, а подплывшие БРДМ-2 и БТР-70 один за другим выбирались из воды. В первый момент они ещё продолжали вести огонь, но потом, узрев отсутствие сопротивления, их пулемётчики прекратили стрельбу.

Из открывшихся в между колёсными парами боковых дверок БТРов-70 посыпалась наружу мотопехота в ОЗК и противогазах.

Однако ближний бой в городе был очень недолгим, поскольку спецназовцы уже перебили слишком многих.

К утру в плен сдалось в общей сложности шестьдесят семь американских и голландских вояк. Ещё триста семьдесят шесть, не считая тех, кто сгорел вместе с бронемашинами, остались лежать в Эмерло и вокруг него в виде трупов.

Спецназовцы и мотострелки ещё добивали последних сопротивляющихся, когда по шоссе к городку, разбрызгивая грязную воду, пошла гусеничная техника — длинная колонна танков «Т-64» и «Т-62», чередовавшихся с «БМП-1».

Подошедшие вместе с танками БРЭМ БТС-2 быстро растащили отдельную, загромождавшую проезд, брошенную и подбитую натовскую технику.

Во время «разбора полётов» планировавший взятие Эмерло генерал-майор Воеводин признал, что при собственных минимальных потерях командование всё-таки несколько «перемудрило», преувеличив возможную угрозу применения химического оружия, которое в ходе дальнейших поисков, предпринятых офицерами химической разведки, так и не было обнаружено. По мнению генерал-майора, городишко вполне можно было взять и на рассвете простым лобовым ударом, после серьёзной артиллерийской и авиационной подготовки,

Присутствовавший на том же «разборе полётов» командир роты спецназа капитан Задорин (не столь уж и давно получивший орден Красной Звезды за штурм дворца Амина в Кабуле) резонно заметил, что участие его орлов в данной операции было излишним, а уж эту ночь беготни под пулями в намордниках и ОЗК его ребята точно запомнят на всю жизнь. Присутствовавший здесь же специалист по химическому и ядерному оружию подполковник Кривель смог на это возразить только одно — как говорится, бережёного бог бережёт.

А если бы газ таки был? В конце концов, война кончится не завтра, и неизвестно, какие сюрпризы ещё могут ждать Советскую Армию впереди. А так хоть потренировались...

Так или иначе, танки пошли к Амстердаму, и к концу дня 18 июня последние очаги сопротивления войск НАТО в Голландии были в основном подавлены, а армия Нидерландов прекратила сопротивление, начав массовую сдачу в плен.

— Красавица, эти депеши немедленно зашифровать и пулей в «Чайку»! Отправить, дождаться ответа и доложить результат! — приказал командующий ГСВК генерал-полковник Кончиц Наташе Шевердяковой.

— Так точно, товарищ генерал-полковник! — браво доложила та и вышла из кабинета.

Собственно, Наташа прибыла на Остров Свободы только вчера, вместе со сводным батальоном морской пехоты с Балтики и прочим пополнением.

Никакого морского сообщения с Кубой сейчас, разумеется, быть уже не могло, поэтому они летели на этот остров весьма кружным путём, через Южную Америку и притом переодетыми в гражданское. Перелёты осуществлялись на захваченных в различных западноевропейских аэропортах гражданских «Боингах» в окраске «Люфтганзы», «ВЕА» и прочих «Эйр Франс» и «SAS» с «KLM». В условиях военного времени это был интересный тактический ход, поскольку весь охваченный войной запад Европы в последние дни заболел синдромом бегства в некие «безопасные места». Над миром начинал помаленьку витать призрак всеобщей ядерной войны (тем более что применение тактического ядерного оружия уже имело место быть, и всякий, кто ещё не утратил способности хоть немного соображать, понимал, что, судя по всему, это было только начало) и количество авиационных и морских рейсов из Европы за океан за последние три дня увеличилось в разы. Даже из пока не затронутых войной Франции, Испании, Португалии и Италии устремились через океан огромные массы испугавшегося народа, которые были согласны улететь из Европы хоть верхом на жёрдочке и уплыть хоть в тазу для стирки белья. Цены на авиабилеты тоже выросли и продолжали расти далее, но это решительно никого не останавливало. При том что цены на топливо тоже взлетели на запредельную высоту.

Очень многие европейцы уже вполне осознавали, что в момент, когда русские танки окажутся у их околиц (а что они там окажутся — это только вопрос времени), заокеанские «друзья-защитники» начнут отражать их, в том числе и с помощью ядерного оружия. Отразят или нет — большой вопрос, а вот то, что при этом они, из сугубо гуманистических соображений, в рамках «защиты свободы и демократии», начисто снесут любой город/деревню/ хутор (ненужное зачеркнуть), было очевидно.

И на этом паническом фоне, в момент, когда в Атлантике уже вовсю шли боевые действия и контроль за воздушной и морской обстановкой стал очень условным, а кое-где и невозможным, по тамошнему небу, наряду с многочисленными дополнительными рейсами европейских, африканских и ближневосточных авиакомпаний, через океан летели и десятки застрявших за пределами театра боевых действий самолётов европейских авиакомпаний из уже вовлечённых в боевые действия государств, к тому же битком набитые беженцами. Контролировать подобные рейсы было просто невозможно. Попробуй отследи какой-нибудь застрявший в Марокко в момент начала войны борт «Люфтганзы», который, взяв на борт застрявших там же западногерманских и бельгийских туристов, направился не в родимый Кёльн, а прямиком в Рио-де-Жанейро — любым путём, как угодно, лишь бы «подальше от войны». Пилоты подобных рейсов обычно придерживались «южного» трансатлантического маршрута, поскольку север, на всём протяжении от Британских островов до Канады, был небезопасен и там на подобные полёты могли отреагировать весьма нервно, «отсалютовав» ракетой ЗРК по любой замеченной на экране радара воздушной цели и не тратя время на разбирательства.

К тому же в США и Канаде категорически отказались принимать любой транспорт с беженцами (и воздушный и морской), поскольку тамошние правительства пока продолжали держать население в неведении относительно реальной ситуации в Западной Европе, установив жёсткую информационную блокаду. Поэтому все эти заблудшие «авиабеженцы» искренне стремились в Южную Америку, туда, где отродясь не было своего ядерного оружия и потенциальных целей для ракетного арсенала сверхдержав, а главное — имелись реальные шансы, в случае чего, пересидеть глобальную ядерную войну и её нехорошие последствия.

На этом и строился план командования Советской Армии. Советские экипажи, оседлавшие трофейные гражданские авиалайнеры, сначала делали вид, что направляются куда-нибудь в Каракас, Боготу, Кито или Лиму (находящиеся в их кабинах переводчики даже вели по этому поводу оживлённый радиообмен на языках национальной принадлежности лайнеров), но в конце перелёта самолёты вдруг делали резкий поворот на северо-запад и, идя на предельно малой высоте над Карибским морем (о том, что при таком раскладе будет с самолётами, никто не думал — лишь бы на единственный рейс «в один конец» хватило), достигали Гаваны, Камагуэя или Ольгина. При этом у прилетавших на Кубу этими «наглыми» рейсами советских военных возникало отчётливое ощущение того, что главным в данном случае была всё-таки доставка не людей, а грузов. Хотя на Кубу полутора десятками рейсов, выполненных в основном трофейными «Боингами-747», и сумели доставить около тысячи солдат и офицеров — неполный батальон морпехов, несколько отдельных мелких подразделений (в основном это были отдельные взводы и группы спецназа), дополнительных военных советников для всех родов войск, полевой госпиталь с персоналом, кое-что из боеприпасов и средств связи в комплекте со связистами. Но самыми важными были некие таинственные «спецгрузы», доставленные теми же рейсами.

Наташа попала в число отбывших на Остров Свободы сугубо добровольно. После гибели четыре дня назад в Дании любимого Димочки Наташа закатила прибывшему с проверкой на театр боевых действий, вместе с ещё несколькими высшими флотскими чинами, родному отцу неслабую истерику. Дескать, жизнь дерьмо, ничего ей на этом свете теперь не мило, и теперь она, к ебене матери, переведётся в какую-нибудь разведроту и, с рацией на спине, пойдёт в смертный десант, хоть в Англию, хоть в Исландию, хоть в Канаду, хоть к чёрту в пекло, поскольку она желает если не «красиво умереть», то как минимум хочет участвовать «в чём-то настоящем». А в морской пехоте подставить лоб под пулю — плёвое дело. В общем, папа понял, что дочке слегка сорвало чердак (но к этому он отнёсся как раз с пониманием, поскольку его отец Арсений Петрович в Великую Отечественную командовал батальоном морской пехоты при штурме Кёнигсберга, да и сам адмирал, будучи в 1945 году зелёным лейтенантом, всё-таки поучаствовал в десантах на Южные Курилы и в Корею и знал, что на войне случается и не такое) и теперь девочку, что называется, «понесло по кочкам». На Балтике как раз набирали людей для срочной отправки на Кубу, где в самое ближайшее время ожидалось нечто серьёзное, и адмиралу Шевердякову не составило большого труда убедить Наташиного непосредственного начальника майора Тюрина откомандировать дочь туда.

По прибытии на Кубу Наташа, разумеется, поняла, что этот перелёт вполне мог стать для неё дорогой в один конец во всех смыслах — в конце концов американцы поняли, что к чему, и прервали этот донельзя нахальный воздушный мост. Их истребители сбили последние два направлявшихся на Остров Свободы «Боинга» (один «Боинг-747» и один «Боинг-707»), и даже встречавшие трофейные лайнеры кубинские «МиГи» не смогли им помешать. К счастью, на борту этих сбитых лайнеров не было пассажиров, только грузы. При этом «за компанию» с этими двумя «Боингами» американские перехватчики сбили ещё и DC-10, летевший с Барбадоса, в числе пассажиров которого были и перепуганные американские курортники, но, по их понятиям, это была сущая мелочь...

Однако пока что ничего героического в своей новой службе Наташа не усматривала. Её, как и всех прочих советских солдат и офицеров, переодели в тропическую форму кубинского образца (светло- оливковые юбку и блузку с короткими рукавами) без знаков различия, после чего Наташиной работой стала шифровка и дешифровка секретных депеш и отправка их по спецсвязи с Кубы в Генштаб. За день таких шифровок было до полусотни. И пока она носила депеши в штабе, её сослуживцы торопливо монтировали только что привезённое из Союза связное и РЭБовское оборудование в недавно расконсервированном бункере (построенном их отцами ещё в 1962 году во время Карибского кризиса) километрах в двадцати от Гуиннеса, готовя для управления ГСВК резервный, защищённый на случай ядерного удара центр связи.

Да, на Кубе уже с неделю как было введено военное положение, и это чувствовалось. Кругом, куда ни плюнь, были местные смуглые военные и нескончаемые колонны боевой техники, население энергично рыло окопы, блиндажи и прочие укрытия, прямо в городах и посёлках размещались на огневых позициях зенитные установки, попадались и группы гражданских кубинцев с оружием и красно-чёрными повязками народной милиции. Но явной войны, такой, какую Наташа уже видела в Дании, здесь пока что не было. Всё ограничивалось непродолжительными стычками боевых самолётов BBC Кубы и США...

— Разведка докладывает, что американцы в ближайшие дни готовят на нашем направлении крупный десант, это ясно как божий день, — сказал генерал-полковник Кончиц, когда Наташа покинула помещение. Несмотря на работающий кондиционер и полузакрытые оконные жалюзи, тропическая жара напоминала о себе. Кроме генерал-полковника за длинным столом в кабинете сейчас сидели всего два офицера — командир дислоцированной на Кубе 7-й отдельной мотострелковой бригады полковник Ходкевич и недавно прибывший на Кубу из Союза донельзя засекреченный полковник Уткин, направленный то ли из Генерального штаба, то ли прямо из ГРУ.

— В Гуантанамо американцы снимают технику с консервации, выдвигают дополнительные танки и артиллерию на огневые позиции и проделывают проходы в минных полях вокруг своей базы, — продолжал генерал-полковник. — Морского и воздушного сообщения со Штатами у них уже нет, но они и до этого много чего туда навезли, всё-таки двадцать лет старались, гады. Вопрос — чем будем их отражать?

— Наши силы известны, — отозвался полковник Ходкевич. — Три мотострелковых и один танковый батальон, артиллерия, зенитчики, подразделения обеспечения. Кроме того, прибыло кое-какое пополнение, в частности неполный батальон морпехов. Да ещё эта эскадрилья «Яков» ....

«Эскадрильей “Яков”» здесь громко именовали 7 «Як-38» и 1 «Як-38У». Эти самолёты были доставлены на Кубу за три с лишним недели до начала боевых действий в Западной Европе, когда во время комплексных учений Северного флота соединение советских боевых кораблей во главе с тяжёлым авианесущим крейсером «Киев» сделало плановый заход в Гавану. Самолёты принадлежали 1-му корабельному штурмовому авиаполку ВВС СФ, однако кроме штатного персонала при них находились специалисты из НИИ ВВС и группа инженеров. Это были фактически предсерийные «Як-38М» с увеличенной тягой двигателей Р-28B и РД-38, и увеличенной на 600 кг взлётной массой. Машины прибыли на Кубу для испытаний в условиях тропиков — надо было знать, как поведут себя самолёты этого класса, доработанные после дальних походов 1979 года к берегам Африки и в Тихий океан, когда двигатели и прочие системы «Як-38» повели себя далеко не лучшим образом. И испытания шли бы своим чередом, если бы не эта война....

Командование ГСВК, как и все, кто был хоть немного знаком с этим вопросом в Советской Армии, прекрасно знало о, мягкого говоря, невысоких боевых возможностях палубных «Як-38» и о том, что эти аппараты ни разу не участвовали в серьёзных боевых действиях (правда, знатоки говорили о каких-то испытаниях на боевое применение в Афгане, но всё это оставалось на уровне слухов). Но это было хоть какое-то авиационное пополнение для ГСВК и РВС Кубы. Правда, теперь командованию следовало понять, как можно правильно использовать по назначению это вертикально взлетающее «чудо».

Тем более что кроме восьмёрки «Як-38» у ГСВК на Острове Свободы имелось только десять вертолётов Ми-8Т советских ВВС, два застрявших здесь из-за начала войны советских «Бе-12» (перелетевших на Кубу во время тех же самых комплексных учений СФ) и пара транспортных «Ан-12».

— Ну а что касается РВС Кубы, то они, как всегда, готовы дать решительный отпор американскому империализму, — продолжал полковник. Правда, часть их сил сейчас находится в Африке и вернуть их из той же Анголы в данный момент практически невозможно. И всё-таки у них порядка полутораста тысяч регулярных войск, и Фидель утверждает, что в ближайшие три-четыре дня может вооружить и мобилизовать до трёх миллионов человек. Вооружить, понятное дело, только лёгким стрелковым...

— С всеобщей мобилизацией они могут и не успеть, — сказал генерал-полковник задумчиво.

— Да и к чему нам эта огромная толпа с «калашами»? Если американцы высадят десант, они, несомненно, обработают остров всеми средствами, включая тактическое ядерное и химическое оружие, и потери населения будут более чем серьёзны. И при этом совершенно без разницы — будет оно вооружено или же нет. Кстати, что там у кубинцев по технике?

— Почти две тысячи танков, включая использующиеся как огневые точки старые «Т-34-85» и «ИС- 2М», полторы тысячи бронемашин, более двух тысяч орудий и миномётов, ПВО вполне мощная, хотя с преобладанием не особо современных стационарных «С-75» и «С-125». Авиация — до 300 «Мигов», полсотни «Миг-23», остальное — «Миг-21», но есть и «Миг-17», а также одна эскадрилья «Миг-19П».

— Н-да, не густо. Особенно если янки навалятся всей своей мощью. В Европе их, конечно, изрядно проредили, но здесь — увы. Разведка доносит, что во Флориду стягивается по меньшей мере тысяча ударных самолётов, не считая стратегических бомбардировщиков. Масштабная авиационная подготовка перед массированным десантом может нас обескровить. А противодействовать их флоту нам здесь особо нечем, только противокорабельные ракеты, береговая артиллерия да бригада ракетных катеров, которую наверняка уничтожат до того, как она успеет выйти в море. Нас, конечно, поддержат развёрнутые на позициях у побережья Флориды подводники, но они и так решают слишком много задач. В общем, Союз далеко, а у нас здесь маловато сил и средств для серьёзной войны...

— Именно поэтому Генштаб рекомендует действовать на опережение, — присоединился к разговору молчавший до этого момента полковник Уткин. — А именно — нанести тактический ядерный удар по Гуантанамо, а затем применять ядерное оружие против авиации и флота США.

— А откуда у нас на Кубе ядерное оружие? —  сделал наивные глаза Ходкевич.

— Ну, товарищи, не надо изображать недоумение, Мы же с вами не на заседании Совета Безопасности ООН, где надо всё время кого-то пламенно обличать, а иногда, по мере надобности, лгать с честными глазами. Я же вам вчера уже докладывал. Нами, в числе прочего, доставлены двенадцать ядерных боевых частей для ЗРК, десять тактических ядерных авиабомб и четыре крылатые ракеты Х-55 с ядерными боеголовками в экспериментальных одноразовых контейнерах для наземного запуска. А кроме того, на острове, в районе Пинар-дель-Рио, как вам должно быть известно, находится так называемый «Склад ГСМ ГСВК №1037». В нём, если вы не в курсе, находятся восемнадцать ядерных боевых частей для тактических ракет «Луна-М» и крылатых ракет берегового базирования, состоящих на вооружении у РВС Кубы. Боеголовки оставлены здесь в нарушение всех международных договоров ещё при выводе наших стратегических средств в ноябре-декабре 1962 года.

—  Это уже интереснее, товарищ полковник, но... — замялся Кончиц.

— Что «но», товарищ командующий?

— Нам необходимо получить предварительное согласие Фиделя на применение этих спецсредств...

— А вы думаете, что он будет против?

— Не думаю. Но кто же его знает....

—Вот этим и надо заниматься, товарищ командующий. Мне самому съездить к товарищу Кастро или это сделает кто-то другой?

— Сейчас мы это решим. Главное, чтобы об этом знало как можно меньше народу, иначе уже американцы попытаются нас опередить...

Гринем-Коммон являл собой уже известный нам по прежним боям стерильно чистенький стиль натовских военных баз в Западной Европе, с аккуратными газонами, проволочными заборами и массой предупреждающих надписей, понатыканных там и сям. В траве, в стороне от главной ВПП, до сих пор валялись на земле, колыхаемые ветром, огромные грузовые парашюты, вперемешку с пустыми парашютно-десантными платформами от тяжёлой техники. Чувствуется, сюда много чего накидали за прошедшие пару суток.

А и ангары тут были и модерново-быстросборные из гофрированного железа, и капитальные железобетонные, построенные на волне всеобщего испуга после арабо-израильской войны 1967 года. Впрочем, капитальных укрытий было как раз немного. Стоянки и рулёжки вокруг ВПП были довольно густо уставлены брошенной, а потом выведенной из строя вражеской авиатехникой. Одних «F-111» и транспортных «С-130» я здесь насчитал десятка четыре (а кроме них здесь просматривалось несколько «F-15» и ещё много чего). Кое-где были видны следы автоматной стрельбы и гранатных взрывов, лужи и брызги засохшей крови. Но трупы натовцев к моменту нашего прибытия уже были убраны с глаз долой. Как я потом узнал — засыпаны землёй в свежих бомбовых воронках. А наших убитых, похоже, отправляли отсюда транспортными самолётами на континент.

По прибытии я обратил внимание, что саму авиабазу особо не обстреливали. То есть я слышал приглушённую пулемётную стрельбу (время от времени начинали стрелять и наши миномёты, размещённые на базе), но вся эта пальба велась далеко за периметром базы — там, где начинались какие-то строения. Особенности географии — здесь нет таких обширных полей, степей и пустырей, как у нас. Это на полигоне где-нибудь в Сибири, под Астраханью или Оренбургом можно спокойно лупить во все стороны из любого калибра, прекрасно зная, что в сотне километров вокруг нет никаких населённых пунктов. А здесь, в Англии, едва выйдя за ворота гарнизона, сразу упрёшься в забор какой-нибудь фермы или городские строения. С этим здесь обстоит даже, пожалуй, похуже, чем было у нас в ГДР...

Похоже, доблестные ВДВ закрепились тут капитально. Я спросил у встречавшего нас десантного лейтенанта: а почему это по нам, мил друг, не работает вражеская авиация и тяжёлая артиллерия? Ответ был прост — их (то есть английская и американская) авиация уже понесла очень большие потери и вполне устойчиво перехватывается нашими истребителями, а кроме того, они очень боятся попасть в хранилища ядерных боеприпасов и многочисленную брошенную на территории базы авиационную технику. Самолёты стоят денег, и они, видимо, надеются их отбить. Тем более, по словам того же лейтенанта, захваченные в последние сутки пленные болтали о том, что англичане готовятся к решительному штурму авиабазы. Только интересно, как они это будут делать без артподготовки? Психическую атаку устроят? Матросы на зебрах? Хотя какие у них в Англии матросы — плётка, содомия и ром, вот и все традиции их Royal Navy, как говаривал когда-то покойный товарищ Черчилль.

Наших ВДВ на авиабазе обнаружилось неожиданно много, несколько сотен рыл. Прыгали они все с парашютами или частично были доставлены позднее, посадочным способом — я не стал выяснять, не до того мне было.

Кстати, и техники у них тоже хватало. Одних БМД-1 и БТР-Д я потом насчитал не менее полусотни, кроме них было с десяток АСУ-85 и несколько БРДМ-2 с ПТУРами — десант, как известно, сильно тяжёлую технику органически не переваривает. Из артиллерии на авиабазе было по батарее 122-мм гаубиц Д-30 и 85-мм противотанковых пушек, дивизион десантных, облегченно-буксируемых «Градов» РПУ-16 и несколько батарей 82 и 120-мм миномётов, плюс безоткатки и прочие СПГ. Что касается средств ПВО, то я видел только ЗУ-32-2 и ПЗРК.

Два доставленных сюда до нас танка «Т-62М» действительно оказались модернизированного образца (такие делали, насколько я знал, в основном под Афган), с бортовыми экранами и дополнительной бронёй на башне и лобовых деталях корпуса. Судя по тому, что танки были грамотно окопаны и замаскированы, их экипажи были достаточно опытными. Командовали «Т-62» младшие лейтенанты Бибиков и Сытов, не производившие впечатления зелёных пацанов. Я выслушал их доклады (поскольку они до сего момента стояли в обороне и даже ни разу не выстрелили, рассказывать им было особо нечего), решив для себя, что ещё посмотрю на этих ребят в деле. Это всё-таки не мои бойцы, которые за несколько дней войны уже повидали любой хрен-перец.

Сразу же после прибытия нам пришлось с помощью десантников (подробного плана авиабазы у меня, разумеется, не было, и я поначалу не знал, где тут и что) разводить наши танки по позициям, тут же окапывая и маскируя их. В итоге наши десять «Т-72» и два «Т-62М» были размещены в капонирах в расчёте на круговую оборону. Пока мы занимались этими делами, не заметили, как день стал клониться к вечеру. Нет, я, конечно, понимаю, что Москве надо, чтобы мы атаковали срочно, но нельзя же, в конце концов, воевать совсем без подготовки.

Когда мы уже заканчивали возню с танками, к моей машине прибежал связной, ВДВэшный солдатик в испачканном свежей землёй на локтях и коленях маскхалате, передавший приказ срочно явиться к командиру здешнего десанта подполковнику Трефилову.

Прежде чем отбыть, я собрал своих командиров машин и приказал — пока всё тихо и у нас есть какое-то время на всякие глупости, надо по-быстрому убрать боекомплект из немеханизированных укладок внутри танков (всё равно, как показал наш опыт, до них во время боя хрен дотянешься), а в автоматах заряжания чередовать фугасные и бронебойные снаряды. По окончании данного процесса я рекомендовал экипажам пообедать/поужинать (если не найдут у здешнего ВДВ какой-нибудь завалящей кухни с горячей пищей — сухим пайком, благо консервов в комплекте с танками нам выдали богато). Назначив ответственным за эти два действа старлея Маликова, я отправился на встречу с начальством.

Английское небо даже летом какое-то мутно-серое. И в этом небе над авиабазой время от времени мелькали на малой высоте наши истребители-бомбардировщики. После таких пролётов слышались глухие разрывы авиабомб. По расстоянию до места бомбёжки я понял, что десант отодвинул линию боевого соприкосновения максимально далеко от окраин авиабазы. А чуть раньше, когда мы окапывались, над нашими головами несколько раз пролетали «Ан-12», сбрасывавшие парашютные контейнеры. Один раз довольно высоко пролетел и одиночный «Ил-76», сбросивший многокупольную систему с закреплённой на платформе БМД. Сброс пилоты выполнили довольно точно, прямо внутрь охраняемого периметра, на поле рядом с ВПП. Десантники сразу же оприходовали «подарочек», и у меня в очередной раз возник вопрос — почему англичане не вдарят по нашим транспортным бортам каким-нибудь ЗРК? А потом сам же себе и ответил — для пехотных средств ПВО далековато, да наши их, похоже, просто не дают развернуть, давя на психику постоянными ударами с воздуха, а основная, стационарная английская ПВО была развёрнута в основном на восточном побережье, против нападения с континента и теперь, по большей части, подавлена. При этом транспортники, видимо, заходили по нашему маршруту, со стороны залива Уош, Нортгемптона и Бирмингема, а там вражеская ПВО уже была задавлена окончательно.

Вдоль ВПП и стоянок кипела работа — десантники развозили и растаскивали сгруженные накануне из доставивших нас «Ил-76» и сброшенные с воздуха ящики, тюки, коробки, бочки. Для транспортировки ими использовалось несколько трофейных грузовиков и джипов.

Едва я вышел к ВПП, как услышал за спиной:

— Эй?! Танкист?! Здорово?!

Звучало это слегка неуверенно и где-то даже вопросительно. Хотя чего я удивляюсь — мои пилотка и чёрный комбез, как я уже убедился накануне, не напоминают офицера. А вот просто абстрактного танкиста — вполне...

Я обернулся. Ко мне быстро шёл, поправляя на плече «АКМС», чернобровый молодец в жёлто-зелёном маскхалате и тельнике, с офицерской кокардой на лихо заломленном голубом берете. Этакий рослый красавчик, из числа тех, что особливо нравятся бабам определённого сорта.

— Здорово, голубая пехота, — приветствовал я его, когда он поравнялся со мной. — Или крылатая? Или молния?

— Как живучи стереотипы.... Это же всё названия из дурацких книжек и фильмов, — поморщился десантный офицер и добавил, сразу переходя на «ты»: — Это ты, что ли, со своими сегодня прибыл? К Трефилову идёшь?

— Ага, — ответил я ему совершенно не по-военному и представился: — Майор Трофимов, можно Андрей, будем знакомы. А ты же вроде вместе с нами летел?

— Да, — согласился десантник и представился: Майор Маргелов. Можно Александр.

— Стоп, — от неожиданности я даже остановился. Это какой Маргелов?! Как тебя по отчеству?!

— Васильевич.

— Погодь... То есть там, в Бельгии... Ёлки зелёные, так ты сын, что ли?!!

— Ну да, — ответил майор. Как мне показалось — нехотя. Чувствовалось, что его по жизни этим вопросом уже задолбали, в хвост и в гриву.

— То есть тот самый сын, который впервые внутри БМД на парашюте спускался? — уточнил я.

— Ага. Было дело. Аж два раза.

— Два?!

— В первый раз в январе 1973-го на «Кентавре вместе с подполковником Зуевым, а во второй — в январе 1976-го на «Реактавре» на пару с подполковником Щербаковым.

— Ну ты крут, майор, — сказал я, не решившись по темноте своей спросить, что есть «Кентавр», а что «Реактавр» и чем они, собственно говоря, отличаются. — И как оно?

— Врать не буду — страшновато. А что — не одобряешь?

— Ну, где мне, танкисту сермяжному, все эти ваши десантные задрыги понять... Я чую, что за эти парашютные дела вы, то есть те, кто в теме, можете несведущему и рыло набить, как моряки за свои адмиральские чаи и линь-конец-шкертик. Тем более если ты два раза добровольно это делал... Просто, по моему разумению, всегда есть куда более дешёвые и менее экзотические способы самоубийства. Хотя тебе вместе с БМД прыгать Родина велела, и ничего тут не поделаешь... Ну а здесь-то ты зачем оказался, укротитель БМД?

— А я специалист по доставке грузов для ВДВ. Особенно техники и особенно парашютным способом. Вся моя служба с этим связана. Надо кое-что испытать. А потом это же первый наш десант в Англию, вот и напросился, хоть и не хотели отпускать. Даже отец был против. Но первым быть всегда почётно.

— Ну-ну. Ты, майор, как я погляжу, оптимист. Только, по-моему, первые завсегда отгребают и полную попу огурцов. Это медицинский факт...

— Ну это мы ещё посмотрим, сказал Маргелов-младший на это и спросил: — А где тут местный штаб, ты не в курсе?

— Честно говоря — нет. Постеснялся спросить у связного.

— Вот и я нет, — признался Маргелов-младший. Мы посмеялись над этим обстоятельством и пошли дальше. Из положения мы вышли, тормознув пробегавшего мимо сержанта, который нам всё разъяснил.

Начальство обнаружилось метрах в ста от полосы в сборном техническом ангаре из гофрированного железа.

За покрытым крупномасштабной картой длинным металлическим столом (по-моему, это был верстак для технических надобностей) сидело на высоких табуретах из пластика и алюминия (похоже, позаимствованных в какой-то местной забегаловке) двое офицеров. Время от времени в ангар забегали ещё какие-то офицеры и сержанты, с докладами и бумагами. Стол перед командирами был застелен несколькими крупномасштабными картами, одна из них была карта Лондона и его окрестностей (с краю на карте была маркировка ГУГК МО СССР и год издания — 1948-й), на дальнем краю стола стояли аж две рации, кроме этого, здесь наличествовали несколько железных кружек с, судя по цвету, чаем, а также пустые и невскрытые баночки и бутылки с яркими этикетками  — кока-кола и прочий импортный лимонад. Довершали картину лежавший поверх карт «АКМС», три снаряжённых рожка к нему, пригоршня калашниковских патронов россыпью и нехилая коллекция трофейного оружия  — английский пистолет-пулемёт «Стерлинг» с характерным дырчатым кожухом и торчащим сбоку кривым магазином, три больших пистолета незнакомых мне марок и револьвер размером чуть больше «нагана» (по-моему, это был знакомый по справочникам «Веблей»). Прямо Чапай и компания из одноимённого фильма, только чугунка с картошкой для демонстрации построений и прочих тактических приемчиков не хватало. И, смотри-ка, трофеев уже успели насобирать...

Ближний офицер был уже немолодым поджарым блондином с усиками, в таких же, как у Маргелова-младшего, маскхалате с портупеей через плечо и неизбежном голубом берете. Второй — невысокий, мрачноватого вида стриженный под полубокс типчик в полевой форме с эмблемами инженерных войск на петлицах и майорскими погонами. Его фуражка и планшет лежали на столе перед ним. Этот, похоже, как и я, грешный, был вовсе даже не из ВДВ. Блондинистый офицер в берете выглядел донельзя браво, словно актёр Николай Черкасов, игравший святого Александра Невского в одноимённом фильме. Прямо ждёшь, что он возьмёт и скажет сейчас: «Мне магистра!» И пойдёт сразу же сеча-махла до полного взаимного уничтожения. Вот только взгляд у десантного подполковника какой-то странный, как мне показалось.

Мы с Маргеловым-младшим, едва войдя, представились и доложили, что прибыли по его приказанию.

— Здравствуйте, товарищи офицеры, — приветствовал нас местный главначальник и в свою очередь представился:

— Подполковник Трефилов.

При этом он критически смотрел мой чёрный комбез и пилотку, которые совершенно не вписывались в их беретно-тельняшечное воинство. Но, как говорится, что есть, то есть. По его лицу изначально было понятно, что он хочет нам сказать. Мне — что он офицера перед собой не видит (это я уже слышал), а Маргелова-младшего явно хочет спросить, сын он или не сын.... Но, на наше счастье, товарищ подполковник сдержался.

— Как обстановка, товарищ подполковник? — поинтересовался, решившись нарушить повисшую в воздухе паузу, и сразу же уточнил: — А то нам приказано срочно произвести разведку боем...

— Раз приказано, значит, проведём. А обстановка, мать её, двоякая. С одной стороны, мы свалились им на голову неожиданно, и они не успели толком среагировать, до момента, пока мы их не перекололи. Англичане ещё не пришли в себя и пока что не атакуют и даже сильно не обстреливают. А с другой стороны, есть информация, что они подтягивают резервы, в том числе довольно много танков. Конечно, против нас развёрнута «сборная солянка» — мелкие подразделения Королевского Гренадёрского полка, 1-го полка Гвардейской Конной Артиллерии и разные только что развёрнутые территориальные части, вроде Королевских Йоменов или Лондонского полка, но тем не менее численное превосходство у них более чем серьёзное. Это и мои разведчики видят, и авиаразведка докладывает. Чего доброго, вот-вот полезут всерьёз. А у меня тут всего 825 человек, считая вас и тех, кто прибыл с майором Маргеловым. Фактически один десантно-штурмовой батальон с подразделениями усиления. Артиллерии и противотанковых средств у нас сверх комплекта, поэтому пока сидим в обороне и ждём приказаний. Часть трофейной авиатехники и ядерных зарядов наши транспортные самолёты уже вывезли. Точнее сказать, авиатехнику угнали своим ходом. Интересно, что нам сразу же приказали, на самый крайний случай, оставшиеся на месте боеголовки подготовить к подрыву. Для этого прислали вон его, — подполковник мотнул головой в сторону майора с инженерными эмблемами и продолжал: — В общем, то, что не было вывезено, извлечено из хранилища и соединено в мощнейший ядерный фугас, порядка 6–7 мегатонн. Если нам отдадут соответствующий приказ, и мы будем уходить — можем тут всё подорвать на фиг, и тогда мало им всем точно не покажется. Я всё верно говорю? — уточнил подполковник у того же майора в полевой форме.

— Так точно, только суммарная мощность — 7,5–8 мегатонн, — уточнил тот и представился: — Майор Деревянных. Инженерные войска.

Взгляд у этого «деревянного майора» тоже, помоему, был странноватый. От усталости, что ли? Кстати, по его виду я понял, что никакой этот Деревянных не сапёр, а явно узкий спец из числа особо секретных. Всё-таки ладить ядерный фугас у нас кого попало не посылают....

— Вот такие у нас дела, — завершил своё выступление подполковник. — Опять же, авиация наша работает, тьфу-тьфу, вполне себе ничего, тем более что погода дай бог. Для обороны у меня людей на какое-то время хватит, а вот для наступательных действий — даже и не знаю. И самое главное — мы сидим тут двое суток и так и не знаем, что дальше будет. Высадились, захватили эту чёртову авиабазу, закрепились. А вот что дальше — мне пока не сообщили. Сначала приказали держать оборону и принимать дополнительные грузы. Потом сообщили, что прибудете вы для проведения этой самой разведки боем. Это всё, конечно, хорошо, но лучше бы мне хоть какая-то сволочь объяснила, как мы будем дальше воевать. А то сижу и гадаю — или сюда перебросят дополнительные силы, и мы начнём наступления для захвата Лондона, то ли прикажут взрывать всё к бениной матери и уходить. Судя по прибытию вас с вашими танками, я, честно говоря, склоняюсь к первому варианту. Но, с другой стороны — а на кой чёрт нам сдался этот Лондон? Разве что красный флаг повесить, где повыше, на каком-нибудь Биг- Бене? А с другой стороны — эта самая разведка боем, смысл которой мне тоже не очень понятен. Вот и теряюсь в догадках. Или я не прав, майор?

— Я, товарищ подполковник, честно сказать, знаю не больше вашего. Мне приказали прибыть — прибыл, но пока что у меня тоже приказ только насчёт этой самой разведки боем. Да и то без привязки к местности, карту выдали, а что и где, не объяснили. Мне с моими танкистами приказано продвинуться насколько возможно в сторону Лондона. Осмотреться, оценить обстановку, выявить их места сосредоточения и огневые точки, а также уничтожить как можно больше людей и техники противника. И это всё.

— Вот это-то мне и не нравится, майор, — сказал Трефилов задумчиво и потянулся к стоящей на столе кружке. По тому, как он, слегка поморщившись, отпил глоток и поставил сей сосуд обратно, я понял, что пьют они здесь вовсе не чай. Выходит, в кружках у них или коньяк, или какое-нибудь здешнее виски-шерри-бренди. Ну-ну...

— Не ссы, майор, вискарь это, — ответил на не заданный мной вопрос подполковник. — На мой вкус пойло так себе, но мы тут вторые сутки на таком нервяке, что без грамульки никак. Вам, кстати, плеснуть, товарищи офицеры? За знакомство?

— Ну, если только грамульку, — ответил я, максимально точно копируя его интонацию. Маргелов-младший молча кивнул. Когда начальство предлагает подобное, отказываться как-то не принято — неправильно поймут. Трефилов быстро нашёл на столе две относительно чистые кружки и плеснул на их донышко из извлечённой из-под стола большой, затейливой бутылки по той самой «грамульке». Мы с Маргеловым-младшим звякнули кружками, чокнувшись с подполковником и майором Деревянных, и пригубили. Действительно вкус у этого вискаря был довольно мерзенький, уж не знаю, чего разные фирмачи-пижоны в нём находят....

— Так я вот о чём, товарищи майоры, — продолжал подпол, убрав початый флакон вискаря обратно под стол. — Допустим, проведём мы разведку, а потом-то что будем делать? Импровизировать, так сказать, по ходу пьесы?

— Всё может быть, — ответил я. — Мы же люди военные, и наше дело выполнять приказы. А новые приказы, я так понимаю, не заставят себя ждать. Только вы, товарищ подполковник, уже должны знать, что мы во время проведения этой разведки боем должны обеспечить ещё и переход на ту сторону одного особо ценного кадра из разведки. И, по-моему, для Москвы как раз это сейчас самое главное...

— Да, были у меня уже эти две бабы, — сказал подпол и отпил из кружки ещё раз, и тут же поправил сам себя: — То есть, пардон, девушки, майор. Они мне про это, само собой, доложили, но, естественно, без подробностей.

— Вот и замечательно что вы в курсе. Тогда какие есть конкретные соображения насчёт разведки? А то я в этих краях, как сами понимаете, человек новый.

— Пока что самые общие, дорогой ты мой танкист, — сказал Трефилов и потянул поближе к себе карту. — Чёрт, некоторые карты, которые нам давеча выдали, древние, как те седые пирамиды... По ним ещё отцы и деды собирались Лондон штурмовать... Короче, слушай и запоминай. Вот тут, километрах в четырёх за забором этой авиабазы, в соприкосновении с нашим боевым охранением у них точно стоит заслон, блокирующий вот эту дорогу. Не особо большие силы, но там точно насчитали с десяток «Центурионов» плюс лёгкие «Скорпионы» и БТРы. Частично ховаются за домами, каменными оградами и деревьями, чтобы их наша авиация раньше времени не уничтожила. Ну, допустим, если авиация качественно вдарит по ним, прорыв будет обеспечен. Особенно если ударит внезапно. А вот как и что дальше — чёрт его знает...

Подпол сдвинул берет на затылок и, подняв со стола карандаш, начал с задумчивым видом елозить им по карте с цветными отметками. Я достал из планшета свою карту и, подойдя ближе, начал сверять её с картой начальства, параллельно отмечая текущую обстановку. Маргелов-младший карты с собой не имел, но тоже приблизился к столу и с интересом наблюдал за движениями подполковника.

