Афина Лемния. 450–440 гг. до н. э.

Статуя, созданная Фидием, была посвящением жителей острова Лемнос Афинам и стояла в Акрополе.

Не сохранилась, известна по копиям.

В 1738 году Мария Амалия Кристина, дочь Августа III Саксонского, покинула дрезденский двор и вышла замуж за короля обеих Сицилий[2] Карла Бурбона. Осматривая обширные залы неаполитанских дворцов и огромные дворцовые парки, живая и влюбленная в искусство королева обратила внимание на статуи и скульптуры, которые были найдены незадолго до последнего извержения Везувия: одни – случайно, другие – по инициативе некоего генерала д’Эльбёфа. Красота статуй привела королеву в восторг, и она попросила своего венценосного супруга разыскать для нее новые.

Со времени последнего сильного извержения Везувия 1737 года, в ходе которого склон горы обнажился, а часть вершины взлетела на воздух, вулкан вот уже полтора года молчал, спокойно возвышаясь под голубым небом Неаполя, и король согласился.

Проще всего было начать раскопки там, где кончил их д’Эльбёф. Король посоветовался с кавалером Рокко Хоакино де Алькубьерре, испанцем по происхождению, который был начальником его технических отрядов, и тот предоставил рабочих, орудия и порох.

Трудностей было много. Требовалось преодолеть пятнадцатиметровый слой твердой как камень лавы. Из колодца шахты, проложенной еще д’Эльбёфом, прорубили ходы, а затем пробурили отверстия для закладки взрывчатки.

И вот наступил момент, когда заступ наткнулся на металл, зазвучавший под его ударами, как колокол. Первой находкой были три обломка гигантских бронзовых коней. И только теперь было сделано то, с чего, собственно, следовало начинать: пригласили специалиста. Надзор за раскопками взял на себя маркиз дон Марчелло Венути – гуманист, хранитель королевской библиотеки.

За первыми находками последовали другие: три мраморные статуи одетых в тоги римлян, расписные колонны и бронзовое туловище коня. К месту раскопок прибыли король с супругой.

Маркиз, спустившись по веревке в раскоп, обнаружил лестницу, архитектура которой позволила ему прийти к определенному выводу о характере всей постройки. Одиннадцатого декабря 1738 года подтвердилась правильность сделанного им заключения: в этот день была обнаружена надпись, из которой следовало, что некий Руфус выстроил на свои собственные средства театр – Theatrum Herculanense.

Так началось открытие погребенного под землей города, ибо там, где был театр, должно было существовать и поселение. В свое время д’Эльбёф, сам того не подозревая – ведь перед ним в окаменевшей лаве открывалось множество других ходов, – попал прямо на сцену театра, буквально заваленную статуями. В том, что такое количество статуй оказалось именно здесь, не было ничего удивительного. Бурлящий поток лавы, сметающий все на своем пути, обрушил на просцениум заднюю стену театра, украшенную множеством скульптур. Так обрели здесь семнадцативековой покой эти каменные тела.

Надпись сообщила и имя города: Геркуланум.

Лава, огненно-жидкая масса, поток расплавленных минералов и горных пород, постепенно охлаждаясь, застывает и вновь превращается в камень. Под двадцатиметровой толщей такой застывшей лавы и лежал Геркуланум.

Во время извержения вулкана вместе с пеплом выбрасываются лапилли – небольшие куски пористой лавы – и шлак. Они градом падают на землю, покрывая ее рыхлым слоем, который нетрудно удалить с помощью самых простейших орудий. Под слоем лапилли, на значительно меньшей глубине, чем их собрат по несчастью Геркуланум, были погребены Помпеи.

Как это нередко бывает в истории, да, впрочем, и в жизни, наибольшие трудности приходятся на начало пути, а самый длинный путь частенько принимают за самый короткий. После раскопок, предпринятых д’Эльбёфом, прошло еще 35 лет, прежде чем первый удар лопаты положил начало освобождению Помпеи.

Кавалер Алькубьерре, который по-прежнему возглавлял раскопки, был не удовлетворен своими находками, хотя они и позволили королю Карлу организовать музей, равного которому не было на свете. И вот король и инженер пришли к единому решению: перенести раскопки в другое место, начав на этот раз не вслепую, а там, где, по словам ученых, лежали Помпеи, засыпанные, согласно античным источникам, в тот же день, что и город Геркулеса.

Дальнейшее напоминало игру, которую дети называют «огонь и вода», но с участием еще одного партнера – плута, который в тот момент, когда рука приближается к запрятанному предмету, кричит вместо «огонь» – «вода». В роли такого путаника выступали алчность, нетерпение, а порой и мстительность.

Раскопки начались 1 апреля 1748 года, и уже 6 апреля была найдена великолепная большая стенная роспись. Девятнадцатого апреля наткнулись на первого мертвеца, вернее, на скелет. Он лежал вытянувшись, а из его рук, застывших в судорожной хватке, выкатилось несколько золотых и серебряных монет.

Но вместо того чтобы продолжать рыть дальше, систематизируя найденное и делая выводы, что позволило бы сэкономить время при дальнейших работах, раскоп был засыпан. О том, что удалось наткнуться на центр Помпеи, никто даже не подозревал. Были начаты новые раскопки в других местах.

Удивляться этому не приходится. Могло ли быть иначе? Ведь в основе интереса королевской четы к этим раскопкам лежал всего-навсего восторг образованных невежд. Да, кстати говоря, у короля и с образованием дела обстояли далеко не блестяще.

Алькубьерре интересовала лишь техническая сторона дела. (Винкельман впоследствии гневно заметил, что Алькубьерре имел такое же отношение к древностям, «какое луна может иметь к ракам».)

Все же остальные участники раскопок были озабочены лишь одной тайной мыслью: не упустить счастливой возможности быстро разбогатеть – вдруг в один прекрасный день под заступом вновь заблестит золото или серебро? Заметим, что из 24 рабочих, занятых 6 апреля на раскопках, 12 были арестантами, а остальные получали нищенскую плату.

Раскопки привели к амфитеатру, но, поскольку здесь не нашли ни статуй, ни золота, ни украшений, перешли опять в другое место. Между тем терпение привело бы к цели.

В районе Геркулесовых ворот наткнулись на виллу, которую совершенно неправомерно – теперь уже никто не помнит, как возникло это заблуждение, – стали считать домом Цицерона. Подобным, взятым, как говорится, с потолка утверждениям еще не раз будет суждено сыграть свою роль в истории археологии, и, надо сказать, не всегда бесплодную.

Стены этой виллы были украшены великолепными фресками. Их вырезали, с них сняли копии, но саму виллу сразу же засы́пали. Мало того, в течение четырех лет весь район близ Чивита (бывшие Помпеи) оставался забытым.

Все внимание привлекли к себе более богатые раскопки в Геркулануме, в ходе которых был найден один из наиболее выдающихся памятников Античности: вилла с библиотекой, которой пользовался философ Филодем[3], известная ныне под названием Villa dei Papiri (Вилла Папирусов).

Наконец в 1754 году вновь обратились к южной части Помпеи, где нашли остатки нескольких могил и развалины античной стены. С этого времени и вплоть до сегодняшнего дня в обоих городах почти непрерывно ведутся раскопки и на свет извлекается одно чудо за другим.

Лишь составив точное представление о характере катастрофы, жертвой которой стали эти два города, можно понять и в полной мере вообразить себе, какое воздействие оказало открытие этих городов на век классицизма.

В середине августа 79 года до н. э. появились первые признаки предстоящего извержения Везувия. Впрочем, извержения бывали и раньше. Однако в предобеденные часы 24 августа стало ясно, что на сей раз дело оборачивается настоящей катастрофой.

Со страшным грохотом, подобным сильному раскату грома, разверзлась вершина вулкана. К заоблачным высям поднялся столб дыма, напоминавший по своим очертаниям гигантский кедр. С неба, исчерченного молниями, с шумом и треском обрушился настоящий ливень из камней и пепла, затмивший солнце. Замертво падали на землю птицы, с воплями разбегались во все стороны люди, забивались в норы звери. По улицам неслись потоки воды, невесть откуда взявшейся – с неба ли, из недр ли земли.

Катастрофа разразилась ранним утром обычного солнечного дня. Однако городам суждено было погибнуть по-разному.

Лавина грязи, образовавшейся из пепла, воды и лавы, залила Геркуланум, затопила его улицы и переулки. Поднимаясь, она достигала крыш, затекала в окна и двери, наполняя собой весь город, как вода губку, и в конце концов наглухо замуровала его вместе со всем, что не успело спастись в отчаянном бегстве.

Судьба Помпеи сложилась по-иному. Здесь не было потока грязи, единственным спасением от которого служило, по-видимому, бегство. Здесь все началось с вулканического пепла, который удавалось легко стряхнуть. Однако вскоре стали падать лапилли. Потом – куски пемзы, по нескольку килограммов каждый. Вся опасность создавшейся ситуации прояснялась лишь постепенно.

И когда наконец люди поняли, что им угрожает, было уже слишком поздно. На город опустились серные пары. Они заползали во все щели, проникали под повязки и платки, которыми люди прикрывали лица. Дышать становилось все труднее…

Пытаясь вырваться на волю, глотнуть свежего воздуха, горожане выбегали на улицу. Здесь они попадали под град лапилли и в ужасе возвращались назад. Но стоило им переступить порог дома, как на них обваливался потолок, погребая их под своими обломками.

Некоторым удавалось отсрочить гибель. Они забивались под лестницы и в галереи, проводя там в предсмертном страхе последние полчаса своей жизни. Потом и туда проникали серные пары…

Сорок восемь часов спустя вновь засияло солнце. Однако и Помпеи, и Геркуланум к тому времени уже перестали существовать. В радиусе 18 километров все было разрушено, поля покрылись лавой и пеплом. Пепел занесло даже в Африку, Сирию и Египет. Теперь над Везувием был виден только тонкий столб дыма и снова голубело небо.

Можно себе представить, какое необычайно важное значение имело это событие для сегодняшнего дня, для науки, занимающейся изучением прошлого.

Прошло почти семнадцать столетий.

Люди другой культуры, других обычаев, но связанные с жертвами катастрофы кровными узами общечеловеческого родства, взяли заступы и откопали то, что так долго покоилось под землей. Это можно сравнить только с чудом воскрешения.

Ушедшему с головой в свою науку и поэтому свободному от эмоций исследователю подобная катастрофа может представиться удивительной «удачей». «Я затрудняюсь назвать более интересное явление…» – простодушно говорит Гёте о гибели Помпеи.

И в самом деле, что может лучше, чем пепел, сохранить, нет, «законсервировать» – это будет точнее – для последующих поколений исследователей целый город таким, каким он был в своих трудовых буднях?

Город умер не обычной смертью – он не успел отцвести и увянуть. Словно по мановению волшебной палочки, застыл он в расцвете своих сил. И законы времени, законы жизни и смерти утратили свою власть над ним.

До того как начались раскопки, был известен только сам факт гибели двух городов во время извержения Везувия. Теперь это трагическое происшествие постепенно вырисовывалось все яснее. Сообщения о нем античных писателей облекались в плоть и кровь. Все более зримым становился ужасающий размах этой катастрофы и ее внезапность. Будничная жизнь оборвалась настолько стремительно, что поросята остались в очагах, а хлеб – в печах.

Какую историю могли бы, например, поведать фрагменты двух скелетов, на ногах которых еще сохранились рабские цепи? Что пережили эти люди, закованные, беспомощные, в те часы, когда кругом все гибло?

Какие муки должна была испытать эта собака, прежде чем околела? Ее нашли под потолком одной из комнат. Прикованная цепью, она поднималась вместе с растущим слоем лапилли, которые проникали в комнату сквозь окна и двери. Поднималась до тех пор, пока наконец не наткнулась на непреодолимую преграду, потолок, тявкнула в последний раз и задохнулась.

Под ударами заступа открывались картины гибели семей, ужасающие людские драмы. Финальную главу известного романа Бульвер-Литтона «Последние дни Помпеи» отнюдь нельзя назвать неправдоподобной.

Некоторых матерей нашли с детьми на руках; пытаясь спасти своих чад, они укрывали их последним куском ткани, но так и погибли вместе.

Иные мужчины и женщины успели схватить свои сокровища и добежать до ворот. Однако здесь их настиг град лапилли, и они погибли, зажав в руках свои драгоценности и деньги.

«Cave canem» («Остерегайся собаки») – гласит мозаичная надпись перед дверью того дома, в котором Бульвер поселил своего Главка. На пороге этого дома погибли две девушки. Они медлили с бегством, пытаясь собрать вещи, а потом бежать было уже поздно.

У Геркулесовых ворот тела погибших лежали чуть ли не вповалку. Груз домашнего скарба, который они тащили, оказался для них непосильным.

В одной из комнат были найдены скелеты женщины и собаки. Внимательное исследование позволило восстановить разыгравшуюся здесь трагедию. В самом деле, почему скелет собаки сохранился полностью, а останки женщины раскиданы по всей комнате? Кто мог их раскидать? Может быть, их растащила собака, в которой под влиянием голода проснулась волчья природа? Возможно, она отсрочила день своей гибели, напав на собственную хозяйку и разодрав ее на куски.

Неподалеку, в другом доме, событиями рокового дня были прерваны поминки. Участники тризны возлежали вокруг стола. Так их и нашли семнадцать столетий спустя. Они оказались участниками собственных похорон.

В одном месте смерть настигла семерых детей, которые играли, ничего не подозревая, в комнате. В другом – тридцать четыре человека и с ними козу – она, очевидно, пыталась, отчаянно звеня колокольчиком, найти спасение в мнимой прочности людского жилища.

Тому, кто слишком медлил с бегством, не помогли ни мужество, ни осмотрительность, ни сила. Был найден скелет человека поистине геркулесовского сложения. Он также оказался не в силах защитить жену и четырнадцатилетнюю дочь, которые бежали впереди него. Все трое так и остались лежать на дороге. Правда, в последнем усилии мужчина, очевидно, сделал еще одну попытку подняться, но, одурманенный ядовитыми парами, медленно опустился на землю, перевернулся на спину и застыл. Засыпавший мужчину пепел как бы снял слепок с его тела. Ученые залили в эту форму гипс и получили скульптурное изображение погибшего помпеянина.

Можно себе представить, какой шум, какой грохот раздавался в засыпанном доме, когда оставленный в нем или отставший от других человек вдруг обнаруживал, что через окна и двери выйти уже нельзя. Он пытался прорубить топором проход в стене, потом, не найдя здесь пути к спасению, принимался за вторую стену. Когда же и тут ему навстречу устремлялся поток, он, обессилев, опускался на пол.

Дома, храм Исиды, амфитеатр – все сохранилось в неприкосновенном виде. В канцеляриях лежали восковые таблички, в библиотеках – свитки папируса, в мастерских – инструменты, в банях – стригилы (скребки). На столах в гостиницах еще стояла посуда и лежали деньги, брошенные в спешке последними посетителями. На стенах харчевен сохранились любовные стишки. Фрески, которые были, по словам Венути, «прекраснее творений Рафаэля», украшали стены вилл.

Перед этим богатством открытий очутился теперь образованный человек восемнадцатого столетия. Родившийся после Ренессанса, он был подготовлен к восприятию всех красот Античности. Но как сын того века, в котором уже угадывалась грядущая сила точных наук, он предпочитал эстетической созерцательности изучение фактов. Объединить оба этих воззрения мог только знаток и поклонник античного искусства, владеющий в то же время методами научного исследования и научной критики.

Когда в Помпеях раздались первые удары заступа, человек, для которого эта задача станет делом жизни, проживал вблизи Дрездена, состоя в должности графского библиотекаря. Ему было тридцать лет, и он не совершил еще ничего значительного. Двадцать один год спустя не кто иной, как Готхольд Эфраим Лессинг, получив известие о его смерти, писал: «За последнее время это уже второй писатель, которому я охотно подарил бы несколько лет моей жизни».

Ангелика Кауфман написала в 1764 году в Риме портрет своего учителя – Винкельмана. Он сидит перед открытой книгой с пером в руке. У него огромные темные глаза и лоб мыслителя, большой нос, придающий ему здесь сходство с Бурбонами, мягкие, округлые очертания рта и подбородка. Он похож скорее на художника или артиста, чем на ученого. «Природа дала ему все, что необходимо мужчине, и все, что может его украсить», – сказал Гёте.

Винкельман родился в 1717 году в Штендале (Восточная Германия) в семье бедного башмачника. В детстве он излазил все окрестные курганы, и с его легкой руки поисками древних могил занялись все местные мальчишки.

В 1743 году он стал помощником директора школы в Зеегаузене. «С величайшей тщательностью исполнял я обязанности учителя и заставлял ребятишек, головы которых были покрыты паршой, затверживать азбуку, сам же в то время всей душой стремился к познанию красоты и восхищался гомеровскими метафорами».

Иоганн Иоахим Винкельманн

(1717–1768)

Поступив в 1748 году на службу к графу фон Бюнау библиотекарем, Винкельман поселился близ Дрездена. Пруссию Фридриха II он покинул без всякого сожаления, поскольку имел возможность убедиться в том, что это «деспотическая страна». Вспоминал он о ней с содроганием. «Во всяком случае, я чувствовал рабство больше, чем другие».

Перемена места жительства определила его дальнейшую судьбу: он попал в круг выдающихся художников. Сыграло роль и то, что в Дрездене находилась самая большая в Германии коллекция древностей. Это заставило его изменить свои прежние планы (он был одержим идеей отправиться в Египет).

Первые же его работы, появившиеся в печати, получили отклик во всей Европе.

Духовно независимый, отнюдь не догматик в своих религиозных воззрениях, он переходит в католичество, чтобы получить работу в Италии, – для него Рим стоил мессы. В 1758 году он становится библиотекарем и хранителем коллекций кардинала Альбани, в 1763-м – верховным хранителем всех древностей Рима и его окрестностей, посещает Помпеи и Геркуланум.

В 1768 году Винкельман был убит.

Три произведения Винкельмана положили начало научному исследованию истории древности: «Донесения о раскопках в Геркулануме» («Sendschreiben von den herkulanischen Entdeckungen»), его основной труд «История искусства древности» («Geschichte der Kunst des Altertums») и «Неизвестные античные памятники» («Monumenti antichi inediti»).

Мы уже говорили о том, что раскопки в Помпеях и Геркулануме велись без всякого плана, но еще большим злом, чем отсутствие плана, была та «таинственность», которой эти раскопки окружались по приказу эгоистичных властителей. Всем посторонним, будь то путешественники или ученые, иначе говоря, всем людям, которые могли бы поведать о раскопках миру, доступ к ним был запрещен.

Лишь некий книжный червь, по имени Баярди, получил от короля разрешение составить первый каталог находок. Он начал с предисловия, не дав себе труда даже осмотреть раскопки. Он писал, писал и, так и не приступив к основному труду, заполнил к 1752 году своими писаниями пять пухлых томов общим счетом в 2677 страниц!

Завистливый и злобный, он сумел к тому же добиться распоряжения министра о запрете на публикацию сообщения двух других авторов, которые, вместо того чтобы тратить время на предисловия, взяли, что называется, быка за рога и сразу перешли к делу.

Если же какому-либо исследователю и удавалось получить доступ к находкам и ознакомиться с ними, то полная неразработанность вопроса и отсутствие основополагающих данных вели к столь же далеким от истины теориям, как, например, теория Марторелли. Ссылаясь на то, что при раскопках была найдена чернильница, Марторелли доказывал на 652 страницах своего двухтомного труда, что в древности были распространены не книги-свитки, а обычные в нашем понимании книги, хотя свитки папируса из библиотеки Филодема лежали перед его глазами.

Только в 1757 году наконец появился первый фолиант о древностях, изданный Валеттой. Средства для издания – 12 тысяч дукатов – были предоставлены королем.

И вот в эту затхлую атмосферу зависти, интриг, учености «пудреных париков» попал Винкельман. Преодолевая неслыханные трудности – в нем заподозрили шпиона, – Винкельман все же добился разрешения посетить королевский музей. Однако ему строжайше запретили зарисовывать находящиеся там скульптуры и статуи.

Винкельмана разозлил этот запрет, и, как оказалось, в своем озлоблении он не был одинок. В монастыре августинцев, где Винкельман остановился, он познакомился с патером Пьяджи, которого застал за весьма странным занятием.

В свое время, когда была найдена библиотека Виллы Папирусов, всех привела в восхищение ее богатая коллекция старинных рукописей. Но стоило взять в руки тот или иной папирус, чтобы рассмотреть или прочесть его, как он тут же рассыпáлся в пыль.

Спасти папирусы пробовали самыми разными способами. Все попытки были тщетны. Но вот однажды невесть откуда появился патер с «почти такой же рамкой, какой пользуются для завивки волос при изготовлении париков». Он утверждал, что с помощью этого приспособления ему удастся развернуть свитки, не повредив их. Ему предоставили свободу действий.

К тому времени, когда Винкельман очутился в келье патера, тот уже несколько лет занимался своей работой. Его успехам в развертывании папирусов сопутствовал явный неуспех у короля и Алькубьерре, которые ничего не смыслили в этой работе и не понимали всей ее сложности.

Все время, пока Винкельман сидел у него в келье, озлобленный монах честил всех и вся. С величайшей осторожностью, словно перебирая пух, он буквально по миллиметру прокручивал на своей машинке обуглившийся папирус, браня при этом короля за равнодушие, а чиновников и рабочих – за их неспособность к работе. Гордясь одержанной победой, он показывал Винкельману очередную спасенную им страницу из трактата Филодема о музыке, но вдруг снова вспоминал о нетерпеливых и завистливых невеждах и опять принимался браниться.

Винкельман слушал речи патера с большим сочувствием: ведь и ему все еще было запрещено посещать раскопки. Как и прежде, он вынужден был довольствоваться посещением музея. Как и прежде, ему запрещалось снимать копии. Подкупив смотрителей, он сумел увидеть кое-какие находки, но через некоторое время к ним добавились новые, немаловажные для общей оценки античной культуры.

Эти фрески и скульптуры отличались несколько необычным содержанием. Король, человек чрезвычайно ограниченный, был шокирован, когда ему показали скульптуру сатира, сжимающего в страстных объятиях козу. Он приказал немедленно отправить все подобного рода скульптуры в Рим и держать их там под замком. Так Винкельману и не удалось увидеть эти произведения.

И все-таки, несмотря на все трудности, в 1762 году он опубликовал первое «Донесение о раскопках в Геркулануме». Двумя годами позже он вновь посетил город и музей и напечатал второе «Донесение». В обоих документах он ссылался на сведения, почерпнутые им из рассказов патера. И та и другая публикация содержали резкую критику.

Когда второе его «Донесение» дошло во французском переводе до неаполитанского двора, там поднялась целая буря возмущения. Этот немец, которому была оказана редкая милость – ведь ему позволили осмотреть музей, – так отплатил за нее!

Разумеется, нападки Винкельмана были справедливы, а его гнев – не беспричинен. Впрочем, для нас это уже не имеет никакого значения. Основная ценность донесений заключалась в том, что в них впервые ясно и по-деловому были описаны начатые у подножия Везувия раскопки.

В это же время появился и другой, по существу главный, труд Винкельмана – «История искусства древности». В нем он выступил как классификатор античных памятников, число которых непрерывно росло. Не имея перед собой никакого образца для подражания, как сам об этом с гордостью говорил, он впервые изложил историю развития античного искусства. Он создал свою систему, опираясь на скудные и отрывочные сведения, почерпнутые им из трудов древних авторов, и с величайшей проницательностью истолковав все имевшиеся в его распоряжении новые данные.

Блестящее изложение, образные и яркие выводы произвели необыкновенное впечатление на весь образованный мир. Всех охватило то горячее сочувствие античным идеалам и увлечение ими, которое породило век классицизма.

Эта книга оказала решающее влияние на развитие археологии. Она побуждала заняться поисками прекрасного, где бы оно ни таилось. Она указывала путь, давала ключ к открытию древних цивилизаций через изучение памятников их культуры. Она пробуждала надежду найти с помощью заступа еще что-либо столь же неизвестное, удивительное и прекрасное, как погребенные под землей Помпеи.

Но только в своем труде «Неизвестные античные памятники», вышедшем в 1767 году, Винкельман дал в руки юной археологии в полном смысле научное оружие. Не имея перед собой образца для подражания, он сам стал таким образцом. Изучив для определения и интерпретации памятников всю греческую мифологию и сумев использовать в своих обобщениях даже самые мелкие подробности, он освободил ранее существовавший метод от филологических пут и от влияния древних историков, свидетельства которых возводились до сих пор в догму.

Многие утверждения Винкельмана были неверными, многие его выводы – слишком поспешными. Созданная им картина древности страдала идеализацией. В Элладе жили не только «люди, равные богам». Его знание произведений греческого искусства, несмотря на обилие материала, было весьма ограниченным.

Он увидел лишь копии, сделанные в римскую эпоху и отбеленные миллионами капель воды и миллиардами песчинок. Между тем мир древности вовсе не был столь строг и столь белоснежен. Он был пестрым – настолько пестрым, что, несмотря на все тому подтверждения, нам сегодня трудно это себе представить.

Подлинная греческая пластика и скульптура были многоцветны. Так, мраморная статуя женщины из афинского Акрополя окрашена в красный, зеленый, голубой и желтый цвета. Нередко находили статуи не только с красными губами, но и со сделанными из драгоценных камней сверкающими глазами и даже с искусственными ресницами, что особенно непривычно для нас.

Непреходящей заслугой Винкельмана является то, что он установил порядок там, где до него был только хаос, привнес знание туда, где до тех пор господствовали лишь догадки и легенды. Еще большей его заслугой является все то, что он сделал своим открытием античного мира для немецкой классики – Шиллера и Гёте. Кроме того, Винкельман дал будущим исследователям оружие, с помощью которого они сумели впоследствии вырвать из тьмы времен другие, еще более древние цивилизации.

В 1768 году, возвращаясь в Италию из поездки на родину, Винкельман познакомился в одной из гостиниц Триеста с неким итальянцем, не подозревая, что перед ним неоднократно привлекавшийся к суду преступник. Мы можем лишь гадать, почему Винкельман искал общества этого человека и даже ел вместе с ним в своей комнате.

Винкельман был заметным клиентом в гостинице. Он был богато одет, его манеры обличали в нем светского человека. При случае можно было увидеть, что у него есть и золотые монеты – память об аудиенции у Марии Терезии Австрийской. Итальянец, откликавшийся на малоподходящее ему имя Арканджело[4], запасся веревкой и ножом.

Вечером 8 июня 1768 года ученый решил написать еще пару страниц и, сняв верхнюю одежду, присел к письменному столу. В этот момент в комнату вошел итальянец. Он накинул Винкельману на шею петлю и в разыгравшейся вслед за этим короткой схватке нанес ученому шесть тяжелых ножевых ранений.

Смертельно раненный Винкельман, человек очень крепкого телосложения, нашел в себе силы спуститься по лестнице. Появление его, окровавленного и бледного, вызвало настоящий переполох среди кельнеров и горничных. Пока они пришли в себя, всякая помощь оказалась уже ненужной.

Когда несколько часов спустя Винкельман скончался, на письменном столе нашли листок бумаги с последним начертанным его рукой словом: «Следует…» Он не успел закончить свою мысль: убийца выбил перо из рук великого ученого, основателя новой науки.

Но труд Винкельмана не остался бесплодным. Во всем мире живут его ученики. Со дня его гибели минуло уже чуть ли не два столетия, но по-прежнему в Риме и Афинах, во всех ныне существующих крупных центрах археологической науки ежегодно 9 декабря археологи отмечают День Винкельмана – день рождения великого ученого.

Если мы откроем сегодня какую-нибудь книгу, посвященную античному искусству, нас, коль скоро мы над этим задумаемся, должно поразить одно обстоятельство: авторы в подписях к иллюстрациям без затруднения сообщают совершенно точные сведения о том, каким событиям иллюстрации посвящены, кто на них изображен.

Вот эта голова, найденная одним крестьянином из Кампаньи, – голова Августа. А вот та конная статуя – статуя Марка Аврелия. А это банкир Луций Цецилий Юкунда. Или еще точнее: это Аполлон Савроктон («Убивающий ящерицу»), изваянный Праксителем. Это «Амазонка» Поликлета. А вот эта роспись вазы Дуриса изображает Зевса, похищающего спящую девушку.

Кто из нас задумывался над тем, откуда почерпнуты эти сведения, каким образом люди сумели разобраться в том, кому принадлежит та или иная скульптура, кого она изображает, тем более что чуть ли не все эти скульптуры безымянные?

Мы видим в музеях пожелтевшие от времени, полуистлевшие свитки папируса, черепки ваз, фрагменты рельефов, колонн, испещренных какими-то рисунками и знаками, иероглифами и клинописью. Мы знаем, есть люди, для которых разобраться в этих знаках, прочесть их так же просто, как для нас прочитать газету или книгу.

Отдаем ли мы себе отчет в том, какой остротой ума нужно было обладать, чтобы суметь раскрыть тайну языков, которые были мертвыми уже в те времена, когда Северная Европа еще находилась на стадии варварства? Задумываемся ли мы над тем, что помогло нам проникнуть в тайну этих мертвых знаков?

Роспись внутренней поверхности килика из Танагры, Беотия, V в. до н. э. (с 525 по 475 г. до н. э.). Сцена изображает лежащего симпосиаста с кроталой, играющего с кроликом и поющего «O pedon kalliste» (начало стиха Феогнида).

Мы перелистываем труды современных историков. Перед нами проходит история древних народов, следы культуры которых обнаруживаются еще и сегодня в тех или иных элементах языка, во многих наших обычаях и нравах, в наших произведениях искусства, несмотря на то что жизнь этих народов протекала в далеких от нас землях и следы ее теряются во тьме веков.

Мы читаем их историю и знаем, что это не легенда, не сказка. Перед нами цифры, даты, имена правителей и королей. Мы узнаём, как они жили в дни войны и в дни мира, какими были их дома, их храмы. Мы узнаём о периодах величия и падения государства с точностью до года, месяца и даже дня, хотя все события происходили задолго до нашей эры, когда нашего летосчисления не было еще и в помине, когда не родились еще наши календари.

Откуда же все эти сведения? Откуда эта точность и определенность хронологических таблиц?

Мы хотим рассказать о становлении науки археологии, представить ее в развитии, не утаив ничего. Большинство вопросов, которые мы только что задали, отпадут по мере изложения. Дабы не утомлять читателя повторениями, мы позволим себе уже сейчас сделать несколько общих, предварительных замечаний о методах археологии, рассказать о тех трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться.

Римский антиквар Аугусто Яндоло рассказывает в своих воспоминаниях о том, как ему, еще мальчишкой, довелось вместе с отцом присутствовать при вскрытии этрусского саркофага:

Воин был представителем загадочного народа, происхождение и родословная которого неизвестны и поныне. Один-единственный взгляд успели бросить на него, на его лицо исследователи – и он рассыпался, превратился в пыль. Почему? Виной тому была неосторожность исследователей.

Когда в странах классической древности, еще задолго до открытия Помпеи, стали находить в земле первые статуи, отыскивались люди достаточно просвещенные, чтобы не только видеть в этих обнаженных фигурах языческих идолов, но и смутно догадываться об их эстетической ценности.

Но даже когда в эпоху Ренессанса эти статуи стали выставлять во дворцах князей и кардиналов, дожей, кондотьеров и парвеню, их все-таки еще рассматривали всего лишь как курьезные раритеты, коллекционирование которых сделалось модой. Порой в таких частных музеях античная статуя мирно соседствовала с засушенным эмбрионом двухголового ребенка, античный рельеф уживался с чучелом птицы, которую якобы держал в руках святой Франциск, покровитель птиц.

Терракотовая статуя, найденная на Кипре. Реконструкция из нескольких фрагментов, высота 1,2 м. Благодаря месторождениям меди остров Кипр играл важную роль в политических и экономических связях бронзового века.

Вплоть до прошлого столетия ничто не мешало людям жадным и невежественным обогащаться за счет находок, а если это обещало доход, то и разрушать найденное.

В XVI веке на форуме – площади, на которой в Древнем Риме происходили народные собрания (здесь вокруг Капитолия сгруппировались великолепнейшие постройки), – пылали печи для обжига извести, а в древних храмах были устроены каменоломни. Папы употребляли мраморные плиты для облицовки фонтанов в своих дворцах. С помощью пороха был взорван Серапеум; это сделали лишь для того, чтобы украсить конюшню одного из Иннокентиев. Камни из терм Каракаллы превратились в ходкий товар. Более четырех веков подряд Колизей служил каменоломней. Еще в 1860 году папа Пий IХ продолжил это разрушение, чтобы за счет языческого наследства раздобыть дешевый материал для христианской постройки.

Там, где сохранившиеся памятники могли бы дать ценнейшие сведения, археологи ХIХ и XX веков находили лишь руины.

Но даже там, где ничего подобного не было, где ничья рука не занималась разрушениями, ни один вор не искал запрятанных сокровищ и перед глазами археолога вставало никем не потревоженное прошлое (как это редко случалось!), – там исследователя подстерегали другие трудности, связанные с определением и истолкованием находки.

В 1856 году неподалеку от Дюссельдорфа были найдены фрагменты скелета. Когда мы сегодня говорим об этой находке, мы называем ее останками неандертальца. Но в те времена ее приняли за останки животного, и только доктор Фульрот, преподаватель гимназии из Эльберфельде, сумел правильно определить принадлежность найденного скелета.

Профессор Мейер из Бонна считал его скелетом погибшего в 1814 году казака. Вагнер из Гёттингенского университета думал, что это скелет древнего голландца. Парижский ученый Прюнер-Бей утверждал, что это скелет древнего кельта. Знаменитый врач Вирхов, чьи слишком поспешные суждения не раз тормозили научную мысль, авторитетно заявил, что скелет принадлежит современному человеку, однако носит следы старческой деформации.

Науке понадобилось ровно 50 лет для того, чтобы установить: учитель гимназии из Эльберфельде был прав.

Правда, данный пример относится скорее к области первобытной истории и антропологии, чем к археологии, но можно вспомнить и другие. Скажем, попытки определить, когда была изваяна знаменитая группа «Лаокоон» – одна из наиболее известных скульптур Древней Греции.

Винкельман относил ее к эпохе Александра Македонского. Минувший век видел в ней шедевр родосской художественной школы, датируя группу примерно 150 годом до н. э. Некоторые считали, что она изваяна во времена первых императоров. Мы же сегодня знаем, что авторами «Лаокоона» были родосские скульпторы Агесандр, Полидор и Афинодор, изваявшие эту группу в 50-х годах до н. э.

Итак, давность и сюжет изображения трудно определить даже тогда, когда тот или иной древний памятник сохранился в своем первоначальном виде. А как быть в тех случаях, когда возникают сомнения в аутентичности памятника?

Здесь к месту вспомнить о каверзной, чисто уленшпигелевской проделке, жертвой которой стал профессор Берингер из Вюрцбурга. В 1726 году он опубликовал книгу. Ее название, написанное по-латыни, не может тут быть воспроизведено, ибо занимает полторы страницы. Речь в книге шла об окаменелостях, найденных Берингером и его учениками неподалеку от Вюрцбурга.

Берингер повествует о цветках, о лягушке, о пауке, который окаменел вместе с пойманной им мухой, о табличках с еврейскими письменами и о других самых диковинных вещах. Автор не поскупился на рисунки. Сделанные с натуры, великолепно переданные в гравюрах, они прекрасно дополняли текст, раскрывая и обогащая его.

Книга была объемистой, содержательной. В ней заключалось немало полемических выпадов против научных противников профессора. Она имела успех, ее хвалили… до тех пор, пока не выяснилась страшная истина: все было лишь проделкой школяров, которые решили позабавиться над своим профессором. Они сами изготовили все «окаменелости» и позаботились о том, чтобы те очутились именно там, где профессор занимался своими поисками.

Коль скоро мы вспомнили Берингера, не следует забывать и французского аббата Доменека. В Арсенальной библиотеке Парижа хранится великолепное издание его книги с 228 таблицами и факсимиле. Она увидела свет в 1860 году и носила название «Manuscrit pictographique americain» («Американский пиктографический манускрипт»). Как выяснилось позднее, помещенные в ней «индейские рисунки» были всего лишь черновыми эскизами из рисовальной тетради одного американского мальчика, немца по происхождению.

Подобная история, возразят иные, могла приключиться только с каким-нибудь Берингером или Доменеком. Ну а великий Винкельман? Ведь он тоже стал жертвой мистификации со стороны художника Казановы (брата известного авантюриста), иллюстрировавшего его «Неизвестные античные памятники».

Казанова изготовил в Неаполе три фрески. На одной из них были изображены Юпитер и Ганимед, а на двух остальных – танцовщицы. Затем он послал их Винкельману, уверив его, что фрески сняты прямо со стен в Помпеях. Для пущей убедительности он придумал совершенно невероятную романтическую историю о некоем офицере, который якобы тайком, по одному, выкрал изображения. Смертельная опасность… темная ночь… тени гробниц… Казанова знал цену красочным деталям!

И Винкельман попался на удочку. Он не только поверил в подлинность фресок – он поверил всем россказням Казановы. В пятой главе своей книги «Неизвестные античные памятники» он дал точное описание «находок», отметив, в частности, что «Ганимед» – это фреска, «равной которой еще никому не приходилось видеть».

В этом он был прав: если не считать Казановы, он действительно был первым из тех, кто ее увидел.

Любимец Юпитера, несомненно, принадлежит к числу самых ярких фигур, доставшихся нам от искусства Античности. Я не знаю, с чем можно сравнить его лицо: оно буквально дышит сладострастием; кажется, для Ганимеда в поцелуях – вся жизнь.

Уж коль скоро Винкельман, наделенный острейшим критическим чутьем, мог пасть жертвой обмана, то кто может поручиться, что и с ним не произойдет что-либо подобное?

Искусство атрибуции памятников, овладев которым исследователь уже не так легко поддается мистификации, метод, с помощью которого устанавливают по определенным признакам подлинность того или иного произведения, выясняют его происхождение и историю, – все это составляет содержание науки, называемой герменевтикой.

Книги, посвященные атрибуции одних только известных классических находок, составляют целые библиотеки. Историю некоторых атрибуций мы можем проследить начиная с первой попытки интерпретации, принадлежащей еще Винкельману, и вплоть до дискуссий современных ученых.

Археологи – это следопыты. С проницательностью, присущей детективам, подбирают они камешек к камешку (и часто не только фигурально) до тех пор, пока постепенно не придут к логически напрашивающимся выводам.

Легче ли им, чем криминалистам? Ведь они имеют дело с мертвыми предметами – с противником, не способным к сознательному противодействию, лишенным возможности запутывать следы, наводить на ложный путь.

Это верно: мертвые камни не могут оказать сопротивления тем, кто их созерцает. Но сколько фальсификаций они таят! Сколько ошибок допустили те, кто опубликовал первые известия о той или иной находке! Ведь ни один археолог не в состоянии изучить в подлиннике все находки, которые рассеяны по всей Европе, по музеям всего мира.

Ныне, правда, фотография дает совершенно точное их изображение, но далеко не всё еще сфотографировано. До сих пор еще приходится часто довольствоваться рисунками, субъективно раскрашенными, субъективно исполненными. Эти зарисовки, зачастую сделанные людьми, ничего не смыслящими ни в мифологии, ни в античной истории, неточны, изобилуют ошибками.

На одном саркофаге, хранящемся ныне в Лувре, изображены Психея и Амур. У Амура отбита правая рука, но кисть сохранилась: она лежит на щеке Психеи. Эту кисть два французских археолога превратили на своем рисунке… в бороду. Подумать только, бородатая Психея! Несмотря на явную нелепость этого рисунка, третий француз, издавший каталог Лувра, пишет: «Скульптор, создавший саркофаг, не разобрался в сюжете: он наделил Психею, одетую в женское платье, бородой!»

А вот еще один случай, показывающий, как далеко можно уйти по ложному следу, порой настолько запутанному, что и нарочно не придумаешь. В Венеции есть один рельеф²³, серия сцен, изображающая двух мальчиков: впрягшись вместо быков в повозку, они везут женщину. Этот рельеф был реставрирован примерно полтораста лет назад. Интерпретаторы того времени видели в нем иллюстрацию к одному из рассказов Геродота: Геродот сообщает о некой Кидиппе, жрице Геры, которую однажды за отсутствием быков привезли к храму ее собственные сыновья. Растроганная мать обратилась с мольбой к богам даровать ее сыновьям наивысшее блаженство, доступное смертным. И Гера, по совету богов, дала им возможность умереть во сне, ибо безмятежная смерть в ранней юности и есть наивысшее блаженство.

Основываясь на таком толковании, рельеф дополнили и реставрировали. Решетка у ног женщины превратилась в повозку на колесах, конец веревки в руке одного из мальчиков – в дышло. Орнаменты стали богаче, контуры – определеннее, изображение – рельефнее. Так были созданы предпосылки для новых толкований. На основании произведенных дополнений рельеф был датирован, причем неверно; орнамент был принят за рисунки, храм объявлен усыпальницей – это тоже было неверно; рассказ Геродота приукрашен – и тоже неправомерно, ибо вся реставрация была совершенно ошибочной.

Рельеф вовсе не служил иллюстрацией к Геродоту. Геродота вообще никогда во времена Античности не «иллюстрировали». Повозка – чистейшая выдумка реставратора; он зашел в этом так далеко, что даже снабдил ее колеса спицами, которые в таком орнаментированном виде никогда не встречались в античных памятниках. Плодом воображения являются и ярмо, и ошейники у быков. Разве не свидетельствует данный пример о том, на какой ложный путь может завести неверное описание?

Мы упомянули Геродота – автора, чьи произведения и поныне служат неиссякаемым источником сведений о датах, о произведениях искусства и их авторах. Труды античных авторов, к какому бы времени они ни относились, – основа герменевтики, но как часто они вводят в заблуждение археологов! Ведь писатель говорит о высшей правде – что ему банальная действительность?! Для него история, а тем более мифы лишь материал для творчества.

Человек, чуждый музам, может сказать: «Писатели лгут». Если поэтическая вольность в обращении с фактами – это ложь, то действительно древние авторы лгали не менее, чем современные. Немало труда приходится затратить археологу, чтобы пробраться сквозь чащу их свидетельств на верную дорогу.

Так, например, чтобы установить, к какому времени относится статуя Зевса-олимпийца из золота и слоновой кости – знаменитое творение Фидия, – необходимо знать, когда и где Фидий умер. На сей счет мы находим у Эфора, Диодора, Плутарха и Филохора противоречивые и взаимоисключающие данные: он умер в темнице; ему удалось из нее бежать; он был казнен в Элиде; он спокойно дожил там свой век… И только в сравнительно недавно найденном, опубликованном в Женеве папирусе мы находим сведения, подтверждающие сообщение Филохора.

Все это дает некоторое представление о тех ловушках, которые подстерегают археолога, когда он остается один на один с тем или иным памятником. В этом единоборстве он может рассчитывать только на заступ и собственную сообразительность.

Рассказать обо всех методах, применяемых в научной критике, о том, как делаются зарисовки и описания, о том, как помогают атрибуции находок мифология, литература, эпиграфический материал, изучение монет и утвари, о комбинированных методах атрибуции находок путем сравнения, изучения места находки, ее залегания и находок, сопутствующих ей, – рассказать обо всем этом означало бы выйти за пределы той темы, которой посвящена наша книга. К тому же это сказалось бы и на ее занимательности.

Это начиналось так: маленький мальчик стоял около могилы на кладбище в своей родной деревушке, расположенной высоко в горах, в немецкой земле Мекленбург. В этой могиле был похоронен злодей Хенниг по прозвищу Бранденкирль. Рассказывали, что он заживо сжег одного пастуха, а потом ударил его, уже обуглившегося, мертвого, ногой. Это не прошло Бранденкирлю даром: как говорили, каждый год его левая нога в шелковом чулке и башмаке вылезала из могилы.

Мальчик стоял и ждал. Нога не показывалась. Тогда он попросил отца раскопать могилу, чтобы узнать, куда нога запропастилась в этом году.

Недалеко от этого места высился холм. Под ним была закопана золотая колыбель. Так, во всяком случае, утверждали пономарь и няня. Как-то мальчик сказал отцу, промотавшему все свое состояние пастору: «У тебя нет денег? Почему бы нам не выкопать колыбель?»

Отец рассказывал сыну сказки и легенды. Человек, получивший классическое образование, он поведал отпрыску о борьбе героев Гомера, о Парисе и Елене, об Ахилле и Гекторе, о могущественной Трое, сожженной и разрушенной.

В 1829 году на Рождество сын получил от него в подарок иллюстрированную «Всемирную историю для детей» Эррера. Там была картинка: Эней, держа сына за руку и посадив старика-отца на спину, покидает охваченный пламенем город.

Мальчик смотрел на изображение, на крепкие стены, на огромные Скайские ворота. «Так выглядела Троя?» – спросил он. Отец утвердительно кивнул. «И все это разрушено, совершенно разрушено, и никто не знает, где стоял этот город?» – «Разумеется», – ответил отец. «Я не верю этому, – сказал маленький Генрих Шлиман. – Когда я вырасту большой, я найду Трою и сокровища царя». Отец рассмеялся.

Это не выдумка. Это даже не окрашенные в сентиментальные тона воспоминания детства, которым нередко предаются в старости люди, добившиеся успеха в жизни. Задача, которую поставил перед собой семилетний мальчик, была претворена в жизнь. А в шестьдесят один год уже всемирно известный исследователь, очутившись случайно на родине, раскопал могилу злого Хеннига.

В предисловии к его книге об Итаке сказано:

«Первые впечатления ребенка остаются на всю жизнь». Но недолго было суждено этим впечатлениям питаться рассказами о классических деяниях. В четырнадцать лет Шлиману пришлось оставить школу и поступить учеником в лавку в маленьком городке Фюрстенберг. Долгих пять с половиной лет он продавал селедку и шнапс, молоко и соль, крошил картошку для перегонного куба и подметал лавку. И так с пяти часов утра до одиннадцати часов вечера.

Он забыл то, что учил, то, что слышал когда-то от отца. Но однажды в лавку ввалился подвыпивший рабочий, помощник мельника, уселся на прилавок и громовым голосом, с тем пафосом, который обнаруживают люди, чему-то учившиеся, перед своими более бедными по духу собратьями, принялся декламировать стихи.

Генрих Шлиман

(1822–1890)

Шлиман был как в чаду, хотя и не понимал ни слова. Но когда он узнал, что это стихи из гомеровской «Илиады», то собрал все свои жалкие сбережения и стал покупать пьянице стаканчик водки каждый раз, как тот повторял декламацию.

Дальнейшая его жизнь похожа на приключенческий роман. В 1841 году он отправился в Гамбург и завербовался юнгой на корабль, уходивший в Венесуэлу. Через четырнадцать дней корабль попал в жесточайший шторм и затонул возле острова Тексель, а Шлиман очутился в госпитале.

По рекомендации друга семьи ему удается устроиться на службу в одну контору в Амстердаме. И если в географическом смысле его вылазка оказалась неудачной, то в духовном ему явно повезло.

В жалкой нетопленой мансарде он приступает к изучению языков. Применяя совершенно необычный, им самим созданный метод, он за два с половиной года овладевает английским, французским, голландским, испанским, португальским и итальянским языками.

Став корреспондентом и бухгалтером одной фирмы, которая имела торговые связи с Россией, он приступил в 1844 году, двадцати двух лет от роду, к изучению русского языка. Но никто во всем Амстердаме не владел этим труднейшим языком, и единственными учебными пособиями, которые ему удалось разыскать, были старая грамматика, словарь да плохой перевод «Похождений Телемаха»⁵.

С этим он и начал свои занятия. Он так громко декламировал выученного им наизусть «Телемаха», а голос его так звонко раздавался в пустых стенах комнаты, что это вызывало недовольство соседей: дважды ему пришлось переезжать на новую квартиру.

Наконец он решил, что ему будет полезен слушатель, и нанял за четыре франка в неделю одного бедного еврея, который должен был терпеливо сидеть и слушать «Телемаха», не понимая ни единого слова из того, что Шлиман ему декламировал.

После шести недель напряженнейших занятий Шлиман бегло объяснялся с русскими купцами, которые прибыли в Амстердам для закупок индиго, на их родном языке.

Его успехам в учебе сопутствовали успехи в делах. Бесспорно, ему везло. Следует, правда, отметить, что он принадлежал к числу людей, которые, как говорится, своего не упустят и умеют ковать железо, пока оно горячо. Сын бедняка-пастора, ученик в лавке, служащий в конторе (но одновременно и полиглот, владеющий восьмью языками), он стал торговцем, а затем в головокружительном взлете достиг должности королевского купца. В деньгах и богатстве он видел кратчайший путь к успеху.

В 1846 году двадцатичетырехлетний Шлиман едет в качестве агента своей фирмы в Петербург. Годом позже он основывает собственный торговый дом. Все это отнимает у него немало времени и стоит немалого труда. «Только в 1854 году мне удалось изучить шведский и польский языки».

Он много ездил. В 1850 году побывал в Северной Америке. Присоединение калифорнийского побережья к Соединенным Штатам давало ему право на американское гражданство. Не миновала его, как и многих других, золотая лихорадка: он основал банк для операций с золотом. Его удостаивает приемом президент.

Однако вскоре Шлиман заболел малярией. К тому же он давно тяготился своей буйной клиентурой. Все это снова привело его в Петербург.

Да, в эти годы он был настоящим золотоискателем. Во всяком случае, именно таким его описывает один из биографов (Людвиг). Но его письма, относящиеся к этому периоду, и обе автобиографии свидетельствуют в то же время о том, что и в эти годы, как, впрочем, и всегда, его не покидает юношеская мечта – посетить когда-нибудь те далекие места, где жили и совершали свои великие подвиги герои Гомера, заняться изучением и исследованием этих мест.

Его увлечение настолько серьезно, что он, этот, наверное, самый способный к языкам человек своего времени, испытывает своеобразный страх перед греческим языком и не приступает к его изучению, так как боится, что оставит ради него свои дела раньше, чем сможет обеспечить себе необходимую базу для свободных занятий наукой. Только в 1856 году он взялся за изучение новогреческого языка и, верный своей привычке, овладел им всё в те же шесть недель.

В последующие три месяца он успешно справляется со всеми трудностями гомеровского гекзаметра, что требует от него колоссальной траты сил. «Я штудирую Платона с таким расчетом, что, если бы в течение ближайших шести недель он смог бы получить от меня письмо, он должен был бы его понять».

В последующие годы он дважды чуть было не попал в те места, где жили герои Гомера. Только случайная болезнь помешала ему во время путешествия ко второму нильскому порогу – через Палестину, Сирию и Грецию – съездить на остров Итака. (Кстати говоря, во время этого путешествия он изучил латинский и арабский языки. Его дневники способен прочесть только полиглот: он всегда писал на языке той страны, в которой в это время находился.)

В 1864 году он уже было совсем собрался посетить Троянскую равнину, но, изменив своему решению, отправился в двухлетнее путешествие вокруг света, плодом которого явилась его первая книга, написанная на французском языке.

К этому времени он уже был свободным человеком. Пасторский сынок из Мекленбурга обладал великолепным деловым чутьем и принадлежал к той же породе людей, что и американские selfmademen. Вспоминая в одном из писем о том, как воспользовался в торговых операциях Крымской войной 1853–1856 годов, как нажился во время Гражданской войны в США и годом позже на торговле чаем, он сам говорит о себе как о человеке с «жестоким сердцем».

Ему всегда чертовски везло. Во время Крымской войны он однажды отправил в Мемель большой груз. Случилось так, что на мемельских складах вспыхнул пожар. Все товары были уничтожены, за исключением груза, принадлежавшего Генриху Шлиману: по чистой случайности груз разместили не в общем складском помещении, а в сарайчике, который находился несколько в стороне.

Изображение троянского коня на горлышке большой амфоры с Миконоса. Миф о падении Трои рано нашел отражение в греческом искусстве. В росписи на сосуде, созданном в IV в. до н. э., некоторые завоеватели еще смотрят наружу из оконных проемов, а другие греческие воины уже оставили деревянного коня, поставленногона колеса. (Утраты и повреждения оригинала на рисунке не показаны.)

Тогда он мог записать (какая гордость скрывается за этими словами!): «Небо чудесным образом благословило мои торговые дела, и к концу 1863 года я увидел себя владельцем такого состояния, о котором не отваживался мечтать в самых честолюбивых своих замыслах».

И непосредственно после этих строк следует прелестная в своей непосредственности фраза – констатация поступка, казалось бы абсолютно неправдоподобного, но для Генриха Шлимана совершенно закономерного. «В силу этого я отошел от торговли, – скромно замечает он, – решив целиком посвятить себя научным занятиям, которые всегда меня чрезвычайно привлекали».

В 1868 году он совершил через Пелопоннес и Трою поездку на остров Итака. Предисловие к его книге «Итака» датировано 31 декабря 1868 года. Подзаголовок книги гласит: «Археологические изыскания Генриха Шлимана».

Сохранилась его фотография петербургских времен: перед нами представительный господин в тяжелой меховой шубе. Эту фотографию он подарил жене одного лесничего, которую знал еще маленькой девочкой. На обратной стороне гордая подпись: «Фотография Генриха Шлимана, ранее ученика у господина Хюкштедта в Фюрстенберге, ныне оптового купца первой гильдии, русского потомственного почетного гражданина, судьи в Санкт-Петербургском торговом суде и директора Императорского государственного банка в Санкт-Петербурге».

Разве не похоже на сказку то, что крупнейший коммерсант, которому сопутствует в делах необыкновенная удача, находясь на вершине своих успехов, внезапно бросает все, сжигает за собой все корабли лишь для того, чтобы пойти дорогой мечты своего детства? Что этот человек, опираясь только на поэмы Гомера – здесь начинается новая глава его удивительной жизни, – посмел бросить вызов всему ученому миру и, открыто сделав Гомера своим знаменем, отвергнув все прежние труды филологов, с лопатой в руках отправился распутывать то, что до этого было запутано и перезапутано сотней трактатов?

Во времена Шлимана Гомера считали певцом давно исчезнувшего мира. Сомнения в реальном существовании Гомера переносились и на сообщаемые им сведения. Ученые того времени были далеки от смелых утверждений своих позднейших коллег, называвших Гомера первым военным корреспондентом. В достоверность его сведений о той борьбе, которая разыгралась за город Приама, верили ничуть не больше, чем в правдивость утверждений, содержащихся в древних сказаниях о героях. Некоторые вообще относили их к области мифов.

Разве «Илиада» не начинается с того, что Аполлон насылает смертельную болезнь на ахейцев? Разве Зевс не вмешивается прямо в борьбу, точно так же как и «лилейнорукая» Гера? Разве там боги не превращаются в людей, подверженных ранениям? Ведь даже богиня Афродита почувствовала железо копья.

Мифы, сказки, легенды, полные божественного огня, – создание одного из величайших сказителей, но всего лишь сказителя.

К этому надо добавить еще следующее: согласно «Илиаде», Греция того периода была страной высокой культуры. Между тем во времена, когда греки попали в поле зрения современных историков, их край ничем особенно не выделялся среди других земель – ни роскошью дворцов, ни могуществом царей, ни большим флотом.

Приписать содержащиеся в поэмах Гомера сведения фантазии поэта было, несомненно, гораздо проще, чем согласиться с тем, что за эпохой высокой цивилизации последовала эпоха упадка с его варварством, а затем новый подъем эллинской культуры.

Но подобные взгляды не могли сбить с пути Шлимана. Он жил в мире Гомера, и для него все, что сообщал Гомер, было подлинной реальностью. В этом он, в свои сорок шесть лет, недалеко ушел от того мальчика, который когда-то рассматривал рисунок, изображающий бегство Энея. Когда он перечитывал описание щита Агамемнона или те места, где во всех деталях описывались боевые колесницы, оружие, утварь, он нисколько не сомневался, что перед ним реально существовавший греческий мир.

Все эти герои, Ахилл и Патрокл, Гектор и Эней, все их деяния, их дружба, ненависть и любовь – все это лишь плод фантазии? Нет. Он верил в их существование, и он знал: его веру разделяли великие историки древности Геродот и Фукидид, которые везде говорили о Троянской войне как об истинном происшествии, а о ее героях – как о реально существовавших людях.

С этой верой миллионер Генрих Шлиман и отправился на сорок шестом году жизни в свое путешествие в царство ахейцев. Можно себе представить, насколько возрос его энтузиазм, когда он узнал, что жену кузнеца – первого из местных жителей, с которым он познакомился на Итаке, – звали Пенелопа, а ее сыновей – Одиссей и Телемах!

Это звучит неправдоподобно, но тем не менее так было: вечером на деревенской площади сидел богатый чудаковатый иностранец и читал потомкам тех, кто умер три тысячи лет назад, XXIII песнь «Одиссеи». При этом его охватило такое волнение, что он заплакал. А вместе с ним плакали местные жители – и мужчины, и женщины.

Все, что произошло затем, похоже на чудо. Где и когда в истории один лишь энтузиазм приводил к успеху? Расхожее мнение, что успех решают знания, в данном случае не вполне справедливо. Хотя бы потому, что утверждение, будто Шлиман уже в первые годы своей научной деятельности был знатоком в области археологии, по меньшей мере, спорно. И все-таки удача сопутствовала ему, как никому.

В те времена большинство ученых считали, что Троя могла находиться (если она действительно когда-либо существовала) на том месте, где стояла теперь маленькая деревушка Бунарбаши, примечательная и по сегодняшний день лишь тем, что на крышах ее домов красуется чуть ли не по дюжине гнезд аистов. Здесь протекали два ручья – это обстоятельство и навело наиболее смелых археологов на мысль, что именно тут и была расположена древняя Троя.

Так говорится в XXII песни «Илиады» Гомера.

Наняв за 45 пиастров проводника с неоседланной лошадью, Шлиман вскоре очутился в стране своих мальчишеских грез.

Но уже с первого взгляда Шлиману стало ясно, что Троя не могла быть расположена здесь, в трех часах езды от моря. Ведь герои Гомера по нескольку раз в день сходили с кораблей в город. И потом, неужели город Приама со своими 62 зданиями, с циклопическими стенами и воротами, через которые в город был внесен деревянный конь хитроумного Одиссея, мог разместиться на этом холме?

Шлиман осмотрел источники и покачал головой. На площади всего лишь в 500 квадратных метров он насчитал не 2, как об этом говорил Гомер, а 34 источника. Более того, проводник еще принялся уверять его, что он обсчитался: их не 34, а 40, недаром эта местность называется Кыркгёз, то есть «сорок глаз».

Но разве Гомер не говорил об одном теплом и одном холодном источнике? Шлиман, который так же свято верил каждому слову Гомера, как теологи прежних времен – Библии, вытащил термометр и измерил температуру во всех 34 источниках. Она везде была одинаковой: 17,5 градуса.

Но и на этом он не успокоился. Он открыл «Илиаду» и перечитал то место, где Гомер рассказывает об ужасном поединке Ахилла и Гектора, о том, как Гектор бежал от «грозного бойца», и они «трижды кругом на проворных ногах обежали город великий владыки Приама», и «все боги смотрели» на это.

Он решил проделать тот же путь. В одном месте он натолкнулся на такой крутой спуск, что вынужден был преодолевать его чуть ли не на четвереньках. Сомнения всё возрастали. Разве мог Гомер – а его описания местности были для Шлимана равносильны топографической карте – заставить своих героев трижды сбегать по такому спуску?

С часами в одной руке и томиком Гомера в другой, Шлиман шагал по дороге между холмом, который должен был прикрывать Трою, и мысом, у которого должны были стоять корабли ахейцев. В точном соответствии с содержащимся в «Илиаде» описанием (II–VII песни) он восстановил весь ход сражения, разыгравшегося в первый день Троянской войны, и пришел к выводу, что, если бы Троя действительно находилась на месте Бунарбаши, ахейцы должны были бы за девять часов проделать путь по меньшей мере в 84 километра.

Но окончательно убедило его в своей правоте полнейшее отсутствие каких-либо руин. Даже черепков нигде не было видно. Тех самых черепков, о которых кто-то заметил: «Судя по находкам археологов, древние народы только тем и занимались, что изготовляли вазы, а прежде чем погибнуть, они, проявляя низменные стороны своего характера, всегда эти вазы уничтожали, оставляя последующим поколениям лишь изуродованные осколки самых лучших своих творений».

«Микены и Тиринф, – писал Шлиман, – были разрушены 2335 лет назад [он писал это в 1868 году], и, несмотря на это, их руины находятся в таком состоянии, что, наверное, простоят еще 20 000 лет». Троя была разрушена всего на 722 года ранее. Циклопические стены не могли исчезнуть бесследно. И тем не менее нигде не было видно ни малейших их следов.

В то же время даже при поверхностном, беглом осмотре следы этих стен обнаруживались среди развалин Нового Илиона (ныне известного под названием Гиссарлык, что означает «крепость, дворец»), расположенного в двух с половиной часах езды к северу от Бунарбаши и всего лишь в часе езды от моря.

Шлиман дважды осмотрел вершину одного холма, представлявшую собой четырехугольное плоское плато, каждая сторона которого имела в длину 233 метра, и пришел к убеждению: под этим холмом лежит Троя.

Он стал наводить справки и выяснил, что является не единственным сторонником данной гипотезы, хотя разделяли ее немногие. Фрэнк Калверт, американский вице-консул, англичанин по происхождению, которому принадлежала часть холма Гиссарлык (там располагалась его вилла), произведя небольшие раскопки, пришел к тому же убеждению, что и Шлиман, но не сделал никаких окончательных выводов. Того же мнения придерживались шотландский ученый Макларен и немец Эккенбрехер, но к их голосам никто не прислушивался.

Ну а как обстояло здесь дело с источниками, о которых упоминал Гомер? Ведь именно они послужили основным доказательством известной нам уже теории, утверждающей, что Троя была расположена на месте Бунарбаши. Неуверенность в своей правоте охватила Шлимана, когда выяснилось, что у Гиссарлыка, в отличие от Бунарбаши, где он обнаружил 40 источников, нет вообще ни одного ключа.

Впрочем, сомнения его быстро рассеялись. И в этом ему помогли наблюдения Калверта, подметившего, что в вулканической почве Гиссарлыка за сравнительно небольшой период исчезло и появилось несколько горячих источников. Это случайное наблюдение помогло Шлиману отвести, как несущественное, обстоятельство, которое до сих пор казалось ученым столь важным.

Наконец, то, что лишало веры в Бунарбаши, здесь ее укрепляло: бой Гектора и Ахилла уже не казался таким неправдоподобным, если происходил здесь, где склоны холма были отлогими. Для того чтобы в пылу жестокой схватки трижды обежать вокруг стен Трои, им требовалось покрыть всего лишь 15 километров. Учитывая ожесточенный характер поединка, Шлиман не находил это невероятным.

Портрет Александра Македонского на греческой тетрадрахме. Македонский царь изображен с царской повязкой на голове и символом божественного происхождения – рогами Зевса-Аммона.

Таким образом, вновь решающую роль сыграли свидетельства античных авторов, а не теории современных Шлиману ученых. Разве Геродот не сообщал, что Ксеркс посетил Новый Илион, осмотрел руины «Приамова Пергама»⁶⁷ и принес в жертву илийской Минерве тысячу быков? То же самое, как свидетельствует Ксенофонт, сделал полководец лакедемонян Миндар и, согласно Арриану, Александр Великий, который к тому же забрал из Трои оружие, приказав своей личной охране носить это оружие во время сражений перед ним как талисман. Разве не сделал для Нового Илиона много и Цезарь? Во-первых, из восхищения перед Александром, а во-вторых, потому, что он, как ему казалось, располагал достоверными сведениями о своем родстве с илийцами⁸.

И что же, все они лишь фантазировали? Или, быть может, они были сбиты с толку неверными сообщениями современников?

В конце той главы, где Шлиман приводит одно за другим все эти доказательства, он отбрасывает всю свою ученость и, словно очарованный развернувшимся перед его глазами пейзажем, восклицает, как, наверное, воскликнул бы в свои мальчишеские годы:

Теперь он как одержимый принялся за работу. Всю свою неукротимую энергию этот человек, проделавший путь от ученика в лавке до миллионера, посвятил осуществлению своей мечты. Этому он без колебаний отдал и душу, и состояние.

В 1869 году Шлиман женился на гречанке Софье Энгастроменос, прекрасной, как Елена. Вскоре она, так же как и он, с головой ушла в поиски страны Гомера. Она делила с супругом и тягостный труд, и невзгоды.

Раскопки начались в апреле 1870 года. В 1871 году Шлиман посвятил им два месяца, а в последующие за этим два года – по четыре с половиной месяца. В его распоряжении была примерно сотня рабочих. Он трудился, не зная ни сна, ни отдыха. И ничто не могло задержать его в работе: ни коварная и опасная малярия, ни острая нехватка хорошей питьевой воды, ни несговорчивость рабочих, ни медлительность властей, ни неверие ученых всего мира, которые считали его просто безумцем, ни многое другое, еще худшее.

В самой высокой части города стоял храм Афины, вокруг него Посейдон и Аполлон построили стену Пергама – так говорил Гомер. Следовательно, храм нужно было искать посредине холма. Там же должна была находиться возведенная богами стена.

Разрыв вершину холма, Шлиман обнаружил стену. Здесь он нашел оружие и домашнюю утварь, украшения и вазы – неоспоримое доказательство того, что на этом месте был богатый город. Но он нашел и кое-что другое. И тогда впервые имя Генриха Шлимана прогремело по всему свету.

Под развалинами Нового Илиона он обнаружил другие развалины, под этими – еще одни. Холм походил на какую-то чудовищную луковицу, с которой нужно было снимать слой за слоем. Как можно было предположить, каждый из слоев относился к определенной эпохе. Жили и умирали целые народы, расцветали и гибли города, неистовствовал меч и бушевал огонь, одна цивилизация сменяла другую – и всякий раз на месте города мертвых вырастал город живых.

Каждый день раскопок приносил новую неожиданность. Шлиман предпринял их для того, чтобы разыскать гомеровскую Трою, но за сравнительно небольшой период он и его помощники нашли не менее семи исчезнувших городов, а позднее еще два – девять окон в прошлое, о котором до того времени ничего не знали и даже не подозревали!

Но какой из этих девяти городов был Троей Гомера, городом героев, городом героической борьбы? Не вызывало сомнений, что нижний слой относится к отдаленнейшим временам, что он самый древний – настолько древний, что люди той эпохи еще не знали металлов. А верхний слой, очевидно, являлся самым молодым. Здесь и должны были сохраниться остатки того Нового Илиона, в котором Ксеркс и Александр совершили свои жертвоприношения.

Шлиман продолжал раскопки. Во втором и в третьем слое снизу он обнаружил следы пожара, остатки гигантских валов и огромных ворот. Без колебаний он решил: эти валы опоясывали дворец Приама, эти ворота были Скайскими.

Он открыл бесценные сокровища с точки зрения науки. Из всего того, что он отсылал на родину и передавал на экспертизу специалистам, постепенно все яснее вырисовывалась картина жизни далекой эпохи во всех ее проявлениях, представлялось лицо целого народа.

Это был триумф Генриха Шлимана, но одновременно и триумф Гомера. То, что считалось сказками и мифами, то, что приписывалось фантазии поэта, на самом деле когда-то являло собой действительность – это было доказано. Волна воодушевления прокатилась по всему миру.

Теперь Шлиман, который переворотил во время раскопок более 250 000 кубометров земли, почувствовал, что имеет право сделать передышку. Он уже начал задумываться о новых исследованиях. Пятнадцатое июня 1873 года было ориентировочно назначено последним днем раскопок. И вот тогда-то, всего за сутки до этого срока, Шлиман нашел то, что увенчало всю его работу, то, что привело в восторг весь мир…

Это событие было поистине драматическим. Даже сегодня о нем нельзя вспоминать без волнения. Утром жаркого дня Шлиман вместе с женой наблюдал за обычным ходом раскопок, не слишком рассчитывая найти что-либо новое, но тем не менее, как всегда, полный внимания. На глубине около 28 футов была обнаружена та самая стена, которая, по убеждению Шлимана, опоясывала дворец Приама.

Внезапно взгляд Шлимана привлек какой-то предмет. Всмотревшись в него, Шлиман пришел в такое возбуждение, что дальше действовал уже словно под влиянием какой-то потусторонней силы. Кто знает, что предприняли бы рабочие, если бы разглядели то, что увидел Шлиман?

«Золото…» – прошептал он, схватив жену за руку. Она удивленно уставилась на него. «Быстро, – продолжал он, – отошли рабочих домой, сейчас же!» – «Но…» – попробовала было возразить красавица-гречанка. «Никаких „но", – перебил он ее. – Скажи им все, что хочешь. Скажи, что у меня сегодня день рождения и я только что об этом вспомнил. Пусть идут празднуют. Только быстрее, быстрее!..»

Рабочие удалились.

«Принеси твою красную шаль!» – крикнул Шлиман и спустился в раскоп. Он работал ножом словно одержимый, не обращая внимания на огромные каменные глыбы, грозно нависшие над его головой.

Тускло поблескивала слоновая кость, звенело золото…

Жена Шлимана держала шаль, наполнявшуюся постепенно сокровищами необычайной ценности. Сокровища царя Приама! Золотой клад одного из самых могущественных царей седой древности, окропленный кровью и слезами. Украшения, которые принадлежали людям, подобным богам. Сокровища, пролежавшие три тысячи лет в земле и извлеченные из-под стен семи исчезнувших царств на свет нового дня.

Шлиман ни минуты не сомневался в том, что нашел именно этот клад. И лишь незадолго до его смерти было доказано, что в пылу увлечения он допустил ошибку. Троя находилась вовсе не во втором и не в третьем слое снизу, а в шестом. И найденный Шлиманом клад принадлежал царю, жившему за тысячу лет до Приама⁹.

Таясь, словно воры, Шлиман и его жена осторожно перенесли сокровища в стоявшую неподалеку хижину. На грубый деревянный стол легла груда драгоценностей: диадемы и застежки, цепи и блюда, пуговицы, украшения, филигрань.

И вот фантазер Шлиман берет пару серег, ожерелье и надевает эти старинные, тысячелетние украшения на двадцатилетнюю гречанку – свою красавицу-жену. «Елена…» – шепчет он.

Но как поступить с кладом? Шлиман не сможет сохранить находку в тайне, слухи о ней все равно просочатся. С помощью родственников жены он весьма авантюристическим образом переправляет сокровища в Афины, а оттуда на родину. И когда по требованию турецкого посла его дом опечатывают, чиновники не находят ничего – золота и след простыл.

Можно ли назвать его вором? Законодательство Турции допускает различные толкования вопроса о принадлежности античных находок. Здесь царит произвол. Стоит ли удивляться тому, что человек, который ради осуществления заветной мечты перевернул всю свою жизнь, попытался спасти для себя – и тем самым для европейской науки – золотой клад?

Разве за 70 лет до этого Томас Брюс, седьмой граф Элджин (Элгин) и одиннадцатый граф Кинкардин, не поступил также?

Афины в те времена еще принадлежали Турции. В фирмане, полученном лордом Элджином, содержалась следующая фраза: «Никто не должен чинить ему препятствий, если он пожелает вывезти из Акрополя несколько каменных плит с надписями или фигурами». Элджин очень широко истолковал эту фразу: он отправил в Лондон 200 ящиков с архитектурными деталями Парфенона.

В течение нескольких лет продолжались споры о праве собственности на эти великолепные памятники греческого искусства. Лорду Элджину его коллекция стоила 74 240 фунтов. А когда в 1816 году специальная комиссия парламента признала целесообразным приобрести ее для Британского музея, лорду заплатили 35 000 фунтов, что не составило и половины ее стоимости¹¹.

Найдя «сокровища царя Приама», Шлиман почувствовал, что достиг вершины жизни. Можно ли было после такого успеха рассчитывать на что-нибудь большее?

В области археологии Шлиман достиг трех вершин. «Сокровища царя Приама», о которых мы рассказали в предыдущей главе, стали первой. Второй суждено было стать царским погребениям в Микенах.

Одной из наиболее мрачных и одновременно самых возвышенных, полной темных страстей глав истории Греции является история Пелопидов из Микен, история возвращения и гибели Агамемнона¹².

Девять лет стоял Агамемнон перед Троей. Эгисф использовал это время:

Эгисф поставил часового, который должен был предупредить его о возвращении супруга Клитемнестры, и окружил себя вооруженными приспешниками. Потом он пригласил Агамемнона на пир, но, «преступные козни замыслив», убил его, «подобно тому, как быков убивают за жвачкой». Не спасся и никто из спутников Агамемнона, ни один из тех, кто прибыл вместе с ним.

Прошли долгие восемь лет, прежде чем Орест, сын Агамемнона, отомстил за отца, расправившись с Клитемнестрой, своей матерью, и Эгисфом-убийцей.

Эти события вдохновляли многих драматургов. Агамемнону посвящена самая выдающаяся трагедия Эсхила[7]. Французский писатель Жан Поль Сартр написал драму об Оресте[8]. Память о «царе среди мужей», одном из самых могущественных и богатых правителей, владыке Пелопоннеса, никогда не угасала.

Но Микены были не только кровавыми. Троя, судя по описаниям Гомера, слыла очень богатым городом. Микены же были еще богаче: Гомер везде называет этот город «злато-обильным». Околдованный «сокровищами царя Приама», Шлиман принялся за поиски нового клада и – кто бы мог себе такое представить? – нашел его!

Микены находятся на полпути между Аргосом и Коринфским перешейком. Если взглянуть на эту бывшую царскую резиденцию с запада, прежде всего бросаются в глаза сплошные развалины. Это остатки огромных стен, позади которых вначале отлого, а затем все более круто вздымается гора Эвбея с часовней Илии-пророка.

Примерно около 170 года н. э. здесь побывал Павсаний[9]. Он описал все, что ему довелось увидеть, – безусловно, больше того, что смог увидеть Шлиман.

В одном задача археолога отличалась здесь от той, которую приходилось решать в Трое: Микены не требовалось искать, их месторасположение угадывалось совершенно отчетливо. Правда, развалины покрывала пыль тысячелетий, и там, где некогда ступали цари, ныне мирно паслись овцы. Тем не менее эти руины, немые свидетели былого могущества, роскоши и великолепия, все-таки существовали.

Главный вход во дворец, так называемые Львиные ворота, перед которыми в изумлении застывали все, кому довелось их увидеть, был открыт всем взорам, как и «сокровищницы» (в свое время их принимали за печи для выпечки хлеба), в том числе самая знаменитая из них – «Сокровищница Атрея», первого Пелопида, отца Агамемнона. Это было подземное куполообразное помещение высотой более 13 метров, своды которого сложили из циклопических камней, связанных друг с другом лишь силой собственной тяжести.

Некоторые античные писатели считали, что именно здесь, в этом районе, находится гробница Агамемнона и его друзей, убитых вместе с ним. Местоположение города вопросов не вызывало, чего нельзя сказать о гробнице.

Найти Трою наперекор всем ученым Шлиману помог Гомер. На сей же раз Шлиман опирался на одно место из Павсания, которое считал неверно переведенным и интерпретированным. По общему мнению (два крупнейших авторитета – англичанин Додуэлл и немец Курциус – придерживались именно его), Павсаний относил гробницу Агамемнона за кольцо крепостного вала. Шлиман же доказывал, что она находится внутри кольца. Подобное убеждение, опять-таки не столько научно обоснованное, сколько подкрепленное неколебимой верой в письменные свидетельства древних авторов, он высказал впервые еще в своей книге об Итаке. Впрочем, это не столь важно. Важно то, что раскопки подтвердили его правоту.

Итак, первым, что он обнаружил, не считая бесчисленного множества ваз, оказался какой-то круг, образованный двойным кольцом вертикально поставленных камней. Ничтоже сумняшеся, Шлиман решил, что раскопал микенскую агору. Странный каменный круг он принял за скамью, на которой восседали отцы города во время совещаний и судебных заседаний, – ту самую скамью, на которой в «Электре» Еврипида стоял вестник, призывавший народ на агору.

Последнее пристанище царей: разрез и план «Сокровищницы Атрея» в Микенах на холме Панагица.

И когда Шлиман у того же Павсания обнаружил еще одно упоминание об агоре: «Здесь собирались они на свои собрания, на том месте, где покоился прах героя», то с маниакальной убежденностью, приведшей его через шесть городов к «сокровищам царя Приама», уверовал, что стоит на могиле Агамемнона.

Затем он обнаружил девять гробниц. Пять из них представляли собой шахты-могилы и находились внутри крепости. Остальные четыре, с великолепно сохранившимися рельефами, относящиеся к следующему веку, имели куполообразную форму и располагались вне крепостных стен. Теперь у Шлимана пропали последние сомнения. Присущая исследователям осторожность ему изменила, и он записал:

Между тем работа у «сокровищницы» возле Львиных ворот продвигалась медленно: почва была тверда как камень. Но и здесь Шлиманом руководила все та же уверенность маньяка:

И уже первые находки, сделанные среди мусора, который пришлось отгребать в сторону, для того чтобы отыскать вход, намного превзошли своим изяществом, красотой и качеством материала все обнаруженное Шлиманом в Трое. Обломки фризов, расписные вазы, терракотовые статуэтки Геры, формы для отливки украшений («Эти украшения, вероятно, изготавливались из золота и серебра», – тут же заключил кладоискатель), глазурованные украшения из глины, стеклянные бусы, геммы…

О том, какую работу проделал Шлиман вместе со своими рабочими, можно судить по следующему его замечанию:

Игра стоила свеч.

Шестым декабря 1876 года датирована запись Шлимана об открытии первой могилы. Далее следовало действовать с величайшей осторожностью.

Вместе они нашли еще пять могил, а в могилах – останки 15 человек. Королю Греции была отправлена телеграмма:

С величайшей радостью сообщаю Вашему Величеству, что мне удалось найти погребения, в которых были похоронены Агамемнон, Кассандра, Эвримедон и их друзья, умерщвленные во время трапезы Клитемнестрой и ее любовником Эгисфом.

Можно себе представить, какое потрясение испытывал Шлиман, когда он отрывал останки тех, кто, как ему казалось, жил в страстях и ненависти более двух тысяч лет тому назад.

Шлиман не сомневался в своей правоте. И в самом деле, разве мало было оснований придерживаться подобной точки зрения? Разве не казалось, что факты полностью подтверждают его выводы?

«Тела усопших были буквально осыпаны драгоценностями и золотом… Неужели обыкновенным смертным положили бы в могилу такие сокровища?» – спрашивал Шлиман. Было найдено дорогое оружие, призванное служить умершему защитой от всяких случайностей в царстве теней.

В то же время Шлиман указывал на совершенно явные следы того, что огненное погребение совершалось с поспешностью. Те, кто его совершал, даже не дали себе труда дождаться, пока огонь полностью сделает свое дело. Они забросали полусожженные трупы землей и галькой с торопливостью убийц, которые хотят замести следы преступления.

И хотя драгоценные украшения указывали на попытки соблюсти, хотя бы отчасти, обычаи того времени, сами могилы, не говоря уже об усопших, имели такой откровенно неприличный вид, который мог уготовить жертве только изощренный в ненависти убийца. Разве покойные не были, «словно падаль, брошены в жалкие ямы»?

Шлиман призвал на помощь авторитетных для него древних писателей. Он цитировал «Агамемнона» Эсхила, «Электру» Софокла и «Орестею» Еврипида. У него не было ни малейшего сомнения в своей правоте.

И все же – сегодня мы это знаем совершенно точно – он ошибался. Да, он нашел под агорой царские погребения, но не Агамемнона и его спутников, а людей совершенно другой эпохи – погребения, которые были по меньшей мере лет на 400 старше погребения Агамемнона.

Но это, в общем, несущественно. Важно то, что он сделал еще один гигантский шаг по пути, ведущему к открытию Древнего мира, вновь подтвердил правдивость сведений Гомера и обнаружил сокровища – не только в научном смысле слова, – которым мы обязаны сведениями о культуре, лежащей в основе всей европейской цивилизации.

«Я открыл для археологии совершенно новый мир, о котором никто даже и не подозревал».

И этот непостижимый человек, оказавшийся – в какой уже раз – на вершине успеха, телеграфирующий министрам и королям, человек, необычайно гордый, но отнюдь не высокомерный, в тот момент, когда весь мир ожидает от него новых известий, помнит о самых незначительных делах и способен до глубины души возмутиться малейшим проявлением несправедливости.

Однажды в числе многих других раскопки посетил император Бразилии. Осмотрев Микены, он, уезжая, дал полицейскому Леонардосу 40 франков (поистине царские чаевые!). Леонардос всегда дружелюбно и лояльно относился к Шлиману, и тот пришел в негодование, узнав о распространяемых завистливыми чиновниками слухах: на самом деле Леонардос будто бы получил не 40, а 1000 франков и скрыл это. Когда Леонардоса отстранили от должности, Шлиман начал действовать.

Всемирно известный ученый готов ради безвестного полицейского прибегнуть к самым важным из своих связей. Он телеграфирует прямо министру:

Но ответ задерживается, и Шлиман посылает вторую телеграмму:

Более того, Шлиман идет на самый невероятный шаг: отправляет телеграмму императору Бразилии, который тем временем уже успел прибыть в Каир:

И ученый Генрих Шлиман, действуя во имя справедливости, заставляет императора Бразилии перед лицом всего мира признаться в своей скупости. Полицейский Леонардос спасен. Так действует Шлиман, фантазер и мечтатель, когда речь идет о древних мирах; холодный, рассудительный детектив, когда охотится за кладами; Михаэль Кольхаас[10], когда сражается за правое дело.

Клад, найденный Шлиманом, был огромен. Лишь много позже, уже в двадцатом столетии, его превзошла знаменитая находка Карнарвона и Картера в Египте. «Все музеи мира, вместе взятые, не обладают и одной пятой частью этих богатств», – писал Шлиман.

В первой могиле Шлиман насчитал 15 золотых диадем – по пять на каждом из усопших. Кроме того, там обнаружились золотые лавровые венки и украшения в виде свастик.

В другой могиле – в ней лежали останки трех женщин – он собрал более 700 тонких золотых пластинок с великолепным орнаментом из изображений животных, медуз, осьминогов. Золотые украшения с изображением львов и других зверей, сражающихся воинов; украшения в форме львов и грифов, лежащих оленей и женщин с голубями…

На одном из скелетов была золотая корона с 36 золотыми листками. Она украшала голову, уже почти обратившуюся в прах. Рядом лежала еще одна великолепная диадема с приставшими к ней фрагментами черепа.

Достойные царских пиров золотые сосуды из Микен.

Он нашел еще пять золотых диадем с золотой проволокой, при помощи которой они закреплялись на голове, бесчисленное множество золотых украшений со свастиками, розетками и спиралями, головные булавки, украшения из горного хрусталя и обломки изделий из агата, миндалевидные геммы из сардоникса и аметиста.

Он нашел секиры из позолоченного серебра с рукоятками из горного хрусталя, кубки и ларчики из золота, изделия из алебастра.

Но, самое главное, он нашел золотые маски и нагрудные дощечки, которые, как утверждала традиция, употреблялись для защиты венценосных усопших от какого-либо постороннего воздействия.

Ползая на коленях, он соскребал слой глины (ему и на этот раз помогала жена), под которым были скрыты останки пяти человек из четвертой могилы. Уже через несколько часов головы усопших превратились в пыль. Но золотые, мягко поблескивающие маски сохранили форму лиц. Черты этих лиц были совершенно индивидуальны. «Вне всякого сомнения, каждая из масок должна была являться портретом усопшего».

Ему удалось обнаружить перстни с печатями и великолепными камеями, браслеты, тиары и пояса, 110 золотых цветов, 68 золотых пуговиц без орнамента и 118 золотых пуговиц с резным орнаментом – нет, на следующей же странице он упоминает еще о 130 золотых пуговицах, а далее о золотой модели храма, о золотом осьминоге…

Но, пожалуй, достаточно. Мы не будем продолжать: описание находок Шлимана занимает 206 страниц большого формата. И все это золото, золото, золото…

Вечером того дня, когда ночные тени опустились на микенский акрополь, Шлиман – «впервые после перерыва в 2344 года» – приказал зажечь здесь костры, напоминающие о тех, что в свое время известили Клитемнестру и ее любовника о грядущем прибытии Агамемнона. На этот раз, однако, костры должны были отпугивать воров от одного из самых богатых кладов, когда-либо изъятых из гробниц умерших царей.

Третьи большие раскопки Шлимана не дали золота, но в результате их он открыл поселение в Тиринфе. Благодаря им и предыдущим открытиям Шлимана в Микенах, а также тем, которые сделал на Крите 10 лет спустя английский археолог Эванс, постепенно начали вырисовываться очертания древней цивилизации, некогда господствовавшей во всем Средиземноморье.

Но прежде чем поведать об этом, мы позволим себе сказать несколько слов о месте Шлимана в науке его времени. Этот вопрос не потерял своей актуальности. Ведь и сегодня еще каждому исследователю приходится работать под перекрестным огнем критики, исходящей как от широкой публики, так и от ученого мира.

Сообщения Шлимана воспринимались совершенно иной аудиторией, чем «Донесения» Винкельмана. Светский человек восемнадцатого столетия, Винкельман писал для людей образованных, для небольшого круга посвященных, для владельцев музеев или, по крайней мере, тех, кто благодаря принадлежности к высшему обществу имел доступ к памятникам искусства древности.

Этот узкий мирок был потрясен раскопками Помпеи. Известие о каждой новой находке приводило его в восторг, но интересы этого мирка никогда не шли дальше эстетического любования. Влияние Винкельмана было весьма действенным, однако он нуждался в посредниках, в медиумах – поэтах и писателях, которые помогли вынести его идеи за пределы узкого круга просвещенных людей.

Шлиман действовал без посредников. Он сам сообщал обо всех своих находках и сам был их первым почитателем. Его письма распространялись по всему свету, его статьи печатались во всех газетах. Если бы в те времена существовали радио, кино, телевидение, Шлиман бы первым воспользовался ими.

Его открытия в Трое вызвали бурю не в узком кругу образованных людей, но в душе каждого человека. Винкельмановские описания статуй были близки сердцу эстетов, приводили в восхищение знатоков. Шлимановские золотые клады потрясли умы людей, живших во времена экономического подъема, ценивших так называемых selfmademen и обладавших здравым смыслом, людей, которые стали на сторону Шлимана, когда «чистая наука» отвернулась от «профана и дилетанта».

Через два-три года после шлимановских газетных сообщений 1873 года некий директор музея вспоминал:

Если Винкельман показал нам, по выражению Гердера, «тайну греков лишь издали», то Шлиману принадлежит честь открытия всего мира Античности. С удивительной смелостью он вывел археологию из освещенных тусклым светом керосиновых ламп кабинетов ученых под залитый солнцем свод эллинских небес и с помощью заступа решил проблему Трои. Он совершил прыжок из сферы классической филологии в живую предысторию и превратил ее в классическую науку.

Темпы, которыми осуществлялась эта революция, неизменный успех Шлимана, сам он, не то купец, не то ученый, достигший, однако, поразительных успехов и на том и на другом поприще, «рекламный характер» его публикаций – все это шокировало ученый мир, и в первую очередь – немцев.

Чтобы представить себе размах вспыхнувшего против него мятежа, достаточно вспомнить, что в годы, когда Шлиман уже развернул свою деятельность, вышло в свет 90 посвященных Трое и Гомеру работ, принадлежавших перу кабинетных ученых.

Основной огонь своих филиппик противники Шлимана обрушили на его дилетантизм. (Нам и в дальнейшем, на протяжении всей истории археологии, будет встречаться мрачная фигура археолога-профессионала, который с тупой цеховой ограниченностью преследует тех, кто отваживается помыслить о новом прыжке в неизведанное.) Нападки на Шлимана носили весьма серьезный характер. Именно поэтому здесь следует привести некоторые выдержки и цитаты. Первое слово предоставляем одному весьма озлобленному философу – Артуру Шопенгауэру:

Профессор Вильгельм Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, его советчик и друг, один из немногих специалистов, которых Германия дала ему в помощь, писал в 1932 году:

Недоверие «специалиста» к удачливому аутсайдеру – это недоверие мещанина к гению. Человек, не покидающий наезженной колеи обеспеченного образа жизни, презирает того, кто выбирает нехоженые тропы, кто «поставил на ничто». Это презрение необоснованно.

Если мы возьмем историю научных открытий за какой угодно период, нам будет не так трудно установить, что многие из них сделаны «дилетантами», «аутсайдерами» или вовсе самоучками-автодидактами, людьми, одержимыми одной идеей; людьми, которые не знали тормоза специального образования, шор специализации и просто перемахивали барьеры академических традиций.

Отто фон Герике, величайший немецкий физик восемнадцатого столетия, был по образованию юристом. Дени Папен[11] изначально изучал медицину.

Бенджамин Франклин, сын простого мыловара, не получив ни гимназического, ни университетского образования, стал не только выдающимся политиком (этого достигали люди и с меньшими способностями), но и великим ученым.

Гальвани, один из основателей электрофизиологии, медик по профессии, как доказывает Вильгельм Освальд в «Истории электрохимии», обязан своими открытиями именно пробелам в знаниях.

До четырнадцати лет не умел ни читать, ни писать Фраунгофер, автор выдающихся работ о спектре Солнца. А сын кузнеца Майкл Фарадей, один из самых значительных естествоиспытателей, начал свою карьеру переплетчиком.

На медицинском поприще трудился Юлиус Роберт фон Майер, чьи исследования – в числе прочих – позволили обосновать закон сохранения энергии, а также Гельмгольц, когда в двадцатишестилетнем возрасте опубликовал свою первую работу на ту же тему.

Математик и физик Бюффон самые выдающиеся труды посвятил геологии. Профессор анатомии Томас фон Зёммеринг в 1809 году построил и испытал электрохимический телеграф.

Сэмюэл Морзе был художником, точно так же как и Дагер. Первый создал телеграфную азбуку, второй изобрел фотографию.

Одержимые, сотворившие управляемый воздушный корабль, – граф Цеппелин, Гросс и фон Парсеваль состояли на военной службе в офицерских чинах и не имели о технике ни малейшего понятия.

Список бесконечен. Если исключить этих людей и их достижения из истории науки, ее здание обрушится. И тем не менее каждого из них преследовали насмешки и издевательства.

Перечень можно продолжать и применительно к истории науки, которой мы здесь занимаемся. Первыми серьезными переводами с санскрита мы обязаны не ориенталисту, а судье из Бенгалии сэру Уильяму Джонсу. Георг Фридрих Гротефенд, первым расшифровавший клинопись, получил классическое филологическое образование. Его последователь Роулинсон подвизался на военной и дипломатической стезе. Первые шаги на долгом пути расшифровки иероглифов сделал врач Томас Юнг. А Шампольон, который довел эту работу до конца, был профессором истории. Пергамский алтарь раскопал железнодорожный инженер Карл Хуман.

Достаточно ли примеров, чтобы стала ясна основная наша мысль? Мы не оспариваем роли специалистов. Но разве судят не по результатам, если, разумеется, средства были чистыми? Разве «аутсайдеры» не достойны особой благодарности?

Да, во время своих первых раскопок Шлиман допустил серьезные ошибки. Он уничтожил ряд древних сооружений, он разрушил стены, а все это представляло определенную ценность. Но Эдуард Мейер, крупнейший немецкий историк, отпустил ему этот грех. «Для науки, – писал он, – методика Шлимана, который начинал свои поиски в самых нижних слоях, оказалась весьма плодотворной. При систематических раскопках было бы очень трудно обнаружить старые слои, скрывавшиеся в толще холма, а значит, ту культуру, которую мы обозначаем как троянскую».

Трагической неудачей было то, что именно первые определения и датировки Шлимана почти все оказались неверными. Впрочем, открыв Америку, Колумб полагал, что ему удалось достичь берегов Индии. И разве это умаляет хоть сколько-нибудь его заслуги?

Бесспорно одно: если в первый год Шлиман вел себя на холме Гиссарлык как мальчик, который, стремясь разобраться в устройстве игрушки, разбивает ее молотком, то человека, открывшего Микены и Тиринф, трудно не признать настоящим специалистом-археологом. С этим соглашались и Дёрпфельд, и великий Эванс (последний, однако, с оговорками).

В свое время от «деспотической» Пруссии немало натерпелся Винкельман. Шлиман также много пережил из-за того, что остался не понятым в стране, где родились он сам и его юношеские мечты.

Даже в 1888 году, когда результаты его раскопок были известны всему миру, в этой стране увидело свет второе издание книги некоего Форхгаммера «Объяснение „Илиады“» (Erklärung der Ilias), в которой делалась бесславная попытка представить Троянскую войну как борьбу морских и речных течений, тумана и дождя на Троянской равнине.

Шлиман защищался как лев. Когда капитан Бёттихер, главный его противник, додумался до утверждения, будто Шлиман во время своих раскопок специально разрушил городские стены, чтобы уничтожить все, что могло бы противоречить его гипотезам о древней Трое, тот пригласил капитана в Гиссарлык, взяв на себя все расходы по путешествию.

Присутствовавшие при встрече компетентные лица подтвердили правильность точки зрения Шлимана и Дёрпфельда. Капитан внимательно осмотрелся вокруг, скорчил недовольную мину и, вернувшись домой, принялся утверждать, будто «так называемая Троя» есть на самом деле не что иное, как огромный античный некрополь.

Вильгельм Дёрпфельд

(1853–1940)

Тогда Шлиман во время четвертых раскопок 1890 года пригласил на холм специалистов со всего мира. У подножия холма, в долине Скамандра, он соорудил дощатые домики, в которых должны были найти приют четырнадцать ученых. На его приглашение откликнулись англичане, американцы, французы, немцы (в их числе Вирхов). И, потрясенные всем увиденным, пришли к тем же выводам, что Шлиман и Дёрпфельд.

Шлиман собрал уникальные коллекции. По его завещанию они должны были перейти в собственность той нации, которую, как писал Шлиман, «я люблю и ценю больше всего». В свое время он предлагал их греческому правительству, затем французскому. Одному русскому барону он писал в 1876 году в Петербург:

Однако самые искренние его привязанности – он неоднократно об этом говорил – принадлежали Англии, где его деятельность нашла самый широкий отклик, где «Таймс» предоставляла ему свои полосы еще в те времена, когда все немецкие газеты были для него закрыты. Британский премьер-министр Гладстон написал предисловие к его книге о Микенах, а еще ранее знаменитый востоковед Арчибальд Генри Сейс из Оксфорда – к книге о Трое.

Тем, что коллекции все же в конце концов попали «на вечное владение и сохранение» в Берлин, мы опять-таки обязаны (какая ирония судьбы!) человеку, увлекавшемуся археологией лишь как любитель, – великому врачу Вирхову, которому удалось добиться избрания Шлимана почетным членом Антропологического общества, а несколько позже – и почетным гражданином Берлина, наряду с Бисмарком и Мольтке[12].

В 1876 году, 54 лет от роду, Шлиман приступил к раскопкам в Микенах. В 1878–1879 годах при поддержке Вирхова он вторично раскапывает Трою. В 1880 году открывает в Орхомене, третьем городе, который Гомер наделяет эпитетом «златообильный», сокровищницу царя Миния. В 1882 году совместно с Дёрпфельдом вновь, в третий раз, раскапывает Трою, а двумя годами позже начинает раскопки в Тиринфе.

И снова знакомая картина: крепостная стена Тиринфа находится прямо на поверхности, она не скрыта под слоем земли. Пожар превратил ее камни в известку, а скреплявшую их глину – в настоящий кирпич. Археологи принимали ее за остатки средневековой стены, и в греческих путеводителях было написано, что в Тиринфе нет никаких особых достопримечательностей.

Шлиман опять доверился древним авторам. Он начал копать с таким рвением, что разорил тминную плантацию одного крестьянина из Кофиниона и вынужден был уплатить штраф в 275 франков.

Тиринф считался родиной Геракла. Циклопические стены вызывали во времена Античности восхищение. Павсаний ставит их в один ряд с пирамидами. Рассказывали, что Прет (Проит), легендарный правитель Тиринфа, позвал семь циклопов, которые и выстроили ему эти стены. Впоследствии такие же стены были сооружены в других местах, прежде всего в Микенах, что дало основание Еврипиду называть Арголиду «циклопической страной».

Во время раскопок Шлиман наткнулся на стены дворца, превосходящего своими размерами все когда-либо виденное и дающего великолепное представление о древнем народе, который дворец построил, и о царях, которые здесь жили.

Город возвышался на известняковой скале, словно форт. Стены его были выложены из каменных блоков длиной в 2–3 метра, а высотой и толщиной в 1 метр. В нижней части города, там, где находились хозяйственные постройки и конюшни, толщина стен составляла 7–8 метров. Наверху, где жил хозяин дворца, стены достигали 11 метров в толщину, высота их равнялась 16 метрам.

Какое зрелище должны были представлять собой внутренние помещения дворца, когда их заполняли толпы вооруженных воинов!

До сих пор о планировке гомеровских дворцов ничего не было известно, ибо никаких следов не сохранилось от дворца Менелая, Одиссея и прочих властителей. Руины Приамовой Трои также не позволяли разобраться в плане построек.

Здесь же явился свету настоящий гомеровский дворец с залами и колоннадами, с красивым мегароном (залом, имеющим очаг посередине), с атриумом и пропилеями. Здесь еще можно было увидеть остатки бани, где герои Гомера мылись и умащивали себя. (Пол в бане представлял собой цельную известняковую плиту весом в 20 тонн.) Здесь под заступом исследователя открывались картины, вызывающие в памяти те места из «Одиссеи», где повествуется о возвращении Хитроумного, о пире женихов, о кровавой бойне в большом зале.

Но еще больший интерес вызывали керамика и стенная роспись. Уже с самого начала Шлиману стало ясно, что найденные им в Тиринфе вазы и глиняная посуда родственны тем гончарным изделиям, которые он нашел в Микенах. Более того, тиринфская керамика, несомненно, родственна изделиям из глины, обнаруженным другими археологами в Азине, Нафплионе, Элевсине и на различных островах, прежде всего на Крите.

Разве найденное им в Микенах страусовое яйцо (сначала он принял его за алебастровую вазу) не свидетельствовало о связях Микен с Египтом? Разве он не встретил здесь ваз с так называемым геометрическим орнаментом, таких же, какие еще за полторы тысячи лет до нашей эры финикийцы привозили ко двору Тутмоса III?

И он подбирает один аргумент за другим, чтобы доказать, что напал на след культурных связей азиатского или африканского происхождения, на след цивилизации, которая была распространена на всем восточном берегу Греции и островах Эгейского моря, центр которой, вероятно, находился на острове Крит. Сегодня мы называем эту культуру крито-микенской. Шлиман первым обнаружил ее следы, но открыть ее предстояло другому исследователю.

Все стены во дворце были побелены, их украшали расписные фризы, протянувшиеся желто-голубым поясом на высоте человеческого роста.

Одна из росписей представляла особый интерес: изображенный на голубом фоне могучий бык выкатил в бешенстве глаза, вытянутый хвост выдает дикую ярость. А на быке, держась за его рог, то ли подпрыгивает, то ли танцует всадник.

По этому поводу Шлиман приводит в своей книге о Тиринфе слова некоего доктора Фабрициуса:

Это объяснение, к которому, очевидно, Шлиман в то время ничего не мог добавить, было, однако, недостаточным. Но если бы Шлиман исполнил намерение, к которому часто возвращался в мыслях, и поехал на остров Крит, он нашел бы там такое, что, дополнив роспись, многое бы прояснило и стало бы венцом дела его жизни.

Мысль заняться раскопками на Крите, в частности у Кносса, не оставляла Шлимана до его последнего часа. За год до смерти он писал:

Но препятствия были велики.

Правда, Шлиман сумел раздобыть письменное разрешение губернатора Крита, однако владелец холма заломил сумасшедшую цену. Он запросил ни больше ни меньше как 100 тысяч франков и только за эту сумму соглашался продать свой участок. Шлиман долго торговался и в конце концов сбил цену до 40 тысяч.

Однако, возвратившись на Крит с тем, чтобы подписать договор, он пересчитал число оливковых деревьев в своем новом имении и, к своему удивлению, обнаружил, что участок отрезан совершенно не так, как было сказано в договоре: вместо 2500 оливковых деревьев там оказалось всего лишь 888.

И тогда Шлиман отказался от сделки: торговец взял в нем верх над археологом. Пожертвовав ради науки целым состоянием, он из-за 1612 оливковых деревьев лишил себя возможности отыскать ключ к тем проблемам, которые сам же выдвинул в ходе своих открытий, но сумел разрешить лишь отчасти.

Стоит ли об этом сожалеть? Нет. Смерть, вырвав в 1890 году из его рук заступ, уложила в могилу великого исследователя, жизнь которого была богата и содержательна.

Рождественские праздники 1890 года он хотел провести с женой и детьми. Его очень мучило разболевшееся ухо. Занятый новыми проектами, он ограничился тем, что при проезде через Италию проконсультировался с двумя-тремя врачами. Они успокоили его.

Но в первый день Рождества он упал прямо посреди площади Пьяцца делла Санта-Карита в Неаполе, не потеряв, правда, сознания, но лишившись речи.

Добрые люди доставили миллионера в больницу, однако там его отказались принять. Тогда его отправили в полицию. Здесь при нем обнаружили адрес одного из врачей и вызвали его. Прибывший медик опознал пациента и послал за дрожками. Оглядев лежащего на полу человека в простой, пожалуй, даже бедной одежде, кучер поинтересовался, кто, собственно, будет платить. «Он богач», – ответил доктор и в доказательство вытащил из кармана больного кошелек, туго набитый золотом.

Шлиман промучился всю ночь. Он был все время в сознании. К утру он умер.

Тело его привезли в Афины. Проститься с ним пришли король и наследный принц, дипломатические представители, греческие министры, руководители всех греческих научных институтов. Перед бюстом Гомера благодарили они друга эллинов, человека, который сделал историю Греции богаче на тысячу лет. У гроба стояли жена и дети – Андромаха и Агамемнон.

Почти полностью замкнуть круг, смутные очертания которого скорее угадал, чем увидел Шлиман, было суждено человеку по имени Артур Эванс. Он родился в 1851 году, и, следовательно, в год смерти Шлимана ему было 39 лет.

Англичанин с головы до пят, Эванс являл собой полную противоположность Шлиману. Он получил образование в Хэрроу, Оксфорде и Гёттингене. Увлекшись расшифровкой иероглифов, нашел неизвестные ему знаки, которые привели его на Крит, где в 1900 году он приступил к раскопкам. В 1909 году Эванс стал профессором археологии в Оксфорде.

Медленно, но верно поднимаясь по научной иерархической лестнице, он наконец сумел добавить к своему имени «сэр». Артур Эванс был отмечен многими наградами. В частности, в 1936 году Королевское общество наградило его медалью Копли[13].

Короче говоря, по складу характера и развитию Эванс был полной противоположностью вечно мятущемуся, необузданному Шлиману. Однако результаты его исследований оказались не менее интересными.

Артур Эванс

(1851–1941)

Эванс прибыл на Крит, чтобы всего лишь проверить свою теорию касательно заинтересовавших его письменных знаков, и не рассчитывал задержаться здесь надолго. Однако, разъезжая по острову, он обратил внимание на огромные кучи щебня и руины – те самые, которые в свое время увлекли и околдовали Шлимана.

И вот в один прекрасный день Эванс оставил свою теорию письменности и взялся за лопату. Это случилось, как мы уже упоминали, в 1900 году. Годом позже он объявил, что ему понадобится по меньшей мере еще год, чтобы раскопать все представляющее интерес для науки.

И снова ученый заблуждался. Спустя четверть века он все еще продолжал свои раскопки на том же месте. Он шел по следам легенд и мифов – совсем как Шлиман. Подобно Шлиману, он раскапывал дворцы и клады. Он завершил работу над картиной, контуры которой тот наметил, но одновременно набросал эскизы ко многим другим полотнам, для которых у нас пока еще не хватает красок.

Воткнув заступ в землю Крита, Эванс встретился с островом загадок.

Остров Крит расположен в самой крайней точке огромной горной дуги, протянувшейся из Греции через Эгейское море к Малой Азии.

Эгейское море никогда не было непреодолимым барьером между континентами. Это доказал еще Шлиман, обнаружив в Микенах и Тиринфе предметы из разных отдаленных стран. Эвансу же предстояло найти на Крите африканскую слоновую кость и египетские статуи. Хозяйственное и экономическое единство связывало острова Эгейского моря и обе метрополии.

Метрополия в данном случае не означала материк, континент, ибо очень скоро выяснилось, что настоящим «материком», откуда исходило творческое начало, являлся один из островов – Крит.

Даже сам Зевс, согласно легенде, родился здесь, в Диктейской пещере, от «великой матери» титаниды Реи, супруги и сестры титана Кроноса. Пчелы приносили Зевсу мед, коза Амалфея кормила его своим молоком, нимфы охраняли его. Юные куреты[14] стояли у входа в пещеру, готовые защитить маленького Зевса от его собственного отца Кроноса, пожиравшего своих детей.

Легендарный царь Минос, сын Зевса, один из могущественнейших и прославленнейших властителей, жил и правил на этом острове.

Артур Эванс начал с раскопок близ Кносса. Античную стену здесь покрывал лишь тонкий слой почвы. Уже через два-три часа можно было говорить о первых результатах. Двумя неделями позже изумленный Эванс стоял перед остатками строений, покрывавших 8 аров, а с годами из-под земли появились развалины дворца, занимавшего площадь в 2,5 гектара.

Общей планировкой Кносский дворец напоминал дворцы в Тиринфе и Микенах, более того, находился с ними в явном родстве, несмотря на весьма существенные внешние отличия. В то же время его гигантские размеры, роскошь и простота лишний раз подчеркивали, что Тиринф и Микены не более чем второстепенные города, столицы колоний, далеких провинций.

Вокруг центрального двора – огромного прямоугольника – располагались сложенные из полых кирпичей здания с плоскими крышами, которые поддерживались колоннами. Но покои, коридоры и залы размещались в таком причудливом порядке, предоставляли посетителю столько возможностей заблудиться и запутаться, что всякому попавшему во дворец не могла не прийти в голову мысль о лабиринте, даже если он никогда не слышал о царе Миносе и детище Дедала, прообразе всех будущих лабиринтов.

Эванс, не колеблясь, объявил миру, что нашел дворец Ми-носа, сына Зевса, отца Ариадны и Федры, владельца Лабиринта и хозяина ужасного полубыка-получеловека – Минотавра.

Он открыл здесь настоящие чудеса. Населявший эти места народ (Шлиман нашел лишь следы его поселений), о котором до сих пор знали единственно из легенд, оказывается, утопал в роскоши и сладострастии и, вероятно, на вершине своего развития дошел до сибаритского «декаданса», который таил в себе зародыши упадка и регресса культуры.

Только высочайший экономический расцвет мог привести к подобному вырождению. Как и ныне, Крит в те времена являлся крупным поставщиком вина и оливкового масла. Он был центром торговли, точнее говоря, морской торговли. И то, что на первых порах, когда Эванс только приступил к раскопкам, поразило весь мир, – богатейший дворец древности не имел ни вала, ни укреплений – в скором времени нашло объяснение. Торговые склады, коммерция нуждались в более мощной защите, чем крепостные стены, сооружение чисто оборонительное. Такой защитой служил им могущественный, господствовавший на всем Средиземном море флот.

Жемчужиной моря, драгоценной геммой, вправленной в синь небес, должна была казаться эта столица приближающимся к острову морякам. Ее иссиня-белые стены, ее известняковые колонны, казалось, излучали блеск роскоши и богатства.

Реконструкция южного фасада Кносского дворца.

Эванс нашел кладовые. Там стояли богато орнаментированные гигантские сосуды-пифосы, некогда полные масла. Их изящный орнамент напоминал тот, что украшал сосуды в Тиринфе. Эванс не поленился вычислить общую вместимость всех находившихся в кладовой пифосов. Она составила 75 тысяч литров. Таким был дворцовый запас…

Кто же пользовался всем этим богатством?

Прошло немного времени, и Эванс убедился в том, что не все его находки можно отнести к одной и той же эпохе, что не все стены дворца имеют одинаковый возраст и не вся керамика, не весь фаянс, не все рисунки появились в одно и то же время.

Вскоре, пристальнее вглядевшись в даль тысячелетий, он разобрался в эпохах далекой цивилизации и разграничил ее (деление это не потеряло своего значения и поныне) на периоды: раннеминойский (III–II тысячелетия до н. э.), среднеминойский (примерно до 1600 года до н. э.) и позднеминойский – самый короткий, заканчивающийся примерно 1250 годом до н. э.

Он нашел следы деятельности человека, относящиеся к одному из самых ранних периодов, к неолиту, то есть к тому времени, когда люди еще не знали металла и все орудия, всю утварь выделывали из камня. Эванс отнес эти следы к X тысячелетию до н. э. Другие ученые оспаривают его мнение: они считают эту дату сомнительной и относят находки Эванса к V тысячелетию. На чем основаны их расчеты? Какие данные положил в основу своей периодизации Эванс?

Эванс нашел на Крите множество предметов иноземного происхождения, в частности керамические изделия из Египта, относящиеся к совершенно определенным, твердо датируемым периодам истории этой страны, ко времени господства той или иной династии.

Период расцвета этой культуры он отнес ко времени перехода от среднеминойской к позднеминойской эпохе, то есть примерно к 1600 году до н. э. – предположительному времени жизни и царствования Миноса, предводителя флота, властелина моря.

Это было время, когда всеобщее благосостояние уже начало перерастать в роскошь, а красоту возводили в культ. На фресках изображали юношей, собирающих на лугах крокусы и наполняющих ими вазы, девушек среди лилий.

Цивилизация оказалась накануне вырождения; ей на смену шла неуемная роскошь. В живописи, которая раньше подчинялась определенным формам, теперь господствовало буйное сверкание красок. Жилище служило не просто местом обитания – оно должно было услаждать глаз. Даже в одежде видели лишь средство для проявления утонченности и индивидуальности вкуса.

Стоит ли удивляться тому, что Эванс употребляет термин «модерн» для характеристики своих находок? В самом деле, во дворце, который не уступал размерами Букингемскому, имелись водоотводные каналы, великолепные бани, вентиляция, сточные ямы.

Параллель с современностью напрашивалась и при виде изображений людей, позволявших судить об их манерах, одежде, модах. Еще в начале среднеминойского периода женщины носили высокие остроконечные головные уборы и длинные пестрые платья с поясом, глубоким декольте и высоким корсажем. Теперь эта старинная одежда приобрела утонченно-изысканный вид. Обычное платье превратилось в своего рода корсет с рукавами, тесно облегавший фигуру, подчеркивавший формы и обнажавший грудь – уже из чувственного кокетства. Платья были длинные, с оборками, богатой и пестрой расцветки. Мотивом некоторых узоров служили крокусы, вырастающие из волнистой линии – условного изображения горного пейзажа. Поверх платья надевался пестрый передник. На голове дамы носили высокий чепец.

И если современные женщины в подражание мужчинам стали коротко стричь волосы, то критские кокетки были с нынешней точки зрения сверхмодницами, ибо причесывались точно так же, как мужчины!

Классический мотив минойского искусства – гимнаст на быке. Изображение с камеи, найденной на острове Крит.

Такими они и предстают перед нами на росписях. Вот критянки оживленно беседуют, сидя в непринужденных позах на садовой скамейке, в их взорах и выражениях лиц сквозит истинно французский шарм. Кажется невероятным, что эти создания жили несколько тысячелетий назад. Об этом вспоминаешь, лишь бросив взгляд на мужчин, всю одежду которых составляет облегающий бедра передник.

Среди найденных Эвансом замечательных рисунков («Даже наши рабочие чувствовали их волшебное очарование», – отмечает он) вновь мелькает нам уже знакомый – изображение плясуна на быке.

Плясун? Артист? Такое мнение составил себе Шлиман, когда обнаружил данный сюжет в Тиринфе, в этом городе-форпосте, где ничто не могло навести его на воспоминания о старых легендах, о быках и жертвах, о дымящейся на алтарях храмов крови.

Иное дело Эванс. Разве не стоял он на земле, где царствовал Минос, повелитель Минотавра – чудовища с туловищем человека и головой быка? Что гласит легенда?

Минос, царь Кносса, владыка Крита и всех эллинских морей, послал своего сына Андрогея в Афины принять участие в играх атлетов. Более сильный, чем его соперники-греки, Андрогей одержал над ними победу, но был из зависти убит Эгеем, царем Афин.

Разгневанный Минос послал в Афины свой флот, завладел городом и наложил на него ужасную контрибуцию: через каждые девять лет афиняне должны были посылать ему семь юношей и семь девушек, цвет молодежи, в качестве жертв Минотавру.

Когда подошел третий срок, Тесей, сын Эгея, возвратившийся к тому времени домой из долгого и полного героических деяний похода, вызвался поехать на Крит, чтобы убить чудовище:

Черные паруса развевались на мачтах корабля. Под белыми парусами должен был Тесей вернуться домой, если замысел его удастся.

Ариадна, дочь Миноса, увидав идущего на смерть героя, потеряла покой и сердце. Она вручила Тесею меч и клубок нитей, чтобы он не заблудился в Лабиринте. Конец нити она держала в руках, когда отправился он к Минотавру.

В ужасной схватке Тесей одолел чудовище, благодаря нити нашел обратную дорогу и вместе с Ариадной и друзьями поспешил домой.

Но так взволнован был он неожиданным спасением, что позабыл сменить паруса. Эгей, отец его, увидев черные паруса, принял их как скорбную весть и, решив, что сын его погиб, бросился с высокой скалы в море.

Могла ли эта легенда объяснить содержание рисунков? На одном из них две девушки и юноша играли с быком. Но действительно ли то была игра? Не шла ли речь о чем-то более серьезном? Быть может, даже о жизни и смерти? Может быть, сюжетом послужило жертвоприношение Минотавру, чье имя означало «бык Миноса»?

Чем чаще обращались к легенде, тем больше возникало вопросов. Однако представлялось неоспоримым, что она содержит в себе зерно истины: Лабиринт лежал у всех перед глазами. Допустимым выглядело и предположение, что легендарное торжество Тесея всего лишь символическое отображение победы, одержанной прибывшим с материка завоевателем, который разрушил дворец Миноса. Но то, что акт личной мести Миноса, потребовавшего неслыханных жертв за убитого сына, мог послужить причиной гибели его царства, казалось совершенно невероятным.

И тем не менее царство было разрушено, разрушено так внезапно и так основательно, что вторгшиеся в него не успели что-либо увидеть, услышать, чему-нибудь научиться. Разрушение оказалось столь же основательным, как гибель три тысячелетия спустя империи Монтесумы, уничтоженной кучкой пришлых испанцев, которые не оставили от нее ничего, кроме мертвых камней.

Загадка происхождения и гибели богатого народа, некогда населявшего Крит, и поныне занимает умы не только археологов, но и всех ученых, занимающихся древнейшим периодом античной истории.

Согласно Гомеру, остров населяли пять различных народов. Геродот утверждает, что Минос не был греком, Фукидид же свидетельствует об обратном. Эванс, который главным образом занимался именно этим вопросом, склоняется к гипотезе об афро-ливийском происхождении критян. Эдуард Мейер, крупнейший знаток античной истории, пишет, что они, вероятно, пришли не из Малой Азии. Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, выступил в 1932 году – ему к тому времени уже стукнуло восемьдесят – против Эванса, утверждая, что крито-микенское искусство зародилось в Финикии.

Где та нить Ариадны, которая поможет выбраться из этого лабиринта?

Такой спасительной нитью могла бы стать письменность. Из-за нее, собственно, Эванс и приехал в свое время на Крит. Уже в 1894 году он дал первое описание критских письмен. Ученый нашел бесчисленное множество идеографических надписей, а вблизи Кносса – около двух тысяч глиняных табличек со знаками линейного письма. И все же Ганс Йенсен в своем появившемся в 1935 году солидном труде «Письменность прошлого и настоящего» (1935) весьма трезво заключил, что «расшифровка критской письменности только начинается, и у нас нет пока еще никакой ясности в вопросе о том, что она собой представляла».

Столь же неясным, как происхождение народов, населявших Крит, и их письменности, предстает конец Критского царства. Смелых теорий здесь хоть отбавляй. Эванс выделял три отчетливые стадии разрушения: дважды дворец отстраивался заново, в третий раз от него остались одни развалины.

Если мы бросим ретроспективный взгляд на историю тех дней, то увидим кочующие орды пришельцев с севера, из дунайских стран, а возможно, и с юга России, которые вторгаются в пределы Греции, нападают на ее города, разрушают Микены и Тиринф. Это нашествие варварских племен все ширится и в конце концов приводит к гибели цивилизации.

Немного позже мы видим новые орды, на сей раз дорийцев. Они изгоняют ахейцев, но сами еще меньше тех способны принести какую-нибудь культуру. И если грабители-ахейцы обращали награбленное в свою собственность и удостоились упоминания в гомеровских песнях, то разбойники-дорийцы были способны лишь разрушать. И все-таки с их приходом начинается новая глава в истории Греции. Так обстояло дело по словам одних. А что говорят другие?

Эванс считал, что разрушение минойского дворца явилось следствием природного катаклизма. Классический пример – Помпеи. При раскопках Кносского дворца Эванс наткнулся на те же признаки внезапной и насильственной гибели и разрушения, что и д’Эльбёф и Венути у подножия Везувия: брошенные орудия труда, оставшиеся незавершенными ремесленные изделия и произведения искусства, внезапно прерванная домашняя работа. У него сложилась своя теория, которую ему удалось проверить на собственном опыте.

Двадцать шестого июня 1926 года, в 21 час 45 минут, Эванс, лежа в постели, читал книгу. Внезапно он ощутил сильный подземный толчок. Его кровать сдвинулась с места, стены дома дрожали. Кругом падали какие-то предметы, из опрокинувшегося ведра лилась вода. Земля сначала вздыхала и стонала, а потом взревела так, словно ожил легендарный Минотавр. Но толчок был непродолжителен, и, когда все успокоилось, Эванс соскочил с кровати и выбежал на улицу.

Он мчался к дворцу. Как оказалось, его реконструкции с честью выдержали экзамен: везде, где только было можно, он с самого начала употреблял стальные подпорки и балки. Однако во всех окрестных деревнях и в столице землетрясение произвело ужасные разрушения.

Таковы были личные впечатления Эванса, подкрепившие его гипотезу. Он исходил из того, что Крит – один из наиболее подверженных землетрясениям уголков Европы. Его гипотеза сводилась к тому, что лишь сильное и внезапное землетрясение, способное расколоть землю и поглотить все созданное человеком, лишь сильнейший подземный толчок могли настолько разрушить дворец Миноса, что на его месте не удалось уже построить ничего, кроме двух-трех жалких хижин.

Вот, собственно, и все об Эвансе. Некоторые не разделяют его воззрений. Будущее внесет ясность в этот вопрос. Несомненно одно: Эванс сумел замкнуть круг, смутные контуры которого фанатик Шлиман увидел в Микенах. Оба они – и Шлиман, и Эванс – были первооткрывателями. Теперь дело за исследователями: они должны найти нить Ариадны. Где зажжена лампа, при свете которой трудится будущий дешифровщик критской письменности? Лампа, которая способна осветить прошлое, более трех тысяч лет остававшееся в темноте?

Этим вопросом я в 1949 году и закончил главу. Но уже в середине 1950 года на него был получен первый ответ: Эрнст Зиттиг, профессор Тюбингенского университета, разрешил проблему, над которой 40 лет трудился финский ученый Сундвалл, а кроме него – немец Боссерт, итальянец Мериджи, чешский ученый Грозный (он расшифровал хеттские клинописные тексты из Богазкёя) и Алиса Кобер из Нью-Йорка, которая в 1948 году, разочаровавшись, объявила: «Не зная ни языка, ни письменности, эти надписи нельзя расшифровать».

Реконструкция культовой ниши в Кноссе, обнаруженной Эвансом. Рядом с глиняными идолами стилизованные бычьи рога, между которыми когда-то находился небольшой двуглавый топ

Казалось, Зиттиг достиг большого успеха: ему первому удалось последовательно применить в работе над расшифровкой критских письмен выработанную в ходе двух мировых войн методику дешифровки военных кодированных сообщений – своего рода искусство или даже науку, в основе которой лежат методы математической статистики. Для разрешения проблем античной филологии он расшифровал 11, а позднее 30 знаков так называемого критского линейного письма Б.

В середине 1953 года пришел второй ответ: англичанину Майклу Вентрису попала в руки найденная не так давно в Пилосе глиняная табличка с группой знаков, не исследованных Зиттигом. Вентрису удалось свободно прочитать ее, ибо оказалось, что текст написан по-гречески, хотя без использования греческого алфавита. Таким образом, отпала часть толкований Зиттига и в то же время начался новый этап борьбы, которая окончится еще не скоро¹⁵¹⁶.

Античная филология находится накануне окончательного разрешения важной проблемы. Однако ее разрешение сразу же ставит еще одну, гораздо более широкую проблему перед всей наукой о древности: почему, из каких побуждений на Крите, в самом сердце самостоятельной высокоразвитой культуры, за 600 лет до Гомера писали местными письменами по-гречески, на языке народа, который в те времена еще не достиг высокой стадии развития? Может быть, эти два языка существовали параллельно? А может быть, неверна вся наша древнегреческая хронология? Не возникает ли снова «проблема Гомера»?

Рамзес II (1279–1213 до н. э.), один из самых известных правителей древнего мира.

Здесь молодой фараон Египта изображен с типичными знаками царской власти: двойная корона (пшент), покрывало (немес), змея Урей и церемониальная борода.

У истоков археологического открытия Египта стоят Наполеон I и Виван-Денон – император и барон, полководец и человек искусства. Часть пути они прошли вместе и неплохо знали друг друга, хотя натурами были совершенно разными. Оба недурно владели пером, но у одного из-под пера выходили приказы, декреты и своды законов, а у другого – фривольные, если не сказать «порнографические», новеллы и рисунки, что называется «для любителей». Так или иначе, то обстоятельство, что именно Денон, как специалист-искусствовед, сопровождал Наполеона в Египетской экспедиции, явилось одной из счастливых случайностей, значение которых в полной мере выявляет лишь будущее.

Семнадцатого октября 1797 года близ деревушки Кампо-Формио был подписан мирный договор с австрийцами. Итальянский поход окончился, и Наполеон возвратился в Париж.

«Героические дни Наполеона позади!» – писал Стендаль. Он ошибался. Героические дни только начинались. Но еще до того, как Наполеон, подобно комете, осветил, а потом опалил всю Европу, он отдался «безумному замыслу, порожденному больной фантазией».

Беспокойно расхаживая из угла в угол тесной комнатушки, пожираемый честолюбием, сравнивая себя с Александром Великим, отчаявшись в несовершенном, он писал:

(Впрочем, осознание важности Египта как двери на Восток пришло значительно раньше. Гёте предсказал и политически верно оценил значение строительства Суэцкого канала. А еще ранее, в 1672 году, Лейбниц составил доклад Людовику XIV, в котором совершенно правильно – в плане последующего политического развития – очертил роль Египта в создании Французской империи.)

Девятнадцатого мая 1798 года с флотом в 328 кораблей, имея на борту 38 тысяч солдат и офицеров (почти столько же, сколько было у Александра, когда он отправился на завоевание Индии), Наполеон вышел из Тулона в открытое море. Цель – через Мальту на Египет.

План Александра! Для Наполеона Египет тоже не являлся самоцелью: его взгляд был устремлен дальше, к Индии. Поход за море мыслился попыткой нанести Англии, неуязвимой в Европе, смертельный удар на периферии. Нельсон, командующий английским флотом, тщетно крейсировал целый месяц в Средиземном море: дважды он был от Бонапарта чуть ли не на расстоянии пушечного выстрела и оба раза упускал его.

Второго июля Наполеон вступил на Египетскую землю. После изнурительного перехода по пустыне солдаты купались в Ниле. А затем перед ними возник Каир, словно видение из сказок «Тысячи и одной ночи», с тонкими башнями своих четырех сотен минаретов, с куполом мечети Джали аль-Азхар.

Но рядом с множеством изумительных по своему изяществу и филигранной орнаментике зданий, вырисовывавшихся в туманной дымке рассвета, рядом с великолепием утопающего в роскоши волшебного мира ислама проступали силуэты гигантских сооружений. Расположенные напротив серо-фиолетовой стены гор Маккатам, они вздымались прямо из желтой суши пустыни. Это были пирамиды Гизы, холодные, огромные, отчужденные, – окаменевшая геометрия, немая вечность, свидетели мира, который был мертв, когда ислам еще не родился.

Солдатам было не до восхищения и удивления. Перед ними лежало мертвое прошлое, Каир мнился волшебным будущим, а сейчас им противостояло воинственное настоящее – армия мамлюков.

Десять тысяч великолепно обученных всадников, танцующие от нетерпения кони, сверкающие ятаганы, и впереди в окружении 23 беев – османский губернатор Египта Мурад-бей, на белоснежном коне, в зеленом тюрбане, усыпанном бриллиантами.

Указав на пирамиды, Наполеон воскликнул: «Солдаты! Сорок веков величия смотрят на вас с высоты этих пирамид!» Это было не только обращение полководца к армии, психолога к массам – это был вызов человека Запада мировой истории.

Сражение выдалось жестоким, и победил не фанатизм мусульман, а европейская выучка, победили европейские штыки. Бой превратился в бойню. Двадцать пятого июля Бонапарт вошел в Каир.

Казалось бы, половина пути в Индию уже пройдена, но 1–3 августа произошло морское сражение при Абукире. Нельсону удалось наконец обнаружить французский флот, и он обрушился на него, словно карающий ангел. Наполеон попал в западню. Египетская авантюра была обречена.

Операция тянулась еще год. Еще были победы. Одну одержал генерал Дезэ в Верхнем Египте, а под занавес – и сам Наполеон, в битве у Абукира, того самого Абукира, который оказался свидетелем разгрома и уничтожения его флота.

Но еще этот год ознаменовался нуждой, голодом, холерой. А многим он принес и слепоту, следствие египетской глазной болезни, которая превратилась в постоянного спутника всех походов и даже получила специальное название – ophthalmia militaris[15].

Девятнадцатого августа 1799 года Бонапарт бежал, бросив свою армию. А 23 августа он стоял на борту фрегата «Муирон» и смотрел, как погружаются в море берега страны фараонов. Отвернувшись, он обратил свой взор к Европе.

Последствием неудавшейся в военном отношении экспедиции Наполеона было политическое открытие современного Египта и научное открытие Древнего. На кораблях французского флота находились не только две тысячи пушек, но и 175 «ученых штатских», а кроме того, библиотека, вобравшая в себя едва ли не все написанное во Франции о стране на Ниле, и несколько десятков ящиков с научной аппаратурой и измерительными приборами.

Весной 1798 года Наполеон впервые ознакомил ученых со своими планами, представ перед ними в большом зале заседаний Французской академии. Держа в руках двухтомные «Путешествия в Аравию» Нибура[16] и жестко постукивая по кожаному переплету указательным пальцем в подтверждение своих слов, он говорил о задачах науки в Европе.

Несколько дней спустя на борту его кораблей стояли астрономы и геометры, химики и минералоги, инженеры и ориенталисты, художники и писатели. Среди них – весьма своеобразный субъект, рекомендованный Наполеону в качестве рисовальщика легкомысленной Жозефиной.

Его полное имя было Доминик Виван-Денон. При Людовике XV он был хранителем коллекции древностей и слыл любимцем госпожи де Помпадур. Будучи секретарем посольства в Петербурге, он пользовался расположением Екатерины II.

Доминик Виван-Денон

(1747–1825)

Светский человек, ценитель прекрасного пола, дилетант во всех изящных искусствах, всегда полный сарказма, насмешливый и остроумный, он умел поддерживать дружеские отношения со всем светом.

Находясь на дипломатической службе в Швейцарии, он частенько навещал Вольтера, которого запечатлел на знаменитом рисунке «Завтрак в Ферне». Другая его работа – живописное полотно «Молитва пастухов», исполненное в манере Рембрандта, – помогла ему даже стать членом академии.

Наконец во Флоренции, в дышавшей искусством атмосфере тосканских салонов, его настигла весть о начале Великой французской революции. Он поспешил в Париж. Еще недавно посланник, богатый, независимый человек, он нашел свое имя в списке эмигрантов, подлежащих аресту за измену отечеству, и узнал, что его поместья отобраны в казну, а имущество конфисковано.

Разоренный, одинокий, многими преданный, он влачил убогое существование. Скитался по жалким углам, жил на деньги, вырученные от продажи рисунков, бродил возле рынка, видел, как на Гревской площади слетали с плеч головы многих его бывших друзей.

Так продолжалось, пока Денон не нашел неожиданного покровителя в лице Жака Луи Давида, великого художника Великой революции. Он получил возможность гравировать давидовские эскизы костюмов, те самые эскизы, которые должны были революционизировать моду. Этим он завоевал расположение Неподкупного[17].

Едва вступив на паркет после грязи Монмартра, по которой ему пришлось бродить, он вновь в самом выгодном свете явил свои дипломатические таланты и получил от Робеспьера обратно отнятые у него имения, был вычеркнут из эмигрантского списка. Он познакомился с красавицей Жозефиной де Богарне, был представлен Наполеону, понравился ему и таким образом стал участником Египетского похода.

По возвращении из страны на Ниле Денон, теперь уже испытанный, признанный, пользующийся всеобщим уважением, был назначен генеральным директором всех музеев. Следуя по пятам за Наполеоном, победителем на полях сражений всей Европы, он «организовывал» художественные трофеи (называя это «собиранием») и в результате положил основание одной из величайших коллекций Франции.

Коль скоро дилетантские занятия живописью и рисованием принесли ему такой большой успех, он имел все основания надеяться, что добьется не меньшего успеха и на литературном поприще. Невозможно, доказывали в одном салоне, написать настоящую любовную историю, сохраняя благопристойность. Денон заключил пари и через двадцать четыре часа положил на стол «Le Point du lendemain»[18] – новеллу, позволившую ему завоевать особое место в литературе. Среди знатоков она известна как наиболее деликатная в своем жанре. Бальзак назвал ее «великолепным руководством для мужей, а для людей холостых – бесценной картиной нравов последнего столетия».

Денону принадлежит также и «Œuvre priapique»[19] – впервые появившийся в 1793 году альбом гравюр, который содержит все, что обещает заглавие, и в своей фаллической ясности не оставляет желать ничего лучшего.

Любопытно, что публицисты-археологи, основательно занимавшиеся Деноном, кажется, даже не подозревали об этой стороне его деятельности. Не менее забавно и то, что такой добросовестный историк культуры, как Эдуард Фукс[20], посвятивший, как исследователь нравов, Денону-порнографу целый раздел своей книги, в свою очередь, кажется, ничего не знал о той важной роли, которую сыграл Денон в становлении египтологии.

Между тем этот разносторонний, во многих отношениях удивительный человек совершил дело, о котором нельзя забыть. Если Наполеон, завоевав Египет с помощью оружия, все-таки не смог удержать его в своих руках долее года, то Денон, завоевав страну фараонов с помощью карандаша, сохранил ее для вечности и открыл нашему сознанию.

Когда он, до того лишь салонный завсегдатай, впервые вступил на Египетскую землю, почувствовал знойное дыхание пустыни, увидел, полуослепленный, бесконечную рябь песков, то, должно быть, пришел в восторженное состояние, которое уже не покидало его. Грандиозные руины доносили до него, казалось, дыхание пяти ушедших в прошлое тысячелетий.

Его прикомандировали к Дезэ, который вместе со своей армией устремился по следам предводителя мамлюков Мурад-бея в Верхний Египет. И хотя Денону уже шел пятьдесят второй год, а генерал, выказывавший ему расположение, по возрасту годился рисовальщику в сыновья, тот не считался ни с лишениями, ни с трудностями, обусловленными климатом, вызывая восхищенное удивление солдат, многие из которых были еще совсем зелеными юнцами.

Денона можно было видеть и скачущим во весь опор на заморенной лошаденке в авангарде, и задумчиво плетущимся в хвосте обоза. Рассвет уже не заставал его в палатке. Он рисует и на остановках, и на марше, не расстается с папкой даже во время скудного обеда. «Тревога!» Он ввязывается в перестрелку, воодушевляет солдат, размахивая своей папкой… Вдруг какая-то сцена привлекает его внимание, и он забывает обо всем на свете, забывает, где находится, – он рисует…

Потом он стоит перед иероглифами. Он ничего о них не знает, и рядом нет никого, кто мог бы удовлетворить его любознательность. Денон срисовывает их на всякий случай и, не будучи специалистом, все же правильно подмечает самое главное, самое важное, различая среди них выпуклые, барельефные, и углубленные, en creux, и приходит к правильному заключению, что они относятся к разным эпохам.

В селении Саккара он делает рисунок ступенчатой пирамиды, в Дендере – грандиозных руин строений эпохи Нового царства. Он без устали носится по развалинам Стовратных Фив и впадает в отчаяние, когда приказ о выступлении приходит раньше, чем он успевает запечатлеть все, что предстает перед его глазами. Бранясь, он сгоняет двух-трех слоняющихся без дела солдат, и они еще успевают в спешке, второпях очистить от песка голову статуи, привлекшую его внимание.

Авантюристический поход продолжается. Войска доходят до Асуана, до первого нильского порога. На острове Элефантина Денон зарисовывает очаровательный, окруженный колоннами небольшой храм Аменхотепа III. И этот отличный рисунок остается единственным изображением храма, ибо в 1822 году он будет разрушен.

И когда войска поворачивают назад, направляясь домой (победа под Седиманом одержана, Мурад-бей разбит наголову), барон Доминик Виван-Денон увозит в своих бесчисленных папках добычу более ценную, чем трофеи, которыми поживились солдаты, захватившие украшения мамлюков, ибо, как бы ни воспламенялось воображение рисовальщика в чужих краях, от этого никогда не страдала точность его рисунков.

Он придерживался того вполне применимого к научным целям реализма, который отличал произведения старых мастеров и граверов на меди, не пренебрегавших ни одной деталью. Не имея ни малейшего понятия ни об импрессионизме, ни об экспрессионизме, они позволяли называть себя ремесленниками и не воспринимали это как уничижительную кличку.

Поэтому его рисунки стали драгоценнейшим материалом для научных исследований и изысканий, в том числе для фундаментального труда, положившего начало египтологии, – «Описание Египта» (Description de l’Egypte).

Тем временем в Каире был основан Египетский институт. Пока Денон зарисовывал, остальные ученые и художники обмеривали и считали, изучали и собирали то, что нашли. Материал, никем еще не обработанный и загадочный, лежал на поверхности и был так богат, что не требовалось браться за лопату.

Кроме отливок, записей, копий, рисунков, различных образцов флоры и фауны, минералов, в собрание попали 27 скульптур, по большей части разбитых, и несколько саркофагов. Была здесь и находка совершенно особого рода – черная отполированная базальтовая[21] стела с высеченной тремя различными письменами надписью на трех разных языках. Она получила широкую известность как Трехъязычный камень из Розетты, которому суждено было стать ключом ко всем тайнам Египта.

Но после Александрийской капитуляции в сентябре 1801 года Франции пришлось, как она этому ни противилась, передать захваченные египетские древности англичанам. Генерал Хатчинсон доставил груз в Лондон, а король Георг III передал драгоценные обломки, являвшиеся в те времена необычайной редкостью, в Британский музей.

Казалось, усилия Франции остались втуне, год работы потрачен бессмысленно, а те ученые, которые пали жертвой египетской офтальмии, совершенно напрасно лишились зрения. И вдруг выяснилось, что и доставленного в Париж с избытком хватит на целое поколение исследователей. Оказалось, что со всего материала сняты копии.

И первым, кто зримо и основательно описал результаты Египетской экспедиции, был Денон, который в 1802 году опубликовал свое «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» (Voyage dans la Haute et la Basse égypte).

Одновременно Франсуа Жомар, опираясь на материалы научной комиссии и, прежде всего, на материалы Денона, приступает к составлению труда, которому было суждено единственный раз в истории археологии сразу ввести в современный мир неведомую до тех пор цивилизацию, хотя и не вовсе исчезнувшую, как, например, троянская, но, по меньшей мере, столь же древнюю да и не менее загадочную, известную до того дня лишь некоторым путешественникам.

«Описание Египта» выходило на протяжении четырех лет, в 1809–1813 годах. Впечатление, которое произвели эти 24 увесистых тома, было колоссальным. Его можно сравнить разве только с сенсацией, вызванной впоследствии первой публикацией Болы о Ниневии[22], а еще позднее – книгой Шлимана о Трое.

В наш век всеобщего распространения ротационных машин трудно себе представить, какое значение имели великолепные содержательные издания тех времен с бесчисленными, нередко красочными гравюрами, в роскошных переплетах, доступные лишь зажиточным людям, которые бережно хранили их, видя в них сокровищницы знания.

Свидетельство «объединения обеих земель», Верхнего и Нижнего Египта. Так называемая триумфальная палетка Нармера. Алевролит. Около 3200–3000 гг. до н. э. На изображении правитель Верхнего Египта побеждает одного из «народов папируса» в дельте Нила.

Ныне любое ценное научное открытие мгновенно становится достоянием всего света, распространяясь и тиражируясь в гигантских масштабах посредством фотографии, печати, кино, радио, сталкиваясь с другими публикациями, одна крикливее другой, которые каждый может приобрести и тут же забыть, ибо его внимание поглотит очередная новинка. Ныне ничто уже не хранится столь бережно, ценное и значительное подчас теряется среди макулатуры. Поэтому лишь с большим трудом мы можем представить себе, какое волнение охватывало людей, когда они получали первые тома «Описания» и видели невиданное, читали о неслыханном, узнавали прошлое, о котором до сих пор и не подозревали.

Заглянув в глубь минувших веков, они исполнились неведомого нам благоговейного волнения, ибо культура Египта была значительно древнее любой известной в то время. Египет был стар уже тогда, когда первые народные собрания на Капитолийском холме закладывали основы политики Римской державы. Он был древен и занесен песками, когда германцы и кельты охотились в лесах Северной Европы на медведей.

Его замечательная культура сложилась уже в самом начале правления первой царской династии. С этого времени можно говорить о начале достоверной истории Египта, а когда пресеклась XXVI династия, до начала нашей эры оставалось еще полтысячелетия. Еще предстояло минуть временам господства Ливии, Эфиопии, Ассирии, Персии, Греции, Рима, и лишь тогда взошла звезда над Вифлеемом.

Разумеется, существование каменных чудес на берегах Нила не составляло тайны, но сведения о них носили полулегендарный характер и отличались досадной неполнотой. Лишь немногие памятники попали в музеи, лишь немногие были доступны широкому обозрению.

Посетивший Рим путешественник мог полюбоваться львами на лестнице Капитолия (ныне их нет), статуями царей династии Птолемеев, то есть произведениями, относящимися к весьма поздней эпохе, когда блеск Древнего Египта уже померк, когда ему на смену пришел александрийский эллинизм. Кроме того, были известны несколько обелисков (в Риме их насчитывалось 12), несколько рельефов в садах кардиналов и скарабеи. Загадочные знаки на брюшке этого священного для египтян навозного жука послужили причиной того, что скарабеи распространились по Европе как амулеты, а в более позднее время стали использоваться в качестве украшений и печаток.

Это было все.

Очень немногое предлагали и парижские книготорговцы: книги о Древнем Египте можно было буквально пересчитать по пальцам. Правда, в 1805 году появилось большое пятитомное издание Страбона – великолепный перевод его географических сочинений (Страбон объездил Египет во времена Августа), и знание, прежде доступное лишь специалистам, стало всеобщим достоянием. Много ценных научных сведений содержалось и во второй книге Геродота, этого удивительного путешественника древности. Но кто читал сочинения Геродота? И кто удерживал в памяти все остальные, разрозненные сведения античных авторов, содержавшиеся в самых различных сочинениях?

Ранним утром солнце поднимается на голубовато-стальном небе – сначала желтое, затем ослепительно-яркое, потом увядающее. Оно движется по небосводу, отражаясь в коричневом, желтом, желтовато-коричневом, белом песке.

Словно врезанные в песок, лежат глубокие тени – темные силуэты изредка встречающихся здесь строений, деревьев, кустов.

Сквозь эту вечно залитую солнцем, не знающую непогоды пустыню (здесь не бывает ни дождя, ни снега, ни тумана, ни града), пустыню, которая никогда не слышала раскатов грома и никогда не видела блеска молнии, где воздух сухой, стерильный, консервирующий, а земля бесплодная, крупитчатая, ломкая, крошащаяся, катит свои волны отец всех потоков, «Отец всемогущий Нил».

Он берет начало в глубинах страны и, вспоенный озерами и дождями в темном, влажном, тропическом Судане, набухает, заливает все берега, затопляет пески, поглощает пустыню и разбрасывает ил, плодородный нильский ил.

Каждый год на протяжении тысячелетий он поднимается на 16 локтей – ровно столько детей резвится около речного бога в символической мраморной группе Нила в Ватикане, – а затем медленно возвращается в свое русло, сытый и умиротворенный, поглотив не только пустыню, но и суть земли, сушь песка.

Там, где стояли его коричневые воды, проклевываются ростки, произрастают злаки, давая необыкновенно обильные урожаи, принося «тучные» годы, которые позволяют прокормиться в «тощие». Так каждый год вновь возрождается Египет, «дар Нила», как его еще две с половиной тысячи лет назад назвал Геродот, «житница» Древнего мира, которая заставляла Рим голодать, если в тот или иной год нильская вода стояла слишком низко или, наоборот, паводок был слишком высок.

Там, в этой местности, с ее сверкающими куполами и хрупкими минаретами, в городах, переполненных людьми с разным цветом кожи, сынами сотен различных племен и народов – арабами, нубийцами, берберами, коптами, неграми, – в городах, где звучат тысячи разных говоров, возвышались, словно вестники из другого мира, развалины храмов, гробниц, остатки колонн и дворцовых зал.

Там вздымались ввысь пирамиды (на одном лишь поле близ Каира их 67), выстроившиеся в выжженной зноем пустыне, на «учебном плацу солнца» чудовищные склепы царей. На сооружение только одного из них ушло 2,5 миллиона каменных плит, 100 тысяч рабов на протяжении долгих 20 лет воздвигали его.

Там разлегся один из сфинксов – получеловек-полузверь с остатками львиной гривы и дырами на месте носа и глаз: в свое время солдаты Наполеона избрали его голову мишенью для своих пушек. Он отдыхает уже многие тысячелетия и готов пролежать еще немало. Он так огромен, что какой-нибудь из Тутмосов, мечтая получить за это трон, мог бы соорудить храм между его лап.

Там стояли тонкие, как иглы, обелиски – часовые храмов, пальцы пустыни, воздвигнутые в честь царей и богов. Высота многих из них достигала 28 метров. Там были храмы в гротах и храмы в пещерах, бесчисленные статуи – и деревенских старост²³, и фараонов, – саркофаги, колонны, пилоны, всевозможные скульптуры, рельефы и росписи…

И все на этом грандиознейшем из существующих кладбищ испещрено иероглифами – таинственными, загадочными знаками, рисунками, контурами, символическими изображениями людей, зверей, легендарных существ, растений, плодов, различных орудий, утвари, одежды, оружия; геометрическими фигурами, волнистыми линиями и изображениями пламени.

Они были выполнены на дереве, камне и бесчисленных папирусах, встречались на стенах храмов, в камерах гробниц, на заупокойных плитах, на саркофагах, на стенах, статуях божеств, ларцах и сосудах; даже письменные приборы и трости были испещрены иероглифами. «Тот, кто пожелал бы скопировать надписи на храме Эдфу, даже если бы трудился с утра до вечера, не управился бы с этим и в двадцать лет».

Реконструкция фасада храма Гора в Эдфу.

Таким был мир, открытый «Описанием» изумленной Европе, той самой ищущей Европе, которая занялась исследованием прошлого, которая по настоянию Каролины, сестры Наполеона[23], с новым рвением принялась за раскопки в Помпеях и чьи ученые, восприняв у Винкельмана методику археологических исследований и толкования находок, горели желанием проверить его методы на практике.

Однако после стольких похвал «Описанию Египта» нужно сделать одну оговорку: представленный в нем материал – описания, рисунки, копии – был, несомненно, доброкачественным, но там, где речь шла о Древнем Египте, авторы ограничивались голой регистрацией. В большинстве случаев они ничего не объясняли, да и не могли ничего объяснить. Там же, где они все-таки пытались что-то растолковать, толкования оказывались неверными.

Представленные ими памятники оставались немыми. Попытка их систематизации была искусственной, ибо в ее основе лежало не знание, а наития. Непонятными оставались иероглифы, неясными – знаки, чужим – язык.

«Описание Египта» открыло совершенно новый мир, но связи и отношения этого нового мира, его устройство, его роль в древнем окружении оставались неразрешенной загадкой.

Как много нового удалось бы узнать, сумей кто-нибудь расшифровать иероглифы!

Но возможно ли это?

Де Саси, крупнейший французский ориенталист, объявил: «Проблема слишком запутанна и научно неразрешима». Но, с другой стороны, разве скромный учитель из Гёттингена по фамилии Гротефенд не опубликовал исследование, которое указало путь к расшифровке клинописи Персеполя? Разве он не поделился в этом исследовании первыми результатами своей дешифровки? А ведь в распоряжении Гротефенда имелся весьма незначительный материал. Здесь же бесчисленное множество иероглифических надписей лежало, так сказать, на поверхности, доступное всем.

А разве один из солдат Наполеона не обнаружил странную плиту из черного базальта, способную, как утверждалось в журнале, поместившем сообщение о счастливой находке, дать ключ к расшифровке иероглифов? Впоследствии это утверждение поддержали все ученые, которым удалось ее увидеть.

Где тот исследователь, который сумеет использовать плиту? Заметку о Розеттском камне журнал «Курьер Египта» (Courier de l’égypte) напечатал 29 фрюктидора VII года революции со ссылкой: «Розетта, 2 фрюктидора VII года». И надо же было такому случиться, что благодаря счастливому стечению обстоятельств этот номер издававшегося в Египте журнала попал в дом человека, чей сын 20 лет спустя, проделав поистине гениальную, беспрецедентную работу, прочтет надпись на черном камне и тем самым разрешит загадку иероглифов.

Когда знаменитый основатель френологии Галль[24], популяризируя свою теорию, разъезжал по городам и весям, сопровождаемый благоговейным восхищением одних, бранью и насмешками других, ему как-то в Париже представили в одном обществе совсем юного студента. Едва успев бросить взгляд на череп юноши, Галль воскликнул: «Ах, какой гениальный лингвист!» Шестнадцатилетний малый, которого представили Галлю, – прославленный френолог, разумеется, не мог этого знать (хотя, может, все это было обычным шарлатанским трюком?) – владел в то время, не считая латыни и греческого, по меньшей мере полудюжиной восточных языков.

В XIX веке укоренилась странная манера написания биографий. Составители жизнеописаний рьяно выискивали и сообщали своим читателям факты такого рода: трехлетний Декарт, увидев бюст Евклида, воскликнул: «А!» Или же старательнейшим образом собирали и изучали предъявленные Гёте прачкой счета за стирку белья, пытаясь даже в складках жабо и манжет усмотреть признаки гения.

Первый пример свидетельствует о грубом методическом просчете, второй – просто нелепость, но и то и другое – источник анекдотов, а что, собственно говоря, можно возразить против анекдотов? Ведь даже история о трехлетнем Декарте достойна сентиментального рассказа, если, разумеется, не рассчитывать на тех, кто все двадцать четыре часа в сутки пребывает в абсолютно серьезном настроении. Итак, откинем сомнения и расскажем об удивительном рождении Шампольона.

В середине 1790 года Жак Шампольон, книготорговец в местечке Фижак, позвал к своей полностью парализованной жене – все врачи оказались бессильны перед недугом – местного «колдуна», некоего Жаку.

Жан-Франсуа Шампольон

(1790–1832)

Фижак расположен на юго-востоке Франции, в Дофине – «провинции семи чудес», одной из самых красивых в стране, где, как говорят, обитает сам Господь Бог. Эти края населяют люди жесткого, консервативного склада, которых нелегко вывести из летаргии (хотя однажды они оказались способны на проявление невероятного фанатизма). При всем том они строгие католики и легко верят всему волшебному.

Колдун приказал положить больную на разогретые травы (и этот факт, и все последующие подтверждены несколькими свидетелями), заставил ее выпить горячего вина и, объявив, что она скоро выздоровеет, предсказал ей – это более всего потрясло все семейство – рождение мальчика, который со временем завоюет немеркнущую славу.

На третий день больная встала на ноги. Двадцать третьего декабря 1790 года в два часа утра у нее родился сын – Жан-Франсуа Шампольон, человек, которому удалось расшифровать египетские иероглифы. Так сбылись оба предсказания.

Если дети, зачатые дьяволом, и впрямь рождаются с копытцами, нет ничего удивительного в том, что вмешательство колдунов приводит к не менее заметным результатам. Врач, осматривавший юного Франсуа, с большим удивлением констатировал, что у него желтая роговица глаз – особенность, присущая жителям Востока, но крайне редкая для европейцев. Более того, у мальчика была необычайно темная, почти коричневая кожа и восточный тип лица. Двадцать лет спустя его везде называли «египтянином».

Он был сыном революции. В сентябре 1792 года Фижак присягнул на верность Республике. С апреля 1793 года начался период «великого страха». Дом Шампольона-отца стоял в тридцати шагах от плаца (впоследствии эта площадь будет названа именем Шампольона), на котором было посажено «дерево свободы». Первое, что Франсуа услышал уже вполне осознанно, стал плач тех, кто искал в родных для него стенах убежища от разбушевавшейся черни. Среди них был и священник, который стал его первым учителем.

«Пяти лет от роду, – отмечает один растроганный биограф, – он осуществил свою первую расшифровку: сравнивая выученное наизусть с напечатанным, сам научился читать». В семь лет мальчик впервые услышал волшебное слово «Египет» в связи с обманчивым блеском «фата-морганы» – намеченным, но так и не реализованным планом участия его брата Жака Жозефа, который был старше Франсуа на 12 лет, в Египетской экспедиции Наполеона.

В Фижаке Франсуа учился, по словам очевидцев, плохо. Из-за этого в 1801 году старший брат, одаренный филолог, очень интересовавшийся археологией, увозит мальчика к себе в Гренобль и берет на себя заботу о его воспитании.

Когда вскоре одиннадцатилетний Франсуа проявляет удивительные познания в латинском и греческом языках и делает поразительные успехи в изучении древнееврейского, его брат, также человек блестящих способностей, как бы предчувствуя, что младший когда-либо прославит фамильное имя, решает впредь именоваться Шампольоном-Фижак. Впоследствии его называли просто Фижак.

В том же году с юным Франсуа беседовал Жозеф Фурье. Этот знаменитый физик и математик участвовал в Египетском походе, был секретарем Египетского института в Каире, французским комиссаром при египетском правительстве, начальником судебного ведомства и душой Научной комиссии. Теперь он был префектом департамента Изер и жил в Гренобле, собрав вокруг себя лучшие умы города. Во время инспекции школ он вступил в спор с Франсуа, запомнил его, пригласил к себе и показал ему свою египетскую коллекцию.

Смуглолицый мальчик, словно зачарованный, смотрит на папирусы, разглядывает первые иероглифы на каменных плитах. «Можно это прочесть?» – спрашивает он. Фурье отрицательно качает головой. «Я это прочту, – уверенно говорит маленький Шампольон (впоследствии он будет часто рассказывать эту историю), – я прочту это, когда вырасту!»

Не напоминает ли вам это историю о другом мальчике, который однажды так же убежденно, с той же маниакальной уверенностью сказал своему отцу: «Я найду Трою!» Но какими различными путями шли они к осуществлению своих детских мечтаний! Сколь различными оказались их методы!

Шлиман был самоучкой чистейшей воды. Шампольон ни на шаг не отклонился от намеченного пути в овладении науками (кстати, он прошел этот путь настолько быстро, что обогнал всех товарищей по учебе). Шлиман начинал свои исследования, не имея никакой специальной подготовки, Шампольон – во всеоружии научных знаний своего века.

О его образовании заботился брат. Он пытался сдерживать невероятную жажду знаний, обуревавшую мальчика. Тщетно! Шампольона интересовали самые отдаленные вопросы, и он протаптывал тропинки ко всем монбланам наук.

В двенадцать лет он опубликовал свою первую книгу, название которой говорит само за себя: «История знаменитых собак».

Отсутствие систематического исторического обзора мешало ему в занятиях, и он сам составил хронологическую таблицу, озаглавив ее: «Хронология от Адама до Шампольона-младшего». (Старший брат отказался от родовой фамилии, предчувствуя, кому из двух братьев суждено отбрасывать большую тень. Шампольон-младший, называя себя так, намекал на существование Шампольона-старшего.)

В тринадцать лет Франсуа начинает изучать арабский, сирийский, халдейский, а затем и коптский языки. Заметим, кстати, что какой бы предмет он ни осваивал, что бы ни делал, чем бы ни занимался, все это в конечном счете было связано с проблемами египтологии. Так, он взялся за древнекитайский, только чтобы попытаться доказать родство этого языка с древнеегипетским.

Он знакомится с текстами на древнеперсидском, пехлевийском, персидском, казалось бы очень далеких от предмета его интересов и только благодаря Фурье попавших в Гренобль, собирает все, что только может собрать, и летом 1807 года, семнадцати лет от роду, составляет первую географическую карту Древнего Египта, первую карту времен царствования фараонов.

Всю дерзость этого труда можно оценить, лишь зная, что Шампольон не располагал (да и не мог в то время располагать) никакими источниками, кроме Библии да отдельных латинских, арабских и еврейских текстов, большей частью фрагментарных и искаженных, которые он сравнивал с коптскими. Только коптский язык, известный благодаря тому, что в Верхнем Египте на нем изъяснялись вплоть до XVII века, и мог служить своего рода мостиком к языку Древнего Египта.

Одновременно юноша собирает материал для книги и принимает решение переехать в Париж, но Гренобльская академия желает получить от него заключительный труд. Господа академики имели при этом в виду обычную, чисто формальную речь. Шампольон же представляет целую книгу – «Египет при фараонах» (L’Egypte sous les Pharaons).

Первого сентября 1807 года он зачитывает введение. Стройный, высокий юноша, болезненно-красивый, как все рано созревшие люди, – таким он предстал перед академией. То, что он сообщает, сформулировано в смелых тезисах и излагается с покоряющей силой логики.

Результат необычаен! Семнадцатилетнего юношу единогласно избирают членом академии. Ренольдон, президент академии, поднимается и заключает его в объятия: «Если академия, несмотря на вашу молодость, избирает вас своим членом, она тем самым отдает дань вашим заслугам, тому, что вы уже совершили. Но в еще большей степени она рассчитывает на то, что вам суждено совершить. Она убеждена, что вы оправдаете возлагаемые на вас надежды и в тот день, когда вы своими трудами создадите себе имя, вспомните, что первое поощрение вы получили от нее». За одни сутки вчерашний школяр превратился в академика.

Выйдя из здания лицея, Шампольон теряет сознание. Он вообще страдает в это время болезненной чувствительностью. Натура впечатлительная, подверженная меланхолии, он был не только необычайно развит духовно – многие уже открыто называли его гением, – но и не по годам зрел физически. (Когда он, едва покинув школьную скамью, решил жениться, им руководило нечто большее, чем первое увлечение школьника.)

Он знает: впереди новый этап жизни. И перед его внутренним взором возникает огромный город, центр Европы, средоточие духовной, политической и культурной жизни.

Когда после семидесятичасовой тряски тяжелый экипаж, в котором он вместе с братом совершает путешествие, наконец приближается к Парижу, он успевает уже многое передумать, не раз переходя от грез к действительности.

Он видит пожелтевшие от времени папирусы. В его ушах звучат слова на добром десятке языков. Ему мерещатся камни, испещренные иероглифами, а среди них – таинственная стела из черного базальта, тот самый камень из Розетты, копию которого он впервые узрел незадолго до отъезда при прощании с Фурье. Письмена на этом камне буквально преследуют его.

Внезапно он наклоняется к брату и – это не вымысел – говорит вслух то, о чем постоянно думает, на что всегда надеялся и в чем сейчас вдруг обрел уверенность. «Я расшифрую их, – говорит он, – я расшифрую эти иероглифы, я уверен в этом».

Утверждают, что Розеттский камень нашел некий Дотпуль. Однако на самом деле Дотпуль, командовавший инженерными отрядами, был всего лишь начальником того, кто обнаружил стелу.

Другие источники называют имя некоего Бушара, но этот офицер просто руководил работами по укреплению разрушенного форта Ар-Рашид, стоявшего в семи с половиной километрах к северо-западу от Розетты, на Ниле, и уже переименованного в форт Жюльен. Позднее Бушар возглавил работы по перевозке камня в Каир.

На самом деле Розеттский камень нашел неизвестный солдат. Мы никогда не узнаем, был ли он человеком образованным, сумевшим сразу же, как только его кирка наткнулась на камень, оценить все значение находки, или же малограмотным суеверным малым, вскрикнувшим при виде покрытой таинственными письменами плиты из страха перед колдовскими чарами.

Обнаруженная в развалинах крепости плита, величиной со столешницу, была вытесана из мелкозернистого черного базальта и с одной стороны отполирована. На ней проступали три надписи, три колонки знаков, полустертых в результате выветривания, под воздействием миллионов песчинок, тысячелетиями царапавших поверхность камня. Из трех надписей первая, в 14 строк, была иероглифической. Вторая, в 32 строки, – демотической. Наконец, третью, в 54 строки, начертали по-гречески.

По-гречески! Следовательно, ее можно прочесть, можно понять!

Один из наполеоновских генералов, страстный поклонник эллинистической культуры, тотчас приступает к переводу. Это, констатирует он, относящееся к 196 году до н. э. постановление верховных жрецов Мемфиса о восхвалении царя Египта Птолемея V Эпифана за его пожертвования.

Вместе с другими трофеями французов после капитуляции осажденной англичанами Александрии плита попала в Британский музей в Лондоне. Но Египетской комиссии удалось своевременно снять с нее (как, впрочем, и с других находок) слепки и изготовить отливки.

Отливки доставили в Париж, и ученые занялись их исследованием и сличением, в первую очередь – сличением. Ибо что могло быть важнее заключения об аутентичности текстов? Именно такая мысль прежде всего приходила в голову.

Ключ к расшифровке. Розеттский камень с надписью на трех языках – двух вариантах египетского (иероглифами и демотическим письмом) и на греческом – позволил наконец расшифровать египетские иероглифы. С Розеттским камнем неразрывно связано имя Жана-Франсуа Шампольона, которому удалось расшифровать иероглифы в 1822 г.

Впрочем, об этом в свое время писал еще журнал «Курьер Египта». Еще на его страницах доказывалось, что плита является ключом к вратам исчезнувшего царства, что благодаря ее находке появилась возможность «объяснить Египет с помощью самих египтян». Вряд ли после перевода греческой надписи составит большой труд определить, какие иероглифы соответствуют тем или иным греческим словам, понятиям и именам.

И тем не менее лучшие умы того времени спасовали перед этой задачей. Над ней ломали головы не только во Франции, но и в Англии, где находился камень, Германии и Италии. Но все усилия оказались тщетными, ибо исследователи, все до одного, исходили из ложных предпосылок. Все они, без исключения, жили теми представлениями об иероглифах, которые частично восходили еще к Геродоту. И эти представления с поистине чудовищным упорством, присущим многим заблуждениям человечества, затуманивали ученые головы.

Для расшифровки иероглифов требовался чуть ли не коперниковский переворот, наитие провидца, смело рвущего с традиционными представлениями, способного, словно молния, озарить тьму.

Когда семнадцатилетний Шампольон был представлен братом своему будущему учителю Сильвестру де Саси, человеку маленькому, незаметному, но широко известному за пределами Франции, юноша не испытал ни смущения, ни робости и, так же как когда-то при встрече с Фурье, очаровал собеседника.

Де Саси был недоверчив. Вооруженный к сорока девяти годам всеми достижениями науки того времени, он вдруг увидел перед собой молодого человека, с невероятной смелостью приступившего в своей книге «Египет при фараонах» к осуществлению плана, время которого, как заявлял сам де Саси, еще не настало.

О чем же он находит нужным сказать в своих воспоминаниях? Умудренный жизнью человек, он пишет о «глубоком впечатлении», которое произвела на него эта встреча! Удивляться здесь нечему. Книга – де Саси видел тогда только введение к ней – уже через год была почти полностью готова. Таким образом, де Саси уже признает за семнадцатилетним Шампольоном те заслуги, которые все остальные признали лишь семь лет спустя.

Шампольон с головой уходит в учебу. Презрев соблазны парижской жизни, он зарывается в книги, бегает из института в институт, выполняет тысячу и одно поручение гренобльских ученых, буквально засыпавших его письмами, изучает санскрит, арабский и персидский – «итальянский язык Востока», как называет его де Саси, – а между делом еще просит в письме брату прислать ему китайскую грамматику – «чтобы рассеяться».

Он так проникается духом арабского языка, что у него даже меняется голос, и в одной компании какой-то араб, приняв его за соотечественника, раскланивается с ним и обращается к нему с приветствием на своем родном языке.

Познания Шампольона о Египте, которые он приобрел лишь благодаря своим занятиям, настолько глубоки, что поражают известнейшего в то время путешественника по Африке Шарля Соннини де Манонкура. После одной из бесед с Шампольоном тот удивленно воскликнул: «Он знает страны, о которых у нас шел разговор, так же хорошо, как я сам».

Спустя всего лишь год Шампольон до того хорошо овладевает коптским языком («Я говорю сам с собой по-коптски…») и демотическим письмом, что практики ради транскрибирует демотическими знаками ряд коптских текстов. А через 40 лет (надо же было случиться такой невероятной истории!) некий незадачливый ученый опубликовал один из этих текстов как египетский документ времен императора Антонина, снабдив его глубокомысленными комментариями… Вот вам французский вариант истории Берингера и его книги об окаменелостях.

При всем том Шампольону приходится туго, отчаянно туго. Если бы не самоотверженная поддержка брата, он бы умер с голоду.

Он снимает за 18 франков жалкую лачугу неподалеку от Лувра, но очень скоро, задолжав за жилье, обращается к брату, умоляя помочь. В отчаянии, что не может свести концы с концами, он приходит в полнейшее замешательство, когда получает ответное письмо, в котором Фижак сообщает, что ему придется продать свою библиотеку, если Франсуа не сумеет сократить расходы.

Сократить расходы? Еще? Но у него и так рваные подметки, его костюм совершенно обтрепался, ему стыдно показаться в обществе!

В конце концов он заболевает: необычно холодная и сырая парижская зима дала толчок развитию болезни, от которой ему суждено умереть. И все-таки два раза ему повезло. Удача заставила его несколько воспрянуть духом.

Императору нужны солдаты. В 1808 году начинается всеобщая мобилизация: в армию забирают всех, включая шестнадцатилетних. Шампольон приходит в ужас. Все его существо восстает против насилия. Он, который свято соблюдает строжайшую дисциплину духа, не может без содрогания видеть марширующих гвардейцев с их глупейшей, нивелирующей дух дисциплиной. Разве еще Винкельман не страдал от угроз милитаризма? «Бывают дни, – в отчаянии пишет Франсуа своему брату, – когда я теряю голову!»

Брат помогал всегда, помогает и на этот раз. Он пускает в ход свои связи, пишет заявления, рассылает бесчисленные письма, и в результате Шампольон получает возможность продолжать учебу, изучать мертвые языки – и это в то время, когда все вопросы разрешались силой оружия.

Второе, что его занимает, нет, чем он увлекается, порой забывая даже об угрожающей ему мобилизации, – это Розеттский камень. И странно: так же как впоследствии Шлиман, в совершенстве освоивший чуть ли не все европейские языки, долго не смел взяться за изучение древнегреческого, ибо чувствовал, что, начав, должен будет отдаться этому всей душой, так и Шампольон, постоянно возвращаясь мыслями к Трехъязычному камню, приближаясь к интересовавшему его предмету, словно по виткам спирали, подходит к нему все медленнее, все нерешительнее. Ему постоянно кажется, что он еще не в состоянии решить эту проблему, что он еще не вооружен всеми знаниями своего времени.

Однако, получив неожиданно новую, изготовленную в Лондоне копию Розеттской надписи, он более не в состоянии сдерживаться. Правда, он и на этот раз еще не приступает непосредственно к расшифровке, довольствуясь лишь сравнением Розеттской надписи и одного папируса, однако пробует – и это ему удается – «самостоятельно найти правильное значение для целого ряда знаков».

«Представляю на твой суд мои первые шаги», – пишет он брату 30 августа 1808 года, и впервые за скромностью, с которой он говорит о своем методе, чувствуется гордость юного первооткрывателя.

Но именно в этот момент, когда он сделал свой первый шаг, когда почувствовал себя на верном пути к успеху и славе, его, словно гром средь ясного неба, поразило одно сообщение. Между собой и целью он видел всегда только работу, труд, самоотверженные занятия и ко всему этому был готов. И вдруг неожиданная весть сделала бессмысленным не только то, чем он занимался, во что верил, на что надеялся, но и то, чего он уже достиг: иероглифы расшифрованы!

Вспомним историю, относящуюся к совершенно иной области – к длившейся десятки лет борьбе за Южный полюс, одной из самых волнующих страниц в летописи мировых открытий и исследований. Она чрезвычайно напоминает приключившееся с Шампольоном и в своем глубоком драматизме дает великолепное представление о том, какие чувства должен был испытать этот человек, когда узнал, что его опередили.

С невероятным трудом капитану Скотту и двум его спутникам удается подойти вплотную к полюсу. И вдруг, полумертвый от голода и усталости, но гордый тем, что первый достиг полюса, Скотт замечает на белоснежном покрове, где, по его расчетам, еще не ступала нога человека, флаг! Флаг Амундсена!

Этот пример, как мы уже говорили, более драматичен, ибо за ним – белая смерть. Но разве юный Шампольон не испытал того же, что и капитан Скотт? И вряд ли ему могло послужить утешением, что в век одновременных открытий случившееся с ним происходило с десятками других и все они испытали то же самое, что пережил впоследствии Скотт, когда увидел флаг Амундсена. Однако норвежский флаг был прочно водружен на полюсе и свидетельствовал о победе Амундсена, с расшифровкой же иероглифов дело обстояло несколько иначе.

О расшифровке Шампольон узнал на улице, по дороге в Коллеж-де-Франс. Эту новость рассказал ему приятель, даже не подозревая, чем Шампольон занимался на протяжении многих лет, о чем мечтал, над чем работал дни и ночи напролет, голодая, переходя от надежд к отчаянию. Видя, что Шампольон пошатнулся и тяжело оперся рукой о его плечо, приятель испугался.

«Александр Ленуар! – говорил приятель. – Только что появился его труд, небольшая брошюра „Новое объяснение“. Это полная расшифровка иероглифов. Ты можешь себе представить, чтó это означает?»

Кому он это говорит?

«Ленуар?» – переспрашивает Шампольон. Он пожимает плечами. Внезапно в нем загорается искра надежды. Ведь он всего лишь вчера видел Ленуара. Они знакомы вот уже год. Ленуар – крупный ученый, но звезд с неба не хватает. «Этого не может быть, – говорит он. – Никто об этом ничего не рассказывал. Даже сам Ленуар никогда не проронил об этом ни полслова».

«Тебя это удивляет? – спрашивает приятель. – Кто же раньше времени распространяется о подобных открытиях?»

Шампольон внезапно выходит из оцепенения: «Кто книготорговец?»

И вот он в лавке. Дрожащими руками отсчитывает монеты на пыльный прилавок. Распродано еще только несколько экземпляров. Он спешит домой, бросается на продавленный диван и начинает читать…

А затем на кухне вдова Мекран внезапно оставляет свои горшки: из комнаты ее квартиранта раздаются странные звуки. Она прислушивается, затем бежит, открывает дверь в его комнату…

На диване лежит Франсуа Шампольон. Все его тело вздрагивает, изо рта вырываются какие-то нечленораздельные выкрики… Он смеется! Он, несомненно, смеется, весь сотрясаясь в приступе истерического хохота. В руке он держит книгу Ленуара.

Расшифровка иероглифов? Нет! Здесь слишком рано водрузили флаг! Знаний Шампольона вполне достаточно, чтобы определить: все утверждения Ленуара – чистейший вздор, голая выдумка, авантюристическое смешение фантазии и ложной учености.

И все же удар был ужасен. Этого он никогда не забудет. Пережитое потрясение открыло ему глаза на то, до какой степени он внутренне сжился с идеей заставить заговорить мертвые изображения.

Когда он в изнеможении засыпает, его преследуют кошмарные сны, ему слышатся голоса египтян. И сон делает совершенно очевидным то, что ускользало от него за превратностями нелегкой повседневности: он – одержимый, маньяк, околдованный иероглифами. Все его сны завершает успех. Этот успех представляется ему вполне достижимым.

Но, беспокойно ворочаясь на постели, восемнадцатилетний ученый не подозревает, что пройдет еще добрый десяток лет, прежде чем он достигнет цели. Он не ведает, что его подстерегает один удар судьбы за другим и что однажды он, все помыслы которого заняты только иероглифами и страной фараонов, отправится в изгнание как государственный преступник.

Изучая в оригинале Ветхий Завет, двенадцатилетний Шампольон в одном из своих сочинений высказался за республиканскую форму правления как за единственно разумную. Выросший в атмосфере идей, подготовленных веком Просвещения и обязанных своим возникновением Великой революции, он страдал от нового деспотизма, прокравшегося в эдикты и декреты и окончательно сбросившего маску с воцарением Наполеона.

В противоположность своему брату, который поддался обаянию Наполеона, Шампольон критически относился ко всем «успехам» и «достижениям» бонапартистского режима и даже в мыслях не следил за победным полетом французского орла.

Здесь не место изучать эволюцию политических взглядов и убеждений. Но следует ли умолчать о том, что некий египтолог, не будучи в силах противиться непреодолимому влечению к свободе, ворвался со знаменем в руках в цитадель Гренобля? Что именно Шампольон, который страдал от сурового режима Наполеона и терпеть не мог Бурбонов, собственной рукой сорвал знамя с лилиями, красовавшееся на самой вершине башни, и водрузил на его место трехцветный стяг, тот самый, что в течение полутора десятилетий развевался впереди маршировавших по всей Европе наполеоновских полков и в котором он в тот момент видел символ новой свободы?

Шампольон возвратился в Гренобль. Десятого июля 1809 года он был назначен профессором истории Гренобльского университета. Так в 19 лет он занял профессорскую кафедру там, где некогда сам учился. Среди его студентов были и те, с кем он два года назад вместе сидел на школьной скамье. Следует ли удивляться тому, что к «выскочке» отнеслись недоброжелательно, что его опутала сеть интриг? Особенно усердствовали старые профессора, которые считали себя обойденными, обделенными, несправедливо обиженными.

А какие идеи развивал этот юный профессор истории! Он объявлял высшей целью исторического исследования стремление к правде, причем правде абсолютной, а не бонапартистской или бурбонской. Он выступал за свободу науки, опять-таки абсолютную, а не такую, границы которой определены указами и запретами и от которой требуют благоразумия во всех определяемых властями случаях. Он ратовал за воплощение принципов, провозглашенных в первые дни революции, а затем преданных, причем год от года ратовал все решительнее. Подобные убеждения должны были неминуемо привести его к конфликту с действительностью.

Он никогда не изменяет своим идеям, но нередко его охватывает тоска. Тогда он пишет брату (у любого другого это выглядело бы как цитата из вольтеровского «Кандида», но он, ориенталист, вычитал это в священных книгах Востока):

Возделывай свое поле! В «Авесте» говорится: лучше сделать плодородными шесть четвериков засушливой земли, чем выиграть двадцать четыре сражения, – я с этим вполне согласен.

И все более опутываемый сетью интриг, буквально больной от них, получая лишь четверть жалованья (чему был обязан грязным махинациям коллег), он несколько позже напишет:

Судьба моя решена: бедный, как Диоген, я постараюсь приобрести бочку и мешок для одежды, что же касается вопроса пропитания, то здесь мне придется надеяться на всем известное великодушие афинян.

Он пишет сатиры, направленные против Наполеона. Но когда Наполеон наконец свергнут, а в Гренобль 19 апреля 1814 года входят союзники, он с горьким скептицизмом задает себе вопрос: можно ли надеяться, что теперь, когда уничтожено господство деспота, настанет время господства идей? В этом он сомневается.

Однако приверженность свободе народа, свободе науки не может заглушить в нем страсти к изучению Египта. Как и прежде, он необычайно плодовит. Он занимается далекими от его научных интересов делами: составляет коптский словарь и одновременно пишет пьесы для гренобльских салонов, в том числе драму, посвященную Ифигении; сочиняет песенки политического характера, которые тут же подхватываются местными жителями. Для немецкого ученого подобное было бы совершенно невероятно, но во Франции, где данную традицию возводят к XII веку и связывают с именем Абеляра, это вполне обычно.

В то же время он занимается и тем, что составляет главную задачу его жизни. Он все более углубляется в изучение тайн Египта, не может от него оторваться независимо от того, кричат ли на улицах «Vive l’Empereur!»[25] или «Vive le Roi!»[26]. Он пишет бесчисленное множество статей, работает над книгами, помогает другим авторам, учит, мучается с нерадивыми студентами.

Все это в конце концов отражается на его нервной системе, на его здоровье. В декабре 1816 года он пишет: «Мой коптский словарь с каждым днем становится все толще. Этого нельзя сказать о его составителе, с ним дело обстоит как раз наоборот». Он стонет, когда доходит до 1069 страницы: труд его по-прежнему далек от завершения.

В это время наступают Сто дней, которые заставляют Европу еще раз претерпеть натиск Наполеона; разрушают то, что с таким трудом было создано; превращают преследуемых в преследователей, властителей в подданных, короля в беглеца и даже Шампольона вынуждают покинуть свой кабинет ученого.

Наполеон возвращается! И в поистине опереточном крещендо меняется с каждой пройденной им милей тон газет: «Чудовище вырвалось на свободу!», «Оборотень в Каннах», «Тиран – в Лионе», «Узурпатор в шестидесяти часах от столицы», «Бонапарт приближается форсированным маршем», «Наполеон завтра будет у наших стен», «Его Величество в Фонтенбло».

Седьмого марта на своем пути в столицу Наполеон подходит к Греноблю. Он вынимает табакерку и стучит ею в городские ворота. Ночь, его освещают факелы – настоящая сцена из спектакля, но только всемирно-исторического значения. Долгую страшную минуту стоит он под наведенными на него пушками, около которых совещаются канониры.

Наконец раздаются возгласы: «Да здравствует Наполеон!» И «этот авантюрист, который покинет город императором», вступает в Гренобль, ибо Гренобль – это сердце Дофине, важнейшая из оперативных баз, которые следовало занять. Фижак, брат Шампольона, давний почитатель императора, теперь становится его приверженцем.

Наполеону нужен личный секретарь. Мэр города представляет ему Фижака и умышленно искажает его фамилию – «Шамполеон». «Какое хорошее предзнаменование, – восклицает император, – он носит половину моего имени!»

Шампольон тоже здесь. Наполеон расспрашивает его о работе, узнает о коптской грамматике, о словаре. Шампольон холоден (он с двенадцати лет имеет дело с властителями, гораздо ближе стоящими к богам, чем Наполеон). Император же приходит в восторг от юного ученого, долго с ним беседует, обещает в знак монаршей милости напечатать его книги в Париже.

Не довольствуясь этим, Наполеон на другой день посещает его в библиотеке, вновь возвращается к разговору о его занятиях языками – и все это в те дни и часы, когда он находится на пути к отвоеванию своей мировой империи.

Два завоевателя Египта стоят здесь друг против друга.

Один, включивший страну фараонов в свои геополитические планы, желавший вновь возродить ее. (Тысячи шлюзов хотел он тогда построить, чтобы раз и навсегда обеспечить рентабельность земледелия. Теперь, получив более подробные сведения о коптском языке, он вновь загорается и тотчас решает сделать коптский язык новым всенародным языком Египта.)

И другой – он еще ни разу не побывал в Египте, но мысленно видел этот исчезнувший древний мир, который ему суждено завоевать силой своего интеллекта и знаний, тысячи раз.

Однако дни Наполеона сочтены. Его вторичное поражение наступает столь же быстро, как и его вторичный успех. Эльба была для него убежищем, остров Святой Елены станет местом смерти.

И снова в Париж возвращаются Бурбоны. Они чувствуют себя не слишком уверенно, они не очень сильны и поэтому не собираются мстить. И все-таки (могло ли быть иначе?) приговоры выносятся сотнями, «наказания сыплются с такой же щедростью, как некогда сыпалась на евреев манна небесная».

В число преследуемых попадает и Фижак – вольно же ему было сопровождать Наполеона в Париж! И стоит ли удивляться, что при том, с какой поспешностью разбирают политические дела, при том, сколь много недоброжелателей и завистников нажил себе в Гренобле юный профессор, между ним и братом не делают различия. Ведь даже в научных делах их не всегда отличали друг от друга.

Кстати, это небезосновательно, ибо младший Шампольон в последние часы Ста дней, в то самое время, когда он безуспешно пытался раздобыть тысячу франков для покупки очередного египетского папируса, принял участие в организации так называемого Дельфийского союза, деятельность которого теперь, во время Реставрации, кажется весьма предосудительной.