— А вот здесь, — продолжал Трефилов, — проходит автомагистраль, обозначенная на свежих картах как М4. Она связывает южные районы Уэльса с Лондоном, и, по-моему, наибольшее сопротивление противник окажет как раз вдоль неё. Но здесь вдоль этой дороги уже начинается довольно плотная городская застройка, так что танк или противотанковое орудие поставить особо негде. Плюс очень много параллельных дорог и улиц. До фига и мостов. Мосты, кстати, всё больше старинные, капитальные, и я очень сомневаюсь, что англичане собираются взрывать мосты в долине Темзы, а тем более все и разом. Не похоже, что они их вообще минируют, скорее, наоборот, в окрестностях Лондона разведкой отмечаются излишне оживлённые перемещения транспорта и населения. Видимо, у них там нехилая паника по случаю нашего появления, да и коллеги из Саутгемптона тоже постарались. А вот здесь начинается городишко Рединг, графство Беркшир, отсюда до Лондона полсотни километров, это, считай, уже столичное предместье, полтораста тысяч населения. Дальше — Слау, сто тысяч населения. В восьми километрах восточнее этого самого Слау — международный аэропорт «Хитроу», и вот эту дорогу к нему англичашки точно будут оборонять с особым упорством, поскольку, похоже, считают аэропорт одной из наших главных целей. На этой дороге мои орлы видели не только английских, но и американских солдат, лёгкие танки «Скорпион» и бронемашины. Кстати, похоже, в «Хитроу» у них сидит ещё и какое-то количество боевых вертолётов, которые они явно применят, когда вы ломанётесь в атаку...

— Какие именно вертолёты? — уточнил я.

— Мои орлы точно видели в полёте две пары «Газелей» с ПТУРами, которые направлялись как раз в ту сторону. Летают они, естественно, мало и невысоко, поскольку совершенно справедливо боятся наших истребителей. А вот сколько их там всего — чёрт его знает. Что ещё тебе сказать? Дороги здесь хорошие, но улицы узкие. Застройка, конечно, в основном старинная, в два-четыре этажа, но дома каменные, а значит, для обороны удобные, опять же каменных заборов полно. Правда, не знаю, как их танки смогут вести бой в городе, майор....

— Обученные городскому бою танкисты у англичан были в Западном Берлине, — ответил я на это. — А здесь против нас, скорее всего, будут резервисты и вояки из кадрированных территориальных частей. Правда, подозреваю, что их будет много...

— Вот-вот, именно что много, майор. Твои-то ребята готовы к уличным боям? Ведь идти в атаку здесь можно практически только по дорогам, открытых пространств мало, в боевой порядок толком не развернуться. По-моему, бой в таких условиях ничего хорошего не сулит ни нам, ни им. И что у противника там за силы, мы можем только догадываться...

В этом месте до меня вдруг стало помаленьку, доходить то, о чём я уже, откровенно говоря, догадывался до этого. По-моему, здесь заваривалось практически то самое, что Юрий Бондарев описывал в своих «Батальоны просят огня» (про это ещё есть эпизод в многосерийном фильме «Освобождение», который в СССР смотрел практически каждый, ну и примерно про то же, только во времена Гражданской войны весьма художественно рассказано в кино «Красная площадь»), то есть чисто демонстративные действия. Высаженные здесь и в Саутгемптоне десанты, слегка усиленные нами, начнут якобы наступление якобы на Лондон. И англичане, вместе с ещё остающимися в Англии американцами, естественно, перетрухают и кинут против нас всё, что ещё имеют, а точнее — то, что осталось. И прежде всего — танковые и механизированные части. А поскольку господство в воздухе за нами, это будет та ещё мясорубка. При этом англичане оголят все другие угрожаемые направления, в том числе и восточное побережье. А дальше два основных варианта. Либо пока мы тут остервенело рубимся с этими Джентльменами, родной генштаб соберёт-таки морпехов, корабли и прочие потребные для этого силы и высадит-таки крупный морской десант где-нибудь у Нориджа или Грейт-Ярмута и уже оттуда пойдёт захват всей Англии. Либо мы здесь будем держаться до последней возможности, как те батальоны за Днепром, а потом подорвём этот ядерный суперфугас. При этом не факт, что кого-то из нас успеют эвакуировать отсюда воздухом. В общем, намечалась интересная игра, где одной из главных задач было остаться в живых, помирать прямо здесь и прямо сейчас я как-то не собирался...

— Да хрен с ним, не впервой, — ответил я на последнюю реплику Трефилова. — Я с моими танкистами и не в такое влипал. И по опыту уже знаю — внутри этих старинных каменных теремков всё, как правило, деревянное и горит оно дай бог. Стоит авиации зажечь десяток-другой домов — и начнётся светопреставление. Население в одном белье начнёт метаться в панике, и у англичан возникнут серьёзные сложности с ближним боем. Хотя в той же Западной Германии между нами и НАТО всё время оказывались местные гражданские, но бундесвер и американцев это совершенно не останавливало. Уж не знаю, как психология английских вояк в данном случае отличается от ФРГэшных фрицев или янки... В крайнем случае пойдём прямиком через эти самые дома, так сказать, езда по азимуту.... Вы мне лучше вот что скажите, товарищ подполковник, — когда я со своими пойду вперёд, на какую поддержку смогу рассчитывать? Кто ещё с нами пойдёт? Без пехоты танкам в ближнем бою никак нельзя...

— Поддержку всей нашей наличной артиллерией и миномётами мы обеспечим, ну и плюс к этому авиация. А в остальном — ты же видел, у меня здесь БМД-1, БТР-Д, АСУ-85 и противотанковые БРДМы. Я мыслю так, что с тобой, майор, пойдут десятка два БМД и БТР-Д. Ты десятью танками пойдёшь или всеми двенадцатью?

— Нет, десятью. «Шестьдесят вторые» пусть остаются на месте, а то мало ли...

— Правильно мыслишь. Ну, тогда двадцать БМД и БТР-Д со штатными экипажами и десантом. По паре на каждый твой «Т-72». Понимаю, что это мало, Но что есть, то есть...

— Понятно, товарищ подполковник. Вариант, конечно, не самый лучший, но, раз больше ничего нет у нас — что делать....

— Почему это не лучший вариант? — несколько насторожился Трефилов.

— Видите ли, по нашему опыту последних дней я могу вам сказать, что даже БМП не всегда соответствуют поставленным задачам. А что хорошего в БМД кроме той самой, пресловутой аэротранспортабельности? Условия для перевозки и спешивания десанта явно хуже, чем у БМП, да и потом, это же консерва, я их ещё в Эфиопии в бою видел. Если уж у БМП броня считается противопульной, то здесь-то она вообще условно-противопульная, поскольку алюминиевая...

— Ну, не надо сгущать до такой степени, — сказал Трефилов и тут же, словно спохватившись, спросил: — Танкист, а ты что же, в Эфиопии был?

— Так точно, мёд-пиво пил.

— И что, небось и награды имеешь?

— Медаль «За отвагу».

— Ого, — сказал молчавший до этого момента секретно-инженерный майор, а Трефилов с Маргеловым-младшим посмотрели на меня уважительно.

— Да я не сгущаю, товарищ подполковник. Как до дела дойдёт — сами поймёте. Так что лучше заранее прикажите своим, чтобы ехали на броне, а не под бронёй, а при начале боя или обстреле сразу же спешивались. Так эффективнее. Вы говорите, авиаподдержка у нас будет?

— Пока авиация работает более чем удовлетворительно, не жалуемся.

— Тогда надо всё увязать с ними буквально по минутам. Тогда, значица, так. Пойдём на рассвете, скажем, в 5.30. Сейчас светает рано, даже здесь, в Европах. И надо, чтобы авиаторы в этот момент предварительно ударили по периметру и всем разведанным целям, а потом сразу же были готовы по нашему требованию ударить ещё, уже туда, куда мы укажем. По фиксированным целям им бить не стоит, поскольку мы же не знаем, с чем столкнёмся и как далеко пройдём. Было бы замечательно, если бы авиаторы во время этой самой разведки поддерживали по первому нашему требованию, но по последнему опыту я знаю, что это не вполне реально. Я сейчас пришлю к вам прибывшего со мной толкового авианаводчика, его фамилия Тетявкин, пока есть время, просветите его на тему, что тут и как, снабдите рацией и всей необходимой информацией. Он пойдёт с нами и будет по месту наводить, я ему доверяю. Кстати, забыл спросить, а почему англичане до сих пор не развернули вокруг этой авиабазы дивизион- другой каких-нибудь ЗРК, вроде «Рапир», и не начали валить наши транспортные самолёты пачками?

— Во-первых, у них осталось очень мало ЗРК. Во-вторых, сам подумай — если самолёты будут падать прямо на Гринем-Коммон, они здесь всё разнесут. А если какой-нибудь сбитый «Ан» упадёт на хранилище ядерного оружия? Пока что противник, похоже, всё-таки надеется отбить базу назад в более-менее не повреждённом виде. К тому же наша авиация элементарно не даёт подойти и развернуться их зенитным средствам. Кстати, поставить поблизости ЗРК им мешает и городская застройка — за домами горизонт, как известно, плохо видно. Так что за небо ты не бойся, майор...

— У тебя что-то ещё? — поинтересовался подпол, на челе которого уже отпечатались нешуточные размышления по поводу предстоящего.

— Пока больше ничего, товарищ подполковник. Пойду работать и готовить своих танкистов к утру. Хотя спать нам, похоже, всё равно не придётся....

С этими словами я и пошёл к своим. Маргелов-младший остался у начальства, похоже, у него там были какие-то свои вопросы.

Как выяснилось, мои орлы уже вполне себе поели (кухни у десанта не было, но зато здесь было полно трофейных натовских сухих пайков, ими-то ВДВ с нами от души и поделились), и теперь все наличные командиры танков собрались возле моей машины с видом донельзя серьёзным. Помаленьку темнело, в отдалении взлетали в небо осветительные ракеты. И наши и противник скупо постреливали из пулемётов и прочего стрелкового оружия, иногда били миномёты и, судя по звуку, безоткатные пушки. Не то чтобы это меня нервировало, но всё-таки было ощущение, что мы на самой линии фронта. И не просто на этой самой линии, а даже скорее в окружении, поскольку стрельба и осветительные ракеты сегодня были со всех сторон. Весело, чёрт побери...

— Становись! — скомандовал я. Недлинный строй втянул животы и подравнялся. Из башенных люков моего танка на нас с интересом смотрели Черняев и Прибылов, которые тоже стремились узнать о предстоящем деле как можно больше.

— Вольно! — отдал я следующую команду, критически оглядев строй и добавил: — Всем достать карты, подойти ближе и настроить органы слуха на приём! Повторять два раза не буду, поскольку времени у нас меньше, чем хотелось бы!

В двух словах я объяснил ребятишкам боевую задачу, потом они нанесли на свои карты обстановку, и мы уточнили детали. Хотя какие особые детали, если имеется приказ копать траншею от забора и до обеда? То есть — внаглую идти вперёд, пока не упрёмся в особо крупные силы супостата. После чего вызывать авиацию и отходить. Всего-то делов...

В общем, решили, что пойдём двумя группами — в одной я, Кокошкин, Бокарёв, Лаптев и Кирогаз, во второй — Маликов, Будяк, Апанаев, Колосов и Середа. При необходимости разделимся на пары или тройки, но это по обстоятельствам. Младшие лейтенанты Бибиков и Сытов со своими «Т-62» остаются на месте и будут нашим резервом на крайний случай — так сказать, засадным полком за Вороньим Камнем — вдруг возвращение обратно будет проблематичным? Обе наши группы будут сопровождать БМД с десантом, они же обеспечат ближнюю разведку и охранение, с десантниками мы это дело обговорим отдельно.

Поскольку нормально развернуться в боевой порядок мы вряд ли сможем, пойдём по дорогам и улицам «ёлочкой». Даром снаряды не кидаем, бьём только видимые цели, тем более что и нам и противнику будут мешать целиться городские строения. При встрече с крупными силами противника, как я уже сказал, не паникуем, а потихоньку оттягиваемся и тут же вызываем авиацию. Ну и так далее.

В разгар нашего импровизированного «Совета в Филях» явился от начальства задумчивый Тетявкин с целой пачкой карт и ещё каких-то бумажек и сразу же предложил утвердить наши радиопозывные. Решили не заморачиваться, а называться по номерам, в том порядке, в каком все сейчас сидели и стояли вокруг меня. Я, естественно, «Первый», Кока и Бока, соответственно, «Второй» и «Третий», Кирогаз «Четвёртый», Лаптев «Пятый», Маликов «Шестой», Будяк «Седьмой», Апанаев «Восьмой», Колосов «Девятый», Середа «Десятый». Сытов и Бибиков — «Одиннадцатый» и «Двенадцатый». Тетявкин, ни с того ни с сего, заявил, что он будет «Филин», чем вызвал у танкистов ухмылки.

— А почему «Филин»? — спросил я Тетявкина.

— Потому что символ мудрости и видит в темноте! — ответил Тетявкин серьёзным тоном. При этом внешне он напоминал кого угодно, только не филина.

— Ну-ну, — сказал я на это. — Видать, ты в детстве слишком часто программу «В мире животных» смотрел. А раз смотрел, то должен знать, что самая умная птица — это, вообще-то, ворона, хотя она никакой и не символ. Ты же, лейтенант, явно не Филин и даже не ворон, а скорее дятел....

Тетявкин не нашёлся, что на это ответить.

— Ещё вопросы есть? — на всякий случай спросил я своих орлов.

— А чего это я «Шестой», товарищ майор? — поинтересовался вдруг Маликов, скорчив недовольную рожу.

— А что не так? — спросил я в свою очередь. — Мне что — прикажешь разводить вас по ротам и взводам и потом придумывать иерархически и конспиративно выверенные позывные, типа «Коршун», я «Падаль», приём?! Так нас для этих заморочек слишком мало. Чем вас, товарищ старший лейтенант, шестой номер не устраивает? Всё-таки не тринадцатый и не шестнадцатый, хотя шестнадцатый номер у вас и так, похоже, по жизни...

— Да нет, всё так, товарищ командир, — резко передумал Маликов, хотя по его лицу я понял, что сказанное мной ему очень не понравилось. Ну да и хрен с ним...

На этом совещание мы закончили. Народ разошёлся обдумывать только что услышанное и готовиться, а я пошёл к двум нашим секретным офицершам, обговорить те детали предстоящей операции, которые были связаны лично с ними.

Перед этим мне сказали, что они обе расположились в каком-то укрытии, метрах в двухстах от ангара, где временно угнездился наш героический подпол Трефилов.

В общем, меня не обманули. Я без особого труда нашёл наполовину утопленный в земле бетонный куб с железной дверью. То ли я шёл очень тихо, то ли ВДВ всё-таки не столь круты, как про них пишут в книгах и показывают в кино. В общем, в полутьме перед самой дверью укрытия я чуть не наступил на затихарившегося в траве солдатика в голубом берете. Реакция солдатика была естественной — выдав длинную тираду приглушённым дурноматом, он сорвался из положения лёжа, словно бегун со старта, и исчез за торчавшим неподалёку бензозаправщиком. Судя по крайне неумелым матюгам и худобе, солдатик был из салаг-первогодков, к тому же у него не было оружия и снаряги. Писарчук какой-нибудь?

— Давай-давай, вали, светло-синяя ты пехота! — успел я сказать ему вслед. Только вряд ли он меня услышал. В щель он здесь подглядывал, что ли? Только ведь в этой двери не было ни особых щелей, ни замочных скважин.

Я подошёл к двери и деликатно постучался.

— Кто там ещё? — спросил знакомый женский голос.

— Это я, майор Трофимов, — ответил я.

— А, Андрей, заходи, — ответили из-за двери тем же голосом Ольги Смысловой.

Я вошёл. Похоже, в этом Гринем-Коммоне, как и положено на любой авиабазе в любой стране мира, был свой автономный дизель-генератор — под потолком горели две скрытые квадратными плафонами неяркие лампочки. Видимо, до высадки наших доблестных ВДВ здесь было что-то типа дежурки. Вроде тех, где обычно коротают время дежурства за игрой в домино или в «крестики-нолики» пилоты истребителей-перехватчиков, назначенные в дежурное звено. Посередине стоял стол, четыре кресла, несколько стульев, в углу — телевизор, а вдоль стен располагались две то ли лежанки, то ли скамьи. На этих скамейках офицерши и отдыхали, подстелив брезент. На столе лежали раздербаненные натовские сухпайки и разнообразное стрелковое оружие, в основном пистолеты.

Наша главная головная боль — эта самая засекреченная Татьяна, похоже, дремала. Туфли она скинула, а вот жакетик не снимала, так и валялась на лежанке полностью одетой. И правильно, по-моему, с точки зрения этой самой шпионской конспирации. Ей же надо, чтобы костюмчик выглядел так, словно она в нём бегала, не снимая, где-то с неделю. Ну а Смыслова была, как обычно, в джинсиках и тёмной маечке, сменив туфли на ношеные спортивные то ли кеды, то ли кроссовки. Не скажу, что вид у неё был слишком радостный, но и уныния не наблюдалось.

— Привет разведке, — сказал я с порога и спросил, сразу же падая в ближнее кресло: — А телевизор не пробовали включить? Вдруг чего нового скажут?

— Встречный привет танкистам, — ответила Ольга. — А ящик не показывает, у них тут на базе, похоже, было кабельное телевидение...

— Это как?

— Это когда транслируют прямо по кабелю без внешней антенны, которая если и есть, то скорее всего коллективная, возможно, одна на всю эту, мать её, авиабазу. Или кабель от ближайшего города идёт...

— Понятно, — ответил я и добавил: — Ну что, готовьтесь, девоньки.

— Когда идём? — спросила Смыслова. А секретная Танька сразу же перестала дремать и, сев на лежанке, внимательно посмотрела на меня. Про себя я отметил, что она очень симпатичная, несмотря на изрядно помятый внешний вид. До этого, во время перелёта сюда, я её, честно говоря, толком и не рассмотрел.

— В пять тридцать, время ещё есть. Мы в этом деле главные, десант на БМД будет нас прикрывать.

— Как будем добираться, уже решили? — поинтересовалась Танька.

— Каком книзу, красавицы. Доезжаем до какого-нибудь подходящего перекрёстка дорог или улиц и высаживаем. Где именно это делать — определим по месту. Благо там мечущегося туда-сюда гражданского народа должно быть много. А что касается собственно доставки — по идее, можно посадить вас в БМД. Но не советую. Там броня очень противопульная. Один какой-никакой шальной снаряд — и кирдык секретным агентам. Зачем вам так рисковать?

— А как тогда?

— А элементарно, Ватсон. Как-нибудь утыркаетесь в наши «Т-72». Сядете по одной в танк, одна ко мне, а вторая, скажем, к сержантам Лаптеву или к Кирогазу...

В данном случае я знал, что говорю. «Т-72», как и все наши основные боевые танки последнего поколения, скомпонован весьма плотно и рассчитан только на «трёх весёлых друзей». Засунуть туда кого-то четвёртого и даже пресловутую собаку весьма затруднительно. Но в тех «Т-72», которые нам привезли на самолётах для выполнения этой разведки боем, в боевом отделении отсутствовали правые баки-стеллажи. Боекомплект и запас хода это снижало не сильно, а вот живучесть, на мой взгляд, повышало. Да и места в боевом отделении было больше.

— Кирогаз — это кто? — удивилась Татьяна.

— Кирогаз — это мой подчинённый старший сержант Ильясов, между прочим, отличник боевой и политической подготовки, — уточнил я и добавил: — В танке каждой из вас, конечно, будет очень тесно, практически коленями к подбородку, но надёжно, почти как у Христа за пазухой. А как решите, что настал подходящий момент — тут же и вылезете.

— А как мы поймём, что этот самый момент настал? — задала резонный вопрос Ольга Смыслова.

— Как-как… придётся останавливаться и время от времени давать вам высунуться, чтобы вы осмотрелись. Ничего не поделаешь...

— А что, других вариантов нет? — уточнила засекреченная Танька.

— Естественно. Если бы был другой способ твоей переброски, дорогая моя, нас, как и тебя, сюда бы, я так думаю, не отправили? Или я чего-то не знаю?

— Да, тут ты прав, майор. С альтернативными вариантами дело табак...

— Ну а тогда чего спрашиваешь? В общем, пока что неспешно собирайтесь. А как дойдёт до дела — придём за вами и позовём лезть в дудку. Кстати, милые дамы, я тут сейчас прямо из-под вашей двери какого-то солдатика шуганул. Убег от меня как чёрт от ладана. Интересно, чего ему тут надо было? У вас же здесь ни окон, ни замочных скважин...

— И не говори, — ответила Ольга Смыслова. — Мы сюда, как только прибыли, так они постоянно на нас пялятся. Прямо взглядом раздевают. И солдаты и офицеры...

— Ну, так на то и армия, чтобы в бане в щёлочку подглядывать.... Тем более они же не знают, кто вы такие, и, исходя из вашего импортного облика, думают, что вы здесь пленные. У нас в армии баб и раньше почти не было, а уж сейчас никто точно не будет скидывать на парашюте во вражеский тыл беспутных командирских супружниц или аморальных поварих с официантками... Но, по правде сказать, я и не думал, что у некоторых наших десантников даже в условиях фактического окружения остаётся время и желание на то, чтобы письку подрочить... Чудны дела твои, господи, а наши ВДВ ещё чуднее... Ну, ладно, если вам всё более-менее понятно, я пошёл. А то у меня ещё дела есть...

На том я, что называется, откланялся и пошёл к своей машине.

В темноте, на полдороге, меня догнал Тетявкин.

— Ты чего болтаешься как неприкаянный? — спросил я у него. — Лучше бы отдыхал, а то потом запаришься бегать и прыгать с рацией на спине...

И здесь оказалось, что я зря проявил подобную заботу о нашем мудром и всевидящем «Филине». Тетявкин доложил, что с рацией на спине он, оказывается, бегать совсем не будет. Поскольку наши добрые хозяева, то есть десантники, выделили ему с барского плеча командно-радиофицированный, безбашенный БРДМ-2У со всем оборудованием, водителем и радистом. С одной стороны, это было странновато, поскольку ВДВ положены КШМ и радиомашины на базе БМД и БТР-Д. Но я знал, что такой техники в десанте не хватает (здесь я видел всего одну или две такие КШМ), а раз уж случилась война, то им должны выдать любые подходящие «заменители». А БТР-60ПУ для ВДВ как-то великоват. Так что наличию у десанта БРДМ-2У удивляться не стоило. А с другой стороны, я искренне подивился на такую щедрость, после чего отправил Тетявкина готовить технику «к бою и походу». Однако Тетявкин сначала попросил меня подписать принесённую с собой бумагу, любезно посветив мне фонариком. Прочитав разложенный на планшете документ, я понял, что наши дорогие десантники не такие уж и добрые. Это был отпечатанный на машинке приказ об откомандировании в распоряжение майора Трофимова (меня то есть) БРДМ-2У серийный номер такой-то с таким-то радиооборудованием (серийные номера тоже бы ли указаны), а также младшего сержанта Тер-Петросяна А. Э, и рядового Корбутова П. Д, (это, надо полагать, как раз водитель и радист). То есть теперь я лично отвечаю за данное имущество и двух человек.

Я подписал бумагу, подивившись самому факту того, что контора у подпола Трефилова писала вполне себе исправно, даже несмотря на вражеский тыл и местную воздушно-десантную специфику.

После этого удовлетворённый Тетявкин удалился, а я наконец вернулся к своему танку, ещё издали обнаружив, что кроме членов моего экипажа там курят ещё четверо.

Как оказалось, по мою душу явились четыре десантных офицера, назначенные в разведку вместе с нами. То есть те, что пойдут на БМД.

Среди них я, не без некоторого изумления, обнаружил майора Маргелова-младшего.

— Здравствуйте, товарищи офицеры! — приветствовал я их и тут же спросил Маргелова-младшего: — Майор, а тебе-то это зачем? Ведь небось добровольно вызвался? Любишь решать нетривиальные задачи, а заодно подставлять лоб под пули?

— Вроде того, — ответил Маргелов-младший, отбрасывая бычок (курили они что-то уже привычное импортно-трофейное), и представил своих подчинённых: — Лейтенант Расторгуев, лейтенант Симановский, лейтенант Бурмин, подполковник сам отобрал лучших, поскольку в разведку вызвались почти все, без исключений...

Или отобрал тех, кого не особо жалко, подумал я. Все три лейтенанта были молодые, коротко стриженные крепыши, очень похожие друг на друга, особенно в темноте.

Видать, только-только из Рязанского испекли этих взводных. И сразу в бой.

В отдалении по-прежнему лениво постреливали. Изредка взлетали осветительные ракеты. На душе было тревожно, но ничего трагического в настроении и интонации десантников я как-то не заметил. Похоже, они предстоящее действо воспринимали как-то буднично.

Я коротко разъяснил им, как и что. Главное — чтобы в случае огневого контакта они сразу же спешивались, а то нас и так слишком мало, чтобы давать противнику дополнительное удовольствие уничтожать личный состав вместе с машинами.

Вроде бы они меня поняли. После чего отправились выводить технику на исходные.

За всем этим у меня еле-еле нашлось время, чтобы пожевать трофейных консервов.

Перед рассветом мы выгнали наши танки из капониров и рассредоточились на восточном краю авиабазы, благо всяческих строений и прочих укрытий здесь хватало.

Чтобы скрыть наше выдвижение, вся десантная техника (даже та, что оставалась на позициях) некоторое время газовала в своих окопах и капонирах, а кроме того, Трефилов приказал расчётам своих ЗУ-23-2 вести беспорядочный огонь в сторону противника. Думаю, что англичане ничего не поняли, поскольку в ответ они почти не стреляли, и никаких передвижений на их переднем крае не наблюдалось.

Наши десять танков стояли, вытянувшись в линию. Позади нас выстроились десантные БМД и БТР-Д. Здесь же, разумеется, торчал Тетявкин со своим радийным БРДМом. На верхней задней части корпуса всех наших машин мы закрепили куски разрезанных ярко-оранжевых парашютов, которых богато валялось по всей авиабазе. Какие-никакие, а опознавательные знаки для своей авиации. А то, чего доброго, не заметят на своей сверхзвуковой скорости и влупят со всей дури. А этого мне очень не хотелось бы...

Как раз в этот момент из темноты появились обе секретные офицерши, скорым шагом направившиеся к нашей шеренге танков. Сидящая на броне своих жестянок десантура невольно сделала равнение в их сторону.

Разведчица Татьяна была всё в том же мятом костюмчике, на каблуках и с чемоданом, но без оружия. Ольга Смыслова — в своём прежнем гражданском одеянии, дополненном лёгкой летней, светло-серой курточкой, без поклажи, но с бесшумным автоматом «мини-узи» в руках, с пистолетной кобурой на поясе и снайперской винтовкой G3 за плечом. В подсумках на поясном ремне и в карманах у неё просматривались запасные обоймы. Решила всерьёз повоевать? Устроить сафари на английских джентльменов? Называется, подготовились к заграничной экскурсии летним утром.

— Ну, и куда нам? — спросила Танька.

— Давайте лезьте, — ответил я, вылезая из своего командирского люка и кивая на него. — Ольга в наш танк, а ты, дорогуша, вон туда. Только о зенитные пулемёты не бейтесь.

И я указал ей на танк сержанта Лаптева, после чего девки с весьма недовольным видом полезли, куда я велел.

— Да как вы тут вообще ездите?!! — удивлённо прогундела снизу Смыслова, размещаясь в ногах у командирского места. — Тут же хуже, чем в шпротной банке!

— Зато броня крепка и нам никакая пуля не страшна, и даже не всякий снаряд! — обнадёжил я её.

— Это, конечно, бодрит, — ответила Ольга, брякая своими ручными стрелялками где-то под моим командирским сиденьем. — Но, если нас, не дай бог, зажгут, я отсюда хрен вылезу….

— Сплюнь и не думай о таких вещах, — ответил я и, повернувшись, крикнул Лаптеву: — У тебя там как, вторая барышня разместилась?

— Так точно, — ответил тот, при этом на его деревенской роже даже в рассветном сумраке читалось нешуточное удивление.

— За неё головой отвечаешь, понял?

— Так точно!

Ну тогда можно было уже и начинать.

Я чисто автоматически глянул на светящийся циферблат своих «командирских».

До назначенного времени оставалось девять минут. Как возвышенно пишут всякие прозаики — безвременье перед смертью или подвигом….

Я зарядил турельный НСВТ и провернул его по-походному, стволом назад, после чего, забравшись ногами в люк, поправил шлемофон, вставив тянущийся от него провод в соответствующий разъём.

Сразу же ожила Р-123М.

— «Лиман», я «Первый»! — выдал я в эфир. — Как меня слышите, приём?

Позывной «Лиман» был у подполковника Трефилова. Интересно, с какого это одесского кичмана он сбежал во времена шпанистой юности? Любопытные всё-таки в ВДВ нынче попадаются командиры.

— «Первый», слышу вас хорошо, — ответил сквозь треск помех глухой голос товарища подпола. — «Первый», вы готовы?

— Так точно, «Лиман», полная готовность!

— Тогда я даю отмашку на работу авиации. Они уже на подлёте. Как отработают — сразу вперёд. «Первый», как поняли?

— «Лиман», я «Первый», вас понял, — отозвался я и добавил: — Всем тишина в эфире, как поняли?

Все командиры танков и БМД ответили, что поняли.

На некоторое время действительно установилась некоторая тишина, и мы ждали, гоняя двигатели на холостых оборотах.

Между тем небо на востоке помаленьку начало светлеть и наступило бледное английское утро. Просматривающиеся впереди нас деревья и крыши домов обрели цвета, но веселее от этого не стало, тем более что где-то в боевом охранении началась лёгкая перестрелка, но именно что лёгкая — чуть ли не одиночными. Противник, похоже, по-прежнему ни о чём не догадывался.

А через несколько минут я наконец услышал в небе характерный, быстро надвигающийся рёв реактивных двигателей, Судя по звуку — своих.

Сначала из-за горизонта вынырнули четыре больших самолёта с изменяемой стреловидностью крыла — вроде бы это были «Су-24». Через секунду от них отделились тёмные капли бомб, а ещё через секунду, ещё до того, как я услышал взрывы, бомбардировщики резво исчезли из вида, не оставив после себя в утреннем небе ничего, кроме инверсионных следов.

Взрывались сброшенные ими бомбы хорошо, громко. И хотя до места бомбёжки было далеко, и я и Дима Прибылов невольно нырнули за крышки своих люков. По тому, как содрогалась земля, я понял, что бомбили чем-то серьёзным, не иначе «пятисотками».

Но, ещё когда впереди нас рвались последние бомбы, над моей головой на малой высоте с особенно жутким рёвом проскочила пара тупоносых краснозвёздных «Су-17». Истребители-бомбардировщики осветились снизу яркими вспышками пламени, и я понял, что это они выпустили десятки неуправляемых ракет — впереди нас между поднимающихся среди крыш и деревьев многочисленных дымов вспух целый лес разрывов. Потом над нами проскочили ещё три пары «Су-17», тоже бившие по земле из блоков НАР. За ними с минимальным интервалом появилось ещё одно звено таких же «сушек», высыпавшее впереди нас дождик из бомб, на сей раз это было что-то, поменьше «пятисоток».

Видимо, на этом авиационная подготовка завершилась, поскольку в наушниках моего шлема ожил голос подпола Трефилова:

— «Первый», я «Лиман», птички отработали! Вам зелёный свет!

— «Второй», «Третий», «Четвёртый», «Пятый», «Шестой», «Седьмой», «Восьмой», «Девятый», «Десятый», «Филин», «Прохоровка», «Орёл», «Курск», «Белгород» и все «Тулы» — вперёд! — передал я и нырнул в боевое отделение, прикрыв над собой люк. Ольга Смыслова страдальчески кряхтела, скорчившись у меня в ногах.

«Прохоровка» была позывным БМД Маргелова-младшего, «Орёл» — лейтенанта Расторгуева, «Курск» - лейтенанта Симановского, «Белгород» — лейтенанта Бурмина, а все БМД-1 и БТР-Д десанта имели позывной «Тула», от «один» до «шестнадцать». Это не я придумывал, это они сами постарались, как видно, от большого ума...

Разом взревели три десятка моторов, и наше «ударное подразделение», медленно набирая скорость, пошло вперёд.

— «Первый», я «Белгород», — услышал я в наушниках голос лейтенанта Бурмина, — я с «Тулой-три» и «Тулой-пять» выдвигаюсь в авангард!

— Добро, «Белгород», согласился я. Так и было задумано, на этих трёх БМД-1 следовал десантный разведвзвод.

Наш танк раздвигал корпусом придорожные кусты, и в оптику я видел, как впереди нас что-то горит, не особо сильно, но тем не менее.

— При обнаружении противника тут же докладывать! — передал я в эфир. Но пока что вообще никакого огня по нам не было, то ли заслон англичан снесло бомбёжкой, то ли они тихо офигели, то ли драпанули, иди пойми.

— По сторонам дороги сильно не рассредотачиваться! — передал я, наблюдая, как три облепленные ребятишками в зелёно-жёлтых маскхалатах и голубых беретках (стальные каски не надел ни один из них, пижоны хреновы!) БМД резво молотят траками по шоссе, вырываясь вперёд. Я чисто механически отметил, что у десантников с собой слишком много «РПГ-7» и одноразовых «РПГ-18». Хотя для боя в городских условиях это самое то.

Я практически не заметил, как мы прошли уже километра четыре. Момент, когда мы миновали наше боевое охранение, я тем более не уловил. Только мелькнул торчавший у дороги уже пробитый чем-то во многих местах указатель с надписью «Reading».

Потом где-то на левом фланге послышалась пулемётная стрельба, впрочем, почти мгновенно оборвавшаяся. В оптику мне было плохо видно, что там происходит.

— «Первый», я «Тула-девять»! — доложил юный голос у меня в шлемофоне. — Обнаружил противника! Несколько пехотинцев пытались вести огонь по нам из стрелкового. Подавили пулемётами. Больше не стреляют! Приём!

— «Тула-девять», я «Первый»! Понял тебя! Всем продолжать движение! — ответил я.

Наш «Т-72» слегка колыхнуло, когда Черняев зацепил левой гусеницей воронку от авиабомбы. Похоже, мы наконец вышли к тому месту, которое бомбила авиация.

На дороге и по её сторонам, где тянулись небольшие, огороженные участки на которых, возможно, росло и что-то полезно-культурное, кроме банальной травы (и это у них наверняка называется «полями»), начали попадаться воронки, поваленные, погнутые или сломанные напополам телеграфные и фонарные столбы, брошенная и горящая техника. А несколько торчащих неподалёку зданий были непоправимо разрушены (два из них горели ярким пламенем) — похоже, туда угодила часть «пятисоток». Впрочем, летуны знали, что атакуют, поскольку между разрушенных домов и перед ними я увидел четыре подбитых самоходки «Эббот» и горящие армейские грузовики.

В кювете перед нами стояли, скособочившись на пробитых шинах, десяток «Лендроверов» и тупоносых грузовых машин в английской армейской раскраске (камуфляж в два зелёных оттенка). Некоторые таратайки светились осколочными пробоинами, выбитыми стёклами и фарами, а от пары грузовиков не осталось почти ничего, кроме рам — видимо, следствие прямого попадания НАРов. На земле возле машин валялись какие-то ящики, коробки и брошенные автоматические винтовки.

Возле машин в полном беспорядке лежало десятка два трупов в тёмно-зелёном и пятнистом.

Метрах в пятидесяти слева от дороги стояло три «Центуриона». Один горел, из его полуоткрытых верхних башенных люков словно из паровозной трубы шёл густой чёрный дым. Рядом с вторым танком, похоже, было попадание чем-то серьёзным (как любят говорить артиллеристы, «близкое накрытие») — на его правом борту не было экранов, пушка лишилась половины ствола, а размотанная гусеница растянулась по изрытой воронками траве далеко вперёд. От третьего однотипного танка осталось одно дымящееся шасси — в него, похоже, пришла серия НАРов. И здесь тоже были трупы в британском обмундировании, с десяток, не меньше. У дороги торчал указатель с надписью «Maidenhead».

За «Центурионами» горела БРМ «Скимитер», в которую тоже явно попало несколько НАРов. Дальше просматривались стоявшие в неглубоких окопах три или четыре установки ПТУР «Страйкер» на шасси лёгких «Скорпионов», знакомые мне по Бельгии. Было видно, что от ближней к нам установки остались только гусеницы и днище — или авиабомбой попотчевало, или НАРами достало. И здесь тоже были трупы.

У меня возникло впечатление, что эта битая английская техника в большинстве своём просто стояла у дороги, а экипажи вместо того, чтобы занять оборону, занимались чёрт-те чем. Хреново ребята воюют, хотя чего с этих лейб-резервистов её высочества взять?

Мы миновали это «поле брани», прошли ещё десяток километров абсолютно пустого шоссе с редкими строениями по сторонам и прошли по нетронутому мосту через неширокую реку. За мостом нам попался указатель с двумя стрелками и надписями — «Slough» и «Windsor». Далее по сторонам шоссе начинались городские постройки — двух- и трёхэтажные домишки, не выглядевшие столь опрятно, как немецкие и бельгийские. Кое-где между старыми домами торчали коробки более свежей постройки, как я понял, в основном это были магазины, все как один запертые и с опущенными жалюзи — мелкобуржуазное явление, уже хорошо знакомое нам по ФРГ и Бельгии.

Интересно, но и здесь я увидел следы свежего авианалёта в виде воронок от бомб. А ещё по сторонам проезжей части там и сям стояли брошенные армейские грузовики, «Лендроверы» с открытыми дверями — чуть дальше попалась даже пара мелких броневиков «Феррет». Трупов здесь не наблюдалось, как, впрочем, и живого населения. Осматривая из своего приоткрытого командирского люка окрестности, я даже за, местами выбитыми взрывной волной от бомбёжки, окнами и ставнями не увидел никакого движения. Только ветерок колыхал кое-где шторы. Похоже, жители отсюда уже слиняли, не желая находиться непосредственно на линии фронта. Надо признать, что инглишмены организовали довольно широкую «полосу отчуждения» вокруг зоны боевых действий, но её всё равно оказалось недостаточно. Ну, ничего, Первый Белорусский фронт уже идёт к вам в гости, господа...

— Андрей, что там, снаружи? — потянула меня за штанину комбеза Ольга Смыслова, голова которой показалась внизу в люке, на уровне моих сапог. Я её не сразу услышал из-за шлема и окружающего шума.

— Да особливо ничего, — ответил я. — То, что можно было считать за передний край, мы прошли, как и то, что можно было считать «прифронтовой полосой». Теперь пошли городские постройки, но тут пусто и народу совсем никого, пока не на что смотреть.

Смыслова удовлетворилась и убралась обратно, в низы боевого отделения.

По мере нашего въезда в глубину городской черты шоссе сужалось, и скоро нам пришлось свернуть боевой порядок и снова встать в растянутую колонну. Всё равно противника пока не наблюдалось.

Пока вперёд ушёл всё тот же разведвзвод на трёх БМД, за ними пятёрка «Т-72» Маликова, ещё десяток БМД и БТР-Д, в одной из которых находился Маргелов-младший, ну а потом моя пятёрка танков с БРДМом Тетявкина. Замыкали колонну семь БМД и БТР-Д.

Над дорогой висел выхлопной синеватый соляровый чад, который в условиях города рассеивается особо плохо и медленно.

Впереди и по сторонам мелькали, сменяя друг друга, стены домов и заборы.

И всё тут было какое-то провинциальное. Хоть и говорят порой — Англия то, Англия сё, а я в этих городишках решительно ничего выдающегося не вижу. Где, спрашивается, вся эта пошлая романтика в стиле Шерлока Холмса отечественного разлива: «Как ваше имя? Бэримор, сэр! Послушайте, Бэримор, а что это за гадость вы мне принесли, когда я попросил закурить? «Беломор», сэр! Бэримор, а что такое у меня на тарелке? Мухомор, сэр! Послушайте, Бэримор, если я ем мухомор и курю «Беломор», то кто я, по-вашему, такой?! Дуремар, сэр!» Смех смехом, а вместо старейшей страны Европы, культурой которой принято восторгаться у отечественных вшивых интеллигентов, я пока что вижу вокруг себя какие-то поношенного вида населённые пункты, где, судя по характерным трубам, до сих пор топят печки углём и дровами. Тоже мне сверхдержава, какой-нибудь райцентр в Эстонской ССР выглядит куда круче. Хотя одно дело литература и искусство и совсем другое — ближний бой в городских условиях....

А между тем наши танки и БМД помаленьку продвигались дальше.

В тесных дворах и узких боковых улочках начало попадаться довольно много брошенных гражданских машин, но оставлены они были, похоже, видимо, когда наша десантура только что высадилась. Здесь же на пути нашей колонны пару раз встретились запретительные ограждения и брошенные «Лендроверы» английской военной полиции. А значит, некий кордон был выставлен и здесь.