Когда роялисты приблизились к Греноблю, Шампольон встретил их на бастионах, призывая к сопротивлению, не желая разбираться в том, что, собственно, сулит больше свободы.

Но что происходит дальше? В тот самый момент, когда генерал Латур приступает к обстрелу внутренней части города и плодам труда Шампольона начинает грозить нешуточная опасность, он покидает бастион, оставляя политику и войну, и мчится в библиотеку. Здесь, на втором этаже, он проводит все часы обстрела, таская воду и песок, один во всем здании, рискуя жизнью ради своих папирусов.

Вот тогда-то, уволенный из университета, сосланный как государственный преступник, Шампольон приступает к окончательной расшифровке иероглифов. Изгнание длится полтора года. За ним следует дальнейшая неустанная работа в Париже и Гренобле.

Шампольону угрожает новый процесс, опять-таки по обвинению в государственной измене. В июле 1821 года он покидает город, в котором прошел путь от школьника до академика. А годом позже выходит в свет его труд «Письмо к г-ну Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов…» (Lettre à M. Dacier relative à l’alphabet des hiéroglyphes phonétiques) – книга, в которой изложены основы дешифровки иероглифов. Она сделала его имя известным всем, кто обращал свои взоры к стране пирамид и храмов, пытаясь разгадать ее тайны.

Иероглифы были известны всему миру. Сообщения о них содержатся в трудах целого ряда античных авторов. Их не раз пытались толковать во времена западноевропейского Средневековья. А после Египетского похода Наполеона они в бесчисленных копиях попали в кабинеты ученых.

И как это ни парадоксально звучит, неудачи с расшифровкой иероглифов были прежде всего обусловлены ошибочными рассуждениями одного-единственного человека, а не отсутствием способностей или недостатком знаний у тех, кто брался за расшифровку.

Геродот, Страбон, Диодор Сицилийский, посетившие Египет, говорили об иероглифах как о непонятных рисунках-письменах. И лишь Гораполлон составил в IV веке н. э. подробное описание «значений» иероглифов. (Указания, содержащиеся в более ранних работах Климента Александрийского и Порфирия, неясны.)

Вполне понятно, что за отсутствием каких-либо иных материалов труд Гораполлона лег в основу всех дальнейших исследований. Гораполлон считал, что иероглифы – это рисуночное письмо. И с его легкой руки все интерпретаторы на протяжении столетий старательно искали символический смысл изображений. Профаны благодаря этому могли дать волю своей фантазии, но ученые приходили в отчаяние.

Когда Шампольон расшифровал иероглифы, стало ясно, как много верного содержат рассуждения Гораполлона. Стала ясна эволюция иероглифов, исходным пунктом которой была простая символика: волнистая линия обозначала воду, очертания дома – дом, знамя – бога. Однако эта же символика, применяемая последователями Гораполлона к более поздним надписям, приводила на ложные пути.

Нередко эти пути были и авантюристическими. Так, иезуит Афанасий Кирхер, человек весьма изобретательный (между прочим, он сконструировал волшебный фонарь), опубликовал в Риме в 1653–1654 годах четыре тома переводов иероглифов. Ни один из них не был верным, ни один не имел ничего хотя бы сколько-нибудь общего с оригиналом. Группу иероглифов, находящуюся на одном из римских обелисков и передающую греческий титул императора Домициана «автократор» («самодержец»), он, например, перевел следующим образом: «Осирис – создатель плодородия и всей растительности, производительную способность которого низводит с неба в свое царство святой Мофта»! И все-таки в противоположность доброй дюжине других ученых Кирхер признавал значение коптского языка, этой позднейшей формы египетского языка.

Сто лет спустя Жозеф Дегин (Де Гинь) объявил перед французской Академией надписей и изящной словесности китайцев египетскими колонистами, опираясь в своем утверждении на сравнительный анализ иероглифов. И все же (это «и все же» сопутствует буквально каждому ученому, ведь каждый из них находил хотя бы один правильный след) он, во всяком случае, правильно прочел имя египетского царя Менеса. Один из его противников мгновенно обратил его в «Мантуф», что послужило поводом к выпаду Вольтера – самого ядовитого глоссатора своего времени – против этимологов, «для которых гласные не в счет, а согласные не имеют значения». В то же время английские ученые утверждали, в противоположность Дегину, что египтяне – выходцы из Китая.

Можно было предположить, что Трехъязычный камень из Розетты положит конец всем подобным домыслам. Случилось, однако, обратное. Путь к решению казался теперь таким ясным, что даже профаны отважились им воспользоваться. Некий аноним из Дрездена «восстановил» на основании лишь одного фрагмента иероглифической надписи из Розетты весь греческий текст. Некий араб Ахмед ибн Абу-Бекр «открыл» один текст, который обычно весьма вдумчивый и серьезный ориенталист Йозеф фон Хаммер-Пургшталь даже поспешил перевести. Один безымянный «исследователь» из Парижа увидел в надписи на храме в Дендере сотый псалом. А в Женеве появился перевод текста так называемого обелиска Памфилия: в нем, оказывается, содержалось сообщение «о победе добрых над злыми, составленное за четыре тысячи лет до Рождества Христова».

Фантазия била через край. Граф Пален, который отличался, помимо фантазии, беспредельным невежеством и был глуп как пробка, утверждал, что суть Розеттской надписи стала ему ясной с первого взгляда. Опираясь на Гораполлона, на пифагорейские доктрины, на каббалу, он за одну ночь «расшифровал» все тексты, восемь дней спустя передал свой труд на суд публики и, по собственному утверждению, именно благодаря быстроте избежал «тех ошибок в систематизации, которые являются следствием долгих раздумий».

Но Шампольону, который продолжал свою работу среди этого вихря, этого фейерверка дешифровок, классифицируя, сравнивая, проверяя, шаг за шагом приближаясь к намеченной цели, суждено было пережить еще одно потрясение. Некий аббат Тандо де Сен-Никола опубликовал брошюру, в которой будто бы содержались совершенно точные доказательства того, что иероглифы – это вообще не письменность, а всего лишь один из элементов декоративного искусства древних.

Отстаивая свою точку зрения, Шампольон в одном из своих писем еще в 1815 году говорил о Гораполлоне:

В те годы в иероглифах видели как каббалистические, астрологические и гностические тайные учения, так и практические указания по части ведения сельского хозяйства, торговли, управления и техники. Из иероглифических надписей «вычитывали» целые отрывки из Библии и даже из литературы времен, предшествовавших Всемирному потопу, халдейские, еврейские и даже китайские тексты, «как будто египтяне, – писал Шампольон, – не имели собственного языка для выражения своих мыслей». Все эти попытки истолковать иероглифы основывались в той или иной степени на трудах Гораполлона. Существовал только один путь, способный привести к дешифровке, – отказ от Гораполлоновых интерпретаций. Шампольон избрал именно этот путь.

Великие открытия духа очень трудно точно зафиксировать во времени. Они являются результатом бесчисленных предварительных размышлений, долголетней тренировки мысли в разрешении одной определенной проблемы, точкой пересечения известного и неизвестного, целенаправленного внимания и фантазии. И лишь изредка правильное решение приходит к человеку мгновенно, что называется молниеносно.

Великие открытия несколько теряют в своем величии, когда обращаешься к их предыстории. Поскольку верный путь, который привел к открытию, известен, ложные пути выглядят наивными, неверные представления – ослеплением, сама проблема – не проблемой вовсе.

Когда-то построенный в честь богов, один из двух обелисков, изначально воздвигнутый у входа в храм в Луксоре. Был подарен Франции и установлен на площади Согласия в Париже 25 октября 1836 г.

На фотографии показана южная сторона обелиска.

Сегодня трудно себе представить, что означали для того времени открытия Шампольона, противопоставившего мнению Гораполлона, на которого молился весь ученый мир, свое собственное мнение. Не следует забывать, что ученые и публика цеплялись за Гораполлона не потому, что видели в нем столь же непоколебимый авторитет, какой средневековые схоласты усматривали в Аристотеле или позднейшие теологи – в Отцах Церкви. Просто даже самые убежденные скептики искренне верили, что иероглифы – это письмена-рисунки, и не могли вообразить каких-либо иных вариантов их толкований. К несчастью для науки, авторитетное высказывание здесь соответствовало (точнее говоря, казалось, что оно соответствует) тому мнению, которое мог составить себе каждый. Гораполлон не только стоял на полтысячелетия ближе к иероглифам – в истинности его слова мог убедиться каждый: рисунки, рисунки и рисунки.

И лишь в тот момент (какой именно, мы не можем определить), когда Шампольон решил, что иероглифические рисунки – это «буквы» (точнее говоря, обозначения слогов; его собственное раннее определение говорит, что они, «не будучи строго алфавитными, тем не менее слоговые»), наступил поворот. В тот момент Шампольон порвал с Гораполлоном, и этот разрыв, этот новый путь должен был привести к дешифровке.

Можно ли после всего сказанного говорить о «наитии», о том, что Шампольона «вдруг осенило», о «минуте вдохновения»? Когда эта идея впервые закралась в сознание Шампольона, он отбросил ее. Когда однажды он пришел к выводу, что знак, изображающий лежащую змею, соответствует звуку «ф», то отказался от этого утверждения, как от ложного.

Когда другие – скандинавские ученые Соэга и Окерблад, француз де Саси и, прежде всего, англичанин Томас Юнг заключили, что демотический текст Розеттской надписи – это «буквенный текст», им удалось разрешить лишь некоторые частности, дальше они не пошли. Некоторые из них поставили крест на дальнейших исследованиях, другие принялись опровергать собственные утверждения, а де Саси объявил о полной капитуляции перед иероглифическими текстами, «такими же недосягаемыми, как ковчег Завета Господня». И даже Томас Юнг, который добился выдающихся результатов при дешифровке демотического текста именно благодаря тому, что читал его «фонетически», противореча самому себе, при дешифровке имени Птолемея вновь произвольно разложил знаки на буквы, слоги и двойные слоги.

Здесь ясно видно различие между двумя методами и двумя результатами. Юнг, естествоиспытатель, человек, несомненно, гениальный, но не получивший специального филологического образования, работал по трафарету, методом сравнения, методом остроумной интерполяции и все-таки расшифровал несколько слов. Великолепным доказательством его интуиции является тот факт, что, как впоследствии подтвердил сам Шампольон, из интерпретированной им 221 группы символов 76 были расшифрованы правильно.

Шампольон же, владевший доброй дюжиной древних языков и благодаря знанию коптского ближе, чем кто-либо иной, подошедший к пониманию самого духа языка древних египтян, не занимался отгадыванием отдельных слов или букв, но разобрался в системе. Он не ограничился одной лишь интерпретацией – он стремился сделать эти письмена понятными и для изучения, и для чтения. И в тот момент, когда ему в общих чертах стала ясна система, он смог действительно плодотворно приступить к разработке той идеи, проверке той догадки, правильность которой становилась все более очевидной: дешифровка должна начаться с имени царствующей особы.

Почему же именно с него? Сегодня кажется, что эта идея тоже, так сказать, «лежала на поверхности», эта мысль опять же представляется элементарно простой. Как мы уже упоминали, Розеттская надпись содержала сообщение о том, что жрецы решили оказать царю Птолемею Эпифану особые почести. Прочитанный греческий текст сразу внес в этот вопрос абсолютную ясность. Между тем в иероглифическом тексте, в том месте, где, как это было нетрудно предположить, упоминалось имя царя, группа знаков была обведена овальной рамкой – картушем, как его стали называть впоследствии.

Что могло быть очевиднее предположения, что именно картушем и выделено единственно достойное быть выделенным слово – имя царя? С другой стороны, не кажется ли, что мысль подписать под каждым знаком, составляющим имя Птолемея, соответствующую букву и тем самым отождествить восемь иероглифических знаков с восемью буквами алфавита доступна любому школьнику?

Рассматриваемые ретроспективно, все великие идеи кажутся простыми. Но сделанное Шампольоном означало разрыв с гораполлоновской традицией, которая на протяжении 14 веков вносила величайшую сумятицу в умы исследователей.

В то время никто не мог умалить заслуги Шампольона. Открытие его тотчас получило блестящее подтверждение. В 1815 году был найден так называемый обелиск с острова Филы (Филе). Археолог Бэнкс в 1821 году доставил его в Англию. На этом обелиске (второй Розеттский камень!) было высечено две надписи: одна греческая, другая иероглифическая. И снова, так же как и в Розеттской надписи, здесь было заключено в картуш имя Птолемея.

Однако тут также имелась еще одна группа знаков, обведенных овалом. И Шампольон, руководствуясь греческим текстом, предположил, что это имя египетской царицы Клеопатры. (Данная мысль тоже представляется сейчас весьма нехитрой.) И вот, когда Шампольон выписал обе группы знаков, расположив их одну под другой, и когда в имени «Клеопатра» знаки 2, 4 и 5 совпали с 4, 3 и 1 в имени «Птолемей», ключ к дешифровке иероглифов был найден! Только ли ключ к неизвестной письменности? Нет, ключ ко всем тайнам Египта.

Сегодня мы знаем, как бесконечно сложна иероглифическая система. Сегодня студент как само собой разумеющееся принимает то, что в те времена еще было не познано, изучает то, что Шампольон, основываясь на своем первом открытии, добыл тяжелым трудом.

Кольцо с личным именем, данным Тутанхамону при рождении: Тутанхатон – «живое воплощение Атона». Это имя наследный принц носил до коронации.

Сегодня мы знаем, какие изменения претерпела иероглифическая письменность в своем развитии от древних иероглифов до курсивных форм так называемого иератического письма, а впоследствии до демотического письма – еще более сокращенной, еще более отшлифованной формы египетской скорописи.

Современный Шампольону ученый не видел этого развития. Открытие, которое помогало ему раскрыть смысл одной надписи, оказывалось неприменимым к другой. Кто из нынешних европейцев в состоянии прочитать рукописный текст XII века, даже если текст написан на одном из современных языков? А в разукрашенной буквице какого-либо средневекового документа не имеющий специальной подготовки читатель вообще не узнает букву, хотя от этих текстов, принадлежащих знакомой нам цивилизации, нас отделяют не более десятка столетий. Между тем ученый, изучавший иероглифы, имел дело с чуждой, неизвестной ему цивилизацией и с письменностью, которая развивалась на протяжении трех тысячелетий.

Сегодня не составляет труда отличить «фонетические знаки» от «знаков-слов» и «знаков-определителей». Это разграничение положило начало классификации знаков и рисунков во всем их многообразии и различии. Сегодня никого не удивляет, если одна надпись читается справа налево, другая – слева направо, а третья – сверху вниз, ибо теперь все знают, что это было присуще определенному языку в определенное, ныне твердо установленное время.

Розеллини в Италии, Лееман в Нидерландах, де Руже во Франции, Лепсиус и Бругш в Германии накопили множество фактов, сделали немало открытий. Десятки тысяч папирусов были доставлены в Европу, расшифровывались всё новые и новые надписи на храмах, памятниках, гробницах. Посмертно опубликовали «Египетскую грамматику» Шампольона (Париж, 1836–1841), им же составленный словарь древнеегипетского языка (наряду с дешифровкой письменности Шампольон занимался толкованием слов), а затем «Заметки» и «Памятники Египта и Нубии».

Основываясь на этих и позднейших исследованиях, науке удалось сделать шаг от дешифровки к написанию, практически, правда, ненужный, но внушающий гордость. В Египетском зале Хрустального дворца в Сиднем-Хилле[27] были написаны иероглифами имена королевы Виктории и принца-консорта Альберта, ее мужа. Иероглифическими знаками начертаны в Берлине годы основания Египетского музея. Лепсиус прибил к пирамиде Хеопса в Гизе табличку, которая увековечила в иероглифах имя Фридриха Вильгельма IV, организовавшего экспедицию.

Будет ли это лишним, если мы последуем за Шампольоном (который до 38 лет знал Египет лишь по описаниям, но тем не менее заставил заговорить его древние памятники) в его первом путешествии по стране пирамид и расскажем о его первых настоящих приключениях?

Не всегда кабинетному ученому дано лично убедиться в правильности своих теорий путем непосредственных наблюдений. Нередко ему даже не удается побывать в тех местах, где он мысленно обретается на протяжении десятилетий.

Шампольону не было суждено дополнить свои выдающиеся теоретические изыскания успешными археологическими раскопками. Но увидеть Египет ему довелось, и он смог путем непосредственных наблюдений убедиться в правильности всего, о чем передумал в своем уединении.

Еще юношей, далеко выходя в своих занятиях за рамки дешифровки, он занимался хронологией и топографией Древнего Египта. Поставленный перед необходимостью на основании весьма скудных сведений определить во времени и классифицировать ту или иную статую или надпись, он выдвигал одну гипотезу за другой.

Теперь, приехав в страну, которую исследовал, он попал примерно в такое же положение, в каком очутился бы зоолог, сумевший по остаткам костей и окаменелостей восстановить облик динозавра, если бы он внезапно перенесся в меловой период и увидел бы это доисторическое животное во плоти.

Экспедиция Шампольона (она продолжалась с июля 1828 года до декабря 1829-го) была поистине его триумфальным шествием.

Только официальные представители французских властей не могли забыть, что некогда Шампольон считался государственным преступником. (Дело было прекращено в связи с общим политическим курсом Людовика XVIII. Точные данные об этом отсутствуют.)

Местные жители валили толпами, стремясь увидеть того, кто «может прочитать надписи на древних камнях». Шампольону пришлось ввести железную дисциплину, чтобы заставить участников экспедиции каждый вечер возвращаться на борт плывущих по Нилу «Хатор» и «Исиды» под защиту «двух дружелюбных богинь».

Энтузиазм местных жителей до такой степени воодушевил участников экспедиции, что они даже исполнили перед египетским пашой Мухаммед-беем «Марсельезу» и песни восставших против испанского владычества неаполитанцев из оперы «Немая из Портичи»[28].

Но экспедиция не только развлекается, она работает. Шампольон делает открытие за открытием. Он находит все новые и новые подтверждения своим теориям. Одного взгляда ему достаточно, чтобы разграничить по эпохам и классифицировать карьеры в каменоломнях Мемфиса. В Мит-Рахине он открывает два храма и мертвый город. В Саккаре, где через многие годы сделает великие открытия Мариет, находит упоминание о царе Унасе и безошибочно относит его царствование к ранней эпохе. В Тель-эль-Амарне приходит к убеждению, что громадное сооружение, которое, по мнению Жомара, служило для хранения зерна, на самом деле было не чем иным, как большим храмом.

А затем ему довелось испытать чувство полного торжества: одно из его утверждений, за которое шесть лет тому назад он был награжден дружным хохотом членов Египетской комиссии, как оказалось, полностью соответствовало истине.

Корабли останавливаются в Дендере. Перед ними храм, один из самых больших египетских храмов, тот, который – ныне это уже известно – начали строить еще цари XII династии, могущественнейшие правители Нового царства: Тутмос III, Рамсес Великий и его преемник. Сооружение этого храма продолжалось при Птолемеях, а затем и при римлянах – Августе и Нерве; ворота и внешняя сторона достраивались при Домициане и Траяне.

Сюда после труднейшего пешего перехода по пустыне пришли войска Наполеона, которых буквально ошеломила представшая перед ними картина. Здесь приостановил движение своей дивизии, мчавшейся по следам мамлюков, генерал Дезэ, очарованный мощью и величием угаснувшего царства (какие сентименты, с точки зрения генерала XX века!).

Теперь здесь стоял Франсуа Шампольон, которому до мельчайших деталей были знакомы все сообщения об этом храме, все его зарисовки и копии надписей на нем, – он столько раз беседовал о них с Деноном, сопровождавшим в свое время генерала Дезэ.

Была ночь, светлая, лунная египетская ночь, все кругом было озарено каким-то необыкновенным сиянием. Спутники Шампольона настаивали, и он в конце концов сдался: пятнадцать исследователей во главе с ним самим, словно одержимые, устремились к храму. «Египтянин мог бы принять их со стороны за бедуинов, европеец – за группу хорошо вооруженных монахов-картезианцев».

Вот как это описывается в проникнутом еле сдерживаемым волнением рассказе Лота, одного из участников экспедиции:

Но что же пишет об этом сам Шампольон? Участники экспедиции называют его «учителем», и в полном соответствии со своим положением он более сдержан. Но и за его нарочито рассудительными словами чувствуется волнение:

Это был первый большой, хорошо сохранившийся египетский храм, который увидел Шампольон. Записи, сделанные им в эту ночь и в последующие дни, свидетельствуют о том, какую напряженную жизнь вел он в Египте. Ничто не казалось ему новым – настолько подготовлен он был ко всему – мыслями, мечтами, помыслами. Везде он находил подтверждение своим взглядам, своим теориям.

Большинство спутников Шампольона видели в храме, воротах, колоннах и надписях всего-навсего камни и мертвые памятники. Необычные костюмы, в которые они облачились, служили для них лишь забавой, а для Шампольона это была сама жизнь.

Все они остриглись наголо и обмотали головы огромными тюрбанами, обрядились в тканные золотом шерстяные куртки и желтые сапоги. «Мы носим их ловко и с достоинством», – писал один из участников экспедиции, однако в его словах чувствуется еле уловимая ирония. Шампольон же, которого и в Гренобле, и в Париже называли «египтянином», чувствовал себя в необычном костюме – это подтверждают все его друзья – совершенно свободно.

Он занят не только дешифровкой и интерпретацией. Ему приходят в голову новые мысли, новые идеи. И, торжествуя, он доказывает комиссии: этот храм вовсе не храм Исиды, как утверждают, а храм Хатор, богини любви.

Более того, святилище вовсе не древнее. Свой настоящий вид оно приобрело лишь при Птолемеях, а окончательно было достроено римлянами. Восемнадцать столетий – сравнительно небольшой срок, ведь им предшествовали тридцать столетий истории Египта.

Неизгладимое впечатление, которое храм произвел на Шампольона в ту памятную лунную ночь, не помешало ученому отметить, что, хотя этот памятник и представляет собой мастерское произведение зодчества, «скульптуры, служащие ему украшением, самого худшего стиля».

Шампольон скончался три года спустя. Смерть его была преждевременной утратой для молодой науки египтологии. Он умер слишком рано и не дождался полного признания своих заслуг.

Тотчас после его кончины появился ряд позорных, оскорбительных для наших чувств работ, в частности английских и немецких, в которых его система дешифровки, несмотря на совершенно очевидные положительные результаты, объявлялась продуктом чистой фантазии.

Однако он был блестяще реабилитирован Рихардом Лепсиусом, который в 1866 году нашел так называемый Канопский декрет, тоже трехъязычный, полностью подтвердивший правильность метода Шампольона.

Наконец, в 1896 году английский ориенталист Лепаж-Ренуф в речи перед Королевским обществом в Лондоне отвел Шампольону то место, которого тот заслуживал. Увы, это было сделано через 64 года после смерти ученого.

Шампольон открыл тайну египетской письменности. Теперь мог вступить в свои права заступ.

Эта книга – лишь общий обзор. Мы идем от вершины к вершине, не имея возможности подолгу останавливаться на кропотливой деятельности кабинетных ученых, к заслугам которых следует отнести каталогизацию, разноску накопленного материала по рубрикам, а также смелые толкования текстов, плодотворные гипотезы и творческие предположения.

Великие открытия в области египтологии периода десятилетий, последовавших за дешифровкой иероглифов Шампольоном, связаны с именами четырех исследователей. Назовем их в той последовательности, которая определяется порядком нашего изложения: итальянец Бельцони – собиратель, немец Лепсиус – классификатор, француз Мариет – хранитель, англичанин Питри – вычислитель и интерпретатор.

«Один из самых замечательных деятелей во всей истории египтологии» – так археолог Говард Картер охарактеризовал Джованни Баттисту Бельцони (1778–1823), который еще незадолго до своего приезда в Египет выступал в качестве атлета в лондонском цирке. Замечание Картера относится скорее к личности Бельцони, чем к его работе. Мы уже упоминали, что в истории археологии дилетанты сыграли выдающуюся роль. Но Бельцони был, пожалуй, среди них одним из наиболее эксцентричных.

Отпрыск почтенного римского рода, он родился в Падуе и должен был стать священником или монахом. Не успев еще облачиться в рясу, он оказался замешанным в политических интригах и предпочел путешествию в «гостеприимную» итальянскую тюрьму поездку в Лондон. Сохранилось сообщение о некоем «итальянском гиганте» и «силаче», который «каждый вечер носит на импровизированной сцене целую группу мужчин». Несомненно, в это время Бельцони был еще весьма далек от археологии.

Возможно, впоследствии он изучал механику (впрочем, это могло быть и шарлатанством). Во всяком случае, в 1815 году он пытается найти счастье в Египте, предлагая там механическое водяное колесо, которое якобы может заменить местным жителям четыре обычных водочерпальных колеса.

Так или иначе, он, очевидно, был ловким субъектом, ибо ему удается добиться разрешения продемонстрировать свою модель во дворце Мухаммеда Али, личности весьма опасной, которая в то время находилась еще на первых ступенях лестницы успеха. Продвигаясь по ней, бедняк-албанец, впоследствии торговец кофе, затем полководец и паша, стал властителем Египта, части Сирии и Аравии.

Когда Бельцони прибыл к нему, Мухаммед Али уже десять лет занимал место изгнанного турецкого губернатора и был утвержденным Турцией пашой. Он дважды наголову разбил английские войска и учинил крупнейшую в истории резню. Своим политическим разногласиям с мамлюками он положил конец, пригласив к себе в Каир на обед 480 беев и перебив их всех там.

Но как бы то ни было, Мухаммед Али, в общем, как мы видели, не чуждый прогрессу, не дал себя увлечь водяным колесом.

Бельцони же тем временем успел при посредстве швейцарца Буркхарта, путешественника по Африке, представиться британскому генеральному консулу в Египте Солту и подрядился доставить гигантскую статую Рамсеса II, ныне хранящуюся в Британском музее, из Луксора в Александрию.

Последующие пять лет его жизни были отданы коллекционированию. Сперва он это делал для Солта, потом начал работать на себя. Он собирал все, что попадалось под руку, от скарабеев до обелисков. (Однажды, когда при транспортировке обелиск упал в Нил, он выудил его.)

Джованни Баттиста Бельцони

(1778–1823)

Он делал это в те годы, когда Египет, самое гигантское кладбище древностей на свете, подвергся хищническому разграблению, когда без малейшего колебания античное золото добывали теми же примитивными методами, какими пару лет спустя стали добывать природное золото в Калифорнии и Австралии. Законов не существовало, да если они и были, на них никто не обращал внимания. Не раз случалось, что разногласия разрешались силой оружия.

Нет ничего удивительного в том, что страсть к коллекционированию, в основе которого лежит ценность предметов, а не познавательная или научная их значимость, привела не столько к открытиям, сколько к разрушениям и принесла больше вреда, чем знаний.

И хотя Бельцони успел, как это довольно быстро выяснилось, несмотря на превратности жизни, приобрести кое-какие специальные знания, он тоже не признавал никаких препятствий в безудержной охоте за тем или иным предметом. Взламывая запечатанные камеры царских гробниц с помощью стенобитных орудий, Бельцони пользовался методами, от которых у современных археологов, как говорится, волосы дыбом встают.

И было бы непонятно, почему такой археолог, как Говард Картер, призывал отдать должное и раскопкам итальянца, и «тем методам, к которым тот прибегал», если не учитывать, что Бельцони был сыном своего века и что он первым в крупных масштабах осуществил два дела, которым было суждено стать первыми звеньями в цепи археологических исследований, не завершенных по сию пору.

В октябре 1817 года Бельцони обнаружил в долине Бибан-аль-Мулук, близ Фив, рядом с другими гробницами огромную – длиной в 100 метров – гробницу Сети I, предшественника великого Рамсеса, победителя ливийцев, сирийцев и хеттов. Великолепный, но пустой алебастровый саркофаг, который он нашел во время раскопок, хранится в музее Джона Сона (Соуна) в Лондоне. (Саркофаг пустовал уже три тысячи лет. Где находилась мумия, Бельцони узнать не удалось.) С находкой этой гробницы начались важнейшие открытия в Долине царей, достигшие своего апогея в нашем столетии. А полгода спустя, 2 марта 1818 года, как об этом сообщает сегодня надпись над входом, итальянец открыл вторую по величине пирамиду Гизы – пирамиду Хефрена – и проник в ее погребальную камеру. Эти первые исследования заложили основание науки о пирамидах, самых монументальных сооружениях древности. Теперь сквозь гигантские геометрические фигуры начали все яснее проступать из тьмы веков черты древнего человеческого общества.

Бельцони не был первым искателем кладов в Долине царей. Он не был также первым, кто пытался найти вход в пирамиды. Но он, искатель скорее золота, чем истины, первым дважды – в погребальной камере и в пирамиде – затронул археологические проблемы, которые и поныне еще не разрешены до конца.

В 1820 году он отправился в Англию и открыл выставку в Лондоне, на Пиккадилли, в построенном за восемь лет до этого Египетском зале. Самыми значительными экспонатами выставки являлись алебастровый саркофаг и модель гробницы Сети I.

Фараон Сети I сражается против хеттов в Сирии. Он выглядит непобедимым в своей колеснице, преследуя убегающих противников. Правитель значит победитель – именно так его должны были воспринимать подданные.

Несколькими годами позже Бельцони умер во время экспедиции в Тимбукту. И да простится ему то, что, пожелав увековечить свое имя в надписи на троне Рамсеса II в Фивах, он – наряду со многими весьма достойными деяниями – совершил предосудительный поступок, положивший начало дурной традиции. Подхваченная поколениями английских, французских и немецких «коллекционеров», она, к вящему неудовольствию археологов, не прервалась до сих пор.

Бельцони был великим коллекционером. Наступило время классификатора.

Александру Гумбольдту, путешественнику и естествоиспытателю, мы обязаны тем, что по его инициативе и под его влиянием король Пруссии Фридрих Вильгельм IV (более склонный к прожектерству, нежели к реальной деятельности) пожертвовал значительную сумму на снаряжение научной экспедиции в Египет. Руководителем экспедиции был назначен Рихард Лепсиус, которому в ту пору исполнился тридцать один год. Выбор оказался на редкость удачным.

Лепсиус родился в Наумбурге в 1810 году. Он изучал филологию и сравнительное языкознание, в 23 года получил первую ученую степень, а в возрасте 32 лет был назначен экстраординарным профессором в Берлине. Годом позже, после двухлетней подготовки, он отправился в путешествие.

Карл Рихард Лепсиус

(1810–1884)

Экспедиция была рассчитана на три года – с 1843-го по 1845-й. Таким образом, в распоряжении ее участников оказалось то, чего были лишены их предшественники, – запас времени. Исследователи не гнались за легкой добычей, уделяя особое внимание изучению и регистрации, и имели возможность везде, где это сулило успех, заняться раскопками. Так, они пробыли целых шесть месяцев в Мемфисе и семь – в Фивах.

(Если вспомнить, что в наше время в одной только гробнице Тутанхамона работы велись несколько лет, то время, затраченное Лепсиусом на изучение всех этих бесчисленных памятников, может показаться не столь уж значительным. В те годы, однако, это был очень большой срок.)

Первым успехом Лепсиуса стало открытие так называемого Древнего царства в его многочисленных памятниках. (Древнее царство – ранняя эпоха истории Египта, датируемая примерно 2900–2270 годами до н. э., время постройки пирамид.)

Он нашел следы и остатки более 30 неизвестных до тех пор пирамид, увеличив тем самым общее их число до 67. Кроме того, он открыл новый, до этого неизвестный вид усыпальниц, так называемые мастаба – гробницы знати времен Древнего царства, – и исследовал в общей сложности 130 таких сооружений.

В Тель-эль-Амарне перед ним предстала в общих чертах фигура реформатора религии Аменофиса (Аменхотепа) IV.

Лепсиус первый измерил Долину царей, снял копии с настенных рельефов в храмах, с бесчисленных надписей и, что особенно ценно, с картушей с царскими именами.

В своих исследованиях он дошел, как сам думал, до четвертого тысячелетия до н. э. (мы сегодня знаем, что до третьего). Он первым систематизировал все виденное и сумел разглядеть египетскую историю, прошлое Египта там, где другие видели только нагромождение руин.

Плодом экспедиции явились сокровища Египетского музея в Берлине, результатом изучения источников – бесчисленные публикации, начиная с двадцатитомного роскошного издания «Памятники Египта и Эфиопии» (Denkmäler aus Aegypten und Aethiopien), своего рода «внука» знаменитого «Описания Египта», и кончая монографиями по самым разнообразным проблемам.

Когда Лепсиус скончался в 1884 году (ему было тогда 74 года), его биограф Георг Эберс, крупный египтолог, но бездарный беллетрист, чьи романы «Дочь фараона» и «Уарда» в конце XIX – начале XX века встречались в любой библиотеке, имел все основания сказать, что Рихард Лепсиус был, в сущности, основателем современной научной египтологии.

Это почетное место великому классификатору обеспечили в первую очередь две его публикации: появившаяся в Берлине в 1849 году «Египетская хронология» и изданная там же годом позже «Книга египетских фараонов».

Как и у всех древних народов, у египтян не существовало твердого летосчисления, начинающегося с какого-нибудь определенного исторического события. Отсутствовало у них и чувство историзма. Но лишь вера в непрерывный прогресс, присущая XIX веку, который сам себя рассматривал как вершину всех времен, заставляла видеть в этом факте примитивность. Первым, кто усмотрел в данном «недостатке» всего лишь характерную черту мировоззрения древних народов, просто имевших иное, чем мы, представление о времени, был Освальд Шпенглер.

Там, где нет летосчисления, нет и писаной истории. Мы не знаем египетских историков – их нет. Есть только весьма неполные анналы, которые содержат отрывочные упоминания о прошлом, как правило не более достоверные, чем, скажем, наши легенды и сказки⁶⁷.

Представьте себе, что нам надо было бы более-менее точно восстановить хронологию ранней западноевропейской истории по надписям на наших общественных зданиях, по текстам Отцов Церкви и сказкам братьев Гримм. Примерно такую же задачу должны были решить археологи, когда впервые попытались восстановить хронологию египетской истории.

Остановимся, хотя бы коротко, на этих попытках. Они дают великолепное представление о том, какой проницательностью, каким остроумием нужно обладать, чтобы по отдельным данным реконструировать историю четырех тысячелетий. В результате этих попыток мы сегодня гораздо лучше разбираемся в египетской хронологии, чем, допустим, греки (например, значительно лучше, чем Геродот, который посетил Египет почти две с половиной тысячи лет тому назад).

Чтобы вновь не возвращаться к этой теме, мы не будем останавливаться на выводах, к которым пришел в этом вопросе в 1849 году Лепсиус, и на заключениях его предшественников.

Хотя ко всем египетским источникам следовало с самого начала подойти с осторожностью, первой отправной точкой исследования послужил труд египетского жреца Манефона, который примерно за 300 лет до нашей эры, в царствование двух первых Птолемеев (следовательно, вскоре после смерти Александра Македонского), составил на греческом языке историю своей страны – «Историю Египта»⁸.

Этот труд полностью не сохранился. Мы знаем его только в общих чертах, по пересказам и отрывкам, сохранившимся у Юлия Африкана, Евсевия Кесарийского и Иосифа Флавия.

Манефон разделил бесконечную вереницу фараонов на 30 «династий», то есть ввел то подразделение, которое применяется еще и поныне, хотя нам уже давно известны все ошибки Манефона, книгу которого современный историк Египта американец Дж. Г. Брэстед назвал «собранием сказок для детей».

Оценка эта, несомненно, сурова, но надо иметь в виду, что у Манефона не было предшественников и что перед лицом ушедших в прошлое трех тысячелетий он находился примерно в том же положении, в каком очутился бы современный греческий историк, которому предстояло бы написать на основании преданий и легенд историю Греции начиная с Троянской войны.

Список Манефона на протяжении десятилетий служил единственной отправной точкой для археологов.

(Здесь необходимо оговориться. Слово «археология» по-прежнему является общим научным названием для всей науки о древностях. Но поскольку египетских памятников и надписей было так много, что они требовали специального изучения, со времен Лепсиуса ввели понятие «египтология». Точно так же мы пользуемся сейчас понятием «ассириология», имея в виду археологические исследования Двуречья.)

Насколько западноевропейские ученые отошли от Манефона и его датировок, можно видеть из нижеследующего перечня. В нем приведены данные различных ученых о том, когда произошло объединение Египта под властью царя Менеса (Мины), то есть о годе до нашей эры, с которого, собственно, и начинается история Египта: Шампольон – 5867; Лесюер – 5770; Бёк – 5702; Унгер – 5623; Мариет – 5004; Бругш – 4455; Лаут – 4157; Шаба – 4000; Лепсиус – 3892; Бунзен – 3623; Э. Мейер – 3180; Уилкинсон – 2320; Палмер – 2224. В наше время, однако, эту дату снова отодвигают в более далекое прошлое: Брэстед относит ее к 3400 году, немец Георг Штейндорф – к 3200 году. По самым новейшим данным, это событие относят к 2900 году⁹.

Осирис, бог смерти и возрождения, судья мертвых и владыка загробного царства, отец Гора и брат-муж Исиды. Помимо стилизованного цепа, он держит в руках королевский посох как символ своей власти.

Совершенно очевидно, что всякая датировка тем сложнее, чем более отдалены от нашей эпохи те или иные события. Для новой истории Египта (под нею мы подразумевали историю Нового царства и так называемого позднего времени, которая успела уже закончиться к той поре, когда Цезарь делил ложе с Клеопатрой) можно было воспользоваться соответствующими датами из ассиро-вавилонской, персидской, еврейской и греческой истории. (Еще в 1859 году Лепсиус писал о «некоторых точках соприкосновения египетской, греческой и римской хронологии».)

Новые возможности для сравнения, а следовательно, и для уточнения хронологии наиболее отдаленной эпохи неожиданно представились в 1843 году, когда в Парижской национальной библиотеке появился так называемый «Список царей из Карнака», перечень египетских властителей с древнейших времен и до XVIII династии.

В Египетском музее Каира мы можем сегодня увидеть найденный в одной из гробниц «Список царей из Саккары», на одной стороне которого содержится гимн Осирису, богу подземного царства, а на другой – молитва писца Тупри, обращенная к 58 царям, имена которых расположены в два ряда. Первым из них назван Миебис (Аджиб), последним – Рамсес Великий.

Еще большее значение для египтологии имел знаменитый «Список царей из Абидоса». В одной галерее храма Сети мы видим Сети I и Рамсеса II, в то время еще наследника престола. Они воздают почести своим предкам (Сети держит в руках курильницу). Имена этих предков – их не менее 76 – приведены тут же в два столбца. А сколько для них заготовлено хлеба, пива, мяса, дичи и прочей снеди, какое множество самых различных жертвоприношений!

Было ясно, что все это дает материал для сравнения и сверки, но этого еще недостаточно для точного определения дат. Имелись, однако, отдельные сведения, рассыпанные во множестве по самым различным местам. Это были данные о годах царствования некоторых царей, о длительности того или иного похода, о времени постройки того или иного храма. Все это, а также подсчет «минимального времени царствования всех царей» послужило основой для воссоздания хронологии египетской истории.

Однако первые достоверные даты удалось установить благодаря кое-чему более древнему, чем сам Египет, более древнему, чем человеческая история и даже сам человек, – благодаря движению светил.

Египтяне имели свой календарь. Они пользовались им с древнейших времен для вычисления сроков разлива Нила, от которого зависело все существование страны. Это был единственный сколько-нибудь пригодный календарь древности, хотя, как мы увидим далее, и не первый, несмотря на то что введен он был, как установил Эдуард Мейер, в 4241 году до н. э.¹⁰

Надо заметить, что этот календарь послужил основой для введенного в Риме в 45 году до н. э. юлианского календаря, который достался от римлян в наследство Западу и лишь в 1582 году н. э. был заменен так называемым григорианским календарем.

Археологи обратились за советом к математикам и астрономам, передав им все расшифрованные иероглифические материалы, в которых имелись хоть какие-нибудь упоминания о небесных явлениях, о движении светил. В результате, опираясь на сообщения о появлении Сириуса (1 тота, то есть 19 июля, с появлением на небе Сириуса в Египте начинался новый год), удалось довольно точно приурочить начало царствования XVII династии к 1580 году до н. э. и таким же образом определить, что начало царствования XII династии приходится примерно на 2000 год до н. э. (с возможным отклонением в три-четыре года).

Так отыскали отправные точки. Теперь можно было заняться уточнением времени отдельных царствований, даты которых во многих случаях были известны. Удалось установить, что сроки царствования некоторых династий, приведенные у Манефона, невероятно растянуты, нередко, как мы теперь знаем, чуть ли не вдвое по сравнению с действительностью. После восстановления, так сказать, «спинного хребта» трех тысячелетий, установления хронологии, первого в какой-то степени приближающегося к достоверному варианта, созданного классификатором Лепсиусом, стало возможным воссоздание истории Египта.

Для того чтобы читатель лучше представил себе связь событий, мы приводим здесь кратчайший обзор истории страны на Ниле. [Лучшим литературным источником до сих пор остается книга американского историка Брэстеда «История Египта» (A History of Egypt).]

Египет – страна речной культуры. Вслед за возникновением первых политических объединений в дельте Нила возникло Северное царство, а между Мемфисом (Каиром) и первым нильским порогом – Южное царство. С объединением этих двух царств примерно в 2900 году до н. э., при царе Менесе (Мине), основателе первой общеегипетской династии, и начинается, собственно, история Египта.

Для большего удобства многочисленные последующие династии объединены в большие группы, получившие название «царств».

Что же касается дат, то они, в особенности те, которые относятся к ранней эпохе, и поныне не отличаются особой точностью. Поэтому при датировке начального периода египетской истории не исключены ошибки и расхождения, иной раз и в 100 лет.

В датировке и периодизации ранней эпохи, вплоть до истории Нового царства, мы следуем за немецким египтологом Георгом Штейндорфом. В последующем изложении используется подходящая для данной цели общая периодизация, но в датах династий мы следуем за тем же автором.

Древнее царство (2900–2270 годы до н. э.), эпоха правления I–VI династий, ознаменовалось появлением первых ростков цивилизации с ее первыми законами, с религией, письменностью и формированием «литературного» языка¹¹. Это время строителей пирамид в Гизе, царей Хеопса (Хуфу), Хефрена (Хафры) и Микерина (Менкауры), принадлежавших к IV династии.

Первый переходный период (2270–2100 годы до н. э.) начинается после катастрофического распада Древнего царства (в Мемфисе еще сохраняется призрачное царство) и, быть может, является переходным этапом к своего рода феодализму. За это время сменилось четыре династии, с VII по X, и около 30 царей.

Среднее царство (2100–1700 годы до н. э.) было основано фиванскими правителями, которые свергли гераклеопольских царей и вновь объединили страну. Это время царствования XI–XIII династий, эпоха расцвета культуры и созидания, время правления четырех властителей, носивших имя Аменемхет¹², и трех – по имени Сесострис (Сенусерт), период сооружения многих выдающихся произведений зодчества.

Второй переходный период (1700–1555 годы до н. э.), время царствования XIV–XVI династий, протекает под знаком господства гиксосов. Эти кочевые племена «царей-пастухов» вторгаются в пределы Египта, покоряют его и удерживают в своих руках на протяжении целого столетия, пока их не изгоняют правители Фив (XVII династия). Прежде считали, что изгнание гиксосов послужило основой для библейского сказания об Исходе детей Израиля из Египта. Теперь эта гипотеза признана неверной.

Новое царство (1555–1090 годы до н. э.) – время наибольшего усиления политической власти, эпоха «цезаристских» фараонов XVIII–XX династий.

Завоевания Тутмоса III приводят к установлению связей с Передней Азией. Он облагает данью покоренные народы, иноземные богатства рекой текут в Египет. Воздвигаются роскошные здания.

Аменофис (Аменхотеп) III устанавливает связь с царями Вавилона и Ассирии.

Его преемник Аменофис (Аменхотеп) VI, супруг Нефертити, выступил великим реформатором религии: вместо культа бога Амона он ввел культ солнца, Атона, и стал именовать себя Эхнатоном. Он основал в песках пустыни новую столицу: на смену Фивам пришла Тель-эль-Амарна. Но новая религия не пережила своего основателя – она погибла во время гражданских войн.

При зяте Аменофиса – Тутанхамоне – царскую резиденцию вновь перенесли в Фивы.

Но наивысшего политического расцвета Египет достиг при царях XIX династии. Рамсес II, позднее прозванный Великим¹³, царствовал 36 лет. Памятниками его могущества являются воздвигнутые им колоссальные строения в Абу-Симбеле, Карнаке, Луксоре, Абидосе, Мемфисе.

После его смерти наступает период анархии. Рамсес III, царствование которого продолжалось 21 год, восстанавливает в стране мир, покой и порядок. Затем Египет подпадет под власть жрецов Амона.

Третий переходный период (1090–712 годы до н. э.) – период успехов и неудач, подъема и упадка. Из царей XXI–XXIV династий интерес представляет покоритель Иерусалима Шешонк I, разграбивший храм Соломона. При XXTV династии весь Египет временно подпал под власть эфиопов.

В позднее время (712–525 годы до н. э.) при XXV династии Египет был завоеван ассирийцами под предводительством Асархаддона. Двадцать шестой династии удалось еще раз объединить Египет (но без Эфиопии). Связь с Грецией оживила торговые отношения и культуру. Последний из царей этой династии – Псамметих III – был побежден у Пелузия персидским царем Камбизом, который превратил Египет в персидскую провинцию. На этом, в 525 году до н. э., история Древнего Египта, история египетской цивилизации, заканчивается¹⁴.

Персидское господство (525–332 годы до н. э.) было утверждено при Камбизе, Дарии I и Ксерксе I. В царствование Дария II оно приходит в упадок. Египетская культура в этот период живет традицией, страна становится «добычей более сильных народов».

Греко-римское господство (332 год до н. э. – 638 год н. э.) устанавливается в 332 году Александром Македонским, завоевавшим Египет и основавшим Александрию, которая стала центром эллинистической культуры.

После распада державы Александра, при Птолемее III, Египет вновь обретает политическую самостоятельность. Последующие два века вплоть до Рождества Христова заполнены династическими распрями Птолемеев.

Египет все более подпадает под влияние Рима. При поздних цезарях сохраняется лишь видимость национальной независимости Египетского государства, в действительности же Египет становится римской провинцией, эксплуатируемой колонией, житницей Римской империи.

Христианство рано получает распространение в Египте. С 640 года н. э. Египет попадает в полную зависимость от арабской державы, позднее – под власть Османской империи и в европейскую историю входит уже во времена похода Наполеона.

В 1850 году Огюст Мариет, тридцатилетний французский археолог, поднялся на цитадель города Каира. Едва прибыв в Египет, он прежде всего хотел насладиться видом этого города, что настойчиво рекомендовалось всем чужеземцам. Но Мариет увидел не просто город – он увидел далекое прошлое, ибо его внимательный глаз сумел разглядеть за «кондитерскими украшениями» минаретов в силуэтах грандиозных монументов, окаймлявших границу западной пустыни, исчезнувший Древний мир. Он прибыл в Египет, чтобы выполнить одно небольшое поручение, но увиденное с высот цитадели изменило его судьбу.

Огюст Мариет

(1821–1881)

Мариет родился в 1821 году в Булони и рано увлекся египтологией. В 1849 году он был зачислен ассистентом в Лувр и послан в Каир для приобретения кое-каких папирусов. Приехав в Египет и став свидетелем хищнической распродажи древностей, он потерял интерес к торгам с антикварами. Его заинтересовало совершенно иное.

Мариет видел, что Египет, сам того не ведая, превратился в колоссальный аукцион по распродаже древностей. Кто бы ни ступал на Египетскую землю – ученые, туристы, кладоискатели, – всеми ими, независимо от целей, приведших их в Египет, завладевала одна страсть – коллекционирование древностей. Попросту говоря, они растаскивали уникальные памятники, вывозя их за границу.

И в этом им помогали местные жители. Рабочие, участвовавшие в археологических раскопках, припрятывали мелкие находки, чтобы продать их «глупым» иностранцам, готовым платить за «старье» чистым золотом.

Ущерб усугублялся разрушениями при раскопках, которые, как правило, велись скорее в погоне за материальными успехами, нежели научными. Пример Лепсиуса никого ничему не научил. В ходу были методы Бельцони. И Мариет, как бы ему ни хотелось заняться исследованиями и раскопками, понял, что гораздо важнее для будущего археологической науки сохранить египетские древности. Решив навсегда остаться в Египте, где, как он думал, только его личное присутствие могло гарантировать защиту и сохранность древних памятников, Мариет даже в мечтах не дерзал предвидеть, какой успех выпадет на его долю. Он не подозревал, что всего за несколько лет сумеет создать самый большой в мире Египетский музей.

Но и Мариету, третьему великому египтологу девятнадцатого столетия, было суждено сделать открытие, прежде чем заняться хранением и собиранием древностей.

Вскоре по прибытии он обратил внимание на странный факт. В роскошных садах сановников и перед зданиями новых храмов в Александрии, Каире и Гизе встречались поставленные для украшения каменные сфинксы, чрезвычайно похожие друг на друга. И Мариет первым задумался над тем, откуда они доставлены, где находились первоначально.

Случай играет важную роль во всех открытиях. Прогуливаясь по развалинам в Саккаре, Мариет увидел напротив ступенчатой пирамиды еще одного сфинкса. На сей раз из-под песка выступала одна лишь голова. Мариет, разумеется, не первым его заметил, но первым обратил внимание на то, что этот сфинкс – точная копия тех, которые украшали сады Каира и Александрии.

А когда он нашел надпись, сообщавшую о жизни и смерти Аписа, священного быка Мемфиса, то все прочитанное, услышанное, увиденное слилось в его сознании в одну фантастическую картину таинственной, бесследно пропавшей аллеи сфинксов, о существовании которой было известно давно, но местонахождения которой никто не знал.

Он нанял несколько землекопов-арабов, да и сам взялся за заступ и в результате нашел более 140 сфинксов. Сегодня мы называем основную часть сооружений, которые находились в Саккаре, и на поверхности, и под песком, Серапеумом или Серапейоном, по имени бога Сераписа. Аллея сфинксов соединяла два храма.

Высвободив изваяния (кроме них, отыскалось немало полуразрушенных фундаментов, сами же стоявшие на них «человекольвы» были украдены и увезены в разные места) из-под смещающихся волн песка – ныне весь Серапеум уже вновь занесло песком, – Мариет одновременно открыл и то, что было соединено с аллеей сфинксов, – гробницы священных быков Аписов. Это открытие ближе познакомило нас с некоторыми формами одного из египетских религиозных культов, поклонения, казавшегося чуждым и непонятным не только нам, но и древним грекам, которые в своих путевых записках специально подчеркивали его необычность.

Египетские боги сравнительно поздно воплотились в образах людей. Первоначально древние египтяне обожествляли растения, животных. Богиню Хатор олицетворяла смоковница, бог Нефертум почитался в виде цветка лотоса, богиня Нейт – в виде щита с двумя скрещенными стрелами. Богов олицетворяли те или иные животные: бога Хнума – баран, бога Гора – сокол, бога Тота – ибис, Сухоса – крокодил, богиню города Бубастиса – кошка, богиню города Буто – змея.

Но наряду с этими олицетворениями богов почитались животные, отмеченные определенными признаками. Наиболее почитаемым из них был Апис – священный бык Мемфиса, которого египтяне считали слугой бога Птаха. Апису воздавались самые пышные почести, которых когда-либо удостаивалось животное.

Священный бык Апис. Атрибуты божества – солнечный диск между рогами, змея Урей, крылья скарабея или сокола на спине и треугольная отметина на лбу.

Местопребыванием священного быка служил храм, где за ним ухаживали жрецы. Когда двурогий объект поклонения околевал, его бальзамировали и хоронили со всей торжественностью, а место усопшего занимал другой бык, обладающий теми же самыми внешними признаками, что и его предшественник.

Так возникали целые кладбища, достойные памяти богов и царей. К числу подобных некрополей животных принадлежат кладбища кошек в Бубастисе и Бени-Хасане, кладбище крокодилов в Омбосе, кладбище ибисов в Ашмунене, кладбище баранов на острове Элефантина.

Культы священных животных, распространенные во всем Египте, претерпевали на протяжении египетской истории бесконечные изменения, то ярко вспыхивая, то угасая на целые столетия. (И если кому-либо все это покажется странным и даже в какой-то степени смешным, пусть он представит себе, каким абсурдным должен казаться человеку иной цивилизации христианский культ непорочного зачатия.)

Мариет стоял на кладбище священных быков Аписов. Так же как перед усыпальницами египетской знати, перед входом находился храм. Наклонный ход вел в склеп, где покоились останки всех священных быков начиная со времен Рамсеса Великого. Погребальные камеры первоначально располагались вдоль коридора длиной 100 метров. При последующем расширении склепа, продолжавшемся вплоть до эпохи Птолемеев, коридор был удлинен до 350 метров. Какой поразительный культ!

При свете зажженных факелов Мариет шагал от одной погребальной камеры к другой. Позади него толпились рабочие, которые едва отваживались говорить здесь даже шепотом. Каменные саркофаги, в которых покоились быки, когда-то соорудили из цельных отполированных плит черного или красного гранита высотой более чем в 3 метра, шириной более 2 метров и длиной не менее 4 метров (вес такого каменного блока исчисляется примерно 65 тоннами).

У многих саркофагов крышки были сдвинуты. Мариет и его спутники нашли только два нетронутых саркофага; там присутствовали украшения. Все остальные оказались разграбленными. Когда? Кем? Имена грабителей остались неизвестны, можно только сказать: они были. Еще не раз и не два это вынуждены были с болью и яростью констатировать археологи. Сыпучие пески, погребающие под собой храмы, гробницы и даже целые города, заносили все следы.

Мариет проник в темную область исчезнувших культов. Ему было суждено заглянуть (мы не имеем возможности подробно останавливаться на его исследованиях в Эдфу, Карнаке и Дейр-эль-Бахри) в повседневную жизнь древних египтян, богатую и красочную.

Сегодня турист, выйдя из гробницы быков, отдыхает на террасе Мариет-хауса. Направо – ступенчатая пирамида, налево – Серапеум. Он потягивает арабский кофе и внимает словам велеречивых проводников, подготавливающих его к восприятию того мира, который его ожидает.

Изготовление египетской керамики. Около 2500 г. до н. э. Слева – печь для обжига, в которой мужчина разжигает огонь. Рядом с ним второй мужчина вращает гончарный круг.

Неподалеку от Серапеума Мариет обнаружил могилу дворцового чиновника и крупного землевладельца Ти. Если к склепу быков прикасались еще во времена Птолемеев, когда его расширяли, устанавливая новые саркофаги (кстати говоря, работа эта была прервана столь внезапно, что один большой черный гранитный саркофаг так и остался лежать у порога – его не донесли до места назначения), то гробница вельможи Ти была чрезвычайно древней: ее построили в 2600 году до н. э., когда выстроили свои пирамиды Хеопс, Хефрен и Микерин.

Уджат, священный символ в виде глаза, должен был защищать своего владельца от болезней. В качестве погребального приношения служил дополнительной гарантией физической неприкосновенности умершего после воскресения.

Ни одно из ранее открытых захоронений не давало такого реального представления о жизни древних египтян, как эта гробница. Достаточно осведомленный о том, как хоронили древних египтян, Мариет, конечно, надеялся обнаружить здесь, кроме украшений, предметы домашнего обихода, статуи и способные многое поведать рельефы. Но то, что он увидел в залах и коридорах гробницы, превосходило до сих пор найденное по богатству подробностей из повседневной жизни древних египтян.

Богач Ти постарался, чтобы и после смерти в его распоряжении осталось все окружавшее его при жизни. В центре всех изображений – он сам, богатый и важный Ти. Он в три-четыре раза крупнее всех окружающих – рабов, простолюдинов. Сами пропорции его фигуры должны подчеркивать могущество и власть над униженными и слабыми.

В стилизованных настенных росписях и рельефах, хотя и линейных, но тем не менее детализированных, нашло отражение не только праздное времяпрепровождение вельможи. Мы видим на них процесс изготовления льняной ткани, наблюдаем косцов за работой, погонщиков ослов, молотьбу, веяние. Можем проследить от начала до конца технологию постройки корабля, какой она была четыре с половиной тысячелетия назад: обрубку сучьев, обработку досок, работу со сверлом, стамеской, которые, кстати говоря, изготовлялись в те времена не из железа, а из меди. Совершенно отчетливо различаем всевозможные орудия труда и среди них – пилу, топор и даже дрель. Мы замечаем золотоплавильщиков и узнаем, как в те времена задували печи для плавки золота. Перед нами – скульпторы и каменотесы, рабочие-кожевники.

Нам дозволено убедиться, какой немалой властью был наделен чиновник ранга господина Ти, – это подчеркивается везде. Стражники сгоняют к его дому деревенских старост для расчетов, бедолаг волокут по земле, душат, избивают. Бесконечная вереница женщин несет дары, бесчисленное множество слуг тащат жертвенных животных и закалывают их. (Изображение так детализировано, что мы можем судить, какими приемами закалывали быков 45 столетий назад.)

Мы вольны полюбоваться на то, как жил господин Ти, словно заглянув в окно его дома: господин Ти у стола, господин Ти со своей супругой, со своей семьей. Вот он за ловлей птиц. Вот с семьей путешествует по дельте Нила.

А вот – и это один из самых красивых рельефов – господин Ти плывет в лодке сквозь заросли тростника. Он стоит, выпрямившись во весь рост, а измученные гребцы сгибаются, налегая на весла. Вверху в зарослях летают птицы, в воде вокруг лодки кишмя кишат рыба и всякая прочая нильская живность. Одна лодка плывет впереди. Команда занята охотой: сидящие в лодке люди нацелили гарпуны, готовясь вонзить их в мокрые, блестящие спины гиппопотамов.

Вельможа Ти путешествует по Нилу средь зарослей папируса, а его слуги ловят рыбу и охотятся на гиппопотамов. Рельеф из гробницы Ти близ Саккары. Около 2650 г. до н. э.

Неоценимое значение этого рельефа для времени Мариета меньше всего определялось его художественными достоинствами – оно обусловливалось тем, что изображения давали подробнейшее представление о каждодневной, будничной жизни древних египтян, показывая не только, что они делали, но и как.

(То же представление дает и гробница Птахотепа, крупного государственного чиновника, а также открытая 40 лет спустя гробница Мерерука. Обе они находились близ Серапеума.)

Ознакомление с очень старательно разработанными, но по своему техническому уровню еще весьма примитивными способами преодоления материальных трудностей жизни, в основе которых лежало применение рабского труда, заставляет нас проникнуться еще большим уважением к великим свершениям строителей пирамид, представлявшим собой большую загадку во времена Мариета.

В течение нескольких десятилетий в прессе и даже в специальных трудах неоднократно высказывались самые невероятные догадки о том, с помощью каких неизвестных нам приспособлений египтяне воздвигали свои циклопические сооружения. Ответить на этот вопрос, особой тайны не составлявший, предстояло человеку, который ко времени раскопок Мариета в Серапеуме еще только появился на свет.

Через восемь лет после того, как Мариет с вершины каирской цитадели впервые узрел египетские древности, – а все эти восемь лет француз на каждом шагу сталкивался с распродажей древних сокровищ, но вынужден был лишь беспомощно на это взирать, – он, прибывший в страну на Ниле всего-навсего ради приобретения нескольких папирусов, сумел наконец осуществить то, что считал делом первостепенной важности, – основать в Булаке Египетский музей.

Немного позже вице-король назначил его директором Управления по делам египетских древностей и главным инспектором всех раскопок.

В 1891 году музей был перенесен в Гизу, а в 1902 году получил постоянное помещение в Каире, неподалеку от большого моста через Нил. Здание это французский архитектор Марсель Дурньон спроектировал в том «античном» стиле, который сформировался на рубеже XIX и XX веков.

Музей стал не просто собранием экспонатов – он превратился в своеобразный контрольный пункт. С момента его организации все древности, обнаруженные в Египте – случайно или в результате планомерных раскопок, – стали рассматриваться как государственная собственность. Не являлись исключением даже те дары, которые преподносились подлинным исследователям – археологам и другим ученым.

Тем самым француз Мариет прекратил хищническую распродажу египетских древностей и сохранил для Египта то, что принадлежало этой стране по праву. Благодарный Египет воздвиг Мариету памятник, который установлен в саду Египетского музея. Сюда же был перевезен и прах ученого, покоящийся в древнем гранитном саркофаге.

Дело Мариета продолжало жить. При его преемниках на посту директора музея – Гребо, де Моргане, Лоре и в особенности Гастоне Масперо – проводились ежегодные археологические экспедиции.

Во времена директорства Масперо музей оказался втянутым в громкое уголовное дело. Впрочем, эта история относится уже к главе о гробницах царей.

Но прежде чем мы перейдем к ней, необходимо остановиться на деятельности еще одного человека, англичанина по национальности, который был четвертым в ряду великих создателей египтологии и прибыл в Египет, когда Мариет уже одной ногой стоял в могиле.

Удивительно, как много рано развившихся дарований проявили себя впоследствии именно в области археологии! Шлиман, еще будучи учеником в лавке, овладевает чуть ли не полудюжиной языков. Двенадцатилетний Шампольон высказывает самостоятельные суждения по политическим вопросам. Рич привлекает к себе всеобщее внимание уже на девятом году жизни.

Что же касается Уильяма Мэтью Флиндерса Питри, которому предстояло стать самым выдающимся вычислителем и интерпретатором среди археологов, то в биографическом очерке, посвященном ему одной из газет, говорится: уже в возрасте десяти лет он проявлял исключительный интерес к раскопкам в Египте.

Уильям Мэтью Флиндерс Питри

(1853–1942)

Тогда же он высказал мысль, которой впоследствии руководствовался в своей научной деятельности: необходимо, соблюдая разумный баланс между уважением к древностям и жаждой открытий, слой за слоем «просеять» землю Египта для того, чтобы не только найти все, что скрывается в ее глубинах, но и получить представление о первоначальном расположении всех находок.

Упомянутый очерк (мы привели здесь сказанное в нем лишь в качестве курьеза, так как не смогли проверить сообщаемые факты) был опубликован в Лондоне в 1892 году, в том самом году, когда Питри стал профессором университета. (К этому времени ему уже исполнилось 39 лет – возраст не слишком ранний для подобной должности.)

Так или иначе, уже в юности Питри, помимо интереса к древностям, проявил целый ряд склонностей, редко между собой сочетающихся и впоследствии сослуживших ему немалую службу. Он занимался естественными науками, питал отнюдь не дилетантский интерес к химии и буквально боготворил науку, которая со времен Галилея стала основой всех точных дисциплин, а именно математику.

В то же время он был частым посетителем лондонских антикварных лавок, где проверял на практике свои теории, и еще в школьные годы сетовал на недостаток по-настоящему фундаментальных трудов по археологии, в частности по египтологии.

Став взрослым, Питри восполнил этот пробел: его научное наследие насчитывает 90 томов. Написанная им трехтомная «История Египта» (1894–1905), исследование, отличающееся удивительным богатством содержания, стала первой в длинном ряду монографий, посвященных этой теме, а обстоятельную книгу «Десять лет раскопок в Египте, 1881–1891», вышедшую в свет в 1892 году, и сегодня нельзя читать без волнения.

Питри родился 3 июня 1853 года в Лондоне. Свои исследования в области древней истории он начал в Англии и первую печатную работу посвятил неолитической стоянке в Стоунхендже. В 1880 году в возрасте 27 лет он отправился в Египет, где занимался раскопками целых 46 лет (правда, с некоторыми перерывами), вплоть до 1926 года.

Он находит греческую колонию Навкратис и раскапывает среди холмов мусора в Небеше храм Рамсеса. Около Кантары (некогда там проходила большая военная дорога из Египта в Сирию, а теперь приземляются самолеты) он обнаруживает под «могильными холмами» военный лагерь Псамметиха I и устанавливает, что эта местность и есть греческая Дафна. В конце концов он оказывается там, где за 200 лет до него, в 1672 году, стоял перед остатками двух колоссов из песчаника – статуй царя Аменофиса III, упоминавшихся еще Геродотом, – первый серьезный европейский исследователь этих мест, теолог и ориенталист из Эрфурта Иоганн Микаэль Ванслеб.

«Колоссами Мемнона» называли их древние греки. Когда Эос появлялась на горизонте, ее сын Мемнон начинал стонать и жаловаться. И звуки его голоса, в котором не было ничего человеческого, до глубины души волновали всех, кому приходилось их услышать. Об этом сообщали Страбон и Павсаний.

Много лет спустя жалобы Мемнона захотели услышать римский император Адриан (76–138) и его супруга Сабина. Звуки, которым они внимали, потрясли их до глубины души. Впоследствии Септимий Север приказал «восстановить» верхнюю часть статуй с помощью плит из песчаника, и тогда звук пропал. Достаточно ясного научного объяснения этому феномену не найдено до сих пор, хотя сам факт того, что он имел место в прошлом, не вызывает сомнений.

Над изваяниями усердно потрудились ветры столетий. Ванслебу еще удалось увидеть нижнюю половину одной из статуй¹⁵. Питри застает только руины. Он может лишь догадываться о том, что каждая статуя достигала не менее 12 метров в высоту (средний палец, сохранившийся на руке южного колосса, имел длину 1 метр 38 сантиметров). Неподалеку от этого места Питри отыскивает вход в пирамиду в Хаваре и таким образом – затерянную гробницу Аменемхета III и его дочери Пта-Нофру. Об этом открытии стоит рассказать подробнее.

Полный список всех находок Питри не может быть приведен здесь: это совершенно излишне в книге, которая не является его биографией. Он занимался раскопками всю жизнь, не останавливаясь на чем-то одном, как, например, Эванс, который посвятил изучению одного лишь Кносского дворца целых 25 лет своей жизни. Питри действительно «просеял» весь Египет, совершив при этом путешествие в глубь трех тысячелетий.

В результате он стал крупнейшим специалистом в той области древнеегипетского искусства, которая относится к «малым формам», – в области керамики и пластики. (Питри первый систематизировал египетское прикладное искусство и составил его хронологию, проложив дорогу последующим исследователям.) Кроме того, Питри являлся знатоком самого великого и величественного из всего того, что досталось нам в наследство от древних египтян, – огромных надгробных памятников, пирамид.

В предыдущих главах мы больше занимались историей, чем историями, перечислением фактов, чем приключениями, но пусть читатель не посетует на нас за это. Надеемся, он будет вознагражден в дальнейшем.

В 1880 году в Гизе, на поле пирамид, появился чудаковатый европеец. Осмотрев местность, он обнаружил заброшенную гробницу, к которой кто-то из его предшественников приладил дверь, возможно приспособив гробницу под склад.

Странный путешественник объявил своему носильщику, что собирается здесь поселиться. Уже на следующий день он водворился в гробнице. На одном из ящиков стояла лампа, в углу потрескивала печка: Уильям Флиндерс Питри был у себя дома.

А по вечерам, когда тени становились лиловыми, догола раздетый англичанин переползал через развалины у основания Большой пирамиды. Добравшись до входа, это видение исчезало в раскаленной солнцем гробнице.

После полуночи он возвращался назад, с резью в глазах, с головной болью, весь в поту – ни дать ни взять человек, вырвавшийся из «пещи огненной», – и, усевшись за свой ящик, переписывал заметки, сделанные в пирамиде, – измерения высоты, ширины и длины ходов, углов наклонов, – попутно излагая первые гипотезы.

Гипотезы? Но какие? Разве было что-то таинственное в этой пирамиде, на протяжении многих тысячелетий стоявшей на виду у всех? Еще Геродот любовался ею (о сфинксе он даже не упоминает). Ее называли одним из семи чудес света.

Но ведь «чудо» – это что-то необъяснимое. Разве уже само существование пирамид не давало человеку XIX века, века техники, рационализации и механизации, не верящему в Бога и не видящему смысла в возвеличивании материально бесполезных вещей, достаточно оснований для недоуменных вопросов?

Было известно, что пирамиды – это гробницы, колоссальные вместилища саркофагов. Но что, черт возьми, заставляло фараонов строить гигантские, не имевшие себе равных во всем мире сооружения? (В те времена их считали уникальными. Сегодня мы знаем, что примерно такие же сооружения тольтеков найдены в джунглях Центральной Америки¹⁶.) Зачем они превращали свои гробницы в крепости с потайными входами, глухими дверями, подземными коридорами, упиравшимися в гранитные блоки? Чего ради Хеопс нагромоздил над своим саркофагом целую гору – 2,5 миллиона кубических метров известняка?

Ночь за ночью полуослепший англичанин, задыхаясь в раскаленной духоте полуразрушенных ходов, упорно продолжал свою работу. Он стремился разрешить при помощи научных достижений своего столетия загадки пирамид, тайны их сооружения и архитектуры и дать ответы на вопросы, которые возникали у всех, кому довелось пирамиды увидеть.

Многие его гипотезы были впоследствии подтверждены, другие опровергнуты новыми исследованиями. Наши сегодняшние сведения о пирамидах мы почерпнули не только из открытий Питри. Цифры, которыми мы пользуемся, являются, разумеется, новейшими данными. Но когда мы отправимся по следу тех, кто лишил саму идею создания пирамид всякого смысла, – по следам грабителей, – мы снова возьмем себе в проводники Питри.

Перенесемся более чем на четыре с половиной тысячелетия назад. От Нила к расположенной неподалеку строительной площадке движется живой поток полуголых рабов – светлокожих и черных, толстогубых и с приплюснутыми носами, с бритыми головами, – распространяя смешанный запах дешевого масла, пота, редьки, лука и чеснока. (Согласно Геродоту, только на одно питание рабочих, сооружавших пирамиду Хеопса, было израсходовано в переводе на современные деньги 7 миллионов марок.)

Вскрикивая и взвизгивая под ударами бичей надсмотрщиков, они бредут по гранитным плитам дороги, протянувшейся от Нила к месту постройки. Стеная под тяжестью врезавшихся в плечи веревок, они тащат огромные, медленно передвигающиеся на катках тачки, груженные камнями, каждый объемом более кубического метра.

Так, под стоны и крики, росла на костях рабов пирамида. Она росла 20 лет подряд. И на протяжении всех этих лет каждый раз, когда Нил изливал свои илистые воды на прибрежные поля, когда прекращались все полевые работы, надсмотрщики вновь сгоняли сотни тысяч рабов для постройки гробницы, которая называлась «Ахет Хуфу» – «Горизонт Хеопса».

Пирамида поднималась все выше и выше. С помощью одной лишь людской силы были поставлены и взгромождены друг на друга 2 300 000 каменных блоков. Каждая из четырех сторон пирамиды имела длину более 230 метров. Высота ее в конце концов достигла 146 метров.

Гробница одного-единственного фараона почти не уступает по высоте Кёльнскому собору. Она выше собора Св. Стефана в Вене и значительно выше собора Св. Петра в Риме – самой большой христианской церкви в мире, которая могла бы свободно разместиться в гробнице египетского фараона даже вместе с лондонским собором Св. Павла. Общая кубатура этого строения, сложенного из камней и известняка, добытых в каменоломнях по обеим сторонам Нила, достигает 2 521 000 кубических метров. Оно занимает площадь почти в 54 300 квадратных метров.

Сегодня 14-й трамвай доставит вас чуть ли не вплотную к пирамиде, где вас встретят горланящие переводчики, погонщики ослов и сторожа верблюдов, выпрашивающие бакшиш. Давно смолкли стенания рабов, нильский ветер разнес свист бичей, рассеялся запах пота. Осталось лишь чудовищное творение.

Если сегодня подняться на пирамиду Хеопса – самую высокую из всех – и встать лицом к югу (слева будет находиться сфинкс, справа – пирамиды Хефрена и Микерина), то далеко впереди будет видна еще одна группа гигантских гробниц фараонов: пирамиды Абусира, Саккары и Дашура.

О многих других свидетельствуют сегодня лишь развалины. Пирамида Абу-Руаш настолько разрушена, что сверху можно заглянуть в ее погребальную камеру, некогда скрытую под многими тысячами тонн тяжелых каменных плит. Пирамида в Хаваре, по занесенным илом ходам которой Питри пробирался в 1889 году следом за грабителями, и пирамида в Илахуне (Кахуне), сооруженная из необожженного нильского кирпича, совершенно выветрились. Бывало и иначе: Аль-Харам аль-каддаб (неправильная пирамида), расположенная близ Медума и названная так арабами потому, что она показалась им непохожей на все остальные пирамиды, казалось бы, должна была стать добычей ветра, воды и песка, так как ее строительство не закончили. Однако, в отличие от многих других, она сохранилась до сих пор и вздымается ввысь на добрых 40 метров.

Все эти пирамиды сооружались с древнейших времен и вплоть до эпохи эфиопских властителей из Мероэ (в одной только северной группе, расположенной на поле Мероэ, насчитывается 41 пирамида!), в них покоились 34 царя, 5 цариц, 2 наследника престола.

Пирамиды – это кровь, пот и слезы целых поколений, пролитые ради создания гробницы одного-единственного человека, который, стремясь увековечить свое имя, заставлял сотни тысяч безымянных и безвестных страдальцев громоздить к небу камни. Для чего? Только ради славы? Только из стремления запечатлеть свое имя в камне? Только из гордыни, свойственной могущественным и сильным, потерявшим присущее обычным смертным чувство меры?

Истинный смысл сооружения пирамид можно понять, только вникнув в религиозные воззрения древних египтян. Причем не мифологию – ведь число египетских богов необозримо – и не жреческую премудрость (ритуалы и догмы, так же как и храмы Древнего, Среднего и Нового царств, претерпевали изменения), а представление, которое лежало в основе их религии: человек после смерти продолжает свой жизненный путь в царстве бессмертия.

Однако в потустороннем мире, антиподе земли и неба, заселенном умершими, может существовать лишь тот – и это самое основное, – кого снабдили всем необходимым для существования. Под «всем необходимым» подразумевалось решительно все, чем покойник пользовался при жизни: жилище, пища, слуги, рабы и предметы первой необходимости.

Но прежде всего требовалось сохранить невредимым тело. Его следовало обезопасить от всяких посторонних воздействий. Только при полной сохранности тела душа умершего, которая покидала тело после смерти, могла, свободно передвигаясь в пространстве, в любое время соединиться с телом вновь. То же самое относилось и к духу-хранителю «Ка» – олицетворению жизненной силы, которая появилась на свет вместе с человеком, но не умирала, подобно телу, а продолжала жить, сообщая в дальнейшем покойнику необходимую энергию в том потустороннем мире, где хлеб родится высотой в семь локтей, но где его тоже необходимо посеять.

Вот эти представления и породили два следствия: мумифицирование трупов, которое, хотя и в несравненно менее совершенной форме, известно также, например, у инков и маори, и постройку гробниц, напоминавших скорее крепости – ведь каждая пирамида должна была защищать запрятанную в ней мумию от любого возможного врага, от любых посягательств, от попыток ее потревожить.

Тысячи живых приносили в жертву, чтобы один мертвый мог пользоваться вечным покоем и бессмертием в потустороннем мире. На протяжении десяти, пятнадцати, двадцати лет фараон воздвигал себе гробницу, истощая силы своего народа, делая долги и оставляя их своим детям и детям своих детей. Он опустошал государственную казну и после смерти, так как его «Ка» требовало все новых и новых жертв: ему были нужны постоянные религиозные обряды. Любой мало-мальски предусмотрительный царь Египта отписывал одним только жрецам, призванным освящать жертвы его «Ка», доход по меньшей мере с дюжины деревень.

Сила этих религиозных воззрений была так велика, что заглушала голос разума и там, где дело касалось политики, и там, где затрагивалась мораль. Пирамиды, сооружавшиеся фараонами, и только ими, ибо менее знатные персоны довольствовались погребением в мастабах, а простолюдины – в песке, порождались переходящим всякие границы эгоцентризмом, чуждым современному обществу.

Пирамиды не были, подобно грандиозным храмам христиан, святилищами, предназначенными для той или иной благочестивой общины верующих. Не были они также обиталищем богов и одновременно всеобщей святыней, подобно вавилонским зиккуратам. Они предназначались исключительно для фараона, для его мертвого тела, для его души и для его «Ка».

Перо на голове – опознавательный знак Маат, богини истины, миропорядка и равновесия, справедливости и культуры.

Несомненно одно: гигантские памятники, сооруженные царями IV династии 47 столетий назад, выходят далеко за рамки того, что предписывалось религией и диктовалось соображениями безопасности. Вскоре, однако, постройка столь огромных пирамид стала редкостью, а потом и вовсе прекратилась, хотя правящие в те времена цари ничуть не уступали могуществом Хеопсу, Хефрену и Микерину. Их обожествляли даже более, чем предшественников. А такие властители, как, например, Сети I и Рамсес II, еще дальше отстояли от стонущего под игом рабства народа.

Одной из причин, слишком материальной, чтобы ею удалось полностью объяснить отказ от сооружения больших пирамид, являлась растущая дерзость грабителей. В некоторых деревнях ограбление гробниц превратилось в своего рода промысел, социальную компенсацию вечно голодным за счет вечно сытых. (О грабителях, уподобивших историю открытия гробниц уголовной хронике, мы еще расскажем.) Сохранность останков в пирамидах оказалась под угрозой, что заставило изыскивать совершенно новые меры предосторожности и защиты и менять устройство гробниц.

Понять другую причину поможет, вероятно, только историческая морфология. Она сопоставляет цивилизации, ставя их, так сказать, на одну плоскость. Сравнивая периоды подъема и упадка разных культур, она отмечает, что пробуждение души народа всегда сопровождается стремлением к созданию монументальных, штурмующих небо сооружений.

Ра (Ра-Хорахте) – синкретическое божество с головой сокола и солнечным диском, обвитым змеей-уреем. Олицетворял вечное пересотворение, явленное в ежеутреннем восходе солнца.

Если рассматривать проблему с этой точки зрения, нетрудно уловить, несмотря на все различия, определенную связь между вавилонскими зиккуратами, готическими соборами Запада и египетскими пирамидами. Все они стоят у истоков той или иной цивилизации и относятся к тем временам, когда колоссальные сооружения воздвигались с поистине фантастической энергией.

Вспомним: ранние готические соборы были столь огромны, что нередко их не могло заполнить все население города, где они воздвигались. Стихийная энергия не признавала никаких препятствий, благодаря ей из темных глубин сознания внезапно рождались арифметические выкладки законов статики, из постепенного познания природы – первые законы небесной механики.

Девятнадцатый век, век технического прогресса, не верил в подобное. Носители западноевропейской технической мысли не могли себе представить, что подобные сооружения построены без машин, без полиспастов[29] и, вероятно, без воротов и кранов. Но стремление к монументальности преодолевало все, и количественная мощь ранней цивилизации оказалась равной качественному могуществу цивилизаций позднейших.

Пирамиды построены при помощи мускульной силы. В скалах сверлили отверстия, забивали в них колья и поливали водой, пока колья не разбухнут. Так в горах Маккатам добывали необходимый для постройки пирамид камень.

На катках и тачках каменные глыбы доставляли к месту назначения. Постепенно, слой за слоем, пирамида вздымалась ввысь. Вопрос о том, сооружалась ли она по одному проекту или по нескольким, принадлежит к числу академических проблем археологии. Лепсиус и Питри придерживались в этой части разных мнений. Современная наука склонна принять точку зрения Лепсиуса, который считал, что пирамиды строились по нескольким проектам.

Качество работы строителей, живших 47 столетий назад, было таково, что, как отмечал Питри, несовпадение горизонтальных и вертикальных линий пирамиды не превышает ширины большого пальца.

Камни настолько плотно пригонялись один к другому, что еще 800 лет назад арабский писатель Абд аль-Латиф с удивлением заметил (сейчас в большом зале Хеопсовой пирамиды это может установить с помощью «блица» и фотокамеры любой турист): здесь работали настоящие мастера – камни подогнаны так, что между ними не просунешь даже иголки.

И не прав тот современный критик, который утверждает, что с точки зрения законов статики древние строители проявляли излишнюю добросовестность, оставляя над гранитным перекрытием погребальной камеры пять пустых помещений. Как показала проверка, для облегчения перекрытий за глаза хватило бы и одного. Он забывает, что сегодня мы закладываем в свои конструкции 5-, 8- и 12-кратный запас прочности, причем не только при сооружении мостов.

Пирамиды простоят еще долго. У Хеопсовой пирамиды обломилась лишь верхушка, где образовалась площадка примерно в 10 квадратных метров. Почти полностью слезла гладкая облицовка из прекрасного маккатамского известняка, обнажив желтоватый плотный известняк местной породы – основной материал, использовавшийся при сооружении пирамиды. Однако она стоит, и с ней рядом стоят другие. Но где те фараоны, которые искали в них убежища, которые видели в пирамидах безопасное место для своего мертвого тела и его «Ка»?

Именно здесь высокомерие фараонов обернулось для них трагедией. Тем, кто лежал не в каменных крепостях, а в мастабах, под землей или в песке, повезло значительно больше, чем их повелителям: многие из этих захоронений оказались вне поля зрения грабителей. А вот гранитная гробница Хеопса изуродована и пуста, и мы даже не знаем, с каких пор.

Бельцони еще в 1818 году разыскал саркофаг Хефрена. Крышка его была сломана, а сам саркофаг чуть не до краев наполнен щебнем.

У богато орнаментированного базальтового саркофага Микерина крышки не имелось уже в 1830-х годах, когда погребальную камеру, где он находился, обнаружил полковник Визе. Куски деревянного внутреннего гроба лежали в другом помещении вместе с остатками мумии фараона. Этот саркофаг затонул около испанских берегов вместе с кораблем, на котором его везли в Англию.

Миллионы каменных плит должны были служить защитой для мертвых тел фараонов. Замурованные ходы, хитроумная маскировка архитектурными деталями задумывались как препятствие для тех, кто решит разбогатеть неправедным путем. Ведь погребальные камеры таили в себе немало богатств, бесценных сокровищ.

Царь и мертвый оставался царем. Его «Ка», которое возвращалось в мумию, чтобы возродиться к новой жизни в потустороннем мире, нуждалось в украшениях, роскошных предметах обихода, привычной драгоценной утвари и верном оружии из золота и благородных металлов, украшенном лазуритом и самоцветами.

Но служили ли пирамиды защитой? Увы, нет.

Жизнь показала, что их размеры не отпугивали грабителей, а, наоборот, привлекали. Камни охраняли, но размеры пирамиды говорили: «Нам есть что скрывать». И грабители принимались за дело. Это началось в древнейшие времена и продолжается сегодня.

С хитростью грабителей, их выдержкой и коварством пришлось в полной мере познакомиться Питри, когда он пережил свое первое разочарование в гробнице Аменемхета.

Стоит хотя бы вкратце остановиться на вопросе, который вот уже столетие вновь и вновь поднимают различные газеты и журналы, в том числе и специальные, в статьях под интригующими заголовками вроде «Тайна Большой пирамиды». Известно, что там, где не хватает знаний, всегда существует широкий простор для всякого рода спекуляций. Необходимо, однако, отличать умозрительные построения от научной гипотезы.

Гипотеза составляет неотъемлемую часть арсенала методов любой отрасли знания, она исходит из уже известных достоверных данных, она не решает, а предполагает.

Умозрительные же построения не имеют никаких границ. В большинстве случаев даже в посылках желаемое принимается за достоверное, а что касается так называемых следствий, то это уже всегда чистейшей воды фантазия, блуждающая по самым окольным тропинкам метафизики, по самым темным дебрям мистики, по самым таинственным областям неверно истолкованных положений Пифагора и каббалы. Самые опасные из них те, которые кажутся логически обоснованными, ибо для логики у нас, людей XX века, всегда наготове овации.

Египетские находки вызвали к жизни немало умозрительных теорий. О некоторых из них мы уже упоминали, когда рассказывали о дошампольоновских интерпретациях иероглифов. Здесь можно привести еще один пример.

Богиня Исида была сестрой-женой Осириса и матерью их сына Гора. Изображается с коровьими рогами на голове и солнечным диском между ними.

Речь идет о недавно вышедшей книге сэра Галахада (за этим именем скрывается женщина) «Матери и амазонки», где автор не в порядке дискуссии, а в совершенно категорической форме утверждает, будто у египтян и в исторические времена существовал ярко выраженный матриархат. (И сколько же огня и красноречия вкладывает в свои доказательства сэр Галахад! Вот если бы подобной силой убеждения обладал хоть один серьезный археолог…)

Особого упоминания заслуживает в данном контексте и Сильвио Гезель[30]. Не желая ограничиваться узким кругом своей специальности, Гезель занялся исследованием животрепещущего вопроса: был известен Моисею порох или нет?

Призвав на помощь все свое остроумие, он старался доказать, что выросший при дворе Рамсеса Моисей использовал с помощью своего тестя, жреца Иофора, знакомого с секретными таинствами, ковчег Завета в качестве лаборатории для изготовления взрывчатых веществ. В стихах 34–36 главы 30 Второй книги Моисеевой[31] заключается будто бы рецепт взрывчатки.

Горящий, но не сгорающий терновый куст (неопалимая купина), летящие вверх колесами египетские колесницы, скала, которая раскалывается от одного удара, стены Иерихона, павшие от звука труб, – все это, согласно Сильвио Гезелю, достижения науки, которой удалось превратить ковчег в лабораторию и фабрику взрывчатки.

Разве обретение Моисеем скрижалей Завета не сопровождалось грохотом и дымом? Разве не понадобилось неловкому «лаборанту» сорок дней, чтобы залечить свои ожоги?

Иоганн Ланг, верный рыцарь гипотезы полого мира, выдвинул в поддержку Гезеля естественно-научные доводы.

Однако далеко не всегда спекуляция так явно разоблачает сама себя, как эта. Нас в данном случае интересует иное: с древнейших времен Большая пирамида (именно пирамида Хеопса, не какая-либо другая) служила объектом всякого рода мистических цифровых выкладок. Эта цифровая мистика одного свойства с приведенными нами примерами умозрительной спекуляции, и тот факт, что к ней в наши дни возвращаются серьезные ученые, завоевавшие бесспорный авторитет в различных специальных областях науки, ничего в этой оценке не меняет.

Большую пирамиду нередко называли «Библией в камне». Нам известны толкования Библии. Толкования Большой пирамиды недалеко ушли от них. Из плана этой пирамиды, расположения ее ворот, ходов, залов и погребальных камер сумели вычитать всю историю человечества! Один из исследователей предсказал на основе этой «истории», что в 1913 году начнется мировая война. Легковерные отметили, что он ошибся «только на один год».

Приверженцы цифровой мистики оперируют материалом, который может произвести ошеломляющее впечатление, если только не будет сразу направлен по верному пути.

Вот пример: пирамиды расположены точно по направлению сторон света, поэтому диагональ северо-восток – юго-запад пирамиды Хеопса находится на одной линии с диагональю пирамиды Хефрена. Большинство вытекающих отсюда заключений основывается на ошибочных измерениях, на преувеличениях и беззастенчивом использовании тех возможностей, которые способно предоставить любое достаточно большое сооружение, если измерять его малыми мерами длины.

После первой попытки, предпринятой Питри, Большая пирамида была измерена относительно точно. Однако мы должны отдавать себе отчет в том, что любые обмеры, даже произведенные с помощью самых современных методов, могут быть только приблизительными, поскольку облицовка пирамиды не сохранилась, а ее вершина разрушена. Поэтому любая цифровая мистика, в основу которой положены измерения с точностью до сантиметра, с самого начала дискредитирует сама себя.

К этому следует добавить, что, хотя египтяне, отдадим им должное, и обладали совершенно исключительными познаниями в области астрономии, нет никаких оснований утверждать, будто у них имелась такая же определенная, выверенная мера длины, как наш метр, эталон которого, как известно, хранится в Париже¹⁷¹⁸.

Вероятно, такое пренебрежение к точности покажется нам непонятным, но вспомним, что древние египтяне были также лишены чувства времени в его историческом понимании.

Получить сенсационные результаты, используя при обмере гигантских сооружений ничтожные меры длины, нетрудно. Можно не сомневаться, что если измерять в сантиметрах Шартрский или Кёльнский собор, то с помощью несложных арифметических действий, таких как сложение, вычитание и умножение, не столь уж трудно добиться самых неожиданных аналогий с космическими величинами.

Вероятно, именно такие методы породили утверждение, что число ж не следует считать лудольфовым[32], ибо оно было известно уже строителям пирамиды.

Но если даже и подтвердилось бы, что египтяне действительно закодировали в пропорциях и размерах Большой пирамиды какие-то особые сведения из области математики и астрономии (сведения, которые стали доступны современной науке лишь в XIX и XX веках, как, например, точное расстояние от Земли до Солнца), то и в этом случае нет никаких оснований облекать эти цифры в мистические одежды, а тем более заниматься какими-либо пророчествами.

В 1922 году немецкий египтолог Людвиг Борхардт опубликовал после тщательного изучения Большой пирамиды книгу «Против цифровой мистики вокруг Большой пирамиды Гизы». В ней мы находим аргументы, которые окончательно выбивают почву из-под ног мистиков.

Питри принадлежал к числу тех археологов, которым не страшны никакие препятствия. Он был человеком непреклонной воли, редкой выдержки и настойчивости. Чувствуя, что находится на верном пути, Питри пробивает в 1889 году ход в сложенной из нильского кирпича пирамиде. (Тогда он еще не знал, что это гробница Аменемхета III, одного из немногих миролюбивых властителей Египта.) Пробивает потому, что настоящего входа в пирамиду он так и не сумел найти.

Однако, проникнув в гробницу, Питри обнаруживает, что его опередили люди еще более пронырливые, находчивые и настойчивые в своих поисках, люди давно прошедших времен, осквернители гробниц, пробравшиеся сюда не для того, чтобы, воздав должное древностям, извлечь их на свет в назидание настоящему, а для грабежа! И тут Питри, неутомимый Питри, даже восхищается выносливостью грабителей.

Решив заняться исследованием пирамиды – от деревушки Хавара-аль-Макга до нее можно было добраться на осле за три четверти часа, – Питри принялся искать вход там, где тот находился почти у всех пирамид, – с северной стороны. Но, так же как и его предшественники-грабители, входа не нашел. Не отыскал он входа и на восточной стороне и тогда, решив не тратить времени на утомительные поиски, начал пробивать в стене туннель.

Это было мужественное решение. В распоряжении Питри имелись лишь примитивные технические средства. Он знал, что ему предстоит тяжелая работа, хотя вряд ли предполагал, что провозится с раскопом несколько недель.

Нужно призвать на помощь всю свою фантазию, чтобы понять, чтó это такое – проработать день на египетском солнцепеке, претерпеть все трудности, вызванные и несовершенством орудий, и несговорчивостью рабочих, и в тот самый момент, когда в проломе последней стены показалась счастливо найденная погребальная камера, понять, что тебя опередили: в камере уже побывали грабители!

Мы вновь встречаемся здесь с тем, что случается, увы, так часто: в момент завершения всех трудов исследователя подстерегает глубочайшее разочарование, побороть которое способны лишь сильные.

(Ровно 12 лет спустя произошел инцидент, который мог бы доставить Питри минутку злорадного удовлетворения. Современные гробокопатели взломали гробницу Аменхотепа II, скончавшегося около 1420 года до н. э., и разрезали в поисках сокровищ пелены, в которые была завернута мумия. Они испытали всю горечь разочарования, наверняка еще более нестерпимую, чем та, которую испил Питри. Их собратья по ремеслу, жившие три тысячелетия назад, мастерски обчистили мумию, ничего не оставив на долю пришедших следом.)

Шакалоголовый Анубис – бог-покровитель некрополей и судья мертвых. Здесь изображен в чешуйчатом облачении с символом царской власти на голове – немесом.

Ход, который проделал Питри, был слишком узок. Однако он не мог ждать, пока рабочие расширят его. Обвязав одного египетского юношу веревкой под мышками и сунув ему в руку свечу, он спустил его в погребальную камеру. Трепещущий луч упал на два саркофага… Взломаны, пусты!

Ученому оставалось лишь одно – попытаться все-таки установить, кому принадлежала гробница. И снова трудности! В пирамиду просочились подземные воды. Когда Питри, расширив ход, проник в погребальную камеру, он очутился по колено в воде – точно так же, как позднее в мастабе, где ему было суждено найти покрытую украшениями мумию.

Но Питри не отступил, не испугался. С помощью заступа он исследовал сантиметр за сантиметром всю поверхность пола и нашел сосуд из алебастра, на котором было начертано имя Аменемхет. В соседней камере обнаружилось бесчисленное множество жертвоприношений, причем все они были посвящены царевне Пта-Нофру, дочери Аменемхета III.

Аменемхет III, царь XII династии, правил с 1849 по 1801 год до н. э. (согласно Брэстеду). Династия, к которой он принадлежал, оставалась у власти в общей сложности 213 лет.

Время правления Аменемхета III, объединившего под своей властью Верхний и Нижний Египет, было одной из счастливейших эпох в истории страны, которую на протяжении долгих столетий разоряли войны – как внешние, с соседними племенами, так и внутренние, с вечно восстававшими наместниками-номархами. Аменемхет же заботился о поддержании мира.

Возведенные при нем многочисленные сооружения, в том числе построенная на одном из озер плотина, служили одновременно и светским, и духовным целям. Его социальные мероприятия, не имеющие с точки зрения западной цивилизации особого значения, были, однако, весьма важны для расколотого на классы Египта, основой существования которого являлся рабский труд. Благодаря Аменемхету, еще больше чем Нилу,

То, что Питри нашел гробницу Аменемхета, делало ему честь. Как ученый, он не мог быть недоволен достигнутым результатом. Будучи археологом, он заинтересовался тем, какими путями проникли в гробницу опередившие его грабители. Где находится вход в пирамиду? Сумели ли грабители обнаружить дверь, которую тщетно искал и он сам, и многие исследователи до него?

Грабители шли по следам строителей. Питри решил идти по следам грабителей. Но идти по следам людей, побывавших в пирамиде многие годы, а может быть, и тысячелетия назад, оказалось ничуть не легче, чем проделать ход в пирамиде.

Проникшая в гробницу вода, грязь, остатки битого кирпича и щебня образовали сплошное месиво. В некоторых особенно узких проходах неутомимому Питри пришлось ползти на животе, по-пластунски. Грязь попадала ему в уши, в рот. И все же он хотел знать, где находится настоящий вход.

И Питри нашел его! Наперекор всему, что было до сих пор известно, наперекор египетской традиции вход располагался с южной стороны. И тем не менее грабители его разыскали! Стоит ли удивляться, что задетый за живое исследователь спрашивал себя, честным ли (если тут употребимо это слово) путем был найден этот вход? Действительно ли успех грабителей – плод работы ума, результат выдержки и настойчивости?

Желая проверить свои подозрения, он шаг за шагом повторил путь грабителей. Перед ним возникали те же самые препятствия, с которыми пришлось в свое время столкнуться расхитителям гробницы. Каждый раз он пытался преодолеть преграды самостоятельно, но далеко не всегда находил правильное решение. Какой таинственный инстинкт направлял их через все эти бесчисленные тупики, западни и прочие барьеры, воздвигнутые на пути к погребальной камере зодчими фараона?

Там была, например, лестница, которая вела в помещение без окон и дверей, откуда вроде бы не имелось выхода. Грабители, очевидно, быстро смекнули, что дверью в этой камере служит потолок. Именно весь потолок – своего рода гигантская дверь, сквозь которую они прошли, проделав в ней отверстие. Таким же образом проходят сквозь бронированные двери сейфов современные взломщики несгораемых шкафов.

Куда же злоумышленники попали после этого? В коридор, заваленный каменными глыбами. Питри, как специалист, лучше, чем кто-либо другой, мог себе представить, какую колоссальную работу пришлось проделать, чтобы расчистить этот проход. Представить и понять чувства, которые должны были испытать грабители, когда, освободив коридор, они обнаружили еще одну вроде бы не имеющую выхода комнату, а затем, преодолев и это препятствие, угодили в третью такую же. Питри не знал, чему больше дивиться: чутью грабителей, которое безошибочно вело их верным путем, помогая преодолевать все трудности, или же их терпению и выдержке.

Можно было не сомневаться: им пришлось прокладывать себе путь на протяжении многих недель, месяцев, если не лет. И при каких обстоятельствах! Возможно, они все время остерегались стражей, жрецов, посетителей, явившихся с приношениями великому Аменемхету. Или все было совершенно иначе?

Честолюбие Питри, который пустил в ход весь свой опыт, проявил чудеса настойчивости, чтобы преодолеть бесчисленные препятствия, выставленные строителями пирамид, дабы защитить мертвого фараона от поругания и посягательства злоумышленников, его гордость протестовали, отказываясь признать, что древнеегипетские грабители еще несколько сот лет назад благодаря одной лишь находчивости и остроумию распутали этот клубок.

Неужели грабители пользовались поддержкой знающих людей? В египетской литературе сохранились на этот счет кое-какие намеки. Неужели жрецы и стражники, хранители тайн, продажные представители коррумпированного класса чиновников, помогали им советами и указаниями?

Однако здесь мы подходим к особой главе в истории Египта – к главе о грабительском промысле, который, родившись во времена седой древности, долгие годы процветал в Долине царей и достиг своей кульминации в одном весьма интересном современном уголовном деле.

В начале 1881 года некий состоятельный американец, поклонник и ценитель искусств, отправился вверх по Нилу к Луксору, в ту самую деревушку, которая находится напротив Фив – древней резиденции царей. Целью его путешествия было приобретение античных раритетов. Не надеясь на обычные пути – торговля древностями стараниями Мариета подверглась строжайшей регламентации, – он положился на свой инстинкт. Этот инстинкт гнал его по вечерам в темные закоулки, заставлял посещать задние комнаты базарных лавок и в конце концов свел с египтянином, который предложил ему несколько как будто подлинных и ценных предметов.

Сегодня каждый гид считает своим долгом предостеречь туристов от приобретения антиквариата на черном рынке, делая это с полным основанием, ибо большинство так называемых раритетов – продукция вполне современного производства, в большинстве случаев египетского, но порой и европейского.

К каким только трюкам не прибегают спекулянты, чтобы убедить покупателя в подлинности своего товара! Даже такой знаток древностей, как немецкий искусствовед Юлиус Мейер-Грефе, и тот однажды попался на их удочку. Он нашел прямо в песке небольшую статуэтку, не подозревая, что его привел к этому месту пройдоха-гид.

Мейер-Грефе нисколько не сомневался, что она подлинная. Еще бы, ведь он сам ее обнаружил! Он поспешил дать гиду взятку, чтобы тот не проболтался, и, спрятав статуэтку под пиджак, принес ее в отель. Но к ней требовалось подобрать подставку, и он отправился к торговцу.

Здесь он не удержался и спросил торговца, как тому нравится находка. Торговец рассмеялся, а затем, как пишет сам Мейер-Грефе, «пригласил меня в заднее помещение своей лавчонки, открыл шкаф и показал мне четыре или пять совершенно таких же статуэток. Каждая из них была покрыта песком тысячелетней давности. Их делают в Бунцлау, но он получил их от одного грека, торгового агента в Каире».

Какие невероятные проделки, не говоря уже об изготовлении фальшивых памятников древности, составляющих целую отрасль производства, приходится принимать в расчет науке! Верное представление об этом дает автобиографический рассказ Андре Мальро[33]. В правдивости его слов нет никаких оснований сомневаться. Однако случай этот, разумеется, не следует рассматривать как пример для подражания. Мы приводим его просто как курьез.

В 1925 году Мальро познакомился в одном из баров Сингапура с неким коллекционером, который путешествовал за счет Бостонского музея, скупая для него всякого рода произведения искусства. Тот выстроил перед Мальро пять маленьких слоников из слоновой кости, которых только что приобрел у одного индуса. «Видите, мой дорогой друг, – сказал он, – я покупаю слоников. Когда мы производим раскопки, я, перед тем как засыпать ту или иную гробницу, кладу в нее слоников. Если через полвека другие исследователи вновь вскроют гробницу, они найдут этих слоников, успевших к тому времени покрыться зеленой пленкой и потерявших свой новенький вид, и немало поломают себе голову над этой находкой. Тем, кто придет после меня, я охотно подбрасываю подобные головоломки. На одной из башен Ангкор-Вата[34] я выгравировал, мой милый друг, весьма неприличную надпись на санскрите и хорошенько ее замазал, так что она выглядит очень старой. Какой-нибудь плут ее расшифрует. Простодушных нужно немножко злить…»

Вернемся, однако, к нашему американцу, который хотя и был дилетантом, но все же обладал некоторыми специальными познаниями в области египтологии. Предложение египтянина взволновало его, и он тут же, даже не вступая, как того требует восточный обычай, в долгий торг, приобрел предложенный ему папирус удивительной сохранности и редкой красоты. Запрятав его в чемодан, американец немедленно отбыл назад, сумев обвести вокруг пальца и полицию, и таможенные власти.

Нефертари, «великая царственная супруга» Рамсеса II. Фараон построил для нее небольшой храм недалеко от Абу-Симбела, посвященный богине Хатхор.

Когда он, прибыв в Европу, показал папирус эксперту, оказалось, что американец не только привез неоценимое сокровище, но и дал ход – правда, без всяких на то усилий со своей стороны – одному любопытному делу. Об этом мы сейчас и расскажем, но прежде нам необходимо ознакомиться, хотя бы бегло, с необычайной историей Долины царей.

Долина царей (или царские гробницы Бибан-аль-Мулука) находится на западном берегу Нила, напротив Карнака и Луксора, того самого Луксора, где вздымаются к небу колоссальные колонные залы и храмы времени Нового царства. Она представляет собой часть обширного, ныне пустынного пространства, на котором некогда был расположен Фиванский некрополь. Во времена Нового царства здесь были сооружены скальные гробницы для знати, воздвигнуты поминальные храмы в честь царей и в честь бога Амона.

Надзор за порядком в этом огромном городе мертвых, а также постоянные работы по его расширению требовали колоссального персонала, который находился в подчинении у специального чиновника – «князя запада и начальника стражи некрополя». Стража размещалась в казармах, а в домах, на месте которых возникли впоследствии небольшие поселения, жили землекопы, строительные рабочие, каменотесы, художники, ремесленники и, наконец, бальзамировщики, которые, заботясь о вечном вместилище для «Ка», предохраняли от разрушения тела усопших.

Как мы уже отмечали, именно во времена Нового царства и правили самые могущественные египетские фараоны, «сыновья Солнца» – Рамсес I и Рамсес II. Это была эпоха XVIII, но прежде всего XIX династии (примерно с 1350 до 1200 года до н. э.). В те времена в Египте происходило то же самое, что произошло в Риме в эпоху цезарей, когда вся унаследованная от Греции монументальная культура, окончательно исчерпав себя, свелась к гигантомании в постройках: величие пирамид Древнего Египта в конечном счете выродилось в чванливость построек Карнака, Луксора и Абидоса. То же самое мы наблюдаем в Ниневии, этом «ассирийском Риме», во времена Синаххериба, в Китае при императоре Хуанди и в гигантских индийских постройках, сооруженных после 1250 года.

Расширение Долины царей, величайшего в мире города мертвых, и в особенности начало строительных работ, связано с одним из самых выдающихся решений, принятых Тутмосом I (1545–1515 годы до н. э.). Это решение сыграло свою роль в истории последующих правящих династий Египта. Более того, оно, вероятно (хотя данный вопрос, выходящий за рамки собственно археологии, почти не исследовался), имеет немаловажное значение для определения того исторического периода, на протяжении которого традиционная, одухотворенная египетская «культура» превратилась в отрицающую какую-либо традицию и разрушающую всякие установившиеся нормы «цивилизацию».

Тутмос I был первым фараоном, принявшим решение отделить свою гробницу от поминального храма (расстояние между ними равнялось по меньшей мере полутора километрам) и захоронить свои бренные останки не в роскошной, видной издалека гигантской гробнице, а в потайной, вырубленной в скалах камере-склепе²⁰²¹. Нам это решение кажется сейчас маловажным. Между тем оно означало разрыв с традицией, насчитывающей 17 веков.

Отделив могилу от поминального храма, в котором по праздникам приносили жертвы, необходимые для существования «Ка», Тутмос создал непредвиденные затруднения (последствия их едва ли можно было предугадать) для своего «Ка», а тем самым – и для своего существования в потустороннем мире. Но он верил, что подобной мерой сумеет себя обезопасить, в отличие от предшественников, о чем красноречиво свидетельствовали их оскверненные гробницы. Это и послужило основной причиной его решения.

В основе указаний, которые он дал своему архитектору Инени, лежал страх, владевший им неугасимый страх, боязнь, что и его мумию уничтожат, что и его гробницу осквернят. К началу царствования XVIII династии вряд ли во всем Египте отыскалась бы хоть одна нерасхищенная царская гробница, хотя бы одна мумия сколько-нибудь значительного человека, не лишившаяся, в лучшем случае, части «магических покровов», в которые она была завернута, не оскверненная таким образом и не поруганная.

Грабителей удавалось поймать лишь изредка. Чаще всего, вероятно, их вспугивали, и они бросали часть своей добычи на произвол судьбы. За 500 лет до Тутмоса один злоумышленник расчленил мумию жены царя Джера для того, чтобы ее удобнее было вынести, но был кем-то или чем-то потревожен. В спешке он засунул одну из высохших рук царицы в отверстие в стене гробницы. Там ее и нашли в 1900 году, в целости и сохранности, английские археологи. Даже великолепный браслет из аметиста и бирюзы оказался на месте.

Как мы уже упоминали, главного архитектора Тутмоса звали Инени. Мы можем только догадываться, чего потребовал от него фараон. Решив порвать с традицией, Тутмос, вероятно, быстро понял, что избежать участи предшественников может, только сделав тайной место своего захоронения и расположение гробницы.

Некоторыми сведениями о том, как сооружали усыпальницу Тутмоса, мы обязаны тщеславию архитектора Инени. На стенах своего последнего приюта он оставил автобиографическую надпись и отчет о постройке первой царской скальной гробницы:

Однако современный археолог, один из лучших знатоков Долины царей, человек, великолепно представляющий себе все трудности, связанные со строительными работами в этой местности, Говард Картер считает, что Инени, несомненно, должен был иметь в своем распоряжении не менее сотни рабочих. Не давая этому факту моральной оценки, он бесстрастно пишет:

Принес ли этот резкий разрыв с традицией результат, к которому стремился Тутмос? Его могила – первая в Долине царей. Она находится в отвесной стене этой уединенной, угрюмой, чашеобразной долины. Инени вырубил в скале лестницу и придумал для гробницы планировку, которую на протяжении последующих 500 лет повторяли все архитекторы фараонов. Древние греки, исходя из формы этих усыпальниц, напоминающих пожарный рукав, называли их «сирингами», от греческого слова syrinx – «длинная пастушья свирель». Страбон, знаменитый греческий путешественник последнего столетия до нашей эры, описал 40 таких «достойных осмотра гробниц».

Мы не знаем, как долго Тутмос наслаждался покоем, но, несомненно, покой этот не был особенно продолжительным, разумеется в масштабах египетской истории. Мумии Тутмоса, его дочери и другие в один прекрасный день извлекли из гробницы не грабители, а те, кто пытался защитить царственные останки от расхищения, ибо к тому времени даже каменный мешок уже не считался достаточно надежным убежищем.

Фараоны перешли к новой тактике: они стали располагать свои замурованные скальные гробницы максимально близко одну от другой. Теперь стражникам было легче вести наблюдение, внимание их не рассеивалось. Но тем не менее грабежи продолжались.

В гробницу Тутанхамона грабители вторглись уже через 10–15 лет после его смерти. В гробнице Тутмоса IV, куда злоумышленники также проникли всего через несколько лет после кончины царя, они даже оставили свои «визитные карточки»: зарубки, каракули, нацарапанные на стенах жаргонные словечки. Эти нечестивцы так основательно разрушили гробницу, что 100 лет спустя благочестивый Харемхеб на восьмом году своего правления отдал чиновнику Кею приказ: «Гробницу покойного царя Тутмоса IV в ее драгоценном обиталище в Западных Фивах восстановить».

Но своего апогея разграбление гробниц достигло во времена XX династии. Миновали блистательные годы правления Первого и Второго Рамсеса, Первого и Второго Сети. Последующие девять царей ничем не напоминали своих предшественников, хотя и носили гордое имя Рамсес. Они были слабыми правителями, и власть их вечно находилась под угрозой.

Невиданную силу набрало мздоимство. Кладбищенские сторожа вступали в сделку со жрецами, надзиратели – со своим начальством. И даже сам начальник Западных Фив, глава стражи некрополя, оказался в один прекрасный день пособником расхитителей могил.

И вот сегодня благодаря находкам папирусов времен Рамсеса IX (1142–1123 годы до н. э.) мы становимся свидетелями процесса, вызвавшего в ту пору большой интерес, очевидцами судебного разбирательства по делу об ограблении гробниц, которое шло три тысячи лет тому назад и в ходе которого были наконец названы анонимные грабители.

Однажды Песер, начальник Восточных Фив, получил донесение о массовом разграблении гробниц, находившихся в западной части города. Начальник Западных Фив Певеро был, очевидно, столь же мало расположен к Песеру, как тот к нему. Песер, вероятно, с большим удовольствием ухватился за представившуюся возможность дискредитировать равного по положению коллегу в глазах Хамуаса, наместника всей области Фив[35].

И тем не менее дело обернулось плохо для Песера, который допустил ошибку, назвав точное количество гробниц, куда проникли злоумышленники: «Десять царских, четыре гробницы жриц Амона, не говоря уже о множестве частных».

Между тем некоторые члены комиссии, посланной Хамуасом для проверки фактов, руководитель этой комиссии и даже сам наместник, несомненно (и это свидетельствует об осторожности Певеро), были лицами заинтересованными, взимавшими мзду с грабителей. Они, как мы сказали бы сегодня, «получали проценты с прибыли» и, вероятно, еще не успев переправиться через реку, уже знали, что именно напишут в своем решении.

Они действительно уладили дело, отведя донос по чисто формальным юридическим основаниям. Даже не входя в обсуждение того, имели место грабежи или нет, они принялись доказывать, что данные Песера не соответствуют действительности, ибо разграбленными, как выяснилось, оказались не десять царских гробниц, а всего лишь одна и не четыре гробницы жриц, а только две.

Правда, факт ограбления почти всех частных гробниц отрицать было трудно, но комиссия не сочла это достаточным основанием для того, чтобы предать суду такого заслуженного чиновника, как Певеро. Доносу был дан отвод.

На следующий же день торжествующий Певеро (мы можем его себе весьма реально представить) собрал надзирателей, администрацию города мертвых, ремесленников, стражу некрополя и послал эту толпу на восточную сторону с приказом устроить там «митинг». При этом он дал им указание отнюдь не избегать дома Песера, а, наоборот, держаться к нему поближе.

Для Песера это было уже слишком! С полным основанием он расценил все происходящее как стопроцентную провокацию и в приступе ярости допустил вторую, на этот раз решающую ошибку. Он вступил в жестокую перебранку с одним из руководителей импровизированного «митинга» и, дойдя до высшей степени раздражения, заявил перед лицом многочисленных свидетелей, что сообщит обо всем этом чудовищном деле через голову наместника прямо фараону.

Певеро только того и ждал. Он тут же довел до сведения наместника это невероятное заявление Песера, замыслившего нарушить субординацию. Визирь созвал суд и заставил злополучного Песера председательствовать на нем в качестве судьи: тот должен был уличить самого себя в клятвопреступлении и признать себя виновным.

Эту историю, которая звучит вполне современно и к которой ничего не добавлено (ее можно было бы даже изложить гораздо подробнее), увенчал поистине сказочный конец. О таком завершении дела мечтают многие, но выпадает оно лишь на долю избранных.

Через два или три года после этого вопиющего процесса была арестована банда грабителей. В ее состав входило восемь человек. Их подвергли пыткам, «били плетьми по рукам и ногам», и они дали показания, которые, очевидно, попали в руки неподкупного чиновника. Во всяком случае, замолчать эти показания не удалось.

Вот имена пяти грабителей: каменотес Хепи, ремесленник Ирамун, крестьянин Аменемхеб, водонос Хамуас и негр-невольник Эенофер. Они показали:

Суд признал их виновными. Показания Песера были подтверждены фактами, так как среди гробниц, ограбление которых было теперь официально признано, находилась и одна из тех, о которых Песер некогда говорил.

В то же время, насколько можно судить, данный судебный процесс и ряд других не смогли приостановить систематическое, организованное разграбление Долины царей. Из судебных приговоров нам известно, что были взломаны гробницы Аменхотепа III, Сети I, Рамсеса П.

Картер, набрасывая мрачную картину вторжений грабителей в Долину царей, пишет:

Однако другая картина волнует еще более. Мы очень много говорили о расхитителях гробниц, о предателях-жрецах, о чиновниках-взяточниках, о коррумпированных отцах города, об этой охватившей чуть ли не все слои населения воровской сети (ее существование первым заподозрил Питри, когда шел по следу грабителей в гробнице Аменемхета). У читателя могло создаться впечатление, будто в Египте, в особенности во времена XX династии, вообще не было ни честных людей, ни верующих, которые отдавали должное памяти усопших царей.

А между тем в то самое время, когда грабители под покровом ночи крались со своей добычей по одним тропинкам, на других сидели в засаде небольшие группы верных своему долгу людей. Волей-неволей им приходилось пользоваться методами своих противников, хотя и в прямо противоположных целях.

Для того чтобы успешно бороться с грабителями, необходимо было их опередить: с грабежами боролись при помощи грабежей. Эта превентивная война немногих оставшихся верными своему долгу жрецов и неподкупных чиновников с великолепно организованными ворами требовала еще большей подготовки и еще большего соблюдения тайны, чем действия грабителей.

Призовем на помощь всю силу своего воображения и услышим жаркий шепот, увидим затененный свет факела над открытым саркофагом и пригнувшиеся из боязни быть замеченными фигуры. Если их застигнут, им самим ничего не будет угрожать: они не делают ничего предосудительного. Но стоит им попасться на глаза предателю, и грабители узнают о том, что останки царя перенесены в безопасное место и таким образом ускользнули из их рук.

Попытайтесь представить себе это шествие жрецов. Вдвоем, в лучшем случае втроем они торопливо идут вслед за стражником, одним из немногих оставшихся верными долгу, который показывает им дорогу. Они несут забальзамированные останки своих мертвых царей.

Так мумии перетаскивают с места на место, чтобы спасти их от грабителей. Едва жрецы узнают о новых заговорах, они вынуждены вновь повторять свои ночные вылазки. Мертвые цари, чьи мумии должны были пребывать в вечном покое, начинают путешествовать!

Порой все происходило иначе, возможно даже среди бела дня. Стража оцепляла долину. С помощью носильщиков и вьючных животных саркофаг переправляли из ставшего ненадежным укрытия в новое место. Затем появлялись солдаты, и, возможно, снова многим свидетелям приходилось расплачиваться жизнью за то, чтобы тайное не стало явным.

Рамсеса III переносят с одного места на другое трижды. Путешествуют Яхмес, Аменхотеп I, Тутмос II и даже Рамсес Великий. В конце концов из-за нехватки надежных убежищ они попадают втроем в одну гробницу. «В 14-й год третьего месяца второго времени года на 6-й день Осирис, царь Усермара [Рамсес II], был перенесен и захоронен в гробнице Осириса, царя Менмаатра [Сети I], верховным жрецом Амона – Пейноджемом».

Но и здесь нельзя поручиться за их безопасность: Сети I и Рамсеса II кладут в могилу царицы Инхапи. В могиле Аменхотепа II оказалось в конце концов не менее 30 царских мумий. Других при первом удобном случае извлекали из первоначальных мест захоронения или их убежищ, где они были спрятаны, выносили по пустынной, одинокой тропинке, вьющейся по склону горы (ее можно увидеть и сейчас), из Долины царей и хоронили в могиле, высеченной в скалах Дейр-эль-Бахри, неподалеку от гигантского храма, который начала строить царица Хатшепсут, несчастная соправительница и сестра Тутмоса III.

Здесь мумии пролежали никем не потревоженные три тысячи лет. Точное местонахождение захоронения было, очевидно, забыто. В этом, вероятно, сыграла свою роль одна из тех случайностей, благодаря которым после первого, в общем поверхностного, ограбления осталась непотревоженной гробница Тутанхамона. Например, сильный ливень, после которого вход в часть долины оказался занесенным глиной. Другой случайности – путешествию уже в наши дни американского коллекционера в Луксор – мы обязаны тем, что эта колоссальная общая гробница фараонов была обнаружена в 1875 году нашей эры.

История Долины царей теряется во тьме столетий. Картер пишет:

Через тысячу лет Долину царей заселили первые отшельники-христиане, устроившие себе кельи в пустых сирингах. «Блеск и роскошь царей уступили место смиренной бедности. Пышная усыпальница фараона превратилась в тесную келью отшельника».

Но и этому пришел конец. Традиция отводила Долине царей роль убежища для царей и… грабителей.

В 1743 году английский путешественник Ричард Пикок составил ее первое современное описание. Гидом ему служил какой-то шейх. Пикоку удалось осмотреть 14 открытых могил. (Страбону, как мы уже упоминали, было известно 40. Сейчас их насчитывается 61.) Район этот слыл неспокойным. На холмах Курны раскинула свой лагерь шайка разбойников.

Двадцать шесть лет спустя Долину царей посетил Джеймс Брюс[36]. Вот что он рассказывает в своих путевых записках о попытке выкурить грабителей из их нор:

Когда Брюсу вздумалось остаться на ночь в погребальной камере, для того чтобы снять копию с настенного рельефа в гробнице Рамсеса III, испуганные туземцы-проводники стали шуметь и всячески выражать свое недовольство, а потом побросали факелы и ушли, оставив Брюса в темноте.

Когда же Брюс вместе с единственным оставшимся слугой начал в кромешной тьме спускаться к Нилу, к лодке, поднялся невообразимый шум. Со всех сторон послышались крики, сверху из темноты в него полетели камни и пули. Усиливавшаяся стрельба заставила Брюса сократить свой визит – ему пришлось спасаться чуть ли не бегством.

Тридцать лет спустя наполеоновская Египетская комиссия, приступившая к обмеру гробниц и самой Долины царей, также была обстреляна фиванскими разбойниками.

Сегодня в Долину царей стекаются приезжие со всего света. Одна из самых драгоценных, выдающихся находок в этой древней земле была сделана всего лишь каких-нибудь 20 лет назад. Теперь и в этом месте кричащие гиды-драгоманы награждают ударами палок своих ослов. Из гостиницы, расположенной возле Дейр-эль-Бахри, приходят туристы, а арабы-зазывалы на прекрасном английском языке приглашают всех желающих осмотреть «царские гробницы».

И невольно перед вашим взором проносится вся необычайная история Нильской долины, ее царей, ее народов. Когда же читаешь в путеводителе, что гробницы, заслуживающие особого внимания, в том числе усыпальница Тутанхамона, три раза в неделю по утрам освещаются электричеством, становится немного грустно и смешно.

Наиболее значительная находка в Долине царей пришлась на 1922 год. Она взбудоражила всю Европу и вызвала интеpec, какой до того возбудило лишь открытие Трои Шлиманом. Однако несколькими десятилетиями ранее столь же поразительная находка – при еще более странных обстоятельствах – ожидала египтологов в долине Дейр-эль-Бахри.

Мы уже упоминали об американце, которому удалось раздобыть ценный египетский папирус на кривых улочках Луксора. Европейский эксперт, установив подлинность древнего документа и его значение, поинтересовался, каким образом он попал в руки американского путешественника. Довольный удачей коллекционер, зная, что в Европе уже не рискует лишиться добычи, охотно рассказал обо всем, ничего не утаивая и отнюдь не преуменьшая своих заслуг. Эксперт написал подробное письмо в Каир. Так был сделан первый шаг по тропе, приведшей в конце концов к осквернителям могил.

Когда письмо из Европы получил директор Каирского музея профессор Гастон Масперо, его взволновали два обстоятельства.

Сети I, сын Рамзеса I, совершает подношения Осирису, богу мертвых.

Во-первых, музей лишился ценнейшей находки, и уже не в первый раз за последнее время. Лет за шесть до того на черном рынке непонятно откуда появились редкие и чрезвычайно ценные в научном отношении вещи. Происхождение их не удавалось выяснить, даже когда счастливые покупатели, выехав за пределы Египта, соглашались рассказать, каким образом приобрели раритеты. В большинстве рассказов фигурировал некий высокий незнакомец, по одним описаниям – араб, по другим – юноша-негр, нищий феллах и даже состоятельный шейх.

Во-вторых, Масперо озадачило известие, что папирус, о котором его уведомляли, извлечен из усыпальницы царя XXI династии – той самой династии, о гробницах которой не имелось никаких сведений. Кто нашел усыпальницу? И один ли царь в ней упокоился?

Если бы Масперо увидел сокровища, сведения о которых достигли его, даже поверхностный осмотр убедил бы профессора, что они относятся к погребениям различных фараонов.

Однако предположение, что современным осквернителям гробниц удалось обнаружить сразу несколько древних усыпальниц, казалось невероятным. Гораздо более правдоподобной представлялась мысль, что они сумели найти одну из больших общих гробниц.

Перспективы, которые открывало подобное заключение, не могли не взволновать такого ученого, как Масперо. Требовалось что-то предпринять. Между тем египетская полиция поставила на деле крест. Оставалось самому заняться поисками грабителей. После ряда совещаний в очень узком кругу в Луксор отправился один из ассистентов Масперо.

Сойдя с корабля, молодой человек повел себя не как обычный археолог. Он поселился в том же отеле, что и американец, раздобывший папирус, и, надев личину молодого богатого «франка», днем и ночью стал слоняться по всем углам и закоулкам базара. Покупал различные безделушки, щедро за них расплачиваясь. Ведя конфиденциальные переговоры с торговцами, никогда не забывал «подмаслить» собеседника, впрочем особенно не расщедривался, чтобы не возбудить подозрений.

Ему предлагали немало различных «раритетов», изготовленных местными кустарями. Однако молодой человек, слонявшийся весной 1881 года по Луксору, дело свое знал крепко, и провести его было не так-то легко. В этом вскоре убедились и легальные, и «дикие» торговцы Луксора. Это внушило им уважение, а от уважения один шаг к доверию.

И вот в один прекрасный день некий торговец, часами ожидавший покупателей возле своей лавчонки, зазвал его к себе. Он показал ассистенту из Египетского музея небольшую статуэтку.

Молодой человек сумел сдержаться и придать лицу безучастное выражение. Присев рядом с хозяином лавки на циновку, он принялся торговаться, не выпуская статуэтку из рук. Ученый знал, что фигурка подлинная: об этом свидетельствовала выгравированная на ней надпись. Более того, ее, несомненно, извлекли из гробницы фараона XXI династии.

Торг затянулся. В конце концов ассистент профессора купил статуэтку, но особого восторга при этом не выразил – недвусмысленно дал понять, что ищет что-нибудь более значительное, более ценное.

Еще до наступления вечера его познакомили с высоким арабом в расцвете лет по имени Абд аль-Расул, главой большой семьи. За этой первой беседой последовало несколько других. А когда при очередной встрече араб показал молодому человеку пару-тройку древних редкостей, на этот раз принадлежащих к эпохе XIX и XX династий, сотрудник музея потребовал ареста – молодой ученый был убежден, что нашел вора.

Вместе с некоторыми родственниками Абд аль-Расул был доставлен к мудиру[37] Кены. Дауд-паша лично вел следствие, но сыскалось немало свидетелей, готовых обелить подозреваемого. Все жители деревушки, в которой родился и жил Абд аль-Расул, клялись, что он чист, как и вся его семья, одна из самых старых и уважаемых в общине.

Между тем ассистент, уверенный в своей правоте, успел уже телеграфировать в Каир об успехе. Увидев, что Абд аль-Расул и его родственники освобождены за недостатком улик, он заклинал чиновников снова взять расхитителей под стражу. В ответ судейские только пожимали плечами. Он пошел к мудиру. Паша воззрился на него в недоумении, дивясь нетерпению «франка», и предложил подождать.

Ассистент прождал день-другой, а затем отбил телеграмму в Каир. Муки неопределенности, восточная флегматичность мудира довели его до болезни. Но мудир знал своих людей.

Говарду Картеру мы обязаны нижеследующим рассказом, который археолог записал со слов одного из старейших своих рабочих. В юности египтянин был схвачен как вор и приведен к мудиру. Он очень страшился сурового Дауд-паши и к тому же порядком растерялся, когда вместо суда его доставили в частные апартаменты паши, который – жара стояла страшная – плескался в чане с холодной водой.

Дауд-паша уставил сверлящий взгляд на злоумышленника. Мудир ничего не говорил – просто смотрел, но и много лет спустя старый рабочий помнил этот взгляд, «пронизавший все его существо». «Казалось, кости мои превратились в воду. Потом он спокойным голосом сказал: „Ты являешься ко мне первый раз – я тебя отпускаю. Но смотри берегись! Берегись, если попадешься во второй раз“. Я был так напуган, что решил переменить свои занятия, и уже никогда больше не принимался за старое».

Авторитет Дауд-паши – можно не сомневаться, что, когда одного авторитета не хватало, обращались к другим, весьма жестким средствам, – возымел свое действие, на что ассистент, свалившийся в приступе лихорадки, уже перестал рассчитывать. К началу второго месяца один из родственников и соучастников Абд аль-Расула пришел к Дауд-паше с повинной и полностью во всем признался.

Мудир тотчас известил об этом юного ученого, который все еще находился в Луксоре. Началось новое следствие. И вот тут-то выяснилось, что вся Курна, родная деревушка Абд аль-Расула, сплошь населена грабителями гробниц. Это ремесло передавалось здесь от отца к сыну. Оно зародилось в незапамятные времена и процветало, вероятно без значительных перерывов, начиная с XIII века до н. э. Подобной воровской династии мир еще не видывал!

Самой выдающейся находкой династии воров была гробница царей в Дейр-эль-Бахри. При расхищении ее странным образом переплелись случай и система.

За шесть лет до описанных выше событий, в 1875 году, Абд аль-Расул случайно обнаружил в возвышающейся между Долиной царей и Дейр-эль-Бахри скале скрытое отверстие. Преодолев все трудности, он проник туда и убедился, что находится в обширной погребальной камере – месте захоронения мумий. Даже первого беглого осмотра хватило, чтобы понять: ему удалось обнаружить клад, который обеспечит «пожизненной рентой» его самого и всю семью, разумеется, если удастся сохранить все в секрете.

В тайну были посвящены только главные члены семьи. Они торжественно поклялись, что ни при каких обстоятельствах тайны не выдадут, и решили оставить находку там, где она пролежала три тысячелетия. Так гробница превратилась в мумифицированный банковский счет семейства Абд аль-Расула. Обращаться к нему дозволялось только в случае крайней необходимости. Невероятно, но факт: таким образом удавалось хранить тайну целых шесть лет! За эти годы семейство успело разбогатеть, но 5 июля 1881 года перед входом в гробницу очутился сотрудник Египетского музея, которого привел сюда сам Абд аль-Расул.

И здесь судьба выкинула одну из тех шуток, которые у нее всегда наготове: этим сотрудником оказался не юный ассистент, стараниями которого разоблачили грабителей, и даже не профессор Масперо, решивший их выследить.

На сей раз отправленная в Каир телеграмма, содержавшая теперь лишь абсолютно достоверные факты, не застала профессора, который был в отъезде. А поскольку дело не терпело отлагательства, пришлось послать брата знаменитого египтолога Генриха Бругша – Эмиля Бругш-бея, в то время хранителя музея в Каире.

По прибытии в Луксор Бругш нашел своего юного коллегу, преуспевшего на детективном поприще, в жестокой лихорадке. Тогда музейный хранитель нанес дипломатический визит мудиру. Заинтересованные лица единодушно решили как можно скорее опечатать гробницу, дабы прекратить грабежи.

Вот так и вышло, что Эмиль Бругш-бей в сопровождении одного только Абд аль-Расула и своего помощника-араба ранним утром 5 июля очутился у входа в гробницу. Увиденное там напоминало сказку об Аладдине. А о том, что произошло в последующие девять дней, ученый не мог забыть до конца своей жизни.

Им пришлось долго карабкаться по скалам. Наконец Абд аль-Расул остановился и указал на небольшое отверстие в скале, весьма искусно замаскированное камнями. Оно находилось в труднодоступном месте и в глаза не бросалось. Ничего удивительного, что на протяжении трех тысячелетий люди проходили мимо, не обращая на него никакого внимания.

Абд аль-Расул снял с плеча веревку и предложил Бругшу спуститься в пролом. Оставив подозрительного проводника под присмотром помощника-араба, Бругш так и сделал. Осторожно – в глубине души он все-таки опасался какого-нибудь подвоха со стороны прожженного вора – ученый спустился по веревке. Возможно, втайне он и лелеял надежду найти здесь какие-то ценности, однако и в самых смелых мечтах не мог себе представить, что его ожидает.

Вертикальная шахта, по которой он спускался, уходила под землю примерно на 11 метров. Закончив спуск, Бругш зажег факел, сделал несколько шагов вперед, завернул за угол и оказался перед первым большим саркофагом, за которым виднелись другие.

Надпись на одном из них, стоявшем у самого входа, свидетельствовала, что в нем хранится мумия Сети I – та самая мумия, которую Бельцони в октябре 1817 года напрасно искал в склепе этого фараона в Долине царей. Свет факела выхватил из темноты другие саркофаги и бесчисленные драгоценные предметы египетской погребальной утвари, в беспорядке валявшиеся на полу и на саркофагах.

Бругш двинулся дальше, шаг за шагом прокладывая себе дорогу. Внезапно он увидел саму погребальную камеру: она казалась огромной при тусклом свете факела. Саркофаги лежали как попало, вперемешку, некоторые из них были открыты, среди груды утвари и украшений валялось несколько мумий.

Ученый остановился, затаив дыхание… Ему посчастливилось узреть то, чего еще не видел ни один европеец. Мог ли он когда-либо об этом мечтать?

Перед ним находились бренные останки самых могущественных правителей Древнего мира. Продвигаясь где ползком, где во весь рост, он установил, что здесь лежит Яхмес I (1580–1555 годы до н. э.), известный тем, что он окончательно изгнал варварских «царей-пастухов» – гиксосов (с каковым фактом, повторим, никак не связан библейский рассказ об Исходе израильтян из Египта).

Выяснилось также, что гробница скрывает в себе мумию Аменхотепа I (1555–1545 годы до н. э.), ставшего впоследствии святым покровителем всего Фиванского некрополя.

Наконец, помимо забальзамированных останков многих менее известных египетских фараонов Бругш находит – тут он вынужден был, не выпуская факела из рук, на минуту присесть, чтобы справиться с охватившим его волнением, – мумии двух египетских правителей, слава которых пережила века. Речь идет о Тутмосе III (1501–1447 годы до н. э.) и Рамсесе II (1298–1232 годы до н. э.), прозванном Великим. (Во времена Бругша считалось, что именно при дворе последнего царя вырос Моисей, законодатель еврейского народа и всего западного мира.) Эти египетские владыки сумели не только построить на крови и слезах подданных мировые империи, но и поддерживали свое господство в течение долгого времени: один из них царствовал 54 года, другой – 66 лет.

Потрясенный, не зная толком, с чего начать, Бругш уже при первом поспешном прочтении надгробных надписей наткнулся на историю о «странствующих мумиях». Перед его мысленным взором возникла картина бесчисленных ночей, под покровом которых жрецы, стремясь спасти останки фараонов от ограбления и осквернения, похищали их из Долины царей и хоронили в Дейр-эль-Бахри, одного возле другого. Беглого взгляда хватило, чтобы понять: страх и спешка сыграли свою роль – некоторые мумии были просто прислонены к стене. И только уже в Каире ученый с волнением прочитал то, что жрецы доверили стенам гробниц, – одиссеи мертвых царей.

Он принялся считать и насчитал 40 мумий, бренные останки 40 некогда правивших фараонов, которых в свое время почитали как богов. Три тысячи лет пролежали они, никем не потревоженные, прежде чем их удалось увидеть сначала грабителю, а затем ему – Эмилю Бругш-бею.

Несмотря на все меры предосторожности (некоторые из них фараоны принимали уже перед самой смертью), египетские правители были настроены весьма пессимистически: «Те, кто строил из гранита, кто замуровывал камеру в пирамиду, создавая прекрасные творения… их жертвенные камни так же пусты, как и тех уставших, которые покоятся на берегу, не оставив после себя наследников»²³.

Но, несмотря на такой пессимизм, они принимали всё новые и новые меры, которые могли бы обезопасить их мертвые тела. Вот как описывает погребальные обряды и бальзамирование Геродот, наблюдавший их во время своего путешествия по Египту (цитируем по Говарду Картеру):

Пора, однако, рассказать кое-что и о самих мумиях. Арабское слово mumiya (или mumiyai) имеет несколько значений. Это становится ясным, когда читаешь у Абд аль-Латифа, арабского путешественника XII века, что в Египте можно дешево приобрести употребляемое для медицинских целей вещество, обозначаемое именно этим словом.

В данном случае речь идет о мумиё – смолоподобной субстанции, вытекающей из расщелин скал, наподобие той, которую добывают в Мумиевой горе в Дерабгерде (Иран). «Смесью смолы и мирра» назвал мумиё арабский путешественник. Еще в XVI–XVII веках в Европе его можно было найти повсюду. В XIX веке аптекари рекомендовали мумиё как хорошее средство для лечения переломов и ран.

Этим же словом называли состриженные у человека волосы и ногти. По существовавшим в те времена представлениям, они служили как бы его воплощением и потому вполне годились для заговоров и колдовства.

Когда же мы говорим «мумия», то имеем в виду сохраненный от разложения забальзамированный труп. Как известно, мумифицирование было особенно распространено у древних египтян.

Прежде различали искусственное и естественное мумифицирование. Естественными считались мумии, избежавшие разложения не благодаря постороннему вмешательству, а чисто случайно, в силу тех или иных обстоятельств, как те, например, что были обнаружены в капуцинском монастыре в Палермо, в обители бернардинцев на перевале Большой Сен-Бернар, в свинцовом погребе церкви в Бремене или Кведлинбургском замке.

Данное разделение сохраняется и ныне, хотя и с некоторыми оговорками, поскольку многие исследования, в особенности труды Эллиота Смита и анализ мумии Тутанхамона, произведенный Дугласом Дерри, показали, что своей чудесной сохранностью мумии в гораздо большей степени обязаны сухому египетскому климату, стерильности воздуха и песка, нежели древнеегипетскому искусству бальзамирования.

Так, найдено немало великолепно сохранившихся мумий, похороненных не в саркофагах, а просто в песке, причем внутренности у них не вынуты. Состояние этих мумий ничуть не хуже, чем забальзамированных, которые нередко разлагались или становились бесформенной массой под воздействием смолы, асфальта, бальзамических масел и, как сказано в папирусе Ринда, «воды из Элефантины, соды из Эйлетиасполиса и молока из города Кимы».

В прошлом столетии было распространено мнение, будто египтяне при бальзамировании пользовались какими-то особыми химикатами. Аутентичное, по-настоящему точное и полное описание мумифицирования не найдено и по сей день.

Вероятно, искусство мумифицирования претерпевало неоднократные изменения на протяжении столетий. Так, еще Мариет обратил внимание на то, что мемфисские мумии, самые древние, высохшие чуть ли не до черноты, очень хрупки, а более новые, фиванские, желтоватого цвета, с матовым блеском, нередко эластичны. Разумеется, все это не может быть объяснено одним лишь различием во времени.

Геродот сообщает о трех способах мумифицирования, из коих первый обходился в три раза дороже, чем второй. Третий, наиболее дешевый, был по средствам любому чиновнику (но отнюдь не простолюдину, которому не оставалось ничего другого, как возложить заботы о своем мертвом теле на благоприятный климат).

В древнейшие времена удавалось сохранить только внешние формы тела. Позднее было найдено средство, которое предохраняло кожу от сморщивания. И встречаются мумии с вполне сохранившимися во всей своей индивидуальности чертами лица.

Как правило, мумифицирование производилось следующим образом. Вначале с помощью металлического крючка удаляли через ноздри мозг. После этого каменным ножом вскрывали брюшину и удаляли внутренности (иногда, вероятно, и через задний проход), которые укладывали в специальные сосуды – так называемые канопы. Вынимали также и сердце – на его место клали каменного скарабея²⁴. Затем труп тщательнейшим образом обмывали и выдерживали в соляном растворе больше месяца, после чего высушивали в течение 70 дней.

Священный жук-скарабей был символом созидающей силы Солнца и возрождения в новой жизни.

Захоронение производилось в деревянных гробах, которые вкладывали один в другой (в большинстве случаев им придавали форму тела), или же в каменных саркофагах. Иногда несколько вложенных друг в друга деревянных гробов помещали в каменный саркофаг.

Труп клали на спину, руки скрещивали на груди или животе, а иногда оставляли вытянутыми вдоль туловища. Волосы в большинстве случаев коротко остригали, но у женщин нередко оставляли. На лобке и под мышками волосы выбривали. Внутренние полости набивали глиной, песком, смолой, опилками, мотками шерсти, добавляя к ним ароматические смолы и, как ни странно, лук.

Затем начинался длительный – в этом можно не сомневаться – процесс обматывания мумии полотняными бинтами и платками, которые с течением времени так пропитывались смолами, что впоследствии ученым редко удавалось их аккуратно размотать. Что же касается воров, которых прежде всего интересовали драгоценности, то они, разумеется, и не думали себя утруждать разматыванием бинтов, а просто разрезали их вдоль и поперек.

В 1898 году Лоре, тогдашний главный директор Управления раскопками и древностями, открыл, помимо целого ряда других, гробницу Аменхотепа II. Он тоже нашел «странствующие мумии» 13 царей, которые во времена XXI династии были перенесены сюда жрецами, но, в отличие от Бругша, не обнаружил никаких драгоценностей. Нетронутыми остались только сами мумии (Аменхотеп так и лежал в своем саркофаге), в остальном гробницу ограбили дочиста.

Тем не менее год или два спустя в эту гробницу, которая по предложению Уильяма Гарстена была снова замурована, чтобы ничто не тревожило сон мертвых царей, опять проникли воры. (Вероятно, они, так же как почти все их близкие и далекие предшественники, сговорились со сторожами.) Расхитители выбросили из саркофага мумию Аменхотепа, сильно повредив ее при этом.

Данный случай подтвердил, что Бругш, который вывез из гробницы все, что сумел, поступил правильно. Всякие колебания и сомнения в этом вопросе, порожденные пиететом, при тогдашних условиях были явно неуместны.

Выбравшись на поверхность из узкой шахты и расставшись с 40 мертвыми царями, Эмиль Бругш-бей принялся размышлять, как сохранить найденное. Оставить содержимое гробницы на месте означало обречь его на разграбление. Следовало вывезти все в Каир. Однако для этого требовалось много рабочих, а набрать их удалось бы только в Курне, родной деревушке Абд аль-Расула, прародине грабителей.

Тем не менее, несмотря на возможные тяжкие последствия подобного шага, Бругш решился и попросил у мудира новой аудиенции.

Следующее утро застало его вместе с тремя сотнями феллахов у входа в гробницу. Он приказал оцепить прилегающий район и вместе со своими помощниками отобрал из общей массы небольшую группу рабочих, внушавших ему больше доверия, чем остальные.

Рабочие (им приходилось нелегко: ведь для подъема тяжелых саркофагов требовались дружные усилия 16 человек) подавали наверх найденные драгоценности. Бругш и его помощники принимали находки, регистрировали и раскладывали у подножия холма. Вся работа была произведена за 48 часов.

Говард Картер лаконично отметил: «Нынче мы уже не работаем с такой поспешностью». Спешка была излишней не только с точки зрения археологии: каирский пароход все равно опаздывал на несколько дней.

Бругш-бей приказал запаковать мумии, обшить тканью гробы и отправить их в Луксор. Погрузка состоялась только 14 июля.

Вот тогда-то и произошло нечто такое, что произвело на видавшего виды исследователя гораздо большее впечатление, чем сами сокровища. Случилось это во время медленного продвижения парохода вниз по течению и потрясло уже не ученого, а просто человека, не чуждого чувства уважения и благоговения.

С быстротой ветра по всем деревушкам и далеко вглубь страны распространилась весть о том, какой груз скрыт в трюмах парохода. И тогда все убедились, что Древний Египет, видевший в своих властителях богов, еще не исчез окончательно.

С верхней палубы Бругш наблюдал за тем, как на протяжении всего пути следования парохода от Луксора до Кены сотни феллахов и их жены провожали судно. Мужчины стреляли из ружей, салютуя мертвым фараонам. Женщины обсыпали себя землей, до крови натирали грудь песком. Плач и стенания слышались на протяжении всего пути.

Не в силах вынести этого зрелища, Бругш отвернулся. Правильно ли он поступил? Быть может, в глазах тех, кто издавал эти жалобные крики и бил себя в грудь, он тоже был грабителем, одним из тех воров и преступников, которые на протяжении трех тысячелетий оскверняли гробницы? Достаточным ли оправданием служило то, что он действовал в интересах науки?

Много лет спустя на этот вопрос дал недвусмысленный ответ Говард Картер. Происшедшее с гробницей Аменхотепа дало ему основание заметить:

Когда Бругш-бей высадился в Каире, он не только обогатил один из музеев мира – он обогатил весь мир, предоставив ему возможность увидеть тех, кто некогда знал блеск величия и славы.

В 1902 году египетское правительство разрешило американцу Теодору Дэвису производить раскопки в Долине царей. Дэвис копал 12 зим подряд. Ему посчастливилось найти чрезвычайно интересные и важные для науки гробницы Тутмоса IV, Саптаха, Хоремхеба, не говоря уже о мумии и саркофаге великого «царя-еретика» Аменхотепа IV – того самого, что называл себя Эхнатоном, «Угодным Атону», и на короткий срок заменил древнюю традиционную религию культом солнечного светила. (Раскрашенный скульптурный портрет его жены Нефертити принадлежит, пожалуй, к наиболее известным произведениям древнеегипетского искусства.)

В тот год, когда Европа перепоясалась траншеями Первой мировой войны, концессия перешла к лорду Карнарвону и Говарду Картеру. Этим событием, собственно, и открывается история самой выдающейся археологической находки в Египте, которая, как впоследствии писала в своей статье о Карнарвоне его сестра, «начинается как сказка о волшебной лампе Аладдина, а заканчивается как греческий миф о Немезиде».

Для нашей книги находка гробницы Тутанхамона имеет особое значение. Это, несомненно, одна из вершин в истории археологических открытий, а если искать наиболее драматические страницы – безусловно, одна из самых ярких.

Экспозицией науки о древностях мы обязаны Винкельману и множеству других специалистов, заложивших основы ее систематики и методологии.

Шампольону, Гротефенду и Роулинсону (о двух последних будет рассказано в «Книге башен») удалось распутать первые, грубые узлы. Первыми, кто, активно продолжив исследование, получил широкое признание, стали Мариет, Лепсиус и Питри в Египте, Ботта и Лэйярд – в Двуречье (см. «Книгу башен»), американцы Стефенс и Томпсон – в Юкатане (см. «Книгу ступеней»).

Однако истинно драматических высот достигли Шлиман в Трое и Эванс в Кноссе, а затем Кольдевей и Вулли – в Вавилоне и Уре, на родине Авраама.

Шлиман, гениальный одиночка, был последним великим археологом-дилетантом, занимавшимся раскопками на свой страх и риск. В Кноссе и Вавилоне уже работали целые штабы специалистов. Правительства, монархи, состоятельные меценаты, богатые университеты, археологические учреждения, частные лица из всех государств современного мира посылали год за годом хорошо снаряженные экспедиции во все страны Древнего мира.

Однако и отдельные достижения, и опыт, накопленный многочисленными предшественниками, в грандиозных масштабах суммировали первооткрыватели гробницы Тутанхамона. Здесь все подчинялось интересам науки.

Экспедиция не знала трудностей, с какими столкнулись Лэйярд, вынужденный вести борьбу с глупыми суевериями, и Эванс, потративший немало сил, чтобы преодолеть сопротивление местных властей. Ей была обеспечена поддержка правительства.

Зависть коллег, поносивших даже Роулинсона и превративших в ад жизнь Шлимана, уступила место сотрудничеству и взаимопомощи, способным служить величайшим примером международной кооперации ученых.

Время великих пионеров, таких как Лэйярд, который в полном одиночестве, с ранцем за плечами, отправился на осле искать исчезнувший город, миновало. Говард Картер, ученик Питри, хотя и принадлежал к археологам старого закала, превратился (если позволительно употреблять такое сравнение) в чиновника, облеченного в части археологии всей полнотой исполнительной власти, перешедшего от лихих кавалерийских набегов на неизведанные страны к строгим методам топографа древней цивилизации.

Говард Картер

(1873–1939)

При всем своем доктринерстве Картер умудрился сохранить энтузиазм, проявляя одновременно максимальную научную точность и добросовестность. Благодаря этому он занял место среди великих археологов, среди тех, кто не только с заступом в руках отыскивал древние сокровища и останки мертвых царей, но и пытался разгадать великие загадки человечества, воплотившего свое лицо, характер и душу в великих цивилизациях древности.

Спортсмен и собиратель произведений искусства, джентльмен и путешественник, совершивший кругосветное плавание, реалист в поступках и романтик в чувствах, лорд Карнарвон мог вырасти только на английской почве.

Еще в бытность свою студентом кембриджского Тринити-колледжа он однажды предложил восстановить за собственный счет первоначальный рисунок на панелях своей комнаты, испорченный последующими реставрациями. Юношей он становится постоянным посетителем антикварных магазинов, в зрелом возрасте страстно и с пониманием дела коллекционирует старые гравюры и рисунки.

В то же самое время он не пропускает ни одних бегов, тренируется в стрельбе, увлекается водным спортом и, получив в 23 года огромное наследство, совершает кругосветное плавание на паруснике. Третий зарегистрированный в Англии автомобиль принадлежал ему: автомобильный спорт был его страстью.

Вот эта самая страсть и привела к коренному перелому в его жизни. В самом начале столетия он попадает неподалеку от Бад-Швальбаха, в Германии, в автомобильную катастрофу – переворачивается на своей машине. Помимо ряда серьезных ранений, последствием катастрофы явилось поражение дыхательных путей. Приступы удушья делают невозможным для него пребывание в Англии зимой.

Так в 1903 году Карнарвон впервые попадает в Египет с его сухим климатом и здесь – на раскопки, которые велись различными археологическими экспедициями. Богатый, независимый человек, не имевший до того определенной цели в жизни, он увидел в этой деятельности поистине великолепную возможность сочетать не покинувшую его страсть к спорту с серьезными занятиями искусством.

В 1906 году он приступает к самостоятельным раскопкам, но той же зимой приходит к выводу, что его знаний для этого недостаточно. Лорд обращается за помощью к профессору Масперо, и тот рекомендует ему молодого Говарда Картера.

Сотрудничество Картера с Карнарвоном оказалось необыкновенно плодотворным. Всесторонне образованный исследователь, Говард Картер великолепно дополнял Карнарвона. Еще до того, как лорд пригласил его наблюдать за раскопками, он успел приобрести немало практических знаний у Питри и Дэвиса. При всем том Картер вовсе не принадлежал к числу лишенных фантазии регистраторов фактов, хотя некоторые критики и упрекали его в чрезмерном педантизме. Он был человеком практического ума и одновременно редким храбрецом, настоящим сорвиголовой. Эти его качества проявились во время одного памятного события 1916 года.

Картер находился в краткосрочном отпуске в Луксоре, когда однажды к нему в сильном смятении пришли старейшины деревни с просьбой о помощи. Из-за войны, которая ощущалась даже здесь, сильно уменьшилось число чиновников, ослабли контроль и полицейский надзор. Этим не преминули воспользоваться бравые потомки Абд аль-Расула, принявшиеся за свое традиционное ремесло.

Одна из банд грабителей нашла на западном склоне холма, в самом конце Долины царей, какой-то клад. Узнав об этом, их соперники попытались завладеть предполагаемыми сокровищами. То, что разыгралось вслед за этим, напоминало плохой гангстерский фильм. Дело дошло до вооруженной схватки между бандами. Разбитые наголову «первооткрыватели» были изгнаны. Предполагалось, что кровавая распря на этом не закончится.

Картер находился в отпуске и не нес никакой ответственности за все эти безобразия. И тем не менее он решил вмешаться. Впрочем, приведем его собственный рассказ:

Чтобы составить полное представление об отваге археолога, вам придется расцветить собственной фантазией его скромный и даже несколько сухой рассказ, в котором об опасностях говорится лишь мимоходом и с юмором висельника.

Впрочем, если бы Картер и предоставил грабителей самим себе, их все равно ожидало разочарование. Дело в том, что клад оказался гробницей, первоначально, вероятно, предназначавшейся для царицы Хатшепсут. Никаких сокровищ там не было – в гробнице стоял лишь недоделанный саркофаг из кристаллического песчаника.

Работая рука об руку, Карнарвон и Говард Картер сумели осенью 1917 года настолько увеличить масштаб работ, что появилась надежда на успех. Тогда же произошло и то, с чем мы уже сталкивались неоднократно в нашем повествовании: с самого начала им удалось напасть на место, где, собственно, впоследствии и свершилось открытие, однако ряд внешних обстоятельств: критические размышления, оттяжки, сомнения и, прежде всего, «указания специалистов» – затормозили все дело и чуть было вообще не погубили его.

Разве нечто похожее не произошло в свое время с одним из первых искателей древностей, неаполитанским кавалером Алькубьерре, которому посчастливилось 6 апреля 1748 года в самом начале своих раскопок наткнуться на центр Помпеи? Не осознав своей удачи, этот нетерпеливец засыпал раскопанное и принялся копать в других местах. Прошли годы, прежде чем он понял: как раз первый удар заступа и был верным.

Перед Карнарвоном и Картером лежала Долина царей. Десятки людей копали здесь до них, но ни один не оставил мало-мальски точных записей или планов раскопок. Горы мусора и щебня громоздились здесь одна возле другой; между ними виднелись проходы в уже обнаруженные гробницы.

Существовал единственный путь – приступить к планомерным раскопкам и вести их до тех пор, пока не докопаешься до скального грунта. Поэтому Картер предложил начать раскопки в треугольнике, образованном гробницами Рамсеса II, Меренптаха и Рамсеса VI. Впоследствии он писал:

Это звучит неправдоподобно, если представить себе разрытую вдоль и поперек Долину царей. Скажем больше: неправдоподобно смело, учитывая, что у обоих исследователей имелось очень мало оснований для подобных надежд, а весь ученый мир решительно склонялся к мысли, что время великих открытий в Долине царей миновало. За столетие до этого Бельцони, раскопав могилы Рамсеса I и Сети I, Эйе и Ментухотепа, заявлял:

Через 27 лет после Бельцони Долину царей тщательно исследовала большая немецкая экспедиция. Когда она завершила свою работу, ее руководитель Рихард Лепсиус был убежден, что исчерпал все возможности и все, что можно было здесь найти, найдено.

Это, однако, не помешало Лоре на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий найти несколько новых, ранее неизвестных гробниц, как и Дэвису после него.

Однако в описываемое время в Долине царей не осталось, наверное, ни одной песчинки, которую бы по меньшей мере трижды не перенесли с одного места на другое. И когда Масперо в качестве начальника Управления раскопками и древностями подписывал концессию на раскопки лорда Карнарвона, он не преминул выразить твердую уверенность, уже как ученый, что, собственно говоря, это совершенно излишне: никакие новые находки в Долине царей невозможны.

Но почему же, несмотря на все эти обстоятельства, Картер все-таки надеялся обнаружить здесь гробницу? Причем не какую-нибудь, а совершенно определенную – гробницу Тутанхамона?

Начнем с того, что ему были хорошо известны находки Дэвиса, которые он видел собственными глазами. Среди них имелся найденный под скалой фаянсовый кубок с именем этого фараона. А неподалеку от скалы, почти совсем рядом, в шахте-могиле Дэвис нашел деревянную шкатулку. На обломках золотой пластинки, лежавшей в шкатулке, значилось имя Тутанхамона.

Дэвис несколько поспешил с выводами, заключив, что данная шахта-могила и является местом погребения царя. Картер пришел к другому заключению, которое подтвердилось, когда выяснилось, что при первом исследовании ошибочно атрибутирована третья находка Дэвиса.

Речь шла о нескольких сосудах, обнаруженных в углублении скалы и наполненных не представлявшими на первый взгляд большого интереса глиняными черепками и свертками полотна. При повторном исследовании (его произвели в Метрополитен-музее, в Нью-Йорке) выяснилось, что это, несомненно, остатки материалов, использованных во время погребения Тутанхамона.

Но и это еще не все: когда Дэвису удалось обнаружить последнее пристанище царя-еретика Эхнатона, он нашел там несколько глиняных печатей Тутанхамона.

Все это звучит весьма убедительно. Казалось бы, у Картера имелись все основания утверждать, что гробница Тутанхамона, хотя попытки ее найти и закончились неудачей, должна находиться неподалеку от того места, где были найдены указанные предметы, то есть в центре Долины царей.

Но вспомним о трех тысячелетиях, прошедших со дня захоронения. Вспомним о бесчисленных грабителях и жрецах, перетаскивавших мумии с места на место. Вспомним, наконец, и о разрушениях, которые производили своими нередко безграмотными раскопками неопытные археологи…

В распоряжении Картера имелось несколько золотых пластинок, фаянсовый кубок, пара глиняных сосудов и несколько печатей – вот и все доказательства. Требовалась безграничная вера в свою удачу, чтобы лишь на этом основывать не просто зыбкую надежду, но твердое убеждение, что гробницу Тутанхамона удастся найти.

Приступив к раскопкам, экспедиция Карнарвона и Картера в продолжение зимы расчистила намеченный треугольник от верхнего слоя мусора и щебня и довела раскопки до подножия открытой гробницы Рамсеса VI. «Здесь мы наткнулись на хижины рабочих. Несколько лачуг были построены на куче обломков кремня, что, как известно, всегда служит в Долине верным признаком близости гробницы».

На протяжении нескольких последующих лет события приобретали все более драматический характер.

Из-за туристов, которым продолжение раскопок помешало бы осматривать чрезвычайно популярную среди них гробницу Рамсеса, Карнарвон и Картер решили приостановить работы в этом месте до более благоприятных времен. Поэтому зимой 1919/20 года раскопки велись лишь у входа в гробницу Рамсеса VI, где в небольшом тайнике обнаружились кое-какие представлявшие известный интерес для археологов предметы погребальной утвари. «Никогда еще за время нашей работы в Долине мы не были так близки к настоящему открытию», – писал впоследствии Картер.

Потом они «разворотили», как сказал бы Питри, весь треугольник, за исключением того клочка земли, на котором стояли хижины рабочих. И снова археологи оставляют нетронутым этот последний участок, снова отправляются в другое место, в небольшую, прилегающую к Долине царей лощину, к гробнице Тутмоса III, роются там два года подряд и в конце концов не находят ничего ценного.

Тогда они собираются на совет и вполне серьезно обсуждают, не следует ли все-таки ввиду столь ничтожных результатов долголетних исследований перенести раскопки в другое место. По-прежнему нераскопанным остается только пятачок земли, где стоят лачуги рабочих и высится куча кремневых обломков, – небольшой кусочек территории у подножия гробницы Рамсеса VI. После долгих колебаний участники экспедиции наконец решают посвятить Долине царей еще одну, на этот раз действительно последнюю, зиму.

И вот они начинают копать как раз в том месте Долины царей, где остановились за шесть лет назад, – там, где находятся лачуги рабочих и кучи кремня. На сей раз, проделав то, что могли сделать еще давно, – срыв лачуги, – они тотчас же, чуть ли не с первым ударом кирки обнаружили вход в гробницу Тутанхамона, в богатейшую царскую усыпальницу Египта. «Внезапность этой находки, – признается Картер, – так ошеломила меня, а последующие месяцы были до того наполнены событиями, что я едва нашел время собраться с мыслями и все это обдумать».

Третьего ноября 1922 года Картер (лорд Карнарвон находился в это время в Англии) приступил к сносу лачуг – остатков жилищ времен XX династии. На следующее утро под первой лачугой отыскалась каменная ступенька. К вечеру 5 ноября, после того как были убраны горы мусора и щебня, уже не оставалось никаких сомнений в том, что найден вход в гробницу.

Однако это могла быть и какая-нибудь незаконченная или же неиспользованная пустая гробница. А если в ней и находилась мумия, не исключалась возможность того, что эту гробницу, как и многие другие, давно уже осквернили и разграбили. Наконец, чтобы перебрать все пессимистические варианты, скажем, что гробница могла принадлежать не царю, а какому-нибудь царскому сановнику или жрецу.

По мере того как продвигалась работа, росло волнение Картера.

Ступенька за ступенькой высвобождались из-под мусора и щебня, и к тому времени, когда внезапно, как это всегда бывает в Египте, зашло солнце, все увидели двенадцатую ступеньку, а за ней – «верхнюю часть закрытой, обмазанной известкой и запечатанной двери». Запечатанная дверь! Значит, действительно… Это мгновение могло взволновать и бывалого археолога.

Картер осмотрел печати: они могли принадлежать только царскому некрополю. Следовательно, в гробнице покоился прах действительно высокопоставленной особы. Поскольку жилища рабочих уже со времен XX династии закрывали вход в гробницу, по крайней мере с этого времени она должна была стать недоступной для воров.

Дрожа от нетерпения, Картер проделал в двери отверстие такого размера, чтобы туда удалось просунуть электрическую лампочку, и обнаружил, что весь проход по ту сторону двери завален камнями и щебнем. Это лишний раз доказывало, что гробницу пытались максимально обезопасить от непрошеных гостей.

Когда Картер, оставив раскоп под охраной самых верных своих людей, возвращался при свете луны домой, ему пришлось вступить в тяжелую борьбу с самим собой.

«За этим ходом могло находиться все, буквально все, что угодно, и мне пришлось призвать на помощь все мое самообладание, чтобы не предаться искушению сейчас же взломать дверь и продолжать поиски», – записал Картер в своем дневнике, после того как заглянул в проделанное им в двери отверстие.

Теперь, пока он верхом на ослике спускался по склону Долины царей, им овладело жгучее нетерпение. Внутренний голос нашептывал ему, что после шести лет бесплодного труда он наконец стоит на пороге великого открытия. И все-таки ученый – трудно не восхищаться этим – принимает решение засыпать раскоп и ждать возвращения лорда Карнарвона, своего друга и соратника.

Утром 6 ноября Картер посылает Карнарвону телеграмму:

Восьмого он получает два ответа:

Двадцать третьего ноября лорд Карнарвон вместе с дочерью прибыл в Луксор. Более двух недель провел снедаемый жгучим нетерпением Картер в томительном ожидании перед вновь засыпанной гробницей.

Уже через два дня после открытия на него обрушился град поздравлений. Но с чем, собственно, его поздравляли? С каким открытием, чьей гробницы? Этого Картер не знал.

Если бы он продвинулся буквально на несколько сантиметров, то увидел бы абсолютно ясный и отчетливый оттиск печати Тутанхамона. «Я бы лучше спал по ночам и избавил бы себя от трех недель мучительной неопределенности».

Ко второй половине дня 24 ноября рабочие очистили все ступеньки. Сойдя с последней, шестнадцатой, Картер очутился перед запечатанной дверью. Он увидел оттиски печати с именем Тутанхамона и одновременно то, с чем пришлось столкнуться чуть ли не всем исследователям гробниц, – следы грабителей, которые и здесь ухитрились опередить ученых. Здесь, как и в других местах, воры успели сделать свое дело.

Но это еще не все. Сомнения и беспокойство, охватившие Картера, все усиливались. Когда последние ступеньки были очищены от мусора и грязи, он нашел большое количество черепков и разбитые сундуки с именами Эхнатона, Сменхкары и Тутанхамона, скарабея Тутмоса III и часть другого скарабея с именем Аменхотепа III. Свидетельствовало ли это множество царских имен о том, что вопреки ожиданиям здесь находилась не одиночная гробница, а захоронение нескольких царей?

Ясность в этот вопрос удалось бы внести, только открыв дверь. Все последующие дни и были заполнены этой работой. За дверью – Картер установил это еще тогда, когда заглянул в проделанное им отверстие, – находился проход, заваленный камнями и щебнем. По расположению щебня можно было отчетливо определить, где именно в проход проникли грабители (они прорыли узкий туннель) и каким образом снова засыпали его.

После многодневной работы археологи наткнулись на вторую дверь на глубине примерно 10 метров. Здесь также имелись печати Тутанхамона и царского некрополя, но и здесь были отчетливо видны следы незваных гостей.

Основываясь на том, что все сооружение очень напоминало обнаруженный неподалеку тайник Эхнатона, Картер и Карнарвон уже почти не сомневались, что перед ними не гробница, а тайник. А много ли можно ожидать от тайника, да еще такого, в котором побывали грабители?

Надежд оставалось мало. И тем не менее, по мере того как перед второй дверью уменьшалась куча щебня, напряжение все нарастало. «Наступал решающий момент, – пишет Картер, – дрожащими руками мы проделали маленькое отверстие в левом верхнем углу…»

Взяв железный прут, Картер пропустил его сквозь отверстие. Прут не встретил преграды. Тогда Картер зажег спичку и поднес ее к отверстию: никаких признаков газа. Он принялся расширять отверстие.

Теперь вокруг него столпились все: лорд Карнарвон, его дочь леди Эвелин Герберт и египтолог Кэллендер, который, едва узнав о новой находке, поспешил предложить свои услуги в качестве помощника.

Нервно чиркнув спичкой, Картер зажигает свечу и трепетной рукой подносит ее к отверстию. Однако горячий ток воздуха, вырывающийся из отверстия, чуть было не задувает пламя, и Картеру не сразу удается разглядеть то, что находится за дверью.

Постепенно глаза его привыкают, он различает сначала контуры, потом первые краски. Когда наконец ему становится ясно видно содержимое камеры, расположенной по ту сторону двери, победный крик застывает у него на устах… он молчит.

Для тех, кто стоит в ожидании рядом с ним, это мгновение кажется вечностью. «Видите ли вы там что-нибудь?» – спрашивает его Карнарвон, не в силах более выносить неизвестность. Медленно, словно завороженный, Говард Картер поворачивается к нему. «О да, – говорит он проникновенно, – удивительные вещи!»

«Можно не сомневаться, что за всю историю археологических раскопок никому до сих пор не удавалось увидеть что-либо более великолепное, чем то, что вырвал из мрака наш фонарь», – сказал Картер, когда первое волнение улеглось и исследователи один за другим смогли уже спокойно подойти к проделанному в двери отверстию.

План гробницы Тутанхамона по изданию, опубликованному в Лондоне в 1923 г.

Его слова подтвердились 27 ноября, когда открыли дверь и свет сильной электрической лампочки заплясал на золотых носилках, на массивном золотом троне, на двух матово поблескивающих черных больших статуях, на алебастровых вазах и каких-то необычайных ларцах.

Головы диковинных зверей отбрасывали на стены чудовищные тени. Словно часовые, стояли одна против другой две статуи «в золотых передниках и золотых сандалиях, с палицами и жезлами. Их лбы обвивали золотые изображения священных змей».

И среди всего этого великолепия мертвых, которое невозможно было охватить взглядом, виднелись следы живых. Возле двери стоял наполовину наполненный известкой сосуд, неподалеку от него – черная от сажи лампа, в другом месте на стене отпечатался след пальца, на пороге лежала гирлянда цветов – последняя дань усопшему.

Словно завороженные стояли Карнарвон и Картер, глядя на всю эту мертвую роскошь и на сохранявшиеся в течение стольких тысячелетий следы жизни. Прошло немало времени, прежде чем они очнулись и убедились, что в этом помещении – настоящем музее сокровищ – не было ни саркофага, ни мумии. Неужели вновь всплывал уже не раз обсуждавшийся вопрос: гробница или тайник?

Однако, обойдя шаг за шагом все помещения, они обнаружили между «часовыми» еще одну, третью, запечатанную дверь. «В мыслях нам уже представилась целая анфилада комнат, похожих на ту, в которой мы находились, тоже наполненных сокровищами, и у нас захватило дух».

Двадцать седьмого ноября они обследовали дверь и при свете сильных электрических ламп, которые к тому времени удалось установить Кэллендеру, убедились в том, что почти на уровне пола рядом с дверью находится ход, тоже запечатанный, правда позднее, чем сама дверь. Значит, и здесь успели побывать грабители.

Что же могло скрываться в этой второй камере или втором коридоре? Если за дверью находилась мумия, то в каком виде? Цела ли она?

Здесь было немало загадочного. Странной оказалась сама планировка гробницы, не похожей ни на одну из найденных ранее. Еще более странным выглядело то, что грабители старались проникнуть за третью дверь, не обратив никакого внимания на богатства, которые находились перед ними. Что же они искали, если спокойно прошли мимо кучи золотых вещей, лежавших в первом помещении?

Оглядевшись, Картер увидел в удивительной сокровищнице нечто более важное, чем материальные ценности. Какое великолепное представление о прошлом, какое множество ценнейших сведений могли дать науке собранные тут вещи!

Здесь находились бесчисленные предметы материальной и духовной культуры древних египтян, и каждый из них служил достаточным вознаграждением за зиму тяжелых археологических раскопок. Более того, египетское искусство целой эпохи было представлено здесь в таком многообразии и такими совершенными образцами, что Картеру хватило беглого взгляда, чтобы понять: тщательное изучение всех этих сокровищ «приведет к изменению, если не к полному перевороту во всех прежних воззрениях и теориях».

Вскоре археологи сделали еще одно важное открытие: в камере, помимо всего прочего, стояли три больших ложа. Заглянув под одно из них, кто-то из исследователей обнаружил небольшую дыру и позвал остальных.

Осветив отверстие лампой, они увидели маленькую боковую камеру, меньше первой, но также до отказа наполненную всякими предметами обихода и драгоценностями. Насколько об этом можно было судить, в гробнице все осталось в том виде, в каком ее покинули грабители. Они прошли здесь «как хорошее землетрясение».

И снова возник вопрос: грабители перерыли все (об этом можно было говорить совершенно определенно), перебросили некоторые вещи из боковой камеры в переднюю, кое-что повредили, разбили, но почти ничего не украли – даже то, что, так сказать, само шло в руки. Быть может, их вспугнули?

Вплоть до этого момента все: и Картер, и Карнарвон, и остальные – находились словно в чаду и плохо соображали, что делают. Но теперь, увидев содержимое боковой камеры, догадываясь, что за третьей дверью их ожидает нечто совершенно необычное, они начинают понимать, сколь сложна стоящая перед ними научная задача, какой большой работы и строгой организации потребует ее разрешение.

Разобраться в находке – даже только в том, что им уже удалось обнаружить, – за один сезон не представлялось возможным!

Когда мы теперь слышим, что Карнарвон и Картер решили засыпать только что раскопанную гробницу, мы знаем, что они отнюдь не пошли по стопам предшественников, быстро раскапывавших, но и не менее быстро засыпавших места своих находок.

Хотя археологические работы на участке, где отыскались предметы с именем Тутанхамона, велись, когда еще не имелось уверенности в существовании самой гробницы, тем не менее они были с самого начала так обстоятельно продуманы и спланированы, что могут служить образцом. Разумеется, необходимо учитывать и то обстоятельство, что, будь находка менее сенсационна, в распоряжении археологов вряд ли оказались бы такие вспомогательные средства, как у Картера и Карнарвона.

Картер понимал одно: ни в коем случае не следует торопиться с раскопками. Требовалось однозначно установить первоначальное расположение всех найденных предметов. Это было важно для датировки и прочего атрибутирования.

Следовало также считаться с тем, что значительная часть утвари и многие драгоценности повреждены. Прежде чем дотрагиваться до них, надлежало позаботиться об их консервации, то есть соответствующим образом обработать и упаковать найденное. А поскольку речь шла о находках невероятных по объему, предстояло запастись основательным количеством упаковочных материалов и различных препаратов.

Необходимо было посоветоваться со специалистами и создать лабораторию для немедленного исследования на месте важных находок, которые нельзя сохранить.

Одна лишь каталогизация найденного предполагала большую предварительную организационную работу.

Все эти проблемы не удалось бы разрешить на месте. Карнарвон должен был съездить в Англию, а Картер – хотя бы в Каир. Тогда-то Картер и принял решение засыпать раскоп. Только такая мера могла, по его мнению (хотя на месте и оставался за сторожа Кэллендер), обезопасить гробницу от современных последователей Абд аль-Расула. Мало того, едва прибыв в Каир, Картер заказал тяжелую железную решетку для внутренней двери.

Основательность и точность, с которыми проводились эти самые знаменитые египетские раскопки, были во многом обеспечены той зачастую самоотверженной помощью, которую Карнарвон и Картер с самого начала получали со всех концов мира.

Впоследствии Картер выразил в печати свою благодарность за оказанную ему всестороннюю поддержку, и он имел для этого все основания. Он начал с того, что привел письмо, посланное ему в свое время неким Ахмедом Гургаром, руководившим рабочими, которые принимали участие в раскопках. Мы тоже приведем это письмо, ибо не хотим прославлять одну лишь интеллектуальную помощь. Вот оно:

Карнак, Луксор

5 августа 1923 года

Мистеру Говарду Картеру эскв.

Досточтимый сэр!

Я пишу Вам письмо в надежде, что Вы живы и здоровы, и молю Всевышнего, чтобы Он не оставил Вас своими заботами и возвратил нам в добром здравии, целым и невредимым. Осмеливаюсь сообщить Вашей светлости, что склад № 15 в полном порядке, сокровищница в порядке, северный склад в порядке и дом в порядке, и все рабочие исполняют то, что Вы приказали в своих предписаниях.

Хусейн, Газ Хасан, Хасан Авад, Абделад-Ахмет и все шлют Вам свои наилучшие пожелания.

Шлю свои наилучшие пожелания Вам, всем членам семьи лорда и всем Вашим друзьям в Англии.

С нетерпением ожидающий Вашего скорейшего приезда Ваш покорный слуга

Ахмед Гургар

В ответ на робкую просьбу о содействии, с которой Картер обратился к членам экспедиции, работавшей в районе Фив, Лайсгоу, руководитель египетского отделения нью-йоркского Метрополитен-музея, предоставил ему в полное распоряжение своего фотографа Гарри Бертона, хотя лишился при этом нужного ему работника. Он писал Картеру: «Рад быть хоть чем-нибудь полезным. Прошу полностью располагать Бертоном, точно так же как и любым членом нашей экспедиции». В результате к Картеру перекочевали еще и рисовальщики Холл и Хаузер, а также руководитель раскопок в районе пирамид Эль-Лишта А. К. Мейс.

Химик-консультант египетского Управления раскопками и древностями британец А. Лукас предоставил в распоряжение Картера себя и свой трехмесячный отпуск. Д-р Алан Гардинер занялся надписями, а профессор Джеймс Г. Брэстед из Чикагского университета поспешил приложить свои знания для датировки найденных Картером оттисков древних печатей.

Несколько позднее, 11 ноября 1925 года, д-р Салех-бей Хамди и Дуглас Е. Дерри, профессор анатомии медицинской школы Каср эль-Айни в Каире, приступили к исследованию мумии.

А. Лукас написал обширную монографию «Химия в гробнице» о металлах, маслах, жирах и тканях.

П. Э. Ньюберри исследовал найденные в гробнице венки и гирлянды цветов и сумел установить, какие цветы росли три тысячи триста лет назад на берегах Нила. Более того, ему даже удалось по цветам и ягодам определить, в какое время года был похоронен Тутанхамон. Зная, когда цветет василек, созревает мандрагора – «яблоко любви» из Песни Песней – и ягоды черного паслена, он пришел к выводу, что Тутанхамона погребли не ранее середины марта и не позднее конца апреля.

«Особые материалы» исследовали также Александр Скотт и X. Дж. Плендерлейт.

Это творческое содружество специалистов (некоторые из них были экспертами в областях, далеко отстоящих от археологии и истории Древнего мира) явилось верным залогом того, что научные результаты раскопок оказались как никогда значительными.

Теперь можно было приступить к работе. Шестнадцатого декабря раскоп вновь раскрыли. Восемнадцатого декабря фотограф Бертон сделал пробные снимки, а 27-го первую находку извлекли на поверхность.

Основательная работа требует времени. Раскопки в гробнице Тутанхамона продолжались несколько зим. Подробное их описание не входит в нашу задачу. Мы следуем за ярким и красочным рассказом Картера лишь в его узловых моментах и не имеем поэтому возможности подробно останавливаться на описании всех находок.

Однако нельзя не упомянуть о двух-трех самых значительных, таких, например, как деревянный ларец, принадлежащий к числу наиболее выдающихся в художественном отношении произведений древнеегипетского прикладного искусства. Покрытый тонким слоем гипса, он сплошь украшен росписью. Яркость красок чудесно сочетается здесь с поразительно тонким и точным рисунком, а сцены охоты и военные сюжеты так великолепно скомпонованы и в то же время настолько детально выписаны, что «превосходят даже персидские миниатюры». Этот ларец был наполнен самыми разными предметами. Картер затратил три недели тяжелого кропотливого труда, пока добрался до дна, – достойный пример тщательной работы археолога.

Не менее важной находкой оказались три больших ложа, о существовании которых исследователи знали и ранее из росписей на стенах гробниц, но обнаружить которые, однако, до сих пор не удавалось. Это были удивительные сооружения с возвышением не для головы, а для ног. Одно из них украшали изображения львиных голов, второе – коровьих, на третьем красовалась голова полукрокодила-полугиппопотама. На ложе были горой навалены драгоценности, оружие и одежда, а сверху лежал трон. Его изумительно декорированную спинку Картер впоследствии «без всяких колебаний» назовет «самым прекрасным из всего, что до сих пор найдено в Египте».

Наконец, следует упомянуть о четырех колесницах, слишком больших, чтобы их удалось целиком внести в гробницу, а потому распиленных. Грабители перевернули и раскидали их части. Все четыре колесницы сверху донизу покрывала позолота, каждый дюйм поверхности расцветили орнаментом и рисунками или же инкрустациями из фаянса и камня.

В одной лишь первой камере исследователи нашли не менее 600–700 различных предметов. О внешних и внутренних трудностях, с которыми им пришлось столкнуться, – один неверный шаг грозил невосполнимыми утратами – у нас еще будет случай поговорить подробнее.

Тринадцатого мая при температуре +37 °C в тени к специально зафрахтованному пароходу по узкоколейке доставили первые 34 тяжелых ящика с находками. Дистанция была небольшой – всего полтора километра, но, поскольку рельсов не хватало, пришлось прибегнуть к хитрости. Когда вагонетка проходила некоторое расстояние, пути позади нее разбирали, а снятые рельсы укладывали впереди вагонетки.

Так драгоценные находки проделали обратный путь спустя три тысячелетия после того, как их торжественно доставили с берега Нила в гробницу усопшего царя. Еще через семь дней они были в Каире.

К середине февраля из первой камеры вывезли все. Теперь можно было продолжить раскопки, чего с нетерпением ожидали все, и вскрыть третью дверь – ту самую, что находилась между двумя статуями-часовыми. Настало время наконец выяснить, находится ли в соседней камере мумия.

Когда в пятницу 17 февраля, в два часа дня, в переднем помещении гробницы собралось около 20 человек, удостоившихся чести присутствовать при знаменательном событии, ни один из них не подозревал, что именно суждено ему увидеть через каких-нибудь два часа.

Ведь после находки сокровищ, которые теперь уже находились в безопасности, трудно было себе представить, что можно найти что-либо более ценное, более значительное.

Гости – представители египетских властей и ученые – заняли свои места. Когда Картер взобрался на помост, приставленный к двери (с него было удобнее разбирать кирпичную кладку), наступила мертвая тишина.

С величайшими предосторожностями археолог принялся за дело. Разборка кладки представляла собой тяжелую и кропотливую работу: кирпичи могли обрушиться и повредить то, что находится за дверью. Кроме того, следовало попытаться сохранить в целости важные для науки оттиски печатей. Когда наметилось первое отверстие, Картеру пришлось сделать над собой усилие. «Искушение сейчас же прервать работу, – пишет он, – и заглянуть в расширявшуюся брешь было так велико, что мне с трудом удалось его побороть».

Мейс и Кэллендер помогали ему. Через десять минут, несколько увеличив дыру, Картер просунул в нее электрическую лампочку, и по рядам присутствующих пробежал тревожный шепот.

Увиденное выглядело совершенно неожиданным, невероятным и в первое мгновение совершенно непостижимым: впереди маячила стена. Она тянулась вправо и влево, вверх и вниз, тускло поблескивая при свете лампочки. Стена закрывала весь ход.

Картер просунул руку как можно дальше. Да, перед ним явно была массивная золотая стена! Он начал расширять отверстие. Теперь уже и все остальные уловили блеск золота. По мере того как Картер вынимал кирпичи, золотая стена вырисовывалась все явственнее. «Нам, – пишет археолог, – словно по невидимым проводам, стало передаваться нараставшее волнение зрителей».

Еще несколько минут – и Картеру, Мейсу и Кэллендеру стало ясно, что представляет собой неожиданная преграда. Они действительно стояли перед входом в погребальную камеру, но то, что показалось им стеной, на самом деле было передней стенкой самой большой и дорогой усыпальницы, которую когда-либо кому-либо приходилось видеть, – усыпальницы, внутри которой должны были находиться саркофаги и, наконец, сама мумия.

Понадобилось два часа тяжелой работы для того, чтобы в расширенное отверстие можно было войти. Потом наступила пауза. Казалось, натянутые до предела нервы не выдержат вынужденного промедления. Но что поделать: на самом пороге валялись рассыпанные бусины ожерелья, вероятно оброненного грабителями.