Стало быть, мы действительно углубились далеко за предварительно выставленные англичанами рогатки. Ну-ну. Шедший впереди на хорошей скорости разведвзвод регулярно докладывал, что противника пока не видит, зато по пути им уже начали попадаться гражданские пешеходы и редкие автомашины, которые, естественно, спешили ретироваться при их появлении.

Таким макаром мы прошли по местным дорогам и улицам ещё несколько километров.

В очередной раз высунувшись из люка, я обратил внимание, что городской пейзаж стал несколько гуще. Стало больше домов, за оконными стёклами вторых и третьих этажей пару раз мелькнули наблюдавшие за нашей колонной светлые пятна лиц местных обывателей.

Стало быть, начались районы, откуда народ ещё не драпанул. Ладно, поглядим, как англичашки сумеют воевать в таких условиях.

В переулке справа впереди мелькнула удаляющаяся от нашей колонны светло-серая гражданская легковушка. Потом мимо борта моего «Т-72» мелькнула удивлённая физиономия выглядывавшей из парадняка двухэтажного дома бабёнки лет пятидесяти. За домом я рассмотрел сохнущее на верёвке бельё. Ну, точно почти как у нас...

Ещё в одном месте на наши танки с явным интересом смотрели из-за забора несколько детей разного пола и возраста. Ага, стало быть, действительно начался благодатный край непуганых английских идиотов. Отрадный факт.

Хотя чего тут особо отрадного? Ведь кроме непуганых безоружных идиотов всегда есть и вооружённые непуганые идиоты. И словно в подтверждение этой моей мысли минуты через три-четыре впереди по ходу колонны бухнуло несколько одиночных выстрелов, а потом там поднялась суматошная стрельба из стрелкового — замолотило разом с десяток стволов, судя по звуку, стреляли и наши и англичане.

— «Первый», я «Белгород», — возник на радиоволне на удивление спокойный голос десантного лейтенанта Бурмина. — Влево не ходи, там всё заблокировано! На перекрёстке улиц стоит несколько большегрузных грузовиков и фур, в которые упёрся ещё и брошенный тягач-танковоз с какой-то БРЭМ. Из-за машин по нам ведётся огонь!

— «Белгород», по тебе из «РПГ» стреляют? — уточнил я.

— «Первый», никак нет, только стрелковое!

— «Шестой», «Прохоровка», я «Первый»! — передал я. — Всем уйти вправо! «Белгород», ты там не увязай, им только это и нужно! Быстрее оттянись назад к основной колонне!

И Маргелов-младший и Маликов, и Бурмин немедленно передали, что они меня хорошо поняли, после чего голова нашей колонны действительно свернула по улице вправо, а стрельба стала затихать. Черняев тоже повернул наш танк вслед за колонной.

Уже через несколько минут мой «Т-72» выскочил на перекрёсток двух улиц, где я увидел открытый продуктовый магазин и нескольких гражданских, которые резво убегали прочь от нас. При этом какая-то рыжая дамочка лет тридцати-сорока с хозяйственной сумкой в руках стояла возле магазина и, разинув рот, во все глаза смотрела на проезжающие мимо танки и БМД. Ноги со страху отнялись? Подождите, леди, это ещё не страх. Вот когда мы и ваши соотечественники начнём палить друг в друга из танковых пушек — тут вы все точно обосрётесь...

— Я «Первый», колонна, стой! — передал я в эфир, после того как мы миновали ещё пару кварталов и вышли на очередной перекрёсток.

Колонна встала, а я сдвинул танкошлем на затылок и, нагнувшись вниз, поближе к Смысловой, сказал ей:

— Давай высунись из подводной лодки, оцени обстановку!

После чего крикнул шедшему позади меня Лаптеву, чтобы он тоже выпустил свою пассажирку на предмет подышать свежим воздухом. Затем я вылез из танка на броню и присел возле зенитного НСВТ, освобождая Ольге дорогу. С соседних танков и БМД на меня настороженно смотрели экипажи. Где-то я их понимал. Во время остановки нас вполне могут накрыть авиацией или из тяжёлой артиллерии, тут есть от чего волноваться. Но раз высадка шпиона в данном случае чуть ли не главное — что тут поделаешь?

Через минуту Смыслова показалась из люка.

Она страдальчески морщилась, разминая затёкшие руки и ноги, а потом наконец спрыгнула с брони на мостовую и перебежала к танку Лаптева, из командирского люка которого уже высовывалась всклокоченная голова секретной Таньки.

Они перебросились несколькими короткими фразами, после чего я увидел, что Смыслова возвращается.

— Ну что? — спросил я её.

— Пока не высаживается, она говорит, что тут место неподходящее.

Интересно знать, а какое место для неё подходящее? Может, прикажет подвезти её прямо к крыльцу американского посольства или в аэропорт «Хитроу»?

— Продолжаем движение! — передал я по рации после того, как Ольга влезла в люк и заняла прежнее место. Прибылов с видимым и где-то даже ироническим интересом таращился из своего люка на наши манипуляции, но ничего не сказал.

— «Белгород», что там у нас впереди? — вызвал я лейтенанта Бурмина.

Честно говоря, однообразный городской пейзаж и неизвестность уже начинали меня нервировать.

— «Первый», я «Белгород», — ответил Бурмин. — Идём впереди основной колонны, прошли пару кварталов, пока всё чисто.

— «Белгород», пока стой на месте, мы сейчас подтянемся!

И наша колонна пошла дальше, по-прежнему не встречая никого, кроме изумлённых штатских.

Мы миновали один квартал, потом другой, и здесь голова колонны встала, поскольку улица раздваивалась.

— «Белгород», «Шестой», «Прохоровка»! — передал я, не лазя в карман за соломоновым решением. — С авангардом уходите влево, я забираю вправо. Головными «Тула-десять» и «Тула-одиннадцать», за ними «Второй» и «Третий»! Как поняли!

Названные мной товарищи ответили, что поняли. С этого момента мы пошли двумя колоннами по параллельным улицам, которые разделяли два ряда домов.

Минут десять всё было тихо, а потом где-то слева по направлению нашего движения, в той стороне, где, судя по поднимающемуся над улицей соляровому дыму и шуму двигателей, двигался разведвзвод и возглавляемый Маликовым с Маргеловым-младшим авангард, бухнул гулкий выстрел 73-мм БМДэшной пушки.

— «Белгород», «Шестой», что там такое? - немедленно вызвал я своих офицеров.

Едва спросив это, я услышал, как там ударило ещё несколько пушечных выстрелов, причём из крупного калибра. Благо люк у меня был открыт. Над улицей слева повисла пылевая пелена, похожая на туман.

— Я «Белгород»! — отозвался Бурмин. — «Первый!» Всем внимание! Впереди слева танки — противника!

— Всем внимание! — повторил я, чувствуя, как Прибылов разворачивает башню влево, в сторону возникшей опасности.

Приникнув к своему ТКН-3, я подумал — дураки они, что ли, эти англичашки? Ни хрена же не видно, ни им, ни нам. Вся улица от силы на две ширины корпуса танка, узко. Пушка почти упирается в стены, окна и заборы. Какому идиоту пришло в голову здесь контратаковать? Если их танки будут ломиться напролом, через дома, они не смогут точно стрелять, поскольку всё будет засыпано мусором, особенно прицелы и перископы. А будут палить вообще дома снесут. Вместе с жителями...

Две шедшие впереди нашей колонны БМД резко сдали назад, за головные танки Коки и Боки. Проделали они это с трудом, но водители у них были неплохие и справились с этой задачей.

Десант успел спешиться с БМД и подготовить к бою свои «РПГ», почти точно к моменту, когда из переулка слева впереди нас неожиданно показался на полкорпуса, закамуфлированный в два оттенка зелёного «Центурион», поворачивающий башню в нашу сторону,

Но Кока и Бока опередили инглишмена и ударили по нему почти одновременно, бронебойными.

Английский танк загорелся и остановился. При этом его мотнуло вправо, в результате чего он, видимо, перекрыл и проезд, и сектор обстрела шедшим за ним машинам.

— «Второй», «Третий», молодцы! — передал я Коке и Боке.

—  Как можем, так и работаем, товарищ командир! —  ответил кто-то из них и поспешил добавить: — Рады стараться!

В этот момент в стороне, где находился авангард с Маликовым и Маргеловым-младшим, шибануло ещё несколько пушечных выстрелов.

Причём раза три точно пальнули из 2А46М, установленных на наших «Т-72». Это я понял по привычному звуку.

Прежде чем я успел что-то сказать, я ощутил, как Прибылов разворачивает башню влево, одновременно задирая ствол на максимальный угол.

—  Дима, ёбт... — только и успел сказать я, прежде чем пушка выстрелила и в затянутом пеленой пороховых газов боевого отделения залязгал автомат заряжания.

Снаряд ушёл куда-то за крыши окрестных домов. Тогда я не знал, что этот осколочно-фугасный «подарок» вовсе даже не пропал даром. Примерно в пяти километрах от того места, где мы сейчас вели бой, «выехавшая на передовой рубеж борьбы за свободу и демократию» съёмочная группа телекомпании ВВС как раз брала интервью у полковника армии Её Величества Джеймса Скувелла, который был одним из руководителей операции по ликвидации русского десанта, высадившегося в районе Гринем-Коммона. Полковник что-то натужно врал на камеру как раз в момент, когда в полотно дороги попал тот самый снаряд, выпущенный Прибыловым. Взрывом убило почти всю съёмочную группу, включая известного в недавнем прошлом своими антисоветскими репортажами репортёра Майка Строуда (собственно, это он и брал интервью у полковника), самого Скувелла и нескольких клевретов из его свиты. Всего двенадцать убитых и восемь раненых. Специально Прибылов так ни за что бы не попал, тут сработал чистый «эффект пули-дуры» ...

Снизу у моих ног послышался надсадный кашель. Я сдвинул шлем на затылок и услышал голос, отдалённо похожий на голос Ольги Смысловой, который сквозь приступ кашля почём зря крыл простыми русскими словами эту войну и армейских раздолбаев вообще и танкистов в частности. Далее Смыслова без всякой паузы усомнилась в способе появления на свет и зачатия членов нашего экипажа, а потом намекнула на интимные отношения, которые мы, по её мнению, имели с различным крупным и мелким, рогатым и безрогим скотом. Давно я таких выражений не слышал. Считай, с детства. У нас во дворе подобным образом ругался алкаш-пенсионер дядя Вася Винник в моменты, когда был в особо плохом расположении духа, например будучи с похмелья и без копья в кармане...

Между тем Ольга перестала кашлять и наконец замолчала — зато стало слышно, как давится хохотом у себя на переднем сиденье Саня Черняев.

— Ты чего творишь, ушлёпок? — поинтересовался я у Прибылова, всмотревшись в его маячившую за пушкой одухотворённую физиономию.

— У меня первым был заряжен осколочно-фугасный, тарищ командир, — ответил мой герой-наводчик. — А раз впереди танки противника, то мне надо было освободить орудие!

— Ладно, хрен с тобой, — согласился я и слегка высунулся из люка. Над улицей вокруг нас висело облако пыли, а слева продолжали стрелять из танковых и БМДэшных пушек и, кажется, даже из РПГ.

— «Шестой», «Белгород», «Прохоровка»! Я «Первый»! — передал я в эфир. — Не увлекаться! Без толку не палить! Огонь только по видимым целям! Как поняли?

— Поняли, «Первый», — ответил за всех старлей Маликов.

И тут слева начали палить уже по нам, вслепую, бессмысленно и хаотично. То ли запоздало отреагировали на выстрел Димы, то ли делали это чисто от бессилия.

Я увидел, как впереди нас снаряд вмазал в самый верх черепичной крыши трёхэтажного дома. Взрыва не было, и скорее всего это была бронебойная болванка, не дающая осколков — продырявив крышу и осыпав улицу дождём черепицы, этот «дурак слепой» улетел куда-то дальше. А потом оттуда же в дома прилетело ещё несколько раз.

Судя по всему, это стреляли английские танки. Причём находившиеся достаточно далеко, задравшие стволы на максимальный угол возвышения и явно не видящие целей. Пальба на английский авось. Нас они никак не могли наблюдать, тем более что над крышами висел чёрный дым от горящего «Центуриона» (и, кажется, не только от него).

Все попадания опять пришлись исключительно в крыши и верхние этажи домов по улице, в основном впереди нас.

Болванки не рвались, зато они прошивали насквозь крыши и стены, ломали балки, на мостовую дождём летела черепица, оконные стёкла вместе с рамами, обломки камня, кирпича, дранки, щепа и прочий строительный мусор.

Я видел, как из одного дома выскочило три человека, в том числе две женщины, но одно из следующих попаданий обрушило на них часть крыши, похоже, похоронив заживо.

А столько пыли, сколько подняла эта пальба, я не видел уже давно.

За какие-нибудь пару минут только что чистая и тихая английская улица превратилась в окраины Берлина или Кёнигсберга в апреле 1945-го с насыпями битого камня вместо домов.

Танки Коки и Боки медленно пятились от рушащихся зданий, Черняев, видя это, тоже врубил самый малый задний ход.

Из дома по правой стороне улицы перед «Т-72» Коки и Боки выскочили ещё две бабы. Но последовало новое попадание в верхние этажи, после чего они попадали на мостовую, и что с ними стало, я уже не мог рассмотреть за сплошной тучей пыли.

А ещё одна английская болванка с визгом ушла вообще куда-то в небесную вышину.

Какой-то странный метод уличного боя они сегодня выбрали, надо сказать. Конечно, дома перед нами порушили, но обзор себе этим не улучшили. А может, в том и был весь смысл навалить у нас на пути руин, чтобы мы тормознулись и пошли в обход, как все нормальные герои? Всё может быть...

— «Шестой», — спросил я Маликова, осматривая через пыльные триплексы пейзаж перед нами, — что там у тебя вообще происходит?

— Я «Шестой», — отозвался он. — Баталия, дай бог каждому. Мы тут зажгли три «Центуриона», «Чифтен» и пару бронемашин. Дальше я не вижу, пыль и дым мешают. Но теперь подбитая техника и завалы загораживают нам дорогу!

— «Шестой», а по нам тогда кто лупит?

— Десант пешком сходил в разведку по переулочкам, докладывают, что там дальше, на перекрёстке, штук двадцать танков стоит. Впереди, примерно в двух кварталах, меньше километра до нас, за горящими танками. Но они нас, судя по всему, тоже не видят...

Н-да, супостатам бы сейчас нормальную тяжёлую артиллерию. Да корректировку, к примеру с вертолёта, поскольку высотных зданий вокруг не видно. А так, как сейчас, стрелять из танков в городе — это хуже, чем в белый свет как в копейку. Если, конечно, не удаётся сблизиться с противником на пистолетный выстрел.

— Тогда хрен ли им толку от такой стрельбы? «Шестой», «Белгород», «Прохоровка» — ради бога, не зарывайся и оттягивайтесь назад. И куда попало не стрелять, беречь боекомплект! Как поняли?

— Поняли вас! — отозвался радиоэфир голосом Маргелова-младшего.

— Вот и ладушки, «Шестой», потери есть?

— У нас сожгли один БТР-Д, шедший головным. У десантников двое убитых и трое раненых....

Услышав это, я подумал — а вот и «почин», мать его. Опять работа для канцелярии, похоронки выписывать. И чувствую, что эти наши покойники сегодня далеко не последние...

— «Белгород», «Шестой», «Прохоровка», вас понял! — передал я и ещё раз повторил: — Аккуратно оттягивайтесь назад и уходите вправо, к основным силам!

— «Филин», я «Первый»! — вызвал я Тетявкина, чей заляпанный кирпичной пылью БРДМ маячил в середине нашей колонны.

— «Филин», мать твою, слышишь меня?

— «Первый», вас слышу! — отозвался авианаводчик.

— «Филин» ты, исходя из доклада «Шестого», понял, где сейчас находится противник?

— Примерно да. В общих чертах.

— Тогда мы сейчас отходим, а ты вызывай по ним авиацию. Только не перепутай чего-нибудь.

Прежде чем окончательно отойти, мы с Прибыловым вылезли из люков и протёрли тряпочками оптику, то же сделал и Черняев со своим ТНПО-168.

От пыли танк стал серым и вонял старой известкой.

— Чего там, снаружи? — спросила снизу Смыслова, когда я влез обратно на командирское место.

— Чего-чего, война среди говна. Одни руины да пылища...

— «Первый», я «Лиман»! — неожиданно возник в моих наушниках далёкий голос подпола Трефилова. — Как обстановка?

— «Лиман», я «Первый»! Углубился в городскую черту у Слау! Противник вяло контратакует небольшими силами! Наши потери минимальные! Продолжаю выполнять задание и продвигаюсь вперёд в восточном направлении! Ориентиры для авиации сейчас сообщит «Филин». Как поняли, «Лиман»?

— «Первый», я «Лиман», вас понял. Действуй, «Первый», о любых изменениях обстановки немедленно докладывай!

— Так точно, — ответил я.

Мы задним ходом оттягивались к ближайшему перекрёстку улиц позади нас. Англичане продолжали изредка палить болванками, всё так же попадая в и без того уже разрушенные дома впереди нас.

Слава богу, что в этих разбитых домах гореть-то по-серьёзному нечему, а то тут вообще было бы нечем дышать.

В общем, мы без проблем отошли до ближайшего перекрёстка, а минут через пятнадцать туда вышел с боковой улицы и авангард. Высунувшись из люка, я заметил на двух танках сорванное наружное оборудование, видимо, от попаданий по касательной, и пару пробоин в борту одной БМД, но говорить ничего не стал.

Англичане стали стрелять реже, но палить не прекратили. Может, надеялись-таки выцелить нас? Хотя они по-прежнему ни хрена не видели и продолжали уродовать крыши бронебойными снарядами. По идее любой дурак уже догадался бы по звуку моторов и лязгу гусениц понять, что мы отошли.

— «Первый», я «Филин»! — передал Тетявкин. — Никому не двигаться!

Вслед за этим я увидел, как он высовывается из верхнего люка БРДМа и выпаливает в сторону противника красную ракету.

А через минуту или даже меньше в небе низко-низко, над самыми крышами засвистело и заревело. В слегка задымлённом небе над нами мелькнули самолёты, всё те же тупоносые «Су-17». Два звена. Мне было хорошо видно, как они высыпали примерно над тем местом, со стороны которого в нас стреляли целую кучу какой-то смертоносной мелочи, видимо кассеты. Множественные взрывы были такой силы, что меня сильно мотнуло на сиденье, а город буквально содрогнулся, от взрывной волны повсюду вновь посыпались стёкла, черепица и прочие внешние особо хрупкие детали строений. А в той стороне, где предположительно были танки противника, после ухода самолётов стало видно заметно больше дыма. Видать, там нашлось-таки нечто горючее. Например, танки и прочая бронетанковая техника.

Сразу после авианалёта мы встали в две колонны и опять пошли вперёд по двум параллельным улицам. К этому моменту я уже начал понимать, что выданные мне карты окрестностей Лондона весьма приблизительны. Они, конечно, были новее трефиловских, но тоже образца 1960-х годов. В итоге при сравнении местности с картой я всё время находил несоответствия — появившиеся не там, где надо, дополнительные строения, расширенные или лишние дороги, различные, вообще не обозначенные на картах ориентиры и ещё много чего. А начертания городских кварталов на этих картах с реальностью вообще мало совпадали. Видать, не очень-то собирался наш Генштаб воевать на этом острове. Оно и верно, зачем десанты в век водородных бомб? Но мне-то от этого было не легче, поскольку нет ничего хуже, чем двигаться по незнакомой местности методом тыка. Но что тут сделаешь? Шедший теперь чуть правее нас Маликов несколько вырвался вперёд.

— «Тула-десять» и «Тула-одиннадцать» головными! — передал я. — «Второй» и «Третий» за ними!

С этим наша колонна и пошла по улицам. Впереди, высекая траками искры из мостовой, две БМД-1 с десантом на броне, потом держащиеся разных сторон улицы «Т-72» Коки и Боки, потом мы с Лаптевым, затем Тетявкин с тремя БМД и БТР-Д и замыкающим — танк Кирогаза, с оставшейся десантной техникой.

Неожиданно улица расширилась, и наши головные машины выскочили на небольшую площадь. В центре площади торчало невысокое здание, с похожим на какой-нибудь клуб вычурным фасадом с шестью колоннами. Почему-то я сразу понял, что это скорее всего здешняя церковь. В небе позади церкви маячила верхушка какой-то квадратной башни с вытянутыми фитюльками по углам плоской крыши. Справа и слева от церкви были трёхэтажные дома, а у самой церкви стояли штук пять не то «Скорпионов», не то «Скимитеров», несколько «Лендроверов» и гражданских машин. Возле этой техники стояла довольно большая группа военных и штатских англичан. А ещё там был один «Чифтен» в странноватой для европейского ТВД песочной окраске. Какой-нибудь арабский заказ конфисковали в свою пользу? Это на них очень похоже. А дальше всё пошло, как обычно, в бою — словно в замедленной съёмке, когда секунды, кажется, растягиваются на часы, словно дурной сон. Поскольку я увидел, как из боковых улочек, справа и слева от церкви, с рёвом, лязгом и сизым дымом от выхлопов выезжали на площадь ещё английские танки. Старые знакомые — «Чифтены». Прежде чем раздались первые выстрелы, я успел насчитать пять штук этих угловатых сундуков.

А ещё успел заорать по радио:

— Всем внимание!!! Впереди противник!!! Огонь по готовности!!!

И больше здесь ничего уже нельзя было сделать, и от меня мало что зависело. Вступал в действие один из основных танкистских принципов — «действуй по обстановке», и главными людьми, как всегда, бывает в подобных сшибках лоб в лоб, становились наводчики.

Одна из вырвавшихся вперёд наших танков БМД-1 замолотила из всех своих трёх пулемётов. В стоявшей у церкви толпе военных и штатских повалилось на землю несколько убитых и раненых, а остальные инглишмены с завидной прытью бросились врассыпную. Экипаж второй, шедшей впереди БМД, наоборот, дальновидно дал задний ход, стремясь увести свою слабозащищённую жестянку под прикрытие танков Коки и Боки, и их мехводу, это, в общем, удалось. Десант с обеих БМД сыпанул на мостовую, сразу же открыв огонь из автоматов, добавив лишней паники и нервозности в обстановку.

Башня песочного «Чифтена» крутилась. Выскочившая вперёд всех БМД выпалила сначала «Малюткой», а потом, без паузы, и из 73-мм пушки в сторону стоявших у церкви лёгких танков и машин, и, кажется, её то ли слишком храбрый, то ли просто дурной наводчик попал.

У церкви загорелись БРМ «Скимитер» и несколько машин. Английские экипажи метались по площади, пытаясь занять места в своих лёгких танках, пули десанта доставали их на бегу, и они валились на мостовую один за другим. Штатские кинулись врассыпную, и им это тоже дорого обошлось, поскольку два «Скимитера», чьи башнёры, похоже, успели занять свои места, начали стрелять из своих 30-м пушек и пулемётов куда попало, наплевав на мечущихся на линии огня людей и стоявшие там же легковые машины.

Песочный «Чифтен» наконец выстрелил, сотрясая воздух пороховыми газами. В окрестных домах посыпались битые стёкла. Но пальнул он не в нас, а куда-то в сторону соседней улицы, как раз туда, откуда выдвигался Маликов со своими.

Между тем суматошно стрелявшие «Скимитеры» загорелись один за другим, из башенного люка одного из них пытался вылезти танкист в серо-зелёном стальном шлеме и камуфляжной куртке, но, срезанный автоматной или пулемётной очередью, зацепился за что-то и повис на башне, раскинув руки с ногами в люке.

Почти одновременно вспыхнула и наша, шибко борзая БМД. Я прекрасно видел, как из откинувшегося башенного люка выскакивает на мостовую тот самый, то ли храбрый, то ли дурной наводчик, в горящем на спине комбезе (а мехвод, похоже, покинуть машину не успел) и отбегает за танки Коки и Боки и далее, мимо моего танка. При этом я успел увидеть, как десантники сбивают с него пламя какими-то тряпками, похоже, плащ-палатками.

Как раз в этот момент выстрелили Кока и Бока, и за ними почти без паузы ударил Прибылов. Ярко вспыхнул песочный «Чифтен» и ещё один однотипный танк, только что выехавший на площадь и медленно поворачивавший башню в нашу сторону. Из башни песочного «Чифтена» вывалились двое в серо-зелёных комбезах и чёрных беретах и тут же кувыркнулись на мостовую, убитые десантниками. Из-за двух горящих «Чифтенов» в нашу сторону выстрелил третий, однотипный танк.

Его наводчик промазал, и болванка очень красиво разнесла угол дома прямо над танком Боки, осыпав «Т-72» обломками старинного кирпича.

Впереди нас всё сильнее горели машины, лёгкие танки и БРМ, дым от них мешал стрелять и нам и противнику. В них начал рваться боекомплект, оглушительно бахало, из открытых люков летели тучи искр, а снаряды 30-мм автоматических пушек взрывались очередями, с совершенно непередаваемым звуком.

Чёртова Европа, хреновы уличные бои. Фактически мы стояли и стреляли с места, полагаясь лишь на удачу, свою меткость и высокую скорострельность.

Противнику было ещё хуже. В оптику было видно, как на площади, среди горящих машин и лёгких танков, тщетно пытаются развернуться, мешая друг другу, несколько «Чифтенов» и «Центурионов». Кока и Бока, а за ними и Прибылов ударили ещё по разу, и впереди загорелось что-то ещё. Молодцы ребятишки, снаряды явно не пропадали даром. Лаптев и Кирогаз не стреляли, поскольку им было плохо видно, что происходит на площади.

Скорчившаяся где-то под моими ногами Смыслова уже не материлась, а только тихо-тихо выла при каждом выстреле.

Два чьих-то (кажется, маликовские орлы постарались) фугасных снаряда влетели в фасад церкви, начисто снеся две колонны, после чего разом рухнула вся декоративная лепнина над входом. Площадь осыпало пылью и обломками. Теперь она напоминала декорацию из фильма о Сталинградской битве.

Потом впереди лопнуло два ярких, огненных пузыря от горящего топлива, и я понял, что, кажется, площадь наглухо заблокирована горящими английскими танками, а целых машин противника там, похоже, уже не осталось.

Кто-то из супостатов ещё пытался стрелять из боковых улиц, но эти танки стояли достаточно далеко от площади, и их наводчики почти ничего не видели, попадая в дома или в свои же горящие танки.

— «Четвёртый»! — вызвал я по рации танк Кирогаза, замыкающего в нашей группе. — Я «Первый! Если можешь маневрировать, будь ласков, уйди влево и по боковой улочке попробуй выйти им во фланг. Бей тех, кто там ещё не успокоился! Внимание! «Тулы», все, кто слышит «Первого»! Быстро — несколько расчётов «РПГ» вместе с танком «Четвёртого»! Бить всех, кого там встретите!

Передав это, я провернул командирскую башенку назад. Увидел, как «Т-72» Кирогаза взревел дизелем и, сдав назад в синих облаках солярового выхлопа, повернул и ушёл по узкому переулку влево. За ним дисциплинированно побежало с десяток десантников в голубых беретах с «РПГ-7» наперевес.

По маликовской группе продолжали стрелять, но всё реже и реже, как-то без энтузиазма. Те пару раз выстрелили в ответ и тоже навряд ли попали.

— «Шестой», «Белгород», «Прохоровка», что там у вас?! Доложите обстановку! — выдал я в эфир и тут же добавил: — «Шестой», едрёна кочерыжка, если ты их сейчас в упор не видишь, прекратить огонь! Что там у тебя горит? Потери есть?

— Я «Шестой», — отозвался Маликов. У меня горит «Восьмой» и один БТР-Д! Приём!

— А люди, «Шестой»?

— С БТРа в основном успели выскочить, а вот «Восьмой» — увы. Гадство...

Выходит, сгорели ребята. «Восьмой» — это сержант Игорь Апанаев. Я его, честно говоря, мало знал и, попытавшись вспомнить его лицо, к своему стыду, не смог этого сделать. Вот так на войне и бывает, лица не запоминаются, всегда остаются только таблички с именами и датами на обелисках...

— «Восьмой», я «Первый»! — передал я на всякий случай. — Если жив и слышишь — с машины!

Ответом ожидаемо было молчание.

— Да дохлое дело, «Первый»! — отозвался в моих наушниках Маликов. — Да я их, сук, теперь зубами....

— А ну убрать нервы, «Шестой»! — передал я в ответ.

В этот момент внутри горящих на площади важеских танков начал рваться боекомплект, да так мощно, что с одного «Чифтена» сковырнуло башню. Почти синхронно шибануло и в горящей впереди нас БМД. И столь качественно, что башня с пушкой провалилась внутрь сквозь прогоревшую крышу корпуса.

Дима Прибылов начал палить из башенного пулемёта в какое-то шевеление впереди.

— Прекратить огонь! — скомандовал я. — He трать патроны, сами сдохнут!

После чего ещё раз осмотрел площадь в оптику. Видно было далеко не всё, но точно можно было понять, что там горят шесть «Чифтенов» и пара «Центурионов», не считая десятка всякой мелочи вроде лёгких танков и БРМ.

На мостовой валялись трупы, дым от подбитых машин ощутимо вонял жареной человечиной. Разрушенная церковь тоже начала гореть, но как-то лениво.

Сгоревший «Т-72» Апанаева я со своей позиции по-любому не видел, видимо, его подбили на выезде из соседней улицы, примерно так же, как вырвавшуюся вперёд нашей группы БМД.

— Андрей, ну что там? — спросила снизу Смыслова, уже привычно подёргав меня за штанину.

— Война в Крыму, всё в дыму, — ответил я. — Вам здесь ничего не светит.

В этот момент где-то слева, за домами, забухали выстрелы из пушки «семьдесят второго», вслед за которыми послышались глухие взрывы.

Похоже, это начал работать Кирогаз.

Точно слышно штук пять пушечных выстрелов, к которым позже добавились звонкие хлопки «РПГ» и редкий огонь из стрелкового оружия. Дыма над крышами прибавилось, а спустя пару минут стрельба в той стороне стала стихать.

— «Четвёртый», что у тебя там? — вызвал я Кирогаза.

— «Первый», я «Четвёртый»! Уделал три «Центуриона», плюс пару лёгких танков и три БТРа «Троуджен», совместно с десантурой. Теперь все горят, больше я противника перед собой не вижу! Улица запечатана намертво!

— Молодца, «Четвёртый», теперь давай назад!

После этого я связался по радио со своими командирами, и мы подсчитали потери.

Кроме танка мы потеряли БМД и БТР-Д. Среди личного состава было восемь убитых (четверо из них сгорело в боевых машинах) и четыре раненых, в том числе двое тяжёлых.

Ничего хорошего в этом не было, хотя смертельными такие потери считать не стоило.

Пока мы считали и прикидывали, как действовать дальше, из боковой улочки наконец вывернул танк Кирогаза с десантниками на броне.

У них у всех были на редкость довольные морды. Нашли чему радоваться.

— Отходим! — передал я по рации, наконец приняв решение.

В который уже раз мы оттянулись назад, подальше от заставленной горелой техникой площади, после чего от ближайшего перекрёстка опять ушли вправо.

Вперёд рванули разведчики на БМД. Я приказал тщательно проверять все пути, ведущие в стороны от нас, и осматривать переулки для возможного обходного манёвра. Не хотелось бы опять вести встречный бой, подобный тому, что случился у церкви, или влететь в противотанковую засаду. Мы прошли несколько кварталов по довольно широкой улице с двусторонним движением, и здесь я услышал в наушниках голос Тетявкина:

— «Первый», я «Филин»! Воздух! Вертушки!

Только этого нам не хватало.

— Воздух! Всем внимание! Максимально увеличить интервалы между машинами! Приготовить средства ПВО! — передал я в эфир, после чего открыл люк и высунулся из него по пояс, потянув на себя ствол турельного НСВТ. Проделывая это, я с удовлетворением обнаружил, что остальные командиры машин заняты тем же самым. Выходит, чему-то я их всё-таки научил.

Где-то за крышами слышался характерный, звеняще-шелестящий шум винтов, судя по звуку — явно не наших.

А потом низко-низко над улицей проскочили вертолёты.

Точно чужие, поскольку для наших они были больно мелкие. Прежде чем нажать на спусковой рычаг НСВТ, я успел рассмотреть не меньше четырёх однотонных, тёмно-зелёных «Ирокеза» с цилиндрическими контейнерами НАР по бортам фюзеляжей и штук пять «Газелей», в зелёно-чёрном английском камуфляже и с ПТУРами на подвесках. Чувствовалось, что противник опять проявил к нам уважение, раз начал нервничать вплоть до применения вертолётов. Только для вертолётов тут, в городе, совсем не комильфо. Нас им надо было долбать не здесь, а накануне, на подходе. Пока мы ещё шли по шоссе, на относительно открытой местности, где постройки вокруг были довольно редкими. А теперь-то чего уж? Хотя поди пойми их умом и перемеряй аршином.... Небось получили категорический приказ остановить нас любой ценой, вот и действуют соответственно. Интересно, кстати, почему наши истребители их проспали? Хотя попробуй засеки эту мелкую зелёную мошкару на бреющем-то полёте. При том что у нас поблизости нет никаких мощных наземных радаров.

В общем, вражеские вертолётчики плохо видели нас из-за домов. Это для нас улица была широкая, а им с воздуха это всё равно практически ниточка. К тому же по ним сразу ударило девять крупнокалиберных пулемётов. Чтобы, так сказать, жизнь мёдом не казалась.

С первого захода «Ирокезы» бесприцельно ударили неуправляемыми ракетами, одна «Газель» пальнула и ПТУРами. Но все ракеты благополучно попали в мостовую, верхние этажи и крыши окрестных домов. Видимым эффектом были только тучи пыли и строительного мусора, которые только ухудшили вертолётчикам условия для прицеливания.

А потом вертушки и вовсе шарахнулись в разные стороны, поскольку наш ответный огонь по ним из всего, что мы имели, был чувствителен — хоть и хаотичен, но довольно плотен.

Сам я пустил пару очередей из НСВТ, поворачивая его ствол вслед за продолговатыми тушками вертолётов и стараясь брать упреждение правильно, как учили. Крупнокалиберная машинка мощно дёргалась в моих руках, отправляя навстречу вражеским вертушкам солидные «подарки».

Попадания в вертолёты начались сразу же. В том числе вроде бы несколько раз попал и я.

Один «Ирокез» густо задымил и пошёл со снижением резко влево, слегка мотаясь туда-сюда, но, не сумев перетянуть через дома, ударился хвостовым винтом о крышу дома, упал и взорвался где-то в соседних дворах.

Я видел и как одна из «Газелей» получила пару пуль прямо в округлую, застеклённую морду и её пилот, возможно, раненный, тут же вздыбил вертолёт, уводя его куда подальше.

На второй заход по нам решились пилоты всего двух «Газелей». Пилот одного из вертолётов максимально снизился над улицей и, проходя навстречу нашей колонне (и ловя при этом все встречные пули) вдоль улицы, пустил залпом все четыре ПТУРа. На зависание и нормальное прицеливание времени у него не было, то есть залп был не сильно точным, но поскольку улица она и есть улица, он, видимо, считал, что всё равно не промажет.

Что тут сказать — конечно, храбрый, но всё-таки дурак, поскольку уже в момент пуска его измочаленная «Газель» начала травить белесые облачка керосина из продырявленных баков.

Но, в общем, он рассчитал отчасти верно, поскольку от его попадания загорелся БТР-Д в голове колонны, а ещё один ПТУР взорвался рядом с шедшим следом за БТРом «Т-72», я чётко видел, как танк мотнуло в сторону и по мостовой размоталась перебитая гусеница.

Половина нашей колонны тут же встала, грамотно рассредоточившись и укрывшись за домами, а стрелявшая противотанковыми ракетами «Газель» загорелась и начала медленно валиться носом вниз, прямо на мостовую позади меня (показалось, что я даже вижу рожу пилота в красном защитном шлеме, похожем на хоккейный). А дальше для вертолётчиков получилось невесело, поскольку замыкающий танк Кирогаза, не успев остановиться, на небольшой скорости проехал по этому костру, раздавив его гусеницами с жестяным хрустом, словно орех. Потом мехвод Кирогаза Вася Пермский, естественно, дисциплинированно сдал назад. Зрелище было жутковатое — на мостовой остались какие-то плоские обломки в луже догорающего керосина и кочерыжка вертолётного хвоста. Что стало с пилотом и наводчиком-оператором страшно было подумать.

Ведомый этого храбреца-камикадзе вообще ничего не успел сделать, поскольку на нём скрестились трассы сразу пяти НСВТ. «Газель» резко ушла вправо и, взорвавшись, осыпала обломками и горящим топливом крыши домов. Один дом загорелся, во дворе суматошно заметались какие-то полуодетые люди.

Через пару минут нас попытались атаковать ещё два «Ирокеза», но десант был к этому готов, поскольку уже достал из укладок ПЗРК (вспомнили наконец!) и выпустил по вертолётам три «Стрелы». Один «Ирокез» буквально разорвало в клочья, второй задымил от близкого разрыва и ушёл с резким снижением. Больше желающих атаковать, похоже, не нашлось.

А появившиеся в небесной вышине светлые инверсионные следы давали надежду, что те, кто уцелел, далеко не уйдут. Наверное, Тетявкин всё-таки вызвал истребителей.

— Всем прекратить огонь! — отдал я команду по радио. — Осмотреться!

После этого я сразу же спросил своих орлов-командиров о потерях. Маргелов-младший доложил о трёх убитых, пятерых раненых и одном сгоревшем БТР-Д. То есть не случилось ничего, о чём я бы сам не знал.

— Высунись и осмотрись, — сказал я тяжело дышавшей у меня в ногах Ольге Смысловой.

После чего выпрыгнул из люка и направился в голову колонны, на «летучий военный совет». Над улицей стояла дымная пелена от горящих домов и техники — лишнее прикрытие от новых авианалётов. В дыму между боевых машин перебегали десантники в пятнистых маскхалатах и голубых беретках и мои танкисты в чёрных комбезах. Потом навстречу мне из дыма выскочил Кока, он же лейтенант Кокошкин. Физиономия у него была не особо радостная.

— В кого попали? — сразу же спросил я у него.

— В «Десятого», — доложил Кока. — Танк сержанта Середы.

Я на это только кивнул, и мы, уже на пару с ним, побежали в голову колонны, к подбитой машине, обходя десантников, сдающие назад БМД и прочие препятствия.

По пути я обратил внимание, что горящий БТР-Д уже успели оттащить (видимо, накинули трос и оттянули танком) назад и в сторону с проезжей части. Он, просев до самой мостовой на максимально сложившихся балансирах катков, лениво догорал у охваченного пожаром дома (который никто даже не пытался тушить) по левой стороне улицы, и в нём с хлопками рвались патроны.

Пашка Середа со своим экипажем и ещё несколькими танкистами из других экипажей, среди которых я рассмотрел и Маликова, уже возились у ходовой части танка. Середа был небольшого роста, плечистый, с закопчённой физиономией и, как всегда, спокойный и очень деловой. Я в своё время лично учил его водить «Т-72» и стрелять из танков такого типа, почему и запомнил этого сержанта достаточно хорошо.

— Молодец, что жив! — приветствовал я его. — Что с машиной?

— Снесло экран и часть ЗИПа, перебило гусеницу плюс кое-что по мелочи. Но больше ничего серьёзного. Называется, повезло. Не то что Игоряше Апанаеву, ведь сгорели пацаны и даже выстрелить толком не успели...

Это он верно подметил. И ведь не факт, что после этой войны именем хоть кого-то из тех, кто погиб на ней, назовут улицу, камвольный комбинат или там пионерскую дружину....

— Паш, ну не жми из меня слезу! — оборвал я его тираду. — Лучше отвечай — починишься?

— Так точно, тарищ майор. Особливо если помогут. Быстро натянем и соединим!

— Давай, чинись, а то сам понимаешь — нам надолго останавливаться нежелательно...

Сказав это, я велел подошедшему к танку Середы (видимо, из чистого любопытства) Маргелову-младшему выслать вперёд разведку, а минут через десять-пятнадцать собрать весь комсостав, включая не занятых ремонтом командиров танков, у БРДМа Тетявкина. Про то же я сказал Коке и Маликову,

После чего поспешил вернуться к танку, возле которого уже стояли несколько растерянные Ольга Смыслова на пару с секретной Танькой. Последняя, в своём мятом костюмчике и на каблуках, выглядела на этой воняющей горелым горючим мостовой словно типичная столичная журналистка, которую послали писать о каких-нибудь победах социализма и которую вместо сияющих вершин коммунизма ожидаемо занесло в навоз и грязищу захудалой животноводческой фермы некоего заштатного Мухосранска или Запердюйска.