Не обращая внимания на зрителей, дрожавших от нетерпения и ерзавших на стульях, Картер с педантичностью истинного археолога, для которого не существует незначительных находок, тщательно собрал все бусины и лишь после этого продолжил работу.

Погребальная камера, как оказалось, находилась примерно на метр ниже, чем передняя комната. Захватив с собой лампу, Картер спустился. Да, перед ним поблескивал обитый листовым золотом ящик, покрывавший сверху саркофаг, причем ящик этот был столь огромен, что занимал чуть ли не все помещение. Лишь узкий проход – всего каких-то 65 см – отделял его от стены. Продвигаться по проходу удавалось только с величайшей осторожностью: он весь был заставлен погребальными приношениями.

Теперь наступил черед лорда Карнарвона и Лако[38]. Войдя в камеру, они остановились в безмолвии. Затем обмерили саркофаг. Позднейшие, более точные измерения дали следующие результаты: 5,20 × 3,35 × 2,75 м.

Саркофаг действительно был сверху донизу покрыт золотом, его украшали инкрустации из блестящего синего фаянса, испещренные магическими знаками, призванными охранять покой умершего.

Теперь всех троих больше всего волновало, сумели ли грабители проникнуть дальше, цела ли мумия.

Картер обнаружил, что расположенные с восточной стороны большие двустворчатые двери хотя и закрыты на засов, но не запечатаны. Дрожащей рукой он отодвинул засов. Со скрипом раскрылись двери, и перед ним оказался еще один обитый золотом ящик. Как и первый, он был заперт, но на этот раз печать оказалась цела!

Все трое облегченно вздохнули. Наконец-то! До сих пор грабителям всюду удавалось их опередить. Здесь же первыми стали они. Следовательно, мумия, целая и невредимая, находится там, куда была помещена три тысячелетия назад.

Тихо, насколько это только было возможно, прикрыли они дверь, ощущая себя захватчиками. Они видели блеклый полотняный погребальный покров, свисавший над внутренним ящиком. «Мы словно чувствовали присутствие умершего фараона, и долгом нашим было отнестись к нему с благоговением».

В этот момент, находясь на вершине научного успеха, они как будто оказались не способны к новым открытиям: слишком грандиозное зрелище представилось их взорам. И все-таки новое открытие ожидало их буквально в следующую минуту.

Селкет, одна из четырех богов-хранителей каноп (погребальных сосудов) в гробнице Тутанхамона. Опознавательным символом богини-защитницы является скорпион на ее голове.

Дойдя до другого конца погребального покоя, исследователи неожиданно обнаружили маленькую низенькую дверь, которая вела в следующее помещение – сравнительно небольшую по размерам комнату. С того места, где находились, они могли видеть ее содержимое. Можно ли представить себе, что там было, если Картер после всего там увиденного написал: «Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что именно здесь находятся величайшие сокровища гробницы»?

Посередине помещения возвышался покрытый золотом ларец. Его окружали изваяния четырех богинь-охранительниц, грациозные фигуры которых поражали такой естественной живостью, а лица были настолько исполнены сострадания и скорби, что «уже одно созерцание их казалось чуть ли не кощунством».

Медленно возвращались назад археологи и снова прошли мимо обитого золотом ящика в переднюю комнату. Теперь в обнаруженное помещение могли войти остальные. «Было любопытно наблюдать, как они один за другим появлялись на пороге. У всех блестели глаза, все разводили руками, жестом показывая, что не в силах выразить словами обуревавшие их чувства».

Около пяти часов пополудни, через три часа после того, как они вошли в гробницу, все снова поднялись на поверхность. Было еще светло, и, хотя ничего не изменилось, Долина царей предстала перед ними (может быть, это им только показалось?) в каком-то новом свете.

Дальнейшее исследование величайшей в истории археологии находки растянулось на несколько зим.

К сожалению, первая зима пропала чуть ли не полностью. Скончался лорд Карнарвон. Кроме того, совершенно неожиданно возникли трения с египетским правительством по вопросу о продлении концессии и дележе находок.

В конце концов благодаря вмешательству других стран удалось достичь приемлемого урегулирования вопроса. Работа могла продолжаться.

Зимой 1926/27 года были сделаны наиболее важные дальнейшие шаги: вскрыли обитый золотом ящик, извлекли оттуда многочисленные драгоценные гробы и исследовали мумию Тутанхамона.

Эта стадия, заключавшая в себе мало сюрпризов для жадной до сенсации публики, но много неожиданного для египтологов, также имела свою кульминацию. Ею стал момент, когда исследователи впервые взглянули в лицо тому, кто 33 столетия подряд был скрыт от взоров смертных. Но именно этот желанный миг доставил Картеру единственное разочарование, которое ему пришлось испытать за все годы исследования гробницы. И в этом не заключалось, собственно, ничего необычного: в цепи удач, как и во всякой цепи, всегда найдется слабое звено.

Работа началась со сноса кирпичной стены, отделявшей переднюю комнату от погребальной камеры. Затем исследователи разобрали первый ящик. В нем находился второй, во втором – третий.

У Картера имелись основания считать, что теперь-то наконец появится гроб. Впрочем, предоставим слово ему самому:

Восемьдесят четыре дня понадобилось для того, чтобы извлечь ящики из погребальной камеры. Все они состояли примерно из 80 частей. Каждая часть была тяжелой, неудобной для переноски и чрезвычайно хрупкой.

Как это часто бывает, возвышенное здесь соседствовало со смешным. Нельзя без улыбки читать строки, в которых Картер, став на время специалистом по демонтажу, бранит тех, кто некогда собирал ящики.

Отдавая должное великолепному мастерству умельцев, которые изготовили и аккуратнейшим образом пометили все детали, проставив на них номера и условные знаки, он осуждает тех, кто собирал ящики уже непосредственно в гробнице. Монтаж велся, очевидно, в спешке и совершенно безответственно. Отдельные части были перепутаны и неверно установлены. Дверцы, например, открывались на запад, а не на восток. Гроб поставили так, что покойник лежал обращенный к востоку, а не к западу.

Наконец 3 февраля, после того как последний ящик вынесли на поверхность, исследователи увидели саркофаг во всем его великолепии – высеченный из цельной желтой кварцитовой глыбы, длиной 2,75 метра, шириной и высотой 1,5 метра. Сверху его прикрывала гранитная плита.

В тот день, когда лебедки со скрипом начали поднимать плиту, вес которой составлял около полутора тонн, в гробнице снова собралось множество видных деятелей.

Впрочем, это не совсем верно. Они увидели не фараона, а скульптурный портрет из золота, изображавший очень юного властителя. Золото ослепительно блестело; скульптура выглядела так, как будто ее только что принесли из мастерской. Голова и руки были вылеплены объемно, тело же дано в плоскостном рельефе. В скрещенных руках фараон держал знаки царского достоинства – жезл и инкрустированное синим фаянсом опахало. Лицо сделано из чистого золота, глаза – из арагонита и обсидиана, брови и веки – из стекла цвета лазурита. Это лицо напоминало в своей неподвижности маску, и в то же время оно было словно живое.

Огромное впечатление на Картера и на всех присутствующих произвел трогательный скромный венок – последнее прости любимому супругу от молодой вдовы. Вся царская роскошь, блеск золота и великолепие похоронного убранства меркнут перед этим увядшим венком, не потерявшим, однако, еще окончательно своей естественной окраски. Цветы эти лучше, чем что-либо, свидетельствуют о мимолетности тысячелетий.

А когда зимой 1925/26 года Картер вновь спустился в гробницу, чтобы вскрыть гроб, он записал: «И вновь овладело нами ощущение таинственности, благоговение перед давно минувшими, но все еще могущественными тайными силами, витающими над гробницей».

Эти слова не следует считать данью сентиментальности, в них нашли свое выражение чисто человеческие чувства. Приятно сознавать, что строгому исследователю не были чужды благородные душевные порывы.

Мы не имеем возможности останавливаться на частностях и на отдельных мелких происшествиях, связанных со вскрытием саркофага. Работа выдалась длительной и трудоемкой, она проходила в тесном помещении, в котором буквально негде было развернуться. Любой промах, неверно приложенный полиспаст, упавшая балка грозили привести к беде – повредить находившиеся здесь уникальные сокровища.

Так же как крышка первого гроба, крышка второго изображала лежащего в богатом убранстве юного фараона. Точнее говоря, это было скульптурное изображение царя в образе бога Осириса.

То же самое увидели и тогда, когда вскрыли третий гроб. В ходе этой работы ее участники обратили внимание на то, что гробы очень тяжелые. Здесь исследователи снова столкнулись с неожиданностью, которым, казалось, не будет конца.

Когда Бертон сделал свои снимки, а Картер убрал цветы и снял полотняный покров, причина поразительной тяжести стала ясна с первого взгляда: третий гроб длиной 1,85 метра изготовили из чистого массивного золота толщиной в 2,5–3,5 миллиметра. Трудно было определить его материальную ценность.

Однако вслед за этой неожиданностью, которую можно назвать приятной, последовала вторая, вызвавшая у исследователей серьезнейшие опасения. Еще рассматривая второй гроб, они обратили внимание на то, что его орнамент местами попорчен сыростью. Теперь же выяснилось, что все пространство между вторым и третьим гробом наполнено по самую крышку какой-то черной клейкой массой.

Правда, им все же удалось очистить от похожей на вар массы двойное ожерелье из золота и фаянсовых бус, но перед исследователями встал тревожный вопрос: в каком состоянии находится мумия, не повредило ли ей это явно чрезмерное количество масел и смол?

Когда один из исследователей дотронулся до последнего куска полотна и гирлянды из украшенного бусами фаянса – и то и другое выглядело хорошо сохранившимся, – они рассыпались. Священные масла разъели их.

Лукас тотчас же приступил к анализу массы. Очевидно, эта жидкая или полужидкая субстанция состояла в основном из жиров и смол. Что же касается древесной смолы, запах которой масса распространяла при нагревании, то ее присутствие первоначально не удалось выявить.

Теперь вновь всеми овладело волнение: наступал последний, решающий момент.

Было вынуто несколько золотых гвоздиков, затем крышку гроба приподняли за золотые скобы. Тутанхамон, которого они искали шесть долгих лет, лежал перед ними.

«Сложные и противоречивые чувства, овладевающие человеком в такие моменты, невозможно выразить словами», – пишет Картер.

Пора, однако, ответить на вопрос, который, вероятно, давно уже вертится у всех на языке: кто же был этот фараон, этот Тутанхамон, которому приготовили столь роскошную гробницу?

Как ни странно, правителем он был весьма незначительным и умер 18 лет от роду. Известно, что он являлся зятем «царя-еретика» Эхнатона и, весьма вероятно, его родным сыном.

Юность свою, которая пришлась на время религиозных реформ его тестя, он провел в поклонении Атону. Впоследствии юный фараон вернулся в лоно старой религии, на что указывает его имя: из Тутанхатона он превратился в Тутанхамона.

Нам известно, что время его правления было временем смуты. Мы видим на изображениях, как он глумится над пленными и во время боя с поистине царским размахом косит своих врагов чуть ли не целыми рядами. Впрочем, у нас нет никаких сведений, пришлось ли ему самому хотя бы раз участвовать в сражении. Мы даже не знаем, сколько лет продолжалось его правление (оно относится примерно к 1350 году до н. э.).

Трон он получил благодаря своей жене Анхесенамон, на которой женился в очень раннем возрасте. (Это была, если портреты не льстят оригиналу, очаровательная женщина.)

По многочисленным портретам и рельефам на стенах гробницы, по личным вещам царя, таким как, например, трон, мы можем составить себе известное представление о некоторых чертах его характера, причем в целом оно будет благоприятным. Но о его государственных деяниях у нас нет сведений. О времени его царствования известно весьма мало. Впрочем, вряд ли успел совершить что-нибудь значительное юноша, скончавшийся в 18 лет.

Поэтому Картер в своем историческом обзоре с полным основанием приходит к лаконичному выводу: «При нынешнем состоянии наших знаний мы можем с уверенностью сказать только одно: единственное примечательное событие его жизни заключалось в том, что он умер и был похоронен».

Но если этот восемнадцатилетний ничем не примечательный фараон, не совершивший ничего значительного, был похоронен с такой роскошью, переходящей, по западноевропейским представлениям, все дозволенные границы, то как же должны были хоронить Рамсеса Великого и Сети I? Какие же приношения и погребальные дары были собраны в их гробницах? Именно Сети I и Рамсеса имел в виду Дерри, когда говорил: «Можно не сомневаться, что в каждой из их погребальных камер находилось больше драгоценностей, чем во всей гробнице Тутанхамона». Каким колоссальным богатствам суждено было на протяжении веков попасть в руки грабителей Долины царей!

Мумия выглядела прекрасной и жуткой: в свое время ее с бессмысленной щедростью обмазали маслами и благовониями, и все это склеилось, образовав черную затвердевшую массу. На фоне темной бесформенной массы резко выделялась блестевшая истинно по-царски золотая маска; на ней, впрочем, так же как и на ногах, не было никаких следов масел.

После многих безуспешных попыток исследователям в конце концов все же удалось отделить деревянный гроб от золотого. Это был длительный процесс, в ходе которого пришлось нагреть золотой гроб до 500 °C, предварительно обложив его для сохранности листами цинка.

Когда же наконец можно было приступить к исследованию самой мумии, единственной мумии Долины царей, которая пролежала на одном месте никем не потревоженная 33 столетия, внезапно выяснилось одно немаловажное обстоятельство. Вот как говорит о нем сам Картер: «Ирония судьбы – ученым пришлось в этом убедиться – заключалась в том, что те мумии, которые побывали в руках грабителей и жрецов, сохранились лучше, чем эта, нетронутая».

Эхнатон и Нефертити в сопровождении юных принцесс под аплодисменты толпы раздают достойным фаворитам почетные дары: золотые ожерелья, кольца или чаши.

И неудивительно: они были спасены от разъедающего воздействия масел. Нередко их основательно повреждали (когда покой мертвых тревожили не жрецы, а грабители) и в большинстве случаев обчищали до нитки, но сохранились они гораздо лучше, чем мумия Тутанхамона, которая в этом отношении принесла ученым разочарование – пожалуй, единственное разочарование, которое им пришлось здесь пережить.

Одиннадцатого ноября, в 9 часов 45 минут, анатом доктор Дерри сделал первый надрез в верхней части обмотанного промасленными полотняными бинтами туловища фараона. За исключением лица и ног, не соприкасавшихся с маслами, мумия была в ужасном состоянии. Окисление смолянистых веществ вызвало своего рода самовозгорание, которое оказалось таким сильным, что в результате обуглилась не только значительная часть бинтов, но также мертвая ткань и даже кости мумии. Затвердевшую массу пришлось кое-где выковыривать с помощью скальпеля.

Совершенно неожиданное обстоятельство открылось, когда под серповидным валиком, напоминавшим формой корону, нашелся амулет.

Сам факт находки амулета не заключал в себе ничего необычного. Тутанхамона полностью оснастили «магическим вооружением». В складках бинтов, в которые запеленали мумию, находилось бесчисленное множество оберегов и всяких символических и магических предметов.

Однако, как правило, амулеты изготовляли из гематита, а этот был железным! Амулет относился к числу наиболее ранних египетских железных изделий. И не без иронии следует заметить, что в битком набитой золотом гробнице именно эта скромная находка имела наибольшую, с точки зрения историка культуры, ценность.

Наконец настал самый напряженный и чрезвычайно ответственный момент: начали удалять остатки бинтов с головы. Оказалось, что для этого достаточно легчайшего прикосновения кисточкой из соболиного волоса. Истлевшие остатки льняной ткани рассыпались, и все присутствовавшие увидели… Впрочем, дадим слово самому Картеру: они увидели «благородное, с правильными чертами, исполненное спокойствия, нежное юношеское лицо с четко очерченными губами».

Трудно даже себе представить, какое невероятное количество украшений обнаружили на мумии. Под каждым слоем бинтов отыскивались всё новые и новые драгоценности. Всего Картер насчитал 101 группу различных украшений. На пальцах рук и ног были надеты золотые наконечники. Половина из 33 страниц, на которых Картер описывает вскрытие мумии, посвящена перечислению найденных на ней сокровищ. Этого юношу, этого восемнадцатилетнего фараона в свое время буквально с ног до головы усыпали золотом и драгоценными камнями.

Позднее профессор Дерри, который вскрыл мумию, посвятил ее анатомическому исследованию специальную монографию. Мы упомянем здесь только три важнейших его вывода. Прежде всего, он заключил – и небездоказательно, – что Тутанхамон был сыном Эхнатона. Это имеет немаловажное значение для восстановления династических связей и политических событий, относящихся ко времени вымиравшей XVIII династии.

Далее, он делает весьма интересное с точки зрения истории изобразительного искусства замечание о реалистическом характере египетского искусства эпохи Тутанхамона. Неоднократно об этом упоминал и Картер. Впрочем, предоставим слово самому Дерри:

Наконец, уже как анатом, Дерри дает заключение о возрасте царя (о чем не сохранилось никаких исторических сведений). Исследовав сочленения конечностей, он приходит к выводу, что Тутанхамон скончался в возрасте 17–19 лет, вероятнее всего в 18 лет.

На этом, собственно говоря, можно было бы закончить рассказ о раскопках гробницы Тутанхамона: ведь исследования бокового помещения и маленькой камеры, где были собраны драгоценности, дали хотя и важные, но для наших целей все же второстепенные сведения. Однако сделать это мешает одно особое обстоятельство. Речь идет о так называемом проклятии фараона, о таинственной смерти чуть ли не 20 человек, участвовавших в свое время в раскопках гробницы Тутанхамона.

За 200 лет существования археологии как науки ни одно открытие не получало такого широкого признания и известности, как находка гробницы Тутанхамона. Недаром оно свершилось в век ротационных машин, фотографии, кино и радио, тогда еще только входившего в жизнь.

Прежде всего, громкий общественный резонанс выразился в потоке поздравительных телеграмм. Затем нагрянули репортеры. Потом, когда весть о найденных сокровищах распространилась по всему свету, посыпались письма – и от критиков, и от доброжелателей.

Одни, по свидетельству Картера, гневно протестовали против осквернения гробницы, другие присылали патенты на модную похоронную одежду. В первую зиму ежедневно приходило 10–15 в лучшем случае никому не нужных, в худшем – бессмысленных посланий. «Что скажешь, например, о человеке, – пишет Картер, – который вполне серьезно спрашивает, не может ли открытие гробницы Тутанхамона бросить луч света на события в Бельгийском Конго?»

Потом начали прибывать любопытствующие. Гробница стала объектом настоящего паломничества. Многие делали снимки. И поскольку работа, особенно в первое время, продвигалась медленно и находки лишь изредка попадали в поле зрения зевак – обычно когда древности несли для исследования в лабораторию, – многие фотолюбители чуть ли не сутками ждали подходящего случая щелкнуть затвором объектива. Картер увидел однажды, как кусок ткани с мумии, который несли в лабораторию, сфотографировали восемь раз.

За три месяца 1926 года, в самый разгар ажиотажа вокруг Тутанхамона, его гробницу посетили 12 300 туристов, а лабораторию – 270 групп.

Вполне понятно, что рядовая газета, которая старалась держать читателей в курсе событий, волновавших весь мир, не могла заказывать каждую статью или заметку специалистам-египтологам. По вине телеграфа, а также из-за различных искажений, проскользнувших в наспех составленных сообщениях, в газетные статьи, посвященные находке гробницы Тутанхамона, вкрались ошибки и неточности. Сенсационные подробности для газетчиков всегда интереснее сухого перечисления фактов – это в порядке вещей. Ясно, что и в данном случае дело не обошлось без фантазий.

Когда и как возник миф о «проклятии фараона», сегодня уже трудно установить. Вплоть до 1930-х годов вся мировая печать вновь и вновь посвящала ему свои страницы. Тем не менее с точки зрения научной достоверности этот миф ничем не лучше уже упоминавшейся нами «цифровой мистики» Большой пирамиды или время от времени мелькающих на страницах прессы голословных утверждений о том, что семена древнеегипетской пшеницы после трех-четырехтысячелетнего пребывания в гробницах (где их действительно иногда находят среди прочих жертвоприношений) будто бы не потеряли своей всхожести. Стоило этому «факту» стать достоянием широких слоев населения, как туристы начали довольно часто находить древние семена: об этом заботятся гиды и, надо сказать, не остаются внакладе.

История о «проклятии фараона» принадлежит к числу приятно щекочущих нервы занимательных баек, подобно широко растиражированным россказням о «проклятии алмаза Хоупа» и менее известным – о роке, который преследует жертв «проклятия монахов Лакромы (Локрума)». (Изгнанные с этого далматского острова монахи-бенедиктинцы прокляли его. Все последующие владельцы: император Мексики Максимилиан Габсбург, Елизавета Австрийская и кронпринц Рудольф, король Людвиг II Баварский и эрцгерцог Франц Фердинанд – погибли насильственной смертью.)

Основанием для легенды о «проклятии фараона» послужила, вероятно, безвременная смерть лорда Карнарвона, который скончался от укуса москита после трехнедельной борьбы с болезнью. Тотчас после его смерти раздались голоса о «возмездии богохульнику».

Вскоре нашлось место и для нового сообщения о «жертве проклятия Тутанхамона»: появилась статья под заголовком «Месть фараона». Затем заговорили о второй, третьей, седьмой, девятнадцатой жертве. Об этой последней извещалось, в частности, в телеграфном сообщении из Лондона, датированном 21 февраля 1930 года и опубликованном одной немецкой газетой:

«Страх объял Англию…» – писала одна газета после того, как скончался Арчибальд Дуглас-Рейд, который хотел сделать рентгеновский снимок мумии. Двадцать первая «жертва фараона» – египтолог Артур Вейгалл – умер от «неизвестного вида лихорадки».

Затем сообщается о смерти А. К. Мейса, того самого, который совместно с Картером вскрыл погребальную камеру. В сообщении, однако, не упоминался тот факт, что Мейс был давно болен. Превозмогая недуг, он все-таки помогал Картеру, но в конце концов именно болезнь вынудила его прекратить раскопки.

Наконец, «покончив с собой в состоянии душевной депрессии», умирает сводный брат лорда Карнарвона, Обри Герберт. И – это действительно ошеломляет – в 1929 году от укуса какого-то насекомого умирает леди Карнарвон. К 1930 году из числа непосредственных участников раскопок остается в живых только Говард Картер[39].

«Смерть быстрыми шагами настигнет того, кто нарушит покой фараона» – так звучит один из многих вариантов надписи, якобы найденной в гробнице Тутанхамона и получившей название «проклятие фараона».

Когда в один прекрасный день появилось сообщение о том, что в Америке при таинственных обстоятельствах скончался некий мистер Картер и что фараон таким образом предостерегает самого первооткрывателя, расправляясь с членами его семьи, в дело наконец вмешались несколько ведущих археологов, которых возмутила вся эта газетная галиматья.

Первым выступил сам Картер. Как исследователь, он, разумеется, подходил к своей работе с благоговейным трепетом и чувством полной ответственности, но без того ужаса и содрогания, которых так жаждет падкая на сенсацию толпа. Назвав сенсационные публикации «смехотворными россказнями» и «обычными мистическими историями», он далее переходит к рассмотрению вопроса по существу.

Во всех сообщениях утверждалось, будто каждый перешагнувший порог гробницы подвергает свою жизнь опасности. Опровергнуть это утверждение с позиций науки не составляло труда. Картер говорит, что гробницы стерильны, это доказанный факт, ставший предметом тщательного исследования. И горько звучат его заключительные слова: «В этой глупой болтовне поражает полное отсутствие элементарного понимания вещей. Мы, очевидно, вовсе не так далеко продвинулись по дороге морального прогресса, как это представляется многим людям».

Проявив тонкое понимание того, каким образом необходимо воздействовать на общественное мнение, в 1933 году выступил немецкий профессор Георг Штейндорф. Он обратил, в частности, особое внимание на сообщения, происхождение которых еще требовалось выяснить.

Профессор констатировал, что скончавшийся в Америке Картер ничего общего, кроме фамилии, со знаменитым исследователем не имел. Он утверждал далее, что оба Уэстбёри ни прямо, ни косвенно не связаны ни с гробницей, ни с мумией.

И после целого ряда доказательств Штейндорф приводит решающий аргумент: никакого «проклятия фараона» вообще не существует. Оно никогда не было высказано, его не содержит ни одна надпись.

Он подтвердил то, что мимоходом заметил Картер: «В египетском похоронном ритуале вообще не существует подобного рода проклятий, он требует лишь выказывать усопшим благоговение и уважение». Стремление же превратить немногие охранительные формулы, заклинания, встречающиеся на некоторых магических фигурах и погребальных камерах, в какие-то «проклятия» нельзя расценивать иначе как прямую фальсификацию, как прямое искажение их смысла. Эти формулы лишь «должны отпугнуть врага Осириса (умершего), в каком бы обличье этот враг ни появился».

После открытия гробницы Тутанхамона в Египте производили раскопки многие археологические экспедиции.

В 1939, 1940 и 1946 годах профессор Пьер Монте обнаружил вблизи Туниса целую группу царских захоронений XXI и XXII династий, в том числе гробницу фараона Псусеннеса.

В вырубленных в скалах галереях длиной более километра профессор Сами Габра отыскал места поклонения Ибису, бесконечные могилы священных животных.

Другая египетская экспедиция открыла древнейшие гробницы, относящиеся ко II–III тысячелетиям до н. э.

Доктор Ахмад Бадави и доктор Мустафа аль-Амир в 1941 году обнаружили случайно (они были заняты совершенно другими раскопками) стелу в честь Аменхотепа II и целую, никем не потревоженную гробницу царевича Шешонка, богатую драгоценностями.

С чего началась эта глава? С Египетского похода Наполеона, с рождения смуглолицего мальчика по имени Жан Франсуа Шампольон. Но к тому времени, когда звезда Наполеона уже начала закатываться, а Шампольон еще только приступил к изучению иностранных языков, некий школьный учитель из Гёттингена страстно заинтересовался попавшими к нему в руки копиями необычных надписей. А когда ему удалось проникнуть в тайну этих письмен, создались предпосылки нового завоевательного похода науки в царство еще более древнее, чем Египет, занимавшее некогда междуречье Тигра и Евфрата, – в страну Вавилонской башни и Ниневии во времена ее величия и падения.

Защитить царя и отогнать врагов.

Колоссальные фигуры фантастических привратников Шеду высотой более 3,5 метра и длиной почти 3 метра обрамляли врата ассирийских дворцов во времена Ашшурнацирапала II (883–859 до н. э.).

Шеду – химерические существа с телами львов, ногами быков, человеческими лицами и мощными орлиными крыльями.

О зверствах ассирийцев, о сооружении Вавилонской башни и блистательной Ниневии, о семидесятилетнем пленении евреев и о правителе Навуходоносоре, о Божьем суде над «великой блудницей»[40] и о чашах гнева Его, которые семь ангелов излили на приевфратские земли, – обо всем этом сказано в Библии.

Пророки Исаия и Иеремия рассказывали о своих видениях – мрачных картинах грядущего разрушения Вавилона – «красы царств», «гордости халдеев», который «будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра», и «шакалы будут выть в чертогах, и гиены – в увеселительных домах» (Ис. 13, 19, 22).

В эпоху господства христианской веры все, что было сказано в Библии, считалось неоспоримой истиной, буква ее была священна. Эпоха Просвещения принесла с собой критику. Но именно тот самый век, когда критика во всех материалистических философиях превратилась в перманентное сомнение, принес одновременно и доказательства того, что наряду с известной долей вымысла в Библии содержится ядро верных сведений.

Плоской была страна между Тигром и Евфратом. Лишь кое-где возвышались таинственные холмы, над которыми свирепствовали смерчи. В течение целого столетия наметали они дюны из черной земли, чтобы потом на протяжении последующих пяти уничтожать плоды собственных трудов. Бедуины, кочевавшие здесь в поисках скудного пропитания для своих верблюдов, не знали, что скрывается под этими холмами. Стойкие приверженцы Аллаха и Мухаммеда, пророка Его, они не имели ни малейшего представления о словах, сказанных в Библии об этой стране.

Человек, которому было суждено заняться здесь археологическими изысканиями, родился в 1803 году во Франции[41]. Даже в 30 лет он еще ничего не знал о том деле, которое стало впоследствии главным в его жизни. Врач по специальности, он возвращался тогда из экспедиции по Египту. Приехав в Каир, он привез с собой множество ящиков. Полиция потребовала вскрыть их. Он подчинился. В ящиках оказалось 12 тысяч аккуратно наколотых насекомых.

Четырнадцать лет спустя этот врач и собиратель энтомологической коллекции издал пятитомный труд об Ассирии, который положил начало научному изучению истории Двуречья, так же как 24 тома «Описания Египта» – исследованию истории Древнего Египта.

Почти 100 лет спустя в Германии (аналогичные примеры можно привести для Франции и Великобритании) вышла книга профессора Бруно Мейснера под названием «Цари Вавилонии и Ассирии» (Könige Babyloniens und Assyriens).

Достоинства этой книги меньше всего определяются ее научной значимостью. Впрочем, на это книга и не претендовала. Задача, которую поставил перед собой автор, сводилась к популярному рассказу о правителях, царствовавших в Вавилонии и Ассирии от 2 до 5 тысяч лет назад. Истинное значение этого ученого труда для нашего очерка истории развития археологии, так же как всех трудов аналогичного содержания, вышедших в других странах, заключается в том, что он вообще мог быть написан, и притом популярно. «Подобного рода книгу, – говорится в предисловии к нему, – нельзя написать, не имея в своем распоряжении соответствующих исторических источников, ибо только они могут дать автору те неповторимые красочные детали, без которых он не сумеет реально воссоздать образы своих необыкновенных героев».

Как же обстояло дело с источниками? Оставим в стороне символически преувеличенные сообщения Ветхого Завета и приведем еще одну цитату:

Опус Мейснера (и многие другие, появившиеся примерно в то же время) свидетельствует о том, что это стало возможным в наше столетие. Небольшая группа энтузиастов-археологов, ученых и дилетантов, сумела, затратив на это всего лишь несколько десятилетий, буквально воскресить угасшую цивилизацию.

Более того, в приложении к книге приведены даты царствования и имена почти всех правителей Двуречья. Эту таблицу составил Эрнст Ф. Вейднер, один из самых чудаковатых ассириологов.

Двадцать лет подряд просидел Вейднер вторым редактором в «Берлинской иллюстрированной газете» (Berliner Illustrierte Zeitung), правя развлекательные романы и кроссворды. В эти же годы он опубликовал ряд серьезных статей, посвященных проблемам ассирийской хронологии, и был издателем международного научного листка, выходившего тиражом всего в несколько сот экземпляров, который выписывали университеты и специалисты-ученые.

И только в 1942 году он принял предложенную ему кафедру востоковедения в Университете Карла и Франца в Граце, к вящему удивлению всех сотрудников «Берлинской иллюстрированной газеты», которые даже не подозревали, что на протяжении двух десятков лет сидели в одной комнате с выдающимся ассириологом.

Значение работы Мейснера и всех аналогичных изданий заключается в том, что такие книги вообще могли быть написаны. Выводы, популярно изложенные в них, были триумфом науки, триумфом более значительным, чем первая египетская хронология Лепсиуса. В этих книгах скомпилировано то, что собрали три поколения энтузиастов-исследователей. Они рассказывают не о свершениях какого-либо одного человека, а об успехе, достигнутом благодаря бесчисленным часам работы в канцелярии французского консульства в Мосуле и в профессорской Гёттингена, под палящим солнцем, между Евфратом и Тигром, и в маленькой каюте парохода, где при свете качающейся лампы пытался проникнуть в тайны клинописных текстов некий английский офицер.

Эта кропотливая работа является триумфом археологии именно потому, что в Двуречье не осталось почти никаких следов великой цивилизации. Здесь не сохранилось ни храмов и статуй, как, например, на классической почве Греции и Италии, ни пирамид и обелисков, как в Египте. Здесь не было, как на Юкатане и в Мексике, жертвенных камней, которые могли бы рассказать о гекатомбах.

Легенды и сказки бедуинов и курдов не шли дальше времен Гарун ар-Рашида. Все, что было до этого, скрывалось во тьме неизвестности. Распространенные здесь языки тоже не имели, казалось, никакой связи с языками далекой древности.

Триумф был тем значительнее, что вначале в распоряжении ученых не было ничего, кроме нескольких фраз Библии, если не считать разбросанных кое-где холмов, мало сочетавшихся с рельефом песчаной равнины Междуречья, да, может быть, нескольких глиняных черепков, покрытых странными клинообразными значками, которые в те времена принимали за орнамент. Как заметил некий наблюдатель, эти знаки напоминали следы птиц, пробежавших по мокрому песку.

Арам-Нахараим (Сирия между реками) – так называется Верхнее Двуречье в Ветхом Завете. Там лежат города, на которые пал гнев Божий. Там, в Ниневии, и южнее, в великом Вавилоне, правили ужасные цари, которые, кроме Него, поклонялись еще и другим богам и в наказание за это были сметены с лица земли.

Мы знаем эту страну под именем Месопотамии. Сегодня она называется Ираком, столица ее Багдад. На севере она граничит с Турцией, на западе – с Сирией и Иорданией, на юге – с Саудовской Аравией, а на востоке – с Персией, нынешним Ираном.

В Турции берут свое начало две реки – Евфрат и Тигр, которые, так же как Нил в Египте, превратили Месопотамию в колыбель культуры. Они текут с северо-запада на юго-восток, соединяются неподалеку от нынешней Басры (в древности они не сливались) и впадают в Персидский залив.

Ассирия – древняя страна Ашшур – располагалась на севере вдоль бурного, с шумом и ревом несущего свои воды Тигра. Вавилония, в древности Шумер и Аккад, находилась на юге, между Тигром и Евфратом; она простиралась вплоть до зеленых волн Персидского залива.

В одном вышедшем в свет в 1879 году энциклопедическом словаре статья о Месопотамии заканчивается следующими словами: «Своего расцвета страна достигла при ассирийском и вавилонском господстве. При господстве арабов в Месопотамии жили халифы, и тогда страна вновь переживала подъем. Ее упадок начался со времен вторжения тюркской династии Сельджукидов. В настоящее время некоторые ее районы представляют собой пустыню».

Там и здесь в этой пустыне вздымались ввысь загадочные холмы с плоскими вершинами, обрывистыми краями, все в трещинах, словно сухой бедуинский сыр. Эти холмы до такой степени взбудоражили фантазию нескольких исследователей, что именно здесь, в Двуречье, археология как наука одержала свои первые победы.

Поль-Эмиль Ботта

(1802–1870)

Поль-Эмиль Ботта еще в юношеском возрасте совершил кругосветное путешествие. В 1830 году он поступил в качестве врача на службу к египетскому паше Мухаммеду Али и принял участие в экспедиции в Сеннаар (не забыв и о коллекционировании насекомых). В 1833 году французское правительство назначило его консулом в Александрии.

Объездив всю Аравию, он описал свои странствия в путевых заметках, составивших объемистую книгу. В 1840 году он был назначен консулом в Мосул, расположенный в верховьях Тигра. Когда однажды, уже после захода солнца, Ботта, вырвавшись из душной толчеи базара, отправился на своем скакуне за город подышать чистым воздухом, он увидел странные холмы…

Не он первый обратил на них внимание. Еще до него некоторые путешественники – Киннейр, Рич, Эйнсворт – высказывали предположение, что под холмами скрыты остатки каких-либо строений. Самой яркой личностью среди этих трех был Клавдий Джеймс Рич. Такой же вундеркинд, как Шампольон, он в 9 лет приступил к изучению восточных языков, а в 14 – китайского. В возрасте 24 лет он, резидент Ост-Индской компании в Багдаде, изъездил вдоль и поперек все Двуречье. Эти путешествия дали тогда немало ценного науке.

Ботта интересовался естественными науками, был дипломатом и умел использовать свои связи в свете, но археологией он не занимался. Впрочем, в разрешении поставленной задачи ему помогли знание местного языка, приобретенное во время путешествий, умение завязывать дружественные связи с приверженцами Пророка и – качество последнее по счету, но отнюдь не по важности – поразительная работоспособность, которую оказался не в состоянии сломить даже губительный климат Йемена и заболоченной низины Нила.

Во всеоружии всех этих достоинств он приступил к работе. Оценивая ретроспективно его деятельность, следует признать, что в ее основе лежала не какая-либо смелая гипотеза, не какой-нибудь определенный план, а всего лишь смутная догадка и любопытство. Успех, которого он достиг в итоге, удивил его самого ничуть не меньше, чем всех остальных.

Закрыв к концу дня свою контору, он с поразительным упорством отправлялся каждый день в ближайшие окрестности Мосула. Ходил из дома в дом, из лачуги в лачугу и везде задавал одни и те же вопросы: «Нет ли у вас каких-либо старых вещей? Старинной посуды? Или, быть может, какой-нибудь древней вазы? Где вы взяли кирпич, из которого сложен этот хлев? Откуда у вас эти черепки с непонятными письменами?»

Он покупал все, что ему удавалось найти, но, когда просил показать место, где были найдены эти предметы, люди пожимали плечами и говорили: «Аллах велик, и в своей мудрости Он раскидал их повсюду. Нужно только поискать».

Убедившись, что все попытки напасть на след находок путем расспросов ничего не дают, Ботта решил раскопать первый попавшийся холм и выбрал для этой цели тот, что возвышался вблизи Куюнджика.

Однако выбор оказался неудачным, по крайней мере для него лично и по крайней мере в тот год. Установить, что под холмом скрывается дворец Ашшурбанипала (или, как его называли греки, Сарданапала), посчастливилось другому исследователю. Ботта же не нашел ничего.

Попробуйте представить, каково это – снова и снова приниматься за раскопки, не имея никаких доказательств своей правоты, руководствуясь лишь смутной догадкой. Копать день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем и не находить ничего, кроме нескольких потрескавшихся кирпичей, покрытых знаками, которых никто не может прочитать. Или двух-трех скульптурных торсов, настолько изуродованных, что по ним при всем желании невозможно представить целое, либо же настолько примитивных, что даже человеку с самой смелой фантазией они ничего не говорят… И так в течение целого года.

Стоит ли удивляться тому, что, когда по истечении года к Ботте, не раз обманутому ложными сообщениями местных жителей, явился некий болтливый араб и принялся красочно описывать холм (опять холм!), где полным-полно тех самых предметов, какие ищет «франк», Ботта чуть было не выгнал его?

Араб принялся настойчиво доказывать, что он из отдаленной деревушки и не раз слышал о желании «франка», что он любит «франков» и хочет им помочь. Кирпичи, испещренные надписями, ищет он? Так их целая куча в Хорсабаде, там, где находится его деревушка! Он знает это совершенно точно. Он сам сложил печку из таких кирпичей, и все в его местности издавна поступают так же.

Не в силах отделаться от араба, Ботта посылает с ним двух-трех своих людей. До холма, о котором рассказывал посетитель, было не более 16 километров. Ботта дал точные указания, как поступить в том случае, если… ведь, в конце концов, чем черт не шутит…

Направив к холму эту маленькую экспедицию, Ботта обессмертил свое имя, вошедшее в историю археологии. Имя араба забыли. Именно Ботту считают первым, кто обнаружил следы древнейшей цивилизации, расцвет которой продолжался добрых две тысячи лет и которая потом, забытая всеми, более двух с половиной тысячелетий покоилась под землей.

Ровно через неделю после того, как Ботта послал к холму своих людей, прибыл взволнованный гонец. Он рассказал, что, едва приступив к раскопкам, посланцы Ботты обнаружили стены. А стоило им чуть-чуть соскрести налипшую на стены грязь, как они увидели какие-то надписи, рисунки, рельефы, изображения диковинных зверей.

Ботта вскочил на коня. Двумя часами позже он уже сидел в раскопе и срисовывал причудливые, ни на что не похожие изображения крылатых зверей, фигуры бородатых людей. Ничего подобного ему не приходилось видеть даже в Египте. Да и вообще европейцам еще не попадались на глаза подобные изображения.

Через три дня Ботта перебросил к раскопу из Куюнджика всех своих людей. Были пущены в ход мотыги и лопаты. Всё новые и новые стены высвобождались из-под земли и мусора. Наконец наступил момент, когда Ботта мог больше не сомневаться в том, что открыл если не всю Ниневию, то по крайней мере один из блестящих дворцов древних ассирийских царей.

Наступило мгновение, когда, не в силах дольше молчать, он послал телеграмму во Францию, в Париж. «Я полагаю, – с гордостью написал он, и газеты напечатали эти слова крупными буквами, – что открыл первые изваяния и сооружения, которые с полным основанием следует отнести ко временам расцвета Ниневии».

Обнаружение этого первого ассирийского дворца явилось не только сенсацией для европейского мира, но и важным научным открытием. До сих пор колыбелью человечества считали Египет, ибо нигде в другом месте история цивилизации не прослеживалась так далеко в глубь веков, как в стране мумий. О Двуречье до этого сообщала лишь Библия – для науки XIX века «сборник легенд». К скупым свидетельствам древних авторов относились с большим почтением. Но они, хотя и представлялись более достоверными, нередко противоречили друг другу, и сообщаемые в них даты плохо согласовались с датами Библии.

Ассирийская кавалерия.

Открытие же Ботты свидетельствовало о том, что в Двуречье действительно некогда существовала по меньшей мере такая же древняя, а если признать теперь сведения Библии достоверными, то даже еще более древняя, чем Египет, блистательная и величественная цивилизация, которая в конце концов была уничтожена огнем и мечом.

Франция ликовала. Были приняты все меры, чтобы облегчить Ботте дальнейшую работу. Его раскопки продолжались три года – с 1843-го по 1846-й. И он трудился, не обращая внимания на климат, в любое время года, преодолевая препятствия, которые чинили ему местные жители и турецкий губернатор.

Жадный паша, деспот, которому подчинялась страна, видел в неутомимых раскопках Ботты только поиски золота. Он уводил у «франка» рабочих, угрожал им пытками и тюрьмой, надеясь таким способом выведать тайну. Он выставил цепь часовых вокруг холма Хорсабад, строчил доносы в Константинополь.

Но Ботта оказался противником на редкость стойким и цепким, не зря он служил дипломатом. На интригу он отвечал интригой.

Тогда паша официально предоставил ему свободу действий, но неофициально строжайшим образом запретил всем местным жителям под угрозой ужасных наказаний помогать «франку», который своими раскопками преследует одну цель: подкопаться под свободы всех месопотамских народов.

Ботта невозмутимо продолжал свою работу.

Раскопанный им дворец располагался на гигантских террасах. Многочисленные исследователи, прибывшие сюда после первых же сообщений Ботты, пришли к выводу, что это владения царя Саргона, того самого, который упоминается в пророчествах Исаии, летняя резиденция на окраине Ниневии, своего рода Версаль, гигантский Сан-Суси, сооруженный в 709 году до н. э. после завоевания Вавилона.

Стена за стеной поднимались из земли целые здания с великолепно разукрашенными порталами, с роскошными ходами и залами, гаремом из трех отделений и остатками ступенчатой башни-террасы.

Изобилие рельефов и скульптур поражало. Ассирийцев внезапно как бы вырвали из небытия. Здесь были их рисунки, утварь, оружие. Они предстали здесь в своей обыденной жизни, на войне, на охоте.

Однако оказалось, что извлеченные на поверхность скульптуры, зачастую изваянные из хрупкого «восточного» (кальцитового) алебастра, не выдерживают горячего дыхания пустыни.

По поручению правительства к месту раскопок из Парижа спешно выехал Эжен-Наполеон Фланден, рисовальщик и живописец, известный своими путешествиями в Персию и зарисовками античных изваяний и сооружений. Он стал для Ботты тем, кем был Виван-Денон для Египетской экспедиции Наполеона. Но если Денон рисовал то, что и после него мог увидеть любой путешественник, Фланден должен был запечатлеть на бумаге древности, гибнущие у него на глазах.

Ботте удалось погрузить целый ряд находок на плоты. Но Тигр, здесь, в верхнем своем течении, еще совершенно дикий, неукротимый горный поток, не захотел смириться с непривычным грузом. Плоты начали крутиться, вертеться, потом, потеряв равновесие, опрокинулись. Так боги и цари Ассирии, только что вырванные из тьмы веков, вновь канули в небытие, на сей раз погрузившись в бурные воды Тигра.

Но Ботта не пал духом. Вниз по реке отправили новый транспорт. На сей раз были приняты должные меры предосторожности и все обошлось благополучно. Драгоценные находки погрузили на корабль, и в один прекрасный день первые ассирийские древности оказались на европейской земле. Двумя-тремя месяцами позднее они уже экспонировались в парижском Лувре.

Ботта приступил к изучению и классификации сокровищ. Издание его трудов взяла на себя комиссия из девяти ученых.

В ее состав наряду с другими входил Бюрнуф, вскоре ставший одним из самых выдающихся археологов Франции. (Четверть века спустя Шлиман часто цитировал Бюрнуфа в своих трудах, называя его «мой ученый друг».)

Состоял в ней и некий англичанин по фамилии Лэйярд, чья слава впоследствии затмила известность Ботты. В качестве непосредственного продолжателя дела этого последнего Лэйярд оказался одним из самых удачливых исследователей, которые когда-либо рылись в пыли тысячелетий.

Впрочем, Ботта, пионер археологических раскопок на ассирийской земле, тоже не забыт. И это справедливо: в исследовании истории Двуречья он сыграл ту же роль, что Бельцони в изучении Египта. Ботта был безудержным «копателем», кладоискателем.

(Заметим попутно, что еще один французский консул, Виктор Плас, сыграл для Ниневии ту же роль, какую «великий собиратель» Мариет принял на себя в Каире.)

Не забыта и книга Ботты. Она принадлежит к числу классических трудов по археологии. Полное ее название – «Памятники Ниневии, открытые и описанные Боттой, измеренные и зарисованные Фланденом» (Monuments de Ninive découverts et décrits par Botta, mesurés et dessinés par Flandin). Она вышла в свет в 1849–1850 годах в пяти томах. В первом и втором помещены таблицы по архитектуре и скульптуре, в третьем и четвертом – собранные Боттой надписи, в пятом – описание находок.

В чьи же руки попала книга Ботты? Кто смог осилить ее третий и четвертый тома? Кому были понятны собранные там надписи?

История науки свидетельствует о том, что открытие и практическое его использование нередко бывают изрядно удалены друг от друга во времени.

Когда Ботта собирал наряду со скульптурами кирпичи, испещренные странными клинообразными знаками, когда он отдавал срисовывать эти знаки и посылал их в Париж (не имея ни малейшего понятия о том, как они читаются), несколько ученых в Европе и Передней Азии уже держали в руках ключ к дешифровке надписей.

Может показаться неправдоподобным, однако еще за 47 лет до появления книги Ботты эти люди действительно заполучили ключ к дешифровке письменности царства, которое только теперь благодаря трудам Ботты предстало перед всем миром в своих памятниках и документах. Для того чтобы продвинуться по пути расшифровки, им не хватало лишь более новых, более точных, более многочисленных данных.

Основные, наиболее существенные открытия в области расшифровки клинописи были сделаны еще тогда, когда ни одна стена дворца Саргона не появилась из-под земли и мусора тысячелетий, когда о Ниневии, к раскопкам которой только что приступил Лэйярд, было известно лишь то, что рассказывается о ней в Библии.

Теперь же, после открытий Ботты, за которыми последовали открытия Лэйярда, обогащенные, в свою очередь, сведениями, добытыми неким смелым англичанином, спустившимся неподалеку от места раскопок Лэйярда по отвесной скале с помощью системы блоков только лишь для того, чтобы скопировать клинописные надписи, – теперь, повторяем мы, новые археологические находки, результаты дешифровки, новые сведения из области языкознания и истории древних народов дали науке за каких-нибудь десять лет так много сведений, что уже к середине века она была полностью подготовлена к интерпретации любого очередного открытия археологов.

Впрочем, человек, сделавший решающий шаг в расшифровке клинописи, действовал – и это весьма забавно – не из научных побуждений, не из научной любознательности. Этот подающий надежды двадцатисемилетний молодой человек, служивший помощником школьного учителя, в 1802 году расшифровал первые десять букв клинописной надписи на пари! И метод, который он при этом применил, во все времена будет считаться гениальным.

Первые сведения о существовании клинописных текстов относятся к XVII веку. Первые копии надписей отослал в Европу итальянский путешественник Пьетро делла Балле. В 1693 году некий Фрэнсис Астон опубликовал в «Философских трудах Королевского общества» (Philosophical Transactions) две строчки, которые скопировал для него агент Ост-Индской компании в Персии Флауер.

Волнующие известия не только о текстах и памятниках, но также о стране и ее жителях привез Карстен Нибур, ганноверец на службе у Фредерика V Датского. Вместе с другими учеными он в 1760–1767 годах объездил Восток. В течение всего лишь года умерли один за другим все участники этой экспедиции, за исключением Нибура. Человек неустрашимый, он продолжал путешествие один, целым и невредимым возвратился назад и издал книгу «Описание Аравии и других прилегающих к ней стран» – ту самую, которую Наполеон во время египетского похода постоянно возил с собой.

Первые копии клинописных текстов попали в Европу различными окольными путями. Это были отдельные фрагменты, искаженные, плохо скопированные. (Еще в XVIII веке знаменитый английский ориенталист Гайд утверждал, что это не письмена, а узоры на камнях.)

Большинство их доставили вовсе не с ассиро-вавилонской земли в узкогеографическом смысле этого понятия – почти все они были найдены в семи милях северо-восточнее персидского Шираза. Здесь находились гигантские развалины каких-то сооружений, о которых Нибур с полным основанием говорил как о руинах древнего Персеполя.

Эти руины принадлежат цивилизации более поздней, чем та, которую в 1840-х годах обнаружил Ботта. Это остатки гигантского дворца Дария и Ксеркса, разрушенного Александром Македонским во время одного пиршества, когда, как свидетельствует Диодор, великий завоеватель уже не владел собой.

Клитарх повторяет этот рассказ и добавляет, что во время пиршества афинская гетера Таис в неистовстве танца схватила с алтаря факел и швырнула его между деревянными колоннами дворца, а Александр, который был пьян, и его свита лишь последовали ее примеру.

В своей «Истории эллинизма» (Geschichte des Hellenismus, 1836–1843) Иоганн Густав Дройзен пишет, что в этом рассказе талантливо переплелись правда и вымысел.

Впоследствии дворцом владели средневековые эмиры, приверженцы ислама. Позже между его развалинами бродили только овцы.

Первые путешественники были нечисты на руку: трудно найти музей, где не нашлось бы персепольских рельефов. Фланден и Кост зарисовали руины. Андреас и Штольце сфотографировали их в 1882 году. И так же, как Колизей в Риме, дворец Дария служил каменоломней.

В девятнадцатом столетии он с каждым десятилетием разрушался все больше и больше.

В 1931–1934 годах Эрнст Херцфельд произвел по поручению Института востоковедения Чикагского университета первое настоящее методичное обследование развалин, благодаря чему удалось принять эффективные меры и уберечь остатки дворца от дальнейшего разрушения.

Следы различных культур образуют в этой местности настоящий «слоеный пирог». Представим себе следующую картину: некий араб приносит археологу в его служебный кабинет в Багдаде несколько покрытых клинописью глиняных табличек. В этих табличках, найденных, возможно, в районе Бехистуна, речь идет о персидском царе Дарии. Археолог, у которого всегда под рукой сочинения Геродота и исследования современных ученых, может легко удостовериться в том, что в 500-х годах до н. э. власть Дария достигла своего апогея и что в это время тот правил огромной державой.

В других табличках археолог найдет древние родословия, упоминания о войнах, опустошениях, убийствах. Он может обнаружить там сведения о царе Хаммурапи и его державе, время расцвета которой приходится примерно на 1700-е годы до н. э., или о царе Синаххерибе и третьей огромной державе, существовавшей в конце VIII – начале VII века до н. э.

И для того чтобы продолжить цикл сообщений о гигантских империях прошлого, ему достаточно последовать за своим арабом. Он найдет его на ближайшем углу сидящим на корточках рядом с уличным певцом-сказителем, монотонно, с выразительными паузами повествующим о знаменитом халифе Гарун ар-Рашиде, который в 800 году н. э. (в Западной Европе правил в это время Карл Великий) достиг зенита своей славы и могущества.

Если к этому добавить еще и результаты новейших изысканий, то окажется, что на территории, расположенной между нынешним Дамаском и Ширазом, сменились на протяжении тесячелетий шесть различных цивилизаций, каждая из которых оказывала в пору своего расцвета большое влияние на весь Древний мир.

Эти цивилизации, стиснутые на узком пространстве, взаимообогащались, оставаясь в то же время самобытными. Время их существования заняло более пяти тысячелетий – во многом ужасных, но и величественных тысячелетий человеческой истории.

Перед многообразием напластований, с которыми археологам пришлось столкнуться в Двуречье, меркнут даже девять слоев шлимановской Трои. Ведь среди этих девяти слоев только один имел всемирно-историческое значение.

Бесчисленное множество слоев, обнаруженных в Двуречье, не имели вообще никакого значения. Так, например, под одним из аккадских городов, относящихся к III тысячелетию до н. э., ученые насчитали пять слоев мусора. К этому времени Вавилон еще не успел родиться!

Вполне понятно, что на протяжении такого огромного периода времени менялись не только языки, но и письменность. Клинописные знаки разных периодов различались между собой, так же как и иероглифы. Отправленные в Париж Боттой надписи не походили на те, что привез с собой из Персеполя Нибур.

Однако именно обнаруженные в Персеполе таблички, возраст которых исчисляется двумя с половиной тысячелетиями, послужили ключом к расшифровке надписей, найденных в долине Евфрата и Тигра (потому-то во всех первых публикациях о дешифровке клинописи речь всегда идет не о вавилонских или ассирийских надписях, а о персепольских).

Дешифровка персепольских табличек явилась гениальным открытием, одной из величайших побед человеческого разума, которая стоит в одном ряду с самыми выдающимися достижениями в области науки и техники.

Георг Фридрих Гротефенд родился в Германии, в городе Мюнден, 9 июня 1775 года. Учился он в лицее, сначала в родном городе, затем в Ильфельде, после чего изучал филологию в Гёттингене. В 1797 году он был назначен помощником учителя в городской школе Мюндена, в 1803 году – проректором городской гимназии Франкфурта, а впоследствии – ее соректором. В 1817 году он основал Общество древней истории Германии, в 1821 году занял пост директора лицея в Ганновере, а в 1849 году вышел на пенсию и скончался 15 декабря 1853 года.

Георг Фридрих Гротефенд

(1775–1853)

В возрасте 27 лет этому непримечательному до сей поры человеку, жизненный путь которого выглядел всегда безупречно ясным, однажды, когда он был навеселе, вдруг взбрело в голову заключить поистине сумасбродное пари: он поспорил, что сумеет найти ключ к дешифровке клинописных текстов.

В его распоряжении не было ничего, если не считать нескольких скверных копий персепольских надписей. Это, однако, не помешало ему с юношеской беззаботностью приступить к разрешению проблемы, и он сделал то, что считали невозможным лучшие умы его времени.

В 1802 году он доложил Академии наук в Гёттингене о первых результатах своих исследований. Его многочисленные последующие труды по филологии сегодня не представляют никакого интереса и давно преданы забвению, но статья «К вопросу об объяснении персепольской клинописи» никогда не потеряет своего значения и никогда не будет забыта.

Что знали об этом до Гротефенда?

Персепольские письмена весьма неоднородны. На некоторых табличках отчетливо различаются три рода письма, расположенные тремя отделенными друг от друга столбцами.

Об истории древних персов ученые, а следовательно, и юный гуманитарий Гротефенд, были довольно неплохо осведомлены благодаря древнегреческим авторам. В частности, они знали, что в 540 году до н. э. Кир наголову разбил вавилонян и, основав первое великое Персидское царство, подписал тем самым смертный приговор Вавилону.

Можно было предположить, что хоть одна из персепольских надписей сделана на языке победителя. Далее высказывалось предположение, что, вероятнее всего, древнеперсидский текст расположен в центральном столбце, ведь по общепринятым представлениям самое главное всегда находится в центре.

Затем исследователи обратили внимание на то, что одна группа знаков и один косой клинообразный знак встречаются в текстах особенно часто. Была выдвинута гипотеза, что эта часто повторяющаяся группа символов обозначает царский титул, – догадка, не противоречившая тому, что ученые знали о памятниках древности. А косой клинообразный знак истолковали как разделитель слов.

Вот, собственно, и все. Этого было крайне мало, ведь все трактовки не давали ответа даже на самые элементарные вопросы: следует ли читать надпись слева направо или справа налево, где верх и где низ.

Гротефенд – с юных лет он привык браться за все основательно – обратился к самому началу.

Шампольон, который 20 годами позднее расшифровал иероглифы, находился в несравненно более благоприятных условиях и имел дело с более простой задачей. Гротефенд не располагал Трехъязычным камнем с готовым переводом текста на греческий язык. В отличие от Шампольона, он не знал ни одного из трех языков, на которых были сделаны надписи, и даже отдаленно не представлял себе, какой смысл заключают в себе все эти диковинные символы. Ему не оставалось ничего другого, кроме как попытаться их точно описать и изучить.

Прежде всего он решил обосновать точку зрения, согласно которой клинопись представляет собой письменность, а не орнамент. Затем, основываясь на полнейшем отсутствии каких-либо закруглений у знаков, он пришел к выводу: начертание их определялось тем, что для письма использовали твердые материалы.

(Сегодня мы знаем, что неуклюжая на вид письменность вполне отвечала своему назначению. При ее посредстве вершились все политические и хозяйственные дела в Двуречье и Древней Персии вплоть до времен Александра Македонского¹². Так, например, при расчетах в лавке брали две свежеизготовленные, еще мягкие глиняные таблички, наносили на них тростниковой палочкой наименование и цену товаров, отдавали одну табличку покупателю, а другую оставляли себе. Затем обе таблички обжигали в печи, где они затвердевали так основательно, что и спустя три тысячелетия можно прочесть все, что на них написано. Какая бумага сравнится с ними по долговечности?)

Затем Гротефенд доказал, что, хотя клинописные знаки и направлены в разные стороны, основных направлений может быть только два: либо сверху вниз, либо слева направо. Из этих, казалось бы, весьма простых наблюдений он сделал свой первый вывод – относительно того, как следует читать надписи:

Их необходимо рассматривать таким образом, чтобы острия вертикальных клиньев были направлены книзу, а горизонтальных – вправо, так же как и углы, образуемые двумя знаками. Если соблюсти это правило, то можно убедиться в том, что все клинописные надписи расположены не вертикально, а горизонтально и что фигурки на геммах и цилиндрах не являются определяющими для направления надписи.

Следующий его вывод – клинописные тексты надо читать слева направо – для европейца звучал как нечто само собой разумеющееся.

Но все это еще не было расшифровкой. Оставался последний, решающий шаг. То, что Гротефенд сумел его сделать, свидетельствует о гениальности. Гениальность, помимо всего прочего, предполагает способность видеть в сложном простое, в конструкции – принцип действия. Идея, осенившая Гротефенда, была действительно гениально проста.

Вряд ли можно предполагать, рассуждал он, что традиционные тексты на могильных памятниках (а лежавшие перед ним клинописные тексты были копиями надгробных надписей) сильно изменялись на протяжении веков. Ведь на его родине каноническому «спи спокойно», начертанному на надгробиях дедов и прадедов, по всей вероятности, предстояло появиться и на могильных камнях детей и внуков.

Почему бы тогда постоянно встречающейся на новоперсидских могилах надписи не звучать примерно так же и на древнеперсидских, если верно, что один из столбцов текста написан по-древнеперсидски? Почему, собственно, персе-польские надписи не могут начинаться так же, как известные ему надписи на персидских могилах более позднего времени:

иначе говоря, со стереотипной родословной?

Мысль эта была гениальным продолжением высказанной еще до Гротефенда гипотезы, что одна из наиболее часто встречающихся в клинописных текстах группа символов, возможно, имеет значение «царь». Это была продуктивная мысль, ибо она неизбежно приводила к следующему заключению: если первое слово в надписи – это имя царя, то следующий знак – косой клин – должен быть разделителем слов, а одно из стоящих далее слов должно означать «царь» и еще несколько раз повториться в дальнейших строках текста.

Мы не можем здесь подробно воспроизвести все умозаключения и проследить весь, нередко весьма сложный, ход мыслей Гротефенда. Скажем одно: не нужно обладать большой фантазией, чтобы представить себе чувство торжества, охватившее молодого помощника учителя, когда он, отделенный тысячами километров от тех мест, где находились оригиналы его текстов, и тремя тысячелетиями от эпохи, когда они были написаны, убедился в том, что его гипотеза верна.

Впрочем, это слишком сильно сказано. Правда, Гротефенд убедился, что порядок слов, который он предположил, существует. Убедился он и в том, что группа символов, которая должна была означать «царь», повторяется неоднократно. Но кто согласится посчитать эти факты окончательным доказательством? И наконец, чего он, собственно, достиг своими открытиями?

Проверяя полученные результаты, Гротефенд обратил внимание на то, что почти на всех табличках имелось только два различных варианта первой группы символов. Сколько он ни сравнивал их, все время сталкивался с теми же вариантами, с теми же начальными словами, которые, согласно его теории, должны были означать имя царя. Больше того, он нашел надписи, в которых одновременно присутствовали и тот и другой вариант.

Мысли Гротефенда мчались, перегоняя друг друга. Ведь если исходить из его собственной теории, это могло иметь только одно объяснение: все монументы и памятники, с которых скопированы надписи, попавшие к нему в руки, принадлежали всего двум царям. Разве не представлялось весьма вероятным, что в тех случаях, когда на табличках имена стояли рядом, речь шла об отце и сыне?

Когда имена упоминались порознь, то после одного из них следовали символы, обозначающие «царь», а после второго эти символы отсутствовали. Если придерживаться его теории, то схематически это должно было выглядеть так:

Не следует забывать, что все сделанные им до сих пор умозаключения были всего только гипотезой, в основу которой легли лишь некоторые самые общие наблюдения над группировкой отдельных знаков, их повторяемостью и последовательностью.

Можно себе представить, какое волнение охватило Гротефенда, когда при проверке приведенной нами схемы он вдруг совершенно ясно увидел путь к доказательству, к бесспорному, обоснованному доказательству своей гипотезы. Пусть вдумчивый читатель, родившийся в век ребусов и головоломок, прежде чем двигаться дальше, тоже попробует отыскать решение. Итак, что же прежде всего бросается в глаза?

Внимание! Не проглядите путь к решению. Наиважнейшим для последующего шага был пропуск, точнее говоря, отсутствие одного слова, в частности отсутствие слова «царь» после имени, которое в схеме обозначено как z. Если схема верна, она дает следующую родословную: дед – отец – внук, причем отец и внук – цари, а дед – нет.

Теперь Гротефенд мог облегченно вздохнуть: если ему удастся среди имен известных персидских царей найти такие, которые укладывались бы в его схему, будет доказана его теория и сделан первый шаг по пути дешифровки клинописи!

Пусть, однако, об этом решающем этапе расскажет он сам:

Это и стало главным доказательством. Не только Гротефенд, веривший в свою теорию, но и любой беспристрастный критик должен был склониться перед покоряющей силой данной логической цепи. Но требовалось сделать последний шаг. До сих пор Гротефенд исходил из греческого написания имен царей, приведенных в сочинениях Геродота. Впрочем, предоставим опять слово Гротефенду:

Начало было положено. За этим последовали лишь уточнения и исправления, но, как это ни удивительно, должно было пройти еще более 30 лет, прежде чем свершились дальнейшие решающие открытия, связанные с именами уже упоминавшегося француза Эжена Бюрнуфа и норвежца Кристиана Лассена, исследования которых появились одновременно в 1836 году.

Одно только странно: имя Шампольона, дешифровщика иероглифов, известно чуть ли не каждому школьнику, имя Гротефенда – почти никому. В школьных курсах истории о нем не говорится ни полслова. Более того, даже в ряде современных энциклопедий его имя или отсутствует, или – в лучшем случае – упоминается только в списках литературы. А между тем именно Гротефенду, и только ему, принадлежит приоритет в открытии, историческое значение которого в полной мере выявилось во время последующих грандиозных раскопок в Двуречье.

Мы говорим «приоритет», но ведь с дешифровкой клинописи произошло то же самое, что и со многими другими открытиями и изобретениями: ее дешифровали дважды! Совершенно независимо от Гротефенда в этом преуспел один англичанин. И, что самое удивительное, он сделал это не только после Гротефенда, но и после продолжателей дела немецкого исследователя – Бюрнуфа и Лассена (его первая серьезная работа увидела свет в 1846 году!).

Впрочем, этот англичанин ушел значительно дальше своих предшественников. Он вывел науку о клинописи из кабинетов ученых на широкий простор университетских аудиторий. Его исследования позволили начать практическое изучение клинописи. Тем самым он сделал клинопись всеобщим достоянием, оказав важную услугу многим ассириологам, чей труд становился все более необходим для изучения вновь открытых надписей, число которых росло год от года.

Достаточно напомнить, что в один прекрасный день была обнаружена целая библиотека глиняных табличек. (Впрочем, эта история заслуживает отдельного рассказа.) Для того чтобы дать представление о том, какое неисчислимое множество материала отыскалось в Двуречье, приведем один лишь факт: число клинописных табличек, добытых только экспедицией Г. Ф. Хильпрехта в 1888–1900 годах в Ниппуре, так велико, что их расшифровка и публикация не закончены до сих пор.

В 1837 году майор британской армии Генри Кресвик Роулинсон, состоявший на персидской службе, спустился с помощью блоков по отвесной скале близ Бехистуна с единственной целью – скопировать высеченный на скале клинописный текст. Так же как и Ботта, он являлся страстным любителем ассириологии.

Своим интересом к истории Древней Персии он был обязан случайной встрече. Семнадцатилетним кадетом Роулинсон попал на корабль, который шел мимо мыса Доброй Надежды в Индию. Чтобы как-то скрасить пассажирам долгое путешествие, он начал выпускать корабельную газету. Один из пассажиров – Джон Малькольм, губернатор Бомбея и выдающийся ориенталист, заинтересовался юным редактором. Они беседовали часами, разумеется прежде всего на темы, интересовавшие сэра Джона: об истории Персии, о персидском языке, о персидской литературе. Эти беседы определили круг интересов Роулинсона.

Родился Роулинсон в 1810 году. В 1826 году поступил на службу в Ост-Индскую компанию, а в 1833 году, уже в чине майора, был отправлен обучать войска шаха.

В 1840 году он стал политическим агентом в афганском Кандагаре, в 1843-м – консулом в Багдаде, а в 1851-м – генеральным консулом. Одновременно его произвели в подполковники. В 1856 году Роулинсон возвратился в Англию, был избран членом парламента и в том же году вошел в совет Ост-Индской компании. В 1859 году он стал английским послом в Тегеране, с 1865 по 1868 год снова подвизался в парламенте.

Занявшись клинописью, он изучал те же таблички, которые положил в основу своей работы Бюрнуф. И здесь произошло нечто невероятное: не зная Гротефенда, Бюрнуфа и Лассена, не будучи знакомым с их работами, Роулинсон расшифровал, следуя примерно тем же путем, что и немецкий исследователь, имена трех царей: Дараявауша (староперсидское написание имени Дария), Хшаяршана (Ксеркса) и Виштаспы!

Кроме этих имен, он расшифровал еще четыре, а также несколько слов, в правильности прочтения которых, правда, не был уверен. Когда же в 1836 году он впервые ознакомился с публикациями Гротефенда, то, сравнивая свой алфавит с алфавитом немецкого учителя, убедился в том, что ушел значительно дальше.

Теперь Роулинсон нуждался в надписях, в надписях с именами.

В священном с древнейших времен районе Бехистуна рядом со старой торговой дорогой, ведущей из Хамадана через Керманшах в Вавилон, вздымается к небу крутая двуглавая скала. Примерно две с половиной тысячи лет назад персидский царь Дарий (Дараявауш, Дореявош, Дара, Дараб, Дарейос) приказал высечь на ее отвесной стене на высоте 50 метров надписи и рельефы, которые прославят и возвеличат его деяния, его победы и его самого.

На каменном парапете стоят фигуры; они не прикасаются к скале. В знойном мареве высоко над дорогой воздвигается недостижимая для дерзновенной руки фигура великого правителя. Он опирается на свой лук; его правая нога покоится на поверженном Гаумате, индийском маге, восставшем против Камбиза II (сына Кира Великого) и оспаривавшем царство у Дария. Позади царя – два знатных перса, они вооружены луками и копьями, за плечами у них колчаны. Перед ним со связанными руками и веревкой вокруг шеи стоят девять покоренных и наказанных «царей-самозванцев».

По сторонам этого памятника и под ним – 14 столбцов текста, повествующих о царе и его деяниях на трех разных языках. Различие между столбцами заметил еще Гротефенд, но не сумел определить, что здесь на скале высечены на вечные времена надписи на древнеперсидском, эламском и вавилонском (аккадском) языках.

Тридцатишестилетнего Роулинсона, солдата и спортсмена, не испугали 50 метров, отделявшие надписи от подножия скалы. Презрев опасность, вися на головокружительной высоте, рискуя каждую секунду сорваться вниз, он скопировал староперсидский вариант текста.

За вавилонский он осмелился приняться только несколькими годами позже: для этого требовались «гигантские лестницы, морской канат и „кошки“, а их трудно было сюда доставить». И все-таки в 1846 году он представил Королевскому азиатскому обществу в Лондоне не только первую точную копию знаменитой надписи, но и ее полный перевод. Это был первый значительный, всеми признанный бесспорный триумф дешифровки клинописи.

Впрочем, и в кабинетах ученых работа тем временем не стояла на месте. Решающие шаги здесь сделали, в частности, французский исследователь немецкого происхождения Оп-перт и ирландец Хинкс.

Сравнительная наука, и прежде всего сравнительное языкознание, совершила буквально чудеса. Используя всё более точные знания авестийского языка и санскрита, а также всех основных языков индоевропейской группы, лингвисты вскрыли грамматическую структуру древнеперсидского языка. Общими усилиями поистине интернациональное содружество ученых расшифровало примерно 60 знаков древне-персидской клинописи.

Затем Роулинсон и другие исследователи приступили к изучению остальных столбцов Бехистунской надписи, которая превосходила по объему весь прежде собранный материал. И вот тут-то Роулинсон сделал открытие, которое сразу же поколебало веру в возможность дальнейшей дешифровки текстов, в особенности текстов Ботты.

Как мы помним, и в персепольских текстах, и в Бехистунской надписи ясно различались три разных языка.

Гротефенд уверенно определил место, которое легче всего поддавалось дешифровке, – средний столбец текста, составленный на древнеперсидском языке. Поскольку хронологически язык этот был наиболее близок нам, появилась возможность провести определенные параллели с уже известными языковыми группами. Этот средний столбец Гротефенд назвал клинописью первого рода.

Генри Кресвик Роулинсон

(1810–1895)

Преодолев трудности, связанные с дешифровкой среднего столбца, ученые обратились к двум остальным. Дешифровка второго столбца – клинописи второго рода – связана прежде всего с именем датчанина Вестергарда (первые результаты его исследований были опубликованы в 1854 году в Копенгагене). Заслуга дешифровки клинописи третьего рода принадлежит отчасти Опперту, а отчасти опять-таки Генри Роулинсону, который к этому времени стал уже генеральным консулом в Багдаде.

При исследовании клинописи третьего рода уже в самом начале было сделано потрясающее открытие: клинопись первого рода – это буквенное письмо, основанное на алфавите, в основе своей весьма схожем с западноевропейскими, знаки которых одновременно являются и звуками. Каждая группа знаков означала здесь, как правило, букву.

В клинописи третьего рода, которую исследовали теперь, каждый отдельный знак означал слог, а иногда даже и целое слово. В некоторых же случаях – они по мере исследования становились всё многочисленнее – один и тот же знак мог означать различные слоги и даже совершенно различные слова. Более того, в конце концов выяснилось, что такие случаи являются скорее не исключением, а правилом.

Исследователи пришли в замешательство.

Представлялось совершенно немыслимым пробиться сквозь эти дебри многозначности. Статьи о клинописи, опубликованные главным образом Роулинсоном, упорно, впрочем, подчеркивавшим, что, несмотря на все трудности, прочитать тексты все же можно, вызвали волнение в ученом мире и взрыв отчаяния среди дилетантов.

В развернувшуюся дискуссию ввязались и посвященные, и профаны. «Неужели нас действительно хотят всерьез уверить, что столь запутанная письменность когда-то существовала? – вопрошали в научных и литературных приложениях газет известные и неизвестные авторы, специалисты и неспециалисты. – А если она и в самом деле существовала, то разве возможно ее прочитать?» И многие открыто заявляли: пусть ученые, утверждающие это, и прежде всего сам Роулинсон, прекратят свои «антинаучные забавы».

Приведем для наглядности только один пример. Звук «р» изображается шестью различными знаками в зависимости от того, в какой слог он входит: «ра», «ри», «ру», «ар», «ир», «ур». Если к этим слогам добавляется еще согласный звук, то путем сложения каждых двух звуков образуются особые знаки для «рам», «мар» и т. п.³ Многозначность основывается на том, что несколько знаков, объединенных в одну группу, теряют в результате свое первоначальное значение и выражают совершенно иное понятие или имя. Так, например, группа знаков, составляющих имя Навуходоносор (правильнее – Набукудурриуцур), прочитанных в слоговом значении, дает Ан-па-ша-ду-шеш⁴.

В разгар всей этой работы, когда, на взгляд неспециалиста, сумятица достигла предела, некий археолог нашел в одной из подземных комнат Куюнджика – там, где производил свои раскопки Ботта, – сотни глиняных табличек. Эти таблички, изготовленные, очевидно, для учебных целей (впоследствии ученые определили, что они относятся к VII веку), содержали не что иное, как расшифровку значений клинописных знаков в их отношении к буквенному письму⁵.

Значение этой находки трудно переоценить. Ведь это были настоящие словари! Они требовались школьникам, изучавшим основы клинописи в те времена, когда старая силлабическая письменность и письмо-рисунок начали постепенно заменяться более простым алфавитным письмом.

Один за другим археологи стали находить многочисленные «учебники», причем не только для начинающих, и «словари», в которых рядом со значением слова в шумерском языке (он еще употреблялся жрецами и судейскими) стояло его значение в аккадском. Отыскались даже своего рода «энциклопедии», содержащие названия чуть ли не всех предметов обихода, перечисленные сначала по-шумерски, а затем по-аккадски.

Но какой бы значительной ни была эта находка, сама по себе, в силу своей внутренней неполноценности, она могла дать ученым в лучшем случае всего лишь некоторые общие данные. Только специалистам известно, каких трудов стоила дешифровка первых текстов, какую работу пришлось проделать исследователям, часто шедшим окольными путями, а то и плутавшим. Сколько труда затратили они, прежде чем смогли с уверенностью сказать: «Да, несмотря на многозначность, мы в состоянии прочесть и самые сложные клинописные тексты»!

В частности, когда Роулинсон после периода всеобщего замешательства решился объявить, что готов публично доказать справедливость такого утверждения (и подвергся за это поношениям, как это нередко бывало с пионерами той или иной значительной области знаний), Королевское азиатское общество пошло на необычный, не имеющий прецедентов в истории науки шаг.

Четырем крупнейшим знатокам клинописи разослали в запечатанных конвертах копии никому до того не известного, недавно найденного большого ассирийского клинописного текста с просьбой расшифровать его и вернуть также в запечатанном виде, причем никого из четверки не уведомили, что такие же копии посланы трем другим.

Этими четырьмя учеными были англичане Роулинсон и Толбот, ирландец Хинкс и француз Опперт. Каждый принялся за работу, не подозревая, что тем же самым заняты трое коллег. Каждый работал по собственному методу. Закончив, они запечатали переводы в конверты и отослали назад. Специальная комиссия сверила тексты. И то, что еще совсем недавно казалось невероятным, в чем во всеуслышание сомневались, стало действительностью: да, несмотря на всю сложность, силлабические письмена поддавались прочтению – все четыре перевода были почти идентичны.

Разумеется, эта необычная проверка не могла не вызвать у многих ученых чувства горечи. Их оскорбил такой, рассчитанный на одобрение профанов, но недостойный науки, метод выяснения истины.

Так или иначе, в 1857 году в Лондоне была обнародована «Надпись Тиглатпаласара, царя Ассирии, переведенная Роулинсоном, Толботом, д-ром Хинксом и Оппертом» – одно из самых блестящих и убедительнейших доказательств возможности расшифровки этой письменности. Оказалось, что, несмотря на все трудности, удается, следуя различными путями, прийти к одним и тем же научным результатам.

Исследования продолжались. Десятью годами позже появились первые элементарные грамматики ассирийского языка. От проблем дешифровки ученые перешли к изучению языковых тайн. Сегодня насчитывается немало исследователей, свободно читающих клинописные тексты. И вряд ли им приходится сталкиваться с иными трудностями, кроме тех, которые обусловливаются, так сказать, чисто внешними причинами: полустертыми знаками, неразборчивым почерком, фрагментарным характером надписей на табличках, не всегда к тому же целых, следами трех тысячелетий с их ветрами, дождями, песчаными бурями, которые пронеслись над глиняными носителями письменности, стенами дворцов и древними городами.

В 1854 году Хрустальный дворец, в котором за три года до этого размещалась Всемирная выставка, был перенесен из лондонского Гайд-парка в предместье Сиднем-Хилл и оборудован под музей. Он впервые хотя бы в общих чертах познакомил западноевропейцев с роскошью и великолепием исчезнувших столиц, на которые Библия обрушивает проклятия, объявляя их гнездами разврата, где людей приносят в жертву кровожадным богам и вершится чародейство.

Здесь можно было увидеть два огромных зала в древнеассирийском стиле и реконструкцию фасада огромного дворца и таким образом получить первое, самое общее, но впечатляющее представление об архитектуре, до тех пор известной только из легенд, малоправдоподобных рассказов древних путешественников и священных книг.

Для экспозиции выстроили церемониальный зал и царские покои. Здесь стояли крылатые человекобыки. Репродукции изображали душителя львов, «победоносного героя», «господина страны» – Гильгамеша. Стены дворца слагались из невиданных разноцветных глазурованных кирпичей. Барельефы, воспроизводящие волнующие сцены охоты и сражений, переносили в эпоху великого царя Ашшурбанипала, правившего 27 столетий назад.

Остин Генри Лэйярд

(1817–1894)

Создателя роскошной экспозиции звали Остин Генри Лэйярд. В 1839 году он, тогда еще никому не известный, в сопровождении лишь одного провожатого ехал вдоль берега Тигра в Мосул. А в тот год, когда в Сиднем-Хилле были выставлены на всеобщее обозрение обнаруженные им сокровища, занимал пост заместителя министра иностранных дел.

Жизнеописание Лэйярда чрезвычайно напоминает биографии Ботты и Роулинсона. Так же как и они, это был авантюрист по натуре, но притом, несомненно, крупный общественный деятель, выдающийся ученый и одновременно человек светский. Он тяготел к занятиям политикой и был искушен в обращении с людьми.

Остин Генри Лэйярд принадлежал к издавна осевшей в Англии французской семье. Он родился в 1817 году в Париже, часть своей юности провел вместе с отцом в Италии, в 1833 году уехал в Англию и занялся там изучением юриспруденции. Год 1839-й застает его путешествующим по Востоку. Затем он жил при британском посольстве в Константинополе. В 1845 году начал свои археологические раскопки в Двуречье. В 1852 и 1861 годах он находился на посту заместителя министра иностранных дел, в 1868-м – министра общественных сооружений, в 1869-м – полномочного представителя Великобритании в Мадриде.

Страсть, которую он питал к Востоку, к далекому Багдаду, Дамаску, к Персии, восходит к его юношеским мечтам. Она родилась, когда двадцатидвухлетний клерк томился в затхлой конторе лондонского стряпчего, имея в перспективе скучную, заранее известную карьеру, в конце которой его ожидал пудреный парик адвоката. Лэйярд бросил все и последовал за своей мечтой.

Его карьера прямо противоположна жизненному пути Генриха Шлимана, хотя и на него большое влияние оказали впечатления и мечты юношеских лет. У Шлимана они были навеяны поэмами Гомера, у Лэйярда – сказками «Тысячи и одной ночи». Однако если Шлиман со свойственной ему суровой непреклонностью сначала вступил на торную тропу житейского преуспевания и лишь затем, став миллионером, приобретя широчайшие связи, последовал дорогой мальчишеских грез, то Лэйярд был не в силах ждать. Без денег, с юношеским энтузиазмом отправился он в страну сказок, увидел там гораздо больше, чем обещали грезы, добился известности и славы и лишь потом стал продвигаться по лестнице житейского успеха.

Правда, еще в одном эти двое были схожи. Подобно Шлиману, который, готовясь к воплощению юношеских грез, старательно изучал языки в амстердамской мансарде, Лэйярд в свои молодые годы освоил все, что могло пригодиться во время путешествия в страну его мечты.

Это были чисто практические знания, не имевшие ничего общего с юриспруденцией, которую он штудировал в то время. Молодой человек учился обращаться с компасом, определять широту с помощью секстанта, пользоваться географическими измерительными инструментами, а еще ухаживать за больными, страдающими тропическими болезнями, оказывать первую помощь при ранениях и т. д. Но в первую очередь он осваивал персидский язык и набирался знаний о быте и нравах жителей Ирака и Персии.

В 1839 году Лэйярд, выбравшись из лондонской конторы, отправился в свое первое путешествие по Востоку. Очень скоро выяснилось, что он обладает одним существенным преимуществом перед коллегами-учеными. Лэйярд оказался не только крупным археологом, но и блестящим мастером пера, оставившим великолепные описания своей деятельности и своих находок. Предоставим читателю возможность самому убедиться в этом (цитата несколько сокращена).

Лэйярду не удалось тотчас же приступить к исследованию этих таинственных холмов, скрывающих столь великое прошлое, но они буквально заворожили его. Он бродил вокруг них, как алчущий золота вокруг запертого сейфа.

В своих путевых записках он вновь и вновь возвращается к этим холмам, находя всё новые и новые слова для их описания:

А всего лишь страницей далее:

Он сравнивал ландшафт и руины, которые видел в Сирии, с тем, что увидел здесь.

В конце концов, несмотря на недостаток времени, он все-таки уступает любопытству.

Далее следует окончательный вывод:

Особенно заинтересовал его один холм, причем не только своими размерами, не только обширностью той площади, на которой он раскинулся, но и названием поселения, развалины которого громоздились у подножия холма. Название это, как он сам писал, казалось, указывало на его прямую связь с «колыбелью человечества» и с Нимродом, о котором рассказывает Библия.

Как говорится в Первой книге Моисея, Хуш, сын Хама, внук Ноя, который вместе со своими тремя сыновьями, их женами и всеми чистыми и нечистыми животными принялся после Всемирного потопа вновь наполнять землю и умножаться на ней, родил Нимрода:

…сей начал быть силен на земле.

Он был сильный зверолов пред Господом; потому и говорится: сильный зверолов, как Нимрод, пред Господом.

Однако Лэйярду пришлось вернуться: средства его иссякли. Он отправился в Константинополь. Там он познакомился с английским послом Стрэтфордом Каннингом. Целыми днями Лэйярд только и говорил что о таинственных холмах вокруг Мосула.

Ассирийские князья охотятся на львов.

Тем временем весь мир услышал о находках Поль-Эмиля Ботты у Хорсабада.

Красочные рассказы Лэйярда, его энтузиазм оказали свое воздействие. В один прекрасный день (прошло пять лет со времени его первого путешествия, Ботта находился на вершине своих успехов в Хорсабаде) Каннинг подарил двадцативосьмилетнему Лэйярду 60 английских фунтов. Не так много для достижения тех целей, которые поставил перед собой Лэйярд, ведь он мечтал превзойти Ботту, которому помогало французское правительство и который занимал консульскую должность в Мосуле.

Восьмого ноября 1845 года Лэйярд отправился на плоту вниз по Тигру, чтобы приступить к раскопкам на холме Нимруд. Но, как оказалось, недостаток средств был не единственной помехой в его деятельности. Лэйярда поджидали трудности совсем иного рода. Со времени его первого путешествия минуло пять лет, и, сойдя со своего плота, он угодил в страну, охваченную мятежом.

Двуречье находилось в эти годы под властью турок. В Мосуле был новый паша. Рассматривать отданный тебе в управление край как объект для обогащения, а его жителей – как дойных коров или кур, несущих золотые яйца, свойственно, вероятно, наместникам всех времен и народов (любопытные истории о них рассказывают еще римские хроники). Паша Мосула действовал с чисто азиатским размахом.

До нас дошли описания его «подвигов». Так и кажется, что он сошел со страниц авантюрного романа, где воплощал в себе все силы зла. Даже внешность его работала на этот образ: кривой, одноухий жирный коротышка с рябой физиономией прожженного мошенника, неуклюжий, с ужасным голосом.

Субъект крайне недоверчивый, паша всегда держался настороже, словно опасался угодить в ловушку. Это был изощренный садист. От его шуток веяло могильным холодом.

Одним из первых его деяний по вступлении в должность стало введение «налога на зуб» – подати, которая оставляла далеко позади знаменитые «соляные налоги», существовавшие в свое время в Европе. Несчастные мосульцы должны были платить за… износ зубов паши и их удаление – ведь виной тому объявлялась пакостная пища, которую он вынужден есть в подвластной ему провинции. Но это еще были только цветочки…

Он заставил трепетать в страхе весь народ. Его карательные экспедиции были настоящими грабительскими походами. Он разорял города и облагал непосильной данью села.

Деспотия вызывает роение слухов, этого средства коммуникации слабых. Однажды кто-то в Мосуле пустил слух, будто Аллах сжалился и паша будет отстранен от должности. Пару часов спустя наместник уже узнал об этом. Ему пришла в голову идея, словно позаимствованная из какой-то староитальянской новеллы. Нечто подобное встречается у Боккаччо, хотя в гораздо более мягких тонах.

Во время одного из своих выездов паша внезапно прикинулся больным. Его спешно отвезли назад во дворец, уже чуть ли не полумертвого. Рассказы очевидцев, словно на крыльях надежды, мгновенно распространились по всему городу.

На следующий день ворота дворца оставались закрытыми. Когда же за его стенами раздались монотонные стенания евнухов и телохранителей, народ возликовал: «Слава Аллаху! Паша скончался!»

Но как только на площади перед дворцом загомонила ликующая толпа, проклиная тирана, ворота дворца внезапно открылись, и в них появился наместник – маленький, жирный, омерзительный, с повязкой на глазу, с коварной ухмылкой на изрытом оспой лице…

Кивок – и вот уже солдаты врезаются в остолбеневшую толпу. Началась расправа. Покатились головы.

Паша действовал не без расчета: он обезглавил всех «мятежников», а заодно, пользуясь удобным случаем, и тех, чьи богатства до сих пор не мог прикарманить. Он расправился с этими людьми под предлогом, будто они «распространяли подрывающие власть слухи».

И тогда наконец народ восстал: поднялись племена, кочевавшие в степях вокруг Мосула. Они взбунтовались на свой лад. Неспособные к организованному мятежу, они ответили на грабеж грабежом: во всей округе не осталось ни одной безопасной дороги и ни один чужеземец не мог поручиться за свою жизнь. Именно в это лихое время сюда и прибыл Лэйярд, который намеревался раскопать холм Нимруд.

Ситуация в провинции недолго оставалась тайной для Лэйярда. Уже через несколько часов ему стало ясно, что он должен скрывать свои истинные планы и никому о них в Мосуле не говорить. Он приобрел ружья и короткое копье и стал рассказывать всем, кому не лень слушать, что собирается отправиться за реку поохотиться на диких свиней.

Несколько дней спустя он нанял лошадь и поехал по направлению к Нимруду. Так он попал в ближайшее кочевье восставших бедуинов. А дальше происходит нечто невероятное: еще до вечера ему удается завязать дружеские отношения с Авадом, вождем одного из племен, кочевавших близ холма Нимруд. Более того, в его распоряжении оказываются шесть бедуинов, готовых за умеренную плату помочь ему выяснить, что же скрывается в «чреве горы».

Когда вечером этого дня Лэйярд наконец очутился в своей палатке, он, наверное, долго не мог уснуть. Завтрашний день должен был показать, будет ли ему сопутствовать счастье. Впрочем, почему завтрашний? Возможно, на это понадобятся месяцы. Разве Ботта не копал безрезультатно целый год?

Двадцать четыре часа спустя Лэйярд наткнулся на стены двух ассирийских дворцов.

С восходом солнца он был на холме. Уже при беглом осмотре ему удалось обнаружить множество кирпичей с узорчатыми, словно отштампованными надписями. Авад, предводитель бедуинов, обратил его внимание на обломок алебастровой плиты, торчавшей из земли. Эта находка решила вопрос, в каком именно месте начинать раскопки.

Семеро мужчин принялись за работу. Они стали рыть траншею в холме. Через пару часов им попалось несколько вертикально поставленных каменных плит. Выяснилось, что это цокольные фризы, так называемые ортостаты, то есть стенная облицовка какого-то помещения, которое, судя по богатству орнаментировки, могло быть только дворцовым.

Лэйярд разделил свою группу. Его внезапно охватил страх, что он может пройти мимо другого, быть может еще более богатого сюрпризами места. Кроме того, он надеялся обнаружить неповрежденные стены (те, которые он нашел, хранили следы пожара). Он отправил трех человек копать с противоположной стороны холма, и здесь снова заступ, словно по мановению волшебной палочки, наткнулся на стену. Она была покрыта рельефами, разделенными фризом, на котором имелась какая-то надпись. Так Лэйярд обнаружил угол второго дворца.

Чтобы читатель лучше представил себе характер находок, сделанных Лэйярдом в том же ноябре, приведем его описание украшенного рельефом ортостата:

Рядом с ним стоит возничий, с помощью поводьев и кнута он направляет бег коней. Щитоносец отбивает круглым щитом, возможно из чеканного золота, вражеские стрелы и копья. С удивлением отмечал я изящество и богатство отделки, точное и в то же время тонкое изображение как людей, так и коней; знание законов изобразительного искусства нашло здесь свое выражение в группировке фигур и общей композиции.

Подобные рельефы ныне можно увидеть в любом музее Европы и Америки. Большинство посетителей бросают на них беглый взгляд и идут дальше. Между тем они заслуживают более пристального внимания. Они удивительно реалистичны по своему содержанию (но не по форме – реалистичная манера изображения характерна лишь для отдельных эпох). Внимательное их изучение позволяет заглянуть в жизнь тех людей и прежде всего тех правителей, о которых так много ужасного рассказывается в Библии.

Сегодня, в век фотографии, мы еще на школьной скамье получаем благодаря репродукциям некоторое, хотя бы самое общее представление об этих барельефах. Однако в те времена, когда Лэйярд вместе с горсткой бедуинов занимался раскопками на холме Нимруд, подобные произведения искусства удалось доставить в Париж пока одному только Ботте. Для тех, кому посчастливилось откопать их и отряхнуть с них пыль тысячелетий, они оказывались волнующей новинкой.

Мгла, в которую до сих пор была погружена история Ассирии, рассеивалась с молниеносной быстротой. В 1843 году Роулинсон принялся в Багдаде за дешифровку Бехистунской надписи, а Ботта приступил к раскопкам в Куюнджике и Хорсабаде. В 1845 году Лэйярд начал свои раскопки в Нимруде.

О результатах, достигнутых в эти три года, говорит тот факт, что дешифровка одной только Бехистунской надписи дала нам больше сведений о персепольских правителях, чем все труды античных авторов, вместе взятые. Сегодня можно без всякого преувеличения сказать, что мы гораздо лучше осведомлены об истории Ассирии и Вавилона, о величии и падении Вавилона и Ниневии, чем весь классический Древний мир, все греческие и римские историки, хотя они были ближе к этим временам на целых два тысячелетия.

Надо сказать, что арабы, которые видели, как Лэйярд изо дня в день восхищается старыми потрескавшимися каменными плитами, изображенными на них фигурами и битыми кирпичами, решили, что он сумасшедший. Но поскольку «безумец» платил, они готовы были и дальше помогать ему в раскопках.

Вот только ни одному из пионеров археологии не удавалось спокойно довести до конца начатую работу. Всегда исследования соседствовали с приключениями, наука – с опасностями, самопожертвование – с обманом. И Лэйярд не стал исключением, однако он был рожден под счастливой звездой.

Однажды, когда работа уже значительно продвинулась и никакие надежды не представлялись несбыточными, Авад отвел в сторону Лэйярда, которому малейшая пауза казалась потерей времени. Хитро подмигивая, словно речь шла об общей тайне, и вертя в грязных пальцах небольшую фигурку, на которой еще угадывались следы позолоты, он после бесчисленных отступлений и ссылок на Аллаха дал понять Лэйярду: для него не составляет секрета, что именно ищет уважаемый «франк». Он желает ему удачи и надеется, что «франку» удастся найти все золото, которое запрятано под этим холмом.

Авад не скрыл и собственной заинтересованности, но, по его мнению, следовало действовать с величайшей осторожностью: ведь эти ослы-рабочие не умеют держать язык за зубами. Нужно позаботиться о том, чтобы слух об успехах Лэйярда не дошел до длинных ушей паши в Мосуле, и Авад, раздвинув руки, показал величину этих ушей.

Однако Авад ошибся: у паши, как и у всех деспотов, была не одна пара длинных ушей, а тысячи. Число этих органов чувств возрастает у них пропорционально числу креатур, которые видят в них бога и подобострастно им прислуживают.

Прошло некоторое время, и паша заинтересовался Лэйярдом. На месте раскопок появился турецкий капитан в сопровождении нескольких солдат. Формальности ради они осмотрели раскоп и найденные статуи, а затем без обиняков дали понять, что осведомлены о золоте, которое время от времени здесь находят. С церемонным поклоном капитан передал Лэйярду письменное запрещение производить дальнейшие раскопки.

Нетрудно себе представить, как подействовал на Лэйярда запрет. После первых действительно феноменальных успехов любая потеря времени приводила его буквально в бешенство. Он вскочил на коня и, словно одержимый, поскакал в Мосул. Там он потребовал немедленной аудиенции у паши.

Он получил ее, и ему удалось познакомиться с восточным лицемерием во всем разнообразии его красок.

Паша молитвенно воздел руки к небу: ну разумеется, он сделает все, буквально все, что в его силах, чтобы помочь Лэйярду, представителю нации, к которой паша относится с величайшим уважением, человеку, которым он восхищается и чьим другом хотел бы быть. Он готов помогать ему сегодня, завтра, всю свою жизнь, пока Аллаху не будет угодно призвать его.

Но продолжать раскопки? Немыслимо. Ведь там расположено старое мусульманское кладбище. Пусть «франк» посмотрит повнимательнее, и он увидит могильные плиты. Все правоверные расценят его, Лэйярда, действия как святотатство. Тогда они поднимут восстание не только против «франка», но и против паши, и паша не сумеет тогда оказывать «франку» покровительство и защищать его!

Аудиенция была унизительной и ни к чему не привела. Вечером, размышляя на пороге своей хижины о происшедшем, Лэйярд понял, что вся его работа находится под угрозой.

Вернувшись от паши, он тут же отправился к холму, чтобы проверить, правда ли то, что говорил деспот о мусульманских надгробных камнях. Все было верно, паша не солгал! Обнаружив в уединенном месте первый камень, Лэйярд угрюмо повернул назад.

Дома, забравшись под одеяло, он принялся размышлять о том, как поступить. Но размышлять-то как раз и не следовало! Надо было повнимательнее осмотреть могильные плиты!

Он мог бы сделать это еще за день до аудиенции, а сейчас ему не стоило залезать под одеяло, ведь он уже вторую ночь упускал возможность познакомиться с фактами, которые могли бы пригодиться ему для разговора с пашой.

И в эту ночь, и в предыдущую он мог бы заметить множество фигур, которые тайком бесшумно двигались по направлению к холму Нимруд. Обе ночи напролет они парами подходили к холму, а потом также парами исчезали. Грабители, как в Египте? Но что же они могли найти здесь, где не было ничего, кроме тяжелых каменных плит и барельефов?

Лэйярд, должно быть, обладал огромным личным обаянием и был искусен в обращении с людьми. Направляясь на следующее утро к холму, он повстречал капитана, вручившего ему приказ паши. В разговоре с капитаном Лэйярд буквально обворожил собеседника, и тот, проникшись к нему доверием, конфиденциально сообщил, что работал последние две ночи вместе со своими солдатами не покладая рук: по приказу паши они перебрасывали надгробные камни и могильные плиты из близлежащих поселений к Нимруду.

«Для того чтобы установить эти надгробия, мы разрушили столько настоящих могил правоверных, сколько вы не могли бы осквернить, если бы даже раскопали всю территорию между Забом и Селамией. Мы замучили и себя и лошадей, перевозя эти проклятые камни».

Будь Лэйярд наблюдательнее, он бы сам мог все это заметить. Однако, прежде чем «франк» сумел использовать эту необыкновенную весть, затруднения его разрешились совсем иным и, надо сказать, самым неожиданным образом.

Вскоре после беседы с капитаном Лэйярду представился случай посетить пашу… в тюрьме. Да-да, Лэйярду посетить пашу, а не наоборот.

Милостивая судьба, которая лишь немногим деспотам дарует долгую жизнь, позаботилась о том, чтобы паша был смещен. Теперь ему пришлось держать ответ за все им содеянное. Лэйярд нашел его в какой-то дыре, куда свободно проникал дождь. «Окаянные людишки! – вскричал паша, увидев Лэйярда. – Вчера еще эти собаки целовали мне ноги, а сегодня все против меня, – и, взглянув на потолок, добавил: – Даже дождь».

С падением власти деспота Лэйярд смог беспрепятственно продолжать работы. Однажды утром со второго раскопа, который находился в северо-западной части холма, прибежали взволнованные рабочие. Они потрясали кирками, кричали и приплясывали. Казалось, в их волнении причудливым образом переплелись радость и страх. «Поскорее, о бей, скорее, – кричали они, – нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Его! Мы нашли Нимрода, самого Нимрода, мы видели его собственными глазами…»

Рабочие Остина Генри Лэйярда обнаруживают в Нимруде голову человекобыка у входа во дворец ассирийского царя Ашшурнацирапала II (883–859 гг. до н. э.).

Лэйярд летел к раскопу на крыльях надежды. Разумеется, он ни на секунду не поверил тому, что утверждали арабы, которые решили, будто им удалось откопать статую Нимрода. Но ему сразу вспомнились находки Ботты. Может быть, речь шла об одной из тех диковинных статуй получеловека-полуживотного, которых тому посчастливилось отыскать? А затем он увидел исполинскую алебастровую голову крылатого человекольва.

Сегодня мы знаем, что это была одна из многих статуй ассирийских астральных богов, каковых насчитывалось четыре: Мардук, которого изображали в виде крылатого быка, Набу – крылатый человек, Нергал – крылатый лев и Нинурта – орел.

Лэйярд был глубоко потрясен. Позднее он писал:

В Книге пророка Софонии содержится продолжение этого ужасного пророчества:

Пророчество это сбылось еще много столетий назад. Теперь Лэйярд извлекал на свет то, что осталось от этой древней цивилизации.

Известие о находке (она вызвала некоторое смятение среди местных жителей) распространилось с быстротой молнии. Из близких и дальних мест к Нимруду потянулись бедуины. Появился даже некий шейх, а с ним – чуть ли не половина его племени. Все они разряжали в воздух свои ружья, словно салютуя миру, исчезнувшему в незапамятные времена. Это было фантастическое зрелище. Бедуины подъезжали вплотную к раскопу, вглядывались в отбеленную за тысячелетия грунтовыми водами гигантскую голову, простирали в изумлении руки к небу и призывали Аллаха.

Лишь после длительных уговоров удалось убедить шейха залезть в раскоп и удостовериться, что это все не видение, не какой-либо страшный джинн и даже не божество, собравшееся явиться свету. «И все же, – воскликнул шейх, – это не может быть делом рук человеческих. Здесь замешаны те гиганты, о которых Пророк, мир праху его, говорил, что они были выше самых высоких финиковых пальм. Это один из тех идолов, которых Ной, мир праху его, проклял перед Потопом».

Тем временем один из арабов, увидевших алебастровую голову, бросив свои дела, помчался в Мосул, крича по пути всем и каждому, что великий Нимрод восстал из гроба, чем вызвал немалый переполох на мосульском базаре.

Делом заинтересовался кади[42]. Он учинил крикуну допрос: что же, собственно, найдено? Кости, останки Нимрода или только его изваяние? Кади обратился за советом к муфтию. Тот подошел к вопросу с теологических позиций и попытался установить, был Нимрод правоверным или же неверной собакой.

Преемник одноглазого паши принял соломоново решение: на всякий случай он предложил Лэйярду обращаться с «останками» с величайшим уважением, а дальнейшие раскопки приказал на время приостановить.

Запрещение производить раскопки? С этим Лэйярд сталкивался не впервые.

Он потребовал аудиенции у паши и сумел его убедить, что чувства правоверных не будут задеты, если он продолжит раскопки. А подоспевший к этому времени султанский фирман раз и навсегда освободил его от притеснений местных властей и каких-либо обвинений религиозного характера со стороны местных жителей.

Лэйярд открывал все новые и новые изваяния. Скоро в его распоряжении оказалось 30 пар крылатых человекобыков и человекольвов. Великолепное здание, которое Лэйярд постепенно откопал в северо-западной части холма (этой находке он был обязан своей славой, затмившей славу Ботты), оказалось, как было установлено впоследствии, дворцом Ашшурнацирапала II (884–859 годы до н. э.), царя, который перенес свою резиденцию из Ашшура (библейского Ассура) сюда, в Кальху.

Подобно предшественникам и преемникам его, он жил по заветам Нимрода, который, по свидетельству Библии, был «сильный зверолов пред Господом». Именно из его дворца Лэйярд вывез охотничьи рельефы и изображения зверей. Натурализм этих рисунков оказал заметное влияние на целые поколения современных художников.

Охота была постоянным занятием ассирийской знати. Об этом свидетельствовали рельефы, скульптуры, надписи. Животные содержались в специальных огороженных парках, «парадизах», как их именовали, – далеких предшественниках наших зоопарков. Здесь за оградой разгуливали газели и львы. Знатные ассирийцы устраивали большие загонные охоты и практиковали охоту с сетями, какой теперь, должно быть, не встретишь ни в одном уголке земного шара.

Лэйярду пришлось немало поломать голову над тем, как доставить хотя бы пару крылатых колоссов в Лондон. Лето в тот год выдалось неурожайное, поэтому можно было ожидать, что разбойничьи шайки начнут рыскать вокруг Мосула. И хотя Лэйярд приобрел среди местных жителей немало друзей, стоило ускорить перевозку.

В один прекрасный день в Мосуле на полусгнившем понтонном мосту через Тигр появилась целая толпа арабов и халдеев. Пыхтя и отдуваясь, они тянули, волочили, тащили какой-то огромный и неуклюжий воз, какой-то гигантский фургон, который так и не смогла сдвинуть с места пара здоровенных буйволов. Эту огромную телегу спешно изготовили по заказу Лэйярда в Мосуле.

В первую очередь он решил отправить два крылатых чудовища – одного быка и одного льва, – самых маленьких и в то же время наиболее хорошо сохранившихся из найденных им человекольвов и человекобыков.

Если вспомнить, какими орудиями располагал Лэйярд, перевозка представлялась в достаточной степени рискованным делом. Для того чтобы извлечь из-под холма лишь одного крылатого быка, пришлось вырыть от подножия до места находки траншею длиной в 30 метров, шириной в 5 метров и глубиной в 7 метров.

Лэйярд буквально не знал, куда деваться от забот, а для арабов отправка «идолов» стала настоящим праздником. Феллахи Нильской долины провожали останки своих царей, увозимые Бругшем в Каир, плачем и стенаниями. Арабы, собравшиеся у холма Нимруд, оглашали окрестности криками радости. Под эти крики гигантскую статую и поставили на катки.

Вечером, успешно завершив первую часть работы, Лэйярд отправился в сопровождении шейха Абд ар-Рахмана домой. Здесь и произошел между ними тот разговор, отрывок которого мы предпослали в качестве своеобразного эпиграфа к этой книге:

Наступила ночь, а на холме Нимруд не затихали шум и крики: музыка, танцы и звуки цимбал возвещали о великой радости. А на гигантской повозке лежал белый огромный крылатый бык и, казалось, глядел на этот изменившийся мир.

На следующее утро транспорт направился к реке. Вдруг буйволы, тащившие чудовищный груз, останавливаются, выбившись из сил. Ни крики, ни понукания, ни удары бича не могут заставить их тронуться с места. Тогда Лэйярд обращается за помощью к шейху, и тот предоставляет в его распоряжение людей и тросы.

Вместе с Лэйярдом шейх ехал впереди, показывая дорогу. Далее следовали барабанщики и флейтисты, которые изо всех сил били и свистели в свои инструменты.

Однако впереди были новые препятствия: дважды повозка застревала.

Погрузка статуй оказалась дьявольски трудной задачей, Лэйярда бросало то в жар, то в холод. С рельефами, которые он до этого неоднократно переправлял в Англию, дело обстояло значительно проще: из Мосула их перевозили в Багдад, а оттуда – в Басру, где грузили на пароход. Это делалось с помощью современных технических средств и не доставляло особых проблем. Здесь же Лэйярд хотел обойтись без второй погрузки в Багдаде, так как крылатые чудища были необыкновенно тяжелы, к тому же Лэйярд не мог там при погрузке присутствовать.

Мосульские корабельщики, которым никогда не приходилось плавать до Басры, буквально руками и ногами отбивались от этого предложения, и тем, что Лэйярду все-таки удалось за баснословную сумму осуществить свой план, он был обязан чистой случайности: один из корабельщиков польстился на деньги, так как ему грозила долговая тюрьма. Добавим, что Лэйярду удалось благополучно избежать участи Ботты, часть находок которого, как уже говорилось, затонула в Тигре.

Так гигантские изваяния богов, крылатые чудища, отправились после 28 столетий покоя в далекое путешествие. И прежде чем опять обрести покой в Британском музее в Лондоне, они проплыли тысячу километров по Тигру и 25 тысяч километров через два океана – ведь Суэцкого канала тогда еще не существовало, он был открыт позже, в 1869 году, и изваяния везли вокруг Африки, мимо мыса Доброй Надежды.

Прежде чем прервать на время свои раскопки, Лэйярд, вероятно, обошел холм с записной книжкой в руках. Вот заключительное описание находок, взятое из его книги, которая за несколько лет приобрела мировую известность:

И Лэйярд, сам потрясенный до глубины души, добавляет:

Результаты раскопок Лэйярда на холме Нимруд были не просто значительными – они превзошли все ожидания и затмили успех Ботты в Хорсабаде. Казалось бы, после такого успеха Лэйярд должен был поостеречься и не подвергать риску свою репутацию ученого, затевая эксперимент, который как будто вряд ли мог завершиться удачей.

Тем не менее среди множества холмов Лэйярд выбрал для дальнейших раскопок именно Куюнджикский – тот самый, который целый год безуспешно раскапывал Ботта. Это лишь на первый взгляд абсурдное решение свидетельствует о том, что Лэйярд был не просто удачливым археологом, рожденным под счастливой звездой. Он извлек некоторые уроки из опыта своих предыдущих раскопок, научившись, в частности, разбираться в характере местности и строить важные обобщения на основе самых незначительных данных.

С ним произошло то же, что случилось в свое время со Шлиманом. Когда этот бывший коммерсант, миллионер принялся после открытия Трои за раскопки в Микенах, весь мир был уверен, что его первый успех – чистая случайность и что еще одной большой удачи ожидать не приходится.

Теперь, так же как и во времена Шлимана, скептикам пришлось убедиться в своей ошибке, ибо только на этот раз Лэйярду удалось по-настоящему заглянуть в глубины прошлого, только теперь были сделаны находки, благодаря которым давно исчезнувшая цивилизация предстала во всем своем многообразии и богатстве.

Приступив к раскопкам на Куюнджикском холме, напротив Мосула, на другом берегу Тигра, осенью 1849 года Лэйярд обнаружил один из самых замечательных дворцов Ниневии.

Проделанный им в холме вертикальный ход примерно на глубине 20 метров натолкнулся на слой кирпичей. Тогда Лэйярд начал прокладывать под землей горизонтальные ходы во всех направлениях и вскоре обнаружил зал, а затем и дворцовые ворота с крылатыми изваяниями по бокам. За четыре недели работы он открыл 9 комнат.

Как выяснилось впоследствии, это были остатки дворца кровавого деспота Синаххериба (704–681 годы до н. э.), одного из самых могущественных правителей ассирийской империи.

На свет божий появлялись росписи, рельефы, великолепные изразцовые стены, мозаики, белые барельефы на бирюзовом фоне. Все это было выдержано в холодных, мрачноватых тонах – преимущественно черном, желтом и темно-лиловом. Рельефы и скульптуры отличались удивительной выразительностью и по натуралистичности деталей оставляли далеко позади все аналогичные находки из холма Нимруд.

Именно в Куюнджике найден знаменитый рельеф с изображением смертельно раненной львицы, относящийся, вероятно, ко временам Ашшурбанипала. В ее тело вонзились стрелы, у нее перебит позвоночник, но, волоча парализованные задние лапы, она в последнем усилии приподняла верхнюю часть туловища и, вытянув морду, застыла в предсмертном рывке. Этот рельеф по глубине экспрессии и проникновенности можно смело поставить рядом с лучшими произведениями мирового искусства.

Времена, когда все наши знания о страшном и в то же время великолепном и огромном городе ограничивались лишь отрывочными сведениями, которые можно было найти в Книгах Пророков, миновали. Заступ Лэйярда явил этот город свету.

Своим именем город обязан Нин – великой богине Двуречья. Он возник в древнейшие времена: уже законодатель Хаммурапи примерно в 1930 году до н. э.⁷⁸ упоминает о храме Иштар, вокруг которого располагался этот древнейший город.

Ассирийский царь Ашшурбанипал (669–627 до н. э.) охотится на львов.

Фрагмент рельефа, некогда украшавшего Северный дворец в Ниневии.

Но когда Ашшур и Кальху уже стали царскими резиденциями, Ниневия все еще оставалась провинциальной. Ее возвышение связано с именем Синаххериба. В противовес Ашшуру, на котором остановил выбор его отец, Синаххериб сделал Ниневию столицей государства, вобравшего в свои пределы все Двуречье. На западе оно простиралось вплоть до Сирии и Палестины, а на востоке – до владений диких горцев, которых не удавалось покорить хоть на сколько-нибудь продолжительный срок.

Своего расцвета Ниневия достигла при Ашшурбанипале. Она сделалась городом, в котором «купцов больше, чем звезд на небе», политическим и хозяйственным центром, а также средоточием культуры, науки и искусства – настоящим Римом эпохи цезарей.

Однако уже при сыне Ашшурбанипала Синшаришкуне, который царствовал всего 7 лет, у стен Ниневии появился Увахшатра (Киаксар), царь Индийский, со своей армией, усиленной за счет персов и вавилонян⁹. Он осадил Ниневию, взял ее штурмом и сровнял с землей ее дворцы и стены, оставив после себя одни лишь руины. Это произошло в 612 году до н. э.

Таким образом, Ниневия была столицей Ассирии и царской резиденцией всего около 90 лет. Чем же были наполнены эти годы, если имя Ниневии не только не забылось, но на протяжении последующих 25 веков оставалось символом величия и падения, сибаритства и высокой цивилизации, ужасных злодеяний и справедливого возмездия?

Сегодня благодаря совместной успешной работе археологов и дешифровщиков клинописи мы так хорошо осведомлены о жизни и деяниях обоих правителей Ниневии – Синаххериба и Ашшурбанипала, – а также о жизни их предшественников и преемников, что в состоянии дать на это ответ.

Ниневия не была забыта главным образом потому, что с именем ее связаны убийства, грабежи, угнетение, насилие над слабыми, войны и всякие ужасы, кровавая смена правителей, которые держались на троне лишь силой террора и которым почти никогда не удавалось умереть своей смертью, – впрочем, их место занимали еще худшие тираны.

Синаххериб был первым полубезумным владыкой на троне города, ставшего центром цивилизации, и в этом его можно сравнить с римским императором Нероном. Да Ниневия и была ассирийским Римом, воплощением могущества, столицей мировой державы, городом гигантских дворцов, грандиозных площадей и улиц, городом новой, неслыханной техники.

Власть здесь всегда принадлежала узкой прослойке, на чем бы та ни основывала свое господство: на праве крови или происхождения, расовом превосходстве, богатстве, насилии или же изощренной комбинации всего этого. И право сильных проистекало из бесправия серой массы; тех, кого не спрашивают, а карают; рабов, обязанных гнуть спину и лишенных всяких прав.

Не раз эту массу пытались с помощью красивых слов прельстить иллюзией свободы. Она должна была трудиться, чтобы другие могли воевать. Вечно мятущаяся между восстанием и добровольным рабством (приливы и отливы наблюдались каждые два десятилетия), слепо верящая своим правителям, масса была готова на любые жертвы. Как на убой, в Ниневию сгоняли жителей других городов, где поклонялись разным богам, а нередко и других стран.

Вот что это был за город.

Дворцы Ниневии, отражавшиеся в Тигре, открывались взгляду издалека. Ее окружали бастион и большая стена¹⁰, которая, как говорили, «одним своим ужасным сиянием отбрасывает врагов». Она возвышалась на фундаменте из четырех плит, стоявших по ее углам. В ширину стена имела 40 кирпичей (10 метров), а в высоту – 100 кирпичей (24 метра). В ней было проделано 15 ворот. Вокруг стены тянулся ров шириной в 42 метра. Около Садовых ворот через него перекинули каменный мост – настоящее чудо архитектуры того времени.

В западной части города располагался дворец, «равного которому нет на свете», роскошное жилище Синаххериба. Старые постройки, мешавшие строительству, царь приказал срыть.

Строительная горячка, обуревавшая Синаххериба, с особой силой обнаружилась при постройке в Ашшуре святилища для празднеств в честь бога Ашшура. Вокруг храма на площади в 16 тысяч квадратных метров в скалах пробили огромные ямы, соединенные между собой подземными каналами. Ямы наполнили землей: царь хотел видеть на этом месте сад!

Свое царствование Синаххериб начал с того, что подправил собственную родословную: отказавшись от отца Саргона, он объявил себя прямым потомком царей, правивших еще до Потопа, полубогов Адапы[43] и Гильгамеша.

Мейснер пишет о нем:

Правление Синаххериба ознаменовано бесчисленными войнами. Он воевал в Вавилонии, бился с галлеями и касситами, в 701 году до н. э. выступил в поход против Тира, Сидона, Аскалона и Экрона, сражался с царем Иудеи Езекией, советником которого был пророк Исаия.

Синаххериб похвалялся, что уничтожил в Иудее 46 крепостей и бесчисленное множество деревень. Но под Иерусалимом ему пришлось пережить свое Ватерлоо. Исаия предсказал: «…не войдет он в этот город, и не бросит туда стрелы́, и не приступит к нему со щитом, и не насыплет против него вала». «И вышел ангел Господень, и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (Ис. 37: 33, 36). Сегодня мы знаем, что войско Синаххериба уничтожила тропическая лихорадка.

Этот правитель предпринял «военные прогулки» в Армению. Он вновь и вновь выступал против Вавилонии, которая не хотела покоряться его сатрапам. С флотом спустился он к берегам Персидского залива и, словно саранча, обрушился со своим войском на Персию.

Его «реляции» о собственных деяниях чрезвычайно напыщенны и крайне недостоверны.

Однако все мыслимые границы неограниченного самовластия Синаххериб перешагнул в 689 году до н. э.: он принял решение стереть с лица земли вновь не покорившийся ему Вавилон и сделал это с большой основательностью.

Чуть ли не все вавилоняне были перебиты: горы трупов буквально завалили улицы. Дома были разрушены. Посвященный Мардуку храм Эсагила и его башню обрушили в канал, соединявший Евфрат с Тигром. В довершение всего в город были пущены воды Евфрата, которые затопили улицы, площади и остатки домов.

Но и всего этого Синаххерибу показалось мало. Уничтожив город физически, он пожелал проделать то же самое символически. По его приказу на корабли была погружена вавилонская земля, которую отвезли в Дильмун[44] и там развеяли по воздуху.

Покончив с войнами, он принялся за внутренние дела. Из любви к наложнице Накии он назначил своим преемником одного из младших сыновей, Асархаддона, и заставил оракула одобрить это решение.

Затем Синаххериб созвал что-то вроде народного собрания, на котором присутствовали старшие братья Асархаддона, а также ассирийские чиновники и представители низов, и спросил их, согласны ли они с назначением Асархаддона наследником престола. Все ответили утвердительно.

Это не помешало, однако, старшим сыновьям, следуя традиции, напасть на отца, когда тот молился своим богам в одном из храмов Ниневии, и умертвить его. Это произошло в конце 681 года до н. э. Таков был конец Синаххериба.

Все это только часть кровавой истории, которую Лэйярд открыл с помощью заступа. Другую ее часть он восстановил позднее, когда ему посчастливилось найти в двух помещениях, судя по всему представлявших собой позднейшую пристройку к дворцу Синаххериба, большую библиотеку.

Мы не оговорились. Даже в сравнении с нашими современными библиотеками это не преувеличение. Книгохранилище, найденное Лэйярдом, насчитывало 30 тысяч томов, вернее, 30 тысяч глиняных табличек!

Ашшурбанипал (669–627 до н. э.), обязанный троном своей бабке, наложнице Синаххериба Накии, был по характеру полной противоположностью Синаххерибу. Относящиеся к его правлению надписи, не столь напыщенные, как при его предшественниках, свидетельствуют о стремлении к миру, благополучию и покою.

Это, однако, не означает, что Ашшурбанипал не вел войн. Его братья (один из них, верховный жрец бога Луны, носил на редкость длинное имя – Ашшур-этель-шаме-ирсити-убаллит-су)[45], в частности Шамаш-шум-укин, который был царем Вавилона, доставили ему немало хлопот. Ашшурбанипал разрушил царство эламитов и завоевал отстроенный его непосредственным предшественником Асархаддоном Вавилон, но не разрушил его, как Синаххериб, а отнесся к нему милосердно.

Кстати говоря, во время осады Вавилона, которая длилась два года, в городе пышным цветом расцвел «черный рынок» – та самая спекуляция из-под полы, в которой Западная Европа, пережившая ее две с половиной тысячи лет спустя, после мировых войн, склонна видеть вполне современное, впервые возникшее явление и верное свидетельство неблагополучия экономики. Так, например, сила (2,5 литра) зерна стоила теперь сикл (8,4 грамма) серебра; в мирное же время за эту цену можно было купить зерна в 60 раз больше.

Некий поэт, прославляя Ашшурбанипала, говорит (вот уж чего нельзя было сказать о Синаххерибе):

Однако вечной своей славой Ашшурбанипал обязан не миру и покою, а основанию библиотеки, предназначенной «для его личного пользования». Находка этих табличек стала последним триумфом Лэйярда-археолога. Уступив место другим, он возвратился после этого в Англию и целиком посвятил себя политике.

Найденная им библиотека оказалась своего рода ключом ко всей ассиро-вавилонской культуре. Она была составлена систематически. Часть табличек царь получил из частных собраний, но львиная доля приходилась на копии, которые он повелел изготовить во всех провинциях своей страны.

Посылая чиновника Шадану в Вавилон, он снабдил его следующей инструкцией:

И заканчивает послание следующими словами:

Кроме того, при дворе царя состояли ученые и целая группа писцов.

Таким путем Ашшурбанипалу удалось создать библиотеку, где представлены все науки, все познания того времени, но, поскольку в ту эпоху наука тесно переплеталась с магией, верой во всякого рода чудеса и волшебство, главным образом библиотеку составляют различные заговоры и обрядовые тексты.

Впрочем, тут имелось довольно много текстов, посвященных врачеванию, хотя опять-таки с изрядным уклоном в магию, а также табличек, содержащих сведения из области философии, астрономии, математики, филологии. Именно здесь, в недрах холма Куюнджик, нашел Лэйярд «учебники», которые оказали неоценимую помощь при дешифровке клинописи третьего рода.

Наконец, в библиотеке были собраны царские указы, исторические заметки, дворцовые записи политического характера и даже литературные памятники – эпико-мифические рассказы, песни и гимны.

А под всем этим хранились глиняные таблички с самым выдающимся литературным произведением Месопотамии, одним из величайших мировых эпосов – сказанием о великом и грозном Гильгамеше, «на две трети боге, на одну – человеке».

Однако эти таблички нашел уже не Лэйярд, а человек, незадолго до того освобожденный из мучительного двухлетнего плена в Абиссинии. Если бы не это, Лэйярд переполнил бы чашу своей славы, ибо сказание о Гильгамеше представляет интерес не только с точки зрения литературы. В нем содержится рассказ, проливающий свет на наше древнейшее прошлое, рассказ, который и поныне изучают школьники всей Европы, хотя до находки на холме Куюнджик никто даже не подозревал об этой истории.

Ормузд Рассам был помощником Лэйярда. Когда тот начал свою министерскую карьеру, Рассам по поручению Британского музея стал его преемником.

Рассам, халдей-христианин, родился в 1826 году в Мосуле, в 1847 году начал учиться в Оксфорде, в 1854-м стал переводчиком английского посланника в Адене, а вскоре – ему в то время едва минуло 30 лет – его помощником. В 1864 году он отправился вместе с посольством к императору Абиссинии Теодросу II. Теодрос посадил его за решетку[46]. Два года провел Ормузд Рассам в абиссинской тюрьме, прежде чем снова обрел свободу с началом карательной экспедиции под командованием генерала Роберта Нейпира. Некоторое время спустя он приступил к своим раскопкам в Ниневии.

Успехи Рассама были ничуть не меньше достижений Лэйярда, однако он не располагал преимуществами, которые создали славу его предшественнику. Он не был первым и, следовательно, не мог рассчитывать, что его открытия вызовут сенсацию. Кроме того, Рассам не обладал ловкостью Лэйярда, который умел красочно рассказать о своих открытиях, придать своим выводам безукоризненную форму и, рассмотрев проблему в различных, подчас довольно смелых аспектах, представить все это на суд широкой публики и специалистов.

Можно себе представить, как подал бы Лэйярд новость о том, что ему удалось обнаружить под холмом Нимруд, который, казалось, уже давно переворошили до основания, еще один храм длиной в 50 и шириной в 30 метров. Какими красками он расцветил бы рассказ о мятеже рабочих, который Рассам подавил железной рукой, когда раскопал в 14 километрах от Нимруда, возле Балавата, не только храм Ашшурнацирапала, но и остатки расположенного на террасах города и среди бесчисленного множества самых различных древностей обнаружил бронзовые ворота высотой около 7 метров – первое и единственное в то время доказательство существования во дворцах Двуречья дверей и ворот. И наконец, как рассказал бы он о находке эпоса о Гильгамеше, даже если бы не смог (как не смог и Ормузд Рассам) оценить его в то время по достоинству.

Ведь по-настоящему это произведение, приоткрывающее завесу над давно исчезнувшим прошлым, оценили лишь в последующие годы. Сегодня, правда, упоминание о нем можно встретить на первых же страницах любого учебника мировой литературы. Однако современные авторы не слишком затрудняют себя. Они ограничиваются тем, что цитируют десять строк, дают общую литературную оценку эпоса и указывают, что он лег в основу всех последующих эпических произведений. Их меньше всего интересует содержание поэмы, а между тем оно действительно восходит к истокам человеческого рода, непосредственно к библейскому прародителю.

Обнаружить эти истоки предстояло человеку, который скончался через четыре года после своего открытия и чья заурядная фамилия совершенно несправедливо упоминается в истории археологии лишь в сносках и примечаниях.

Джордж Смит

(1840–1876)

Этого человека звали Джордж Смит. Он тоже не был специалистом-археологом – он был гравером. Родился Смит 26 марта 1840 года в лондонском Челси. С удивительным рвением этот самоучка изучал по вечерам в своей каморке первые публикации ассирийских документов и в 26 лет опубликовал несколько небольших статей о некоторых, в ту пору еще толкуемых различно, клинописных знаках. Статьи обратили на себя внимание ученого мира. Через два года Смит стал ассистентом египетско-ассирийского отделения Британского музея в Лондоне. Он умер рано, в 36 лет, оставив нам добрую дюжину трудов и прославив свое имя рядом выдающихся открытий.

В течение всего 1872 года этот бывший гравер целыми днями просиживал над расшифровкой и разбором табличек, присланных в музей Ормуздом Рассамом.

В то время никто даже не подозревал о существовании вавилоно-ассирийской литературы, достойной занять свое место в ряду других великих литератур. И Смит, старательный, но, вероятно, чуждый музам ученый, вряд ли ставил себе задачу открыть ее миру. Но, едва приступив к дешифровке текста, он увлекся одним рассказом, который заинтересовал его не столько своей формой, сколько содержанием. Чем дальше он читал, тем ближе принимал к сердцу то, о чем повествовали таблички.

Это был рассказ о могучем Гильгамеше. Смит читал о подвигах этого героя и звероподобного Энкиду, созданного богами, чтобы посрамить надменного Гильгамеша. Соблазнившая и укротившая звериную натуру Энкиду священная блудница, служительница богини Иштар, приводит его в город Урук. Признав в Гильгамеше равного по силе, Энкиду становится его другом и соратником. Они заключили вечный союз и совершили вдвоем немало героических деяний. Вместе они убивают гиганта Хумбабу (Хуваву), грозного стража ливанских кедров. Гильгамеш даже бросил вызов богам, грубо оскорбив Иштар и отвергнув ее божественную любовь.

Поклонение богине на льве, вероятно Астарте. Серебряный кулон с тонкой чеканкой, VIII–VII вв. до н. э.

Мучаясь над дешифровкой, Смит читал о том, как скончался от страшной болезни Энкиду, как оплакивал друга Гильгамеш и как отправился, чтобы избежать той же участи, на поиски бессмертия. К Утнапишти идет он, к прародителю, которому в свое время, когда боги наслали на человечество великую кару, единственному из всех людей было даровано спасение и бессмертие. И Утнапишти, прародитель, поведал Гильгамешу историю своего чудесного спасения:

У Смита загорелись глаза. Волнение сменилось уверенностью, что он находится на пороге важного открытия. Но тут в тексте, записанном на рассамовских табличках, все чаще стали обнаруживаться досадные пропуски. Как оказалось, в распоряжении Смита находился не весь великий эпос, наиболее важная для ученого последняя часть, содержащая рассказ Утнапишти, была представлена только в отрывках.

Однако то, что Смит сумел к этому времени вычитать из глиняных книг, не давало ему покоя. Он не мог молчать. Англию охватило волнение. На помощь Джорджу Смиту пришла одна популярная газета. Лондонская «Дейли телеграф» объявила, что готова выделить тысячу гиней тому, кто отправится в Куюнджик, чтобы отыскать недостающие фрагменты сказания о Гильгамеше.

Предложение толкало на авантюру, но ассистент Британского музея Джордж Смит принял вызов. Ему предстояло отправиться в Месопотамию, отделенную от Лондона несколькими тысячами километров, и там, в многослойной толще гигантского холма, едва потревоженной предшествующими раскопками, отыскать несколько глиняных табличек, причем именно тех, которых ему недоставало! Задача, равносильная поискам в озере водяной блохи, и не какой-то вообще, а совершенно определенного вида, или же пресловутой иголки в стоге сена.

Однако Джордж Смит согласился на предложение газеты.

И снова произошло невероятное: ему удалось найти недостающие фрагменты сказания!

Он привез домой 384 таблички, в том числе отсутствовавшую ранее часть истории Утнапишти, которая так взволновала его при первом чтении. Это была история Потопа – не обычного наводнения, упоминание о котором можно найти в ранней мифологии чуть ли не всех народов, а совершенно определенного Всемирного потопа, о котором впоследствии было рассказано в Библии, ибо Утнапишти не кто-нибудь, а Ной – это с полной очевидностью явствует из текста поэмы.

Друг людей бог Эа, который благоволил к Утнапишти, открыл ему во сне замысел богов покарать людской род, и Утнапишти построил корабль.

Можно ли было сомневаться в том, что это древнейший вариант библейской легенды? Библейское сказание не только в общем, но и в подробностях удивительно напоминало рассказ Утнапишти, где даже фигурируют голубь и ворон, которых, как известно, выпускал и Ной.

Находка этого текста выдвинула совершенно необычный для эпохи Джорджа Смита вопрос: неужели истины, содержащиеся в Библии, не являются изначальными?

А археология снова сделала гигантский шаг на пути изучения далекого прошлого, поставив еще одну проблему: была ли история Утнапишти действительно всего лишь легендой, подтверждающей библейское сказание? Ведь еще совсем недавно к легендам относили вообще все, что было известно о поразительно богатом крае меж Тигром и Евфратом.

Разве не выяснилось в конце концов, что во всех этих легендах есть свое рациональное зерно? Не следует ли и в рассказе о Всемирном потопе видеть нечто большее, чем простую легенду? К каким же временам следует в таком случае отнести начало истории Двуречья?

Шумерская статуэтка писца в характерной юбке из овчины. Каменное изваяние высотой почти 40 см было создано приблизительно в III тысячелетии до н. э.

Непроницаемая стена, за которой не различалось ничего, кроме мглы времен, на самом деле оказалась лишь занавесом. Когда его удалось раздвинуть, перед изумленной публикой предстал новый, никому неведомый мир, значительно более древний, чем тот, о котором знали до сих пор.

Несколькими годами позже, около 1880 года, снова француз и снова вице-консул, де Сарзек раскопал в песке возле местечка Телло скульптуру, которая сильно отличалась от всех когда-либо найденных археологами в Двуречье. Ее принадлежность к вавилонской культуре была несомненна, однако она выглядела более архаичной и монументальной и, по всей вероятности, принадлежала к еще более отдаленному периоду, ко временам далекого детства человечества, к цивилизации, значительно более древней, чем египетская, которая до того времени считалась наидревнейшей.

Найти следы цивилизации этого древнейшего народа удалось благодаря смелой гипотезе, выдвинутой одним ученым, и случайной находке де Сарзека, блестяще подтвердившей эту гипотезу.

Впрочем, речь об этом надо вести в другой главе. События, которые будут в ней описаны, происходили в 1920-е годы, а свое завершение они найдут, может быть, только сейчас, в наши дни.

А еще задолго до этого, в конце XIX века, один немец приступил к раскопкам Вавилона.

В 1878 году двадцатидвухлетний бостонский архитектор Френсис X. Бэкон решил вместе со своим приятелем Кларком отправиться в путешествие по Греции и Турции. Кларк работал в то время над историей дорийской архитектуры, и Бэкон хотел ее проиллюстрировать. Кроме небольшой субсидии, полученной от Общества архитекторов Бостона, у каждого из них было по 500 долларов – все их сбережения.

Впоследствии Бэкон писал:

Три года спустя эти на редкость предприимчивые молодые люди отправились в свое второе путешествие – на этот раз с экспедицией археологов – на раскопки Ассоса (на южном берегу полуострова Троада). Они не лишены были чувства юмора. Бэкон вспоминал:

Сильный норд-ост задержал их.

Первого апреля к этим веселым парням присоединился третий, как нельзя лучше подходивший к их компании. Это был немец Роберт Кольдевей. Двадцать лет спустя он стал одним из самых выдающихся археологов нашего столетия, а тогда ему было всего лишь 27 лет. Двадцать седьмого апреля 1882 года Бэкон записывает: «Кольдевей черезвычайно выигрывает при близком знакомстве, он именно тот человек, который подходит нам с Кларком». Такова первая характеристика, которую получил начинающий археолог, и дана она была человеком, проплывшим через всю Европу в Средиземное море на небольшом суденышке и назвавшим свою лодку «Свежим сыром» (что не мешало ему быть серьезным специалистом). На этом, однако, мы можем оставить и Кларка, и Бэкона, ибо в списках археологов они стоят далеко позади того человека, которого некогда приняли в свою компанию.

Роберт Кольдевей родился в 1855 году в Бланкенбурге, в Германии. Он учился в Берлине, Мюнхене и Вене, изучая там архитектуру, археологию и историю искусства. До 30 лет он успел принять участие в раскопках в Ассосе и на острове Лесбос. В 1887 году занимался раскопками в Вавилонии – в Сюргуле и Эль-Хиббе, позднее – в Сирии, на юге Италии и на Сицилии, а в 1894 году – снова в Сирии.

Роберт Кольдевей

(1855–1925)

С 40 до 43 лет он был преподавателем в архитектурном училище в Гёрлице – годы для него малоплодотворные. В 1898 году, в возрасте 43 лет, он приступил к раскопкам Вавилона.

Кольдевей был необычным человеком, а в сравнении с коллегами – и необычным ученым. Любовь к археологии – науке, которая выглядит весьма скучной в публикациях специалистов, – не мешала ему наблюдать людей, изучать страну, все видеть, все подмечать, на все реагировать. Не могла она в нем заглушить и бьющего через край юмора.

Перу археолога Кольдевея принадлежит множество стихотворений, полных веселых, озорных рифм и занятных афоризмов весьма легкомысленного толка. В возрасте 56 лет, будучи уже давно профессором, он, не задумываясь, опубликовал следующий новогодний стишок:

Его письма не просто способны заставить насторожиться ученого-педанта – они могут даже показаться недостойными такого человека, как Роберт Кольдевей.

Вот что он писал во время одного из своих путешествий по Италии:

Из «страны опер и теноров» он сообщал: «Люди здесь обладают голосами, это несомненно… И человек, которому трудно взять верхнее „до“, считается здесь калекой».

Все это не мешает ему буквально в следующей строке серьезно рассуждать об особенностях конструкции храмов V века до н. э. – впрочем, только до тех пор, пока мысль его не сбивается на итальянских жандармов, наблюдение за которыми доставляет ему живейшее удовольствие: «В своих мундирах с пышными галунами, в гордых треуголках, верхом на лошади они похожи на адмиралов, посаженных на коней; так они едут по пустым улицам, блюдя порядок».

В древнем Акраганте[49] он, к своему удовольствию, обнаружил античную канализацию. (Несколько позднее его осеняет идея написать книгу о развитии канализации.)

Храм в Химере[50] вдохновил его на следующее письмо:

Дороги в Италии были в то время еще небезопасны, однако Кольдевей чувствует себя разочарованным:

Второго октября 1897 года Роберт Кольдевей «под страшным секретом» сообщает одному из своих приятелей о готовящихся раскопках в Вавилоне. Дело продвигалось медленно. Второго августа 1898 года он пишет тому же приятелю о совещании у Рихарда Шёне, генерального директора Берлинского музея, и восклицает: «Вавилон будет раскопан!!» – а после двух восклицательных знаков продолжает:

Двадцать первого сентября он извещает:

Как показало будущее, выбор был сделан удачно. Кольдевей оказался именно тем человеком, которому эта задача была по плечу. Когда ему исполнилось 38 лет, он сознавался в одном из своих писем: «Во мне постоянно словно сидит кто-то, говорящий мне: „Так, Кольдевей, теперь ты можешь делать только то или только это“, и тогда все остальное перестает для меня существовать». Подобным образом он поступал всегда – и когда вокруг свистели пули разбойников, в существовании которых он сомневался, и когда он обнаружил сады Семирамиды и раскопал Этеменанки – Вавилонскую башню.

Письма Кольдевея пестрят подобного рода заметками. Это всего лишь беглые наблюдения, но они, так же как только что приведенные нами отрывки, помогают наглядно представить себе те препятствия и затруднения, с которыми археологам приходится сталкиваться на каждом шагу, но о которых не принято говорить в монографиях.

В научных публикациях, в ученых трактатах, где подводятся итоги большой, нередко многолетней научной работы, в большинстве случаев обо всем этом ничего не сообщается. Ни о климате, часто доставляющем немало неприятностей, ни о болезнях, ни об ограниченности местных властей или плохой охране, ни о всякого рода сброде, невесть откуда слетающемся к месту раскопок, ни о многих и многих других препятствиях, которые встают перед исследователями. А в письмах Кольдевея все это есть.

В них можно найти немало упоминаний о грабителях из племени шаммаров, о том, что дороги небезопасны, а потому нельзя доставить к месту раскопок тростниковые маты, сахар, лампы: водители караванов заламывают дикие цены. Его сотрудникам приходится ездить с вооруженным эскортом. Но и здесь Кольдевей не теряет чувства юмора:

Пришлось Кольдевею и самому побывать под огнем. «Для сынов пустыни ружья – своего рода хлопушки, а стрельба – удовольствие, в котором они никогда себе не отказывают». Возвращаясь с очередных раскопок, на сей раз в Фаре, он ехал прохладной ночью назад в Вавилон:

К тому времени, как провинциальная Ниневия, возведенная в ранг столицы, только начинала входить в историю, Вавилон был столицей уже 13 столетий. Своего наивысшего расцвета и могущества он достиг при царе Хаммурапи-законодателе, то есть примерно за 1250 лет до возвышения Ниневии.

В отличие от Вавилона, который после разрушения можно было отстроить вновь, от Ниневии не оставили камня на камне, что дало античному автору Лукиану основание вложить в уста Меркурия обращенную к Харону фразу: «Что касается Ниневии, мой добрый перевозчик, то она разрушена так, что от нее не осталось и следа. Трудно даже сказать, где она в свое время находилась». После этого Набопаласар основал в Вавилоне новое царство, которое его сын Навуходоносор II сделал великим и могущественным. Это новое вавилонское царство пережило Ниневию на 73 года и пало под натиском персидского царя Кира.

Двадцать шестого марта 1899 года Кольдевей приступил к раскопкам в Вавилоне, в восточном районе Каср. В отличие от Ботты и Лэйярда, он представлял себе в основных чертах историю города, развалины которого скрывались под слоем земли и щебня.

Разрез крепостных стен к северу от южной крепости Вавилона.

Найденное в Хорсабаде, Нимруде и Куюнджике, и прежде всего колоссальная библиотека Ашшурбанипала, большей частью состоявшая из вавилонских и еще более древних текстов, дали немало сведений о юге Двуречья, о его истории, о населявших эту область народах и их правителях.

Но какой Вавилон предстанет перед ним? Древнейший, относящийся к эпохе Хаммурапи и ко времени 11 царей династии Амурру, или же менее древний, отстроенный после ужасного разгрома, учиненного Синаххерибом?

Кольдевей предугадал это еще в январе 1898 года, когда не был даже уверен, что возглавить раскопки поручат именно ему. Лишь бегло ознакомившись с местностью, он послал Берлинскому музею свой отчет. «Судя по всему, – писал он из Багдада о Вавилоне, – там будут найдены главным образом постройки Навуходоносора».

Это звучит так, словно он не ожидал от раскопок особых результатов, однако радость, высказанная им после назначения, говорит скорее об обратном. Впрочем, вскоре все его сомнения рассеялись перед лицом фактов.

Пятого апреля 1899 года он писал: «Я копаю уже четырнадцать дней. Все удалось как нельзя лучше».

Первым, на что он наткнулся, была колоссальная стена. Вдоль этой стены он нашел обломки рельефов – пока еще только отдельные фрагменты: львиные гривы, пасти, хвосты, когти, глаза, ноги, бороды, глаза людей, конечности какого-то тонконогого животного, вероятнее всего газели, кабаньи клыки. На небольшом участке всего лишь в 8 метров он находит без малого тысячу обломков рельефов. Так как, по его расчетам, общая длина рельефов равнялась примерно 300 метрам, он в этом же письме добавляет: «Я рассчитываю найти по меньшей мере 37 тысяч обломков». Неплохие перспективы после 14 дней раскопок!

Самыми подробными описаниями древнего Вавилона мы обязаны греческому путешественнику Геродоту и придворному лекарю Артаксеркса II Ктесию. Больше всего поразила их воображение городская стена. О ее размерах Геродот сообщает данные, которые на протяжении двух тысячелетий относили на счет присущей путешественникам склонности к преувеличению. По его словам, стена была такой широкой, что на ней могли свободно разъехаться две колесницы, запряженные четверками лошадей!

Кольдевей обнаружил эту стену, едва лишь приступив к раскопкам, однако в дальнейшем дело продвигалось медленно. Это были, пожалуй, самые трудоемкие раскопки на свете. Достаточно сказать, что в то время, как в других раскопах культурные слои отыскивались в 2–3 метрах, максимум в 6 метрах от поверхности, здесь они были перекрыты 12-метровым, а в некоторых местах – и 24-метровым слоем земли и щебня.

Вместе с двумя сотнями рабочих Кольдевей копал день за днем и зимой и летом более 15 лет подряд…

Он одержал свою первую победу, доказав, что сведения Геродота едва ли были преувеличением. (В какой-то степени это стало уделом всех крупных археологов: Шлиман отстоял правдивость сведений Гомера и Павсания, Эванс сумел найти основания для легенды о Минотавре, Лэйярд подтвердил достоверность ряда библейских сказаний.)

Кольдевей раскопал стену из сырцового кирпича шириной в 7 метров. На расстоянии примерно 12 метров от нее возвышалась другая стена, на этот раз из обожженного кирпича, шириной в 7 метров 80 сантиметров, а за ней – третья, в свое время, очевидно, опоясывавшая ров, который наполнялся водой, если городу грозила опасность. Эта стена была сложена из обожженного кирпича и имела в ширину 3 метра 30 сантиметров.

Пространство между стенами, очевидно, в свое время заполняла земля, вероятнее всего – вплоть до кромки внешней стены. Здесь было где проехать четверке лошадей! Через каждые 50 метров вдоль стены стояли сторожевые башни. Кольдевей определил, что на внутренней стене их было 360, на внешней Ктесий насчитывал 250 башен, и, судя по всему, что нам известно, эта цифра вполне правдоподобна.

Найдя эту стену, Кольдевей раскопал самое грандиозное из всех когда-либо существовавших на свете городских укреплений. Она свидетельствовала о том, что Вавилон являлся самым крупным городом на Востоке, более крупным, чем даже Ниневия. А если считать, как это было принято во времена Средневековья, что город – это «обнесенное стеной поселение», то Вавилон был и остается самым большим городом, когда-либо существовавшим на свете.

Навуходоносор провозглашал:

По-видимому, по тем временам это была поистине неприступная крепость! И все-таки разве Вавилон не пал? Здесь можно предполагать только одно: вероятно, он был захвачен благодаря помощи изнутри. Ведь часто, когда неприятель стоит у ворот, в городе находятся люди, которые – в одних случаях справедливо, в других ошибочно – видят в своих врагах освободителей. Возможно, так же пала и эта величайшая на свете крепость.

Да, Кольдевей действительно нашел Вавилон Навуходоносора. Это при Навуходоносоре, которого пророк Даниил называл «царем царей» и «золотой головой», город стал монументально отстраиваться. Это при нем началась реставрация храмов Эмах и Эсагила, святилища бога Нинурты и древнейшего храма богини Иштар в Меркесе. Он обновил стены канала Арахту и построил первый каменный мост через Евфрат и канал Либилхигалла, он отстроил южную часть города с ее дворцами, разукрасил ворота Иштар цветными рельефами животных из глазурованного кирпича.

Его предшественники употребляли для постройки высушенный на солнце кирпич-сырец, который под воздействием непогоды довольно быстро выветривался и разрушался. Навуходоносор стал применять при постройке укреплений обожженный кирпич.

От строений более ранней эпохи в Двуречье не осталось почти ничего, кроме гигантских холмов, именно потому, что при их сооружении применялся непрочный и недолговечный материал. Но если от построек времен Навуходоносора сохранилось почти так же мало следов, то по другой причине: на протяжении долгих столетий местное население смотрело на развалины как на своего рода склад строительных материалов и брало там кирпич для своих нужд. Та же участь постигла во времена Средневековья языческие храмы Древнего Рима.

План Старого города Вавилона. Зиккурат Этеменанки и храм Мардука Эсагила явно отличаются.

Современный иракский город Хилла и многие окрестные поселения целиком выстроены из кирпичей Навуходоносора (это не вызывает никаких сомнений, ибо на кирпичах стоит его клеймо). И даже современная плотина, отделяющая воды Евфрата от канала Хиндийе, в основном сложена из кирпичей, по которым некогда ходили древние вавилоняне. Не исключено, что археологи будущего, раскопав остатки этой плотины – ведь когда-нибудь и она придет в ветхость и будет разрушена, – решат, что это тоже остатки строений времен Навуходоносора.

Дворец – нет, целый комплекс дворцов, дворец-город, раскинувшийся на огромной площади, который вечно неудовлетворенный Навуходоносор постоянно продолжал расширять, считая все выстроенное уже не отвечающим «достоинству его величия», – этот дворец со своими богатейшими украшениями, многоцветными барельефами из глазурованного кирпича был настоящим чудом – холодным, чуждым, варварским чудом роскоши! Между прочим, Навуходоносор утверждал, что построил его весь за 15 суток – версия, которая передавалась из поколения в поколение на протяжении столетий как абсолютно достоверная.

Однако из всех находок Кольдевея в Вавилоне три буквально ошеломили весь мир: сад, башня и улица, равных которым не было на свете.

В один прекрасный день Кольдевей нашел в северо-восточном углу южной части города остатки весьма своеобразного, совершенно необычного сводчатого сооружения. Археолог был озадачен. Во-первых, за все время раскопок в Вавилоне он впервые встретил подземные сооружения. Во-вторых, в Двуречье еще никому не приходилось сталкиваться с подобной формой сводов.

В-третьих, здесь был колодец, состоявший из трех совершенно необычных шахт. После долгих раздумий Кольдевей, не будучи все же уверен в своей правоте, предположил, что это остатки водозаборного колодца с ленточным водоподъемником, который, разумеется, не сохранился. Вероятно, в свое время он предназначался для беспрерывной подачи воды.

Наконец, в-четвертых, свод был выложен не только кирпичом, но и камнем, причем таким камнем, какой встретился до того Кольдевею лишь раз – у северной стены района Каср.

Совокупность всех деталей позволяла увидеть в этом сооружении на редкость удачную для того времени конструкцию, как с точки зрения техники, так и с точки зрения архитектуры. Должно быть, сооружение это предназначалось для совершенно особых целей.

И вдруг Кольдевея осенило! Во всей литературе о Вавилоне, начиная с произведений античных авторов: Иосифа Флавия, Диодора, Ктесия, Страбона и других – и кончая клинописными табличками, – везде, где речь шла о «грешном» городе, про использование камня при строительстве упоминалось лишь дважды (причем это подчеркивалось особо) – применительно к северной стене района Каср (где его обнаружил Кольдевей) и к висячим садам Семирамиды.

Неужели Кольдевею действительно удалось напасть на след этих великолепных садов, которые прославились на весь Древний мир и вошли в число «семи чудес света», – садов легендарной царицы Семирамиды?¹²¹³

Кольдевей еще раз перечитал античные источники. Он взвешивал каждую фразу, каждую строчку, каждое слово. Он даже отважился вступить в чуждую ему область сравнительного языкознания и в конце концов пришел к убеждению, что его предположение верно.

Да, найденное сооружение не могло быть ничем иным, кроме как сводом подвального этажа вечнозеленых висячих садов Семирамиды, внутри которого находилась удивительная для тех времен водоподводящая система.

Но о чуде больше говорить не приходилось, ибо что, собственно, такое были эти сады, разбитые на крыше здания, если Кольдевей не ошибся в своих предположениях? Несомненно, они являли собой очень красивое, поражающее воображение зрелище, значительное достижение техники того времени, но не больше. Вряд ли они заключали в себе больше удивительного, чем другие постройки в том же Вавилоне, которые Геродот, однако, не отнес к чудесам света.

(Надо сказать, что все наши сведения о легендарной Семирамиде весьма недостоверны и спорны. Мы обязаны им в основном Ктесию, который известен своей буйной фантазией. Так, колоссальное изображение Дария в Бехистуне, по утверждению Ктесия, является изображением Семирамиды, окруженной сотней телохранителей! Согласно Диодору, Семирамида была покинута своими родителями и вскормлена голубями. Впоследствии она вышла замуж за придворного, у которого ее и забрал царь. Она носила такую одежду, что «нельзя было понять, мужчина она или женщина». После того как Семирамида передала престол своему сыну, она обратилась в голубя и улетела из дворца – прямо в бессмертие.)

Вавилонская башня!

Сооружение, о котором в Библии говорится:

Кольдевею удалось обнаружить всего-навсего гигантский фундамент. В надписях же речь шла о башнях. Та башня, о которой говорится в Библии (она, очевидно, действительно существовала), была, вероятно, разрушена еще до эпохи Хаммурапи. На смену ей выстроили другую, которую воздвигли в память о первой. До нас дошли следующие слова Набопаласара:

А сын его Навуходоносор добавил:

Вавилонская башня поднималась гигантскими террасами. Геродот говорит, что ее составляли 8 башен, поставленных друг на друга; чем выше, тем размер башни был меньше. На самом верху, высоко над землей, располагался храм. (В действительности башен было не 8, а 7.)

Башня стояла на равнине Сахн, что буквально переводится как «сковорода». Кольдевей отмечает:

Основание башни достигало в ширину 90 метров; столько же метров она имела и в высоту. Из этих 90 метров 33 приходились на первый ярус, 18 – на второй и по 6 метров – еще на четыре, с третьего по шестой. Самый верхний, седьмой ярус высотой в 15 метров отводился для храма бога Мардука. Покрытое золотом, облицованное голубым глазурованным кирпичом, святилище было видно издалека и как бы приветствовало путников.

Каждый большой вавилонский город имел свой зиккурат, но ни один из них не мог сравниться с Вавилонской башней. На ее строительство ушло 85 миллионов кирпичей. Колоссальной громадой возвышалась она над всей округой.

Мардук, самый могущественный бог вавилонского Олимпа, со своим символическим животным – драконом.

Так же как и египетские пирамиды, Вавилонскую башню воздвигли рабы, не без участия бичей надсмотрщиков. Но есть и различия.

Пирамиду строил один правитель на протяжении своей, нередко короткой, жизни, строил для себя одного, для своей мумии, для своего «Ка». Вавилонскую башню возводили целые поколения правителей: начатое дедом продолжали внуки.

Если египетская пирамида разрушалась или ее разоряли грабители, никто не давал себе труда ее восстановить, не говоря уже о наполнении новыми сокровищами. Вавилонский зиккурат был разрушен неоднократно, и каждый раз его восстанавливали и украшали заново.

Это и понятно: правители, сооружавшие зиккураты, строили их не для себя, а для всех. Зиккурат был святыней, принадлежавшей всему народу. Он был местом, куда стекались тысячи людей для поклонения верховному божеству Мардуку.

Красочная это была, вероятно, картина. Толпы народа валят из нижнего храма, где перед статуей Мардука совершалось жертвоприношение.

(По словам Геродота, эта статуя, отлитая из чистого золота, весила вместе с троном, скамеечкой для ног и столом 800 талантов. В храме хранился своего рода эталон таланта – каменная утка, «истинный талант», как гласила начертанная на ней надпись. Ее вес равнялся 29,68 кг. Таким образом, если верить Геродоту, статуя Мардука – а она была из чистого золота – весила более 23 700 кг.)

Потом народ поднимался по гигантским каменным ступеням лестницы Вавилонской башни на второй ярус, расположенный на высоте более 30 метров над землей. А жрецы тем временем спешили по внутренним лестницам на третий уровень, а оттуда проникали потайными ходами в святилище Мардука на вершине башни. Голубовато-лиловым цветом отсвечивали глазурованные кирпичи, которыми облицевали стены верхнего храма.

Геродот видел это святилище в 458 году до н. э., то есть примерно через 150 лет после сооружения зиккурата. В ту пору оно еще, несомненно, находилось в хорошем состоянии. В отличие от нижнего храма, здесь не было статуй – не было вообще ничего, если не считать ложа и позолоченного стола. (Как известно, все знатные люди на Востоке, а также греческая и римская знать возлежали во время трапезы.)

В это святилище народ доступа не имел: здесь появлялся сам Мардук, а обычный смертный не мог лицезреть его безнаказанно для себя. Только одна избранная женщина проводила здесь ночь за ночью, готовая разделить с Мардуком ложе. «Они утверждают, – пишет Геродот, – будто сам бог посещает этот храм и отдыхает на этом ложе, но мне это представляется весьма сомнительным».

А вокруг храма, охваченные кольцом стены́, поднимались дома, где жили паломники, прибывавшие в дни больших праздников из дальних и ближних мест для участия в праздничной процессии, и дома для жрецов Мардука – как служители бога, короновавшего царя, они, несомненно, обладали большой властью.

Таким был двор, посреди которого возвышалась Этеменанки – вавилонский Ватикан.

Тукульти-Нинурта, Саргон, Синаххериб и Ашшурбанипал брали Вавилон штурмом и разрушали святилище Мардука – Этеменанки, Вавилонскую башню. Набопаласар и Навуходоносор отстраивали ее заново.

Кир, завладевший Вавилоном после смерти Навуходоносора, был первым завоевателем, который не тронул город. Его настолько поразили масштабы Этеменанки, что он не только запретил что-либо разрушать, но приказал соорудить на своей могиле памятник в виде миниатюрного зиккурата, маленькой Вавилонской башни.

И все-таки башня снова была разрушена. Персидский царь Ксеркс оставил от нее одни развалины, которые увидел на своем пути в Индию Александр Македонский.

Александра тоже поразили гигантские руины. Он тоже стоял перед ними как завороженный. По его приказу 10 тысяч человек, а затем и все его войско на протяжении двух месяцев убирали мусор; Страбон упоминает в связи с этим о 600 тысячах поденных выплат.

Двадцать два столетия спустя на том же месте стоял западноевропейский ученый. Он искал не славы, а знаний, в его распоряжении было не 10 тысяч человек, а всего лишь 250. В течение 11 лет он выдал 800 тысяч поденных заработков. И в результате выяснил, каким было это не имевшее себе равных сооружение!

Висячие сады еще в древности были отнесены к числу «семи чудес света», а Вавилонская башня и поныне является символом людской заносчивости. Однако Кольдевей разыскал не только эти легендарные сооружения. Он раскопал еще один из кварталов города, и, хотя об этом квартале упоминали надписи, известен он был далеко не всем.

Собственно говоря, это был даже не квартал, а всего лишь улица, но, когда Кольдевей откопал ее, перед ним предстала, пожалуй, самая великолепная дорога на свете, великолепнее дорог древних римлян и даже дорог Нового Света, если только не связывать с понятием «великолепная» ее протяженность. Улицу соорудили не для перевозок и передвижения, это был ритуальный путь, по которому шествовал Великий Господин Мардук – объект поклонения и служения для всех в Вавилоне, включая Навуходоносора.

Навуходоносор, который строил в течение всех 43 лет своего правления, оставил подробное сообщение об этой дороге:

Итак, это была дорога ритуальных шествий в честь бога Мардука, но одновременно она являлась составной частью городских укреплений. Улица напоминала ущелье: слева и справа на всем протяжении ее возвышались семиметровые крепостные стены, поскольку она вела от укреплений до ворот Иштар (Иштар-сакипат-тебиша, упоминаемых в надписи), за которыми только и начинался собственно город.

А так как другого пути не было, любому неприятелю приходилось, прежде чем попасть в город, обязательно проследовать по этой дороге. И тогда она становилась дорогой смерти.

Тревожное ощущение, охватывающее в каменном мешке любого врага, несомненно, усугублялось тем, что со стен улицы на него глядели 120 львов с развевающимися желто-красными гривами, с оскаленными клыкастыми пастями. Они стояли в угрожающих позах чуть ли не через каждые 2 метра – великолепные желто-белые рельефы на темно-голубом или светло-голубом фоне, выложенные из глазурованного кирпича, украшали обе стороны улицы. Ширина улицы равнялась 23 метрам.

Вымостили улицу огромными квадратными известняковыми плитами; они лежали на кирпичном настиле, покрытом слоем асфальта. Каждая сторона плиты имела более 1 метра в длину, края плит украшала инкрустация из красной брекчии. Все стыки и зазоры между плитами были залиты асфальтом, а на внутренней стороне каждого камня высекли надпись: «Я – Навуходоносор, царь Вавилона, сын Набопаласара, царя Вавилона. Вавилонскую улицу замостил я для процессии Великого Господина Мардука каменными плитами из Шаду. Мардук, Господин, даруй нам вечную жизнь!»

Даже кирпичи твердят имя царя: «Навуходоносор, царь Вавилонский, смотритель Эсагилы и Эгиды, сына Набопаласара, царя Вавилонского» – примерное содержание кирпичных клейм, которыми были отмечены кирпичи для построек Навуходоносора.

Ворота были вполне достойны дороги. Они и поныне вместе с 12-метровыми стенами представляют собой самое примечательное из всего, что сохранилось от древнего Вавилона. Собственно говоря, они состояли из двух гигантских ворот с мощными, выдающимися вперед башнями. И здесь тоже, куда бы путник ни кинул взор, везде можно было увидеть изображения священных животных. Кольдевей насчитал на воротах 575 рельефов. Они должны были внушать путнику трепет перед могуществом лежащего за ними города.

Однако на воротах не было изображений львов – зверей богини Иштар. Их украшали изображения быков, священного животного Раммана (или Адада), бога погоды, и Сирруша, дракона, змея-грифона, которому покровительствовал бог Мардук; это был фантастический зверь с головой змеи, высунутым из пасти раздвоенным языком и рогом на плоском черепе. Все тело его покрывала чешуя, а на задних лапах, таких же длинных, как и передние, имелись когти, как у птицы. Это и был знаменитый вавилонский дракон.

И снова рациональное зерно библейского рассказа освобождалось от наслоений легенд и вымысла. Даниил, который сидел здесь, в Вавилоне, во рву с семью львами, познал могущество Яхве и доказал, что дракон бессилен против его Бога, которому суждено было стать Богом последующих тысячелетий. Кольдевей замечает:

Какое зрелище должна была представлять большая новогодняя процессия, двигавшаяся по этой дороге, дороге, посвященной Мардуку!

Впрочем, это, безусловно, слабое сравнение. Вавилонские обряды, вероятно, были значительно более величественным, мощным, блестящим и еще более варварским зрелищем, судя по тому, что известно о шествиях подземных богов из Комнаты судей в храме Эсагила к берегам Евфрата, трехдневных молитвах и поклонении этим богам, а затем их триумфальном возвращении.

Дракон Сирруш (Мушхуш, Мушхушу) был символическим животным вавилонского бога Мардука. Чудовище в чешуе, с птичьими когтями и львиными лапами, раздвоенным языком и рогом на лбу часто украшало ворота Иштар Вавилона.

На рубеже старой и новой эры, при парфянском владычестве, началось запустение Вавилона. Здания разрушались. Ко времени владычества Сасанидов (224–651) там, где некогда возвышались дворцы, остались лишь немногочисленные дома, а ко времени арабского Средневековья, к XII веку, – лишь отдельные хижины.

Сегодня здесь видишь пробужденный стараниями Кольдевея Вавилон – руины зданий, блестящие фрагменты, остатки своеобразной, единственной в своем роде роскоши. И поневоле вспоминаются слова пророка Иеремии: «И поселятся там степные звери с шакалами, и будут жить на ней страусы, и не будет обитаема вовеки и населяема в роды родов» (Иер. 50: 39).

Если сегодня черная кошка перебежит нам дорогу и мы повернем назад (ох уж эти суеверия!), вспомним ли мы в этот момент о вавилонянах? Вспоминаем ли мы об этом древнем народе, когда бросаем взгляд на циферблат наших часов, имеющий двенадцать делений, или покупаем дюжину носовых платков? Но ведь мы как будто привыкли к десятичной системе счета? Помним ли мы о вавилонянах, когда говорим, что такой-то или такая-то родилась под счастливой звездой? А следовало бы вспомнить – ведь наше мышление, наше восприятие мира в известной степени сложилось в Вавилоне.

Тщательное изучение истории человечества позволяет почувствовать в какой-то момент дыхание вечности. В такие минуты убеждаешься, что из пятитысячелетней истории рода людского не все утеряно безвозвратно.

Многое из того, что когда-то считалось верным, мы сейчас отрицаем, но независимо от того, правильны были представления древних или нет, приняты они нашим сознанием или не находят себе в нем места, они продолжают жить.

Этот момент наступает неожиданно, и тогда внезапно начинаешь понимать, какой груз мыслей и представлений предшествующих веков тяготеет над человеком. Как вечное наследие вошли они в наше сознание. В большинстве случаев мы даже не отдаем себе отчета в величине и значении этого наследия, даже не умеем его должным образом использовать.

Во время раскопок в Вавилоне археологи, как это ни было неожиданно, буквально с каждым взмахом заступа убеждались в том, что многие из мыслей и представлений этого древнего народа живут в нашем сознании и подсознании, влияя на наши чувства и восприятие окружающего мира.

Но еще более неожиданным явилось открытие, что и вавилонская мудрость была унаследованной – доказательства тому становились все многочисленнее – и что своим происхождением она обязана народу еще более древнему, чем семиты-вавилоняне и даже египтяне.

Существование этого народа доказано самым необычным путем, поэтому данное открытие, безусловно, является одним из наиболее блестящих достижений человеческого разума. Оно явилось плодом размышлений и рассуждений дешифровщиков клинописи. Существование этого народа было – лучше тут не скажешь – вычислено.

Когда путем сложнейших вычислений астрономы впервые смогли предсказать появление в определенном месте в определенный час никем еще невиданной безымянной планеты и эта планета действительно появилась в предсказанном месте в предсказанный час, астрономическая наука пережила величайший триумф.

Нечто подобное случилось, когда русский ученый Д. И. Менделеев разглядел в кажущемся хаосе известных и, как в то время считалось, неделимых химических элементов определенную закономерность свойств, на основе которой составил периодическую таблицу и предсказал существование целого ряда тогда неизвестных простых веществ.

То же самое произошло в антропологии: на основании чисто теоретических умозаключений Геккель предположил существование в прошлом промежуточной формы между человеком и обезьяной, которую он назвал питекантропом. Догадку Геккеля блестяще подтвердил Эжен Дюбуа, нашедший в 1892 году на острове Ява остатки черепа получеловека-полуобезьяны, вполне соответствующего геккелевской реконструкции.

После того как стараниями последователей Роулинсона были устранены трудности в дешифровке, знатоки клинописи смогли посвятить свои труды частным проблемам, в том числе вопросам о происхождении клинописных знаков, о вавилоно-ассирийских языковых взаимосвязях. Пытаясь обобщить некоторые факты, они сделали выводы, которые в конце концов привели их к одной удивительной мысли.

Многозначность вавилоно-ассирийских знаков не может быть объяснена, если искать разгадку в них самих. Такая запутанная письменность, такая причудливая смесь алфавитного, силлабического и рисуночного письма не могла быть исконной. Она не могла возникнуть в таком виде, когда вавилоняне появились на арене истории. Она могла быть только производной, ее характер свидетельствовал о длительном развитии.

Сотни отдельных языковедческих исследований, взаимно дополнявших и корректировавших друг друга, были сведены учеными воедино. И тогда оформилась одна обобщающая гипотеза, суть которой сводилась к следующему: клинопись изобретена не вавилонянами и ассирийцами, а каким-то другим народом, по всей вероятности несемитского происхождения, пришедшим из гористых восточных районов, существование которого еще не подтверждалось ни одной находкой.

Подобной гипотезе можно было отказать в чем угодно, только не в смелости. И тем не менее с течением времени ученые так уверовали в свою правоту, что даже дали загадочному народу имя, хотя существование его еще не было доказано и упоминание о нем не сохранилось ни в одной надписи.

Некоторые исследователи называли этот народ аккадцами, а уже упоминавшийся Жюль Опперт назвал его шумерами, и это название привилось. Оно происходило от титула наиболее древних правителей южной части Двуречья, которые именовали себя царями Шумера и Аккада.

И подобно тому как когда-то обнаружились вычисленная планета, недостающие элементы в таблице Менделеева и останки питекантропа, в один прекрасный день отыскались первые следы неведомого народа, который дал письменность вавилонянам и ассирийцам. Только ли письменность? Прошло еще немного времени, и можно было с уверенностью сказать: почти все в культуре Вавилона и Ниневии следует отнести на счет предшествовавшей ей культуры таинственных шумеров.

Мы уже упоминали Эрнеста де Сарзека, помощника французского консула. До того как попасть в Месопотамию, он не имел ни малейшего понятия о целях и задачах археологии, но при виде развалин и холмов Двуречья в нем заговорило то же любопытство, что и в Поль-Эмиле Ботте (со времени его раскопок прошло уже 40 лет).

Счастье сопутствовало де Сарзеку. Едва приступив к раскопкам, которые он вел еще совсем по-дилетантски, француз нашел у подножия холма статую, непохожую на все до сих пор найденные. Он стал копать дальше и снова добился успеха: обнаружил надписи и первые осязаемые следы «предсказанного» народа – шумеров.

Статуя местного правителя, князя или царя-жреца Гудеа, изваянная из диорита и великолепно отполированная, была самой драгоценной из тех великолепных скульптур, которые погрузили на корабли и отправили в Лувр. Какое волнение вызвали они среди ученых!

Даже самые рассудительные и отнюдь не склонные к манипуляциям с датами ассириологи вынуждены были, принимая во внимание новые находки и данные, почерпнутые из найденных тогда же надписей, прийти к заключению, что некоторые из обнаруженных памятников и фрагментов относятся к III–IV тысячелетиям до н. э., то есть к цивилизации еще более древней, чем египетская.

Де Сарзек копал в течение четырех лет – с 1877 по 1881 год. С 1888 по 1900 год американцы Хильпрехт, Петере, Хайне и Фишер производили раскопки в Ниппуре и Фаре. С 1912 по 1913 год в Эрехе вело раскопки Немецкое восточное общество. В 1928 году оно перенесло поиски в другие места, а в 1931 году были возобновлены раскопки в Фаре, на сей раз американским Обществом по изучению Востока под руководством Эриха Ф. Шмидта.

В результате археологи обнаружили большие сооружения – ступенчатые пирамиды-зиккураты, без которых, казалось, города Двуречья так же трудно себе представить, как, скажем, мечеть без минарета или церковь без колокольни. Отыскались и надписи, позволявшие проследить историю месопотамского мира далеко в глубь веков. Для истории Месопотамии это явилось открытием по меньшей мере такого же значения, как для истории Греции – открытие крито-микенской культуры.

Но истоки шумерской культуры уходили в еще более далекую эпоху. Казалось, начало ее и в самом деле относится если не ко временам Сотворения мира, описанным в Библии, то, уж во всяком случае, к периоду, последовавшему за Всемирным потопом, который суждено было пережить только Ною. Разве в сказании о Гильгамеше, в том самом сказании, недостающие фрагменты которого Джордж Смит искал и в конце концов нашел среди миллионов глиняных черепков, похороненных в холме Куюнджик, не говорилось о подобном потопе?

В 1920-е годы английский археолог Леонард Вулли предпринял раскопки в Уре – библейском городе Уре Халдейском, на родине Авраама. Он доказал, что и в сказании о Гильгамеше, и в Библии речь идет об одном и том же потопе, более того, что этот потоп является историческим фактом.

Если сжать мокрую губку так, чтобы она заняла лишь часть своего объема, она, разумеется, станет почти сухой. Так же будет сух и наш рассказ, если мы изложим всю историю Ассиро-Вавилонии на нескольких страницах. И все же подобный обзор, несмотря на сухость, может оказаться полезным, особенно для тех, кто, не довольствуясь «историями», хочет получить представление об истории вообще.

Развернутый рисунок с цилиндрической печати диаметром 1,9 см из Персеполя.

Сцену со львом, преследующим крылатого козла, и летящей птицей обрамляют два «дерева жизни».

История Месопотамии не является столь же однородной, как, скажем, история Египта. При знакомстве с ней поневоле приходит на ум сравнение с начальным периодом греко-римской культуры. Когда-то в район Тиринфа и Микен пришел невесть откуда взявшийся чужой, неведомый народ и создал здесь центры своей цивилизации, а затем сюда вторглись с севера ахейцы и дорийцы. Смешиваясь и переплавляясь в течение многих веков, культуры этих народов сформировали ту культуру, которую мы сейчас называем древнегреческой, эллинской.

Точно так же пришлый народ шумеров заселил долину Тигра и Евфрата, принеся с собой сложившуюся культуру, письменность и законы¹⁴¹⁵. В конце концов он был на протяжении немногих столетий уничтожен варварскими племенами, но на удобренной им почве культуры выросла и расцвела наследница царства Шумера и Аккада – Вавилония.

В Библии говорится о смешении языков при постройке Вавилонской башни. Действительно, в Вавилоне существовало два государственных языка – шумерский и семитский (с течением времени шумерский язык стал языком жрецов и законников). Кроме того, в страну привносили свои диалекты амориты, амореи, эламиты, касситы и другие вторгшиеся в этот район племена, а в Ассирию – лулубеи, хурриты, хетты.

Первым местным царем, которому удалось объединить под своей властью обширную территорию – весь район от Элама до Тавра, – был Саргон I (2684–2630 до н. э.)¹⁶. О его рождении сохранился миф, чрезвычайно напоминающий легенды о рождении Кира и Ромула, Кришны, Моисея и Персея: мать зачала его непорочно, а родив, положила ребенка в корзинку и пустила вниз по реке. Подобрал Саргона Акки-водонос. Он взял мальчика к себе, воспитал и сделал водоносом и садовником. Потом богиня Иштар возвела приемыша на царский трон. Долгое время считалось, что Шаррумкен («истинный царь», Саргон) – личность мифическая. Сегодня его деятельность, а она была довольно значительной, подтверждена документально.

Династия Саргона царствовала 200 лет, затем она пала. После этого начинаются вторжения горных племен, прежде всего гутий. Они грабят и разоряют страну. Города-государства ведут ожесточенную борьбу за господство. Отдельные цари-жрецы Ура и Лагаша, такие как Ур-Бау (Ур-Баба) и Гу-деа, приобретают на время большое влияние. Несмотря на политические распри, искусство и наука, выросшие на почве шумерского культурного наследия, достигают в это время высшего расцвета, их влияние весьма плодотворно сказывается затем на протяжении всех последующих четырех тысячелетий истории человечества.

Хаммурапи, правившему 42 года, удалось в жестокой политической борьбе вновь объединить страну, причем не без помощи оружия. По своему могуществу и культуре она теперь имела все основания претендовать на первенство среди остальных стран мира.

Хаммурапи был не только воином; у него хватило выдержки, получив власть, 25 лет спокойно ждать, пока состарится его главный враг, царь Ларсы Рим-Син, с тем чтобы наверняка разбить его.

Кроме того, Хаммурапи был первым в истории великим законодателем. «Для того чтобы сильный не обижал слабого, чтобы с сиротами и вдовами поступали по справедливости, он велел начертать в Вавилоне, в храме Эсагила, свои законы на каменной стеле и поставить ее перед статуей, на которой он был изображен как царь справедливости». Впрочем, небольшие кодексы законов существовали и до него: один – царя Исина, другой Шульги – царя из III династии Ура.

В 1947 году американский археолог Фрэнсис Стил сопоставил найденные в Ниппуре четыре клинописных фрагмента и обнаружил, что они представляют собой отрывки из кодекса законов царя Липит-Иштар (XX век до н. э.). Таким образом, он нашел кодекс, составленный на полтора столетия ранее свода законов Хаммурапи.

Однако Хаммурапи заслужил славу законодателя прежде всего тем, что собрал разрозненные локальные законы и предписания в единый свод. Триста с лишним параграфов этого свода не утратили своего значения и тогда, когда Вавилонское царство уже давно пало.

Необыкновенный подъем надолго исчерпал производительные силы шумеро-вавилонского государства. Политическая раздробленность ослабила государственную власть; экономика была подорвана. При Кадашмане-Энлиле I и Бурна-Буриаше II Вавилон поддерживал торговые связи со всеми соседними странами вплоть до Египта. Сохранилась переписка, которая велась около 1370 года до н. э. с Аменофисом III и Аменофисом IV. И даже когда страна освободилась от касситского ига, арамейские бедуины и вторгавшиеся с севера ассирийцы позаботились о том, чтобы Вавилонское государство не смогло возродиться.

Здесь снова напрашивается прямая параллель с греко-римской культурой.

Так же как впоследствии Афинам пришлось стать безучастным свидетелем постепенного разрушения собственной культуры, религии, науки, искусства выскочкой Римом, создавшим на базе греческой культуры свою бездушную цивилизацию, так и Вавилонскому царству с его главным городом Вавилоном пришлось увидеть возрождение своей культуры в разбогатевшей Ассирии, которая в конце концов создала Ниневию – город, бывший по отношению к Вавилону тем же, чем был Рим по отношению к Афинам.

Тукульти-Нинурта I (ок. 1250 года до н. э.) был первым ассирийцем, которому удалось взять в плен вавилонского царя. При Тиглатпаласаре I (ок. 1100 года до н. э.) Ассирия стала великой державой, однако при его преемниках она настолько ослабла, что кочевые племена арамейцев не только заставали ее не раз врасплох, но даже селились на ее территории. Лишь Ашшурнацирапалу II (884–859 годы до н. э.), а вслед за ним Салманасару IV (781–772 годы до н. э.) удалось возродить мощь государства, расширить его границы вплоть до Средиземного моря, завоевать всю Сирию и даже обложить данью финикийские города¹⁷. Ашшурнацирапалу город Калах (Кальху) – царская столица – обязан великолепным дворцом, а Ниневия – храмом Иштар.

Семирамида (Шаммурамат) царствовала четыре года; ее сын Ададнерари (810–782 годы до н. э), решив, что политический успех «стоит мессы», пытался ввести в Ассирии почитание вавилонских богов, однако только Тиглатпаласар III (745–727 годы до н. э., в Библии он фигурирует под именем Фула), необыкновенно энергичный узурпатор, вернул Ассирии право именовать себя великой державой и в соответствии с этим поступать. При Тиглатпаласаре III границы государства простирались от Средиземного моря до Персидского залива. Он вторгся в пределы Армении и Персии и покорил народы, которые вряд ли удалось бы подчинить себе кому-либо другому, так как они были необыкновенно воинственными; завоевал Дамаск и захватил значительную часть Северного Израиля. Помимо перечисленных нами царей, страной правили и многие другие, однако они не заслуживают упоминания в кратком обзоре.

Мы переходим к Саргону II (722–705 годы до н. э.), победителю хеттов Кархемиша, при котором Ассирия испытала власть, быть может, самой жестокой политической централизации. Он был отцом Синаххериба Бесноватого (705–681 годы до н. э.), разрушившего Вавилон, и дедом Асархаддона (681–669 годы до н. э.), который отстроил Вавилон, одержал на севере победу над киммерийцами, а в 671 году до н. э. завоевал в Египте Мемфис и ограбил его, пополнив казну Ниневии; наконец, он был прадедом Ашшурбанипала (668–626 годы до н. э.)¹⁸, который, правда, потерял в борьбе с фараоном Псамметихом I египетские завоевания отца, но зато был силен в интригах и довел своего мятежного брата, правителя Вавилона, до самоубийства. Ашшурбанипал основал величайшую библиотеку древности в Ниневии (ее превзошла только знаменитая Александрийская библиотека) и, несмотря на многие военные походы, был скорее мирным правителем, чем завоевателем.

Из последующих правителей следует упомянуть Синша-ришкуна (625–606 годы до н. э.)¹⁹, который не смог удержать власть в своих руках и не сумел противостоять все усиливавшемуся натиску мидийцев. Он доверился халдейскому полководцу Набопаласару, но тот изменил ему в самый критический момент. И когда мидийцы ворвались на улицы Ниневии, Синшаришкун сжег себя вместе со своими сокровищами и женами на гигантском костре. Согласно Диодору, который, в свою очередь, ссылается на Ктесия, высота костра достигала чуть ли не 400 футов. В костре погибло также 152 золотых ложа, такое же количество золотых столов, 10 миллионов золотых талантов, 100 миллионов серебряных и множество драгоценных пурпурных одеяний.

Было ли это концом вавилоно-ассирийской истории? С воцарением полководца-изменника Набопаласара на вавилонском троне снова появился узурпатор. Он расчистил дорогу для своего сына Навуходоносора II (604–567 годы до н. э.), «цезаря» Двуречья.

Великолепие и роскошь, силу самодержавной власти, которую теперь увидел Вавилон, нельзя отнести только на счет духа, традиции и древнейшей культуры этого города. Все это было воспринято как бы в преломлении через культуру Ассирии и Ниневии. Ни в чем это новое царство не соприкасалось со старой культурой, старыми обычаями, старыми общественными формами. Сегодня мы называем его «нововавилонским». Это была декадентская цивилизация, сложившаяся на почве старой.

Все деяния Навуходоносора носили цивилизаторский характер. В дошедших до нас надписях восхваляются его заслуги в области техники: он строил каналы, разбивал парки, соорудил бассейн, воздвиг бесчисленное множество зданий – светских и духовных. Однако вслед за расцветом той или иной цивилизации следует ее регресс и упадок. Через шесть лет после смерти Навуходоносора дворцовый переворот смел его династию. Последний правитель Вавилона Набонид (555–539 годы до н. э.), чудаковатый святоша, погиб во время штурма царского дворца, который был сдан предателями персидскому царю Киру.

Так, в годы правления Навуходоносора культура Двуречья пережила свой последний подъем.