— А, ты уже здесь? — приветствовал я Татьяну. — Замечательно! Ну, и как впечатления?

— Да я это как-то по-другому представляла, — сказала Танька каким-то неуверенным тоном.

— А я вообще не представлял подобные операции в окрестностях Лондона! И мои танкисты — тем более! — ответил я на это. — Значит, так, милые девоньки! Я не знаю, зачем и кому это надо, но эта разведка уже начала обходиться нам слишком дорого. Мы успели потерять танк, БМД, три БТР-Д, тринадцать человек убитыми плюс двенадцать ранеными. Конечно, супостатов мы набили много больше, но меня это, честно говоря, не радует, и смысла маяться дурью дальше я не вижу. Как не вижу смысла вам дальше привередничать по вопросу высадки вот её...

Я кивнул в сторону Таньки и продолжил:

— Нет, я, конечно, мужик рисковый, и мои танкисты тоже ребята упёртые и безбашенные. Что та ИСУ-152. Вполне допускаю, что я с парой уцелевших танков, с крайними снарядами в стволах и на последних каплях горючего смогу прорваться аж куда-нибудь до Трафальгарской площади. Но — на фига мне это надо и что я буду после этого делать? Шарахну последним снарядом по тамошним дворцам и мужественно застрелюсь? Так мы всего-навсего танкисты, а не клуб любителей варёного лука имени Захер-Мазоха. К тому же мы, считайте, помочились в самый центр их английского муравейника, и что они дальше будут делать — я не представляю. Могут нагнать против нас ещё пару сотен танков, устроить налёт стратегических В-52, которые будут тупо бомбить по площадям, или вообще скинуть на эти самые лондонские предместья тактический ядерный заряд. А в Бельгии мы уже видели, что западники своих особо не жалеют, особенно ради «великой цели сдерживания коммунистической агрессии». Я уж и не знаю, как твои, дорогая моя Танечка, начальники представляли себе сам момент твоего перехода на «ту» сторону, но шансов для осуществления подобного замысла у нас, по-моему, становится всё меньше и меньше с каждым часом. В общем, красавицы, Я мыслю примерно так. Сейчас должна вернуться наша разведка, и если противника впереди нет, то есть если нам навстречу по всем ближайшим улицам уже не движутся вражеские танковые колонны, я с двумя-тремя танками и с вами в качестве десанта на большой скорости рвану прямиком вперёд. На выданных нам картах, конечно, нарисовано чёрт-те что, но примерно вот тут должен быть мост...

Я достал планшет и предъявил его дамочкам. Они переглянулись.

— Это и будет ориентир для нас и для вас, — закончил я своё выступление. — Проскочим мост и там высадим нашу дорогую Татьяну, а потом, как говорят в народе, — жопа об жопу, кто дальше отскочит. Мы отходим к главным силам, а милая Танюша уходит для выполнения своего задания. Возражения есть?

Девки посмотрели на меня, а потом друг на друга, и я заметил, что растерянность с их физиономий как-то разом улетучилась.

— Нет, — сказала Танька, слегка подумав. — Какие тут возражения?

— Вот и ладушки, — ответил я на это. — Готовьтесь лезть обратно в ящики. Или предпочитаете сидеть наверху?

— Лучше, конечно, наверху, — ответила Танька.

— Тогда мы обязательно чего-нибудь для вас придумаем, — сказал я на это.

В этот момент из люка наводчика высунулся Прибылов и что есть мочи заорал, что меня срочно требуют на связь. Я запрыгнул на своё место и одним движением подсоединил радиогарнитуру шлемофона к рации.

Докладывал «Белгород». Наша разведка наконец вернулась. Противника впереди не было вообще. Они даже полицейских не видели. Более того, там шла нормальная жизнь большого города — по улицам расхаживали люди, были открыты магазины, ходили автобусы. Десантники не увидели там даже признаков особой паники, поскольку их появление не вызывало ничего, кроме удивления.

Так что пока всё выходило более-менее, по-моему.

Приняв доклад разведки к сведению, я отправился к радиомашине Тетявкина, где уже собрались в почти полном составе командиры нашего невеликого войска.

Я незамедлительно изложил товарищам офицерам и сержантам свой нехитрый план. Пока занимаем оборону на этой улице (прежде всего на близлежащих перекрёстках) и стоим на месте, пока Середа не починит свой танк. Стоим и ждём дальнейших распоряжений. А пока все стоят — я с Лаптевым (он же «Пятый») и двумя добровольцами (сразу же вызвались Маликов, он же «Шестой» и сержант Будяк, он же «Седьмой», по-моему, их обоих жгло горячее желание рассчитаться за Апанаева и его экипаж) на скорости идём вперёд. А примерно вот тут (я показал им место на карте) останавливаемся, высаживаем нашего человека (сами знаете кого) и возвращаемся обратно. Если мы в течение часа не вернёмся и не отзовёмся по радиосвязи — всем отходить и вызывать по названному месту авиацию.

— Задача ясна? — закончил я.

— Так точно, — ответили и добровольцы, и все собравшиеся почти что хором. Дисциплинированный у меня народ подобрался, однако. Прямо душа радуется...

За меня оставался Маргелов-младший, как старший по званию (соответственно, заместителем «по танковой части» при нём оставался Кока).

По окончании краткого совещания я и Лаптев вернулись в своим «Т-72». По дороге я ненавязчиво позаимствовал у десантников пару плащ-палаток. Отдали без вопросов и даже не спросили, вернём ли.

— Наденьте, — кинул я плащ-палатки уже заскучавшим возле танков Таньке и Ольге Смысловой. — И можете больше не залазить на свои «откидные места» в боевых отделениях. Сидите на башне, только сделайте так, чтобы ваши личики не бросались в глаза кому попало. Короче говоря — капюшоны натяните поглубже...

Девки кивнули и начали облачаться в брезентуху. А мы с Лаптевым полезли в командирские люки.

— По местам! — скомандовал я через пару минут.

Смыслова уселась на задний башенный ящик ЗИП позади моего люка и слегка пригнулась. Танька сделала то же самое на втором танке, за спиной у Лаптева.

— «Пятый», «Шестой», «Седьмой»! — передал я по рации. — Выдвигаемся!

Заревели моторы, и наши танки залязгали траками по мостовой. По сторонам от нас быстро уходили назад остающиеся на месте танки и БМД, разорённые вертолётным ударом дома с выбитыми окнами и продырявленными крышами и ещё много разного, вполне достойного кисти живописца-баталиста.

Согласно диспозиции, Маликов и Будяк пошли вперёд, а мы с Лаптевым, как носители особо ценного живого груза, — за ними.

В момент, когда наша четвёрка уже двигалась вперёд, в стороне последовал налёт наших истребителей-бомбардировщиков. Десяток тупоносых «Су-17» сбросили бомбы где-то километрах в десяти севернее нас. Мы слышали только отдалённые разрывы и видели поднявшиеся над горизонтом дымы. Вполне возможно, что авиация снесла там пару кварталов, но наводка тут была явно не наша — далековато для Тетявкина, он отсюда место бомбометания в любом случае не видел. Выходит, авиаразведка засекла в той стороне какого-то противника? Или отработали для профилактики и отвлечения внимания (в той стороне на картах была обозначена развилка шоссе с эстакадой)? Тут могло быть всё что угодно, а непосредственное начальство, то есть «Лиман», про это почему-то смолчало.

Высунувшись из открытого люка и оглянувшись назад, я отметил, что дымов над крышами заметно прибавилось. Как говорится — наши танкисты пройдут везде и сквозь кого угодно. Интересно, а что об этом в самом Лондоне думают?

Ведь пожар он и в Англии пожар. Хотя спросить про впечатления всё равно было не у кого.

А пока мы, в довольно хорошем темпе, продвигались дальше.

Миновали стоявшую в головном дозоре БМД и разместившихся вокруг неё нескольких десантников с «РПГ» на изготовку. Впрочем, дозорные явно расслабились. Высунувшийся из башни БМД наводчик-оператор в расстёгнутом шлеме откровенно зевал, а за кормой его машины курили два ВДВэшных орла. Что значит отсутствие противника в пределах досягаемости — надавать бы им по жопе за подобное несение службы, но ВДВ — это своего рода секта, гуру и боги у них тоже свои. Пусть их Маргелов-младший вразумляет...

Наши механики-водители прибавили скорость, и на приличной скорости мы проскочили ещё пару кварталов.

Сдвинув танкошлем на затылок, я напряжённо вслушивался в окружающие звуки, но чего-то вроде сильной стрельбы или шума самолётов не слышал. Даже позади нас, у Гринем-Коммона, не слышалось особой канонады.

В общем, можно сказать, что было тихо. Что и требовалось.

А между тем под гусеницы наших «Т-72» стелилась уже натуральная «терра инкогнита». И вокруг нас были обычные для большого города звуки и движение, словно никакой войны здесь не было отродясь.

Больше всего меня поразило, что на всём пути нашего следования работали светофоры,

На первом же перекрёстке прямо перед нами проскочило несколько разноцветных мелких легковушек.

Водители недоуменно косились в нашу сторону и прибавляли газ.

На встреченном нами чуть дальше пешеходном переходе у светофора стояла какая-то симпатичная блондинистая дамочка с модной короткой стрижкой, в светлом брючном костюме и на высоких каблуках. Дамочка смотрела на проезжавшие мимо неё зелёные «Т-72», и её накрашенный ярко-алой помадой рот открывался при этом всё шире. Хотя меньше чем через минуту дамочка перебежала улицу и скрылась за углом.

А мы двигались дальше по улицам с редкими прохожими, которые нехотя косились на наши танки и лишь иногда, словно что-то вспомнив, останавливались. А один мужик в шляпе и деловом костюмчике, при чемоданчике-дипломате и галстуке, завидев нас, вдруг резко перешёл на бег и нырнул в первую же боковую улочку. Видать, испугался. Хотя чего им бояться? Наверное, их пропаганда рисовала картины, где русские танки врываются в английские города, паля направо и налево и поджигая всё вокруг. Но мы-то сейчас вообще не стреляем, даже из пулемётов. А вот если бы палили — столько одних только окон побили бы, да и случайного народа поклали бы немерено. Но мы, как говорил Чапаев в анекдоте про допрос пленного и портянки, всё же не изверги, и потому пока проявляли выдержку.

Затем навстречу нам попалась чем-то похожая на старый добрый горбатый «Запор» красная малолитражка «Мини», чей водитель оказался настолько непугливым джентльменом, что галантно разминулся с головным танком Маликова по всем правилам уличного движения, не врезавшись от удивления в головные танки или фонарные столбы (впрочем, улица здесь была широкая, с вполне себе двухсторонним движением). Когда он проехал мимо моего танка, я помахал ему рукой, при этом я рассмотрел, что у водителя малолитражки глаза стали практически на пол-лица, а сидевшая рядом с ним на переднем сиденье женщина что-то явно кричала.

Далее всё было в том же духе — флегматичные жители, некоторые из которых начинали убегать, едва завидев нас, открытые магазины и лавки, припаркованные на обочинах легковые машины.

А через три квартала навстречу попался небольшой белый грузовик с фургоном, шофёр которого, здоровенный рыжий детина в кепке и голубом комбезе с какими-то надписями на груди и спине, отреагировал на едущие ему навстречу танки несколько более эмоционально, чем давешний водитель малолитражки. Он выехал на тротуар, выскочил из кабины и, не глуша двигателя и не закрывая двери, рванул галопом к видневшейся в конце квартала телефонной будке. Ага, давай звони, милок. Посмотрим, какая полиция к тебе на выручку прибежит. Хотя интересно, чего ему ответит дежурный констебль (или как они тут у них правильно называются?), если услышит о русских танках, спокойно катящих по какой-то там Стрит в сторону Лондона. Чувствую, тут будет буря эмоций. Самых разнообразных.

С рёвом и свистом над нами неожиданно проскочила пара самолётов. Ревели они «по-нашему», и я без труда узнал в них уже хорошо знакомые остроносые «Миг-23». Выходит, знают своё дело — прикрывают. А это любому танкисту что музыка — услышать свою авиацию.

— «Филин», я «Первый»! — вызвал я Тетявкина. — Это ты авиацию вызвал?

— Так точно! — ответил он. — А что такое, тарищ майор?

— Ничего, молодец, «Филин». Передай, что у нас всё в порядке. Пока, во всяком случае.

«Миги» скрылись из виду над крышами у горизонта, а мы проскочили ещё пару кварталов.

Наконец впереди показался и обозначенный на моей карте мост, старинный и каменный, но достаточно широкий, который мы быстро миновали. За ним улица расширялась, а чуть дальше раздваивалась. Народу и машин на улицах почти не было.

В этот момент я обернулся и увидел, как сидевшая на башне лаптевского танка Танька машет мне и что-то кричит.

— Стой! — скомандовал я по рации остальным командирам танков.

Все четыре наших «Т-72», повинуясь приказу, остановились, порыкивая дизелями на холостых оборотах. Высунувшиеся из люков экипажи вопросительно посмотрели на меня. Это был момент, хорошо известный по русским народным сказкам и анекдотам. Витязь на распутье читает на камне: «Направо пойдёшь — звиздюлей получишь, налево пойдёшь — звиздюлей получишь, прямо пойдёшь — звиздюлей получишь, назад пойдёшь — звиздюлей получишь». И голос откуда-то сверху: — Эй ты, давай соображай быстрее, а то прямо здесь звиздюлей получишь!»

Размышляя подобным образом, я слез с брони и вместе со Смысловой подошёл к танку Лаптева.

— Ты чего? — спросил я у закутанной в плащ-палатку Таньки.

— Надо вправо! Вон туда! — показала она рукой направление.

— Почему именно туда?

— Там должно быть шоссе, автобусные маршруты и прочий городской транспорт. Я там и слезу.

Интересно, откуда она это знает? Или у неё с собой какая-то карта, значительно подробнее моей? У меня там никакие автобусные остановки не обозначены. Хотя они, конечно, профессионалы, им по-любому виднее...

— Туда, так туда, как скажешь.

— Вперёд! — скомандовал я своим орлам, забираясь обратно в командирский люк танка.

Мы проехали по улице до первого поворота, на который указывала Танька. И здесь, после сверхкороткого «военного совета», наш взвод разделился. Танки Маликова и Будяка двинулись вперёд. Я приказал им пройти квартал до следующего перекрёстка, там встать, осмотреться и ждать. Когда я скомандую — вернуться обратно. Если при этом встретят противника — в бой не ввязываться и тут же отходить.

А мы с Лаптевым свернули направо, куда нам и указывала Татьяна.

Два наших «Т-72» на приличной скорости прошли вперёд по этой неширокой улице.

Маликов доложил, что противника перед ним нет. Я никаких супостатов тоже не видел. По сторонам мелькали лишь припаркованные машины и редкие открытые магазины.

Чуть дальше, в конце улицы, я действительно рассмотрел в оптику какое-то оживлённое уличное движение поперёк направления нашего хода. Пару раз там мелькнули и автобусы. Похоже, про шоссе Танька не соврала.

Здесь я заметил, что Татьяна опять машет мне.

— Стоп! — кричала она.

Мехводы остановили танки.

— Ну что? — спросил я, спрыгивая на мостовую.

— Всё, я слезаю.

Танька аккуратно спустилась на тротуар, освободилась от плащ-палатки и сняла с брони свой чемодан.

Смыслова между тем прятала под курткой «Мини-узи» с глушителем.

— Постереги мою винтовочку, попросила она меня.

Я кивнул.

— Ну, прощайте, ребята, — сказала Танька, обращаясь ко всем, кто её сейчас слышал. — Спасибо за всё!

— Да не за что, — ответил я. — Ни пуха тебе, боевая подруга! Удачи!

— К чёрту! — сказала Танька и медленно пошла вперёд по улице. И было видно, как она буквально преображается на ходу, превращаясь из пассажирки советского танка в стопроцентную американку, хотя и в сильно мятой одежде. Лягушка опять превращалась в царевну....

— Ты надолго? — спросил я у направившейся за ней Смысловой.

— Я провожу и вернусь!

— Ладно, тогда ждём!

— «Шестой», «Седьмой», я «Первый», как обстановка? — запросил я по рации свой головной дозор, вернувшись на командирское место.

— Всё тихо, — ответил почему-то Будяк, он же «Седьмой». Интересно, почему Маликов помалкивал?

— «Шестой», «Седьмой»! Стойте на месте и ждите команды!

— Так точно! — ответил Будяк и перешёл на приём.

А я смотрел, как девки скрываются за поворотом. Потом очень медленно потянулись минуты. Я невольно ждал худшего — чего угодно, стрельбы, или что по улице навстречу нам вдруг побегут английские вояки с противотанковыми гранатомётами или поедут танки «Чифтен». Каждую секунду могло что-нибудь произойти, но всё было тихо. Я почти физически ощущал, как тикают часы у меня на руке, и слышал, как сопит в люке слева от меня вертящий в руках смысловскую винтовку G3 Дима Прибылов (мне очень хотелось дать ему с размаху по шлему за эти манипуляции с чужим оружием, но я всё же надеялся, что лучший у меня в батальоне наводчик всё-таки невзначай не отстрелит себе чего-нибудь важное), а Саня Черняев бубнит себе под нос песню про то, как три танкиста выпили по триста, а механик выпил восемьсот. Типа, мехводу всегда надо больше других. Ну-ну...

Домишки вокруг безмолвствовали, и улица перед нами словно вымерла. Когда с момента ухода девчонок шла девятнадцатая минута, в конце улицы наконец появилась знакомая фигура Ольги Смысловой. Судя по тому, что автомат она по-прежнему прятала под курткой (а значит, не доставала), а также вернулась одна и без потерь (штаны и трусы на месте, а значит, её, культурно выражаясь, благонравие осталось неповреждённым), всё, видимо, прошло нормально.

— Ну что? — спросил я её, когда она подошла к танку вплотную и забралась на лобовую броню.

— Порядок! — ответила Ольга, присев на кормовой ящик ЗИП и немедленно отобрав у Прибылова свою винтовку. При этом она кратко и в простых выражениях усомнилась в его принадлежности к роду человеческому. Дима от греха подальше нырнул в свой люк поглубже.

— Отправила? — поинтересовался я.

— Ага! Видела, как она остановила такси и уехала...

Ни фига себе, у них тут русские танки по улицам ездят, а таксистам это, что характерно, не мешает...

В общем, Танька действительно добралась куда нужно. На самом деле её звали Ирина Краминова, и была она капитаном из внешней разведки по линии КГБ. Её поначалу тоже удивило вполне обычное уличное движение на улицах предместий английской столицы. Но, остановив проезжавшее мимо такси (обычный здесь чёрный «Остин»), она перестала удивляться. Конечно, её всё время так и подмывало спросить у таксиста, что он думает по поводу того, что над крышами летают самолёты, а где-то совсем недалеко стреляют пушки и поднимается к небу дым от пожаров. Но таксист, лысоватый мужик лет сорока-пятидесяти с грубой пролетарской физиономией, был совершенно невозмутим и абсолютно не удивился, когда Татьяна-Ирина попросила отвезти её к американскому посольству на Гросвен-Скуайр.

В Лондоне творилось что-то непонятное. Больших скоплений и колонн войск нигде не было видно. Кое-где, по одному или очень мелкими группами, стояли танки и бронемашины, причём Татьяна-Ирина чисто профессионально отметила, что в основном это была техника сильно устаревших образцов — «Центурионы», «Сарацины», «Саладины», «Ферреты». На некоторых улицах стояли совместные посты гражданской и военной полиции. Пару раз «краснофуражечники» останавливали их такси, но, бегло проверив документы, без вопросов пропускали «Блэк Кэб» дальше, поскольку никаких подозрений она, похоже, не вызвала. Татьяна-Ирина заметила, что едущих в направлении Лондона машин было мало, а вот с потоком идущего из города транспорта и у обычной, и у военной полиции была настоящая запарка — на выездах из города образовались пробки, в которых отчаянно гудели длинные очереди из машин, навьюченных чемоданами, тюками, коробками и прочим нехитрым скарбом. Похоже, лондонцы таки не ждали от происходящего ничего хорошего и драпали из города в сельскую местность. Вокруг никто и ничего толком не знал, но настроения в этих пробках и на полицейских постах были довольно панические. Болтали о том, что русские якобы то ли будут штурмовать, то ли уже штурмуют Лондон.

Длинное прямоугольное, построенное в минималистически-кубическом стиле 1960-х годов, но при этом увенчанное огромным бронзовым орланом, раскинувшим крылья над фасадом, пятиэтажное здание американского посольства в лондонском районе Мейфер встретило Татьяну-Ирину всё той же панической суетой. У парапета на въезде в здание за заграждениями из колючей проволоки зачем-то торчало около сотни английских солдат, а также военных и обычных полицейских (все они были при оружии и вид имели крайне решительный), стояли «Лендроверы» английской военной полиции и пара легких танков «Скорпион», а у самого входа в посольство за баррикадой из мешков с песком несли караульную службу вооружённые американские морпехи в камуфляжной форме и касках. Татьяна-Ирина живо представила себе, как бы отреагировали эти зажравшиеся бездельники на появление где-нибудь поблизости от посольства русских танков (если бы любезно подвозившие её танкисты решили продвигаться дальше, это могло очень скоро стать реальностью), и с трудом подавила желание улыбнуться. Хотя умение демонстрировать на физиономии наклеенно-неискреннюю улыбку и является национальной чертой американцев.

Попав, после двойной проверки документов и беглого осмотра содержимого чемодана и сумки, внутрь посольства, Татьяна-Ирина поняла, что здесь, похоже, уже готовятся к полной эвакуации. Вспотевшие сотрудники дипмиссии США носились с кипами бумаг и папками к помещениям, где стояли измельчители, но явно не справлялись, поскольку во дворе морские пехотинцы жгли обширный костёр из бумаг, куда всё время подбрасывалось новое топливо.

А в обширном холле посольства сидело на чемоданах и активно портило воздух человек триста напуганных американских граждан обоего пола и самого разного возраста — от почти грудных детей до пожилых. Причём американцы продолжали прибывать перед входом как раз выгружались из автобусов ещё несколько десятков граждан «лучшей в мире страны». Капитан Краминова очень удачно попала в посольство в момент, когда уже третьи сутки шла срочная эвакуация посольских семей и вообще всех застрявших на Британских островах американских граждан. А их здесь было не так уж мало (в одном только Лондоне — несколько тысяч) — семьи военных и работавших в Англии гражданских специалистов, студенты и прочая шушера, вроде туристов, которых накануне начала боевых действий в Европе очень некстати понесло через океан полюбоваться достопримечательностями Лондона. Сидящие на чемоданах американцы и американки, как обычно, несли всякую чушь, проистекающую от незнания общей обстановки. Сначала обычно ругали президента Рейгана за бездействие и за то, что он до сих пор не применил ядерное оружие. Потом кто-нибудь, чуть поумнее, объяснял этим говорливым олухам царя небесного, что было бы с ними со всеми, начнись обмен ядерными ударами (как-никак Лондон — одна из самых приоритетных целей для ракет Советов), после чего ругавшие президента или впадали в ступор (если это были мужчины), или начинали плакать (если это были женщины).

Американских граждан вывозили в заокеанскую «колыбель демократии» военно-транспортными и арендованными гражданскими самолётами, в основном из аэропорта «Хитроу», куда их отвозили из посольства на автобусах, небольшими партиями, в сопровождении английской военной полиции. И, хотя у НАТО уже не было господства в воздухе в небе над Англией, эвакуируемые болтали, что русские пока особо не препятствовали полетам транспортных и пассажирских самолётов (при этом боевые самолёты или транспортные машины, шедшие с истребительным прикрытием, немедленно уничтожались) и даже не блокировали с воздуха аэропорт «Хитроу». И Татьяна-Ирина догадывалась почему.

Окончательная проверка её документов и «легенды» не заняла много времени. В такой сутолоке всем было совершенно не до того, тем более, как узнала от посольских работников Краминова, тысячи американцев застряли на континенте и о их судьбе не было никаких сведений. Даже посольства США в Бонне, Брюсселе, Амстердаме и Копенгагене не успели эвакуироваться в полном составе. Не было связи с Парижем, Римом, Афинами, Анкарой, Мадридом, Лиссабоном и Стокгольмом, где, по идее, вовсе не было никаких боевых действий.

Далее Татьяне-Ирине сильно повезло. Поскольку она была одна и без особого багажа, её включили в число подлежащих отправке в первую очередь. Дальше был автобус до «Хитроу» и перелёт на военно-транспортном «С-141», где ей пришлось сидеть прямо на полу, на подстеленном брезентовом чехле. Но уже через девять часов «Старлифтер» с Татьяной-Ириной (она же Клэр Эндрюс, предположительно уже вдова героически пропавшего без вести полковника ВВС США Эндрюса с авиабазы Шпандаглем) на борту приземлился в аэропорту Нью-Йорка. А менее чем через полчаса после приземления означенная Клэр Эндрюс (которую уже ждали её коллеги-сослуживцы) бесследно исчезла прямо на выходе из аэропорта, чтобы ещё через пару часов возникнуть уже в другом месте и с другими документами. Капитан Краминова обладала феноменальной фотографической памятью и знала много уточнённых за последние несколько суток мелких деталей и подробностей, без которых советская нелегальная резидентура в Штатах не могла работать стопроцентно эффективно. К тому же многие из этих сведений уже невозможно было быстро передать по обычным каналам. Специализацией Краминовой было «нарушение систем связи и управления противника в случае войны», а главным, что она знала, было расположение и глубина залегания экстренных кабельных линий связи, подведённых к наиболее важным объектам управления Стратегического Авиационного Командования, НОРАД и даже президентским бункерам. Задуманная в Москве операция «Тайфун» вступала в завершающую стадию. На Лубянке об успешном переходе Краминовой-Эндрюс знали, ещё когда она летела в США — ей удалось позвонить из посольства человеку из лондонской резидентуры КГБ, сообщив условным кодом о том, что «всё в порядке». Ну а простые солдаты, то есть мы, этого, естественно, не знали. Хотя полковник Владимир Владимирович, докладывая Андропову о ходе операции, помимо прочего, сказал:

— Молодцы танкисты, сделали всё как надо...

Но этого я тогда тоже не знал.

— Ну что, раз обошлось, поворачиваем оглобли? — спросил я у сидевшей у меня за спиной Смысловой.

Она молча кивнула.

— «Прохоровка», я «Первый», мы возвращаемся! — передал я и тут же добавил: — «Шестой», «Седьмой», шабаш! Приказываю всем назад!

Передав это, мы задним ходом выбрались назад, на развилку перед мостом.

Скоро навстречу нам появился танк Будяка. Второй машины за ним почему-то не просматривалось.

— А где Маликов? — вопросил я.

— Сказал, что сейчас будет! Просил подождать пять минут!

— Я ему, мать его так, покажу пять минут! Саня, вперёд! Остальным ждать здесь!

Черняев воткнул малую скорость, и мы проехали вперёд по улице, быстро проскочив квартал.

Между тем танк Маликова стоял посреди дороги и был хорошо виден издали. Из люков торчали наводчик Маликова старший сержант Андрис Гамзюкас, здоровенный литовец «истинноарийской» внешности (с такой рожей, как у него, только эсэсовских охранников играть в фильмах про Штирлица), и его механик, ефрейтор Лёха Вырвич, белорус, родом из райцентра со странным названием Старые Дороги. Оба смотрели на своего командира. По-особенному. Так воспитательница в детском саду обычно смотрит на воспитанника младшей группы, который сосредоточенно ковыряет пальцем в носу и мажет козявки на штаны или стену, при этом думая, что его никто не видит.

А означенный героический командир стоял перед старинным каменным забором, тянувшимся между двух трёхэтажных домишек и что-то вдохновенно писал на этом самом заборе белой краской. Баночка с краской была в его левой руке, а кисточка в правой. И где он их только надыбал, интересно знать? Или он что всё время таскал кисть и краску с собой с самого начала? Какая дальновидность...

Саня Черняев остановил танк, и я немедленно соскочил с брони. Маликов при нашем появлении своих оформительских упражнений не прервал и даже не повернулся. Я, слыша за спиной явственные смешки Ольги Смысловой и своего экипажа, подошёл к нему вплотную и с выражением прочитал то, что было написано на стенке:

«Здесь первыми прошли танки старшего лейтенанта Ш. Э. Маликова. 61-й гвардейский танковый полк 10-й гвардейской танковой дивизии...»

В настоящий момент Маликов дописывал чуть пониже дату, торопясь и брызгая краской, от чего буквы и цифры выходило несколько кривоватыми.

— Ну что сказать? Три с плюсом вам, товарищ старший лейтенант! — сказал я, критически обозрев его творчество.

— Это за что, ведь ошибок нет?!! — возмутился Маликов с интонацией закоренелого двоечника. Как всякий довольно ограниченный человек с очень средним образованием, он обожал поражать окружающих своей поверхностной эрудицией, но страшно не любил, когда его тыкали носом в собственные ошибки и глупости.

— А за недостаточное раскрытие темы! Раз уж начал портить стену, то надо было писать чистую правду. А тогда твоё послание должно было звучать так: «Здесь первыми прошли оба танка старшего лейтенанта Маликова...» Танки тут прошли, видите ли... Маршал Рыбалко скребучий. А если ты в детстве пересмотрел фильма «Отец солдата», то должен помнить, что тот танкист, который был сыном грузинского дедушки, плохо кончил. Ты что — совсем кизданулся? Нашёл место и время!!

— Но это же всё-таки Лондон, товарищ майор! Может, ближе никто из наших уже и не подъедет...

— Это, блин, не Лондон, а всего-навсего его предместья! И здесь тебе не Рейхстаг и не Бранденбургские ворота! Поэтому прекратить эти упражнения в чистописании! Бросил краску, быстро в танк и пулей за мной назад, идиот! И первое, что ты у меня сделаешь после окончания этой войны, — сядешь под арест суток на десять! Если будем живы...

— С удовольствием, товарищ майор! — ответил Маликов. Банку с кисточкой он, однако, не бросил, а унёс с собой в танк. Он что, рассчитывал оставить свой нетленный автограф где-нибудь ещё? Нет, таких, как он, точно надо лечить. И как только такие обалдуи попадают в родные вооружённые силы?

С этими невесёлыми мыслями я велел Смысловой опять залезать в танк на её «плацкарту у туалета» (удивительно, что она при этом не стала возражать), после чего влез в командирский люк сам, а мехводы тем временем уже начали разворачивать машины. Улицу вокруг нас заволокло синеватым соляровым чадом.

Мы не могли знать, что всё это наблюдал затаившийся в одной из ближних подворотен, буквально метрах в сорока от нас, некий лупоглазый господин лет пятидесяти или около того, у господина была космополитически-наглая морда кирпичом, впрочем, не лишённая некоторой интеллигентности и благородная проседью в длинных, зачёсанных назад немытых волосах. Одет он был небрежно и в то же время модно.

В здешних узких кругах ограниченных людей этого господина знали как Аверьяна Вяземского, махрового диссидента и борца с происками Кей-Джи-Би из русской службы ВВС, вешавшего на уши затаившихся за «железным занавесом» несчастных «совков» разнообразную лапшу и прочие макаронные изделия, а точнее (по его собственным, скудным представлениям) чистую правду, только правду и ничего кроме правды, истину в последней инстанции.

По-настоящему этого типа когда-то звали Андрей Дулясов, и по образованию он был бесталанным инженером нефтехимической промышленности. Только ещё в институте в его голове явно что-то перемкнуло (то ли ближайшее окружение сыграло свою роль, то ли природный нигилизм), разом переключив «плюс» на «минус». И к моменту получения диплома он окончательно променял нормальную жизнь и профессию на посиделки на прокуренных кухнях и пресловутый Самиздат, то есть распространение скверных (многократно перепечатанных через копирку) копий всякой запретно-обличительной литературы самого низкого пошиба о «реалиях жизни в СССР». Например, сборника записанных одним подававшим когда-то некоторые надежды опальным писателем со слов неизвестно кого весьма недостоверных баек о сталинских лагерях, а также заметок разных, никогда не знавших (или начисто забывших) советскую жизнь и в разное время бежавших из СССР псевдо-экономистов, псевдоисториков и просто профессиональных перебежчиков и предателей (80% из них до эмиграции числились стукачами или платными осведомителями в столь ненавидимом ими КГБ, но, разумеется, помалкивали об этом), косноязычно доказывавших «звериную суть и неизбежную гибель» треклятой советской власти и ещё много чего такого, от чего голова у свежего человека просто шла кругом.

Понятно, что жить в СССР с такими взглядами Дулясов совершенно не хотел, и в 1970-м он наконец уехал из проклятой Страны Советов, по такому случаю удачно женившись на еврейке Циле Цукерштейн, дочери уезжавшего на историческую родину известного зубного техника (как шутили отдельные его друзья-циники, «использовав евреев как транспортное средство»). Из СССР он выбрался, но в Израиле, где ему светило много вкалывать и даже служить в армии, ему сразу не понравилось. В Америку его тогда не звали, поэтому он оперативно развёлся и перебрался в Европу. Сначала торчал в Мюнхене, где работал на радио «Свобода», а потом сменил работу и перебрался в Англию. Откровенно говоря, Вяземский-Дулясов был примитивным напыщенным дураком, который уже и не помнил практически ничего об СССР, в котором он когда-то жил. Но при этом завиральные страшилки на заданную тему он выдавал исправно, за что и был особо ценим своим здешним начальством. При этом английский язык он, как и положено истинно советскому «интеллигенту» (т.е. человеку, нахватавшемуся верхушек), так толком и не выучил.

События последних трёх дней стали для Вяземского-Дулясова настоящим откровением. В окрестностях Лондона, где он снимал квартирку, царили паника и шухер, над крышами летали самолёты (непонятно чьи), где-то вдалеке рвались авиабомбы и, кажется, даже слышалась канонада. При этом телевизор привычно и складно врал (хорошо изучивший эту «кухню» Вяземский нисколько этому не удивлялся). Симпатичные дикторши и дикторы вещали с голубых экранов, что ничего страшного не происходит, но никаких подробностей не сообщали. В новостях показывали разве что какой-то дым на горизонте, неизвестно чьи, пролетающие на малой высоте транспортные самолёты и различные кадры с натовских учений минимум годичной давности. Никакой конкретной информации не было, притом что соседи и соседки Вяземского рассказывали о высадившемся неподалёку огромном парашютном десанте «Красной Армии» (якобы кто-то уже лично видел на улицах русских солдат и танки), а двое американцев, работавших вместе с ним на ВВС, в первый же день собрали манатки и без лишних слов отчалили за океан.

А нынешнее утро началось для Вяземского с особо громкой стрельбы, близкой настолько, что в окнах трескались и вылетали стёкла. Причём пальба и прочие, явно военные шумы, постепенно приближались к кварталу, где проживал Вяземский, всё ближе и ближе. Поскольку телефонная связь почему-то работала с перебоями, Вяземский возжелал увидеть всё своими глазами и рискнул выбраться из квартиры на улицу. И едва он высунулся из подъезда, как увидел то самое, чего больше всего не хотел увидеть здесь и сейчас. Мимо него с рёвом и лязгом проехали два зелёных танка незнакомого вида (до отъезда из СССР Вяземский видел на парадах и в кино танки попроще, вроде «Т-55»), которые остановились у ближайшего перекрёстка.

Влипшему от ужаса в ближайшую стену Вяземскому было хорошо видно, как из одного танка вылез танкист в характерном шлеме (ребристые шлемы советских танкистов были для западного мира настоящим ночным кошмаром, вроде пресловутых «комиссарских пыльных шлемов» из песни Окуджавы) и чёрном комбинезоне. Танкист направился к ближайшему забору и, как показалось Вяземскому, начал на нём что-то писать. Потом один танк развернулся и уехал назад, обдав подворотню, где прятался Вяземский соляровой гарью. Однако через несколько минут этот (или другой такой же) танк вернулся обратно. Из его башни вылез танкист, о чём-то буднично поговоривший с тем, который писал на стене (Вяземскому показалось, что танкисты ругались). Затем оба танкиста залезли в свои машины, оба танка развернулись и уехали в западном направлении. Настолько деловито и спокойно, словно всё происходило не в окрестностях Лондона, а где-нибудь на подмосковном полигоне. Вяземского танкисты даже не заметили, но, когда рёв моторов и лязг гусениц затих вдали, он почувствовал давно забытое (ещё с раннего детства) ощущение — в штанах было горячо и мокро, а в заднем проходе нестерпимо жгло. «Лютый враг советской власти», который неоднократно публично заявлял о том, что его «невозможно сломить и запугать», банально обосрался при первом же появлении этой самой власти в пределах видимости...

А мы между тем отходили к главным силам.

— Товарищ командир! — услышал я в шлемофоне, по внутренней связи несколько удивлённый голос Прибылова. — «Шестой» разворачивает башню назад!

Я развернул командирскую башенку и увидел в правый ТНП-160, как, шедший замыкающим в нашей четвёрке танк Маликова действительно развернул ствол пушки себе на корму. Что-то новенькое...

— «Шестой», я «Первый»! — вопросил я по радио. — Ты чего это делаешь? Обнаружил на хвосте противника?

— Никак нет, просто салют наций! — ответил Маликов.

Здесь я увидел, как ствол пушки его танка задрался на максимальный угол возвышения и два раза подряд выпалил вдаль, куда-то в сторону Лондона. Улицу позади нас заволокло пылью и пороховой гарью. При этом я слышал, как забывший переключить рацию на «приём» Маликов тихо и гнусаво напевает себе под нос:

Певец революции, мля. Виктор Харя...

— «Шестой», ты что творишь, полудурок?! — заорал я в рацию. — Я тебе, гадина, покажу такой салют наций, что ты своих не узнаешь и заикаться начнёшь!!!

— Виноват, — ответил «Шестой» с донельзя миролюбивой интонацией.

— Виноватых бьют палкой по жопе и плакать не велят! Объявляю тебе выговор с занесением, по партийно-комсомольской линии! А по окончании войны — пятнадцать суток ареста!

— Есть пятнадцать суток ареста, — отозвался «Шестой».

— «Первый», я «Лиман», — возник у меня в наушниках далёкий голос Трефилова. — Мужики, у вас там что — «Ленинский Университет Миллионов» или стихийное комсомольское собрание?! Ну вы даёте, танкисты!

— «Лиман», я «Первый», никаких, блин, собраний. Выполнили основную задачу и отходим к главным силам. А по пути проводим кое-какую политико-воспитательную работу….

— Ну-ну, — отозвался «Лиман», в его голосе я уловил иронические нотки. Почему-то вспомнился старый анекдот про Чапаева, Петьку, Анку, баню и комсомольское собрание.

— Чего там опять за стрельба? — дёрнула меня за штанину Ольга Смыслова в момент, когда я развернул командирскую башенку обратно.

— Это «Шестой» дурит, два раза пальнул по «логову зверя», пояснил я ей сие событие. — Ваня Солнцев недоделанный, навязался на мою голову. Кстати, как тебе этот герой? Темперамента у него, по-моему, хоть отбавляй. Завидный кандидат в женихи, а? Что скажешь?

— Андрей, ты так, ради бога, не шути, — сказала Ольга на это. — И вообще, чудак на букву «м» этот ваш герой и, по-моему, ещё и звиздострадалец.

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Да у него это прямо-таки на лбу нарисовано. Неправильный книгочей-романтик. Небось по жизни ищет единственный идеал, но при этом предпочитает, чтобы девки любили его, а не наоборот. Вот и находит раз за разом на свою задницу всяких дур, и в итоге, как обычно, ни любви, ни семьи, ни кола, ни двора — одни обиды и взаимные претензии.

Сам себе жизнь отравляет. И кончит каким-нибудь завскладом ГСМ где-нибудь в Шубаркудуке. Если, конечно, раньше чего-то не случится....

Поразительно, что она определила его довольно точно, хоть, в отличие от меня, и не читала маликовского личного дела.

— А что ещё за Шубаркудук? — поинтересовался я.

— Городишко такой под Актюбинском, — пояснила Смыслова. — Фактически большая деревня. Дыра дырой. Я туда маленькая с родителями ездила, на дядькины похороны...

С такими вот весёлыми разговорами мы наконец вышли к своим главным силам.

Там всё было в порядке, как танковым войскам и положено. Середа уже починился, и мы немедленно начали отходить обратно, к Гринем-Коммону.

Хотя мы двигались медленно и основательно, выставляя позади заслоны и стараясь тянуть время, нас никто не преследовал и не обстреливал.

Попыток авианалётов тоже не было.

При этом, хотя мы противника не видели, наша авиация всё время висела над нами и время от времени била по наземным целям — но мы во всех случаях видели только взрывы и дым далеко над крышами. Кроме «Миг-23» и «Су-17» работали и малознакомые прямокрылые самолёты. Кажется, именно их мой знакомый летун старлей Щепкин именовал Су-25.

Когда на закате мы были в Гринем-Коммоне, пожаров на горизонте заметно прибавилось. Мы сделали свою работу и теперь спешили встать в глухую оборону. И я, и подполковник Трефилов, и остальные офицеры прекрасно понимали, что так просто нам этот сегодняшний рейд ни за что не простят.

События последних суток оказались окончательно за гранью понимания американского полковника Джона Пирса. Едва он успел прибыть вертолётом из негостеприимной Бельгии на борт плавбазы ВМФ США «Уичита» и завалиться спать без задних ног, искренне полагая, что теперь его путь точно лежит прямиком в Штаты, как его разбудили и сунули под нос радиограмму из Объединённого комитета начальников штабов, подписанную лично генералом Джонсом. В общем, вместо отдыха опять была занудная процедура подъёма на борт вертолёта (тоже «Си Кинга», но на сей раз английского) с помощью троса и лебёдки, почти часовой полёт на предельно малой высоте и посадка рядом с этим состоявшим в основном из КУНГов и наспех поставленных палаток штабом. И едва Пирс успел перевести дух после перелёта, как его срочно выдернули на местный узел связи — этого потребовал всё тот же генерал Джонс, на сей раз лично, по закрытой экстренной линии. Поскольку и НАТО, и русские продолжали активно ставить помехи, слышимость в наушниках была отвратительная, и временами голос генерала просто пропадал, начисто забитый воем и треском эфира.

— Сэр, а зачем я, собственно, здесь? — поинтересовался Пирс сразу же после дежурного приветствия.

— Вы, Джон, нужны мне там для координации действий, — пояснило отделённое океаном начальство.

— Каких именно действий, сэр?

— Совместных. Наших с Королевскими Вооружёнными силами. Больше просто некого было привлечь, тем более что вы неплохо знакомы с обстановкой на этом ТВД. Наши союзники на грани полной потери управления войсками, в Лондоне самая настоящая паника. Наших войск в Англии сейчас почти нет. Англичане недальновидно потратили почти всю военную мощь на поддержку Рейнской Британской Армии, а ещё раньше отправили на Фолклендские острова большое количество своих наиболее боеспособных подразделений. У них сейчас почти нет ни кадровых частей, ни современной техники. Авиации и средств ПВО осталось мало, а про флот я и не говорю. При этом эвакуированные с континента штабы и прочие командные структуры НАТО ещё не развёрнуты, да сейчас это, похоже, уже бессмысленно...

— Почему, сэр?

— Потому что сегодня русские танки атаковали окрестности Лондона с западного направления.

— Насколько я знаю, сэр, там высадились парашютные десанты. Откуда там взялись танки? Англичанам что, померещилось со страха, или они просто приняли русские боевые машины десанта за танки?

— Нет, Джон. В том-то и дело, что они утверждают, что их атаковали примерно полсотни «Т-72». При этом они доложили, что полтора десятка было ими подбито. А наши вертолётчики, принимавшие участие в этих боях, подтвердили — кроме БМД там точно были основные боевые танки Советов.

— Каким это образом, сэр? Откуда именно они наступали?

— Со стороны авиабазы Гринем-Коммон. При сильной поддержке авиации — сейчас Советы передислоцировали часть сил своей истребительно-бомбардировочной авиации на побережье Бельгии и постоянно висят над Англией, активно давя последние очаги местной ПВО. Там сейчас просто нет безопасных аэродромов. Именно поэтому мы сейчас стараемся передислоцировать уцелевшие части наших ВВС с юга Европы прямо в Штаты, минуя Англию. В общем, перед атакой русские нанесли несколько очень точных авиаударов, во время которых было почти поголовно уничтожено командование и штабы их войск, блокировавших Гринем-Коммон. А потом англичане доложили, что их атакует большое количество танков «Т-72».

— А англичане в этом уверены? Русские что — нашли способ кидать танки с парашютами?

— Таких данных у нас нет. По-моему, скорее их доставили на транспортных самолётах.

— И им никто не помешал?

— А как им помешать, если превосходство в воздухе на этом направлении у них?

— Тогда сколько у них там может быть танков, сэр?

— Если принимать во внимание, то количество посадок самолётов русской ВТА в Гринем-Коммоне, о котором нам докладывали англичане, — точно не меньше полусотни...

Генерал Джонс, конечно, не знал, что англичане с испуга прогнали откровенную лажу, поскольку подсчитали вообще все имевшие место посадки и предположили, что на каждом транспортном «Ане» или «Иле» в Гринем-Коммон доставлялось по танку. А вообще-то там были не только танки. Если точнее — всё что угодно, только не танки.

— И что теперь, сэр? Советы возьмут Лондон?

— Мы этого не знаем. Их вчерашняя акция больше напоминала разведку боем, после которой они организованно отошли. Англичане, естественно, докладывают, что сейчас контратакуют всеми наличными силами, а мы помогаем им в этом чем можем. Как я уже говорил, они сообщают, что уничтожили полтора-два десятка русских танков, но и английские потери, по их собственным докладам, просто чудовищны...

— И в чём моя роль, сэр?

— Джон, вам даны чрезвычайные полномочия. Нужно срочно ликвидировать эти парашютные десанты в Гринем-Коммоне и Саутгемптоне. Вы будете контролировать действия англичан и докладывать мне лично.

— Вы что, не доверяете союзникам?

— Откровенно говоря, их дни сочтены. Если Советы высадят на восточном побережье Англии относительно крупный морской десант, они практически не встретят сопротивления. Можно считать, что Англия для нас потеряна. При этом у нас нет сил и средств для серьёзных действий на этом направлении. В ближайшие сутки мы начнём крупную операцию против Кастро.

— Захват Кубы, сэр?

— В идеале — да. А как программа минимум — уничтожение всей их инфраструктуры при помощи авиации. Причём президент дал добро на применение тактического ядерного оружия, хотя сначала и противился этому. В общем, Джон, сейчас англичане собирают всё, что у них осталось, для наступления на Гринем-Коммон и Саутгемптон. Но главное — Гринем-Коммон. Взятие этой авиабазы — под вашу личную ответственность...

— Сэр, а почему нельзя просто разнести эту авиабазу, скажем, силами стратегической авиации или флотской авиации?

— Не получится. Там не меньше двух сотен наших тактических ядерных боеприпасов. При этом часть из них была подготовлена к применению. А некоторые даже были подвешены на самолёты. Так что англичанам предстоит занять авиабазу силами своих механизированных подразделений, не считаясь с потерями. А ваша роль состоит как раз в том, чтобы обеспечить проведение операции с максимальной аккуратностью. Это во-первых. А во-вторых — взять эти ядерные боеприпасы под охрану и допустить к ним соответствующих специалистов (которые уже прибыли на место и ждут дальнейших приказаний) для обезвреживания и срочной отправки их в США. Эти игрушки слишком дороги, чтобы мы ими разбрасывались. И потом, эти ядерные заряды нам ещё очень пригодятся, поскольку неизвестно, сколько ещё продлится эта война. Президент и министр обороны подумывали о передаче некоторого количества тактических ядерных зарядов англичанам, но время уже упущено, и они просто не смогут их правильно использовать. А кроме того, наши специалисты полагают, что подрыв даже одного или двух боеприпасов вполне сможет вызвать цепную реакцию в хранилищах авиабазы. Вы представляете, что такое взрыв сотни ядерных зарядов, пусть и небольшой мощности, в одном месте? Это будет аналог термоядерного взрыва очень большой мощности, в стиле испытаний 1950-х. Собственно, мы уже довели эти данные до сведения английского командования, и именно поэтому они готовы на всё. Естественно, про главную задачу они нами полностью не информированы...

— Хорошо. Насчёт наземной операции мне всё более-менее ясно. А как насчёт поддержки с воздуха?

— Ничего не могу обещать, Джон. Англичане уже растратили всю боевую мощь своих ВВС в боях над Германией, Бельгией, Голландией и Данией. Если с Кубой всё пойдёт по плану, вас, возможно, поддержит палубная и стратегическая авиация, но заранее мы ничего не гарантируем. В любом случае кардинально переломить ситуацию в воздухе в нашу пользу всё равно не получится. Вам всё понятно, Джон?

— Так точно, сэр.

— Рад слышать. Надеюсь, вы не впадёте в панику, подобно этим английским идиотам. Связь сейчас неустойчива, поскольку мы всё время теряем спутники и радиорелейные станции. Но, тем не менее, я требую, чтобы вы докладывали мне как можно чаще. Эта закрытая линия в полном вашем распоряжении. Удачи вам, Джон...

— Благодарю вас, сэр!

Сказав это, Пирс некоторое время сидел с перекошенным лицом, не снимая наушников. Услышанное совершенно не прибавляло ему оптимизма. Если операция против Кубы, о которой говорил генерал, затянется, боевые действия, скорее всего охватят всё атлантическое побережье США. А это означало, что он застрял здесь и, возможно, очень надолго. Но, уж коли приказ был получен, его следовало выполнять.

Так или иначе, с вечера 19 июня начались массированные атаки английской армии в направлении авиабазы Гринем-Коммон.

Когда поднявшиеся в воздух с флоридских аэродромов американские самолёты РЭБ ЕА-6 «Проулер» и EF-111 «Равены», а также наземные станции радиоподавления на побережье США включились на полную мощность, советские РЛС на Кубе оперативно отключились, предчувствуя недоброе. Заранее отбывший вместе со всем штабом ГСВК в командный бункер в районе Гуиннеса генерал-полковник Кончиц изначально предполагал нечто подобное, поэтому локаторщикам были отданы соответствующие приказы. Опыт боёв в Европе показал, что если вражеская РЭБ начинает работать слишком интенсивно — жди масштабного удара с воздуха. Собственно, все немногочисленные части ГСВК уже вторые сутки находились в укрытиях и на заранее подготовленных оборонительных позициях. Офицерские семьи сидели по бомбоубежищам, военные городки стояли пустыми, там не оставалось никого, кроме караульных и дежурных офицеров. Исходя из этого, больших потерь в составе советского контингента при первом ударе генерал-полковник не ожидал.

Правда, он не мог сказать то же самое про РВС Кубы. Хотя бы потому, что напрямую приказывать товарищу Фиделю ни Кончиц, ни даже советский Генштаб не могли. Все распоряжения русских командиров могли носить для кубинцев всего лишь рекомендательный характер. Да, Кончиц вместе с полковником Уткиным накануне побывали в резиденции Кастро и имели беседу с Фиделем и присутствовавшим там же Раулем и другими представителями высшего командования Революционных Вооружённых Сил (всё это были закадычные партизанские кореши братьев Кастро по извилистым партизанским тропам Сьерра-Маэстры и боям на пляжах Плайя-Хирон, ныне окончившие советские военные академии и ставшие генералами и полковниками местных РВС). Кубинцы внимательно выслушали «камрадас совьетикос», но и только-то. Правда, Фидель согласился-таки на применение советскими войсками с территории Кубы ядерного оружия. Но, разумеется, с оговоркой, что таковое возможно только после того, как хоть одна американская атомная бомба упадёт на Остров Свободы, но, ни в коем случае не раньше.

В остальном у Кончица сложилось впечатление, что кубинские товарищи слишком успокоились за годы нескончаемой западной блокады их острова и, похоже, полагали, что и на этот раз, как и в 1962-м, всё утрясётся как-нибудь «само собой». В возможность ядерной войны на своей территории они не очень-то верили, в отличие от русских, которым уже были доложены первые результаты применения тактического ядерного оружия в Европе. Кончиц даже оставил Фиделю заранее подготовленный машинописный испанский перевод одного из этих секретных докладов, но вряд ли у товарища Кастро было время читать какие-то там бумажки.

Фиделю было страшно некогда, поскольку он в очередной раз влез на своего любимого конька. На Кубе был объявлен призыв резервистов РВС и всеобщая мобилизация народной милиции. Как водится, в последние четыре дня всё это вылилось в «торжества, совмещённые с арестами». Советским военным, которые в это же время лихорадочно ремонтировали, выводили на позиции и маскировали технику и раздавали в войска дополнительные средства противоатомной и противохимической защиты, было довольно диковато наблюдать за различными крайними формами проявления латиноамериканского темперамента. По всей Кубе все бросили работать, по улицам маршировали многотысячные колонны вооружённых всяким старьём милисианос с красно-чёрными нарукавными повязками (все кубинские мужики, разумеется, в одночасье перестали бриться, начав отращивать свои коронные «партизанские бороды»), везде шли митинги и демонстрации, на которых соблазнительно-полуодетые смуглые кубинки, размахивая флагами Кубы, СССР и разнообразными протестными плакатами, скандировали до хрипоты лозунги, типа «Патриа о Муэртэ!» или «Руки прочь от Кубы!». Вывозившие боеприпасы и прочее снаряжение на позиции полноприводные «КамАЗы» и «Уралы» ГСВК с трудом продирались через толпы то ли ликующего, то ли негодующего народа, заполонившего городские и сельские улицы и площади. В Гаване и других крупных городах протестные митинги вообще отчасти напоминали бразильский карнавал, только без кордебалета и фейерверков. В Гаване на одном из митингов Фидель говорил без перерыва аж семь часов (силён мужик!), да так, что во внимавшей ему толпе было около трёх десятков тепловых ударов. В общем, всё было как всегда — кубинский народ шумно и весело встречал очередную войну, не соблюдая даже элементарной светомаскировки. Разумеется, готовилась к войне и местная Гражданская Оборона (вроде бы лучшая во всей Латинской Америке) и героические PBC, как всегда, готовые встретить грудью любые происки агрессора. Правда, ни для кого не было секретом, что опыта современной войны, да ещё и в условиях возможного применения ОМП у них не было совсем. Всё-таки война с американцами — это не рукопашные драки батальон на батальон с УНИТой или армией ЮАР где-нибудь в знойном ангольском буше.

Так или иначе, но как раз в это раннее, солнечное утро веселье кончилось — вместе с первыми лучами солнца в небе появился и воздушный противник. Разумеется, кубинская система ВНОС просигнализировала своим штабам о воздушном нападении. Но штабы непозволительно задумались, поскольку кубинские генералы принялись звонить в штаб ГСВК с единственным вопросом — происходит то, о чём их предупреждали советские товарищи, или же нет?

Ответ, разумеется, был утвердительным, но на переговоры и согласование ушло некоторое время. Поэтому воздушная тревога была объявлена с явным опозданием. И, хотя в кубинских городах завыли сирены, местная ПВО толком не успела отключить радары или задействовать собственные средства РЭБ. Это было довольно опрометчиво, поскольку под прикрытием самолётов РЭБ по кубинским объектам ПВО первыми отработали «охотники за радарами» — ОА-4М авиации Корпуса Морской пехоты США и «Уайлд Уизлы» F-4G ВВС США. Подойдя к берегам Кубы на уставные 20–50 километров, они ударили по расположенным на побережье радарам ракетами AGM-45. «Шрайками» в ходе этого налёта было уничтожено 4 кубинских РЛС в районе Карденаса, Сагуа, Банеса и на острове Коко. Ещё три радара были повреждены. Ракетчики кубинской ПВО суматошно отработали вдогон, выпустив три десятка ракет С-75 и С-125 и сбив два ОА-4 и один F-4G. Однако это было слишком малой платой за уничтоженные радары, а к тому же ракетчики обнаружили этими пусками свои огневые позиции, что тут же было взято на заметку американской разведкой, наблюдавшей за налётом.

Дальнейшее было закономерно и где-то даже стереотипно. Ещё до того, как «Уайлд Уизлы» легли на обратный курс, американцы выпустили с наземных установок и находившихся над территорией США В-52 около сотни крылатых ракет BGM-109 «Томагавк» с обычными боевыми частями, в различных комбинациях снаряжения, от кассетного до бетонобойного.

Идущие на предельно малой высоте «Томагавки» уже частично ослепшая и вообще плохо подготовленная для обнаружения столь сложных целей кубинская ПВО проспала.

Только когда первые крылатые ракеты начали взрываться, достигая целей и пачкая вспышками и столбами чёрного дыма очень красивое рассветное небо, зенитчики сориентировались визуально и сумели сбить десяток ракет огнём ЗСУ-57-2, ЗСУ-23-4 и ЗУ-23-2 и ПЗРК «Стрела». Но этого тоже было мало, да, честно говоря, и поздно.

«Томагавками» с бетонобойными боеголовками были накрыты резиденция Фиделя и здания армейских штабов РВС в Гаване. По другим крупным городам, гарнизонам РВС по всему острову и аэродромам были применены в основном BGM-109 с фугасными БЧ — 450 кило тротила. Были и исключения, например, на казармы РВС Кубы в городе Санта-Клара кроме пары обычных ракет упало и два UGM-109D с кассетными боевыми частями, более трёхсот суббоеприпасов которых густо засыпали не только армейские казармы, но и ближайшие городские кварталы. Полтора десятка «Томагавков» упало на военный городок 20-го отдельного мотострелкового батальона 7-й отдельной мотострелковой бригады ГСВК в Торренсе (там же базировались 42-й отдельный артдивизион, сапёрная рота и некоторые другие подразделения 7-й бригады ГСВК) и советские узлы связи в Нарокко, Торренсе, Имкаро, Эль-Габриэле и Гаване. Людские потери ГСВК были невелики — два десятка убитых и раненых. При этом состоявший из щитосборных домишек и модулей военный городок в Торренсе частично превратился в труху, а частично сгорел, была уничтожена часть антенн и средств связи ГСВК, но боеспособности атакованные советские объекты не утратили.

С кубинцами было куда хуже. На сирены воздушной тревоги местное население, в силу своего менталитета, внимания не обратило, а поскольку никаких самолётов в воздухе видно не было, народ, вместо того чтобы укрыться, дружно полез на балконы и крыши, надеясь рассмотреть хоть что-нибудь. В крупных городах довольно много народу было на улицах, не прекратил работу и городской транспорт. А в сельской местности, где зачастую и сирен-то не было, на начало воздушных атак вообще как-то не обратили внимания. Ну а когда «Томагавки» начали накрывать цели, было уже поздно. Практически никто не успел укрыться, из-за чего сразу же было очень много случайных жертв. Точность ракет, против ожидания американцев, оказалась невелика, но площадные цели «Томагавки» накрывали довольно кучно. А поскольку административные здания и военные объекты почти везде на Кубе находились рядом с городскими кварталами или деревнями, осколки и кассетные суббоеприпасы порой поражали кого попало.

Конечно, части РВС Кубы были частично рассредоточены и находились на оборонительных или огневых позициях, но почти сотня крылатых ракет — это немало. Поэтому по первым же докладам местной ГО потери были, и достаточно серьёзные. В одной Санта-Кларе насчитали более 300 убитых военных и гражданских, в том числе два десятка детей разного возраста — кассетные БЧ, помимо прочего. накрыли здания местного партийного комитета и больницы, где в утренние часы было достаточно многолюдно. А по всему Острову Свободы после удара «Томагавками» было около 2000 убитых и раненых.

На стоянках главной кубинской авиабазы Сан-Антонио де лос Баньос сгорело семь «Миг-21П ФМ» и МФ, три «Миг-19П», два «Миг-17», пара «Миг-21У» и два «Ан-24». На аэродроме в Ольгине четыре «Миг-17Ф», два вертолёта «Ми-8» и один «Миг-21», в Плайя-Барракоа — три «Ми-8».

Был потоплен сторожевой корабль, взорваны два нефтехранилища, уничтожены две РЛС, батарея ЗРК «С-75», несколько десятков грузовиков, танков, БТРов и зенитных установок. И это не считая уничтоженных мостов, зданий, гражданского транспорта и т.д.

Однако толком подсчитать потери и доложить о них кубинская ГО не успела, поскольку это было только начало. Немногие ещё уцелевшие кубинские РЛС и радары ГСВК еще в момент, когда «Томагавки» рвались на кубинской земле, засекли подход к острову на разной высоте около трёх сотен скоростных, малоразмерных воздушных целей, двигавшихся со стороны Флориды.

По всему острову вновь завыли сирены воздушной тревоги, а уже увидевший взрывы, пожары и трупы сограждан народ бросился искать укрытия. В этом не было ничего хорошего, поскольку кое-где на улицах Гаваны и других крупных городов возникла давка. Не помогали даже стоявшие там и сям армейские и народно-милицейские патрули. К тому же в большинстве своём эти самые укрытия от авианалётов были просто неглубокими окопами и траншеями.

Главком ВВС Кубы генерал Рафаэль дель Пино Диас отдал соответствующий приказ (поскольку никаких иллюзий более не было ни у кого), после которого всё, что ещё оставалось в наличии у кубинской авиации, немедленно пошло на взлёт, для перехвата противника, по возможности, на дальних подступах. Всего взлетело 32 «Миг-23МФ», 132 «Миг-21», 42 «Миг-17Ф», и 9 «Миг-19П». На земле остались только незначительные силы дежурных звеньев.

Конечно, американцы понесли серьёзные потери в Европе и берегли стратегическую авиацию для возможного глобального удара по СССР. Но, тем не менее, против Кубы они смогли сосредоточить на авиабазах Пенсакола, Уайтинг-Филд, Джексонвилл и Ки-Уэст большую часть оставшихся на территории США авиасил корпуса Морской Пехоты и авиации ВМФ, а также почти 500 самолётов ВВС Национальной гвардии. Морпехи имели на вооружении «Фантомы», ударные А-6, А-7, AV-8A и «Скайхоки» (часть А-4 была взята с хранения или из учебных подразделений), а также небольшое количество новейших F/A-18. Среди авиатехники Нацгвардии преобладали не самые современные, но вполне боеспособные F-4 «Фантом» и А-7 «Корсар», а также четыре десятка ещё более древних F-105 и F-101. Для прикрытия ударных групп ВВС США выделили полсотни новейших истребителей F-15 и F-16, «на подхвате», в случае чего были и перехватчики F-106 ВВС Нацгвардии. В целом это была более чем серьёзная для кубинцев авиагруппировка. Конечно, составлявшие основу ВВС Кубы «Миг-21» вариантов ПФ, ПФМ и МФ, а также немногочисленные «Миг-23МФ» были вполне способны бороться с большинством из противостоящих им американских самолётов, но здесь проблема была в другом — кубинских «Мигов» было слишком мало.

Едва взлетев, истребители ВВС Кубы вступили в воздушные бои над Флоридским проливом. И сразу же стало понятно, что перехватить все самолёты противника кубинцы не смогут физически, как из-за своей малой численности, так и из-за начавшихся проблем со связью. Отражение налёта тут же распалось на отдельные схватки.

Например, восьмёрка взлетевших из Сан-Антонио де лос Баньос «Миг-23МФ» из 2-й эскадрильи ВВС Кубы, ведомые комэском майором Тони Эррерой (орденоносцем, за полтора года до этого сбившим в небе Анголы на «Миг-21» южноафриканский Штурмовик «Импала»), лихой атакой сбили над морем, на подходе к порту Матансас, семь увешанных бомбами и баками с напалмом «Фантомов» 111-Й эскадрильи ВВС Нацгвардии, но и сами спустя пять минут получили сдачу в крупных и мелких купюрах, лишившись 4 машин, сбитых прикрывавшими «Фантомы» F-15 («Иглы» взлетали из Нассау на Багамских островах — туда их перебросили заблаговременно). Пятый «Миг-23МФ» комэска Эрреры был подбит, и майор был вынужден катапультироваться из горящего самолёта на обратном пути, едва под его самолётом замелькали прибрежные пляжи. Почти одновременно с этим в районе острова Коко звено F-4E Нацгвардии без собственных потерь сбило пять кубинских «Миг-21ПФМ», которые даже не успели толком «дотянуться» до прикрываемых «Фантомами» морпеховских А-7. А шедшая курсом на Гавану группа из 40 A-7 и 120-й и 124-й эскадрилий Нацгвардии, прикрываемая 6 «Фантомами», потеряла 8 машин, но при этом были сбиты 3 «Миг-21МФ» и 4 «Миг-17» (из 10 кубинских машин, вылетевших на перехват этой группы) и американские «Корсары» всё равно вышли на свои цели.

Так или иначе, результаты первых воздушных боёв были разные. По первым докладам лётчиков и наземной ПВО вроде бы получалось, что кубинцы сбили много больше самолётов противника, чем сами потеряли, но, по большому счёту, это ничего не меняло. Кубинским штабистам и командованию ГСВК оставалось констатировать нерадостный факт — основная часть ударных групп американских истребителей-бомбардировщиков и штурмовиков всё-таки прорвались, и несмотря на то, что их частично проредила наземная ПВО (по первым докладам, сбившая не менее двадцати машин разных типов), большинство пилотов смогли поразить свои цели. При этом часть американских ударных групп отработала по объектам наземной ПВО. А самое плохое — у ВВС Кубы после отражения этого налёта осталось всего 14 «МиГ-23МФ», 69 «Миг-21» и 30 «Миг-17». Причём часть этих машин имели боевые повреждения или, из-за полной выработки топлива, сели где попало, на запасных площадках, где их просто физически невозможно было быстро подготовить к новому вылету (заправить, зарядить пушки и подвесить новые УР), не то что отремонтировать...

Но главным было не это. Ещё когда американские ударные машины подлетали к Кубе, в штабы армии и ВВС США было доложено о том, что кубинская ПВО не подавлена полностью, а кастровские ВВС оказывают ожесточённое сопротивление. После чего Комитет Начальников Штабов отдал приказ перейти к предложенным заранее крайним мерам, которые некие умники-разработчики пафосно назвали «Неудержимое Возмездие». Поэтому уже в момент, когда американские истребители-бомбардировщики, сбросив свой смертоносный груз, легли на обратный курс, а кубинские пэвэошники слегка расслабились (совершенно зря), в воздух поднялись две смешанных пары F-111A и F-111F из составов недавно передислоцированного с юга Европы 48-го тактического истребительно- бомбардировочного авиакрыла ВВС США, которых плотно прикрывали «Иглы» и «Равены». Подойдя к Кубе на предельно малой высоте и будучи не замеченными радарами (которых осталось слишком мало), ведущие обеих пар F-111, по уже отработанной в Европе схеме, сбросили две шестидесятикилотонные атомные авиабомбы В-61. Целью одной из них была главная авиабаза РВС Кубы в Сан-Антонио де лос Баньос, а второй — Нарокко, советский военный городок, где, согласно данным американской разведки, должен был находиться штаб 7-й отдельной мотострелковой бригады ГСВК (данные насчёт штаба, в свете последних событий были, мягко говоря, неточны). «Гениальность» пресловутого «Неудержимого Возмездия» состояла в том, что в результате сброса этих бомб прямой ядерный удар по кубинской столице вроде бы и не наносился (чем демонстрировалось показное человеколюбие), но при этом, поскольку военный городок в Нарокко находился всего в 18 километрах от Гаваны, а авиабаза Сан-Антонио километрах в 25 от неё, крупнейший город «Людоеда Кастро» всё равно неизбежно попадал в зону действия ударной волны и радиоактивного заражения. А применение при этом в том числе не самых современных, взятых из резерва F-111A, с ядерными авиабомбами экономило столь драгоценные для США «Томагавки». Эффект от применения перед этим по Кубе данных ракет с обычными боеголовками американских генералов, откровенно говоря, не впечатлил, и они всерьёз подумывали о запрете применения BGM-109 в обычном снаряжении.

На перехват «Ардварков» с ВПП Сан-Антонио успела с опозданием взлететь дежурная пара «Миг-23МФ», которая сумела сбить на отходе один F-15, из числа группы прикрытия. Это ничего не изменило, поскольку F-111 в этот момент уже благополучно ушли, выполнив задание.

Через несколько минут над Островом Свободы поднялись два страшных и одновременно очень красивых гриба, возвестивших о наступлении новой эры в новейшей истории Кубы. Ударная волна от двух взрывов горячим смерчем прокатилась по Гаване, выбивая окна, двери и скрывая крыши. Улицы кубинской столицы заволокло насыщенной продуктами горения дымной пеленой — белая малоэтажная Гавана медленно, но верно, превращалась в чёрно-серую, а росшая по улицам и набережным города зелень стремительно теряла яркость. Электромагнитный импульс нещадно выбил не выключенное радиоэлектронное оборудование. При этом следовало отдать должное службам радиоразведки и радиоперехвата ГСВК — они сумели засечь специфические кодированные радиопереговоры пилотов «Ардварков» с землёй и частично успели подготовиться к ядерному удару. Однако до кубинцев предупреждение советских военных своевременно дойти не успело — из-за предыдущего налёта оказались нарушены даже телефонные линии связи. К тому же командование ГСВК до самого последнего момента не знало целей, к которым направлялись F-111.

Потери ГСВК в Нарокко были минимальны, а вот авиабаза Сан-Антонио со всей своей развитой инфраструктурой после этого удара просто перестала существовать, превратившись в горящую свалку строительного хлама. По самым первым предварительным оценкам, там погибло до 4000 военных и гражданских. А у ВВС Кубы после этого осталось в строю всего 8 «Миг-23МФ», 39 «Миг-21» и 26 «Миг-17» — в Сан-Антонио базировалась большая часть кубинских перехватчиков.

Разумеется, теперь всем кубинцам, от Фиделя до последнего крестьянина, стало понятно, что в этот раз всё пошло более чем всерьёз.

А вот пилоты 1-го корабельного штурмового авиаполка ВВС СФ и сопровождавшие их инженеры и техники во время ядерного удара ВВС США по Кубе оказались в роли пассивных зрителей.

Семь модернизированных сине-зелёных «Як-38М» и один двухместный «Як-39У» мирно стояли под маскировочными сетями на участке шоссе в районе юго-западнее Артемиса. В окружённых плантациями сахарного тростника тропических зарослях возле развилки дорог кубинскими сапёрами были заранее насыпаны земляные обваловки и выложены из металлических пластин и полос площадки временных стоянок.

Теоретически «Яки» могли взлетать вертикально и прямо с этих стоянок, но приданные эскадрилье спецы тонко намекнули, что при этаком окаянстве металлического покрытия хватит, от силы, на пяток взлётов-посадок и лучше всё-таки взлетать с шоссе, покрытие которого более надёжно.

Кроме собственно «Яков» среди пальм, кустов и окружающего шоссе сахарного тростника были замаскированы пара бортовых «ЗИЛ-131», КУНГ и АПА на том же шасси и два ТЗ на базе Уралов. Чуть дальше по всей округе были рассредоточены обширные запасы авиационного керосина в бочках и кое-какой боезапас.

Расставленные по импровизированным капонирам «Яки-38» были передислоцированы в это, весьма тихое, место из Сан-Антонио позавчера. Командиром стихийно организованной эскадрильи 1-го КШАП был назначен майор Булкин, в подчинении у которого находились капитан Сухорябов, старшие лейтенанты Касаткин, Кобцев, Горохов, Осипов, Чадак и Плетюхин. Кроме них здесь находились десять советских техников во главе с капитаном Шимориным, пятеро связистов, переводчик с испанского и на испанский лейтенант Пеледуй и два инженера (лётчики до сих пор так толком и не поняли заводские были эти инженеры, или, к примеру, из НИИ ВВС или ЛИИ имени Громова) — Шaпиро и Коромыслов. Инженеры, даже переодетые, как и все здесь, в оливковую форму РВС Кубы, всё равно выглядели насквозь гражданскими людьми, чем дополнительно раздражали Булкина. Он и его лётчики даже толком не отличали инженеров друг от друга. Несколько упрощал задачу лишь тот факт, что инженер Шапиро носил очки, а Коромыслов — нет.

Не считая советских спецов, здесь находилось несколько сносно понимавших по-русски кубинских техников, несколько шоферов и взвод автоматчиков при двух БРДМ-2, бдительно охранявших импровизированный аэродром.

Баки «Яков» были заполнены под пробки, а на пилонах всех восьми самолётов (включая «Як-38У») было подвешено по две УР ближнего действия Р-60 и по два пушечных контейнера УПК-23-250. Но ни майор Булкин, ни его лётчики до этого ни разу не участвовали в настоящих боевых действиях. Нет, то есть они, конечно, считались опытными пилотами и где-то даже «морскими волками», поскольку уже успели по одному-два раза сходить на так называемые «Боевые Службы» в составе бортовых авиагрупп ТАВКР «Киев» и «Минск», в подтверждение чего летуны гордо носили на парадных кителях значки «За дальний поход». Однако Булкин не был дурачком и понимал, что любые полёты с корабельной палубы (пусть даже с облётом кораблей вероятного противника или с учебным перехватом разведывательных самолётов и вертолётов супостата) в мирное время и настоящая война — это вовсе не одно и то же.

Тем более, что в 1-м КШАП СФ вне боевых служб (т.е. когда пилоты находились на базе) боевое применение вообще привыкли отрабатывать на «Миг-21», сберегая ресурс крайне капризных «СВВП». Вообще-то эти «Як-38М» попали на Кубу для испытания новых двигателей в условиях тропиков. На предсерийных «Як-38», во время самых первых боевых служб у берегов Анголы или в Индийском океане, двигатели вообще категорически отказывались запускаться, из-за чего конструкторам и инженерам приходилось напрягать весь свой интеллект и изобретать всяческие «комбинации из трёх пальцев». Потом несколько «Як-38» вроде бы обкатали в Афганистане (до лётчиков сведения об этом доходили в основном в виде слухов о том, что и в тамошних горах «Як-38» проявил себя как полное г.…), после чего двигатели и сам самолёт слегка доработали.

Булкин со своими орлами первыми облетали новинку и констатировали — да, двигатель «Як-38М» стал значительно лучше запускаться и работать в условиях тропической жары, но в остальном назвать его боевым самолётом язык по-прежнему не поворачивался. Сей аппарат по-прежнему имел минимальный набор вооружения и прицельного оборудования, а прожорливость двигателей и, соответственно, продолжительность его полёта остались на уровне предшественника. В стиле — взлетел с палубы гордо пенящего океанскую волну авианесущего крейсера, сделал пару-тройку кругов далеко не самого максимального радиуса над эскадрой, глядь на приборы — а остаток керосина в баках минимальный, и уже пора идти на посадку.

Штурмовиком «Як-38» был хреновым (а истребителем — вообще никаким), по всем статьям, кроме, разумеется, своего палубного базирования уступая древним «Миг-17». Но, как постоянно вдалбливали пилотам 1-го КШАП, да и не только им: — Товарищи, вам оказано высокое доверие, это первый советский СВВП и вдобавок это единственное, что сейчас есть у палубной авиации нашего флота, кроме вертолётов!

Первыми быть, конечно, почётно, но коли уж ты считаешься боевым морским лётчиком, то и самолёт у тебя должен быть соответствующий, а не «Як- 38». Солидные седовласые адмиралы это вполне осознавали и неизменно успокаивали лётчиков — дескать, через годик-другой-третий, ребятушки, наша авиапромышленность выдаст-таки для нужд флота новый СВВП, надёжный, мощный и, что самое главное — сверхзвуковой.

В эти обещания Булкин и его подчинённые верили слабо, особенно близко ознакомившись с модернизированным «Як-38М». Майор Булкин здраво предполагал, что во времена товарища Сталина усатый генералиссимус просто собрал бы в Кремле или на ближней даче конструкторов, ткнул пальцем в чертёж «Харриера» и приказал — сделайте такой же! И ведь сделали бы, как было с тем же «Ту-4».

Но сейчас кроме флота существовали ещё такие заказчики, как ВВС с ПВО, работа на нужды которых полностью загружала и промышленность, и все КБ. Тем более что при прямом воспроизведении того же «Харриера» надо было неизбежно копировать и его мощный и сложный двигатель «Роллс-Ройс» «Пегасус», а делать это в авиапромышленности СССР никто не хотел (и так перспективных тем в Двигателестроении выше крыши на десять лет вперёд, дураков нет). К тому же сами представители Яковлевского ОКБ неизменно утверждали, что они дали советскому флоту «лучший в мире» СВВП, а при упоминании «Харриера» плевались, обзывая английский самолёт нехорошими словами, вроде «недоразумения» или «тупиковой ветви». Имели ли под собой хоть какую-то реальную основу эти утверждения, Булкин не знал, но зато он регулярно почитывал популярную авиационную литературу и знал, что англичане уже поставили на «Харриер» бортовую РЛС, превратив его в «Си Харриер», способный худо-бедно вести воздушный бой (к тому же «Харриеры» и «Си Харриеры» англичан вот только что воевали на Фолклендах).

А вот как он сам и его подчинённые будут вести воздушный бой на «Як-38М», майор Булкин представлял крайне слабо. Ведь все они в лучшем случае тренировались в стрельбе по наземным целям или буксируемым бурунным мишеням. Конечно, в руководствах по тактике писали, что «Як-38» теоретически способен перехватывать базовые патрульные самолёты, самолёты ДРЛО и палубные вертолёты «вероятного противника», но сейчас им предстояло противостоять совершенно другому противнику...

В общем, вчера вечером, после окончательного доклада о завершении передислокации эскадрильи на «полевой аэродром» и принятии боевой готовности, командование ГСВК категорически приказало Булкину ждать.

И они сидели здесь уже вторые сутки, матеря последними словами эту самую передислокацию на «полевую площадку», где приходилось спать в наскоро поставленных палатках, отгоняя крупную местную мошкару и москитов, какать и писать в свежеотрытую яму, умываться у прицепа-автоцистерны и жрать консервы из сухпайков. На этом фоне Сан-Антонио, как авиабаза, хоть и построенная в далёкие 1950-е годы, но всё-таки американцами, казалась лётчикам прямо-таки раем. Поскольку элементарные удобства, вроде «нумеров» с койками, душа и столовой, там имелись. Правда, если в палатках лётчикам не давали спать песчаные блохи и москиты, то в Сан-Антонио тем же самым занимались неистребимые постельные клопы....

В эту ночь лётчики пытались в очередной раз нормально заснуть в этих клятых палаточно-полевых условиях, ровно до того момента, пока на рассвете их не разбудили первые, очень далёкие взрывы, сначала от зенитных ракет и «Томагавков», а потом и от авиабомб. Непосредственно над ними никто пока не летал, но в стороне, ближе к авиабазе Сан-Антонио, в небе вытягивались десятки бледных инверсионных следов, а потом там начали вспучиваться крупные сизые облака и яркие вспышки разрывов, явно от выпущенных по воздушным целям ЗРК. Наблюдалось минимум два попадания по самолётам, но на таком расстоянии не было толку даже от полевого бинокля, и рассмотреть подробности Булкину не удалось.

Разбуженные стрельбой пилоты «Яков» сноровисто повыскакивали из палаток и поспешили умыться и экипироваться. После этого, по логике, следовало начинать подготовку к возможным боевым вылетам. Однако на запрос Булкина «Первый», то есть штаб ГСВК, ответил по рации привычным: «Ждать! Соблюдать радиомолчание! Не включать радиооборудование без крайней необходимости! Возможны ядерные удары!»

И они ждали, с невесёлыми думами слушая гул отдалённой пальбы. Прислушиваясь к далёким взрывам, гулу самолётов и суматошной пальбе автоматических зениток, летуны помаленьку потели в своих полётных комбинезонах и всё больше раздражались и нервничали, поскольку нет ничего хуже, чем ждать, пока вражеская авиабомба или ракета попадёт тебе в голову или в зад. Сохранял спокойствие только командир авиатехников капитан Шиморин, которого звали как одного лермонтовского героя — Максим Максимыч. Он был человеком бывалым и явно понимал толк в стрельбе, поскольку был при вертолёте «Ка-25» на борту БПК «Удалой» летом 1977-го, когда большие десантные корабли «Крымский комсомолец» и «50 лет шефства ВЛКСМ» эвакуировали из Могадишо и Берберы полторы тысячи советских специалистов вместе с семьями. А уж там-то худо-бедно да постреляли...

Сейчас Шиморин, в отличие от остальных, особо не психовал, а никуда не торопясь, ставил на примусе чайник, время от времени поглядывая на горизонт.