В 1927–1928 годах сорокасемилетний археолог Леонард Вулли приступил к раскопкам города Ур на Евфрате – легендарной родины Авраама. Прошло немного времени, и он обнаружил массу богатейших материалов, относящихся к жизни и истории шумерского народа. Вскрыв царские гробницы Ура, он нашел сказочные сокровища и тем самым расширил наши знания о вавилонской предыстории, что было ценнее всего найденного им золота. В результате этот древнейший период истории человеческой культуры неожиданно заиграл всеми красками.

Леонард Вулли

(1880–1960)

Среди многочисленных находок Вулли (перечислять их здесь не место) были две особенно интересные: парик одной шумерской царицы и пластинка с мозаичной инкрустацией, так называемый штандарт из Ура. Важным для наших представлений о древнейшем периоде истории человечества явилось открытие, которое подтвердило историческую достоверность одного из самых впечатляющих рассказов Библии.

Наконец, любопытной оказалась находка, познакомившая нас с похоронными обрядами, существовавшими 5 тысячелетий назад, причем такими, о которых мы даже и не подозревали.

Вулли начал с того, что прорыл в холме траншею – с этого обычно начинались любые археологические исследования. Слой золы, битого кирпича, глиняных обломков, щебня и мусора достигал здесь толщины 12 метров. Именно тут находились остатки захоронений царей Ура. В гробнице одной правительницы Вулли обнаружил богатые украшения, золотые сосуды, две лодки – медную и серебряную – длиной 60 сантиметров и головной убор царицы. Густой парик украшали три шнура из ляпис-лазури и красного сердолика. На первом (нижнем) из этих шнуров висели золотые кольца, на втором – золотые буковые листочки, на третьем – ивовые листья и золотые цветы. В парик был воткнут гребень, украшенный золотыми цветами, инкрустированный ляпис-лазурью. Спиральные золоченые нити украшали виски, а золотые серьги в форме полумесяца – уши.

Кэтлин Вулли сделала попытку реконструировать по одному из найденных здесь черепов внешний облик царицы, которая некогда носила парик. Прическу она воссоздала по изображениям, сохранившимся на керамике. Эта реконструкция, очевидно весьма близкая к оригиналу, находится сейчас в Университетском музее Филадельфии. Найденные изделия свидетельствуют о высоком мастерстве обработки драгоценных металлов и тонком художественном вкусе. Среди золотых украшений, найденных в Уре, есть такие, за которые не пришлось бы краснеть и знаменитому парижскому ювелиру Картье.

Вторая важная находка, так называемый штандарт, который Вулли отнес к 3500 году до н. э., состоит из двух прямоугольных деревянных пластинок, каждая длиной 55 см и шириной в 22,5 см, и двух треугольников. Можно предположить, что пластинки, прикрепленные к шесту, несли впереди процессий и шествий.

Инкрустированный перламутром и ракушками на синем фоне из ляпис-лазури, штандарт воспроизводит разные сцены из жизни шумеров. Хотя эти изображения не так разнообразны и подробны, как, например, стенные рельефы в гробнице вельможи Ти, которые, как мы помним, помогли Мариету восстановить подробности повседневной жизни древних египтян, они все же представляют достаточный интерес, а принимая во внимание возраст пластинок, значение штандарта трудно переоценить.

Картина пиршества дает нам представление об одежде и утвари. Мы видим, как ведут на заклание жертвенных животных, и таким образом узнаем, какие животные были в те времена домашними. Шествие пленных и воинов знакомит нас с оружием. Изображения свидетельствуют, что именно шумеры первыми в конце IV тысячелетия до н. э. стали вводить в боевой арсенал колесницы, сыгравшие затем такую важную роль в создании и уничтожении вавилонской, ассирийской, персидской и македонской держав.

И наконец, Вулли сделал свое самое поразительное открытие: в царских гробницах Ура похоронены не только цари! Такое впечатление, что там происходили чудовищные побоища. В одной из гробниц Вулли нашел останки нескольких стражников: рядом с ними так и остались лежать выпавшие из рук копья и скатившиеся с голов шлемы. В углу другой лежали останки девяти придворных дам в головных уборах, которые они, вероятно, надели, идя на похороны. У входа в гробницу стояли две тяжелые парадные повозки, а в них – скелеты возничих. Впереди, рядом со скелетами волов, впряженных в повозки, лежали скелеты слуг.

В усыпальнице царицы Шуб-ат²⁰ убитые придворные дамы лежали в два ряда. Там же покоился арфист. Кисти его рук еще находились на инструменте, покрытом драгоценной инкрустацией, на котором он, очевидно, играл в тот момент, когда его настиг смертельный удар. И даже на носилках, где был установлен гроб царицы, распростерты скелеты двух людей в той позе, в какой их застала смерть.

Что означали все эти находки?

Объяснение находилось только одно: здесь в честь мертвых в жертву была принесена самая большая ценность – человеческая жизнь. Здесь имели место человеческие жертвоприношения, и, вероятнее всего, их совершали фанатичные жрецы. Положения скелетов, а также ряд других обстоятельств позволяли прийти к выводу, что все эти придворные, солдаты и слуги последовали за своими повелителями отнюдь не добровольно, как, скажем, индийские вдовы, сами входившие в костры, на которых сжигали останки их мужей. Здесь речь шла об убийстве, о настоящей резне. Это была кровавая тризна по мертвым правителям!

Какие выводы сделала из этих находок наука?

Вулли было суждено сделать еще один шаг на пути изучения древнейшей цивилизации. Перейдя к систематическим раскопкам, он наткнулся на глубине 20 метров, под слоем, в котором находились остатки гробниц, на слой глины примерно в 2,5 метра толщиной. Этот слой был совершенно чистый – в нем не встречалось ни черепков, ни мусора, ни каких-либо иных следов деятельности человека.

Присутствие здесь этого явно наносного, аллювиального слоя поддавалось только одному объяснению, относящемуся скорее к области геологии, чем археологии. Некогда в стране шумеров произошел настоящий потоп, ибо наносной слой глины толщиной в 2,5 метра мог возникнуть только в том случае, если в Шумере некогда разверзлись «хляби земные и небесные». Невиданный поток, сметающий все на своем пути, хлынул на землю: «…разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей. 〈…〉 Вода же усиливалась на земле сто пятьдесят дней» (Быт. 7: 11, 12, 24).

Вулли пришел к поразительному выводу. Он вспоминал об удивительном совпадении библейского рассказа о Всемирном потопе с рассказом о потопе в гораздо более древнем, чем Библия, сказании о Гильгамеше. Он вспоминал о том, что в так называемых шумерских царских списках сказано: «Потом был потоп, а после потопа цари вновь спустились с небес». Вспоминал он и о том, что многие древние легенды и содержащиеся в Священном Писании сведения нашли свое подтверждение во время раскопок в Двуречье. Не свидетельствовало ли все это о том, что потоп, следы которого обнаружил Вулли, был именно тем Всемирным потопом, о котором говорится в Библии?

Разумеется, этот исторически достоверный потоп, послуживший основанием для рассказов о мифическом потопе, не уничтожил весь людской род, за исключением Утнапишти – Ноя. По всей вероятности, это было чрезвычайно сильное наводнение, не столь уж редкое в долине Евфрата и Тигра.

Те сведения, которыми мы располагаем о древнейших шумерских царях, живших «до и после потопа», позволяют предполагать, что после потопа шумерские переселенцы остались живы потому, что, в отличие от местных жителей, жили в окруженных крепостными стенами городах, возведенных на искусственных насыпях. Весьма вероятно, что Утнапишти, шумерский Ной, – реально существовавшее лицо, какой-либо поселенец, колонист, который жил прежде в аккадской земле, а потому раньше других узнал, что вода прибывает, и заблаговременно принял соответствующие меры.

Что касается обращенных к Утнапишти слов бога: «Плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю», то шумерские поселенцы точно выполнили эту заповедь. С энергией, которая и по сей день вызывает восхищение археологов, они превратили разрушенную потопом страну в цветущую и высокоразвитую державу.

Свои находки в царских гробницах Ура Вулли датировал IV тысячелетием до н. э.²¹ До него все наши сведения об этой эпохе мы черпали из мифов и легенд. Вулли же сделал ее достоянием истории. Ему удалось документально доказать существование одного из царей того времени, одного из древнейших властителей человечества.

В свое время факт существования шумеров ученые установили на основании косвенных данных. Ныне никто не сомневается в реальном существовании этого народа: достаточно вспомнить хотя бы о произведениях шумерского искусства и ремесла, находящихся в наших музеях.

Но о происхождении народа, который изготовлял все эти вещи, мы, по существу, и сейчас еще ничего не знаем. В этом вопросе мы вынуждены по-прежнему опираться лишь на косвенные свидетельства.

Бесспорным является лишь одно: шумеры, темноволосый, не принадлежащий к семитической ветви народ, «черноголовые», как их называют в надписях, пришли в район междуречья Евфрата и Тигра последними. До них страна была уже заселена, по всей вероятности, двумя различными семитическими племенами.

Шумеры принесли с собой более высокую, в основном вполне сформировавшуюся культуру, которую навязали семитам. Но где сформировалась их культура? Этот вопрос затрагивает одну из больших, до конца еще неясных проблем археологии.

Язык шумеров похож на древнетурецкий (общетюркский). Судя по внешнему облику, они должны принадлежать к индоевропейцам²². Это все, что мы о них знаем; дальше начинается область чистых гипотез.

Люди, которые поклонялись богам, живущим на вершинах гор, и сооружали для них искусственные горы – зиккураты, не могли быть родом с равнинных мест. Весьма возможно, что они пришли из высокогорных районов Азии. В пользу подобного предположения говорит то обстоятельство, что ранняя шумерская архитектура, образцы которой обнаружены археологами во время раскопок в Двуречье, совершенно явно выдержана в традиционном стиле деревянных сооружений, который мог выработаться только у народа, живущего в лесистых районах.

Однако трудно утверждать что-либо с уверенностью, поскольку этой теории противоречат некоторые древние шумерские легенды, в которых рассказывается о народе, пришедшем в Двуречье со стороны моря. Отдельные косвенные данные подтверждают и эту гипотезу.

Наконец, англичанин Артур Кейт высказал идею о том, что «черты, характерные для древних шумеров, можно и поныне проследить на Востоке у жителей Афганистана, Белуджистана и еще более дальних мест – вплоть до долины Инда».

Не успел он высказать эту мысль, как при раскопках в долине Инда, где удалось обнаружить следы высокоразвитой древней культуры, были найдены прямоугольные печати, чрезвычайно напоминавшие формой и выгравированными на них надписями печати, обнаруженные в Шумере.

И все же вопрос о том, откуда прибыл этот таинственный народ, остается открытым до сих пор. Но наберемся терпения. Вспомним, в какую даль веков уводят нас находки, сделанные в стране «черноголовых», и удовольствуемся пока тем, что «царские списки» открывают нам еще более далекие перспективы.

В древнем Вавилоне счет велся по наиболее примечательному событию прошлого года, однако уже во времена первой династии Исина (примерно XX век до н. э.) была предпринята попытка составить хронологию прошедших веков. От этих времен и ведут свое начало известные нам копии «царских списков» – схематических, но тем не менее очень ценных для нас таблиц. Мы также располагаем составленной, правда, значительно позднее (IV–III века до н. э.) и весьма приукрашенной историей Вавилона, принадлежащей перу вавилонского жреца Бероса, который писал на греческом языке.

Согласно «спискам», история шумеров начинается со времен сотворения человека. В Библии идет речь о десяти праотцах, если считать от Адама. У шумеров они называются «древнейшими царями», и их тоже десять. Библейские праотцы отличались необыкновенным долголетием. Адам, которому было 130 лет, когда родился его первенец, прожил после этого еще 800 лет. «Мафусаилов век» стал нарицательным для обозначения долголетия. Шумерские владыки отличались еще большим, поистине фантастическим долголетием. Согласно одному сообщению (в нем, кстати говоря, идет речь только о восьми царях), они царствовали 241 200 лет; согласно же другому (в нем упоминаются все десять царей) – 456 000 лет!

Потом был потоп. После потопа вновь возродился человеческий род – он повел свое начало от Утнапишти. И вавилонские ученые, составляя свои хроники примерно около 2000 года до н. э., внесли в них своих древних царей, которые были для них реально существовавшими людьми. Поскольку в число этих правителей попали и такие, о которых легенды тех времен говорят как о богах и полубогах, а вдобавок в самих хрониках утверждалось, что 33 царя первой после потопа династии процарствовали в общей сложности 24 510 лет 3 месяца и 3,5 дня, нет ничего удивительного в том, что первые западноевропейские исследователи отнеслись к «царским спискам» с полнейшим недоверием. К тому же до нынешнего столетия археологам не удавалось найти ни одного документа, где бы содержалось упоминание хотя бы об одном царе, принадлежавшем к первым семи династиям после потопа.

Однако, по мере того как перед Вулли обнажался в процессе раскопок один древний слой за другим, его доверие к древним спискам росло. В этом смысле он очутился в том же положении, в каком некогда находился Шлиман, веривший в Гомера и Павсания. И так же как в свое время великий дилетант Шлиман, крупнейший специалист-археолог Вулли смог найти подтверждение своему предположению благодаря одной счастливой находке.

На холме Эль-Убейд, возле Ура, в Халдее, Леонард Вулли нашел храм богини-матери Нин-Хурсаг с его лестницами, террасами, вестибюлем, деревянными, обитыми медью колоннами, богатой мозаикой, скульптурами львов и оленей. Это был древнейший в мире храм, в котором огромные размеры соединялись с тонкой художественной отделкой деталей. В этом храме наряду со многими драгоценными и бесценными предметами отыскалось золотое украшение, а в надписи, выгравированной на нем, Вулли обнаружил первое упоминание о человеке, построившем храм. Имя этого человека было А-анни-падда!

Он нашел также известняковую плиту, которая дала ему еще более важные сведения. На ней клинописью было высечено, что храм построен А-анни-паддой, царем Ура, сыном Мес-анни-падды, царя Ура. В «царских списках» Мес-анни-падда числился основателем третьей династии после потопа, так называемой первой династии Ура; он принадлежал к тем царям, реальное историческое существование которых до сих пор подвергалось сомнению.

Эта глава, в которой рассказывается о том, как археологи нашли целый народ – древних шумеров, началась с вопросов о черной кошке, платках, которые продают на дюжины, и о циферблате. Этим же мы хотим ее и окончить.

Мы связаны с культурой шумеров одной нитью. Она тянется к нам сквозь цивилизации, которые родились и умерли в разделяющий нас промежуток времени. Влияние шумерской культуры распространилось на все страны без исключения – все, что впоследствии достигло своего расцвета в Вавилоне и Ниневии, выросло на шумерской почве. Приведем лишь несколько примеров, показывающих, насколько вся вавилонская культура в целом обязана шумерской и какое значение имели ее достижения для последующих цивилизаций.

Кодекс Хаммурапи, который высечен на стеле, найденной в Сузе, по своему содержанию представляет собой, по сути дела, компиляцию старошумерских законов и обычаев. Наиболее удивительно в этом документе, с нашей точки зрения, толкование понятия вины – оно звучит чрезвычайно «современно» – и значение чисто юридических моментов (при ограничении религиозных заповедей). Кровная месть, например, сохранявшаяся во всех предыдущих цивилизациях, а в некоторых районах Европы просуществовавшая вплоть до двадцатого столетия, была в кодексе Хаммурапи почти упразднена. Вместо индивидуальной мести за несправедливость существовала месть государственная – это самое «современное» в законах, начертанных на стеле из Сузы. Законы были жестокими, а обилие суровых телесных наказаний носило отпечаток восточного деспотизма, но влияние кодекса Хаммурапи чувствуется и в Юстиниановом кодексе, и во многих других, даже в кодексе Наполеона.

Искусство врачевания вавилонян, тесно связанное с магией (для римлян слово «вавилонянин» или «халдей» было синонимом слов «колдун», «маг», «волшебник»), возникло в Шумере. У вавилонян имелись медицинские школы, находившиеся под покровительством государства. Во многих случаях лекарь руководствовался в своем искусстве религиозными предписаниями, в других случаях он нес ответственность перед государством, очень часто юридическую. Так, например, согласно параграфу 218 закона Хаммурапи, «если лекарь сделает человеку тяжелый надрез бронзовым ножом и причинит смерть этому человеку или, снимая бронзовым ножом бельмо у человека, повредит глаз, ему следует отрубить руку».

Божества шумеров, поклонявшихся небесным светилам, мы находим под другими именами, нередко лишь слегка измененными, в Вавилонии и Ассирии, в Афинах и даже в Риме. В прямом влиянии шумерской истории и шумерских легенд на Библию мы уже имели случай убедиться. Изучение шумерами небесного свода и движения планет превратилось у них в точную науку, оно послужило им основой для создания карты звездного неба, календаря и определения времени. Башни-зиккураты служили одновременно обсерваториями. Вавилонские жрецы вычислили движение Меркурия более точно, чем Гиппарх и Птолемей. Им даже удалось рассчитать время обращения Луны вокруг Земли, причем с погрешностью не более 0,4 секунды, – и это без приборов, которыми вооружены современные астрономы.

Вся вавилонская математика основывалась на шумерской шестидесятеричной системе, которую аккадцы скрестили с десятеричной. Возникшие из-за этого затруднения устранялись с помощью счетных таблиц – своего рода счетных линеек древности. С помощью такой системы счета вавилоняне сумели достигнуть удивительных результатов.

Напомним хотя бы, что для древних греков, которые были в какой-то степени нашими учителями и в области математики, и в области астрономии, понятие «десять тысяч» связывалось с понятием «тьмы народа», понятие «миллион» возникло на Западе лишь в XIX веке, а клинописный текст, найденный на холме Куюнджик, приводит математический ряд, конечный итог которого выражается числом 195 955 200 000 000, каким не могли оперировать даже во времена Декарта и Лейбница. Однако надо сказать, что вся математическая наука вавилонян пагубным образом переплеталась с астрологией и пророчествованием, которые тоже нашли путь в Западную Европу – через поздний Рим и мавританскую Аравию.

Подводя итог, Вулли пишет:

Проделав шаг за шагом вместе с археологами путешествие в Двуречье, страну Всемирного потопа и древнейших царей, прослеживая истоки нашей истории, мы почувствовали дыхание прошедших тысячелетий. Многое из того, что окружает нас сегодня – и доброе и злое, существовало еще пять тысячелетий тому назад. Когда мы вспоминаем об этом, нам кажется, что эти тысячелетия пронеслись как один день.

До сих пор мы, прослеживая успехи археологов, ограничивались территорией, не выходящей в основном за рамки Средиземноморья. Настало время совершить прыжок в другой мир, весьма отдаленный, культура и цивилизация которого относятся примерно к той же эпохе. Вместе с археологами мы заглянем в малоизвестную реальность, которая исчезла всего лишь несколько столетий назад, но по сравнению с цивилизациями, с которыми мы познакомились в предыдущих главах, эта культура покажется нам еще более чуждой, варварской, во многом более жестокой и непонятной. Итак, мы отправляемся в Мексику и на Юкатан.

Божество майя.

По литографии английского архитектора Фредерика Кезервуда, сопровождавшего американского археолога и исследователя Джона Ллойда Стефенса в его путешествиях по Центральной Америке в 1839 и 1841 годах.

«С первыми лучами солнца испанский военачальник был уже на ногах и принялся собирать свой отряд. Тревожный звук трубы прокатился по водам и лесам и замер где-то в горах, отозвавшись далеким эхом. Люди становились под знамена; сердца их бились от волнения. Расположение города угадывалось лишь по священным огням на алтарях бесчисленных ступенчатых храмов теокалли, едва видных в предутренней дымке. Но вот наконец первые лучи солнца, поднявшегося на востоке над горной грядой, пробили туман и осветили храмы; башни и дворцы стали видны во всем своем великолепии. Было 8 ноября 1514 года¹ – знаменательный день в истории: в этот день европейцы впервые вступили в столицу западного мира».

Так один из историков прошлого века, американец Уильям Хиклинг Прескотт, о котором мы еще будем говорить, описывает момент всемирно-исторического значения, когда испанский авантюрист Эрнандо Кортес вместе с четырьмя сотнями воинов получил наконец возможность бросить первый взгляд на Мехико[54] – столицу царства ацтеков.

Армия Кортеса прошла дамбу, соединявшую расположенную на острове посреди озера столицу ацтеков с сушей, и миновала большой деревянный подъемный мост. Испанцев сопровождал шеститысячный отряд союзных племен, главным образом тласкаланцев – заклятых врагов ацтеков.

Каждому из испанцев было ясно, что им предстоит иметь дело с весьма могущественным правителем. Об этом свидетельствовали не только бесчисленные отряды, которые окружали их со всех сторон, не только колоссальные строения, возвышавшиеся перед ними, но и рассказы местных жителей. Однако все это не поколебало их решимости, и они продолжали свой путь.

Вступив на главную улицу города, они увидели большую группу людей в пестрых ярких одеждах. Люди эти медленно двигались им навстречу. Впереди шествовали три важных сановника с золотыми жезлами в руках. За ними медленно плыл сверкающий золотом паланкин, который несли на своих плечах ацтекские вельможи. Над паланкином возвышался украшенный драгоценными камнями и серебром балдахин из разноцветных перьев. Придворные были босы. Они двигались размеренным шагом, опустив глаза.

Пройдя некоторое расстояние, процессия остановилась. Паланкин опустили на землю, и из него вышел высокий худощавый мужчина лет сорока. Кожа его была чуть светлее, чем у соплеменников. Лицо обрамляли гладкие, не очень длинные волосы и реденькая бородка. Завязанный у шеи плащ расшит жемчугом и драгоценными камнями, на ногах – золотые сандалии, украшенные золотом ремни охватывают щиколотки. Он шел к Кортесу, поддерживаемый двумя придворными. Чтобы ноги его не касались земли, слуги расстилали перед ним покрывала, вытканные из хлопковой пряжи.

Так предстал перед Кортесом Монтесума II, правитель ацтеков.

Кортес соскочил с коня и двинулся навстречу Монтесуме, также опираясь на двух своих офицеров. Пятьдесят лет спустя Берналь Диас, один из тех, кто сопровождал завоевателя, вспоминая об этой встрече, написал: «Я никогда не забуду этого зрелища; хотя прошло уже много лет, оно и сейчас стоит у меня перед глазами, словно все это было лишь вчера».

Когда эти двое глянули друг другу в глаза и выразили свои дружеские (лишь на словах) чувства, в их лице столкнулись два мира, две эпохи.

Впервые в истории великих открытий, которой посвящена эта книга, человек христианского Запада столкнулся не с остатками чуждой цивилизации, которую требовалось реконструировать, а с самой этой цивилизацией во плоти и крови. Встреча Кортеса с Монтесумой равносильна, например, встрече Бругш-бея с Рамсесом Великим в Дейр-эль-Бахри или Кольдевея с Навуходоносором, которого он повстречал бы вдруг, прогуливаясь по висячим садам Семирамиды, с которым вступил бы, как Кортес с Монтесумой, в беседу.

Но Кортес был завоевателем, а не ученым. Его привлекала лишь красота, воплощенная в материальных ценностях, а величие оставляло равнодушным. Кортес интересовался только тем, из чего могли извлечь выгоду он сам, испанская корона, на худой конец – Церковь, но отнюдь не наука. (Если только не относить его географические открытия на счет жажды знаний.)

Не прошло и года после памятной встречи, как Монтесума был мертв, а блистательный город Мехико – разрушен. Только ли Мехико? Приведем слова Шпенглера:

Чтобы разобраться во всех этих событиях, необходимо бросить ретроспективный взгляд на те освещенные заревом пожаров, занавешенные сутанами и отгородившиеся мечами кровавые десятилетия, которые вошли в историю христианского Запада под названием эпохи конкистадоров.

В 1492 году генуэзский капитан Кристобаль Колон, который приобрел мировую известность под именем Христофор Колумб, отправился искать новых путей в Индию, а вместо этого открыл острова Гуанахани[55], Кубу и Гаити, а в последующие свои путешествия – Доминику, Гваделупу, Пуэрто-Рико, Ямайку. В конце концов он доплыл до побережья Южной и Центральной Америки.

В эти же годы Васко да Гама проложил истинный, самый близкий морской путь в Индию, а Алонсо де Охеда, Америго Веспуччи и Фернан Магеллан занялись исследованием южного побережья Нового Света. После путешествия Джона Кабота и кругосветного плавания Магеллана существование Американского континента, протянувшегося от Лабрадора до Огненной Земли, перестало быть тайной. А когда Васко Нуньес де Бальбоа с пафосом, который не чужд ни одному великому исследователю, вошел в воды Тихого океана и со шпагой в руке торжественно объявил этот океан на «вечные времена» владением испанской короны, когда Франсиско Писарро и Диего де Альмагро вторглись с западного побережья в страну инков (Перу), возникли все предпосылки для величайшей в истории Европы авантюры.

Вслед за открытием началось исследование, а за исследованием пришло завоевание, ибо Новый Свет таил в себе колоссальные богатства и как новый рынок, и как сокровищница, которую можно грабить. Справедливо будет отметить (отвлекаясь от всякого рода морально-политических макиавеллизмов), что последняя причина служила основной побудительной силой, заставлявшей всё новые и новые группы людей пускаться в рискованные путешествия на суденышках, какие ныне и на реке-то не встретишь.

Впрочем, несправедливо видеть в манящем блеске золота единственную побудительную причину экспедиций. Стремление к обогащению сочеталось не только с жаждой приключений, а корыстолюбие – не только с безумной смелостью.

Исследователи и завоеватели предпринимали заморские походы не только в своих личных интересах, не только ради Фердинанда и Изабеллы, а затем Карла V, но и во исполнение воли папы Александра VI Борджиа, который в 1493 году поделил вновь открытые земли между Португалией и Испанией. Они отправлялись в путь как посланцы его апостольского святейшества под знаменами Святой Девы, как миссионеры, борцы против язычества. И не было такого корабля, который пустился бы в путь без священника, призванного водрузить крест в языческих землях.

С началом походов исследователей и конкистадоров в Америку мир впервые в истории человечества стал глобальным. Религия, политика, приключения в равной мере внесли в это свой вклад.

Немалую службу экспансионистской политике, нацеленной на создание империи, где «никогда не заходит солнце», сослужили астрономия, география и их отпрыск – навигационная наука.

Идальго устали от пустых мечтаний – они жаждали дела. Этим в первую очередь объясняется тот факт, что фанатической вере удалось собрать под священными хоругвями всех, кто жаждал приключений.

Этот краткий обзор вполне достаточен для нашего рассказа. Мы уже неоднократно упоминали о случайностях, сыгравших решающую роль в истории науки об исчезнувших цивилизациях. Поэтому мы с удовлетворением отмечаем, что Эрнандо Кортес – а он, как человек, открывший ацтеков, интересует нас больше всех остальных конкистадоров – должен был стать адвокатом. Он презирал профессию законника, и его первая попытка избежать этой участи, отправившись в путешествие в составе экспедиции Николаса де Овандо, последователя Колумба, закончилась неудачей лишь потому, что Кортес сорвался со стены, по которой карабкался на балкон, где ему назначила свидание некая красавица.

Повреждения, полученные им в результате этого пикантного приключения (первого достоверно известного нам приключения Кортеса), приковали его к постели, и флотилия Овандо отбыла без него. Поневоле напрашивается вопрос, не сложилась ли бы история Нового Света несколько по-иному, если бы стена, с которой упал Кортес, была немного повыше? Впрочем, когда обстоятельства того требуют, люди всегда находятся, даже такие, как Кортес⁴⁵.

Экспедиция Кортеса была беспримерной. За 16 лет до этого, когда девятнадцатилетний Кортес впервые высадился на Эспаньоле[56], он высокомерно заявил губернаторскому писцу, который хотел приписать ему земельный надел: «Я прибыл сюда за золотом, а не для того, чтобы копаться в земле, как крестьянин».

Однако с золотом пришлось подождать. В 24 года Кортесу пришлось под командованием Веласкеса принять участие в завоевании Кубы. Он отличился в этой кампании, но был посажен в тюрьму за то, что примкнул к противникам Веласкеса, назначенного губернатором острова. Ему удается бежать, его ловят, но он бежит снова.

Впрочем, в конце концов строптивый идальго мирится с губернатором. Удалившись в свое имение, он первым на Кубе принимается за разведение вывезенного из Европы рогатого скота, добывает золото и таким образом наживает целое состояние – от 2 до 3 тысяч кастельянос. Епископ Лас-Касас, один из немногих друзей индейцев в Новом Свете, замечает по этому поводу: «Одному лишь Господу Богу ведомо, сколько индейских жизней было загублено из-за этих денег; надо думать, Он призовет его за это к ответу».

То, что Кортес нажил свое состояние именно таким путем, сыграло решающую роль в его дальнейшей судьбе. Теперь, когда он мог финансировать экспедицию или принять участие в ее финансировании, он добился назначения на пост командующего эскадрой, которую снарядил и оснастил вместе с губернатором Веласкесом.

Он поставил себе задачу доплыть до берегов сказочной страны, о которой самозабвенно рассказывали местные жители. Однако в последний момент у него снова начались распри с губернатором. Когда Кортес со своим флотом, в который было вложено все его состояние и состояние всех его друзей, находился уже в Тринидаде (на Кубе), Веласкес решил арестовать его.

Но Кортес пользовался необыкновенным расположением солдат, которые буквально молились на него, и исполнение приказа привело бы к солдатскому бунту. Так Кортес отправился со своими 11 кораблями (самый большой из них был водоизмещением в 100 тонн) в одну из самых авантюристических экспедиций.

В его распоряжении было 110 матросов, 553 солдата – из них 32 арбалетчика – и 13 пушечных мастеров (артиллеристов), 10 больших фальконетов, 4 малых и 16 коней – с этими силами он собирался завоевать страну, о которой не имел ни малейшего представления.

Кортес обратился с речью к своим воинам, стоя под сенью черного бархатного знамени, на котором был выткан красный крест и золотом вышиты слова: «Друзья, последуем за крестом! Под этим знаком мы, если верим, победим». Вот последние слова этой речи:

Шестнадцатого августа 1519 года Кортес высадился на побережье неподалеку от того места, где впоследствии был заложен город Санта-Крус. В тот день началось завоевание Мексики.

Кортес думал, что ему придется иметь дело с отдельными, разрозненными племенами, однако оказалось, что ему противостоит государство. Он готовился помериться силами с дикарями, но ему предстояло покорить высокоорганизованный народ. Он ожидал увидеть на своем пути деревушки, мелкие поселения, а перед ним высились огромные города с храмами и дворцами. Но ничто не повлияло на его решимость овладеть этой страной. Вероятно, он принадлежал к числу тех, кого последующие поколения проклинают только в том случае, если они терпят поражение⁶⁷.

Мы не можем останавливаться на подробностях этого безумного похода, в результате которого Кортес через три месяца очутился в столице Монтесумы. Он преодолел все препятствия: труднопроходимую местность, губительный климат, неведомые болезни.

Он вступает в сражения с армиями противника, насчитывающими 30–50 тысяч человек, и разбивает их наголову. Он продвигается со своим отрядом от города к городу, и молва о непобедимости чужеземца обгоняет его. Точный расчет полководца сочетается в нем с хладнокровием палача; не раз он учинял массовую резню.

Но, как дальновидный политик, он не забывал каждый раз одарить очередные посольства Монтесумы. Одновременно он старается стравить подвластные ацтекам племена. Так, ему удается превратить в друзей своих вчерашних врагов – тласкаланцев.

Целеустремленно движется он вперед и вперед, и это продвижение не в силах задержать половинчатые и бесполезные меры Монтесумы, который, хотя и располагает по меньшей мере стотысячной армией, почему-то просит Кортеса не вступать в пределы ацтекской столицы.

Победный марш Кортеса не поддается объяснению. Силу его составляли поистине легендарная слава и хорошо организованное и дисциплинированное войско. Здесь, как говорит один историк, «снова греки сражались против персов».

Но «греки» на сей раз оказались сильны не только своей дисциплиной. Они были вооружены огнестрельным оружием – неизвестным и устрашающим для тех, с кем им приходилось биться. Кроме того, у них имелись лошади, вызывавшие смятение среди индейцев: всадник вместе со скакуном представлялся тем единым фантастическим существом. От этого суеверия ацтеки не освободились даже тогда, когда отбили у испанцев одного из коней, разрубили по приказанию своего предводителя его тушу на куски и разослали по всем городам страны.

Десятого ноября 1519 года, на третий день после того, как испанцы вошли в столицу ацтеков, Кортес обратился к Монтесуме с просьбой разрешить построить часовню в одном из отведенных ему и его людям дворцов. Монтесума немедленно согласился. Более того, он прислал на помощь Кортесу своих мастеров.

Между тем испанцы, осмотревшись в отведенном им помещении, заметили на одной из старых стен следы свежей штукатурки и с уверенностью, которую они обрели в результате бесчисленных реквизиций, предположили, что здесь скрыта, очевидно, недавно замурованная дверь. Их не смущает, что пока еще они здесь находятся на положении гостей. Не задумываясь, они взламывают дверь и зовут Кортеса.

Взглянув в пролом, Кортес вынужден на мгновение закрыть глаза: перед ним оказалась большая кладовая, вся заставленная изделиями из золота и драгоценностями. Грудами лежали здесь богатейшие великолепные ткани, украшения, драгоценная утварь, чудесные произведения ювелирного искусства, золотые и серебряные изделия, золотые и серебряные слитки. Берналь Диас, оставивший нам описание похода Кортеса, заглянул через его плечо. «Я был, – писал он впоследствии, – еще совсем молодым человеком, и мне показалось, что здесь собраны все богатства мира».

Испанцы оказались перед сокровищами Монтесумы, точнее говоря, сокровищами его отца, приумноженными стараниями сына.

Кортес сделал самое умное из всего, что мог сделать, – приказал немедленно замуровать дверь. Он не строил иллюзий насчет своего положения. Знал, что находится на краю вулкана, извержение которого может начаться каждую минуту.

При мысли о том, какие шансы на успех имела ничтожная кучка испанцев в этом гигантском городе, где, по примерным подсчетам, было не менее 65 тысяч домов⁸, поражаешься наглости этих людей. В самом деле, на что они рассчитывали? Как должна была развиваться эта авантюра? Наконец, была ли у них реальная возможность вывезти сокровища из города на глазах повелителя ацтеков и его многочисленного войска? Неужели конкистадоры были так ослеплены, что всерьез рассчитывали захватить в стране власть и поработить ее экономически, так же как они это сделали на диких островах Нового Света?

Да, они действительно были ослеплены. Впрочем, их ослепление не выходило за рамки реальной политики, хотя сегодня эта политика и представляется в достаточной степени ирреальной. Существовала лишь одна возможность, одно средство получить достаточную власть в столице. Изыскать ее могли только авантюристы, а осуществить – только конкистадоры.

Кортес достаточно хорошо разобрался в истинном отношении ацтеков к Монтесуме, чтобы понять: если испанцам удастся захватить правителя в плен, никаких враждебных действий со стороны его подданных не последует⁹.

По прошествии некоторого времени Кортес предложил Монтесуме поселиться в том дворце, где жил сам, и таким образом соединить царскую резиденцию с его собственной. Он сумел привести убедительные доводы, подкрепив сдержанную просьбу завуалированными угрозами – у дверей стояли в полном боевом вооружении его лучшие воины, – и Монтесума, поддавшись на какое-то мгновение ничем не оправданной слабости, согласился.

К вечеру того же дня в одном из дворцов Монтесумы, отведенном Кортесу и его людям, в специально выстроенной часовне патеры Ольмедо и Диас читали мессу. Слева от них лежали отделенные стеной сокровища, в которых были кровно заинтересованы все молитвенно преклоненные испанцы, а справа – в другом, непосредственно примыкавшем к часовне помещении, находился Монтесума – еще император, сидящий в самом сердце своей державы, но уже не более как заложник в руках кучки бесчестных людей.

Окружавшие владыку придворные пытались утешить своего господина, но он живо чувствовал всю унизительность своего положения. Берналь Диас отмечает, что все испанцы были настроены серьезно и благоговейно «отчасти из-за самой церемонии, а отчасти потому, что месса призвана была оказать поучительное влияние на погрязших во мраке язычников».

Все шло как по писаному. Успехам Кортеса, казалось, не будет конца, как вдруг одно за другим последовали три события, резко изменившие всю картину.

Сначала возникли разногласия в стане испанцев. Захватив в плен Монтесуму, Кортес уже не видел больше оснований скрывать, что ему удалось найти запрятанные сокровища. Несчастный император попытался спасти свое достоинство, «подарив» сокровища великому повелителю Кортеса – далекому испанскому королю – и одновременно принеся ему вассальную клятву. Если вспомнить, в каком положении находился Монтесума, этому акту вряд ли можно придать большое значение.

Кортес приказал доставить клад в один из залов и взвесить его. Весы и гири пришлось принести свои – ацтекам они были неизвестны, хотя подданные Монтесумы отлично владели искусством счета. Клад был оценен в 162 тысячи золотых песо; выраженная в долларах (подсчет был сделан в XIX веке), эта сумма составляла 6,3 миллиона. Для шестнадцатого столетия она была колоссальной; по всей вероятности, таких богатств не имел в своей казне ни один из европейских монархов. Стоит ли удивляться тому, что солдаты буквально обезумели, подсчитав, сколько придется на долю каждого?

Однако у Кортеса были свои соображения насчет дележа. Да и так ли уж он был не прав? Ведь конкистадор отправился в поход по поручению испанского короля, который имел все основания рассчитывать на часть добычи¹⁰. Но кто снарядил корабли, кто до сих пор сидит по уши в долгах, как не он, Кортес? Ведь наступит день, когда долги придется отдавать!

И Кортес распорядился разделить всю добычу на пять частей. Одну он отделил для короля. Другую взял себе. Третья частично предназначалась для Веласкеса (ведь, отправляясь в Мексику, Кортес нарушил его приказ и попросту удрал от него, теперь губернатора следовало «подмазать»). Четвертый пай был отдан пушечным мастерам, самопальщикам, арбалетчикам и гарнизону Веракруса. И лишь оставшуюся часть – одну пятую сокровищ Монтесумы – поделили между солдатами. На долю каждого досталось по сто песо – ничтожная сумма, если учесть все перенесенные ими тяготы, пустяки для тех, кто видел весь клад.

Дело чуть было не дошло до открытого бунта. Начались кровавые дуэли. Кортесу пришлось вмешаться. Он действовал не строгостью, а посулами, утихомиривая солдат, как об этом рассказывает один из его воинов, «с помощью красивых слов, которые у него всегда были в запасе на все случаи жизни». Солдаты послушались. Кортес пообещал им вознаграждение, о котором они и мечтать не смели. Однако пока солдаты получили лишь пятую часть всей добычи – остальные четыре пятых оставались во дворце.

События, происшедшие спустя несколько месяцев, были куда серьезнее. Во главе гарнизона Веракруса стоял преданный Кортесу офицер. Он и сообщил конкистадору, что по приказанию разгневанного Веласкеса в гавань Веракруса прибыла эскадра под командованием некоего Нарваэса. Единственная его цель – захватить Кортеса, отстранить от должности, арестовать за открытый мятеж и превышение полномочий и доставить в кандалах на Кубу.

От того же офицера Кортес узнает совершенно невероятные подробности: на 18 каравеллах Нарваэса находятся 80 всадников, 80 самопальщиков, 150 арбалетчиков и множество пушек.

Так Кортес, который и без того сидит на пороховом погребе в самом центре враждебной ему столицы ацтеков, внезапно приобретает еще одного врага – на этот раз в лице своих соотечественников. Враждебный Кортесу отряд не просто намного сильнее его собственного – он представляет собой наиболее мощные вооруженные силы из всех когда-либо вступавших в бой в Новом Свете.

И тогда происходит нечто невероятное, настолько поразительное, что каждый, кто до сих пор считал Кортеса просто счастливчиком и объяснял его успехи свойственной ему напористостью и плохим вооружением индейцев, должен теперь изменить свою точку зрения. Кортес принимает решение выступить навстречу Нарваэсу и разбить его наголову.

Каким же образом он предполагал это сделать?

Он отваживается оставить две трети своих солдат под командованием Педро Альварадо в Мехико – в качестве гарнизона и одновременно охраны Монтесумы, ценного заложника. Сам же с оставшейся третью, семью десятками человек, выступает навстречу Нарваэсу.

Покидая Мехико, он умудрился до такой степени запугать Монтесуму рассказами о том, каким наказаниям подвергнет соотечественников, что нерешительный правитель, ожидая от возвращения испанцев самого ужасного, не желал слушать своих советников и приближенных, пытавшихся убедить его воспользоваться благоприятным для восстания моментом. Более того, стараясь задобрить Кортеса, он дошел в своей кротости до того, что проводил его (разумеется, под охраной Альварадо) до плотины, обнял на прощание и пожелал успехов.

Пополнив свой отряд за счет союзников – теперь он уже насчитывает 266 человек, – Кортес спускается вниз, на равнину. Льет дождь, бушует непогода. Через разведчиков Кортес узнает, что Нарваэс дошел до Семпалы. Таким образом, теперь его отделяет от противника только река.

Тем временем Нарваэс, опытный и рассудительный военачальник, решает идти вечером к реке, чтобы напасть на Кортеса. Однако его солдаты выражают недовольство: кому захочется воевать в такую проклятую погоду? И Нарваэс, уверенный, что в темную и дождливую ночь Кортес не решится на переправу, возвращается в город и спокойно располагается на отдых, целиком положившись на превосходство своих сил.

Но Кортес все-таки переправляется через реку. Он застает врасплох часовых противника, и вот уже немногочисленные, плохо вооруженные солдаты с кличем «Espiritu Santo!» («Святой Дух!») врываются под командованием Кортеса в лагерь Нарваэса, до отказа набитый солдатами и вооружением. Это случилось в ночь под Троицын день 1520 года.

Нападение застает Нарваэса врасплох. В коротком, но ожесточенном ночном бою, озаряемом лишь пламенем пожарищ и вспышками орудий – впрочем, пушкари успевают сделать не более одного выстрела, – Кортес захватывает лагерь.

Нарваэс сражается на вершине одного из храмов. Метко пущенное копье попадает ему в глаз. Стоны Нарваэса перекрывает торжествующий возглас Кортеса: «Победа!»

Впоследствии рассказывали, будто за правое дело Кортеса вступились «кокуйо», светляки фантастических размеров: целыми роями слетелись они к лагерю, и людям Нарваэса казалось, что их окружает огромная армия, движущаяся при свете факелов.

Однако совершенно очевидно, что заслуга принадлежала Кортесу. Все ее значение удалось оценить лишь тогда, когда большинство побежденных согласились принести Кортесу клятву верности и когда он подсчитал трофеи – пушки, ружья, коней¹¹. Только теперь, впервые за все время экспедиции Кортеса, в его распоряжении оказались действительно мощные вооруженные силы. Впрочем, то, что Кортесу каким-то чудом удавалось до сих пор с маленьким отрядом, он не сумел сделать, имея большую армию.

Испанцы вторглись в страну с мечом и крестом. Под сенью креста маршировали они, призывая на помощь Espiritu Santo – Святой Дух. Кресты, а затем и церкви поднимались там, где испанцы утверждались более или менее прочно. Священники исповедовали воинов перед каждой битвой, служили торжественные мессы после каждой победы и пытались обратить в христианскую веру ацтеков.

Здесь не место исследовать значение и правомочность миссионерской деятельности. Для нас важно одно: вторгшись в царство ацтеков, испанцы впервые столкнулись не с верованиями диких племен, сводящимися к нескольким обрядам и примитивному анимизму, обожествлению природы и духа, а с древней религией, в целом политеистичной, но в почитании двух главных богов – Уицилопочтли и Кецалькоатля – обнаруживавшей явно монотеистические тенденции. Благодаря тесной связи с астрономией эта религия наложила определенный отпечаток на всю цивилизацию страны, что до сих пор было характерно – во всяком случае, в известном тогда мире – для всемирных и искупительных религий.

Ошибка испанцев и их священников заключалась в том, что они слишком поздно это заметили. Но могли ли они это вообще заметить? Стоит вспомнить, каким влиянием пользовалась Церковь в начале XVI века.

В те годы, когда Кортес маршировал по Мексике, Мартин Лютер был всего-навсего мятежным монахом, автором крамольных «95 тезисов». Коперник еще не возвестил миру о своей теории. Галилео Галилей и Джордано Бруно еще не успели родиться. В те времена не существовало искусства, науки да и самой жизни вне Церкви. Все западноевропейское мышление было христианским.

Ограниченность такого представления о мире, абсолютная вера в его правильность, в вечность его существования и его очистительную силу неизбежно порождали нетерпимость. Все, что не было христианским, объявлялось языческим. Все, кто жил и мыслил по-иному, считались варварами.

Эти представления, присущие людям шестнадцатого столетия, мешали им признавать право на существование за какими-либо иными воззрениями даже в тех случаях, когда воззрения эти являлись следствием совершенно другого взгляда на мир, другого восприятия окружающего. Весьма ограниченные, эти представления не могли поколебаться, даже когда завоеватели Мексики столкнулись с очевидными признаками высокоорганизованной и высокоразвитой в социальном отношении жизнью ацтеков, познакомились с их системой образования и воспитания, узнали о некоторых поистине поразительных открытиях, сделанных ацтекскими жрецами в области астрономии.

Уверенность завоевателей в том, что они имеют дело с дикарями, которых надо обратить в истинную веру, не пошатнули даже такие явные признаки цивилизации, как большие города, образцовая система дорог и связи, великолепные здания и храмы. Богатейший, расположенный на острове посреди озера город Мехико с его плотинами и каналами, плавающими островами цветов («чинампами», которые видел еще Александр Гумбольдт) представлялся им дьявольским наваждением¹².

К несчастью, религия ацтеков включала один обряд, который и в самом деле должен был вызывать у каждого, кому приходилось о нем узнать, чувство отвращения и мысли о кознях дьявола. В государстве ацтеков богам приносили бесчисленные человеческие жертвы. Жрецы вспарывали обреченному грудную клетку и извлекали из нее еще трепещущее, окровавленное сердце. И только теперь мы имеем, быть может, право напомнить испанцам о заживо сожженных на бесчисленных кострах людях – жертвах их собственной инквизиции.

Таким образом, в цивилизации ацтеков высокая нравственность сочеталась с варварскими обычаями и традициями. Само собой разумеется, что испанцы не сумели увидеть в этой двойственности единства своеобразной культуры. Они не смогли понять, что ацтеков, в отличие от дикарей, с которыми приходилось иметь дело Колумбу, Веспуччи и Кабралю, можно запугивать только до тех пор, пока дело не касалось их религии.

Испанцы не отдавали себе отчета в том, что благодаря страху ацтеков перед оружием могли творить безнаказанно любые злодеяния, совершать любые недостойные поступки – всё, кроме одного: кроме святотатства и осквернения храмов. Но именно это они и сделали. В результате Кортес чуть было не лишился всех плодов своих побед – и военных, и политических.

Интересно, что наиболее ревностными «миссионерами» в окружении Кортеса были как раз не священники. Патеры Диас и Ольмедо (в особенности последний) действовали очень осторожно, с большим тактом.

Скорее всего, первым обратить в христианство Монтесуму попытался сам Кортес. Это подтверждается всеми сообщениями. Быть может, он сделал это, повинуясь бессознательному желанию искупить свои грехи.

Монтесума выслушал его весьма вежливо, но, когда Кортес стал противопоставлять кровавым жертвоприношениям религии ацтеков чистую и простую службу католической мессы, дал понять конкистадору, что, по его мнению, человеческие жертвоприношения – обряд более невинный, чем христианский обычай вкушать плоть и кровь Бога.

Трудно сказать, был ли Кортес настолько силен в споре, чтобы противопоставить что-нибудь этой точке зрения. Впрочем, это его не остановило. Он попросил разрешения осмотреть один из больших храмов ацтеков.

Монтесума посоветовался со своими жрецами и после долгих колебаний дал разрешение.

Кортес тотчас отправился в Большой Теокалли – храм, расположенный в центре города, неподалеку от дворца, который был отведен испанцам. Он высказал патеру Ольмедо мысль, что это самое подходящее место для водружения креста, но тот отговорил его.

Потом оба они очутились перед большим камнем из яшмы, на котором производилось заклание жертв (их убивали с помощью ножей из обсидиана – вулканического стекла), и увидели статую бога Уицилопочтли. Он был ужасен, с точки зрения испанцев.

Уицилопочтли напоминал настоящего дьявола, каким его издревле малевала Церковь. Тело безобразного бога войны опоясывала змея из жемчуга и драгоценных камней. Берналь Диас, который и здесь не отставал от Кортеса, отвел взгляд. И вот тут-то он увидел нечто еще более страшное: все стены обширного помещения были залиты кровью. «Смрад, – писал он впоследствии, – стоял почище, чем на бойне в Кастилии». Он бросил взгляд на алтарь: там лежали три сердца, которые, как ему показалось, еще трепетали и дымились.

Спустившись по бесчисленным ступеням, испанцы обратили внимание на большое здание, стоявшее на холме. Войдя внутрь, они увидели, что оно до потолка заполнено аккуратно сложенными черепами, которые принадлежали бесчисленным жертвам. Один из солдат принялся считать черепа и пришел к выводу, что их должно здесь быть по меньшей мере 136 тысяч.

Вскоре после этого – время просьб уже миновало, настало время приказаний, подкрепленных угрозами, – Кортес занял одну из башен Большого Теокалли. После первого посещения башни завоеватель разразился непристойной и грубой богохульной речью, вызвав на этот раз замешательство Монтесумы. Впервые повелитель ацтеков пришел в волнение и посмел возразить, обратив внимание Кортеса на то, что подобных речей его народ не стерпит.

Но Кортес продолжал упрямо проводить свою линию: он приказал очистить помещение башни, соорудить там алтарь и крест, а также поставить изображение Святой Девы. Золото и драгоценные камни, находившиеся в храме, были вынесены (не будем уточнять, куда именно), а стены украшены цветами. И когда здесь наконец грянуло «Те Deum»[57], собравшиеся на лестнице и на площадке Большого Теокалли испанцы, по словам очевидцев, заплакали от радости.

Теперь до деяния, переполнившего чашу терпения жителей Мехико, оставался один шаг.

Вот как это случилось. В отсутствие Кортеса – он в это время отправился навстречу Нарваэсу, чтобы одержать свою блестящую победу, – ацтекские жрецы обратились к его заместителю Альварадо с просьбой разрешить им провести в Большом Теокалли (в одной из башен которого, как мы уже упоминали, находилась часовня испанцев) ежегодный традиционный праздник с массовыми плясками, торжественными богослужениями и обрядовыми песнями, посвященными богу войны Уицилопочтли.

Альварадо разрешил, но поставил два условия. Первое: ацтеки не могут приносить при этом человеческих жертв. Второе: при них не должно быть оружия.

В день празднества в Теокалли собралось примерно 600 ацтеков, в большинстве своем представителей самых знатных родов (сведения об их численности разноречивы), все они были безоружны. Надев лучшие наряды и украсив себя драгоценными камнями и ожерельями, они приступили к совершению религиозных обрядов. Вскоре с ними смешалось множество испанцев в полном вооружении. В разгар празднества раздался условный сигнал, по которому испанцы бросились на ацтеков и безжалостно перебили их.

Злодеяние это совершенно непонятно. Оно так и осталось необъяснимым, ибо какое этому, собственно, можно дать объяснение? Один из свидетелей бойни писал: «Кровь текла ручьями, словно вода в сильный ливень».

Когда Кортес, одержав победу, возвратился со своим войском в Мехико, город был уже совсем другим. После неслыханного злодеяния народ восстал. Одного из братьев Монтесумы, Куитлауака, восставшие поставили во главе войска вместо плененного повелителя и начали штурмовать дворец, в котором укрепился Альварадо.

Кортес прибыл как раз вовремя, но, сняв осаду с дворца, он сам попал в западню. Более того, каждая вылазка, которую предпринимал конкистадор, оборачивалась пирровой победой. Он разрушил 300 домов – ацтеки уничтожили все мосты, по которым он мог бы отступить из города. Он сжег Большой Теокалли – ацтеки с новой яростью бросились на штурм его укреплений.

Непостижимый Монтесума, несомненно человек с богатым военным прошлым (насколько известно, он принимал участие в девяти сражениях), при котором государство ацтеков достигло наивысшего расцвета и могущества, стал после вторжения испанцев совершенно безвольным монархом. Теперь он предложил выступить посредником между испанцами и соотечественниками.

Облачившись в парадные одежды и надев все свои регалии, он взошел на стену дворца и обратился к народу. И тогда народ свершил над ним свой суд: в него полетели камни и стрелы. Тридцатого июня 1520 года Монтесума, который до последних дней жизни оставался пленником испанцев, умер.

Опасность, угрожавшая испанцам, достигла, казалось, наивысшей точки. Последний козырь авантюристов в игре, где на карте стояла Мексика, был бит. Плененный ими правитель страны Монтесума умер. Наступила самая страшная для Кортеса ночь, которая вошла в историю под названием «Ночь печали».

Мы уже упоминали, что при дележе сокровищ Монтесумы дело дошло чуть ли не до мятежа.

Когда Кортес отдал ночью приказ готовиться к прорыву, приказ, на который его толкнуло отчаяние (ведь он собирался пробиться с кучкой своих людей сквозь армию, насчитывавшую десятки тысяч солдат), он велел снести в одну комнату все золото, все драгоценности Монтесумы и презрительно сказал: «Пусть каждый возьмет сколько хочет», а потом добавил: «Смотрите не перегружайтесь. Помните: темной ночью налегке ехать – вернее доехать». И только ту часть добычи, которая предназначалась для испанского короля, он приказал навьючить на лошадей, идущих в середине колонны; он рассчитывал, что в случае поражения сокровища помогут ему оправдаться перед монархом.

Старые сподвижники Кортеса знали цену его советам и не стали жадничать, но новички – те, кто присоединился к нему после победы над Нарваэсом, – оставили этот совет без внимания. Они нацепили на себя все украшения, какие только могли унести, наполнили золотыми слитками пояса и сапоги, привязали покрытые жемчугом и драгоценными камнями предметы обихода прямо к телу – одним словом, нагрузились так, что уже после первого получаса пути еле плелись в арьергарде. И все-таки, несмотря на их жадность, большая часть сокровищ Монтесумы осталась во дворце.

В эти первые полчаса ночи на 1 июля 1520 года испанцам удалось, не возбудив подозрения ацтеков, питавших какую-то удивительную неприязнь к ночным боям, пройти через мертвый город и достигнуть плотины. Однако здесь их заметили. Раздались окрики часовых, загудел огромный барабан – сигнал жрецов Теокалли, и с этого момента начался ад.

Это действительно был ад в полном смысле слова. Испанцам удалось преодолеть с помощью переносного моста, который они сами же соорудили, первый пролет плотины. Тут пошел дождь, и шум падающей воды смешался с плеском весел бесчисленных лодок. Крики отчаяния испанцев, которые скользили по мокрой земле и не могли ни на метр продвинуться дальше, перекрыл боевой свист ацтеков. В испанцев полетели камни и стрелы, а вслед за этим, едва различимые в темноте и за стеной дождя, на конкистадоров обрушились ацтекские воины, которые пустили в ход свои боевые топоры и палицы с остриями из твердого, как железо, обсидиана.

Между тем передовой отряд испанцев, достигший второго пролета, недоумевал, почему задерживается переносный мост. Но вот пришла весть, ужаснее которой трудно было себе представить: переносный мост под тяжестью сражавшихся настолько глубоко ушел в землю, что не было никакой возможности его вытащить.

До этого момента можно было еще говорить об организованном отступлении, теперь же началось бегство. Паника овладела и солдатами и офицерами. Отряда больше не существовало – осталась кучка обезумевших от страха людей. Каждый думал лишь о своем спасении. Вплавь, цепляясь за хвосты лошадей, за доски и бревна, пытались они достигнуть берега. Оружие, вещевые мешки, а в конце концов и золото, которыми были набиты карманы и пояса испанцев, – все кануло в пучину.

Здесь не место описывать подробности этого проигранного испанцами сражения. Достаточно упомянуть, что все они, включая Кортеса, который, по единодушному свидетельству очевидцев, проявил настоящие чудеса храбрости, были изранены, покрыты ссадинами и синяками.

Наступило утро, хмурое, дождливое. Плотина осталась позади. Ацтеки не торопились преследовать испанцев – они занялись подсчетом трофеев. Теперь Кортес мог наконец произвести смотр остаткам своего отряда.

Сведения современников о потерях, понесенных испанцами в эту ночь, расходятся. Сопоставляя их данные, можно прийти к выводу, что отряд Кортеса потерял не менее трети своего состава. Численность войск его союзников-тласкаланцев уменьшилась, по одним свидетельствам, на одну четверть, по другим – на одну пятую. Армия потеряла все ружья и боеприпасы, часть аркебуз, много коней. Теперь отряд Кортеса представлял собой лишь жалкое подобие того, который девять месяцев назад вошел в столицу ацтеков.

Впрочем, их путь еще не был закончен. Долгих восемь дней брели они, стараясь идти как можно быстрее. Не следует забывать, что все они едва держались на ногах от усталости, к тому же им не хватало еды. Не раз во время пути им приходилось отбиваться от преследователей. Так шли они, стремясь поскорее достигнуть Тласкалы – земли своих союзников, заклятых врагов ацтеков. И когда наконец 8 июля 1520 года они перевалили через хребет, окаймлявший долину Отумбы, их глазам представилась картина, которая, казалось, не оставляла никакого сомнения в дальнейшей судьбе отряда.

Вся долина, через которую пролегал их единственный путь, была, насколько простирался взор, заполнена ацтекскими войсками, построенными в строгом боевом порядке. Во главе боевых колонн стояли племенные вожди. В разноцветных одеяниях и украшениях из перьев, они резко выделялись на белоснежном фоне хлопковых панцирей рядовых воинов, словно пестрые птицы на белом снегу.

Положение было отчаянное, но у испанцев не имелось выбора. В самом деле, что могли они предпринять? Вернуться? Но позади их ожидал плен, а участь людей, попавших в плен к ацтекам, была известна: их некоторое время откармливали, нередко посадив до поры в деревянные клетки, а затем приносили в жертву богам. Оставалось одно – попытаться пробиться вперед. Другого выхода они не видели.

Горстке испанцев, лишенных огнестрельного оружия, благодаря которому они одерживали свои первые победы, противостояла армия ацтеков, насчитывавшая, по приблизительным подсчетам, не менее 200 тысяч человек. И в этой безнадежной ситуации, когда, казалось, у испанцев не было ни малейших шансов на успех, внезапно происходит чудо.

Разделив свой отряд на три группки, прикрыв их с флангов остатками кавалерии (в отряде оставалось всего лишь 20 всадников), Кортес врезался в бушующее море ацтекских войск, которое, казалось, вот-вот захлестнет его воинов. Кавалеристам удалось пробить узкий коридор в толще неприятеля, но ацтеки сомкнули свои ряды позади атакующих, словно гибкие травы позади плуга.

Кортес сражается в первых рядах. Под ним убивают коня – он пересаживается на другого. Его ранят в голову – он продолжает сражаться. Однако его окружают новые силы. Отражая и нанося удары, он внезапно замечает впереди, на небольшом холме, группу великолепно одетых всадников, окруживших паланкин.

Кортес сразу же догадался, что среди них находится вражеский военачальник Сихуаку, – испанец узнал его по возвышающемуся над головой боевому штандарту с золотой сеткой, который являлся одновременно и знаменем и знаком главнокомандующего.

И вот тут-то происходит чудо, которое совершает не Пресвятая Дева и не какой-нибудь святой, а Эрнандо Кортес. Забыв о ране, Кортес вздыбил коня и, рассыпая направо и налево удары, расчищая себе дорогу копьем и мечом, врезался вместе с двумя-тремя своими ветеранами в фланг ацтеков.

Вражеские воины не в состоянии его задержать. На полном скаку он подлетает к паланкину… и вот уже вражеский главнокомандующий падает, пронзенный копьем Кортеса. С ликующим возгласом выхватывает у него Кортес золотое знамя и высоко поднимает над головой.

И тогда поражение оборачивается победой. Увидев в руках белого завоевателя, который в этот момент, вероятно, казался ацтекам еще более могущественным, чем их собственные боги, свое знамя, свой символ победы, ацтекские воины бросились бежать. В тот миг, когда Эрнандо Кортес поднял над головой вражеский штандарт, судьба Мехико была решена – царство последнего Монтесумы перестало существовать¹³¹⁴.

Предоставим в заключение слово историку:

Для полноты картины следует добавить, что в последовавшие за сражением при Отумбе месяцы ацтекский народ сумел в последний раз перед своей гибелью вновь подняться, проявив при новом властителе такую твердость духа, какую во времена правления Монтесумы в нем трудно было заподозрить. Впрочем, для «американских римлян», кем ацтеки и являлись до прихода Кортеса, она была вполне естественной.

Брат Монтесумы Куитлауак правил всего лишь четыре месяца – он умер от оспы. Его преемником стал двадцатипятилетний Куаутемок. Он ожесточенно защищал столицу своего государства и нанес большой урон получившему солидные подкрепления Кортесу – значительно больший, чем все ацтекские полководцы до него.

Однако в конце концов Мехико был разрушен, его дома сожжены, боги низвергнуты, каналы засыпаны. (Сегодня город Мехико уже не «Венеция».) Куаутемока испанцы захватили в плен и повесили¹⁵.

Вслед за этим началась христианизация и колонизация страны.

На месте Теокалли, с крутых ступеней которого жрецы сбрасывали во время последней осады попавших к ним в руки испанцев, предварительно вырвав у них из груди сердце, был воздвигнут видный издалека храм Св. Франциска.

Дома отстроили заново, и уже через несколько лет в городе жили 2 тысячи испанских (нередко смешанных) семейств и не менее 30 тысяч индейских.

Земля была захвачена конкистадорами и поделена между ними в порядке так называемого репартимьенто (распределения).

Для всех народов, некогда входивших в царство ацтеков, а также для всех племен, покоренных испанцами впоследствии, это означало кабальную зависимость, рабство. Исключение, и то временное, было сделано только для тласкаланцев, которым Кортес был так многим обязан. Да и кто мог ожидать, что они останутся свободными?

Впрочем, успех, от которого выиграла далекая Испания, омрачало одно обстоятельство – потеря сокровищ Монтесумы. Испанцы рассчитывали, что, возвратившись в Мехико, они сумеют разыскать оставленную ими в бурную «Ночь печали» часть клада, но клад исчез бесследно и не найден до настоящего времени.

Пытаясь выведать, куда ацтеки его запрятали, Кортес, прежде чем повесить Куаутемока, подверг его пыткам, но так и не сумел ничего добиться. Тогда он приказал обыскать все плотины и лагуны. Были найдены кое-какие драгоценности и золото на общую сумму около 130 тысяч золотых кастельянос, что составило примерно одну пятую часть всех сокровищ Монтесумы, то есть именно ту сумму, которую Кортес собирался преподнести в дар испанскому королю.

Но золото ацтеков так и не попало в испанскую казну: корабль, на котором оно было отправлено (об этом писал в своем письме от 15 мая 1522 года Кортес), захватили французы и обладателем золота нежданно-негаданно стал вместо Карла V французский король Франциск I, разумеется не ожидавший такого поворота событий. Вспоминая об этом, невольно испытываешь какое-то злорадное удовлетворение.

Пора, однако, прервать наше повествование для того, чтобы сделать кое-какие выводы.

Книга наша не является рассказом об эпохе Великих географических открытий и уж тем более о военных и политических завоеваниях прошлого. Нас интересует история открытий древнейших цивилизаций, и нам пора наконец разобраться в том, какое значение имеют завоевания Кортеса для изучения истории древнейших цивилизаций Центральной Америки. То, что такая древняя цивилизация существовала здесь до вторжения Кортеса, ясно из всего нами рассказанного.

Если рассматривать Кортеса не как конкистадора, а просто как одного из первооткрывателей цивилизации, которая была мертва уже для человека семнадцатого столетия, а для нас и подавно, так же как любая из культур, о которых мы уже рассказали, возникает вполне закономерный вопрос: какие сведения оставили о ней ее современники или их ближайшие потомки?

И вот тут выясняются удивительные вещи. Подобно всем остальным свидетелям, Кортес никогда не упускал случая подчеркнуть силу и могущество народа, который поработил, иначе он бы проиграл в глазах критически настроенных современников. Однако он никогда не обмолвился и полусловом о том, что не просто разрушил варварскую языческую державу, а фактически походя обезглавил целую цивилизацию. Ничего не говорил он и о том, что, собственно, эта цивилизация собой представляла, каково было ее истинное значение.

Если это еще можно объяснить духом времени и мировоззрением столетия, которое знало хронистов, но не знало историков, то совершенно необъясним другой, прямо-таки беспрецедентный факт: поколение, которое вступило в жизнь в начале XVI века, не только не удержало в памяти подробностей жизни ацтеков, но позабыло даже о самом их существовании.

И по мере того как Новый Свет все сильнее втягивался в орбиту политической и хозяйственной жизни Европы (их связь была значительно сильнее, чем, скажем, между Европой и Месопотамией), тот факт, что в Америке некогда существовали государства с самобытной культурой, истирался из памяти. Он оказался настолько прочно забыт, что вплоть до недавнего времени наука не уделяла изучению этих цивилизаций того внимания, которого они заслуживали.

О пробеле в данной области свидетельствуют не только наши собственные недостаточные знания, но хотя бы то, что в большинстве энциклопедий и во многих специальных трудах по всеобщей истории о цивилизациях тольтеков, майя и ацтеков либо вовсе не говорится, либо едва упоминается.

Объясняют это нередко тем, что древнеамериканские цивилизации не были так тесно связаны с нашей, как, скажем, вавилонская, египетская и греческая. Однако этот довод нельзя признать состоятельным.

Вспомним хотя бы, что не менее далекие цивилизации Китая и Индии гораздо более знакомы нам, чем древнеамериканские, несмотря на то что и в экономическом, и в политическом отношении они гораздо более чужды нам, чем Мексика, полностью испанизированная еще 400 лет назад и включенная впоследствии в континентально-американскую сферу влияния.

На память приходит и другой факт: первый американский научно-исследовательский археологический институт, основанный в 1879 году, на протяжении нескольких десятилетий занимался только раскопками в Европе.

И даже сегодня из тех колоссальных сумм, какие американские научные институты расходуют на археологические изыскания, лишь ничтожная доля попадает в руки нескольких ученых, занимающихся раскопками в той части света, где эти институты расположены.

Таким образом, цивилизация ацтеков – это не только исчезнувшая, но и забытая тотчас после открытия цивилизация. Мы имеем все основания это утверждать.

Мы так часто упоминали о могуществе и величии цивилизации ацтеков, что пора уже перестать ее переоценивать. Но мы должны были столь упорно вбивать это в сознание потому, что среди других американских цивилизаций она была открыта первой и тем самым обеспечила себе место в этой книге, где излагается история археологических исследований. Далее мы покажем, что в Америке были и другие, гораздо более значительные цивилизации и что цивилизация ацтеков сама является всего лишь отблеском еще более высокой, более древней культуры.

Итак, мы возвращаемся в русло нашего рассказа и подходим ко второму открытию древней Америки. Оно связано с именами двух людей. Один из них, не переступая порога своей комнаты, открыл существование древних ацтеков. Другой, пробираясь сквозь джунгли с мачете в руках, явил миру еще более древний народ, впервые обнаруженный одним из сподвижников Кортеса¹⁶.

На этот раз ученый проявил к прошлому величию то почтение, которому научились лишь в XIX веке. Впрочем, и второе (повторное) открытие в общем ничего не дало. Для того чтобы древние американцы могли занять подобающее им место в истории человечества, понадобилось еще и третье, которое было сделано уже в наши дни. Обо всем этом мы поговорим в одной из следующих глав.

Однажды ранним утром 1839 года через долину Камотан вдоль гондурасско-гватемальской границы ехала группа всадников: впереди двое белых, на некотором расстоянии от них – несколько индейцев. Хотя они были хорошо вооружены, привели их сюда самые мирные намерения. Впрочем, несмотря на все их уверения в миролюбии, они уже к вечеру того же дня оказались заперты в мэрии небольшого городка под охраной пьяных солдат, которые ночь напролет ссорились между собой и развлекались стрельбой.

Таким не слишком ободряющим выдалось начало исследовательской деятельности Джона Ллойда Стефенса, который вторично открыл древнюю Америку.

Стефенс родился в Шрюсбери (штат Нью-Йорк) 28 ноября 1805 года, получил юридическое образование и в течение восьми лет работал в нью-йоркских судах. Однако его истинным призванием была не юриспруденция. Он увлекался древностями, в частности поисками следов древнейших цивилизаций.

В предыдущей главе мы уже упоминали о том, что американские археологи начали свои исследования с изучения древних цивилизаций Старого Света. Не составил исключения и Стефенс: для начала он отправился не в Центральную Америку, а в Египет, Аравию и Палестину, а на следующий год – в Грецию и Турцию.

О том, что Центральная Америка богата собственными памятниками древнейшей цивилизации, он не имел ни малейшего понятия. Лишь впоследствии, в возрасте 32 лет, когда он выпустил в свет две книги, ему случайно попало в руки описание одного путешествия, где содержались сведения, взволновавшие его до глубины души. Оно во многом определило всю его дальнейшую научную деятельность.

Книга эта была официальным отчетом некоего полковника Галиндо, который в 1836 году обследовал по поручению правительства Центральной Америки[58] положение местного населения. В своем отчете Галиндо упоминал об остатках самобытной и, судя по всему, чрезвычайно древней архитектуры, с которыми ему пришлось столкнуться в лесах Юкатана и Центральной Америки.

Эти сухие заметки необычайно взволновали Стефенса. Он стал искать дополнительные сведения и наткнулся на историю Гватемалы, написанную Хуарросом, где были приведены высказывания некоего Фуэнтеса, утверждавшего, будто в его время, то есть около 1700 года, возле Копана в Гондурасе существовал целый комплекс еще хорошо сохранившихся древних построек. Он называл его «цирком».

Этих скудных данных оказалось для Стефенса вполне достаточно. Кажется почти невероятным, что он не стал узнавать подробностей и лишь весьма поверхностно ознакомился с источниками времен конкистадоров. Но мы вынуждены повторить: открытия испанских завоевателей, во всяком случае в той их части, которая относилась к древнейшим цивилизациям, попросту выпали из общественного сознания.

Джон Ллойд Стефенс

(1805–1852)

Не мог Стефенс знать и того, что где-то, совсем недалеко от него, живет человек, тоже американец, который как раз в то время, когда Стефенс начал готовиться к путешествию по Центральной Америке, занялся сбором документов об одном из древних народов, населявших в свое время этот регион. Невдомек ему было, что человек этот мог, не выходя из своего кабинета, не только многое поведать о древних народах, но и предсказать в общих чертах, что именно может быть обнаружено Стефенсом во время путешествия.

Стефенсу потребовался спутник, и он нашел его в лице своего друга, англичанина Фредерика Кезервуда, рисовальщика по профессии. Здесь мы вновь встречаемся с тем содружеством удачно дополнявших друг друга ученого и художника, которое не раз наблюдали и ранее. Вспомним, как Виван-Денон зарисовывал находки Египетской комиссии Наполеона, а Эжен Фланден – готовые разрушиться памятники, найденные Боттой среди развалин Ниневии.

В самый разгар подготовки к путешествию внезапно появилась возможность возложить основное бремя расходов на Соединенные Штаты Америки. Дело в том, что к этому времени Центральная Америка вошла в сферу экономических интересов США. И когда внезапно скончался американский поверенный в делах, Стефенс, со времен службы в нью-йоркских судах знакомый с Мартином ван Бюреном, бывшим губернатором штата Нью-Йорк и президентом США, сумел добиться назначения на этот пост.

В итоге он не только начал путешествие с целой кучей рекомендательных писем, но сумел прибавить к своему имени звучный титул encargado de los negocios de los Estados Unidos del Norte – поверенного в делах Соединенных Штатов Америки. (Сколько мы уже встречали пионеров археологии, состоявших на дипломатической службе!)

Все это, однако, не спасло Стефенса от произвола пьяной солдатни. В 1839 году в Центральной Америке с ним произошло примерно то же, что шесть лет спустя случилось с Лэйярдом на берегах Тигра, в Месопотамии: тот и другой угодили в пучину мятежа.

В те времена в Соединенных Провинциях Центральной Америки существовали три большие партии: партия Франсиско Морасана, бывшего президента Республики Сальвадор; партия мулата Франсиско Ферреры в Гондурасе и партия индейца Хосе Рафаэля Карреры в Гватемале. Каррера вместе со своими приверженцами, которых пренебрежительно называли «качурекос» («фальшивые монеты»), находился в полной боевой готовности. Сражение у Сан-Сальвадора между Морасаном и Феррерой, в котором Морасан получил ранение, закончилось, однако, его победой, и население ожидало вступления его войск в Гватемалу. По той самой дороге, по которой ожидали прибытия войска Морасана, и продвигался со своим небольшим отрядом Джон Ллойд Стефенс.

Страна была разорена. Опереточные генералы и бандитские вожаки сменяли друг друга в руководстве отрядами и отрядиками (в их состав входили индейцы, негры, два-три европейских офицера-авантюриста и беглые солдаты из итальянской армии Наполеона). Причем они не столько воевали, сколько занимались грабежами и мародерством. Деревни были разорены, население голодало. «No hay» («Ничего нет») – таков был постоянный ответ на просьбу Стефенса продать хотя бы немного провизии. Ничего, кроме воды.

Они остановились на постой в мэрии одного городка. Вооруженный знаком своей власти, жезлом с серебряным набалдашником, алькальд (мэр) городка принял их весьма недоверчиво.

Ночью он ворвался с отрядом из 25 человек в помещение, занятое Стефенсом и его людьми. Командовал отрядом офицер, сторонник Карреры, которого Стефенс, рассказывая о своем приключении, называет «господином в блестящей шляпе».

Последовавшие за сим события приняли несколько бурный характер. Августин, слуга Стефенса, получив мачете по голове, стал кричать: «Стреляйте, сэр, стреляйте!» Стефенс предъявил при свете лучины свой паспорт и печать генерала Каскары, чьей поддержкой Стефенс успел заручиться. (Генерал, дезертировавший в свое время из наполеоновской армии, пользовался известностью и влиянием в стране.)

Кезервуд попытался разъяснить подвыпившим солдатам основы международного права, в частности положение о неприкосновенности личности дипломатов. На солдат это произвело еще меньшее впечатление, чем паспорта.

Ситуация принимала все более скверный оборот. В Стефенса целили дула трех мушкетов. Развязка была оттянута появлением второго офицера, явно выше рангом, чем первый, ибо шляпа на нем блестела еще ярче.

Снова были проверены паспорта. Офицер строжайше запретил насилие, но предупредил алькальда, что тот отвечает за пленников головой.

Пока он говорил, Стефенс успел набросать записку генералу Каскаре. Для пущего эффекта он запечатал ее американской пятидесятицентовой монетой. «Орел распростер свои крылья, звезды сверкнули при свете лучины, и все подошли поближе, чтобы получше рассмотреть монету».

Маленький отряд Стефенса не мог уснуть. Охранявшие их солдаты, расположившись лагерем вокруг мэрии, шумели, орали и пьянствовали.

Внезапно перед пленниками вновь предстал алькальд. Позади него шествовали изрядно подвыпившие солдаты. В руке он держал письмо Каскаре. Следовательно, оно было еще не отослано!

Тут Стефенса прорвало. И то, что не смогли сделать ни дипломатические паспорта, ни уговоры, ни ученые разъяснения Кезервуда, сделал его грозный тон.

Алькальд немедленно послал одного из индейцев отнести письмо и исчез вместе со всей своей свитой. Стефенс решил запастись терпением. Впрочем, напряженная ситуация разрядилась сама собой.

На следующее утро, когда солнце уже поднялось, к Стефенсу явился с оливковой ветвью трезвый как стеклышко алькальд. Что касается солдат, то они, повинуясь новому приказу, убрались восвояси еще до восхода солнца.

Копан расположен возле реки, носящей то же название, в Гондурасе. Водный поток этот впадает в реку Мотагуа, которая несет свои воды в Гондурасский залив. (Не смешивайте Копан с городами Кобан на реке того же названия и Кахабон, который находится северо-западнее Копана, уже в Гватемале.)

В свое время этой дорогой шел Кортес, когда после завоевания государства ацтеков отправился в 1525 году из Мехико в Гондурас, чтобы наказать одного предателя. Дорога протянулась более чем на тысячу километров сквозь горы и девственный лес.

Продолжая свой путь, Стефенс, Кезервуд, проводники-индейцы и носильщики вскоре углубились в дебри. И когда над ними, словно зеленое море, сомкнулись джунгли, они постепенно начали понимать, почему до них здесь побывало так мало путешественников и исследователей.

«Зелень, – писал за 300 лет до этого о таких же лесах Кортес, – отбрасывала такую густую тень, что солдаты не видели, куда ставить ногу».

Мулы по брюхо проваливались в трясину, и, когда Стефенс и Кезервуд, пытаясь им помочь, слезали с коней, колючие растения царапали их лица и руки. Томительная жара и духота вызывали апатию и усталость. Над болотами плясали тучи москитов – предвестников лихорадки.

Еще за 100 лет до экспедиции Стефенса испанские путешественники свидетельствовали, что климат тропической низменности «истощает силы мужчин и убивает женщин при первых родах, быки теряют в весе, у коров пропадает молоко, куры перестают нестись».

Природа ничуть не изменилась со времен Кортеса. И если бы не гражданская война, которая с самого начала обрекла на неудачу дипломатическую деятельность Стефенса и не оставила ему иного выбора, кроме как отдаться страсти к путешествиям, он, возможно, повернул бы назад.

Стефенс принадлежал к числу людей, которые и в самых тяжелых условиях не теряют восприимчивости к очарованию новизны. Тропический лес не только изматывал нервы и таил в себе опасные неожиданности – он был в то же время на редкость притягательным для зрения, слуха и обоняния.

Из низин тянуло запахом прелой земли. И каких только здесь не было деревьев: красное, кожевенное, камышовое! Раскинув гигантский шатер из двенадцатиметровых листьев, стояли пальмы. Внимательный наблюдатель мог увидеть и орхидеи. Кое-где виднелись ананасы, похожие на горшки с цветами.

А когда к вечеру лес наполнялся звуками, можно было услышать вопли обезьян-ревунов, выкрики попугаев, кваканье, визг, рычание и даже внезапно обрывающиеся приглушенные предсмертные стоны загнанного хищником животного.

Стефенс и Кезервуд пробивались сквозь дебри, которые, как говорится, и в дурном сне не привидятся. Исцарапанные до крови, заляпанные грязью и тиной, с воспаленными глазами, они шли и шли вперед. Неужели здесь, в этих джунглях, в этом заколдованном мире, который, казалось, всегда был таким, находились когда-то каменные здания, большие каменные постройки?

Стефенс не кривил душой. Он честно признавал, что чем глубже внедрялся в зеленое царство, тем сильнее им завладевало неверие: «Должен сознаться, мы оба – и Кезервуд, и я – несколько сомневались в успехе и, продвигаясь к Копану, скорее надеялись, нежели ожидали обнаружить там чудеса».

Но наступил момент, когда чудеса стали явью.

Разыскать в незнакомом лесу остатки древнего сооружения, немого свидетеля давно прошедших времен, конечно, интересно. Такая находка дает пищу уму. Тем не менее никому не придет в голову называть это чудом.

Однако Стефенсу, который объездил чуть ли не половину Востока и посетил почти все места, где были найдены остатки древних цивилизаций, довелось, когда надежда уже покинула его, найти нечто особенное, увидеть нечто такое, что в первый момент буквально лишило его дара речи. Когда же он пришел в себя и осознал, какое значение для науки имеет его открытие, то усмотрел в этом чудо.

Добравшись до реки Копан, путешественники заглянули в расположенную неподалеку деревушку, чтобы познакомиться с местными жителями – обращенными в христианство метисами и индейцами. Затем они продолжали свой путь в джунглях, пока внезапно не наткнулись на сложенную из четырехугольных каменных плит крепкую и хорошо сохранившуюся стену. Рядом с ней они увидели множество ступеней, которые вели к террасе, настолько заросшей, что определить ее размеры не удавалось.

Взволнованные этим зрелищем, но еще опасаясь дать волю чувствам (кто мог поручиться, что перед ними не руины старинной испанской крепости?), они свернули с тропинки и заметили, что их проводник, яростно работая мачете, прокладывает себе дорогу среди сплетения лиан. Еще несколько взмахов ножа – и он раздвинул гибкие стебли, словно занавес перед началом спектакля, и, будто представляя на суд критики свое произведение, указал на высокий темный предмет – deus ex machina[59] в истории этого открытия.

Когда Стефенс и Кезервуд при помощи мачете пробились поближе, они узрели стелу – высокий обелиск, какого им еще никогда не встречалось. Выполнен он был в художественной манере, с которой им не доводилось сталкиваться ни в Европе, ни на Востоке, о существовании которой в Америке они даже не подозревали.

Перед ними был каменный монумент с совершенно поразительной орнаментикой. Великолепие орнамента заставило их в первый момент даже усомниться в том, сумеют ли они этот памятник описать.

Четырехугольный обелиск (мы приводим данные последующих измерений) имел высоту 3,9 метра, ширину 1,2 метра и толщину 0,9 метра. Его сплошь покрывали скульптурные изображения. Эти крупные массивные скульптуры резко выделялись на фоне сочной зелени, окружавшей обелиск. В их выщербинах еще сохранились следы краски, некогда, вероятно, покрывавшей изваяния снизу доверху.

На фасаде выделялось рельефное изображение какого-то мужчины. Торжественно-серьезное выражение его лица внушало страх. С боков обелиск был весь испещрен загадочными иероглифами, сзади украшен скульптурами. «Ничего похожего нам видеть еще не приходилось».

Стефенс был очарован и околдован, но, как истинный ученый, не спешил с выводами. Он позволил себе высказать только предварительное заключение, справедливость которого подтвердилась впоследствии.

Но когда Стефенс, расчищая себе дорогу мачете, проник в сопровождении Кезервуда в гущу джунглей и обнаружил второй, третий, четвертый… в общей сложности 14 диковинных, украшенных скульптурами обелисков, один удивительнее другого, то пошел в своих выводах значительно дальше. Тогда он (напомним, что ему были хорошо известны египетские древности, он видел их собственными глазами и знал, какой высокой цивилизации они обязаны своим существованием) заявил, что многие из тех монументов, которые он нашел здесь, в джунглях Копана, «выполнены с гораздо большим вкусом, чем самые красивые монументы египтян, другие же по своим художественным достоинствам по меньшей мере равны им».

Для того времени это утверждение было чудовищно дерзким. Когда в одном из писем Стефенс поделился новостью о находках, его сообщения вызвали не только недоверие, но и смех. Был ли он в состоянии доказать то, что утверждал?

«С чего начать?» – спрашивал он себя, смущенный размерами монументов и непроницаемостью зеленых стен, которые их окружали.

Однако впоследствии он отказался от этой мысли. Ведь с ним был Кезервуд, и он предложил рисовальщику приступить к делу. Кезервуд, автор великолепных зарисовок египетских памятников, пришел в замешательство. Хмурясь, он щупал каменные лица изваяний, таинственные иероглифы, причудливый орнамент, проверял вновь и вновь освещение, смотрел, как ложатся тени на великолепно изваянные рельефы, и качал головой…

А в это время Стефенс, не успокаиваясь, посылает проводника назад, в деревню, расспросить, не может ли кто-нибудь сообщить что-либо о таинственных статуях. Таковых не находится. Кто мог создать эти высокохудожественные произведения?

«Quien sabe?» («Кто знает?») – таков был стереотипный ответ. Вместе с метисом Бруно, деревенским портным, он забирается все дальше и дальше в джунгли и находит всё новые и новые статуи, стены, ступени и террасы.

К тому времени, когда Стефенс вновь встретился с Кезервудом, он насчитал по меньшей мере полсотни стел, статуй и других древностей, которые требовалось зарисовать. Но Кезервуд, опытнейший рисовальщик Кезервуд вновь качает головой. Здесь рисовать нельзя: слишком мало света. Надо сначала наладить освещение. В этом сумраке из-за теней нечетко видны контуры.

Они решают отложить работу до следующего дня. Необходима помощь, и за ней придется сходить в деревню. Но вот идет какой-то метис, он одет лучше и ярче, чем их носильщики, да и другие местные жители, с которыми им доводилось встречаться. Может быть, он хочет им помочь?

Однако, приблизившись, смуглый незнакомец, представившийся им как дон Хосе-Мария, предъявляет документы на владение всем участком, от реки Копан и дальше, включая и тот район, в котором находятся найденные Стефенсом и Кезервудом монументы.

Стефенс хохочет. Мысль о том, что руины в джунглях могут кому-то принадлежать, кажется ему абсурдной. И когда дон Хосе-Мария начинает рассказывать, что ему приходилось уже слышать о монументах, Стефенс прерывает его на полуслове и отсылает прочь.

Однако вечером, лежа в маленькой хижине, Стефенс вновь возвращается к этому вопросу. Кому же в самом деле принадлежат эти руины? И, уже засыпая, он приходит к следующему категорическому выводу:

На следующий день в джунглях раздались резкие короткие удары мачете. Индейцы пометили всего десяток деревьев. Когда одно из них срубали, оно в падении увлекало за собой остальные, разрывая сеть лиан и других вьющихся растений.

Стефенс наблюдал за индейцами. Он искал в их лицах следы той творческой силы, которая могла породить каменные изваяния. Этой чуждой, незнакомой творческой силе были присущи зловеще гротескные черты, однако она нашла свое выражение в такой высокохудожественной форме, которая не могла возникнуть вдруг, из ничего. Она могла вырасти лишь постепенно и на соответствующей почве.

Пока Кезервуд устанавливал свой мольберт, чтобы воспользоваться освещением, обеспеченным стараниями индейцев, Стефенс вновь углубился в джунгли.

Он дошел до стены на берегу реки. Она была гораздо выше, чем ему показалось в первый раз, и ограждала большую площадь. Стена очень сильно заросла. Казалось, что на нее нахлобучена огромная шапка из дикого терна. Пробиваясь сквозь заросли, Стефенс и сопровождавший его метис услыхали крики обезьян.

Затем Стефенс увидел строение, напоминавшее по форме пирамиду. Он пробился к широким ступеням лестницы. Они были искривлены, сквозь щели проросли молодые побеги. Лестница вела из сумрака кустарников ввысь, туда, где зеленели кроны деревьев, к террасе, которая находилась не менее чем в 30 метрах над землей.

Стефенс почувствовал головокружение. Какому народу принадлежали все эти сооружения? Когда он вымер? Сколько веков назад построили пирамиду? В какую эпоху, с помощью каких орудий, по чьему повелению и в честь кого были изваяны все эти бесчисленные скульптуры?

Одно представлялось несомненным: население единственного города, каким бы могучим он ни был, не могло создать все эти творения обособленно. За ними должен был стоять могущественный народ. И когда Стефенс представил себе, как много подобных, никому неведомых городов-развалин еще, быть может, ждут своего исследователя в джунглях Гондураса, Гватемалы и Юкатана, его бросило в дрожь при мысли о величии стоявшей перед ним задачи.

Его обуревали тысячи вопросов, но он не мог ответить ни на один из них. Он взглянул вниз, туда, где сквозь листву виднелись монументы.

Когда он, возвратившись назад, захотел посмотреть, каковы успехи Кезервуда, его глазам представилась странная картина. Художник стоял перед той самой стелой, которую они обнаружили первой; около него валялись бесчисленные листы бумаги. Чуть ли не по щиколотку в болоте, забрызганный с ног до головы грязью, надев из-за москитов, которых здесь была тьма-тьмущая, перчатки и закутав лицо, так что неприкрытыми оставались только глаза, он работал с сосредоточенной настойчивостью человека, решившего во что бы то ни стало, любой ценой преодолеть препятствия.

Кезервуд, один из последних великих рисовальщиков, творческая манера которых в какой-то мере отразилась еще в английских гравюрах начала XX века, заглохнув затем в формалистических экспериментах, очутился перед задачей, разрешить которую, казалось, был не в силах.

Дело в том, что мир образов, с которыми он столкнулся, нисколько не походил на все то, с чем ему приходилось встречаться до сих пор. Этот мир был настолько далек от европейских представлений, символов, идей, что карандаш буквально отказывался повиноваться. Не удавалось соблюсти пропорции, углы сдвигались, и даже камера-клара[60] – обычное в те годы вспомогательное средство – не позволяла Кезервуду добиться результатов, которые хотя бы в какой-то степени удовлетворили его.

Поди разбери, что там, собственно, такое – орнамент или какая-нибудь часть человеческой фигуры? А вот здесь – глаз, солнце или просто какое-то символическое изображение? А вот это? Голова животного? Допустим. Но где же водились такие звери? Плодом чьей фантазии явились эти ужасные морды? На какой почве возникли столь причудливые представления?