— Командир, — спросил Булкина старлей Горохов, который, похоже, нервничал больше всех и мерял шагами обочину шоссе, словно невидимое шило в пятой точке не давало ему сидеть и сохранять видимость спокойствия, как и остальным. — Как вы полагаете, можно ли вот эту ситуацию, когда невдалеке летает чужая авиация и идёт сплошная пальба, считать за боевую обстановку?

— В той же мере, в какой гражданином Непала можно считать того, кто был зачат непальцем и непалкой, товарищ старший лейтенант, — в тон ему ответил Булкин и добавил: — Витя, ради бога сядьте и не маячьте у меня перед глазами! Без вас тошно! Откуда я знаю, что у нас тут сегодня считается войной, а что нет?

Внутренние ощущения у Булкина были самые поганые, и чувствовал он себя сейчас примерно, как пилоты «Ишаков» и «Чаек» ВВС РККА ранним утром 22 июня 1941 года при виде надвигающихся воздушных армад Геринга. Поразительно, но его подчинённые в этот момент думали о том же самом. Усугублял подавленное настроение окружающий пейзаж.

Как всякий русский человек, Василий Булкин любил сахар разве что в виде песка или рафинада, ну, или, в крайнем случае, колотого кускового. А среди зарослей этих окружающих дорогу и самолётные капониры зарослей вытянутых в два человеческих роста, чем-то похожих на бамбук, палок, увенчанных длиннющими, напоминающими осоку листьями, ему, как городскому (да к тому же прожившему несколько последних лет не где-нибудь, а в стольном городе Североморске) жителю было несколько неуютно, поскольку уже в двадцати шагах было ни хрена не видно. Маскировку сахарный тростник, конечно, давал хорошую, возможно, даже слишком. Но по этим зарослям к ним вполне могли добраться какие-нибудь диверсанты, имеющие задачу уничтожить самолёты. Ведь если имеют место авианалёты, может случиться и вражеский воздушный десант, от которого имеющееся кубинское пехотное прикрытие может и не отбиться....

В общем, где-то вдалеке продолжали рваться бомбы и ракеты и, видимо, погибали люди, а здесь, на шоссе, по-прежнему царила атмосфера нервного ничегонеделания.

От тягостных раздумий Булкина оторвал голос высунувшегося из открытой двери КУНГа радиста, сержанта со странной фамилией Тлерат, который что есть мочи заорал:

— Товарищ майор, вас на связь! Срочно!

Булкин кинулся к зелёному фургону радиостанции, а через минуту выскочил из КУНГа как ошпаренный, с воплем:

— Всем укрыться! Выключить всё электрооборудование! Атом! Атом, мать вашу так!

Лётчики и надевавшие на бегу покрытые камуфляжными чехлами стальные каски техники немедленно метнулись по свежеотрытым щелям. Прежде чем укрыться самому, Булкин приказал переводчику Пеледую передать эту команду кубинцам. Через минуту переводчик вернулся и укрылся в окопе, а вот среди кубинцев особой суеты почему-то не наблюдалось. Похоже, они в подобные предупреждения не очень-то верили...

Лёжа в окопчике, Булкин как-то, между прочим, вспомнил, что в одном из грузовиков вообще-то лежат выданные загодя на всю его команду, но так и не распакованные ОЗК и противогазы. Но распечатывать их сейчас было уже поздно. К тому же «Первый» не уточнил, куда именно будут сбрасывать ядерные бомбы (в штабе ГСВК этого в тот момент и сами не знали), и Булкину оставалось понимать это предупреждение, как угодно, поскольку атомный боеприпас мог упасть и прямо им на голову, и на Гавану, и вообще куда-нибудь вне прямой видимости, на другом конце острова.

В общем, мыслей в голове у майора Булкина было предостаточно, но додумать ни одну из них он не успел, поскольку минут через десять где-то за горизонтом глухо гахнуло. Земля вместе с росшим на ней сахарным тростником и полотном шоссе, мелко затряслась, над зарослями заметались и заорали, словно от нестерпимого ужаса, поднятые взрывом с мест мелкие птицы. И без того солнечное летнее утро озарилось яркой вспышкой, словно над Карибским морем вдруг встало второе солнце. Потом с лёгким гулом и шелестом над тростниковыми полями, пальмами и замаскированными самолётными стоянками прошла волна горячего воздуха, словно очень сильный ветер подул ни с того ни с сего.

Все лежали, зарывшись носами в землю, справедливо ожидая чего-то страшного — сплошной стены огня, которая докатится до них следом за ударной волной, вырывающей деревья с корнем пылевой бури и прочих пакостей. Но ничего подобного почему-то не было.

Полежав ещё минут пять, Булкин, а следом за ним и все его подчинённые разом вскочили на ноги.

Единственное, что они сразу же увидели невооружённым глазом — оседающие у самой линии горизонта, не менее чем километрах в сорока от них и совсем нестрашные с такого расстояния светло-серые до полупрозрачности атомные грибы. Две штуки.

Повисла закономерная тягостная пауза, которую нарушил технический капитан Шиморин.

— Никак Сан-Антонио накрылась?! — констатировал он, ткнув пальцем в сторону ближнего атомного гриба. Было видно, как там, у горизонта, быстро разгорается большой пожар — столбы дыма поднимались до неба.

— Ну ни фига ж себе... — сказал капитан Сухорябов и тут же замолчал. Видимо, он думал о том же, о чём и все остальные лётчики и техники. А они помнили, что Сан-Антонио — это большая авиабаза. Была... И там было немало народу и много разнообразной авиатехники, а кроме того, у всех перебазированных сюда военнослужащих 1-го КШАП там остались чемоданы, большинство носильных вещей и ещё много чего. И верить в то, что авиабаза разом испарилась или сгорела дотла, никому упорно не хотелось. Не вмещалось осознание этого Факта в человеческие мозги...

— Командир, что делаем? — спросил Шиморин.

— Ясный перец — ждём, — ответил Булкин и добавил, вроде бы ни к кому, специально не обращаясь: — Хорошо, что хоть предупредили заранее...

И в этот момент он словно что-то вспомнил и заорал радистам:

— А ну все по местам! И давайте мне связь с «Первым»! Немедленно!

После чего сам кинулся к КУНГу, опережая связистов.

Через минуту он уже был в эфире, и пока связисты регулировали настройку, он отчётливо слышал в наушниках сквозь треск помех истерические команды и крики о помощи на испанском (в котором он, естественно, понимал через пень-колоду), перемежаемые, похоже, сообщениями местной гражданской обороны. А потом радисты наконец нашли нужную волну и вызвали штаб ГСВК.

— «Пятьдесят седьмой», — обратился «Первый» к Булкину очень деловым тоном. — Как там у вас обстановка? Потери есть? Применение оружия массового поражения действительно имело место! Пострадала авиабаза Сан-Антонио!

— Да мы сами всё видели, товарищ «Первый». У нас потерь нет. Какие будут дальнейшие приказания?

— Немедленно подготовиться к боевому вылету всем наличным составом эскадрильи и ждать в режиме дежурства, в кабинах! Задача будет поставлена непосредственно перед взлётом! И помните, что это уже не учения!

— Спасибо, это я уже понял, — ответил Булкин и добавил: — Есть, товарищ «Первый»! Выполняю!

Это был тот самый момент, когда к Кубе, сразу после двух ядерных взрывов, уже подходила вторая волна атакующих американских самолётов. Пока самолёты первой волны перезаряжали оружие, подвешивали новые бомбы и заправлялись, американское командование подняло в воздух полтораста самолётов корпуса Морской Пехоты, ВМС и Нацгвардии, которые имели главную задачу — добить оставшуюся кубинскую ПВО и военные объекты на западном побережье острова, в частности стоянки немногих ещё уцелевших ракетных катеров и сторожевых кораблей кубинского ВМФ в районе Матансаса, Карденаса, Кэвитаса и Пуэрто-Манати. На эту миссию были отправлены не самые современные и мощные самолёты — А-4, АѴ-8А и А-7. Поскольку сильного сопротивления не ожидалось, истребительный эскорт был минимальным и состоял в основном из «Фантомов». В данном случае американские штабисты верно угадали главный момент — поднимать на перехват кубинцам в этот момент действительно было почти некого, за исключением нескольких отдельных пар и звеньев «Миг-23МФ», «Миг-21» и «Миг-17», а также восьмёрки «Як-38».

А на стоянках «Яков» 1-го КШАП сразу же пошла работа. С «Як-38» снимали маскировочные сетки, цепляли их с помощью водила к двум «ЗИЛ-131» и по два выволакивали из импровизированных капониров на шоссе. Пилоты надевали шлемы и занимали свои места в кабинах.

Майор Булкин разместился в передней кабине двухместного «Як-38У» с жёлтым бортовым номером «57». Этот борт был закреплён за ним, как за командиром. К тому же вертикально взлетающий «Як» относился к числу самолётов, «спарки» которых несли абсолютно такое же вооружение, как и одноместные машины. Тем более, что лишних самолётов у них сегодня не было.

Когда все летуны наконец разместились по самолётам, Булкин приказал связистам вывести канал связи с «Первым» непосредственно на его самолёт.

— «Первый», я «Пятьдесят Седьмой», — передал Булкин в эфир. — Мы в полной боевой готовности! Как слышите?

В наушниках с минуту хекало и трещало, а потом далёкий голос «Первого» сказал наконец:

— «Пятьдесят Седьмой», вас слышу! Приказываю немедленно взлетать. С северо-запада на высоте полторы-две тысячи метров в вашем направлении со стороны Флоридского пролива подходит около двадцати воздушных целей. Перехватить и уничтожить максимально возможное число целей! Как поняли?

— Так точно! Вас понял! Взлетаю! — передал начальству Булкин.

После этого он переключил волну и повторил боевую задачу своим орлам, добавив:

— Первыми взлетают Сухорябов, Касаткин, Кобцев и Чадак. За ними я, Горохов, Осипов и Плетюхин. Первое звено атакует, мы прикрываем! Далее действуем по обстановке!

И добавил, уже закрывая крышку фонаря:

— Запуск!

Техники привычными движениями закрывали колпаки кабин «Яков» и убирали стремянки. Потом один за другим заревели подъёмные РД-38.

В облаках поднявшейся пыли и летевших в разные стороны тростниковых листьев оба звена сине-зелёных «Як-38М» с советскими военно-морскими флагами на бортах почти вертикально поднялись над шоссе и тропической зеленью.

Включились подъёмно-маршевые двигатели Р-28-300, и «Яки» перешли в режим горизонтального полёта, убрали шасси и, набирая скорость, пошли на северо-запад, как раз в ту сторону, где над местами недавних ядерных взрывов всё больше расползались по земле пожары и прибавлялось поднимавшегося к небу дыма.

В голове у Булкина почему-то звучала мелодия старой песни про то, как в последний раз на смертный бой летит стальная эскадрилья. Обещал ли быть предстоящий бой последним, лётчики ещё не знали, хотя и понимали, что вооружение и прицелы на их «Яках» весьма не ахти, но что есть, то есть. В конце концов, на войне и простое везение много значит...

Под самолётами мелькали знакомые ещё по довоенным испытательным полётам тростниковые поля и пальмовые рощи, в одном месте на шоссе Булкин даже разглядел ехавший куда-то оранжевый колёсный трактор с открытой кабиной и прицепом, чей водила в широкополой соломенной шляпе удивлённо пялился на пролетающие над его головой самолёты, но даже и не подумал остановиться. Похоже, ещё не до всех кубинцев дошёл глубокий и страшный смысл происходящего.

— «Пятьдесят седьмой», я «Ноль шестой»! — передал в эфир, возглавлявший первое звено (радио-позывные пилотов эскадрильи соответствовали бортовым номерам самолётов) Сухорябов минут через десять полёта. — Вижу противника!

И точно, буквально через пару минут что-то мелькнуло на фоне дымов впереди, на встречно-пересекающихся курсах.

Вслед за этим первое звено выпустило по противнику сразу четыре ракеты «Р-60». И, прежде чем Булкин успел открыть рот и что-либо скомандовать, две красно-чёрные, вспухшие в небе вспышки возвестили о том, что боеприпасы были потрачены недаром и счёт воздушных побед советских СВВП сегодня наконец-то открыт впервые в истории.

Далее Булкин увидел, как сближающийся с ними противник расходится в стороны, уходя на виражи. В ответ майор, а за ним и всё второе звено тоже легло в разворот, намереваясь тактически грамотно выйти врагу в хвост.

По иронии судьбы противниками «Як-38М» сегодня оказались «Харриеры» AV-8A эскадрильи VMFA-542 корпуса Морской Пехоты США. Эта эскадрилья вообще-то относилась к Тихоокеанскому флоту США, но, поскольку, по состоянию на начало войны, большинство её людей и техники ещё оставалось на берегу, часть перебросили из калифорнийского Бьюфорта во флоридский Джексонвилл, специально для операции против Кубы, как и многие другие, подвернувшиеся под руку части. В первом за всю историю мировой авиации бою между СВВП участвовало восемнадцать «Харриеров», но, за вычетом двух сбитых, теперь их осталось шестнадцать.

Кроме двух 30-мм пушек и пары ПТБ все AV-8A несли на пилонах по две кассетные бомбы, а их главной целью были зенитные позиции и казармы РВС Кубы, а также общественные здания в Гуира-де-Мелена, городке, который до этого ещё не подвергался воздушным атакам. Только два «Харриера», выполнявших функции прикрытия, несли вместо бомб по две УР AIM-9 «Сайдвиндер», но, по иронии судьбы, один из них оказался в числе двух сбитых первыми машин. Сейчас ракеты «воздух-воздух» оставались только на машине комеска, майора Дона Тэппи.

Едва обнаружив воздушного противника, американский майор приказал своим пилотам срочно избавиться от бомб и уходить на базу. Всем, кроме двух звеньев. Тэппи уже успел заметить, что самолётов противника мало (примерно вдвое меньше, чем их), и имел горячее желание сквитать счёт. Правда, запаса горючего для воздушного боя, даже с учётом ПТБ, хватало от силы на пятнадцать минут. По окончании этого времени морпехам следовало убираться отсюда, поскольку при ином раскладе дотянуть до Флориды было уже проблематично.

Советские лётчики заметили, как все «Харриеры» сбрасывают бомбы куда попало (среди мелькавшей внизу тропической зелени ни к селу ни к городу вспухали облака многочисленных разрывов), после чего половина американских машин развернулась и стала уходить на северо-запад. По идее, после осознания этого факта главную боевую задачу можно было считать выполненной, но реально всё только начиналось.

При этом воздушный бой и взаимодействие в составе пар и звеньев пилотами «Як-38М» совершенно не были отработаны на предвоенных учениях, ибо считалось, что штурмовикам, да ещё и морским, это на войне совсем не понадобится.

И уже минуты через три майор Булкин с ужасом увидел, как их вполне стройное в начале боя построение, вопреки отданному перед взлётом приказу, непоправимо рассыпается на отдельные машины и пары, начавшие «гонки с преследованием». Только его собственный ведомый, «Девятка» — старлей Осипов, продолжал послушно прикрывать хвост командира.

— Куда, мать вашу так?!! — только и успел сказать в эфир Булкин, не обращаясь ни к кому в отдельности. Ответом ему был только мат и скрежет зубов — его подчинённых обуял неизбежный в любом воздушном бою охотничий азарт.

Справа от пары Булкина сразу два тонких, синих «Як-38М» (судя по номерам, это были Сухорябов и Чадак) погнались за одним камуфлированным серо-зелёным AV-8A. Не прошло и минуты, как они влепили в противника сразу три ракеты P-60. Одна из них ушла «в молоко», вторая взорвалась слишком далеко за хвостом энергично маневрирующего американца, но и оставшейся третьей вполне хватило. Высота была небольшая, и поражённая УР американская машина рухнула на землю целым облаком обломков (пилот просто не успел катапультироваться), но в ту же секунду на хвосте у пары Сухорябова возник ещё один широкий, серо-зелёный «Харриер» с нарисованной на киле жёлтой «зубчаткой» (это был отличительный знак эскадрильи VMFA-542), прошивший из двух своих 30-мм пушек «Як» с жёлтым бортовым номером «11» старлея Чадака. Энергично доворачивавший в ту сторону Булкин увидел, как «Як» потерял левое крыло, загорелся и, завалившись носом вниз, начал падать. Система принудительного катапультирования СК-3М немедленно выбросила старшего лейтенанта из кабины, но что с ним было дальше, Булкин уже не видел, поскольку устремился в атаку сам. А настырный AV-8A, только что сбивший машину Чадака, теперь атаковал «Шестёрку» капитана Сухорябова, словно не замечая двух висящих на хвосте «Яков».

— «Ноль девятый», атакуем! — скомандовал Булкин ведомому Осипову и, прибавив скорость, сблизился с противником, после чего выпустил в хвост «Харриеру» обе Р-60 разом. А через секунду увидел, что то же самое проделал и ведомый, автоматически повторивший действия ведущего. Боевая часть четырёх ракет, три из которых точно попали в цель, буквально разнесла AV-8A на атомы (за секунду до взрывов американский лётчик катапультировался, но высота была маловата для безопасного спуска на парашюте).

Однако, проскочив над упавшим «Харриером», Булкин увидел, что «Як-38М» с бортовым номером «06» (в который американец, видимо, успел-таки влепить несколько 30-мм снарядов), волоча за собой хвост быстро чернеющего дыма, пытается хоть немного набрать высоту. А потом Сухорябову не осталось иных вариантов, кроме принудительного катапультирования, что и произошло через несколько секунд.

Мимо кабины засмотревшегося на падение «Шестёрки» Булкина вдруг замелькали бледно-жёлтые росчерки пушечных трасс. Последовал какой-то странный сильный удар по самолёту, но поведение машины при этом не изменилось, а значит, фатальных повреждений не было. Но повторная невнимательность в бою могла обойтись очень дорого. Булкин резко ушёл вправо и вниз.

Мимо него пронеслась серо-зелёная тушка «Харриера». Булкин даже рассмотрел в его кабине пилота в кислородной маске и расписном бело-красном шлеме.

Осипов попытался довернуть за американцем, выпустив ему вслед пару длинных очередей из обеих УПК-23-250. Но американец энергично сманеврировал, и снаряды ушли в белый свет, как в копейку. А точнее — в совсем недалёкую землю.

— «Ноль девятый»! — заорал Булкин в радиоэфир. — Отставить!!

— Есть, товарищ командир!

— Ты цел?

— Так точно!

— Тогда держись за мной, как понял?

— Понял вас, «Пятьдесят седьмой»!

Булкин перевёл свой «Як-38У» в набор высоты, то же сделал и ведомый.

Через пару минут они вышли к какой-то пальмовой роще, над которой на малой высоте четыре Яка неумело вертели «карусель» с семью «Харриерами», у которых это получалось ничуть не лучше.

Остальные AV-8A к этому моменту, похоже, ушли. И первое, что увидел Булкин как «Як-38М» с бортовым номером «10» старлея Плетюхина несётся в лобовую на «Харриер» (похоже, это был тот самый американец, который только что атаковал «Як-38У» комэска).

— Мишка! Стой!! Дурак!!! — крикнул Булкин в рацию.

Но времени было слишком мало, и его, естественно, никто не услышал.

Оба пилота не отвернули, и через пару секунд Як столкнулся с AV-8A. Яркая вспышка взрыва разбросала оба самолёта в мелкие брызги, и Булкин даже не успел рассмотреть, сработали ли их катапульты...

Между тем бой продолжался, и всё больше не в пользу советских лётчиков.

Один из «Харриеров» (это был самолёт комэска Тэппи) выпустил две AIM-9.

Оба «Сайдвиндера» поразили «Тройку» старшего лейтенанта Горохова.

Прежде чем сбитый «Як» рассыпался на части, пилот катапультировался. Над местом падения повис белый купол парашюта....

— Товарищ командир, я «Ноль пятый»!! — заорал в эфире голос старлея Касаткина. Я пустой!! Снаряды кончились!!! Повторяю!!! Боеприпасов нет!!!

— А что я сделаю?! — ответил Булкин и добавил: — «Ноль пятый», «Двенадцатый»! Выходите из боя и оттягивайтесь к нашей точке старта!!!

— Вас понял! — ответил Касаткин.

— «Ноль девятый»! передал Булкин Осипову. —  Держись за мной! Атакуем!

Видно было, как два «Як-38М» уходят, пытаясь оторваться от тройки обстреливающих их «Харриеров». А вторая американская тройка энергично разворачивалась в сторону пары Булкина. В общем, и сейчас бой был не равным четыре Яка против шести «Харриеров».

Правда, у американцев уже истекал лимит времени по запасу топлива, но азарт — страшное дело.

— «Первый»! - вызвал Булкин далёкое начальство. — Я «Пятьдесят седьмой»! Задание выполнено! Сбито пять самолётов противника!! Заканчиваются боеприпасы!! Остаток горючего минимальный!! Нас атакуют!! Отходим к точке взлёта!! Прошу помощи!

— Понял вас, «Пятьдесят седьмой»! — отозвался «Первый». — Постараемся помочь! Держитесь!

Булкин открыл огонь по приближающимся на встречно-пересекающихся курсах трём «Харриерам». Не попал, при этом в правом УПК-23-250 закончились снаряды. Ведомый тоже много стрелял и также промазал. AV-8B проскочили над ними с набором высоты.

— Я «Ноль девятый», — передал Осипов. — Я пустой, снарядов больше нет!

— Уходим! — передал в ответ Булкин.

Это был момент, когда американский комэск Тэппи достал-таки пушечным огнём «Як-38М» с бортовым «12» старшего лейтенанта Кобзева. Машина задымилась и начала снижаться, но старлей сумел врубить подъёмные двигатели и выпустить шасси, после чего плюхнулся на ближайшее тростниковое поле. Взрыва Булкин не видел, а значит, можно было предположить, что этот «Як» всё-таки уцелел.

Два «Як-38М» и один «Як-38У» приближались к месту своего старта. Снарядов уже не было. Судя по показаниям приборов, топлива у них на борту оставалось только на посадку. А сзади быстро приближались шесть «Харриеров» — комэск Тэппи приказал своим подчинённым, у которых тоже оставалось мало боеприпасов и горючего, провести эту крайнюю атаку и уходить на базу.

Видя мелькающие всё ближе и ближе в задней полусфере «Харриеры», Булкин повторил в радиоэфир:

— «Первый»! Я «Пятьдесят седьмой»!! Нас атакуют!! Нам кранты!! «Первый», я повторяю, у нас критическая ситуация!!

— Держитесь! — стереотипно ответил «Первый». Булкин приготовился выпускать последние снаряды, маневрировать до полной выработки топлива, а потом мужественно катапультироваться. Других вариантов он уже просто не предполагал.

Тем удивительнее было то, что он увидел дальше.

Два АV-8B вдруг очень красиво взорвались, ещё до того, как успели выйти на дистанцию открытия действенного огня, а остальные их коллеги испуганно метнулись в стороны, явно уворачиваясь от какого-то нового, возникшего неизвестно откуда, воздушного противника.

И через минуту Булкин понял, от кого именно — справа мелькнули два, до боли знакомых, серебристых тупоносых силуэта с длинными стреловидными крыльями.

При дальнейшем сближении это оказалась пара старых «Миг-17Ф» с эмблемами ВВС Кубы.

«Первый» таки не подвёл и действительно помог им, чем мог. Пусть и слишком поздно, но всё-таки....

Таким образом, «по очкам» бой окончился в нашу пользу, но спрашивается — какой ценой?

Фактически у Булкина осталось всего два боевых Яка и «спарка». Подбитый самолёт старлея Кобзева ещё предстояло найти и как-то вытащить с того поля, если он, конечно, окончательно не сгорел, уже после вынужденной посадки...

Яки один за другим тяжело плюхались на шоссе, имея в сухих баках фактически одни керосиновые пары. У Булкина было ощущение, что подъёмные двигатели его «Як-38У» заглохли ещё до того, как колёса машины коснулись асфальта. Машина довольно сильно приложилась о шоссе, но стойки выдержали. Как потом выяснилось, в левом УПК-23-250 машины Булкина оставалось аж четыре снаряда из двухсот пятидесяти — майор выстрелил всё до железки...

К севшим самолётам побежали техники со стремянками, а из укрытий тут же выехали «Зилы» с буксирами.

Булкин откинул в сторону крышку фонаря, выбрался из передней кабины своей «спарки» на землю и снял сразу ставший тяжёлым, как пресловутая шапка Мономаха, шлем. Ноги предательски дрожали, а бельё, комбинезон и волосы на голове были мокрыми, словно майор вернулся не из воздушного боя, а плавал и нырял в каком-нибудь пруду.

Он увидел, как вылезший из своей кабины старлей Осипов, даже не снимая шлема, в изнеможении сел прямо на асфальт, а спустившийся по стремянке Касаткин сразу же заковылял на негнущихся ногах куда-то в кусты, видимо, отлить. Чувствовалось, что первый воздушный бой стал тем ещё испытанием для психики уцелевших пилотов 1-го КШАП.

Взгляд на циферблат наручных часов показал майору, что от старта до момента посадки прошло всего-то двадцать четыре минуты...

Непослушными пальцами Булкин потянул из набедренного кармана комбеза мятую и влажную пачку «Явы». При этом его взгляд невольно упал на хвост «Як-38У», и в верхней части киля, повыше звезды, майор, не без удивления, узрел небольшую сквозную пробоину с рваными краями — так вот что это был за удар...

— И что — это все? — поинтересовался подошедший к Булкину капитан Шиморин. Заметив, как майор трясущимися руками, с трудом засовывает курево в рот, он щёлкнул извлечённой из кармана «технички» зажигалкой, и комэск наконец-то раскурил потерявшую форму, сыроватую сигаретку. Техники с помощью «ЗИЛа» уже отволакивали его «Спарку» в капонир.

— Все, — ответил Булкин, выпуская изо рта дым от первой затяжки, и кивнул в сторону своего самолёта: — Дыру видел?

— Видел.

— Это мне ещё повезло. Их там было вдвое больше, чем нас...

— Погоди, а остальные как же? Они что — того?

— Да иди ты! На хутор бабочек ловить! — почти заорал Булкин. — Это война, мать её так! Может, кто и выжил, но мы этого толком не видели!

В голове у Булкина почему-то звучала совершенно неуместная сейчас шуточная песенка про короля, который войну проиграл, полноги потерял, но рад был до слёз, что остался живой. Он боялся даже представить, чем могла закончиться сегодняшняя воздушная баталия, окажись против них не близкие по конструкции и самой концепции AV-8A, а, скажем, «Фантомы». Последние бы точно расстреляли Яки с предельной дистанции дальнобойными УР, вроде «Спарроу», прежде чем Булкин со своими лётчиками успел бы среагировать на их появление. Хотя о чём тут было думать хаотичная картина боя, во время которого он фактически не руководил действиями подчинённых, по-прежнему стояла перед глазами Булкина, и майор вполне понимал, что его как командира это совершенно не красит...

Как только все три уцелевших «Яка» успели оттащить в капониры и накрыть маскировочными сетками, из зарослей тростника, как черти из коробочки, появились сержант-связист Тлерат с переводчиком Пеледуем.

— Товарищ майор, «Первый» приказал нам освободить полосу для посадки двух кубинских «Миг-17»! — закричали они, подбегая к нему, практически в один голос.

— Она и так свободна, — устало пожал плечами Булкин. — Хотя это никакая не полоса, а шоссе. Но, раз такое дело... Сержант, передай, чтобы они садились, если, конечно, смогут...

Связист с переводчиком убежали, и уже через несколько минут первый кубинец заходил на посадку, а за ним, с минимальным интервалом, сел на шоссе и другой. Удивительно, но эти парни сумели без особых проблем посадить свои истребители на довольно узкую дорогу.

Оба быстро срулили с шоссе за указывавшим направление Шимориным. Едва Миги выключили двигатели, как техники при помощи «ЗИЛов» увели их под маскировочные сети, благо свободного места в капонирах теперь было много.

Из кабин «Миг-17Ф» вылезли двое смуглых пилотов, похожих из-за одинакового роста, однотипных шлемов, кожаных курток и оливковой униформы на братьев-близнецов. Подбежавший переводчик не понадобился — оба офицера, пусть и с чудовищным акцентом, говорили по-русски, как и все, кого учили летать в СССР. Один назвался капитаном Феликсом Гебра, а второй — старшим лейтенантом Алехандро Суаресом.

— Как вас сюда занесло, товарищи офицеры? — поинтересовался Булкин, поприветствовав кубинцев.

— Аьеродромь Сань-Аньтоньо уньитожьен, — ответил тот кубинец, который был старшим по званию. — У нась коньчьялос топьльиво. Приказьял сьесть здесь....

— Машины в капониры загнали? — поинтересовался Булкин у подошедшего Шиморина.

— Уже, — совершенно не по-военному ответил тот.

— Тогда заправить и зарядить оружие союзникам, — приказал Булкин.

— Так точно, — ответил Шиморин. — Только вот насчёт перезарядить.... У нас же только 23-мм снаряды...

— А мьи 37-мм осьобо нье расходовал... — ответил ему кубинский капитан Герба и улыбнулся.

— Тогда пока отдыхайте, товарищи, — разрешил Булкин и, отбросив недокуренную сигаретку, подчёркнуто твёрдой походкой пошёл к КУНГу с радиостанцией. До отдыха ли им всем было сейчас?

Не прошло и пары минут, как его связали с начальством.

— «Первый», мы приземлились, кубинская пара тоже, — доложил Булкин. — Какие будут дальнейшие приказания?

— Какие ваши потери, «Пятьдесят седьмой»?

— Четыре сбито, один подбит и сильно повреждён. К дальнейшей работе готовы только три самолёта, считая «спарку», которая имеет мелкие повреждения!

— И то ладно. Молодцы, летуны. Пока заправиться, пополнить боекомплект и ждать дальнейших приказов!

— Есть, товарищ «Первый»! — ответил Булкин.

Между тем на шоссе появились первые мирные жители, похватавшие нехитрые пожитки и бегущие со стороны Гаваны в сторону юго-восточного побережья острова. Кубинские солдаты, охранявшие самолётные стоянки, без вопросов пропускали их мимо. Какой-либо помощи проходивший народ не требовал, некоторые беженцы просили пить, и в этом им не отказывали.

Примерно через час кубинская БРДМ-2 привезла старшего лейтенанта Кобзева. Оказывается, сразу же после вынужденной посадки он дальновидно передал по рации свои примерные координаты, и кубинцы поехали за ним ещё до того, как сели три уцелевших «Яка». Правда, вытащить его «Як» с того поля без крана и трейлера не представлялось возможным, тем более что аппарат явно требовал ремонта в заводских условиях — по докладу пилота, только в его фюзеляже был десяток пушечных пробоин. На место вынужденной посадки для оценки нанесённых повреждений немедленно отбыли, оседлав «ГАЗ-69» и взяв в качестве проводника одного из вывозивших Кобзева кубинских солдат, инженеры Шапиро и Коромыслов, но ничего хорошего от их возможного вердикта Булкин не ждал. А ещё через сорок минут попутный военный «КрАЗ» РВС Кубы высадил возле стоявшего у самолётных стоянок караула старшего лейтенанта Горохова, целого и невредимого, но слегка поцарапанного, изрядно перетрухавшего и лишившегося при катапультировании не только шлема, но и, почему-то, ботинок.

Что стало с остальными пилотами эскадрильи, толком не успели узнать, поскольку через пару часов началось то, чего заранее не предполагал вообще никто. И в этой суете всем стало уже не до трёх то ли погибших, то ли пропавших пилотов...

А в штабном бункере ГСВК в районе Гуиннеса как раз в этот момент совещались отцы-командиры. Советский контингент понёс не особо большие потери — лишь 4-й отдельный мотострелковый батальон 7-й отдельной мотострелковой бригады некстати угодил под удар двух десятков американских штурмовиков А-7 и А-6 (интересно, что американцы целились не по ним, а по позициям соседней части РВС Кубы) и потерял не менее трети личного состава. Но повода для оптимизма это всё равно не давало. И людские, и технические потери кубинцев были чудовищны (точного числа всех жертв атомной бомбёжки никто до сих пор не знал), а их ПВО и ВВС практически перестали существовать. На случай масштабного американского десанта у ГСВК было слишком мало людей и техники, а значит, оставалось прибегнуть к крайним мерам — карт-бланш на это был получен из Генштаба ещё вчера.

— Мне только что доложили наши наблюдатели — в Гуантанамо слышен рёв многочисленных танковых двигателей, — доложил генерал-полковнику Кончицу командир 7-й отдельной мотострелковой бригады полковник Ходкевич. — Похоже, несколько десятков их «Паттонов» выдвигаются к проволочным заграждениям у периметра базы и собираются атаковать! А проходы в минных полях американцы, по докладам разведчиков, проделали заранее!

— Ну что, сомнений в их дальнейших действиях нет более ни у кого? — спросил присутствовавший здесь же секретный полковник Уткин.

— Нет.

— Тогда за чем дело стало? Пора действовать. С Фиделем связались?

— Пока связи нет. По нашим данным, он срочно эвакуируется из Гаваны. У них там, где-то километрах в десяти восточнее столицы, есть какое-то правительственное железобетонное укрытие.

— Знаю я их «правительственные укрытия». Небось наши построили второпях, ещё в 1962-м, а потом забыли про него. А не проще ему было сразу приехать сюда, к нам? Если янки в следующий раз долбанут ядерным оружием, они точно будут иметь в виду крупные города. А если накроют Гавану, Фидель точно может не уцелеть. А оно нам надо?

— Хорошо, Фиделя мы предупредим, а про остальное сообщим ему потом.

— Если будет какое-то «потом» ... Так что — действуем, товарищ генерал-полковник?

И Уткин многозначительно посмотрел на Кончица. Уж он-то, как никто другой, понимал, что следующим шагом американцев вполне может быть массированный ядерный удар по Кубе, который превратит весь остров в один огромный, высокотемпературный пожар. И ГСВК, с его весьма ограниченным наличным ядерным потенциалом, ничего не успеет предпринять в ответ. Впрочем, полковник рассчитывал на уже многократно продемонстрированную в Западной Европе половинчатость и нерешительность американцев. А уж в Пентагоне должны были прекрасно понимать, что Куба находится слишком близко от США и уже через несколько часов продукты радиоактивного распада окажутся на другом берегу Флоридского пролива.

— Да, уже пора, — ответил генерал-полковник и тяжело вздохнул. Всё-таки не каждый день приходится отдавать приказы о применении ядерного оружия, пусть и тактического.

— Ходкевич, дайте добро на немедленный запуск «Луны» по Гуантанамо. И прикажите нашим командирам и стоящей там 50-й дивизии РВС Кубы принять все меры противоатомной защиты!

— Так точно!

Через пятнадцать минут пять ядерных БЧ 9Н32 тактических ракет 9К52 «Луна-М» практически одновременно взорвались над американской военно-морской базой Гуантанамо. Суммарная мощность взрывов превысила 20 килотонн.

Облачённые в противогазы и ОЗК солдаты 50-й дивизии РВС Кубы и 5-го отдельного танкового батальона ГСВК с ужасом наблюдали, как облако светящейся плазмы вспыхивает и расползается над американской базой, которая была здесь, казалось, всегда, а потом сплошная стена огня накрывает окрестные джунгли вместе с уже появившимися из них танками «М-48» и бронетранспортёрами «М-113», забор из колючей проволоки и поджигает траву и растительность на приличном расстоянии от периметра базы. О том, что стало при этом с почти десятитысячным гарнизоном базы, думать никому из них как-то не хотелось, тем более что американцы в Гуантанамо не успели принять никаких защитных мер. Вся их стратегия изначально строилась на том, что у Кастро просто не может быть ядерного оружия.

В момент, когда ещё оседали бледно-сизые грибы над Гуантанамо, а далеко по округе расходился сотряс от ударной волны, к Кубе уже подошла третья волна атакующих американских самолётов.

По итогам удара второй волны, которая понесла довольно приличные потери (было сбито 32 самолёта, ещё полтора десятка повреждены), пилоты доложили, что кубинская ПВО по-прежнему не была подавлена до конца — запуски ЗРК, огонь малокалиберной зенитной артиллерии и атаки перехватчиков продолжались.

Поэтому на сей раз американцы подняли примерно те же силы, которые шли в первой атакующей волне. При этом в налёте участвовали F-111, которые несли в том числе две ядерных авиабомбы.

Информация о ядерных взрывах в Гуантанамо на момент взлёта до американского командования не дошла, да оно и не успело бы ничего изменить.

На сей раз, наблюдая подход к Острову Свободы многочисленных сил авиации противника, командование ГСВК не стало мелочиться. Войскам был отдан приказ укрыться, отключить радары и радиооборудование. После чего расположенная на восточном побережье у Корралильо, молчавшая до сего момента батарея ЗРК С-75 с советскими расчётами (задействованные специалисты числились за управлением ПВО 7-й отдельной мотострелковой бригады ГСВК и в мирное время занимались в основном испытательной работой) выпустила в сторону подлетавших вражеских самолётов шесть зенитных управляемых ракет с ядерными боеголовками. Мощность каждой составляла пару килотонн, а точность наведения в данном случае не играла особой роли.

Через считаные минуты в небе над Флоридским проливом произошло шесть воздушных ядерных взрывов.

В результате этого американцы потеряли разом около двухсот самолётов — 15 F-15, 20 F-16, 38 «Фантомов», 42 А-7, 39 А-6, 48 А-4 и 16 F-111 (включая машины с атомными бомбами). Третью атакующую волну буквально сдуло с неба. При этом только малая часть самолётов испарилась, сгорела или расплавилась. Большинство попадало в море из-за мгновенно убитого электромагнитным импульсом электрохозяйства, на радость местным муренам. Ещё полусотне самолётов, экипажи которых оказались довольно далеко от мест подрыва ядерных боеголовок и которым удалось избежать остановки двигателей, повезло чуть больше — сбросив бомбы и ракеты прямо в море, их пилоты с грехом пополам дотянули до американского берега. Но, поскольку у большинства из них на борту отказали навигационные приборы, БРЛС и прочие бортовые системы, садиться им пришлось где попало — на любые подвернувшиеся ВПП и даже автодороги. При этом шасси и закрылки выпускались далеко не у всех. Кое-кто из пилотов, не желая испытывать судьбу, катапультировался, едва достигнув береговой линии США. По всей Флориде, где из-за ЭМИ начались проблемы со связью и телевидением, население пережило крайне неприятное удивление, быстро перешедшее в панику. При этом никаких предупреждений местная гражданская оборона не выдавала, а СМИ хоть и сообщали о начале военной операции против Кастро, но не давали никаких подробностей. Те, кто был осведомлён о происходящем чуть лучше основной массы американских граждан или был способен хоть немного соображать, должен был сделать вывод о том, что в этот момент настоящая война уже вплотную приблизилась к территории США...

По тому, как вдруг забегали вокруг связисты и секретари, Рональд Рейган понял, что только что, похоже, произошло нечто экстраординарное. О том же самом говорили и разом ставшие мрачными лица министра обороны и председателя Объединённого комитета начальников штабов, которые напряжённо читали какие-то депеши, одновременно подсунутые им адъютантами.

— Каспар, что там, наконец, случилось? — поинтересовался президент у Уайнбергера, слишком явно показывая нетерпение.

Министр обороны сделал какое-то неопределённое придушенно-глотательное движение, а вместо него заговорил четырёхзвёздный генерал Джонс.

— Господин президент, — сказал генерал, подняв глаза от бумажки с машинописным текстом. — Похоже, они тоже применили ядерное оружие!

— Кто? — не понял Рейган,

— Кастро или находящаяся на Кубе небольшая армейская группировка русских!

— И откуда оно у них, генерал?

— Явный недосмотр нашей разведки. По всей видимости, оно было завезено на остров заранее. Возможно, за годы до начала боевых действий. К сожалению, мы это не предвидели...

— Но это же нарушение всех международных договорённостей?!!

— А кого это волнует теперь-то? —  вступил в разговор наконец отдышавшийся и вышедший из ступора Каспар Уайнбергер. — Ведь мы тоже в нарушение всех договорённостей держали в Гуантанамо десяток тактических ядерных зарядов в виде атомных гаубичных снарядов. И что? Теперь это всё равно потеряло смысл...

— Почему? — удивился президент.

— Потому что база Гуантанамо уничтожена. По-видимому, противник применил там тактические или оперативно-тактические ракеты с ядерными боеголовками. По крайней мере, именно так написано в аналитической записке, которую мне только что представили. Связи с базой нет, предварительные данные объективного контроля подтвердили факт одного или нескольких ядерных взрывов, а со спутников наблюдают на месте Гуантанамо обширные пожары. Но это, увы, ещё не всё. Почти одновременно с этим Кастро или Советы применили против нашей ударной авиации зенитные ракеты с ядерными боеголовками. В итоге потери нашей авиации превысили самые пессимистические прогнозы моих аналитиков...

— «Самые пессимистичные» — это сколько, Каспар?

— По первым предварительным данным — около трёхсот самолётов тактической авиации, — ответил за министра генерал Джонс.

Сидевший рядом с Рейганом вице-президент Буш при этих словах издал негодующе-удивлённый вопль.

Все невольно обернулись в его сторону.

— Хорошенькие дела, — сказал Рейган несколько ехидным тоном и добавил: — Каспар, разве я накануне не говорил вам о том, что, пожалуй, не стоит применять против Кубы ядерное оружие? А прежде, чем применить, стоит сто раз подумать! Но вы и ваши господа генералы сумели убедить меня, что это существенно сэкономит нам расход обычных боеприпасов. Точно так же вы до этого убедили меня в необходимости начала военной операции против Кубы. И как — сэкономили? Вы всерьёз считаете, что это нам хоть чем-то помогло? После того, что произошло?

В этом месте министр обороны США буквально задохнулся от негодования, поскольку понял, что господин президент, как и положено прожжённому политику, опять нагло врёт, перекладывая всю ответственность за случившиеся провалы на военных. При этом убеждать его хоть в чём-то совершенно не требовалось, поскольку двое суток назад именно Рональд Рейган, сидя на этом самом месте, громогласно заявлял о том, что «идея покончить с кровавой кликой Кастро ему очень нравится». А запахло жареным — и президент тут же публично отказался от всего. Что скажешь — хитро... Уайнбергер решил для себя, что ещё обязательно припомнит господину президенту об этой его беспредельной беспринципности...

— Но, господин президент, никто же не знал! — сделал большие глаза Уайнбергер, пока что промолчав про эту самую беспринципность.

— А кто должен знать о таких вещах, я? — вопросил президент с нотками хорошо поставленного негодования в голосе, особо ни к кому не обращаясь, и добавил: — Хорошо, и как вы дальше думаете действовать при таком раскладе?

— Господин президент, — ответил за Уайнбергера генерал Джонс. — Целесообразность десантной операции против Кубы не очевидна. Объединённый комитет начальников штабов пока не видит в ней смысла....

— То есть? — уточнил президент.

— Высаживать наших морских пехотинцев на частично заражённую радиацией территорию можно только после длительной и тщательной разведки. На обработку последних данных нам нужны минимум сутки, при этом за эти сутки неплохо было бы получить дополнительную информацию от разведывательных спутников и авиации. А уже потом решать вопрос о десанте. Добавлю, что слишком большие потери с нашей стороны имеют место уже сейчас. Но есть ещё один вариант….

— Какой?

— «План Б», господин президент.

— И что это ещё за «План Б», генерал?

— Немедленный ядерный удар «Томагавками» по крупнейшим кубинским городам — Гаване, Санта-Кларе, Камагуэю и Ольгину. После этого вся военная мощь Кастро будет гарантированно уничтожена, а десантная операция может вообще не потребоваться...

— А тогда какой смысл в свержении Кастро, генерал? — усмехнулся Рейган.

— Теперь это уже не важно, господин президент. Всё и так слишком далеко зашло. В конце концов, не можем же мы остановиться на полпути! Какая разница — будет Кастро свергнут или уничтожен ядерным ударом?! В любом случае ему и его приспешникам останется только капитулировать!

Рейган задумался на пару минут.

— А если они опять применят что-то аналогичное в ответ? — спросил он. — Вы, генерал, вообще считаетесь с такой возможностью?

— Если Советы не применили всю свою ядерную мощь после наших первых атомных бомбёжек Кубы, то сейчас они этого и подавно не сделают. А ведь наши удары по Кубе были вполне достаточным поводом для начала полномасштабной ядерной атаки против США. Но Советы, похоже, продолжают упорно делать вид, что здесь США пока что воюют исключительно против Кубы, и Кастро при этом обходится только своими силами. Так что это вряд ли, господин президент. По нашим данным, Кастро уже задействовал всё, или почти всё, что имеет. У него ещё могут остаться, в лучшем случае несколько оперативно-тактических ракет или устаревших противокорабельных крылатых ракет. А они, даже при самом благоприятном раскладе, точно не добьют до густонаселённых районов Флориды. Разве что до Ки-Уэста и островов Флорида-Кис или до наших боевых кораблей. Но корабли уже отведены за пределы их радиуса действия….

— А радиация и прочая мерзость? — подал голос вице-президент Буш.

— А что радиация? Радиоактивное заражение окружающей среды имеет место уже сейчас, после того как мы сбросили две ядерные бомбы на военные объекты Кастро, а красные атаковали Гуантанамо. Мы же не боги, чтобы повлиять на направление ветра... При этом особых признаков паники нет — населению про это всё равно ещё ничего не известно. Когда придёт время — сообщим американцам и о радиоактивных осадках. Раздадим счётчики Гейгера, всякие пилюли-таблетки, респираторы и всё прочее, что положено в таких случаях. Наши специалисты однозначно гарантируют, что чрезмерных жертв от последствий применения ядерного оружия по Кубе не будет. Да, если честно, у нас в автомобильных катастрофах ежегодно, порой, гибнет куда больше народу, чем погибло в том же Вьетнаме. В конце концов, идёт война, и американцы это поймут. Особенно если мы победим. А пока что, какая им разница — две атомные бомбы были сброшены на Кубу или, скажем шесть? Лишь бы был результат...

— Каспар, вы тоже так считаете? — поинтересовался Рейган у Уайнбергера.

— Да, господин президент, — ответил тот, сделав предельно честное лицо.

— Ну, хорошо, господа, — вымолвил президент наконец. — Если так, то я не возражаю...

На сей раз беготня вспомогательного персонала уже показалась Рональду Рейгану чем-то привычным и даже рутинным.

А через несколько минут мрачный и бледный генерал Джонс доложил:

— Господин президент, поступило подтверждение первоначальной информации о том, что по Майами и Джексонвиллу был нанесён ядерный удар...

— Что — началось? — невесело усмехнулся президент. — А я вас предупреждал!

— Упаси боже, господин президент, — вступил в разговор министр обороны. — Не началось. НОРАД пока не фиксирует массированного запуска ядерных ракет с территории СССР, а также из акваторий Мирового океана. Эти удары были нанесены тактическими средствами...

— А ведь вы, Каспар, вроде бы говорили, что считаетесь с такой возможностью? — вопросил Рейган с явственной интонацией обвинительного заявления для СМИ. — Знаете, когда руководитель вашего ранга многократно повторяет подобные ошибки это уже преступление! К вам это, кстати, тоже относится, генерал!

У генерала Джонса при этих словах кровь заметно прилила к лицу.

— Виноват, — только и смог вымолвить в ответ Уайнбергер. — Готов понести заслуженное наказание!

— Как у вас всё просто, Каспар! Лёгкой жизни хотите?! А руководить боевыми действиями кто будет? Степень вашей вины потом определят те, кому положено это делать, а сейчас... То есть вы хотите сказать, что повода для крупномасштабного ответного удара всеми нашими стратегическими силами по России пока нет?

— Нет, — ответил генерал Джонс. — Но...

— Что «но»?

— Господин президент, теперь точно нет необходимости высаживать на территорию Кубы десант. Тем более что наши сосредоточенные во Флориде войска и стоявшие в гавани Майами корабли ВМФ уже понесли потери, которые пока точно не подсчитаны. Ещё хуже то, что нет связи с мысом Канаверал — запуск шаттла теперь под вопросом, и к тому же от электромагнитного импульса, похоже, вышло из строя оборудование космической связи, размещённое там. В итоге утерян контроль над частью наших орбитальных космических аппаратов, а у находящихся в Мировом океане моряков уже начались проблемы со связью, особенно это касается подводных лодок. Сейчас изыскиваем любые резервные возможности для этого...

— По-моему, господин президент, — поспешил высказаться и Уайнбергер, — нам необходимо оценить ущерб и понять, является ли равноценным произошедший, если можно так выразиться, размен Майами и Джексонвилла на кубинские города. Ведь во многом из-за того, что состояние войны до сих пор не было объявлено, гражданская оборона даже не успела дать сигналы раннего оповещения о ядерном нападении, и жертвы среди нашего мирного населения просто чудовищны. Даже судя по самым первым докладам...

— Конечно, Каспар, во всех ваших бедах виноват президент, и никто больше! Можно подумать, господа военные успели бы что-то сделать, если бы знали об этой ядерной атаке заранее. Генерал, вы смогли бы перехватить их ядерные ракеты, запущенные с Кубы? — спросил Рейган у Джонса.

— Если это были крылатые ракеты или какие-то ракеты малой дальности, это практически нереально, господин президент. Даже полигонные перехваты в подобных случаях не дают сильно обнадёживающих результатов...

— Вот они, плоды близорукой политики мирного времени! — сказал президент с заметным удовольствием. — И о чём вы только думали, господа? Или вы считали, что если вы тайно размещаете атомное и даже нейтронное оружие в Западном Берлине или у Эльбы, Советы не будут предпринимать в ответ никаких аналогичных мер? А они отнюдь не дурачки, и вам, господа, следовало это предвидеть!

— Хорошо, господин президент, допустим, что мы действительно во многом ошибались, — согласился с Рейганом Уайнбергер. — Но что тогда, по-вашему, мы должны делать в сложившейся ситуации...

— Каспар, прежде всего вам надо понять, что Майами — это ещё не вся наша великая, богоизбранная страна, как бы ни тяжелы были жертвы...

— Вам виднее, господин президент. Так что мы делаем дальше?

— Как верховный главнокомандующий, я пока не вижу смысла в отдании приказа о полномасштабном ядерном ударе по СССР. Пока сохраняйте прежний режим боевой готовности наших стратегических сил. Также следует объявить военное положение во Флориде и соседних Алабаме, Джорджии и Южной Каролине — на случай если вдруг последуют новые удары со стороны Кубы. Беженцев, если таковые будут, за пределы вышеназванных штатов не выпускать армии и национальной гвардии следует немедленно и плотно изолировать пострадавшие районы! И, чёрт возьми, никаких утечек в прессу! Только официальная информация! Ни слова и ни строчки без согласования с администрацией! А до момента, пока нет данных о точном числе жертв, пусть СМИ вообще помалкивают, или я этих мерзких писак в порошок сотру! Лично! На всём атлантическом побережье следует принять дополнительные меры безопасности на случай ракетной атаки, подобной сегодняшней, но военное положение пока не объявлять! Не надо раньше времени поднимать панику и нервировать американцев!

— Общую тревогу по всей территории США не объявляем? — уточнил Уайнбергер.

— Я же сказал — нет!

Как говорили те волки у Киплинга (которых у нас знают в основном по мультфильму о Маугли) — славная была охота. Что верно, то верно. Двое суток мы жёстко рубились с мехчастями англичан и поддерживающими их американцами в состоянии полной неопределённости. Голоса далёкого начальства на радиоволнах всё время вещали — сынки, держитесь, а уж мы вот-вот...

И только сегодня утром «Сотка» наконец передала по радио нечто внятное — из-за начала широкомасштабных боевых действий на Кубе, дальнейшая десантная операция против Англии откладывается на неопределённое время. Соответственно не будет и подкреплений. Одновременно было объявлено, что десант в Саутгемптоне подорвал, поджёг и заминировал всё, до чего смог дотянуться, а потом уцелевшие десантники на двух буксирах выбрались из гавани в открытое море, где их и подобрали наши подводные лодки. Последнее сообщение означало, что сейчас мы в Англии остались фактически одни, а значит, нас добьют по-любому. Хотя бы из соображений национального престижа...

А нас и так жали почём зря. На нас лезло, повидимому, всё, что англичанам удалось собрать, немного «Чифтенов», «Центурионы», лёгкие «Скорпионы» (по-моему, кроме них мелькали даже старые тяжёлые «Конкероры», которые достали то ли со свалок, то ли с баз хранения) и самые разнообразные броневики и БТРы — даже какие-то колёсные хреновины с древними ПТУРами «Малкара» попадались. Они пёрли, а мы долбили их из всего, что имели. Слава богу, наши истребители-бомбардировщики в самом начале разнесли все строения, стоявшие в непосредственной близости от этой авиабазы, и сожгли напалмом и зажигательными бомбами окрестную растительность — так что укрыться английским танкистам и мотострелкам было толком негде, и они тупо шли напролом, на каждом шагу теряя людей и машины.

В общем, всё получилось почти точь-в-точь, как у Юрия Бондарева, как я раньше и предполагал — от нас требовалось отвлекать главные силы противника и держаться, сколько можно. Вот только из-за отмены широкомасштабного десанта весь наш героизм и потерянные жизни во многом теряли смысл.

Ещё вчера я вдруг понял, что взрывы и свист болванок почему-то перестали раздражать мой слух — то ли я привык, то ли слегка оглох. А мелькающие в прицеле или окулярах бинокля покрытые двухцветным зелёным камуфляжем угловатые танки англичан казались чем-то нереальным, как мишени на полигоне. И когда очередной вражеский танк или БТР вспыхивал, в моей голове почему-то не возникало мыслей о том, что внутри них должны сидеть вполне себе живые люди.

Боеприпасы пока были, и мы держались, встав практически в круговую оборону. Четыре раза за двое суток к нам умудрились сесть «Ан-12», сумевшие забрать почти всех раненых и часть наших убитых. А ещё они доставляли сюда дополнительный боезапас. Благодаря героизму пилотов транспортников и прикрывавших их и нас истребителей, а за два дня только непосредственно над нами было сбито три «Су-17» и два «Миг-23» (ну или «Миг-27», точнее издали рассмотреть было невозможно), удалось вывезти больше двух сотен раненых. Правда, я не поручусь, что кто-то из них не умер потом, уже по дороге, в воздухе.

Сильно облегчило нашу жизнь ещё и то, что мы основательно зарылись в землю, а также обнаружение на складах в Гринем-Коммоне огромного количества мин — от противопехотных «Клейморов» до противотанковых, а также ручных гранат. Похоже, эти мины и гранаты завезли из Штатов и собирались везти дальше на континент, но обстановка кардинально изменилась и этот груз навечно застрял здесь.

А поскольку между окончанием нашего героического рейда в сторону Лондона и началом массированных английских атак образовалась некоторая пауза, наш секретный сапёрный майор Деревянных со своим молчаливым заместителем старшим лейтенантом Узбековым и прочими подчинёнными (которых было человек тридцать) и привлечёнными по такому случаю десантниками часто-густо-коллективно заминировал все подходы к центру базы, где, вокруг хранилища ядерных боеприпасов и основной ВПП, располагался наш последний рубеж обороны. Поскольку атаковать мы больше не собирались, мины были понаставлены везде, где это только возможно и невозможно. Плюс бесчисленные растяжки из ручных гранат и мины-ловушки, по части которых старлей Узбеков оказался большим затейником. В итоге буквально каждый шаг оборачивался для англичан тяжёлыми потерями — такого количества подбитой техники я лично не видел и во время недавних боёв в Европе. Ещё вчера вечером мы с Ольгой Смысловой пытались посчитать подбитую вокруг нас вражескую технику, дошли до сотни и сбились. По мне, так здесь точно не хватало каких-нибудь художников-баталистов из студии имени Грекова куда там Прохоровке с Корсунь-Шевченковским...

Разумеется, на войне пули и снаряды не летят строго в одну сторону. Англичане хоть и старались не задеть хранилище ядерных боеприпасов, стреляли густо и не очень метко. Все постройки на территории авиабазы они или снесли, или превратили в руины. Понятно, что мы тоже несли потери и довольно серьёзные. Первой была выбита легкобронированная десантная техника — все эти БМД, БТР-Д, БРДМы с ПТУРами и прочее. Подобные машины, даже будучи поставленными в загодя отрытые капониры, очень уязвимы для танковых снарядов. Да и моим танкистам тоже изрядно перепало.

К утру сегодняшнего дня у меня под командованием осталось всего два исправных «Т-72» и четыре экипажа — мой, Кокошкина, Бокарёва и Маликова. При этом мой экипаж, усиленный потерявшим свой танк (вместе с погибшими наводчиком и мехводом) сержантом Лаптевым, и Кока со своими орлами сейчас оседлали две ещё уцелевшие десантные самоходки «АСУ-85».

За время обороны погибли экипажи Колосова и Будяка. Первый сгорел. Пацанов из второго мы сумели вытащить из подбитого «Т-72», но они уже были мертвы. Получившие тяжёлые ранения экипаж Середы и Кирогаз с его уцелевшим мехводом (наводчик погиб) были отправлены самолётом на континент, вместе с прочими ранеными.

Были потеряны и оба прибывших сюда до нас «Т-62М». При этом экипаж младшего лейтенанта Сытова погиб, а получивший ранения и ожоги экипаж его напарника Бибикова тоже успел улететь домой на «Ан-12».

Ещё у десанта оставалось две 85-мм противотанковые пушки Д-44, пара миномётов, три ЗУ-23-2 и масса всякого ручного вооружения. Снарядов и патронов тоже пока хватало, а вот людей к сегодняшнему вечеру осталось всего тридцать девять человек, включая мои танковые экипажи и легкораненых. Офицеров тоже осталось мало. Подполковник Трефилов ещё вчера утром схлопотал два осколка в грудь и правое плечо и был в бессознательном состоянии отправлен последним, как позже оказалось, самолётом на «большую землю». Сейчас обороной базы управлял я, руководивший наличной бронёй и танкистами, Маргелов-младший, командовавший уцелевшими десантниками, и сапёрный майор Деревянных (которого все с какого-то момента почему-то начали называть за глаза «Буратиной») со старлеем Узбековым, которые продолжали методично минировать всё вокруг.

Продержаться ещё сколько-нибудь долго с такими ничтожными силами было нереально. По-моему, англичане давно просочились бы через нашу оборону, если бы не мины и удары авиации, которую практически постоянно вызывал по одной из двух уцелевших раций наш отважный и безотказный Тетявкин.

А два часа назад мы получили-таки новый приказ «Сотки» — если у нас есть такая возможность, бросать всё и уходить. Интересно, как мы должны были это выполнить? Прорваться через английские боевые порядки и уйти партизанить в густые леса Девонширщины, которых в природе не существует? Правда, при этом нам предписывалось воспользоваться «запасным вариантом, рекомендованным «Рысью-315», то есть капитаном Смысловой. Что это за такой «запасной вариант», я для себя уяснил не вполне. Поэтому я велел связному десантнику ефрейтору Молвинскому позвать Ольгу в свой расположенный за сгоревшей БМД окопчик у самой ВПП, а сам задумался на предмет вариантов отхода.

Ну, допустим, боеприпасов у нас могло хватить ещё не на одни сутки боя. Правда, оставшийся личный состав явно будет выбит раньше. Сейчас мы, сидя в окопах и среди руин местных зданий, кое-как удерживали пятачок вокруг хранилища ядерных боеприпасов. Подойти близко из-за мин, нашего огня и постоянной работы нашей авиации англичане пока не могли. Да и стреляли они всё так же, осторожничали, явно боясь попасть в это самое хранилище. Тем не менее взлётная полоса сейчас была под обстрелом, на бетонке темнели воронки и мелкие выбоины, а световая сигнализация давно не действовала. Теоретически транспортный самолёт мог бы взлететь отсюда ночью, воспользовавшись плохой видимостью. Но, чтобы взлететь, ему надо было сначала прилететь и сесть, а сделать это ночью и на этой конкретной ВПП, по-моему, было совершенно нереально даже для самого крутого аса. А в светлое время суток англичане уже не дали бы сесть сюда никому ВПП они перекрывали пулемётным огнём, хотя и с довольно большой дистанции. Ну и что прикажете делать?

От невесёлых мыслей меня отвлекли быстрые шаги. А потом, обогнув опустившую ствол пушки к земле подбитую БМД, в окопчик ко мне сползла Ольга Смыслова, в грязных сапогах, позаимствованном у десантников, украшенном многочисленными рваными дырами маскхалате, с сумкой и винтовкой «СВД» (свои импортные стволы она уже использовала по полной и после израсходования патронов позаимствовала у ВДВэшников драгуновскую винтовочку, из которой уже, по-моему, положила с полсотни инглишменов). От неё, как и от всех нас, сильно воняло горелым, а по лицу и волосам была размазана копоть. Хотя, по-моему, её это нисколько не портило. Вид у неё был азартный и, я бы даже сказал, пикантный.

— Чего звал, Андрей, — спросила диверсантка международного класса, кладя винтовку на бруствер. В ночи вокруг неярко светились дотлевающие костры горелых танков и бронемашин и глухо бухали одиночные выстрелы — англичане вели беспокоящий огонь, надеясь, что кто-нибудь из наших начнёт со всей дури палить в ответ и выдаст свою позицию. Нашли дураков...

— Начальство велит нам убираться отсюда, если, конечно, сможем. Лично я себе это представляю как-то слабо. Но они ссылаются на какой-то, якобы предложенный тобой «запасной вариант»? Что ещё за варианты? Почему я о них ничего не знаю?

— Не знаешь потому, что я докладывала наверх по своим каналам. По-моему, других вариантов у нас уже нет. Полоса под обстрелом, и наши «Аны» сесть на неё уже не сумеют...

— Спасибо. Это я уже и без тебя заметил. А ты что конкретно предлагаешь — свалить отсюда на ковре-самолёте или прикинуться апельсинами, как Чебурашка?

— Юморист, — усмехнулась Ольга. — А сейчас уже точно не до шуток. Наш последний шанс сейчас вон там...

И она ткнула пальцем куда-то себе за спину. Кажется, я начал понимать, о чём она — позади хранилища ядерных боеприпасов в большом арочном, открытом с двух сторон железобетонном укрытии (оно тут было одно такое на всю базу) стоял покрытый трёхцветным серо-зелёным камуфляжем четырёхмоторный транспортник «С-130» «Геркулес» (по-моему, это был какой-то предназначенный для специальных операций вариант) и пара готовых к вылету бомбардировщиков F-111.

— Это ты про «С-130», что ли?

— Да, вполне можем попробовать на нём.

— А он вообще-то цел?

— Я в него залезала днём, самолёт заправлен, и повреждений кроме нескольких мелких пробоин на нём вроде бы нет. Англичанам это укрытие с их позиций плохо видно, к тому же оно прямо за арсеналом с атомными бомбами, вот они его до сих пор и не накрыли — пока только кровлю слегка поковыряли...

— Допустим, но кто поведёт-то, у нас же нет лётчиков?!

— Обижаешь. Если помнишь, я в своё время летала стюардессой в «Люфтганзе» ...

— Ты что, боевая подруга, издеваешься?! Или в этой бундесдойчевской «Люфтганзе» абсолютно всех стюардесс учат пилотированию? Руководство авиакомпании искренне полагает, что любая кухарка должна уметь управлять «Боингом»?

— Ты лучше сначала дослушай. Вообще-то моя военно-диверсионная специализация предусматривает и возможность угона воздушных судов вероятного противника. В случае необходимости. С истребителем я, положим, не справлюсь. А вот «Геркулес» — это стандартный транспортный самолёт НАТО, и вообще на нём половина мира летает. И пилотировать конкретно его меня как раз учили.

— То есть сможешь?

— Не вопрос. Смогу.

— Это хорошо. Но как ты взлетать будешь? Полоса под обстрелом, даже при том, что сейчас англичашки её плохо видят. Запустишь двигатели, начнёшь выруливать, они услышат и сразу всполошатся. Начнут хреначить сразу из всех стволов и превратят наш бедный «С-130» в дуршлаг ещё на взлёте...

— Вот в том-то и дело... У нас всего одна попытка. А теперь прикинь — от укрытия с «Геркулесом» к основной ВПП идёт рулёжка. Американцы строили основательно, и она достаточно широкая и длинная. То есть, по моим прикидкам, я сумею оторвать самолёт от земли до той точки, где она сворачивает к основной полосе...

— То есть ты хочешь сказать...

— Да, именно это. Запускаем двигатели и начинаем взлёт прямо из укрытия, по рулёжке, почти перпендикулярно основной ВПП. Англичане тихо офигеют, и надеюсь, что пока они будут в ступоре, мы сумеем набрать высоту. Ну и, в конце концов, пусть авиация прикроет наш взлёт. Свяжись с начальством и договорись, чтобы истребители-бомбардировщики стукнули по их позициям прямо перед нашим стартом. И под этот шум мы как-нибудь да взлетим...

— Хорошо бы...

— Это точно, помирать мне что-то пока не хочется. В общем, раз такое дело, я пошла к «С-130», проверить, как там и что. А ты, Андрей, собирай командование и готовьтесь грузиться. Времени у нас мало, ночи сейчас короткие и светлые, даже здесь...

— Только давай осторожнее, краса и надёжа наша...

— Так точно, товарищ майор, — ответила Ольга вполне официальным тоном, улыбнулась и, подхватив СВД, исчезла в темноте, среди битой техники и руин. Англичане пускали в нашу сторону осветительные ракеты, неровный свет которых выхватывал из полутьмы куски окружающего пейзажа — белый номер 323 на пробитом в четырёх местах борту подбитой БМД, издырявленный снарядами, как голландский сыр, щитосборный барак справа от меня, пробиравшегося перебежками с очень серьёзным видом старлея Узбекова, следом за которым двое десантников, тихо матерясь, тащили волоком ящик с чем-то взрывным, по-моему, это были ручные гранаты...

В общем, через полчаса в том же окопчике собрался наш «малый военный совет». Решили так — через час, в 23.10 местного, мы открываем огонь из всего, что имеем. Через двадцать — двадцать пять минут над нами должна появиться авиация, которая долбанёт по английским позициям. И пока она их долбит — садимся в «Геркулес» и взлетаем. При этом нам желательно иметь истребительное прикрытие ещё и на маршруте следования. Возражений и иных предложений не последовало. Когда мы связались с «большой землёй». «Сотка одобрила данный план, попросив сориентировать лётчиков по месту, когда они будут выходить на цель. Мы гарантировали выполнение этого, а начальство, в свою очередь, обещало прикрыть наш транспортник после взлёта. На том и порешили.

Дальше всё было по графику. Огонь мы открыли в назначенное время.

Ночью в бинокль всего не увидишь, но я вполне рассмотрел, как Маликов и Бока выехали на двух уцелевших «Т-72» на позиции поближе к противнику и начали отстреливать снаряды из своих автоматических боеукладок и лупить из зенитных НСВТ. Тем же занялись мои орлы на «АСУ-85», ну и десант замолотил по противнику из всего, что было. Англичане всполошились, но, похоже, решили, что это вполне может быть артподготовка перед нашей атакой. Поэтому в ответ они стреляли редко — явно ждали, когда мы полезем.

При этом на вражеских позициях очень кстати образовалось несколько свежих пожаров.

Пока все вели огонь, сапёры продолжали ставить дополнительные «секретки».

Момент, когда появилась авиация, я, честно говоря, пропустил. Сначала заревело где-то высоко и в глубине английских позиций, как перед нами, так и позади нас, рвануло. Несколько раз, но сильно, по-моему, что-то весом тонны по полторы. Наверное, это отработали фронтовые бомбардировщики.

— Пора отходить! — крикнул мне и торчавшему в окопчике вместе со мной Маргелову-младшему Тетявкин, на секунду отрываясь от рации. — Остальные уже на подлёте!

Маргелов-младший подхватил автомат и, пригибаясь пониже к земле, кинулся вынимать свою «небесную пехоту», из передовых окопчиков. Я тоже сорвал голос и совершенно израсходовал запас имеющихся простых русских слов, приказывая своим отходить к самолёту. Ведь слышали мерзавцы (люки в «АСУ-85» были открыты), но явно старались влепить супостатам лишний снаряд. Вокруг меня уже начали не очень густо рваться английские мины и снаряды относительно небольшого калибра, и переорать эту канонаду было непросто. Тем не менее экипажи «АСУ-85» достаточно быстро покинули свои машины (возле самоходок тут же нарисовались сапёры), а вот команды «Т-72» как-то замешкались. Может оттого, что возле них мины и снаряды вдруг стали ложиться пачками.

Однако через пару минут я увидел, как в темноте в нашу сторону бежали перебежками десять вооружённых до зубов десантников (двое тащили даже «РПГ-7»). Трое десантников прихрамывали, ещё одного вели под руки товарищи. А за ними появились и пять человек в чёрных комбезах и ребристых шлемах. Шестого танкиста самый рослый из этой пятёрки тащил на плечах. Отходили мои ребятишки грамотно, во всяком случае, не только «АКМСы», но даже и вещмешки прихватили все. Впереди этой группы бежал сильно прихрамывающий Маргелов-младший, с автоматом наперевес и пулемётом «РПК» за плечом.

Когда отходившие танкисты наконец поравнялись со мной, оказалось, что танкистом, тащившим на плечах два автомата, пару «сидоров» и бесчувственного товарища, был наш литовский переросток, старший сержант Арнис Гамзюкас.

— Это кто там у тебя? — поинтересовался я, хотя даже в подсвеченной пожарами и взрывами темноте было примерно понятно, кого не хватало в этой честной компании.

— Этто тоффарищщ старший лейттеннант. Ефффо каантууссило! — ответил Гамзюкас со своим, непередаваемым прибалтийским акцентом.

Стало быть, Маликов не уберёгся...

— Ладно, быстро тащите его в самолёт! — приказал я своим танкистам.

— Ты никак ранен? — спросил я подхромавшего ко мне Маргелова-младшего.

— Да зацепило маленько, ебтыть, но кость вроде не задета. Шальной то ли снаряд, то ли мина, мать её так... Кстати, если бы не этот твой Маликов, нас всех могло и убить. Он приказал залечь до того, как рвануло, и меня на землю повалил. Кстати, везучий хрен — его только контузило, а рядом двух ребят довольно прилично зацепило, мля...

— Потери есть?

— Один убитый из моих плюс раненые.

— Ладно, быстро хромай к самолёту, там перевяжешься!

Помаленьку к этому самому самолёту двинулись и мы с тащившим на спине рацию Тетявкиным. В воздухе мощно выли, свистели и гудели «Миги» и «Сушки», на английских позициях одна за другой рвались НАРы и бомбы (уже не столь основательные, как вначале). По нам англичане сейчас стреляли редко, зато пытались вести заградительный огонь из малокалиберных зениток и пулемётов по истребителям-бомбардировщикам. В темноте это у них получалось не очень.

Последним к «Геркулесу» прибежал запыхавшийся старлей Узбеков с четырьмя солдатами.

— Всё! — доложил он. — Танки и прочую технику заминировал, на хрен!

— Молодец! Все на борту?

— Вроде все! — доложили откуда-то из темноты грузового отсека «С-130». По-моему, это был Кока.

Втолкнув в самолёт Тетявкина, я залез внутрь и сам. В тёмном брюхе «Геркулеса» пахло керосином, резиной и пороховым дымом, который натянуло снаружи.

В небе над нами как раз появилась очередная группа истребителей-бомбардировщиков, начавшая работать по-английским позициям. Правда, за точность их удара нельзя было поручиться — Teтявкин уже не мог их направлять. Но, по-моему, это был самый подходящий момент для взлёта.

Бойцы задраили входные люки, я, кинув на пол автомат и вещмешок, снял с мокрой от пота головы шлемофон и полез в кабину. Там в слегка подсвеченной горевшими на приборных панелях тусклыми лампочками полутьме обнаружилась Смыслова, видимо, уже довольно давно сидевшая за штурвалом на правом кресле. Похоже, она тут уже всё осмотрела и облазила, чисто по-женски обстоятельно. Сейчас она была умытая, причёсанная и донельзя деловая, пристёгнутая привязными ремнями к креслу и с пилотскими радионаушниками на голове. Чувствовалось — осознавала, что сейчас всё только от неё одной зависит...

— Ты уже здесь? — недовольно поинтересовалась она, спустив дугу наушников на шею. — Чего так долго?

— Так по плану же, — ответил я, пробравшись за спинку её кресла.

— План — это хорошо. Без плана — какая же война...

— Кстати, а чего это ты на правом? — не дал я ей договорить. — Это же неправильно, командир должен быть на левом!

— Это у нас так, а на гнилом Западе всё наоборот. И вообще, хорош уже звиздеть, надо убираться отсюда к ебеням, пока наши не улетели, а у стервы- англичанки полные штаны!

В этот момент в пилотской кабине появился майор Деревянных, в стальной каске с расстёгнутым подбородным ремешком, с планшетом и пистолетной кобурой на боку. Чувствовалось, что наш сапёрный воевода — человек старых взглядов. Я присмотрелся — точно, даже ворот его полевого кителя был застёгнут под горло, до крайней пуговки. Точно ретроград и консерватор.... Не удивлюсь, если у него сапоги начищены и свежий подворотничок подшит. Сопя, отдуваясь и зацепляясь обмундированием и снаряжением за разные выступающие части пилотской кабины, Деревянных взгромоздился в свободное левое кресло.

— Ребята, кончайте трепаться, — сказал он миролюбивым, но в то же время начальственным тоном. — Давайте взлетать!

— Аппарат в порядке? — спросил я на всякий случай у Ольги.

— Заправлен, даже ПТБ подвешены. Всех повреждений — несколько дырок в крыльях и фюзеляже, но всё важное вроде исправно. Ну что, взлетаем, товарищи командиры?

— Все погрузились?! — заорал я ещё раз в сторону грузовой кабины.

— Все! — заорали в ответ из полутьмы. Было слышно, как там матерится Маргелов-младший, которому при тусклом свете ручных фонариков обрабатывали рану на ноге.

— Тогда давай, товарищ капитан! — сказал я Ольге.

— Значит, делается это примерно так, сказала наша ненаглядная террористка-международница сквозь зубы, ни к кому особо не обращаясь, и, возвращая наушники на прежнее место, защёлкала какими-то тумблерами на приборной доске и у себя над головой. Моторы чихнули, а потом загудели. Винты медленно закрутились, превращаясь в плохо видимые в ночной темноте мутные диски и поднимая тучу пыли.

— «Сотка», я «Рысь-315»! — сказала она в дополняющий наголовную радиогарнитуру микрофон. Мы взлетаем! — Авиации осторожнее! Не вмажьте по нам ненароком!!

А потом тупой нос «Геркулеса» пополз в расцвеченную взрывами и мелкими пожарами ночную темноту, медленно набирая скорость по шершавому бетону рулёжки. Двигатели гудели всё сильнее. Ольга, удерживая штурвал одной рукой, тянула на себя какие-то рычаги. По-моему, это были сектора газа, и тем самым она прибавляла оборотов.

Рядом с рулёжкой взорвалась миномётная мина, тяжёлый самолёт тряхнуло взрывной волной, но осколки наш борт, похоже, не задели. А спустя какие-то секунды (мне, правда, показалось, что прошло минуты две-три) позади нас бабахнуло так сильно, что у меня заложило уши, а «Геркулес» словно получил пинок под зад.

Я обернулся и сквозь стекло пилотской кабины увидел позади нас море огня и рушащуюся крышу укрытия, из которого мы только что стартовали. Слава богу, что мы уже пробежали половину рулёжки.

— Это что сейчас было? — крикнул я, обращаясь к сапёрному майору.

— Оба F-111 мы заминировали! — сообщил Деревянных донельзя довольным тоном и добавил: — Да ты не боись, танкист, у нас всё продумано!

Его бы слова да богу в уши, но я ничего не сказал в ответ. Тяжёлый самолёт мотало по тёмной бетонке туда-сюда, и через всякие лишние разговоры я запросто мог прикусить язык. А потом я понял, что нос нашего самолёта начинает медленно задираться вверх, видимо, носовое колесо шасси таки оторвалось от земли. И в этот самый момент, как мне показалось, прямо нам в лобовое стекло полетели красивые цветные верёвки трассирующих пуль. Англичане, явно спохватившись, стреляли издалека, суматошно и неточно, но довольно густо.

В кабине послышались звонкие удары свинца о металл, словно неизвестный науке, очень скоростной град бил по жестяной бочке. Смыслова инстинктивно пригнула голову, а самолёт вдруг потащило слегка влево. Ещё через секунду в заднюю стенку кабины слева от меня с визгом и дребезгом несколько раз ударило что-то мелкое и горячее, похоже, несколько пуль всё же достигли своей цели. Завоняло порохом и ещё чем-то, смутно знакомым.

— Ты цела? — крикнул я Ольге. Она молча кивнула. И здесь я наконец увидел, что бравый майор Деревянных медленно сползает по спинке своего левого кресла, норовя свалиться на пол, в проход между пилотскими креслами.

— Буратино, держись, не смей умирать! — заорал я, хватая его за левое плечо. Плечо было мокрым и липким, и я сразу понял, что дело, похоже, серьёзное — считаные секунды назад вполне бодро разговаривавший майор был без признаков жизни и очень напоминал мешок с картошкой.

— А-андрей, па-ама-аги!!! — вдруг заорала не своим голосом Ольга.

— Что? — не понял я, видя, как она, закусив губу и выпучив глаза, изо всех сил тянет «рога» управления на себя.

— Вто-оро-ой шту-урвал на се-ебя тя-яни!! — выдохнула она.

Оттолкнув вправо то ли ещё живого, то ли уже мёртвого Деревянных (при этом каска слетела с его головы и со звоном укатилась куда-то на пол кабины), я стоя ухватился за левый штурвал и потянул его на себя. И тут же, мельком бросив взгляд за стекло пилотской кабины, наконец понял, в чём дело — винт крайнего левого мотора «Геркулеса» вращался едва-едва, видимо, в него тоже попали и мощность упала. Однако то ли моё физическое упражнение со штурвалом возымело действие, то ли дуракам (то есть всем нам) просто повезло — через пару секунд наконец возникло непередаваемое ощущение плывущей пустоты под ногами. В темноте ниже нас промелькнули развалины караульной будки и остатки внешней ограды авиабазы, которые мы, похоже, едва не задели. В отдалении, слева от нас, всё ещё пульсировали вспышки пулемётного огня, но я не слышал новых попаданий. Похоже, англичане брали неверное упреждение. А потом прямо над нашей кабиной проскочили два прямокрылых рубленых силуэта. Похоже, это были те самые новомодные «Су-25». Они покачали крыльями, а потом вильнули влево, в сторону английских огневых точек, и пыхнули НАРами. После этого огонь, похоже, прекратился.

Я почувствовал лёгкий клевок (похоже, Смыслова убрала шасси), а потом «Геркулес» с небольшим левым креном начал набирать высоту.

— Уф-фф, — сказала Ольга, вытирая рукой кровь с прокушенной губы. — А я уже думала, что не получится!

— Ну так радуйся, мать! Получилось! — выдал я в ответ и крикнул в грузовую кабину: — Эй, там, все живы?

— Все, товарищ майор! — ответил какой-то незнакомый голос.

— Давайте кого-нибудь двоих сюда, у нас сапёрного майора сильно зацепило, надо перевязать!

Через минуту в кабину уже влезли старлей Узбеков на пару с каким-то десантником, выволокшие сильно раненного или ещё не совсем убитого майора из левого кресла.

— Пульс вроде есть, — обрадовал меня при этом Узбеков.

— «Сотка» передала, что наше прикрытие уже на подходе! — доложила Смыслова.

— А это хорошо или плохо? — поинтересовался я, присаживаясь в освободившееся левое кресло.

— Думаю, хорошо. Нам бы только до континента дошлёпать!

— Теперь, даст бог, дошлёпаем! — обнадёжил я её, хотя из-за наушников и шума в кабине она меня явно плохо слышала...

Полковник Пирс не переставал поражаться увиденному на месте недавних боёв, подъезжая со своими людьми всё ближе к Гринем-Коммону.

Сначала местные английские командиры вели себя по отношению к американцам надменно и где-то даже по-хамски. В своих разноцветных беретках и армейских свитерах защитного цвета с погонами на плечах, они все до единого, как показалось Пирсу, упорно изображали из себя Монтю, то есть Бернара Монтгомери, легендарного фельдмаршала Второй мировой, который наголову разбил Роммеля при Эль-Аламейне, имея триста с лишним новых «Шерманов» и «Грантов» против четырёх десятков немецких Pz-III и Pz-IV...

Ностальгия по прошлому — страшная вещь, и довольно долгое время английские офицеры с донельзя умным видом что-то отмечали на крупномасштабных картах, демонстрируя, что они воюют по всем правилам тактики и стратегии. Однако невероятное упорство оборонявшихся русских (без лишних слов расстреливавших прямой наводкой всё, что двигалось и шевелилось) и постоянные убийственно точные удары их авиации быстро согнали всю штабную спесь и внешний лоск со всех этих полковников и бригадиров «мирного времени», до войны по большей части просиживавших штаны и подшивавших бумажки в кадрированных территориальных частях армии Великобритании. Все они, увы, не могли должным образом убедить собственных подчинённых в необходимости постоянных и по большей части бесплодных атак на эту чёртову американскую авиабазу (в итоге английские солдаты погибали и получали ранения с чувством глубокого непонимания смысла происходящего), и от этого все эти «сэры и лорды» откровенно растерялись.

Сейчас у командовавшего наступлением на Гринем-Коммон английского генерала МакМиллана (возможно, он даже был каким-то родственником британского премьера из прежних времён) глаза были красными от недосыпа и совершенно безумными, а на его продолговатой, псевдодворянской физиономии отпечатался нескрываемый ужас пополам с раздражением. Когда английский генерал, утирая мокрое от пота лицо, докладывал Пирсу, что, по данным разведки, уцелевшие русские, похоже, наконец улетели с авиабазы на трофейном военно-транспортном самолёте и сопротивление прекратилось, адъютант как раз принёс ему какую-то бумажку. Похоже, это были последние данные о потерях, и МакМиллан натурально прослезился, вчитавшись в текст.

Пирс заявил генералу, что он сам и его люди не могут более ждать и, раз обстановка наконец изменилась в пользу англичан, он немедленно выезжает на место для выполнения главной задачи. Английский генерал согласился, не преминув предупредить американского о трудности (а точнее — практической невозможности) проезда на авиабазу и установленных там минах. Пирс холодно поблагодарил его и удалился из уже осточертевшей ему за последние двое суток штабной палатки.

И действительно, столько подбитой техники сразу полковник Пирс не видел ещё никогда. Десятки вроде бы весьма добротных и выглядевших вполне грозно британских танков и бронемашин были превращены буквально в груды металлического хлама и, чадя, догорали в темноте, среди руин авиабазы. Кроме них вокруг горели остатки строений и остовы подорванных русскими или уничтоженных артогнём самолётов. От этого летняя ночь имела довольно своеобразный вид, заставлявший всё время вспоминать что-то из древних времён — разные костры на полях битв, осады замков и прочую лабуду.

В общем, откровенно говоря, это был какой-то кошмар, к которому действительно должен был очень подходить известный термин «пиррова победа». Однако Пирсу и его людям, для которых было важнее всего ещё оставшееся на базе американское тактическое ядерное оружие, было совершенно некогда скорбеть о понесённых британскими союзниками жертвах. В конце концов, это именно они допустили высадку советских парашютистов на своей территории и теперь, в общем-то, расплачивались за собственные ошибки и просчёты.

Сразу после разговора с МакМилланом Пирс доложил о взятии авиабазы генералу Джонсу, а затем их маленькая колонна, состоявшая из четырёх гусеничных тягачей М-548, пары БТР М-113 и трёх джипов, набитых американскими сапёрами и прочими специалистами по тактическому ядерному вооружению с соответствующим оборудованием начала срочно выдвигаться в сторону авиабазы.

Сразу за жалкими остатками практически начисто снесённого (а когда-то аккуратного и прочного) проволочного забора авиабазы американская колонна встала.

На въезде сгрудились десятки грузовиков, «Лендроверов» и бронемашин. Английские медики вытаскивали к санитарным машинам кое-как перевязанных раненых, рядом на траве рядками лежали трупы в британском камуфляже, так что нормального проезда на территорию авиабазы действительно не было, здесь английский генерал нисколько не соврал. Пирс подумал о том, что раненых куда проще и быстрее было бы вывозить вертолётами, но потом вспомнил, что небо над Англией сейчас было, по большей части, за русскими, и любые полёты оборачивались поистине самоубийственным риском.

Пирс попытался втолковать англичанам, что он и его люди очень торопятся, но местные сапёры только отрицательно качали головами и пожимали плечами. Оказалось, что всё вокруг было заминировано, и двигаться вперёд, особенно ночью, они считали просто невозможным. Американцы не могли ждать рассвета, и задержка вылилась в перепалку по радио с английским командованием. Макмиллан пообещал помочь, но в итоге более получаса полковник Пирс и его люди, сидя в машинах, ждали неизвестно чего.

Затем к въезду на авиабазу наконец подошла инженерная техника, но раздвинуть загромождавшие проезд грузовики, «Скимитеры», «Троуджены» и прочие «Саладины» оказалось непросто. Только после криков и угроз физической расправы (полковнику Пирсу пришлось лично участвовать в этом) англичане начали действовать. В темноте освобождавшая проход техника глохла, сцеплялась и сталкивалась, один грузовик даже опрокинулся на бок.

Наконец, прибывшие в сопровождении английских сапёров четыре инженерных машины «Центурион AVRE» с катковыми минными тралами, дорогу которым показывали уже просочившиеся на территорию авиабазы бойцы британских разведподразделений, двинулись вперёд. За без малого час они с грехом пополам пробили достаточно широкие для подъезда техники проходы к заветному хранилищу ядерного оружия. При этом выяснилось, что тралов хватает очень ненадолго (на считаное число взрывов), и две инженерные машины всё-таки подорвались на минах. Одна из них сгорела вместе с не успевшим выбраться экипажем, а второй страшно исковеркало переднюю часть — перебило обе гусеницы, оторвало ленивцы и бортовые экраны. И произошло это уже практически перед самым хранилищем.

Подъезжавшие американцы видели, как английские солдаты вытаскивали из подбитого «Центуриона AVRE» окровавленного механика-водителя, которому взрывом выбило глаза и переломало обе ноги.

— И чем это, интересно знать, русские здесь всё заминировали? — спросил Пирс у встречавшего их английского сапёрного капитана, вылезая из джипа и поправляя на голове великоватую каску в камуфляжном чехле.

— Это же наши мины, сэр, — ответил офицер. — На здешних складах их были тысячи. Хуже всего, что многие из них в пластиковых корпусах, и, поскольку от миноискателей мало толку, их невозможно так просто обнаружить, особенно в темноте, когда нельзя работать щупами. А, к примеру, специально подготовленных собак у нас нет совсем....

Что верно, то верно — мин вокруг, похоже, действительно было полно, а изрытая окопами, воронками и просто ямами земля ещё больше усугубляла нерадостную картину. И там и сям всё время слышались характерные, глухие взрывы.

Двое пехотинцев из числа йоркширских йоменов Её Величества подорвались насмерть прямо на глазах у Пирса, попытавшись открыть верхний рубочный люк брошенной русскими подбитой самоходки. Оказавшийся поблизости английский сапёрный сержант, срывая голос, заорал, чтобы они этого не делали, но его то ли не услышали, то ли не стали слушать...

Ещё один английский капрал-сапёр подорвался в десяти метрах от Пирса, входя в то самое хранилище ядерных зарядов...

— Мы вошли, — доложил наконец Пирсу командир американских сапёров капитан Ремсен. — Но, чтоб мне провалиться, сэр — здесь же темно, как у негра в ж...

Это было чистой правдой, электричества на авиабазе, как и на прилегающей территории, не было уже давно. Причём электрохозяйство уничтожили не столько русские, сколько англичане во время своих суматошных артобстрелов базы.

— Хорошо, капитан, — ответил Пирс, глядя, как сапёры таскают в хранилище из тягачей дополнительные осветительные приборы и прочее оборудование. — Теперь уже займитесь главным!

О том, как именно они будут вывозить отсюда заряды и на чём, Пирсу пока не хотелось даже думать...

Привезённое с собой освещение помогло американским сапёрам не очень. В хранилище тоже нашлось полно взрывоопасных сюрпризов, и в течение следующих полутора часов трое американских сапёров (вроде бы отчётливых спецов) подорвались на поставленных с поистине садистской оригинальностью минах-ловушках и растяжках. Один сапёр погиб сразу, второй, которому разворотило живот осколками американской же клейморовской мины, умер через двадцать минут, так и не дождавшись медиков, а третьего, полумёртвого от кровопотери и с почти начисто оторванной правой рукой, англичане успели увезти в госпиталь. Довезли они его или нет — уже другой вопрос...

От всего этого у Пирса шла кругом голова. Почти полтора часа он, даже не имея возможности снять бронежилет, сидел в джипе или торчал около него, а сапёры, похоже, так и не могли решительно ни в чём разобраться. Лица у тех, кто время от времени выходил из хранилища перекурить, были откровенно растерянные.

Наконец из хранилища вылез подчинённый Ремсена, лейтенант Маскоги.

— Плохо дело, сэр! — доложил он Пирсу, — Иваны вытащили часть зарядов ближе к выходу и соединили все боеприпасы в единую, подготовленную к подрыву систему, этакий очень большой ядерный фугас. А уходя, они запустили часовой механизм. И мы не знаем, как его отключить, сэр. Он будет тикать ещё часа четыре, но вряд ли нам это что-то даст. Мы ничего не можем понять, сам прибор часового механизма совершенно незнакомой нам конструкции, да ещё и с русскими, мать их, буквами. А система, которая соединяет ядерные заряды, слишком сложна. Кое-кто из наших даже думает, что это вообще фальшивка и заряды в любом случас не взорвутся...

— Тогда что считаете нужным предпринять?

— Можно попробовать пойти по стандартному пути — обрезать провода и отсоединить часовой механизм от источника питания. В проводах мы частично всё-таки разобрались. Конечно, у них там явно установлена какая-нибудь хитрая резервная система подрыва, кроме часового механизма, так что риск взлететь на воздух всё равно есть, и немалый. Но других вариантов мы, откровенно говоря, не видим. Так как поступим, сэр? Приказывайте...

— Чёрт с вами, лейтенант. Режьте, раз другого выхода нет...

Маскоги козырнул и скрылся в хранилище. Сидевший за рулём полковничьего джипа мастер-сержант Торкович при этих словах отбросил в сторону недокуренную сигарету и как-то подобрался, явно собираясь в случае чего разворачиваться и валить отсюда куда глаза глядят. Он, как и большинство тех, кто оказался этой ночью в данном месте, даже приблизительно не представлял, какая именно тут мина запрятана...

Пирс всмотрелся в сильно пахнущую горелым порохом, железом и топливом предутреннюю темноту и глубоко вдохнул.

Как оказалось, это было последнее, что он видел и делал в своей жизни...

По иронии судьбы в момент, когда сапёры перекусили показавшийся им главным провод, было 4 часа 08 минут утра по местному времени, 22 июня 1982 года.

— Экипаж, внимание! По местам! Десятиминутная готовность! — объявил возникший на мутноватом телеэкране руководитель полётов из Цупа. Космонавты Валентин Лебедев и Анатолий Березовой, повинуясь команде, пристегнулись к креслам перед пультом управления и приступили к тестовому включению связной аппаратуры.

Их экипаж находился на борту станции «Салюта-7» с 19 апреля 1982 года, и им, откровенно говоря, было уже давно пора домой, тем более что на конец июня этого года была первоначально запланирована экспедиция «Союза Т-6» с Джанибековым, Иванченковым и французом Жаном Лу Кретьеном. Однако из-за последних, откровенно форс-мажорных событий этот старт, подготовка к которому находилась уже в завершающей стадии, отложили на неопределённое время. Одновременно экипаж «Союза Т-5» понял, что им придётся задержаться на станции ещё на какое-то время. Как полушутливо сказал полковник Березовой напарнику Валя — похоже, мы с тобой будем тут крутиться до полной победы над мировым империализмом. Оно, конечно, хиханьки да хаханьки, но о том, как и куда придётся возвращаться в случае, если внизу всё окончится не победой, а полным звиздецом, космонавтам думать как-то не хотелось. У космонавтов работа и без того нервная...

Хотя следующую экспедицию и отменили, к орбитальной станции тут же запустили дополнительный грузовик «Прогресс». В момент, когда грузовой корабль успешно пристыковался к станции, с орбиты сквозь муть облачных фронтов и циклонов уже было прекрасно видно, как планета, выражаясь словами известной песни из «Белорусского вокзала», горит и кружится — космонавты наблюдали всё, что происходило внизу на всех театрах военных действий, в том числе и ядерные взрывы в Европе.

Оба находящихся на «Салют-7» космонавта изначально проходили подготовку, в том числе и по программам перспективных военных орбитальных станций «Алмаз», но при этом они прекрасно понимали, что превратить «Салют» в «Алмаз» прямо на орбите, путём каких-либо «отверточных» доработок ну никак не получится.

Впрочем, от них этого и не требовали. Однако им пришлось изрядно потрудиться, монтируя и отлаживая как внутри станции, так и снаружи её несколько новых, привезённых «Прогрессом» дополнительных блоков и антенн. Для этого космонавтам пришлось три раза выходить в открытый космос в своих новых скафандрах «Орлан». Кроме того, экипажем был запущен в открытый космос какой-то мини-спутник не очень ясного назначения, принадлежавший министерству обороны.

ЦУП заранее объяснил, что «Салюту-7» очень скоро предстоит работа, в ходе которой он выступит в качестве ретранслятора и дополнительного канала связи в ходе некой операции орбитальной группировки ВКС СССР.

И вот сегодня этот день наконец настал.

Устанавливая по команде ЦУПа связь с несколькими, находящимися на разных орбитах советскими спутниками, Лебедев и Березовой могли только догадываться об истинных функциях и предназначении большинства из них.

Не секрет, что СССР с конца 1960-х выводил на орбиту боевые космические аппараты серии ИС, они же «Истребители Спутников», в основном под видом обычных спутников связи серии «Космос». Программа ИС очень зависела от международной обстановки, и во время различных, проходивших на самом высшем уровне, встреч и переговоров о разоружении или сокращении вооружений она периодически становилась, как в известной песне, как будто не видна, но на самом деле работы по ней шли всегда и не прерываясь. А с 1978 года, когда в мире наметился очередной виток «холодной войны», программа возобновилась с новой силой. Американцы, которые за последние два десятилетия вбухали уйму казённых средств в амбициозную программу своего условно-многоразового космического корабля, таких успехов в деле создания спутников-истребителей не достигли, тем более что теперь они надеялись выводить боевые космические аппараты на околоземную орбиту при помощи тех же шаттлов. Вот только вместо реальных аппаратов у них пока было в основном громадьё великих планов — стратеги из Пентагона уже заранее потирали руки, предвкушая лучезарные перспективы вывода на орбиту огромных боевых орбитальных платформ с десятками ядерных боеголовок, боевыми лазерами и прочим фантастическим оружием...

Сейчас же, с учётом запущенных после начала боевых действий и уже использованных по прямому назначению аппаратов такого класса, на околоземной орбите находилось полтора десятка советских ИС. Это были в основном одноразовые аппараты — своего рода маневрирующие орбитальные мины весом в 1854—1559 кг с массой боезаряда до 300 кг и высотой орбиты перехвата до 2000 км. Кроме них в составе орбитальной группировки имелось два более сложных ИС, каждый был оснащён четырьмя управляемыми ракетами экзотического класса «космос-космос».

Но первую скрипку в сегодняшней операции, известной очень немногим посвящённым как «Тайфун», должны были сыграть даже не ИС, а ещё более специфические боевые спутники, разработанные по так называемой сверхсекретной программе «Вольфрам», о которой были в курсе далеко не все члены Политбюро ЦК КПСС. Один из таких аппаратов, известный в узких кругах как «Космос-888», был запущен на околоземную орбиту ещё в январе 1978 года, а ещё три — «Космос-889», «Космос-890» и «Космос-891» были запущены уже в последние дни, практически в пожарном темпе. Числившиеся спутниками связи, они фактически представляли из себя трёхмегатонные ядерные боеголовки особой мощности, предназначенные для ударов из космоса по целям на поверхности планеты.

И их можно было использовать только либо для первого, упреждающего удара, либо для ответного удара возмездия. И, если «Космос-888» запускали по большей части в опытовых целях, просто «на всякий случай» (и года через два с половиной — три он бы просто сгорел в верхних слоях атмосферы, без всякого шума и огласки, если бы не начало боевых действий), то три следующих «Вольфрама» запускали уже с чётко определённой целью, и точно не для удара возмездия.

Сегодня трём из них пришёл черёд взорваться. У четвёртого, «Космоса-891», из-за неполадок при поспешном запуске параметры орбиты не соответствовали заданным, вследствие чего связь с этим аппаратом была неустойчивой. В ЦУПе не были уверены, что данный спутник сработает как надо, и пока предпочли оставить «Космос-891» на орбите «до лучших времён». Мазать и халтурить сегодня было никак нельзя, и поэтому для точного наведения засекреченных «Вольфрамов» были задействованы спутники связи, дальняя радиорелейная связь, орбитальная станция «Салют-7» и находившиеся на земле, в непосредственной близости от предназначенных для удара объектов, советские диверсанты, в числе которых не последним человеком была недавно прибывшая из Европы Ирина Краминова, она же Татьяна, она же Клэр Эндрюс.

Советские резиденты в США и подчинённые им диверсанты готовились к чему-то подобному больше десяти лет, и всё у них шло вполне себе по плану. В этой чудесной стране, где всё подчинялось единому великому богу выгоды и где буквально всё что угодно продавалось и покупалось за деньги, у них был огромный простор, где развернуться. К тому же в Штатах всегда существовала масса частных или получастных фирм и лавочек, занимавшихся весьма серьёзными вещами для армии и обороны, но не имевших серьёзного контрразведывательного обеспечения. И эти лавочки порой подрабатывали и отхожими промыслами известного свойства.

Так или иначе, два десятка передвижных наземных станций наведения на автомобильных шасси для задуманной операции были без особых проблем изготовлены заранее, как и оборудование для них. Все они были замаскированы под передвижные телестудии различных региональных телерадиокомпаний. Более того, часть обслуживающего аппаратуру наведения персонала действительно работала на указанные в легендах телекомпании или кабельные телесети и имела стопроцентно подлинные документы.

Отсутствие на всей территории США военного положения и задержка с объявлением состояния войны тоже сыграли на руку диверсантам. Под видом съёмочных групп телевидения они без особого труда сумели подобраться менее чем на полсотни километров к объектам предстоящего удара, да ещё и, для полной гарантии, с разных сторон (у каждой потенциальной цели сейчас находилось по два-три подобных «маяка»).

К тому, что они сами вполне могут при этом погибнуть, советские диверсанты относились философски. В конце концов, их готовили и к такому варианту. К тому же все они понимали, что их гибель с большой вероятностью может спасти миллионы жизней.

В качестве второго элемента операции «Тайфун» были заранее изготовлены и запасены специальные, узконаправленные подрывные заряды очень большой мощности. Их покупка была залегендирована как горнопроходческое взрывное оборудование, под это даже пришлось организовать пару-тройку фиктивных фирм и фирмочек.

А сегодня по территории США разъехались в нужные районы замаскированные под геологоразведчиков, экологических инспекторов и прочих дорожных рабочих диверсионные группы, вооружённые этим «оборудованием». Краминова как раз привезла точные планы уязвимых мест секретных кабельных сетей правительства и Министерства обороны США. Добыть эту информацию за большие и очень большие деньги заняло некоторое время, но затруднений не составило. А найти наиболее уязвимые точки, то есть те места, где эти кабели были проложены на относительно небольшой глубине и практически не охранялись (а толком не охранялось до 75% этих линий американские властные структуры уповали не на охрану, а скорее на секретность, полагая что мало кто знал об истинном назначении кабелей) также было не трудно...

— Начинаем, ребята! — передал ЦУП экипажу «Салюта-7», и космонавты защёлкали тумблерами в ускоренном темпе.

Дальше всё происходило следующим образом.

22 июня 1982 года в 11.00 по нью-йоркскому времени началось оживлённое движение на околоземной орбите. Как раз за пару часов до этого в системе НОРАД и Пентагоне возникла некоторая суматоха, по поводу ночного термоядерного взрыва в Англии. Но когда выяснилось, что виной всему была детонация склада боеголовок из-за ошибки сапёров, вояки несколько успокоились. А в 10.30 вдруг разом перестали действовать основные секретные кабельные связные сети правительства и Пентагона. Из-за неразберихи последних дней, связанной с ядерными ударами по Флориде, глобальность и неустранимость этих неполадок была оценена далеко не сразу.

Сразу вслед за этим антенны станций слежения уже имевшей изрядные бреши системы раннего оповещения НОРАД засекли на орбите перемещения трёх советских спутников. Ничего хорошего это движение не сулило, но при этом никто не насторожился, поскольку за последние дни подобное происходило уже далеко не в первый раз. Затем в течение двадцати минут произошёл подрыв всех маневрировавших аппаратов (кроме того, ещё один советский ИС выпустил две ракеты «космос-космос», но этого американцы не могли видеть из-за малых размеров ракет) — в результате были уничтожены четыре американских разведывательных спутника, а ещё два спутника связи, оставшись на прежних орбитах, перестали отвечать на запросы с земли и, видимо, были серьёзно повреждены. Это тоже стало привычным для американцев за последние дни и удивления не вызвало. А потом над территорией США начался неизбежный в таких случаях «камнепад» — сход с орбиты и падение мелких и крупных, одиночных и групповых обломков как самих «орбитальных мин», так и сбитых ими спутников. За этим американские локаторщики тоже довольно следили небрежно. Поэтому они не обратили внимания на то, что под видом особо крупных обломков вниз, к земле пошли и три «Вольфрама». Они слегка маневрировали, но это тоже не вызвало особого интереса — мало ли как ведут себя при падении разные куски и осколки...

А затем, в течение часа, с интервалом в десять-пятнадцать минут направляемые умелыми корректировщиками, как с земли, так и из космоса, «Вольфрамы» достигли заданных целей, которыми были секретный правительственный бункер повышенной защищённости в горе Шайен в штате Колорадо, плотно забитая летающими командными пунктами, самолётами-разведчиками и АВАКСами авиавбаза Оффут в штате Небраска, где располагался главный штаб Стратегического Авиационного Командования США, и авиабаза Петерсон в штате Колорадо, где размещалось главное командование воздушно-космической обороны Северной Америки, больше известной как НОРАД.

Боеголовки сработали штатно, после чего в США начался вполне ожидаемый хаос. Этот мир ещё был очень беден по части обходящихся без помощи человека и устойчивых к электромагнитному импульсу компьютеров, беспроводной связи и прочего оптоволокна. К тому же ЭМИ от трёх термоядерных взрывов в Колорадо и Небраске выбил не только все виды связи, но и электричество не только в указанных штатах, но и в Юте, Аризоне, Оклахоме, Канзасе, Айове, Южной Дакоте и Вайоминге. Фактически пострадала вся центральная часть США, как это и планировалось в советском Генштабе. При этом взрывы произошли в относительно малонаселённых районах США.

Армейские, авиационные и морские дежурные офицеры, командиры среднего уровня, а также функционеры так и не отмобилизованной до сих пор гражданской обороны США тщетно пытались связаться с вышестоящими штабами, но основные точки, куда стекалась вся информация и откуда отдавались все приказы, были выведены за скобки все их надземные постройки испарились или расплавились, а степень разрушения подземных укрытий ещё предстояло оценить.

При этом никаких сигналов раннего оповещения о массированном ракетном нападении на территорию США или приказов о повышении уровня боеготовности, или, как говорили в США, «уровня угрозы», не было. Оставшиеся исправными средства дальнего обнаружения не фиксировали никаких запусков ракет со стороны СССР, и это вносило дополнительную нервозность в ситуацию.

Затренированные местами до автоматизма на предвоенных учениях рядовые исполнители ждали команд, а их не было. Молчали буквально все, кто должен был что-то решать в возникшей ситуации, включая президента, вице-президента, министра обороны и объединённый комитет начальников штабов. И никто ничего не мог понять.

Конечно, теперь вступали в силу различные «правила мёртвой руки» и прочие запасные варианты, в соответствии с которыми какая-то часть ракет могла взлететь из своих шахт автоматически, просто по факту фиксации соответствующими приборами ядерных взрывов над территорией США (если не поступит своевременная команда «отбой»), но таких ракет последнего шанса» было чертовски мало — максимум десятки.

Ракетчикам в шахтах, пилотам стратегических бомбардировщиков и экипажам атомных подводных лодок с «Трайдентами» и «Поларисами» на борту необходимо было получить соответствующие кодированные команды с самого верха, после чего (перепроверив подлинность этих команд) они имели право вскрыть сейфы и пакеты, вставить соответствующие ключи в гнёзда и ввести на своих пультах нужные коды — и только после этого производить пуски. Это считалось аксиомой и арифметикой, хорошо знакомой офицерам стратегических сил по обе стороны Атлантического океана. После Карибского кризиса 1962 года «защита от дурака» на стратегических средствах стояла солидная, но даже и при её наличии всякие ЧП порой случались и в мирное время.

В общем, сейчас хотя бы кто-то один из тех, кто имел на это право в США, должен был отдать эту, одну-единственную ОКОНЧАТЕЛЬНУЮ команду, а дальше исполнители делали бы всё сами, как на учениях. Но так уж получилось, что отдать эту команду вдруг стало НЕКОМУ. А исполнители буквально сходили с ума, потея и грызя ногти у своих пультов, и всё ещё ждали, теряя драгоценное время. А в современной войне победа может зависеть от считаных минут...

Теоретически американские стратегические бомбардировщики и подводные лодки (по крайней мере — часть их) могли осуществить пуски самостоятельно, но не стоило забывать, что их действия в случае войны подразумевали ещё и некоторую многовариантность, и выбор нужного варианта, в данном случае тоже лежал на высшем командовании. Но команды не было. Именно поэтому В-52 или висели в своих зонах ожидания, попусту сжигая горючее, или стояли в полной боевой готовности на стоянках, а подводные лодки, все эти «Лафайеты» и «Огайо», которые незамеченными вышли на позиции для пуска ракет и уцелели, патрулировали на большой глубине, время от времени выныривая на перископную глубину и выставляя над водой штыри своих антенн дальней связи. Но эфир упорно молчал.

А корабли, противолодочные самолёты и вертолёты советского ВМФ уже готовили американцам массу неприятных сюрпризов, получив приказ, впервые в истории, атаковать подводного противника атомными глубинными бомбами...

Лежащий на бетонном полу Рональд Рейган теперь знал, как чувствуют себя те, кто попал внутрь исполинской наковальни, по которой неожиданно звезданули гигантской кувалдой. Удар был такой силы, что все сидевшие за столом попадали на пол, убежище затряслось и в первую минуту показалось, что огромные куски бетона и горной породы посыпались им на головы. Однако реально сверху посыпалась лишь густая пыль и мелкие обломки. Стало темно и нечем дышать. Слышно было, как вокруг кто-то пытается встать, кашляет и ругается. Президент попытался было встать, но резкая боль в левой ноге заставила его вскрикнуть. Напрягая зрение, Рейган сумел рассмотреть свою придавленную опрокинутым креслом, неестественно вывернутую левую ступню. Вокруг, в пыли, ползали и пытались встать ставшие одинаковыми серые фигуры. Некоторые из них продолжали лежать неподвижно — в их числе был, в частности, похоже, неудачно упавший навзничь и застывший в этом положении с открытыми глазами вице-президент Джордж Буш, под головой которого явственно проступало сквозь пыль что-то тёмное и влажное, медленно растекавшееся по полу. Президент с трудом повернул гудящую голову и увидел, что все висевшие на стенах экраны погасли, в убежище горит в лучшем случае одна лампа из десяти, где-то в отдалении монотонно гудят аварийные генераторы (раньше этого звука не было слышно), а в тучах оседающей бетонной пыли вокруг суетятся военные в посеревшей камуфляжной форме, пытавшиеся оказать помощь лежащим на полу.

А потом над лежащим Рейганом возникли из пыли генерал Джонс и министр обороны Каспар Уайнбергер, оба грязные, растрёпанные, со словно обсыпанными мукой лицами и волосами и с дикими глазами.

— Нет вообще никакой связи!! — хрипло констатировал генерал Джонс. — И всё-таки Советы нас опередили!!

— Вы восстановили электроснабжение? — поинтересовался у генерала Уайнбергер.

— В минимальном объёме, аварийные генераторы уже работают, но что толку!

— Что значит «что толку», генерал?!

— А то, что проводная связь не действует, похоже, кабель повреждён. Похоже, наверху, прямо над нами, только что был наземный ядерный взрыв — всё радиоборудование выведено из строя электромагнитным импульсом! Но даже если его удастся быстро починить или заменить, это ничего не даст!!

— Почему?!

— Потому что снесены все внешние, мать их антенны!! Мне доложили, что все выходы, включая аварийные, заблокированы, входные двери и ворота деформировало, повреждена и вентиляция. Похоже, нас капитально завалило, и откопать выходы можно только снаружи. Если есть кому откапывать. Мы не могли и предположить, что случится нечто подобное

— И что теперь? — спросил слабым голосом лежащий на полу президент, обращаясь к министру обороны.

— Теперь?! — поинтересовался Уайнбергер зловещим шёпотом. — А теперь уже ничего, многоуважаемый Господин Президент!! В момент, когда ещё можно было отдать команду на массированный удар по Советам, вы изволили тянуть резину!!! А теперь мы больше не можем ни с кем связаться!!! Мы, чёрт возьми, даже не знаем, что делается у нас над головой!!!!! Ты погубил страну, старый маразматик!!!!

Рейган в изнеможении закрыл глаза. Он поймал себя на мысли, что ему всё происходящее почему-то стало совершенно безразлично...

Наш оснащённый дополнительными размещёнными в салоне топливными баками «Ми-8МТВ» наконец завис над вертолётной площадкой.

— Прибыли, товарищ генерал! — доложил капитан Миша Баланов, вертолётчик, что называется, божьей милостью.

Было видно, как сопровождавший нас боевой «Ми-24П» ушёл резко влево и, выпустив шасси, начал садиться чуть в стороне, правее от нас.

Бортрадист Володя Фоменко, видимо случайно, включил радио на полную громкость. Судя по всему, его приёмник был настроен на местный радиоузел ГСВСА, базировавшийся в Монтеррее. При этом там как раз передавали что-то специфическое, явно по заявкам местных радиослушателей. Иначе я никак не мог объяснить вдруг зазвучавшие в салоне вертолёта слова песни группы «Контингент»:

Гляди-ка, уже и песен с местной спецификой успели насочинять, черти... Хотя молодцы, конечно. Подобное творчество даже суровый ГлавПур одобряет и считает положительным моментом….

Сухая желтоватая пыль от несущего винта поднялась столбом. Колёса коснулись площадки, борттехник сдвинул дверь, установил коротенький трап, и мы полезли наружу. Сначала, как и положено, двое моих охранников, сержанты-сверхсрочники из спецназа ГРУ Серёга Гончаров и Паша Боровяк по кличке «Боровок» (кличка его внешности нисколько не соответствовала, поскольку оба сержанта были жилистыми ребятами небольшого роста) и «атаманов адъютант» (тоже кличка) капитан Саня Фингалов с содержащим всю нашу носимую с собой бумажную волокиту кожаным портфелем. Что поделать, секретарш я в штате не держал. Служба у таких, как я, не самая лёгкая, да и дорогая супруга Оля это не одобряет. Так и сказала: узнаю, что завёл какую ни есть секретутку — поступлю с тобой противоестественно, а потом пристрелю. Или сначала пристрелю, а уже потом поступлю противоестественно. По настроению…. И ведь самое смешное — она действительно может....

Я выбрался наружу следом за охраной. Вокруг нас стояло два десятка зачехлённых и подготовленных к немедленному старту вертолётов — такие же «Ми-8» в пустынном камуфляже, с нашими красными звёздами или трёхцветными мексиканскими треугольниками и пара-тройка «крокодилов» «Ми-24».

За вертолётными стоянками просматривался красочный стенд с огромным плакатом, на котором широко улыбался блондинистый советский солдат с красной звездой на камуфлированном кепаре и с автоматом АКМ на груди. Пониже фигуры солдата было написано жёлтым по красному фону: «Воин Советской Армии! Помни! Ты пришёл на эту землю как друг и защитник!»

Стало быть, с агитацией и пропагандой здесь всё было более-менее в порядке.

А к нам уже бежал солдатик в стандартной песочной форме (точно в такую же были облачены и мы все, в Афгане эту одёжку называли «Варшавка», в ОВД «Афганкой», а ещё почему-то «Мобутой») и панаме, с красной повязкой на рукаве.

Солдатик, которого тут же взяли на прицел мои орлы, похоже, не сразу признал во мне начальство и пару секунд хлопал глазами, пока не рассмотрел на погонах моей солдатской тропической куртки генеральские звёзды.

В итоге, он одновременно отдал честь и разинул рот от неожиданности.

— Боец, передай, что прибыл генерал-майор Трофимов из штаба ГСВСА, — опередил я его доклад и добавил: — Дежурного офицера ко мне.

Мы медленно двинулись в сторону белевших за вертолётной площадкой казарменных зданий. Боец убежал, а минуты через три перед нами уже возник как из-под земли дежурный офицер очень знакомого облика — длинная, покрытая «офицерским» загаром жердь в камуфлированной форме и кепаре мексиканского образца с майорскими погонами.

Майор отдал честь и отрекомендовался:

— Товарищ генерал! За время моего дежурства во вверенном мне гарнизоне «Форт Черняховский» никаких происшествий не было! Гарнизон занят караульной службой, хозяйственными работами и сопровождением транспортных автоколонн в сторону калифорнийской границы! Три наши маневренные разведгруппы в данный момент находятся в «Договорной Зоне». На связь выходили полчаса назад, никаких проблем пока не имеют! Дежурный по гарнизону майор Маликов!

А опустив руку, тощий майор спросил совершенно другим тоном:

— А вы, товарищ генерал-майор, к нам с внезапной, внеплановой проверкой боеготовности, или так — завернули на часок-другой, навестить старых друзей?

И при этом широко заулыбался, зараза.

— Слушай, альтер камерад, ты меня полным титулом, ради бога, не именуй. Я сегодня запросто, без чинов. А по остальному там видно будет. Начальник гарнизона где?

— На стрельбище с мотострелками. Вызвать?

— Да пока не надо, веди в штаб.

И мы пошли. Мои адъютант и охрана деликатно приотстали. Мимо нас, подняв облака пыли, проехали две машины огневой поддержки на шасси «Т-55». А «старый друг» почему-то шёл молча.

— Шома, а ты что — всё майор? — поинтересовался я у него, нарушив возникшую паузу.

— Так точно!

— А почему?

— А интриги, товарищ генерал...

— Интриги, говоришь? Напомни, ты официально сколько раз разведён?

— Ну, три....

— Вот. А ты говоришь — интриги. За те разводы тебя политотдел и дрючит в хвост и в гриву. Советский офицер должен иметь железное облико морале!

— Ага, каждый солдат мечтает стать генералом, лейтенант — капитаном, капитан — майором, майop — подполковником, а у подполковников, говорят, тоже бывают свои мечты. Не всем же везёт так, как вам! И супруга красавица, и Героя Советского Союза и вам и супруге присвоили без лишних вопросов и волокиты...

— А тебе что — ордена Ленина и двух орденов Боевого Красного Знамени по жизни мало? Это же ты сам, добровольно, в Европе остался, когда нас всех на Дальний Восток отправили, возбухнувших китаёзов утихомиривать. В Париж он, видите ли, первым въехал, верхом на танке! Только ведь французы и в этот раз без всяких выстрелов лапки задрали... А попробовал бы, как мы, под Пекином, десять часов в ОЗК, ни продохнуть, ни пёрнуть. Зато теперь китайцев мало и они тихие-тихие. Всё-таки зарин-зоман — это не шутка...

— Это точно, — согласился Маликов. — Оказаться в нужное время там, где надо, — это в наше время самое важное...

— Не факт. И вообще, попробуй сам побыть в шкуре мужа первой женщины-генерала ГРУ и первой женщины-начальника одного из управлений ГРУ — сразу поймёшь, какое это удовольствие...

— Дети-то как?

— Да всё путём. Как обычно. Старшей скоро в школу, а мелкий болтает без умолку, но пока всё больше на своём. Ладно, хоть бабки-дедки есть, а то впору застрелиться...

— А как там в столице?

— А что столица? Свердловск он и есть Свердловск, строится потихоньку...

Мы замолчали, поскольку всё ещё до конца не привыкли называть Свердловск столицей. А что сделаешь, если из немногих, выпущенных американцами тогда боеголовок целых пять упали на Москву и окрестности...

Между тем мы вошли в штаб, миновав часового у входа.

— Ну, а у вас что интересненького? — спросил я у Маликова. — Как оно вообще?

— Да почти что ничего. В Калифорнии всё спокойно. Разве что позавчера наша разведгруппа из патруля по «Договорной Зоне» вернулась. Ходили в недельный поиск. В числе прочего уничтожили бандгруппу. Взяли пленных.

— Что, небось сам ходил?

— Ну ходил, и что?

— Неймётся тебе... Так что ты там про пленных?

— В основном отработанный материал — бандюки. Но один пленный сильно любопытный.

— Тогда показывай.

Маликов позвонил кому-то по внутреннему, я разрешил своим сопровождающим отдыхать, и мы пошли в правое крыло штаба, туда, где размещался Особый Отдел.

Там Маликов открыл передо мной железную дверь одной из камер, в центре которой сидел пристёгнутый за руки и за ноги к металлическому сиденью худой юноша. Босой, в заношенных и застиранных армейских камуфляжных штанах и зелёной майке американского образца. Пленный был не стрижен (грязные волосы стояли торчком на его затылке) и сильно небрит. Глаза у него были совершено дикие, слегка выпученные.

Возле него колдовала молоденькая рыжая девушка в узкой юбке и песочного цвета форменной блузке с короткими рукавами и погонами лейтенанта.

— Лена, ты свободна, — отпустил лейтенантшу Маликов.

Похоже, он и здесь был в своём обычном репертуаре...

— Я ему «болталку» ввела, — сказала лейтенантша. — Так что можно в очередной раз поспрашивать. Вам переводчика надо?

Маликов вопросительно посмотрел на меня.

— Да нет, лейтенант, не надо переводяг от дел отрывать. Идите, сами как-нибудь справимся.

Юная офицерша вышла, прикрыв за собой дверь. Было слышно, как её каблучки зацокали по полу в коридоре.

— Кто такой, имя, звание, часть? — спросил я пленного. Английский у меня так себе, но для допросов его всегда вполне хватает, поднатаскался за прошедшие годы.

— Капрал Кайл Ривз, личный номер DNH384162. Связист. Армия США, — ответил пленный, который был физически не в состоянии сопротивляться только что вколотой ему «химии».

— Нет такой страны и такой армии, юноша, — сказал я ему.

— Это только ваше мнение, — ответил пленный.

— Что делали в «Договорной Зоне»?

— Были в поиске.

— Что искали и где?

— В районе Финикса. Искали арсенал с бактериологическим оружием и ракетную шахту….

— Звиздит, сказочник хренов, — сказал на это Маликов. — Там, где мы их повязали, не было никаких военных объектов, вообще не было, даже в виде руин. Сплошные пустоши......

— Что за ракета такая? — спросил я у пленного.

— Не знаю. Офицеры говорили, что какая-то супербоеголовка, то ли нейтронная, то ли термоядерная, вроде бы с кобальтом. Особо длительное заражение окружающей среды радиацией. Чтобы вам всем конец...

Я вопросительно посмотрел на Маликова.

— Ну, виноват, — пожал он плечами. — Ну, ухлопали мы их начальников. Что сделаешь — среди пленных ни одного офицера....

— Шома, а это вообще может быть реально? — уточнил я.

— Что именно?

— Ну, про супербоеголовку. Ракета, на которой она стоит, всё равно давным-давно непригодна к пускам. А вот сама боеголовка — это любопытно. Скажу больше — в ГРУ уже с полгода доходят разноречивые сведения о подобных поисках местных недобитков как в «Договорной Зоне», так и восточнее её. Так что скажешь?

— А чёрт его знает. Может, что-то похожее где-то и есть. Я, кстати говоря, про это не от него первого слышу...

— А кто был первым?

— Кто именно — не помню. Но в первый раз нам про это болтали года два назад...

— Вон оно как. Тогда сейчас вызови сюда вашего начальника разведки. Две головы, как известно, хорошо, а три хуже. Надо обмозговать этот вопрос...