Используя в качестве материала камень, неизвестные скульпторы создали уникальные образы – подобных им мировое искусство еще не знало. «Казалось, – писал Стефенс, – будто идол чванится своим искусством, а две обезьяны, расположившиеся на соседнем дереве, смеются над ним».

Кезервуд трудился с утра до вечера. Наконец настал день, когда рисунок удался. Ему было суждено вызвать громкую сенсацию.

Но тут случилось нечто странное. Рассчитывая на помощь, Стефенс вступил в более близкий контакт с населением деревушки. Отношения развивались на дружеской основе, ибо Стефенс мог, в свою очередь, помочь местным жителям, как это нередко бывало с исследователями, медикаментами или добрым советом.

Потом начались распри. Вновь и вновь с редкой настойчивостью появлялся дон Хосе-Мария и предъявлял свои документы на право владения тем участком джунглей, где вели свои изыскания Стефенс и Кезервуд.

Из разговоров с ним выяснилось, что обнаруженные исследователями развалины совершенно его не интересуют и никогда не будут интересовать, что ему наплевать на всех найденных «идолов». Его надоедливость объяснялась просто-напросто тем, что он чувствовал себя ущемленным в своих правах собственника.

Понимая, что находится в стране, где политические страсти накалены до предела, Стефенс хотел любой ценой сохранить хорошие отношения с местными жителями. Это привело его к неожиданному решению: «Сколько вы хотите за руины?» – напрямик спрашивает он у дона Хосе-Марии.

Чтобы убедить дона в солидности предложения, Стефенсу пришлось предъявить все свои документы, из коих явствовало, что он, Стефенс, человек безупречного поведения, ученый-путешественник и одновременно поверенный в делах великих и могучих Соединенных Штатов Америки. Все это вслух зачитал дону Хосе некий грамотей, по имени Мигель. Бравый дон Хосе долго переминался с ноги на ногу, а потом, пообещав обо всем этом поразмыслить на досуге, отправился восвояси.

На следующий день все повторилось. Мигелю вновь пришлось читать дону Хосе документы. Впрочем, и после этого дело не сдвинулось с места.

Тогда Стефенс, который видел в покупке древнего города Копан единственную возможность сохранить спокойствие и мир в затерявшейся среди джунглей деревушке, разыграл следующую, поистине комическую сцену.

Притащив чемодан, он вынул свой мундир дипломата. Дипломатическую миссию он, правда, уже давно считал неудавшейся, но зачем же мундиру пропадать даром? И поверенный в делах США торжественно облачился на глазах у изумленного метиса в свою парадную форму. Правда, мундир не очень гармонировал с клетчатой рубашкой, белыми, забрызганными до колен желтой грязью штанами и помятой, отсыревшей от дождя шляпой из соломки, да и дождь, который лил весь день, еще не прекратился – с деревьев капало, а по земле растеклись грязные лужи, – но прорвавшийся сквозь тучи солнечный луч заплясал на больших пуговицах с орлом и галунах, придав тем самым словам Стефенса силу убеждения, которая не может не принести результатов.

Этот спектакль не оставил дона Хосе-Марию равнодушным. Сопротивление его было сломлено, и Джон Ллойд Стефенс, который впоследствии писал, что в своем странном одеянии смахивал на негритянского царька, который встречает прибывших к нему с визитом британских офицеров, – в шляпе, мундире, но без штанов, – становится владельцем древнего города Копан.

Позднее он рассказывал:

Само собой разумеется, что столь значительное и, можно сказать, из ряда вон выходящее событие, хотя оно и привело в замешательство всю озадаченную деревушку, следовало достойным образом отпраздновать. И Стефенс устроил официальный прием.

Явились все жители деревни, в изобилии были представлены старые дамы. Гостей угощали сигарами. Они полюбовались рисунками Кезервуда, а в заключение осмотрели руины и памятники, которые вызвали всеобщее удивление. Выяснилось, что никто из аборигенов никогда их не видел – просто не испытывал потребности углубляться в малярийные дебри. Даже сыновья дона Грегорио, самого могущественного человека в селении, известные своей лихостью знатоки здешних мест, носу туда не совали.

И все-таки те немногие из них, кто был чистокровными индейцами, принадлежали к тому же самому народу и изъяснялись на том же языке, что и давно исчезнувшие из этого мира ваятели и скульпторы, строители пирамид, лестниц и террас!

Когда в 1842 году в Нью-Йорке вышла книга Стефенса «Путевые впечатления от поездки по Центральной Америке, Чьяпасу и Юкатану» (Incidents of travel in Central America, Chiapas and Jucatan), а немного позднее публика познакомилась с рисунками Кезервуда, в газетах разразилась буря. Одна дискуссия сменяла другую. Историки в смятении наблюдали, как рушатся их, казалось бы, самые твердые представления. Профаны выступали с бесчисленными гипотезами, одна смелее другой.

Преодолевая все трудности, Стефенс и Кезервуд отправились из Копана в Гватемалу, посетили Чьяпас и Юкатан. Везде они встречали на своем пути монументы майя.

И открытое ими миру в книге и рисунках неожиданно породило бесчисленное множество вопросов. Внезапно вспомнили об испанских источниках, где наряду со всевозможными историйками о первооткрывателях и завоевателях Юкатана, наряду с описаниями деяний Франсиско Эрнандеса де Кордобы и Франсиско де Монтехо содержались первые, самые ранние упоминания об удивительном народе.

Потом вдруг заговорили о книге, вышедшей еще четыре года назад. В свое время на нее никто не обратил внимания, хотя в ней рассказывалось то же самое, что и в «Путевых впечатлениях» Стефенса. Теперь же вокруг нее разгорелись жаркие споры.

На первый взгляд это может показаться даже странным. Путевые заметки Стефенса вызвали сенсацию, вышли в короткий срок несколькими изданиями, были переведены почти тотчас после своего появления в свет на многие языки – короче говоря, оказались у всех на устах. А книга Жана Фредерика де Вальдека, опубликованная в 1838 году в Париже под заглавием «Романтическое археологическое путешествие на Юкатан», прошла почти незамеченной и даже сегодня почти никому не известна.

Несомненно, отчет Стефенса более основателен и блестяще написан. Чтение его и сегодня может доставить удовольствие. Кроме того, он иллюстрировался работами такого прекрасного рисовальщика, как Кезервуд, которые сочетали высокое художественное мастерство с поразительной верностью оригиналу, – перед ними бледнеют даже фотографии. Рисунки Кезервуда не утратили своего документального значения по сей день: ведь многое из того, что удалось когда-то на них запечатлеть, в последующие годы вновь заросло, пропало, выветрилось или разрушилось.

В книге Вальдека ничего подобного не было[61], но объяснение, очевидно, заключается не только в этом. На беду Вальдека, Франция тех лет жила открытием совсем иной древней цивилизации, с которой в какой-то мере переплелись недавние события ее собственной истории. Еще живы были участники Египетской экспедиции Наполеона, еще не остыло внимание общества к дешифровке иероглифов. Франция, да и не только она – вся Европа и даже Америка (вспомним маршрут первых поездок Стефенса) интересовались исключительно Древним Египтом. Чтобы пробить брешь в устоявшихся представлениях и добиться каких-то успехов, требовалась планомерная и сильная атака.

Разумеется, после того как к истории майя было внезапно привлечено внимание публики, не обошлось без авантюристических толкований, которые всегда порождает новое открытие. Но, несмотря ни на что, теперь, после публикации книги Стефенса, можно было утверждать: культура майя ни в чем не уступала древним цивилизациям Старого Света. (К этому выводу специалиста подводили хотя бы их сооружения. Выдающиеся успехи, которых майя достигли в математике, были оценены в полной мере значительно позже.)

Из данного утверждения вполне закономерно следовал вопрос, каково происхождение этого народа. Принадлежал ли он к той же ветви, что и все остальные племена, обитавшие на севере и на юге, которые так и не сумели подняться выше кочевого образа жизни? Если да, то в силу каких причин именно майя достигли таких высот? Что послужило толчком? Да и могла ли вообще в Америке, отрезанной от Старого Света, находившейся в стороне от великих цивилизаций древности, зародиться своя собственная, совершенно оригинальная культура?

Вот тут и возникали наиболее смелые толкования и гипотезы. Разумеется, это исключено, говорили одни. Несомненно, в незапамятные времена некие племена переселись сюда из стран Древнего Востока. Каким же путем?

Согласно одной из точек зрения – через некогда существовавший на Крайнем Севере перешеек между двумя континентами[62].

Сторонники другой точки зрения отвергали это предположение. Их смущало, что обитатели тропиков пришли чуть ли не из районов полярного круга, и они предполагали в майя потомков тех, кто населял легендарную Атлантиду.

Поскольку ни то ни другое толкование не выглядело достаточно убедительным, раздались голоса (их было не так уж мало), утверждавшие, что майя – одно из колен детей Израиля.

А разве некоторые скульптуры, о которых стараниями Кезервуда мог теперь судить весь мир, не напоминали изваяния индийских богов?

Да, возражали другие, но такие сооружения майя, как пирамиды, совершенно определенно свидетельствуют о влиянии Египта.

Помилуйте, говорили третьи, в испанских источниках сохранились ясные доказательства того, что в мифологии майя ощутимо присутствовали христианские элементы! Найдены изображения креста. Есть данные, что майя имели представление о Всемирном потопе и, кажется, даже приписывали своему богу Кукулькану роль некоего мессии. Разве все это не свидетельствует о влиянии Святой земли?

В самый разгар дискуссии (несколько забегая вперед, следует сказать, что она до сих пор не закончена, хотя современные ученые располагают гораздо более основательными данными, чем Вальдек и Стефенс) появилась книга, принадлежавшая перу человека, который, в отличие от Стефенса, являлся не исследователем-практиком, а кабинетным ученым. Этот полуослепший человек сумел, не покидая своего кабинета, одержать с помощью силы и остроты ума такую же победу над джунглями, какую Стефенс одержал с помощью своего мачете.

И если Стефенсу удалось открыть древнее государство майя, размещавшееся на территории современных Гондураса, Гватемалы и полуострова Юкатан, то этот человек заново открыл древнее царство ацтеков, империю Монтесумы в Мексике. Вот тогда-то наступило полное замешательство.

Уильям Хиклинг Прескотт происходил из старинной пуританской семьи Новой Англии. Он родился 4 мая 1796 года в Салеме, с 1811 по 1814 год изучал право в Гарвардском университете. Через несколько лет после начала карьеры этот подававший большие надежды юрист вынужден был прибегнуть к помощи «ноктографа».

Уильям Хиклинг Прескотт

(1796–1859)

Ноктограф был запатентован неким Уэджвудом в 1806 году и представлял собой рамку-транспарант, которая не давала руке уходить в сторону. Пользуясь этой доской, зрячий человек мог писать с закрытыми глазами или в темноте. К тому же ноктограф избавлял от необходимости обмакивать ручку в чернила, поскольку писать надо было металлическим стилом на двух листах белой бумаги, проложенных двусторонней копиркой. Нижний листок белой бумаги служил оригиналом, а оборот верхнего листа – копией. С помощью этого приспособления мог писать слепой[63].

Уильям Прескотт и был почти слеп. В 1813 году он потерял вследствие несчастного случая левый глаз. Напряженные занятия сильно ослабили и правый глаз. Зрение было почти полностью потеряно. Лучшие окулисты Европы, которых он посетил во время двухлетней поездки по Старому Свету, не смогли ему ничем помочь. Так внезапно оборвалась его карьера юриста.

Тогда этот человек удивительно настойчиво занялся историческими исследованиями. Плодом его занятий явилась написанная с помощью ноктографа книга «Завоевание Мексики» – увлекательнейший рассказ о завоеваниях Кортеса. Впрочем, не только о них. Собрав с поразительной тщательностью все, даже самые отдаленные свидетельства современников конкистадоров, он сумел воссоздать широкую картину жизни государства ацтеков до и после вторжения испанцев. А когда в 1843 году его труд увидел свет, перед изумленным миром, так же неожиданно, как и только что открытая цивилизация майя, предстала еще одна, не менее загадочная культура – цивилизация ацтеков.

Что же, собственно, выяснилось? Прежде всего, то, что между майя и ацтеками, несомненно, существовали какие-то связи. Так, к примеру, были во многом близки их религии. Их постройки, храмы и дворцы, казалось, проникнуты одним духом.

А как обстояло дело с языком и древностью обоих народов? Уже при беглом знакомстве стало ясно, что ацтеки и майя изъяснялись на разных языках. И если цивилизация ацтеков, по-видимому, была обезглавлена Кортесом в момент ее наивысшего расцвета, то майя достигли своих наивысших успехов в области культуры и политики еще за несколько столетий до того, как испанцы высадились на побережье их страны.

Пользуясь тем же методом, с помощью которого к истории древней Америки умудрились приплести колена Израилевы, можно было бы и здесь легко объяснить все противоречия. Однако некоторые замечания, сделанные Прескоттом в его книге, породили по меньшей мере дюжину новых вопросов.

Так, например, в одном месте он прерывает рассказ об ужасной «Ночи печали», когда Кортес бежал с остатками своего разгромленного отряда из Мехико, – прерывает, чтобы подробнее остановиться на описании неких развалин, которым преследуемые испанцы по вполне понятным причинам не уделили должного внимания. Это поле, на котором возвышаются пирамиды Теотиуакана, включая пирамиду Солнца и пирамиду Луны, колоссальные сооружения, не уступающие по своим размерам знаменитым гробницам фараонов. (Пирамида Солнца вздымается ввысь более чем на 60 метров; каждая сторона ее основания имеет длину более 200 метров.)

Эти гигантские храмы расположены всего в одном дне пути (а сегодня – в часе езды на поезде) от Мехико. Таким образом, они находились ранее в самом сердце ацтекского государства. Впрочем, их географическое положение отнюдь не помешало Прескотту, который следовал в этом вопросе за индейскими преданиями, настаивать на том, что руины не имеют ни малейшего отношения к ацтекам, которые застали их здесь, когда вторглись в качестве завоевателей в страну. Иначе говоря, Прескотт утверждал, что помимо ацтеков и задолго до майя в Центральной Америке жил какой-то третий народ, создавший свою собственную цивилизацию, предшествовавшую культуре ацтеков.

Он пишет:

Подобного рода замечания и предположения, которые слышались со всех сторон и которые мы простоты ради приводим по Прескотту, вызвали вполне понятное замешательство. Впрочем, знакомясь с такими заявлениями Прескотта, как «все это тайна, на которую безжалостное время набросило непроницаемое покрывало» и «завесу эту не суждено приподнять смертному», нельзя не отметить, что этот историк, сам немало сделавший для того, чтобы вернуть жизнь «теням минувшего», излишне пессимистичен. Пользуясь выражением Прескотта, мы можем сказать, что «смертные» все же успешно продолжили раскопки и уже сейчас выяснили многое из того, что еще столетие назад было глубокой тайной. Все говорит за то, что со временем они откроют и многое другое, пока еще скрытое от наших глаз.

Примерно через 20 лет после путешествий Стефенса, в 1862 году, некий посетитель Королевской библиотеки в Мадриде, роясь в государственном историческом архиве, нашел в один прекрасный день старый пожелтевший манускрипт, который, судя по его виду, никто еще не читал. На манускрипте стояла дата: «1566». Назывался он «Сообщение о делах в Юкатане», и в нем было множество странных, на первый взгляд совершенно непонятных рисунков. Автором этой книги являлся Диего де Ланда.

Любой обычный читатель положил бы манускрипт на место, и, несомненно, так поступили уже многие. Но случаю было угодно, чтобы на этот раз манускрипт попал в руки человека, занимавшегося миссионерской деятельностью в Мексике. В 1855 году этот человек стал священником в индейской деревушке Рабиналь (округ Салама) в Гватемале, посвятив себя углубленному изучению индейских языков и остатков местной древней цивилизации. (Этот же священник, миссионер и ученый, опубликовал под псевдонимом Этьен Шарль де Равенсберг целый ряд рассказов и исторических романов. Мы упоминаем об этом лишь для того, чтобы показать широту его интересов.)

Заинтересовавшись пожелтевшей книгой и принявшись ее рассматривать, этот священник, имя которого было Шарль Этьен Брассёр де Бурбур (1814–1874), сделал одно важное открытие, чем внес значительный вклад в исследование цивилизаций Центральной Америки.

Уильям Прескотт был девятью годами старше Стефенса, Брассёр де Бурбур – девятью годами моложе, и, хотя де Бурбур совершил свое открытие лишь в 1862 году, можно считать, что все они делали общее дело. Стефенс откопал монументы и памятники майя. Прескотт собрал материалы и впервые описал целый отрезок ацтекской истории (хотя бы и заключительный). А Брассёр де Бурбур подобрал пусть маленький и подходящий не ко всем замка́м, но все же ключ, с помощью которого удалось разобрать целый ряд совершенно непонятных до того орнаментов и иероглифов. Однако, прежде чем пояснить важность сделанного им открытия, необходимо разобраться в ситуации, в которой оказались в данном случае археологи. Проблемы, с которыми им пришлось здесь столкнуться, оказались совершенно иными, чем в Старом Свете.

Когда китайцы принялись в III тысячелетии до н. э. – после своего всемирного потопа – заселять земли, на которых основали впоследствии свое государство, они начали с районов, расположенных вдоль двух величайших рек Китая – Хуанхэ и Янцзы. Индийцы заложили свои первые поселения на берегах Инда и Ганга. Вторгшись в Месопотамию, шумеры обосновались между Тигром и Евфратом, где позднее выросла вавилоно-ассирийская культура. Цивилизация Египта не просто была связана с Нилом – она была бы невозможна без Нила. Тем, чем для этих народов были реки, для греков стало узкое Эгейское море. Иначе говоря, великие цивилизации прошлого зарождались на берегах великих потоков. И историки привыкли рассматривать реку как предпосылку для возникновения той или иной культуры.

Но американские цивилизации отнюдь не являлись речными, и тем не менее в их процветании не приходилось сомневаться. (Культура инков, существовавшая на плоскогорье Перу, также не была речной. Мы расскажем о ней несколько позднее, так как она не связана непосредственно с цивилизациями Центральной Америки.)

Следующую предпосылку возникновения цивилизации историки видят в склонности и способности народов к земледелию и разведению скота, к содержанию домашних животных.

Майя занимались земледелием (хотя оно и носило у них весьма своеобразный характер). А скотоводством? Цивилизация майя, пожалуй единственная в мире, не знала ни домашних, ни вьючных животных, а следовательно, не знала и колеса. Впрочем, о своеобразии цивилизации майя говорит еще многое другое.

Большинство древних цивилизованных народов Старого Света давно уже вымерли, бесследно исчезли с лица земли. С ними вместе умерли их языки. Эти «мертвые языки» нередко удается изучить лишь в результате кропотливой и длительной дешифровки.

Но майя живут и ныне – их в общей сложности насчитывается не менее миллиона. Они не изменились внешне (разве что их одежда). Вряд ли намного изменились и уcловия их материальной жизни. Ученый, обратившись с тем или иным поручением или вопросом к своему слуге, может вдруг увидеть перед собой то же лицо, которое только что скопировал со старинного рельефа.

В 1947 году журналы «Лайф» и «Иллюстрейтед Лондон ньюс» напечатали снимки археологических раскопок. На одной из фотографий, сделанных в Центральной Америке, рядом с двумя старинными рельефами были засняты мужчина и девушка-майя. Казалось, они послужили моделью для скульптора. И если бы головы на рельефах обрели дар речи, они заговорили бы на том же языке, на котором изъясняется современный слуга-майя, когда получает жалованье у своего ученого хозяина¹⁷¹⁸.

На первый взгляд кажется, что это обстоятельство особенно благоприятствует исследованиям. Но только на первый взгляд. Ибо, хотя со времени гибели культуры майя (опять-таки в противоположность всем древним цивилизациям Старого Света) прошло не два и не три тысячелетия, а всего каких-нибудь 450 лет, пути ее изучения значительно более тернисты, чем любой другой давным-давно исчезнувшей с лица земли цивилизации.

Сведения о Вавилоне, Египте, о древних народах Азии и Греции мы имеем с давних пор. Многие из них были утеряны, но очень много свидетельств – и устных, и письменных – сохранилось. Эти цивилизации умерли очень давно, это верно, но, умирая, они передавали своим преемникам все созданное ими. К тому же угасали они в течение долгого времени.

Американские же цивилизации, как мы уже упоминали, были «обезглавлены». Вслед за конкистадорами, которые вторглись с конем и мечом (а конь, как мы помним по походу Кортеса, был для ацтеков страшнее меча), двинулись священники, и тогда запылали на кострах книги и рисунки, которые могли бы дать нам необходимые сведения.

Дон Хуан де Сумаррага, первый епископ Мехико, уничтожал на гигантских аутодафе все попадавшие ему в руки манускрипты. Другие епископы и священники следовали его примеру, а солдаты с неменьшим рвением уничтожали все оставшееся на их долю.

Когда в 1848 году лорд Кингсборо закончил собирать свою коллекцию древнеацтекских документов, среди рукописей не оказалось ни одной, которая была бы приобретена в Испании.

А что осталось от документов майя, относящихся к доконкистадорской эпохе? Всего три манускрипта. Один из них – «Codex Dresdensis» («Дрезденский кодекс», наиболее старый) находится в Дрездене. Другой – «Codex Parisianus» («Парижский кодекс») в Париже. Третий – «Codex Tro-Cortesianus» («Трокортесианский кодекс», называемый также «Мадридским» и состоящий из двух частей «Тroano» и «Cortesianus») в Испании.

Раз уж мы занялись перечислением, не следует забывать и о трудностях, возникающих при археологических изысканиях в этих районах. Археолог, который путешествовал по Греции или Италии, находился в цивилизованных странах. Исследователь Египта работал в самых здоровых из существующих на этих широтах климатических условиях. Человек же, решившийся отправиться в прошлом столетии на поиски новых следов майя и ацтеков, имел дело с поистине адским климатом и попадал в район, далекий от всякой цивилизации.

Исследователи Центральной Америки сталкивались с тремя трудностями. Во-первых, с совершенно необычной проблематикой, вызванной своеобразием этих культур. Во-вторых, с невозможностью проводить сравнения и обобщения, которые требуют разностороннего материала, тогда как здесь не было ничего, кроме развалин. В-третьих, с препятствиями, выставляемыми особенностями местного ландшафта и климата, которые затрудняли и замедляли исследования.

Стоит ли удивляться, что майя и ацтеки после их вторичного открытия Стефенсом и Прескоттом вновь оказались забытыми, а знания о них, накопленные на протяжении добрых 40 лет, сохранились в памяти лишь нескольких ученых? Разве не поразительно, что с 1840 по 1880 год в этой области не было сделано ни одного настоящего открытия, хотя отдельные мелкие исследования по частным вопросам проводились, что даже «раскопки» Брассёра де Бурбура в мадридском архиве привлекли внимание лишь немногих специалистов?

Книга Диего де Ланды, которая на протяжении 300 лет лежала доступная всем, но никем не востребованная, хранила волшебные слова, с помощью которых можно было, хотя бы частично, постичь смысл тех немногочисленных документов и начертанных на памятниках и скульптурах письмен майя, которые имелись в распоряжении ученых. Однако этих документов – каменных плит, рельефов и изваяний – было слишком мало, чтобы эти волшебные слова применить, чтобы проверить в сопоставлениях и сличениях их справедливость.

Если мы соединим одной линией Чичен-Ицу на севере (на Юкатане) и Копан (в Гондурасе) на юге, а Тикаль и Ишкун (в Гватемале) на востоке через город Гватемала с Паленке (в Чьяпасе) на западе, то очертим примерные границы цивилизации майя. Одновременно эти линии ограничат территорию, которую в 1881–1894 годах, через 40 лет после Стефенса, объездил англичанин Альфред Персиваль Модели.

Модели сделал гораздо больше, чем Стефенс, – он сделал то необходимое, что помогло сдвинуть исследование с мертвой точки. Семь раз он отправлялся в джунгли и привез с собой не только описание этих экспедиций и зарисовки, но и оригинальные материалы – тщательно выполненные оттиски и гипсовые слепки с рельефов и надписей.

Его коллекция попала в Англию, первоначально в Музей Виктории и Альберта, затем в Британский музей. Когда коллекция Модели стала доступной исследователям, наука получила материалы, заставившие памятники «заговорить» и поведать о своем возрасте и происхождении.

Здесь мы вновь возвращаемся к Диего де Ланде. В душе этого второго епископа Юкатана ярый фанатизм причудливым образом уживался с любовью к науке, с жаждой знаний.

Приходится сожалеть, что в борьбе этих двух начал в конечном счете победил фанатизм, ибо дон Диего де Ланда был одним из тех епископов, по приказанию которых собирали и сжигали на кострах все документы майя, эти «творения дьявола», какие только удавалось раздобыть.

Вторая сторона его натуры смогла подсказать ему только одно – использовать некоего оставшегося в живых местного царька в качестве своеобразной Шахеразады¹⁹. Выяснилось, однако, что новоявленная Шахеразада умела рассказывать не только сказки.

Так Диего де Ланда написал свою книгу. В ней он рассказал о том, как жили майя, об их богах и снабдил свои записи рисунками, из которых явствовало, какими символами майя обозначали месяцы и дни. «Вероятно, это небезынтересно, – может сказать читатель, – но почему этому нужно придавать особое значение?»

Дело в том, что этих немногочисленных рисунков оказалось вполне достаточно для того, чтобы вдохнуть жизнь в монументы майя, которые до того казались лишь мертвыми мрачными каменными глыбами, украшенными устрашающим орнаментом. Теперь, располагая рисунками де Ланды, вооруженные знанием цифровых иероглифов майя, при исследовании храмов, статуй, стел ученые убедились, что на всех этих сделанных из камня каменными же орудиями памятниках древнего народа нет ни одного орнамента, рельефа, фриза или изображения животного, который не был бы связан с какой-либо датой.

Каждое строение майя было окаменевшим календарем. Случайности здесь не оставалось места: эстетика подчинялась математике. Казавшееся прежде бессмысленным нагромождение каменных ликов или отсутствие их приобрело определенный смысл. Выяснилось, что все эти звероподобные лики изображали либо какую-то цифру, либо даже целую календарную схему.

Теперь выяснилось, что повторяющийся 15 раз на лестнице иероглифов в Копане орнамент означал количество прошедших циклов времени, а сама лестница, насчитывавшая 75 ступенек, означала число прошедших после окончания цикла дней (15 раз по 5).

Другого подобного примера полного подчинения архитектуры и искусства календарю нет нигде во всем мире.

Обозначения месяцев в календаре майя

Обозначения дней в календаре майя

По мере того как наука все глубже проникала в тайны календаря, изучению которого некоторые специалисты посвящали всю свою жизнь, эта и без того богатая неожиданностями цивилизация поразила исследователей еще одним открытием. Календарь майя оказался лучшим на свете! Он был построен на совсем ином принципе, нежели все известные нам календари, и тем не менее был самым точным. Его структура, если оставить в стороне тонкости, которые и поныне еще далеко не выяснены, выглядит следующим образом.

Он состоял из нескольких циклов.

Первый – 260-дневный цикл, в котором повторялись названия дня и числа недели. (Необходимо иметь в виду, что дни недели у майя обозначались числами от 1 до 13, то есть неделя была тринадцатидневной, а дни месяца имели 20 названий и, кроме того, тоже обозначались числами от 0 до 19 – первый день считался нулевым.) Этот цикл называется «цолькин» (ацтекское «тона-ла-матль»).

Обозначения майянских чисел

Второй – четырехлетний цикл, в котором повторялись названия дня и числа месяца. Год майя – «хааб» – состоял из 365 дней (18 двадцатидневных месяцев и 5 добавочных дней).

Наконец, существовал еще и третий цикл, представлявший своего рода комбинацию «цолькина» и «хааба». Это так называемый календарный круг – 52-летний цикл (13 четырехлетних). Этот цикл состоял из 18 980 дней. Он играл особенно важную роль в жизни майя, в чем мы еще убедимся.

Наконец, майя пользовались и «длинным счетом» по «к’атунам» – «двадцатилетиям», который велся от определенной начальной даты.

Исходная дата майя «4 Ахау, 8 Кумху» соответствует по своей функции дате начала христианского летосчисления, подчеркиваем – только по своей функции, отнюдь не по дате.

Пользуясь своей системой летосчисления, настолько разработанной в деталях и сложной, что подробный рассказ о ней занял бы целую книгу, майя превзошли по точности все остальные календари на свете²⁰.

Мы не правы, считая (во всяком случае, так полагают еще многие), будто современный календарь является наилучшим. Он всего-навсего несколько лучше предшествовавших календарей.

Так, в 238 году до н. э. Птолемей III несколько исправил древнеегипетское летосчисление. С именем Юлия Цезаря связан так называемый юлианский календарь, который просуществовал вплоть до 1587 года, когда папа Григорий XIII заменил его новым, так называемым григорианским.

И если мы сравним данные о протяженности года всех этих календарей с данными астрономических исчислений, то мы увидим, что наиболее точным был именно календарь майя.

Длина года (в днях) составляет:

Однако этот народ, который вел точнейшие астрономические наблюдения и оперировал самыми сложными математическими выкладками, что говорит о рационалистическом характере его мышления, в конце концов погряз в мистицизме. Майя, создатели лучшего на свете календаря, стали его рабами²¹.

Над открытием тайны календаря майя бьется уже третье поколение ученых. Работа началась с того момента, когда был найден манускрипт де Ланды. Первых успехов удалось достигнуть при обработке материалов коллекции Модели. Исследования продолжаются и сегодня.

Что касается дешифровки письменности майя, то прогресс в этой области связан с именами Е. В. Фёрстемана (германиста, который первым составил комментарии к «Codex Dresdensis»), Эдуарда Зелера (преподавателя, затем директора Берлинского музея народоведения, собравшего, пожалуй, самый значительный после Модели материал о майя и ацтеках), Томпсона, Гудмена, Боаса, Прайса, Рикетсона, Вальтера Лемана, Баудича и Морли.

Упоминая имена одних, мы совершаем несправедливость по отношению к бесчисленному множеству других, менее известных ученых – тех, кто занимается копированием знаков и изображений или же посвящает себя разрешению отдельных аспектов этой проблемы. Наука об американских цивилизациях является плодом коллективного труда.

Так же коллективно был преодолен последний, самый тяжелый участок, позволивший перейти от календаря к хронологии истории майя, ибо изучение календаря не должно было стать самоцелью.

Символы, обозначающие месяцы, дни и циклы, находились на фасадах, колоннах, фризах, на лестницах храмов и дворцов. Дата окончания строительства того или иного сооружения была, так сказать, запечатлена у него на лбу.

Задача заключалась в том, чтобы, сгруппировав памятники во времени, расположить их в хронологическом порядке, разобраться во взаимосвязях этих групп – короче говоря, увидеть историю. Но чью же историю?

Разумеется, историю майя. Ответ вроде бы ясен.

Тем не менее вопрос вовсе не так наивен, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что все полученные учеными сведения имели один недостаток: они позволяли видеть только историю майя, точнее говоря, собственную хронологию майя безотносительно к нашему летосчислению.

Ученые снова очутились перед проблемой, которая никогда еще не стояла так остро при изучении истории Древнего мира.

Для того чтобы лучше представить себе существо вопроса, попробуем, например, предположить, что Англия оставалась бы на протяжении всей своей истории изолированной от континента и жила по собственному летосчислению, началом отсчета в котором являлось бы не Рождество Христово, а какое-нибудь иное, неизвестное нам событие, непонятно к какому времени относящееся. Но вот появляются историки с континента. Они видят основную цепь событий – от Ричарда Львиное Сердце до королевы Виктории, однако не знают начала летосчисления и поэтому не в состоянии разобраться, когда же, собственно, жил этот Ричард Львиное Сердце – был ли он современником Карла Великого, Людовика XIV или Бисмарка?

В аналогичном положении очутились и исследователи памятников джунглей. Они довольно быстро разобрались в том, насколько, скажем, строения Копана древнее, чем строения Киригуа, но не могли даже приблизительно себе представить, к какому веку европейского летосчисления относится сооружение этих городов.

Было ясно, что ближайшая задача заключалась в соотнесении нашей хронологии с хронологией майя. Но когда эта проблема была в основном решена, перед учеными встала новая проблема в связи с уточнением отдельных дат. Речь идет об одном из самых загадочных явлений в истории великого народа – о тайне покинутых городов.

Попытка объяснить методы корреляции, с помощью которых были более-менее удовлетворительно соотнесены обе хронологии – современная европейская и хронология майя, – заставила бы нас выйти за рамки этой книги и нарушила бы течение нашего рассказа. Тем не менее нельзя не упомянуть об одном открытии, которое в немалой степени осложнило и без того весьма сложные методы сопоставления хронологий. О нем следует рассказать хотя бы потому, что оно подводит нас к периоду поздней истории майя и тем самым – к тайне мертвых городов.

Во многих местах Юкатана в прошлом столетии были обнаружены так называемые книги «Чилам-Балам». Это были красочные описания политических событий колониального периода. Их немалая ценность состояла в том, что они, во всяком случае частично, основывались на подлинных документах майя.

Наиболее значительный из этих манускриптов был обнаружен в 1860-х годах в Чумайеле и передан епископу и историку Кресенсио Карильо-и-Анконе. Впоследствии Филадельфийский университет опубликовал фотокопию этого документа. После смерти епископа рукопись попала в библиотеку Сапеда в Мериде, откуда она исчезла при таинственных обстоятельствах в 1916 году.

Эта рукопись – сохранилась ее фотокопия – весьма примечательна. Она написана на языке майя, но (испанское влияние!) латинскими буквами. Жрецы майя, однако, не имели понятия о разделении слов по европейскому образцу и о пунктуации, поэтому многие слова разделены совершенно произвольно, а другие, нередко даже не имеющие ни начала, ни конца, соединены в какие-то слова-чудовища. Отдельные звуки языка майя, которых не было в испанском языке, переданы путем соединения латинских букв, но какие именно звуки передают эти сочетания, нам неизвестно. Разумеется, расшифровка этого и без того сложного текста представляла немалую трудность.

Каким бы радостным при скудости материалов это открытие ни являлось, оно доставило в то же время немало хлопот, ибо в книгах «Чилам-Балам» летосчисление велось не по так называемому длинному счету, как в древнем государстве майя, а по «к’атунам» – «двадцатилетиям», то есть по так называемому короткому счету.

И хотя довольно скоро выяснилось, что речь идет лишь о модификации длинного счета, теперь помимо соотнесения длинного счета с христианским летосчислением необходимо было еще установить соотношения между ними и счетом по «к’атунам».

Это была трудоемкая дополнительная работа, которую облегчало только одно: по мере того как она продвигалась, расширялись наши знания о последнем периоде истории майя. Она не только облекалась в плоть и кровь, но, прежде всего, становилась датированной. И если все то, что мы знали о древнем народе майя, казалось нам до сих пор чуждым и далеким прошлым, застывшим в памятниках архитектуры, то теперь, по крайней мере, последний отрезок истории майя предстал перед нами с той же отчетливостью, как история любого известного нам народа с ее войнами, изменами и революциями.

Мы узнали о соперничавших друг с другом родах Шиу и Ица, о великолепии столицы Чичен-Ица, ее роскошных постройках, в которых, если сравнивать их с соответствующими постройками более древних городов на юге Юкатана, явно чувствуется отпечаток какого-то чужого, своеобразного влияния.

Мы знакомимся с Ушмалем, который в своей монументальной простоте дает великолепное представление о возрождении традиций Древнего царства, с Майяпаном, в котором были живы оба стиля.

Мы узнаем о союзе между Майяпаном, Чичен-Ицей и Ушмалем и о том, как предательство разрушило этот союз. Войска Чичен-Ицы предприняли поход против Майяпана, но Хунак Кеель, правитель Майяпана, заручился поддержкой тольтекских наемников. В результате Чичен-Ица была разгромлена, а ее правители уведены в Майяпан в качестве заложников; впоследствии они становятся там вице-королями²². Живые силы союза были подорваны.

В 1441 году дело дошло до восстания угнетенных, во главе которого становятся представители правившей в Ушмале династии Шиу. Майяпан был взят. Его гибель ознаменовала не только конец призрачного союза городов, но и самого государства майя. Шиу все-таки основали еще один город – они назвали его Мани, что означает, по мнению некоторых ученых, «все позади». Завоевание этого города далось испанцам значительно легче, чем Кортесу покорение Мехико.

Знакомство с датированной историей Нового царства было во многих отношениях волнующим, но, чтобы не создать ложного представления о ходе исследований, необходимо еще до того, как мы приступим к рассмотрению, пожалуй, самого загадочного периода истории майя, лишний раз подчеркнуть следующее. Не всегда события развивались в той последовательности, в которой мы, руководствуясь задачами нашего повествования, их излагаем, то есть, иначе говоря, за тезисом не всегда следовали антитеза и синтез. Чтобы прийти к соответствующим выводам, исследователь, корпевший над книгами «Чилам-Балам», использовал и то, что кто-либо из его коллег разыскал за 30 лет до этого во время раскопок, и выводы, к которым за 10 лет до него пришел другой ученый в области языкознания, и, наконец, открытия, сделанные недавно при расшифровке календаря.

И вот именно таким образом была в один прекрасный день восстановлена картина некоего беспримерного в истории события, которое еще и сегодня не нашло себе достаточно убедительного объяснения. Во всяком случае, тем объяснением, которое мы можем ему дать, удовлетворится далеко не каждый.

Мы только что употребили, впервые в этой главе, термины «Новое царство» и «Древнее царство», забежав тем самым несколько вперед. Мы кое-что уже слышали о Майяпане, Чичен-Ице и Ушмале (мы перечисляем только самые крупные города Нового царства). Позволим же себе привести здесь воображаемую беседу с учеными, изучающими хронологию майя.

Вопрос. Почему вы называете города, возникшие на севере Юкатана, Новым царством?

Ответ. Потому, что эти города возникли очень поздно, примерно в VII–X веках н. э. Потому, что это Новое царство во всех характерных своих проявлениях, равно как и в архитектуре, скульптуре и календарном счете, резко отличается от Древнего царства.

Вопрос. Что означает в данном случае слово «возникли»? Ведь обычно новое царство является преемником старого?

Ответ. Этот обычный порядок был здесь нарушен, ибо Новое царство майя действительно возникло заново, на новой, девственной почве, иначе говоря, все эти города были совершенно новыми. Древнее царство находилось на юге полуострова, на территории современных Гондураса, Гватемалы, Чьяпаса и Табаско.

Вопрос. Следовательно, Новое царство было колонией Древнего царства, основанной пионерами?

Ответ. Не отдельными пионерами, а всем народом майя²³.

Вопрос. Не хотите ли вы этим сказать, что в один прекрасный день весь народ майя покинул свое хорошо организованное царство и свои прочные города для того, чтобы, отдавшись на милость девственной природы, основать Новое царство?

И исследователи, теперь уже улыбаясь, отвечают: да, именно это мы и хотим сказать. Мы знаем, это звучит совершенно неправдоподобно, и тем не менее это факт, ибо… тут они начинают перечислять целый ряд дат.

А мы, в свою очередь, должны напомнить читателям, что народ, создавший лучший в мире календарь, превратился в раба этого календаря. В частности, майя строили свои великие сооружения не тогда, когда они были им необходимы, а тогда, когда им это приказывал календарь.

Иначе говоря, каждые 5, 10 или 20 лет они воздвигали новое сооружение и обязательно указывали год постройки. Иногда они сооружали вокруг уже воздвигнутой пирамиды вторую, если новый календарный цикл требовал ее увековечения. Они делали это на протяжении веков абсолютно регулярно. Об этом свидетельствуют сохранившиеся на сооружениях даты.

Эту регулярность могла прервать только катастрофа или миграция. Ведь если мы видим, что в определенное время в том или ином городе строительство прекращается, а в другом оно примерно в эти же годы только начинается, то вывод здесь может быть один: население внезапно покинуло свой город и основало другой.

Отдельные случаи подобного характера, хотя и вызывают целый ряд недоуменных вопросов, могут тем не менее быть объяснены, но то, что произошло примерно начиная с 610 года н. э., объяснить не так-то просто²⁴.

Целый народ, состоявший в основном из жителей городов, внезапно покинул свои добротные и крепкие дома, распрощался с улицами, площадями, храмами и дворцами и переселился на далекий дикий север. Ни один из этих переселенцев никогда не вернулся на старое место.

Города опустели, джунгли ворвались на улицы, сорные травы буйствовали на лестницах и ступенях. В пазы и желобки, куда ветер принес мельчайшие кусочки земли, заносило лесные семена, и они пускали здесь ростки, разрушая стены. Никогда уже больше нога человека не ступала на вымощенные камнем дворы, не поднималась по ступеням пирамид.

Чтобы наглядно представить себе чудовищный и совершенно непонятный характер этого происшествия, вообразим, к примеру, что французский народ (весь народ, без исключения), имевший уже за своими плечами тысячелетнюю историю государства, вдруг нежданно-негаданно переселился бы в Марокко, чтобы там основать новую Францию, что он покинул бы свои храмы и свои большие города, что жители внезапно ушли бы из Марселя, Тулузы, Бордо, Лиона, Нанта и Парижа! Более того, едва успев прибыть на место, они принялись бы за сооружение того, что только что оставили на произвол судьбы, – храмов и городов.

У майя это так же непонятно, как было бы непонятно у французов.

Когда этот факт был впервые обнаружен, он вызвал немало поспешных толкований. Самым простым представлялось то объяснение, что майя были изгнаны иноземными захватчиками. Но какими, откуда они взялись? Государство майя находилось в расцвете сил, и никто из соседей не мог даже отдаленно сравниться с ним в военной мощи. Впрочем, эта гипотеза несостоятельна в корне: в оставленных городах не обнаружено никаких следов завоевания²⁵.

Но может быть, всему виной какая-нибудь катастрофа? И вновь мы вынуждены задать тот же самый вопрос: где следы этой катастрофы и что это, собственно, за катастрофа, которая могла заставить целый народ покинуть свою страну и свои города и начать жизнь на новом месте?

Быть может, в стране разразилась какая-нибудь страшная эпидемия? Но у нас нет никаких данных, которые бы свидетельствовали о том, что в далекий поход отправились лишь жалкие, немощные остатки некогда многочисленного и сильного народа. Наоборот, народ, выстроивший такие города, как Чичен-Ица, был, несомненно, крепким и находился в расцвете своих сил.

Может быть, наконец, в стране внезапно переменился климат и потому дальнейшая жизнь сделалась здесь невозможной? Но от центра Древнего царства до центра Нового царства по прямой не более 400 километров. Перемена климата, о чем, кстати, также нет никаких данных, которая могла бы так резко повлиять на структуру целого государства, вряд ли не затронула бы и тот район, в который переселились майя.

Какие же существуют гипотезы?

Создается впечатление, что наиболее правильная из них была выдвинута именно в последнее десятилетие. Похоже, что она даже более приемлема, чем остальные, ибо все большее число исследователей становятся ее сторонниками, а тем самым сторонниками американского профессора Сильвануса Гризуолда Морли, который является ее самым рьяным защитником.

Чтобы обосновать эту гипотезу, необходимо, однако, бросить взгляд на историю и социальную структуру государства майя. Мы будем вознаграждены за это тем, что познакомимся еще с одной особенностью этого своеобразного государства: цивилизация майя, единственная среди всех великих цивилизаций, не знала плуга!

Историю так называемого Древнего царства майя подразделяют ради наглядности на три периода, тем более что даты позволяют это сделать. Согласно С. Г. Морли, который занимался соотнесением хронологии майя и христианского летосчисления, Древнее царство просуществовало до 610 года н. э. К какому времени относится его основание, пока еще установить не удалось.

Хронология древнейшего периода прослежена лишь начиная с 374 года н. э. Древнейшим городом является как будто Вашактун, лежащий на северной границе нынешней Гватемалы (во всяком случае, более древний город пока еще не найден). Затем неподалеку от него возникли Тикаль и Наранхо. Тем временем в нынешнем Гондурасе был основан Копан, а немного позднее на реке Усумасинта – Пьедрас-Неграс (Йо’ки’б).

Средний период длился с 374 по 472 год н. э. В это столетие был основан Паленке (он находился на границе Чьяпаса и Табаско и был заложен на рубеже древнего и среднего периодов; нередко этот город относят к древнейшему периоду), а также Менче²⁶ (в Чьяпасе) и Киригуа в Гватемале.

Великий период датируется 472–610 годами н. э. На протяжении его возникали города Сейбаль, Ишкун, Флорес (Тайасаль) и Бенке-Вьехо (Шунантунич). Заканчивается он переселением.

Читателю, заинтересовавшемуся нашим рассказом, мы рекомендуем взглянуть на карту древних государств майя и ацтеков, расположенных на полуострове Юкатан. Внимательно изучив ее, мы убедимся, что Древнее царство занимало своего рода треугольник, углы которого образовывали Вашактун, Паленке и Копан. Не ускользнет от нашего внимания и то обстоятельство, что на сторонах треугольника или внутри его находились города Тикаль, Наранхо и Пьедрас-Неграс. Теперь мы можем прийти к выводу, что, за единственным исключением (Бенке-Вьехо), все последние города Древнего царства (век их был короток), в частности Сейбаль, Иппеун, Флорес, находились внутри этого треугольника.

Итак, мы столкнулись с одним из самых удивительных явлений в истории.

Майя были, вероятно, единственным в мире народом, у которого расширение государства шло не от центра к периферии, а наоборот. Империализм, направленный к центру! Рост от конечностей к сердцу! Ведь это был действительно рост, и не только рост, но и «расширение». Никто не наступал на границы этого государства – майя были единственной силой во всем районе. Государство развивалось в этом противоречащем логике и всему опыту истории направлении само по себе, без всякого внешнего влияния.

Мы не хотим говорить о китайцах с их Великой стеной и не хотим приводить тот слабый довод, что майя в своей заносчивости просто не желали расширять территорию за счет зарубежных районов. Мы соглашаемся с тем, что у нас и поныне нет данных для того, чтобы объяснить эту поразительную особенность истории майя.

Но поскольку до сих пор исторические проблемы редко оставались не решенными в течение долгого времени, то, быть может, кто-нибудь из наших читателей и сумеет разрешить данный вопрос. Эта фраза вовсе не является риторической или продиктованной вежливостью, ибо проблема вряд ли будет разрешена с помощью одних только археологических данных.

Во всяком случае, накопленные археологией данные, по крайней мере до сих пор, не помогли разрешению этого вопроса²⁷.

Одни лишь археологические данные недостаточны и для разрешения вопроса о том, почему майя, достигнув вершины развития, внезапно покинули свои утопающие в роскоши города и переселились в необжитые районы севера.

Мы уже упоминали о том, что майя были горожанами. Они были ими в том сугубо ограниченном смысле, в каком ими начиная с XV века являлись все европейские народы. В городах жили господствующие классы (знать и жрецы). Города выступали средоточием власти, а также и всей культуры, духовной жизни и этики.

Но все эти города были бы нежизнеспособны без крестьянина, без плодов земли и, прежде всего, без главной земледельческой культуры, которой у нас была пшеница, а у народов, населявших Центральную Америку, – кукуруза, или маис.

Маис кормил города и господствующие классы, на нем покоилась вся цивилизация, благодаря ему она существовала. Он создавал и необходимое для нее пространство: города поднимались на отвоеванных у джунглей местах, там, где до этого рос маис.

Однако общественный строй майя знал такие противоречия, каких не знал никакой другой известный нам общественный строй²⁸. Характер этих противоречий становился ясным при сравнении города майя с современным европейским городом.

Хотя в современном городе и выступают совершенно явно социальные противоречия, они в какой-то мере затушевываются наличием множества различных прослоек, многих, так сказать, промежуточных ступеней.

В городах майя эти противоречия выступали абсолютно неприкрыто. На холме в большинстве случаев располагались храмы и дворцы духовенства и знати: они образовывали замкнутый ареал и по своему характеру были похожи на крепости. (Возможно, им часто приходилось оправдывать этот свой характер.) И без всяких промежуточных, переходных ступеней вокруг каменного «сити» размещались хижины и деревянные лачуги простолюдинов: народ майя состоял из небольшой кучки правителей и огромной массы угнетенных. Трудно даже себе представить, какая глубочайшая пропасть разделяла два эти класса. У майя, насколько можно судить, отсутствовало среднее, промежуточное сословие – буржуазия²⁹.

Знать представляла собой совершенно замкнутый класс. «Альмехенооб» называли они себя, то есть «те, кто имеет отцов и матерей», обладатели родословий. К ней принадлежали также жрецы, выходцем из знати был и наследный князь «халач виник», «истинный человек».

А на этих «имеющих отцов и матерей» работал весь народ. Одну треть урожая крестьянин отдавал знати, другую треть – жрецам и лишь последней третью мог распоряжаться по собственному усмотрению³⁰. (Вспомним, что причиной крестьянских революций в средневековой Европе была пресловутая «десятина», считавшаяся непосильной податью!)

А в промежутке между посевной и жатвой крестьяне вместе с рабами занимались строительными работами. Без телег и вьючных животных доставляли они каменные блоки. Без железа, меди и бронзы, только лишь с помощью каменных орудий высекали великолепные статуи и памятники. В своем мастерстве они не только не уступали египетским строителям пирамид, но, по всей вероятности, превосходили их.

Подобный общественный строй – а он, насколько мы можем судить, оставался неизменным на протяжении веков – таил в себе зародыш гибели.

Культура и наука – и в той и другой области жрецы добились немалых успехов – становились постепенно культурой и наукой избранных. Этой культуре не хватало питательных соков, поступающих снизу, от корней. Не было никакого обмена опытом.

Ученые все чаще и чаще обращались к звездам, и только к ним, забывая о земле, а ведь лишь из этого источника они могли в конечном счете черпать свои силы. Они забывали о поисках средств для того, чтобы отвести грядущую опасность.

Только этим поразительным высокомерием духа, свойственным высшим слоям майя, можно объяснить тот поистине удивительный факт, что народ, который достиг столь выдающихся успехов в науке и искусстве, не сумел додуматься до такого важного и в то же время примитивного орудия, как плуг³¹.

На протяжении всей истории майя их земледелие носило крайне примитивный характер. Это было так называемое подсечное земледелие. Облюбовав тот или иной участок в джунглях, они валили все деревья, а затем, когда деревья подсыхали, сжигали их незадолго до начала дождей. По завершении сезона дождей земледельцы выкапывали с помощью длинных заостренных палок ямки и бросали туда зерна маиса. Сняв урожай с этого участка, крестьянин переходил на другой. Поскольку удобрения отсутствовали полностью (если не считать органики, которая использовалась вблизи поселений), земля должна была после каждой жатвы длительное время находиться под паром.

Так мы подходим к правильному, как нам представляется, объяснению причин, заставивших майя в короткий срок забросить свои прочные города и сняться с насиженных мест.

Поля истощались. Требовалось все больше и больше времени, чтобы то или иное поле «отдохнуло» под паром. Вследствие этого крестьянин был вынужден все дальше и дальше углубляться в джунгли, выжигая здесь новые и новые участки, и тем самым отдаляться от города, который он кормил и который без него не мог существовать. В конце концов между ним и городом оказалась выжженная и истощенная степь.

Великая цивилизация Древнего царства майя прекратила свое существование потому, что лишилась своего базиса. Цивилизация без техники еще возможна, но цивилизация без плуга – нет! Голод – вот что заставило народ отправиться в странствование, когда между городами оказалась лишь сухая и выжженная степь.

Он поднялся, оставив города и пустоши, и, пока на севере отстраивалось Новое царство, джунгли медленно возвратились в свои прежние пределы, окружив покинутые храмы и дворцы; пустоши снова стали лесом, и этот лес, разросшись, поглотил постройки, скрыв их на доброе тысячелетие от людских взоров. В этом и заключается разгадка тайны покинутых городов.

Над джунглями взошла полная луна. В сопровождении одного только проводника по созданному некогда майя Новому царству, которое после появления здесь испанцев тоже успело прийти в упадок, ехал американский исследователь Эдвард Герберт Томпсон. С того времени, как майя покинули свои города и отправились на север, прошло полторы тысячи лет.

Томпсон искал Чичен-Ицу – город, который был якобы самым большим и самым красивым, самым могущественным и прекрасным из всех городов майя. И люди, и кони притомились: им пришлось преодолеть немало препятствий. Томпсон от усталости свесил голову на грудь; при каждом толчке его швыряло из стороны в сторону. Внезапно проводник окликнул его. Он вздрогнул, поднял голову – и увидел сказочный мир.

Над темными макушками деревьев виднелся высокий крутой холм, а на его вершине стоял залитый холодным серебряным светом луны храм. В ночном безмолвии возвышался он над кронами деревьев, словно Парфенон некоего индейского акрополя. Чем ближе подъезжал к нему Томпсон, тем храм, казалось, становился все больше. Наконец проводник-индеец спрыгнул с коня, расседлал его и принялся стелить одеяла, готовясь ко сну.

Томпсон, словно завороженный, не мог отвести от храма глаз. Он сошел с коня и двинулся вперед. Крутая лестница, заросшая травой и кустарником, кое-где разрушенная, вела от подножия холма к храму.

Знакомый по рисункам с египетскими пирамидами, Томпсон представлял себе их назначение. Но эта пирамида, сооруженная индейцами майя, не была гробницей, как сооружения Гизы. Внешне она напоминала зиккураты, но еще более, чем вавилонские башни, она казалась лишь помостом, каменным основанием для гигантской лестницы, которая вела все выше и выше – к богу, к солнцу, к луне.

Томпсон начал взбираться по этой лестнице. Его внимание привлекли богатые скульптурные украшения, рельефы. Поднявшись наверх, почти на 30 метров над джунглями, он осмотрелся кругом и тогда увидел одно, другое, третье… по меньшей мере дюжину разбросанных в джунглях, еле заметных за деревьями и кустами сооружений. Их присутствие выдавали лишь блики лунного света.

Это и была Чичен-Ица. Созданная, вероятно, в начале переселения как далекий форт, она превратилась затем в блистательную столицу, в центр Нового царства.

В следующие дни Томпсон еще не раз возвращался к этому месту.

Томпсон замер как зачарованный. Джунгли исчезли – перед ним лежали широкие просторы. Он видел приближающиеся шествия, слышал музыку. Из роскошных дворцов доносился гул веселья, в храмах шло богослужение.

Он пытался разглядеть что-то там, вдали, в глубине, и вдруг взгляд его остановился. Если до этого момента Томпсон был весь во власти волшебства, то теперь пелена фантазии и видений прошлого внезапно исчезли. Исследователь вдруг понял, в чем состояла его задача, ибо там, впереди, вилась едва заметная в предутренней дымке узкая тропинка, которая, вероятно, вела к Священному колодцу – самой жгучей тайне Чичен-Ицы.

Этой последней части нашей книги, которая посвящена археологическим открытиям в Мексике и на Юкатане, пока не хватало одного – человека того же склада, как Шлиман, Лэйярд, Питри. В то же время, если не считать первой поездки Джонса Л. Стефенса, ей не хватало сочетания исследования и приключений, научных успехов и кладоискательства, не хватало того романтического звучания, которое родится лишь тогда, когда заступ, воткнутый в землю из страсти к науке, внезапно натыкается на золото.

Эдвард Герберт Томпсон был Шлиманом Юкатана: он отправился в Чичен-Ицу, поверив книге, к которой никто не относился всерьез, и оказался прав, так же как некогда Шлиман, уверовавший в «Илиаду» и «Одиссею».

В свое время Лэйярд отправился навстречу своему первому открытию с 60 фунтами в кармане и с одним-единственным проводником. Таким же бедняком собрался в джунгли и Томпсон. А когда он столкнулся с трудностями, перед которыми капитулировал бы любой другой человек, то проявил упорство и настойчивость, достойные Питри.

Мы, кажется, уже упоминали о том, что в свое время, когда весь мир взбудоражили первые открытия Стефенса, была выдвинута гипотеза, будто майя являются потомками исчезнувшего народа, населявшего некогда затонувшую Атлантиду.

Первой работой Томпсона, в ту пору начинающего археолога, была опубликованная в 1879 году в одном из научно-популярных журналов статья, в которой он защищал эту рискованную концепцию.

Эдвард Герберт Томпсон

(1856–1935)

Но интерес к узкой проблеме происхождения майя отошел в его сознании на задний план, когда в 1885 году он, самый молодой, двадцатипятилетний консул США (который уж по счету консул в роли археолога!), отправился на Юкатан. Он получил здесь возможность заняться не столько теориями, сколько практическими исследованиями памятников.

Однако теперь уже он не искал доказательств гипотезы, которую однажды пытался защищать. Его вела та же вера, что направляла в свое время Шлимана, не сомневавшегося в правоте Гомера, – вера в слова Диего де Ланды.

В книге епископа он впервые прочитал о «сеноте»³², Священном колодце Чичен-Ицы. Во время засухи, утверждал де Ланда, основываясь на древних сообщениях, по широкой улице, ведущей к колодцу, двигалась процессия жрецов, а за ними – толпы народа. Они вели с собой жертвы, которые должны были умиротворить бога дождя, – юных девушек³³. После торжественной церемонии девушек бросали в колодец, такой глубокий, что никогда ни одна из жертв не выплывала на поверхность.

Путь девушки к колодцу в песенной традиции чуть ли не любого народа всегда связан с радостным утверждением жизни. Путь юной девушки-майя к Священному колодцу всегда был дорогой в небытие. Они шли по этому пути в самых лучших своих одеждах и украшениях, потом раздавался приглушенный крик – и они исчезали в затянутой тиной воде.

Что еще сообщал Диего де Ланда? Он писал о том, что у майя существовал обычай бросать в колодец вслед за жертвами богатые дары – утварь, украшения, золото: «Если в эту страну попадало золото, большую его часть должен был получить этот колодец».

В отличие от всех остальных ученых, которые видели здесь лишь романтические красоты древнего предания, Эдвард Томпсон понял все буквально. Он поверил Диего де Ланде и готов был доказать, что вера его вполне обоснованна. Поэтому когда он увидел с вершины пирамиды тропинку, то предположил, что она ведет к колодцу. В то время он еще не подозревал, с какими трудностями ему здесь предстоит столкнуться.

Когда много лет спустя Томпсон вновь очутился возле колодца, он был уже знатоком джунглей, исследовавшим весь Юкатан с севера до юга, вполне подготовленным к раскрытию тайны. Но в те первые мгновения он действительно напоминал Шлимана.

Его окружали великолепные сооружения, ожидавшие своих исследователей. Их изучение – увлекательнейшая задача для любого археолога. Он же обратился к колодцу, к темной яме, наполненной илом, камнями и скопившейся за многие столетия грязью.

Если даже сообщение Диего де Ланды соответствовало фактам, существовал ли хоть какой-нибудь шанс разыскать в илистой, заросшей тиной дыре остатки украшений, которые жрецы швыряли вслед своим жертвам? Каким образом вообще надлежало исследовать колодец? Ответ Томпсона звучал авантюристично: «Нырять!»

Возвратившись домой, в США, чтобы участвовать в научном конгрессе, он принялся занимать деньги. Ссужали их охотно, хотя все, кому он рассказывал о своих планах, принимали его за сумасшедшего. Никто, говорили ему, не может рассчитывать остаться невредимым, опустившись на дно этого колодца. Если уж ты решил покончить с собой, то почему бы тебе не выбрать другой, более подходящий способ?

Но Томпсон уже давно взвесил все «за» и «против», и его ничто не могло поколебать.

Вскоре Томпсон вновь очутился возле колодца. Наибольшее расстояние от одного края до другого равнялось примерно 60 метрам. С помощью лота он установил, что ил находится приблизительно на глубине 25 метров.

А затем он стал бросать в колодец специально изготовленные деревянные чурбаки, которым была придана форма человеческой фигуры, стараясь проделывать это так же, как, по его предположениям, это делали в свое время жрецы, когда бросали в колодец девушек – невест отвратительного бога. Цель эксперимента была простой: он хотел максимально точно определить место своих поисков.

После этого он пустил в ход землечерпалку.

День за днем происходило одно и то же: ковш возвращался назад, наполненный грязью и илом, камнями и ветками, среди которых иногда встречались кости животных. Гонимые жаждой, звери, вероятно, во время засухи пытались добраться до воды, запах которой доносился до них, и находили здесь свою погибель. Припекало солнце, из колодца несло сыростью; запах прели поднимался над кучами ила, которые все выше и выше громоздились у края колодца.

Однако настал день, когда в руках у Томпсона, ворошившего очередную партию поднятого со дна ила, очутились два странных желтовато-белых комочка смолы. Он понюхал их и даже попробовал на зуб. Затем, руководствуясь счастливой мыслью, внезапно пришедшей ему в голову, Томпсон поднес один из комочков к огню… вокруг распространился дурманящий запах. Теперь все стало ясно: он выудил благовония, душистую смолу, которую майя жгли во время своих жертвоприношений.

Означала ли эта находка, что он на верном пути? С одной стороны, горы ила и грязи, с другой – два маленьких кусочка душистой смолы. Для человека иного склада это не явилось бы доказательством, только не для Томпсона. Находка окрылила его фантазию. «В эту ночь я впервые после многих недель спал крепким и глубоким сном».

Оказалось, что правда была на его стороне. Теперь на свет появлялась одна находка за другой, причем те самые, которых он и ожидал: орудия и украшения, вазы и наконечники копий, ножи из обсидиана и чаши из нефрита. А затем он нашел и первый скелет девушки.

Диего де Ланда был прав.

Но прежде чем Томпсон перешел к «самой проклятой части этого проклятого предприятия», он случайно обнаружил рациональное зерно еще одного древнего предания. Епископ де Ланда указал ему путь к колодцу. Дон Диего Сармиенто де Фигероа, в 1579 году алькальд Вальядолида, поведал о жертвенных обрядах, происходивших у этого колодца. Вот его сообщение, которое первоначально показалось Томпсону темным и непонятным:

Это на первый взгляд напоминающее сказку сообщение заставило немало поломать голову Томпсона, который все еще стремился найти рациональное зерно в свидетельствах. Однажды он сидел в плоскодонке, которая впоследствии была использована для подводных работ, а в тот момент тихо скользила по водной глади. Футах в шестидесяти ниже того места, где был установлен кран, он остановился возле нависшей стены. И вот тут-то, случайно взглянув поверх лодки, он увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть. «Это был ключ к рассказу о женщинах-посланницах из старого предания».

Я упоминаю об этом открытии, чтобы показать, почему верю, что все предания основаны на фактах и что при достаточно близком ознакомлении с фактами они всегда могут быть разъяснены.

Впрочем, самая тяжелая часть работы была еще впереди. Лишь теперь Томпсону было суждено добиться таких результатов, такого успеха, который затмил всю его предыдущую работу. Когда ковш стал приходить все менее и менее полным, а потом и вовсе лишь с двумя-тремя камнями, Томпсон понял, что наступило время самому, собственными руками обшарить все щели и трещины на дне, исследовать те места, куда не могли проникнуть стальные зубья землечерпалки. Предоставим, однако, слово этому необычному археологу:

Когда первые сообщения Томпсона о его находках в Священном колодце стали достоянием общественности, заволновался весь мир. Слишком уж необычными были обстоятельства их обнаружения, слишком богатым клад, извлеченный из заросшего илом колодца. Это меньше всего относится к материальной ценности клада.

Томпсон отмечал:

Тем не менее лишь сокровища Тутанхамона превзошли по ценности золотой клад, найденный в Чичен-Ице. Но золото фараона находилось возле мумии, которая в величественном спокойствии лежала в гробнице. А золото сенота лежало возле останков девушек: жертвы свирепого бога и бесчеловечных жрецов, они с душераздирающими воплями прыгали в небытие. Не удалось ли кому-нибудь из них увлечь за собой и жреца? Среди многочисленных женских черепов был найден один мужской, причем принадлежавший старику. Жрецу? Но кто может ответить на этот вопрос?³⁴

Эдвард Томпсон скончался в 1935 году. У него не было оснований жалеть о прожитом, хотя, по его собственному выражению, он растратил на исследования майя всю свою «субстанцию».

В течение тех 24 лет, что он был консулом на Юкатане, и почти 50-летней деятельности археолога он редко сиживал в конторе. Он путешествовал по джунглям, жил среди индейцев и вместе с индейцами в буквальном смысле этого слова: ел их пищу, спал в их хижинах, говорил на их языке.

Вследствие заражения крови у него была парализована нога. На память о Священном колодце он получил расстройство слуха. Однако Томпсон ни в чем не раскаивался.

Его труды порой несут на себе отпечаток чрезмерного энтузиазма. В своих первых публикациях он иногда заходил слишком далеко.

Когда, исследуя пирамиду, Томпсон нашел в ней несколько гробниц, а затем под ее основанием в скале обнаружил главную усыпальницу, то вообразил, что ему удалось найти место упокоения Кукулькана, легендарного первоучителя народа майя.

Отыскав украшения из нефрита, который добывается далеко от Юкатана, он, тогда уже опытный исследователь, вновь вернулся к своей юношеской теории об Атлантиде.

Но разве подобный энтузиазм так уж плох? Разве воодушевление не способно сломить сковывающий скептицизм?

В последнее время на Юкатане, в Чьяпасе и Гватемале произведено немало раскопок.

В конце концов на службу науке встала авиация. Легендарный полковник Чарльз Линдберг, который первым перелетел через Атлантику, впервые изучил с высоты птичьего полета страну, которая была древней, уже когда Колумб открыл Новый Свет. В 1930 году над джунглями Центральной Америки летали Перси Чайлдс Мадейра-младший и Дж. Олден Мейсон, участники экспедиции Пенсильванского университета. Они сфотографировали с воздуха и нанесли на карту неизвестные до этого древние поселения майя.

В 1947 году в Бонампак (древний Укуль) в Чьяпасе отправилась экспедиция, которая сумела добавить к богатым находкам прошлого вполне достойное новое приобретение. Экспедиция была организована Институтом Карнеги в Вашингтоне.

Этому институту, наряду со Смитсоновским в Вашингтоне, принадлежат, пожалуй, наибольшие заслуги в деле исследования истории майя. Деятельность Смитсоновского института финансируется за счет средств, завещанных английским химиком и минералогом Джеймсом Смитсоном (1765–1829) Соединенным Штатам «на основание учреждения, которое будет служить развитию и распространению знаний»[64].

Руководил экспедицией Джайлс Гревилл Хили, химик по специальности. В короткий срок она нашла 11 богатых храмов Древнего царства, относящихся к временам, непосредственно предшествовавшим переселению. Были также обнаружены три великолепные стелы. Одна из них оказалась второй по величине среди всех до сих пор найденных. Все это сооружение примерно 6-метровой высоты покрыто скульптурными изображениями.

Но самой поразительной из находок Хили стали настенные росписи в так называемом Храме фресок. Под полупрозрачным налетом, оставленным дождевой водой, которая просачивалась сквозь крышу, угадывались некогда сочные краски: красная, желтая, охряная, зеленая и голубая.

Вскоре после открытия Хили еще одна присланная Институтом Карнеги экспедиция сумела после специальной химической обработки на время «проявить» росписи, чтобы их удалось сфотографировать и воссоздать в копиях, над которыми работали художники.

Похожие изображения воинов, правителей и жрецов в торжественных облачениях до этого были найдены только в Чичен-Ице, в Храме воинов. Именно в Чичен-Ице, последней столице майя, производились главные археологические изыскания.

Сегодня перед наблюдателем развертывается отчетливая картина, более ясная, чем та, которую в памятную лунную ночь увидел Томпсон. Руины освобождены от джунглей. Остатки зданий просматриваются со всех сторон. А там, где в свое время исследователям приходилось прорубать себе дорогу при помощи мачете, курсируют автобусы с туристами.

Они посещают Храм воинов, с его колоннами и лестницей, ведущей к пирамиде. Дивятся на так называемую обсерваторию – круглое строение, в котором окна прорублены таким образом, что из каждого видна определенная звезда. Туристы осматривают обширные площадки (самая большая из них имеет длину 160 метров и ширину 40 метров), где «золотая молодежь» майя развлекалась игрой в мяч, напоминающей баскетбол. Наконец, они останавливаются перед пирамидой Эль-Кастильо (пирамидой Кукулькана), самой большой в Чичен-Ице. Девять ступеней имеет каждая ее грань, а на вершине ее расположен небольшой храм бога Кукулькана, Пернатого Змея.

Изображения отвратительных змеиных голов, рож богов, шествий ягуаров действуют устрашающе. Пожелавший проникнуть в тайны орнаментов и иероглифов узнаёт, что здесь нет буквально ни одного знака, ни одного рисунка, ни одной скульптуры, которые не были бы связаны с астрономическими выкладками. Два креста на надбровных дугах головы змеи, коготь ягуара в ухе бога Кукулькана, форма ворот, число «бусинок росы», форма повторяющихся лестничных мотивов – все выражает время и числа. Однако нигде числа и время не были выражены таким причудливым образом.

Но если вы захотите обнаружить здесь хоть какие-нибудь следы жизни, то увидите, что в великолепном царстве рисунков майя, в орнаментике этого народа, возделывавшего маис, народа, жившего среди пышной и разнообразной растительности, очень редко встречаются изображения растений – лишь немногие из огромного количества цветов и ни один из 800 видов кактусов. Недавно в одном орнаменте разглядели цветок Bombax aquaticum – дерева, растущего наполовину в воде[65].

Если это не ошибка, общее положение дел все равно не меняется: в искусстве майя отсутствуют растительные мотивы. Даже обелиски, колонны, стелы, которые почти во всех странах являются символическим изображением тянущегося ввысь дерева, у майя изображают тела змей, извивающихся гадов.

Две такие змеевидные колонны стоят перед Храмом воинов. Головы с роговидным отростком прижаты к земле, пасти широко открыты, туловища подняты кверху: некогда хвосты этих монстров поддерживали крышу храма.

И, глядя на эти колонны, на Храм воинов, на многие другие сооружения в Чичен-Ице, ученые все больше и больше приходят к убеждению, что эти постройки отличаются от однотипных строений в Копане, Паленке, Пьедрас-Неграс и Вашактуне значительно больше, чем обычные памятники архитектуры Нового и Древнего царств. Изучая этот стиль, сопоставляя линии, орнаменты, маски божества, символы, они в конце концов пришли к выводу, что в Чичен-Ице работали чужие руки, здесь чувствуется чужое влияние и чужие знания.

Откуда же взялись эти чужие мысли, чужие идеи? Кто их принес?

Исследователи обратили свой взор к Мексике, но не к империи ацтеков (которая намного моложе государства майя), а к сооружениям, которые были древними уже ко времени вторжения ацтеков.

Неужели не существовало никаких сообщений, которые помогли бы разобраться в том удивительном факте, что мощная цивилизация майя испытала на себе чужое влияние? Неужели никто не мог в этом вопросе сыграть той роли, которую применительно к ряду других вопросов истории майя сыграл Диего де Ланда? Неужели больше ни у кого нельзя было найти хотя бы намека на таинственный народ великих «архитекторов»?

На самом деле человек, способный сообщить многое, был давно известен, но его слова не принимали всерьез. Этот удивительный человек был ацтекским вождем, и звали его Иштлильшочитль.

Более века назад Уильям Прескотт писал о правителе Иштлильшочитле:

Однако ученый мир более позднего времени оценил этого владыку совсем по-другому. «Век критики источников» видел в нем романтического сказителя, индейского барда, благосклонно внимал рассуждениям о величии его народа, но не верил ни единому слову. И в самом деле, то, о чем он рассказывал, было не только удивительно, но зачастую просто невероятно.

Первыми рациональное зерно в повествованиях Иштлильшочитля усмотрели, пожалуй, два самых выдающихся немецких исследователя истории Мексики – Эдуард Георг Зелер и Вальтер Леман.

Мы уже неоднократно встречались с такими периодами в истории археологии, когда вновь полученные факты разрушали все прежние представления и ставили под сомнение всю нередко с большим трудом воссозданную картину того или иного исторического периода.

Не раз мы уже видели, как эту угрозу пытались весьма боязливо предотвратить (предотвратив тем самым и новые толкования), стараясь не обращать внимания на новые факты или же бродя вокруг них, как кот вокруг горячей каши. В этом состоит своеобразная «самозащита» науки.

Археологическая «похлебка» тоже должна остыть, прежде чем за нее можно будет приняться.

Вот так ученые и ходили вокруг древнемексиканских построек и развалин. Можно было подумать, что лава, наполовину скрывавшая руины, все еще раскалена.

По сути же дела, эти сооружения, в тени которых жили ацтеки, никак не удавалось втиснуть в ту картину, которая обрела теперь благодаря находкам и исследованиям в областях расселения майя контуры, краски, получила перспективу и фон.

А если сооружения и замечали (никто, кстати говоря, их не искал), то обходили стороной.

Сделанные еще 100 лет назад замечания Прескотта о Теотиуакане, городе развалин, мимо которого прошел Кортес во время своего бегства из Теночтитлана, не заметить или упустить было весьма трудно. Тем не менее не замечать их удавалось почти всем исследователям вплоть до начала последнего столетия.

Осторожные упоминания и многочисленные вопросительные знаки – вот и весь комментарий, которого удостаивались древнейшие развалины, пока не свершилось одно за другим несколько открытий. В последние три десятилетия внезапно случилось то, что, собственно, могло произойти уже давно.

Самое удивительное, что не требовалось посылать экспедиции к пирамидам, прорубаться к ним сквозь непроходимые дебри с помощью мачете, бороться с лихорадкой и дикими зверями. Достаточно было сесть на поезд или совершить приятную пешую прогулку, скажем после обеда в воскресенье. Звучит неправдоподобно, но это так: самые большие памятники древнейшей цивилизации Центральной Америки находятся всего лишь в часе езды по железной дороге от столицы Мексики, а иные даже в пределах городской черты Мехико.

Иштлильшочитль, принявший крещение, был другом испанцев. Высокообразованный человек, обладавший обширными познаниями в жреческой науке, он взялся после окончания войны за написание истории своего народа.

В те годы еще были свежи древние предания, и его история, которой никто не хотел верить, начинается со времен седой древности, с основания тольтеками города Тула (Тол-лан в современном мексиканском штате Идальго).

Он рассказывает, что тольтеки знали письменность, числа, цифры и календарь, умели строить храмы и дворцы. В Туле жили не только их правители, но и мудрецы; законы, которые они издавали, были справедливы для всех.

Религия тольтеков не была жестокой. Она еще не знала тех мерзостей и гнусностей, которые стали характерными для нее впоследствии.

Государство их, согласно Иштлильшочитлю, просуществовало 500 лет. Затем начался голод, разразилась гражданская война, вспыхнули династические распри. Страну завоевал другой народ – чичимеки. Те тольтеки, что остались в живых, переселились сначала в Табаско, а потом и еще дальше, на Юкатан.

Когда же все это случилось? Ученые называют некоторые даты, но мы не будем их здесь приводить, ибо все они недостоверны. Мы вообще не будем больше приводить даты при описании находок доацтекских времен, а также и времен, предшествующих появлению майя. Им нельзя верить, ибо вариантов здесь по меньшей мере столько же, сколько существует исследователей истории Мексики, а их сейчас уже немало.

Любопытно, что первый из ученых, чьи находки подтвердили сообщения Иштлильшочитля, француз по национальности, нисколько не заботился о том, чтобы индейскому историку наконец поверили.

Ни один археолог не допускал реального существования города Тулы, о котором рассказывал Иштлильшочитль. Этот город, о котором он сообщал столько конкретных сведений, сравнивали с мифическим Туле[66].

Даже тот факт, что на севере Мексики и поныне существует городок Тула, ни о чем не говорил археологам, так как нигде – ни в самом городе, ни в округе – не было ни одной развалины, которая в какой-то мере подтверждала бы легендарные сведения индейского правителя.

И даже когда в 1880-х годах француз Дезире Шарне, действуя скорее как кладоискатель, чем как ученый, «задел» одну из пирамид около этой Тула-де-Альенде, из этого не сделали никаких выводов.

Только во время Второй мировой войны, когда почти весь мир был занят разрушением современных цивилизаций, мексиканские исследователи принялись за изучение своей древней культуры.

И что же?

В 1940 году археологи всего мира вынуждены были склонить голову перед индейским хронистом. А разве в свое время им не пришлось отдать должное сообщениям Гомера (после раскопок Шлимана) и сведениям Библии (после открытий Лэйярда)? Их коллеги – недоверчивые, скептически настроенные коллеги – нашли древнюю Тулу, первый город тольтеков! Нашли пирамиду Солнца и пирамиду Луны! Обнаружили под метровым слоем земли хорошо сохранившиеся рельефы, красивые скульптуры.

Эгон Эрвин Киш, лучший в мире репортер, который провел как немецкий эмигрант несколько лет в Мексике, первым «проинтервьюировал» пирамиду Луны. Очарованный видом этого вновь возникшего мира, он писал:

Итак, шаг за шагом на свет появлялась новая культура – цивилизация легендарных тольтеков, предшествовавшая культуре ацтеков. Верно ли это?

Да, действительно, население Мехико жило между пирамидами и рядом с ними, даже не подозревая об этом. Люди проходили мимо них, торопясь на работу. Располагались чуть не у самых подножий в обеденный перерыв, чтобы пропустить глоток-другой пульке – убийственной агавовой водки, известной еще тольтекам. Стоило им пройти еще немного, и они уткнулись бы носом в пирамиду.

Однако вернемся к археологическим исследованиям. На протяжении всего лишь трех десятилетий возле мексиканской столицы развернулись значительнейшие раскопки.

В 1925 году возле северной окраины археологи обнаружили Змеиную пирамиду и выяснили, что это не одно сооружение, а целых восемь – настоящая каменная «луковица», в которой один слой покрывает другой. Судя по данным календаря, такие пирамиды возводились примерно каждые 52 года. Так что постройка одного только этого комплекса сооружений, этой «луковицы», должна была продолжаться более 400 лет. (Достойного соперника эти сооружения имеют в лице храмов и соборов Западной Европы, возведение которых зачастую тоже длилось столетиями.)

В самом центре Мехико принялись искать руины Большого Теокалли – того самого, что был основательно разрушен Кортесом, – и нашли остатки цокольного уровня.

Археологи не ограничились раскопками в Мехико. Они добрались и до Теотиуакана, расположенного в нынешнем муниципалитете Сан-Хуан-Теотиуакан, в 50 километрах от столицы, величайшего поля пирамид, великолепного памятника древней тольтекской культуры, города, «в котором приносят молитвы богу». (Именно так переводится его название. Отметим курьезное совпадение: слово «тео» в науатле, языке ацтеков, означает «бог», так же как в греческом. Не советуем, однако, делать поспешные выводы из подобных случайных совпадений.)

Руины занимают площадь в 17 квадратных километров, и только незначительная часть ее пока что расчищена археологами³⁶³⁷. Насколько можно судить, жители, перед тем как покинуть город, завалили его целыми пластами земли толщиной в несколько метров – работа по меньшей мере столь же удивительная, как и сами сооружения, если учесть, что некоторые пирамиды (характерные ступенчатые) имели высоту не меньше 60 метров.

Наконец, исследователи отправились и вглубь страны. Эдуард Зелер был первым, кто описал крепость-пирамиду Шочикалько, находившуюся в 80 километрах южнее Мехико. Другие археологи принялись раскапывать Чолулу. Там, где некогда Кортес совершил одно из своих кровавых злодеяний, теперь работали ученые. Они открыли внутри самой грандиозной из пирамид³⁸, занимавшей в свое время большую площадь, чем пирамида Хеопса, целый лабиринт ходов общей протяженностью в несколько километров.

Продвинулись они и еще дальше на юг. В 1931 году мексиканский археолог Альфонсо Касо производил по поручению правительства раскопки в Монте-Альбане, около Оахаки. И именно здесь произошло то, о чем, может быть, никто из археологов не говорил вслух, но, весьма вероятно, всегда мечтал: был найден клад.

Клад Монте-Альбана!

Предоставим же слово более искусному рассказчику, Эго-ну Эрвину Кишу:

«В Монте-Альбане – одни вопросы» – так озаглавил Киш этот раздел своего мексиканского репортажа. Только лишь в Монте-Альбане?

Если мы хотим быть честными, то должны признать, что о народе-строителе доацтекских времен мы знаем сейчас меньше, чем ничего. Меньше, чем ничего, – это значит массу ошибочного, неверного, ложного. Мексика и Юкатан – районы джунглей, и, словно в джунглях, запутывается археолог, когда начинает заниматься здесь определениями и интерпретациями. Но что же известно достоверно?

Достоверно известно лишь одно: цивилизации всех трех народов теснейшим образом связаны между собой. Все эти народы занимались сооружением пирамид, ступени которых вели к богам, к Солнцу или к Луне. Все эти пирамиды, как мы теперь знаем, были приспособлены для астрономических наблюдений и сооружены под прямым воздействием календаря.

Американец Рикетсон-младший в 1928 году доказал это по отношению к пирамиде майя в Вашактуне. Сегодня у нас есть доказательства, относящиеся и к более поздним временам – ко временам Чичен-Ицы и к древнейшей эпохе, к Монте-Альбану.

Все эти народы жили под дамокловым мечом своих больших календарных циклов, словно верили, что через каждые 52 года наступает конец света. На этих представлениях и покоилась власть жрецов, ибо считалось, что они одни в состоянии предотвратить грозящую опасность.

Средства, которыми пользовались жрецы для поддержания своей власти, с течением времени становились всё более жестокими и постепенно вылились в чудовищные жертвоприношения, в праздник Шипе-Тотека – бога обновления природы и земледелия, в честь которого жрецы занимались живодерством: они сдирали кожу с живых людей и натягивали ее на себя, зачастую еще кровоточащую.

Тесные связи этих народов наглядно видны и при знакомстве с их богами. Сравнивая божества, можно увидеть, что их объединяло примерно то же, что роднило римских и греческих богов. Один из главных богов, великий и мудрый Кецалькоатль, на территории современной Гватемалы был известен под именем Кукумаца, а на Юкатане – как Кукулькан. Его изображение в виде Пернатого Змея можно обнаружить и на древних, и на более новых сооружениях.

Даже образ жизни, который вели все эти народы Центральной Америки, был в основном одинаков, и, хотя языки их весьма многочисленны, все они принадлежат к двум большим группам.

Однако установить родство народов (оно подтверждается буквально необозримым материалом) – это еще полдела. Возникает вопрос о взаимосвязях, взаимовлиянии, то есть об их истории. И здесь мы, во всяком случае в области древней истории, бредем еще в абсолютной темноте.

Несмотря на выдающиеся успехи в исследованиях, которые привели, насколько мы можем судить, к совершенно верной корреляции календарей майя и современного, мы до сих пор не знаем начальной, отправной даты истории майя.

Расчищая джунгли вокруг пирамид и дворцов древней Америки, мы высвобождаем строения, но не прошлое, получаем даты, но не историю. Мы можем строить разные гипотезы, но у нас мало фактов, на которые можно ссылаться.

Мы сказали, что остережемся приводить здесь даты. Нарушим, однако, единственный раз наш зарок, чтобы дать представление о тех исторических периодах, с которыми приходится иметь дело археологам. Так, к примеру, некоторые исследователи, основываясь на ряде признаков, относят начало сооружения тольтеками больших пирамид в Мексике к IV веку н. э.

Мы уже упоминали о некоторых из этих пирамид, начиная от Тулы и кончая Монте-Альбаном. Но об одной пирамиде мы еще не говорили. Это возвышающаяся на семиметровом холме у южной окраины Мехико пирамида Куикуилько.

Она находится в чрезвычайно мрачной, унылой на вид местности, словно тронутой заморозками. Некогда вулканы Ахуско и Шитли (может быть, даже только последний) обрушили огненные потоки лавы на это сооружение, которому бог, обитающий на нем, помог только наполовину.

Археологи обратились за консультацией к геологам. «Сколько лет этой лаве?» – спросили они. И геологи, не подозревая, что своим ответом переворачивают всю сложившуюся картину, уверенно ответили: «Восемь тысяч лет».

Читатель, совершивший в процессе чтения этой книги путешествие в глубь веков, вплоть до эпохи шумеров, может понять, что кроется за этими словами.

Если ответ справедлив (а судя по новейшим исследованиям, почти все говорит об обратном), ранняя американская цивилизация по меньшей мере на тысячу лет старше, чем все известные ныне благодаря стараниям археологов цивилизации Старого Света, старше, чем Шумер и Аккад, Вавилония, Египет, намного старше, чем Греция, которую мы считаем страной классической древности.

Гипотезу, согласно которой американские народы являются потомками монгольских племен, переселившихся в Америку из Азии через Сибирь или Аляску по некогда существовавшему перешейку или же на лодках 20–30 тысяч лет назад, мы, правда, сейчас принимаем, но точных данных у нас нет. Откуда, из среды каких кочевых племен появились строители теотиуаканской цивилизации и тольтеки, почему именно эти племена, кочевавшие между Аляской и Панамой, оказались в состоянии положить начало цивилизации, мы не знаем.

Более того, мы даже не знаем точно, действительно ли все это построил в основном народ тольтеков. А какова была, к примеру, роль сапотеков или, скажем, ольмеков, чьи следы мы постоянно находим в Мексике? И если мы сейчас повсеместно употребляем слово «тольтеки», подразумевая под ними предшественников майя и ацтеков (в настоящее время наука отделила цивилизацию тольтеков от культуры теотиуаканцев), то должны отдавать себе отчет в том, что нашли пока что всего лишь общий термин для творцов центральноамериканских культур. Весьма возможно, что слово «тольтеки» и в самом деле всего-навсего означает «строители».

Но может быть, для того чтобы в какой-то мере представить себе связи, существовавшие между этими тремя большими царствами, и то влияние, которое они оказывали друг на друга, следует в качестве аналогии привести пример из истории Старого Света? Тот самый, который приводит в своей работе о Мексике немецкий исследователь Теодор Вильгельм Данцель:

Мы можем подсказать читателю, мало-мальски внимательно читавшему нашу книгу, еще одно сравнение. Тольтеки (возможно, и более ранние племена) сыграли в истории ту же роль, что и изобретательные шумеры. Тогда майя подобны вавилонянам, которые, пользуясь превосходными изобретениями предшественников, создали цивилизованное государство. Ацтеки же похожи на воинственных ассирийцев, которые хотя и пользуются духовными плодами предшествующей эпохи, но превращают их в чисто материальное средство усиления своей военной мощи. Продолжая сравнение, следует сказать, что столица Мексики была обезглавлена испанцами в расцвете своего могущества так же, как столица ассирийцев, великолепная Ниневия, – индийцами.

Но оба этих примера не сходятся в одном. Речь идет о том почти необъяснимом факте, что тольтеки совершенно неожиданно, после того как их государство уже давно исчезло, вторглись в Новое царство майя, что наложило на культуру майя, в частности в Чичен-Ице, весьма заметный отпечаток. Этому не подберешь аналогий в древней истории.

Кетцалькоатль. Рисунок с рельефа из Чичен-Ицы. Кетцалькоатль был одним из самых главных богов майя и ацтеков. Его также могли называть Кукумацем или Кукульканом. Но это имя всегда означало «Пернатый Змей».

Но так ли было? Ведь все могло обстоять совсем иначе. Существует легенда, в которой все излагается по-иному. В ней даже предсказывается испанское нашествие, правда в мифологической форме.

Легенда гласит, что Кецалькоатль, о котором мы до сих пор говорили лишь как о боге, прибыл из «страны восходящего солнца». На нем было длинное белое одеяние, и он носил бороду.

Он научил народ наукам, правильным обычаям и установил мудрые законы. Он основал государство, в котором початки кукурузы были в рост человека, а хлопок рос уже окрашенным.

В силу каких-то причин он, однако, был вынужден покинуть свое государство. Он забрал свои законы, свои письмена, свои песни и отправился по той же дороге, по которой в свое время пришел.

В Чолуле он сделал остановку и еще раз явил свою мудрость. Затем он отправился к морю, принялся там плакать и сжег сам себя. Его сердце превратилось в утреннюю звезду.

Другие утверждают, что он сел на корабль и отправился в ту страну, из которой приехал.

Но все легенды сходятся в том, что он обещал вернуться.

На протяжении нашей книги мы уже столько раз убеждались в рациональности многих легенд, что и на этот раз остережемся сразу отмести, как поэтические выдумки, то, что представляется таковыми на первый взгляд. Может быть, белое одеяние следует заменить белой кожей? Вспомним, что Кецалькоатль носил бороду – подробность весьма интересная для племен, которые были почти безбородыми.

Может быть, мы можем пойти еще дальше (мы приводим здесь лишь вполне серьезно высказанные гипотезы) и увидеть в нем миссионера из дальней, чужой страны, так же как некоторые хотят увидеть в нем одного из самых ранних католических миссионеров – миссионера VI века, а другие даже самого апостола Фому? А может быть, эта легенда дает пищу теории, в которую уверовал юный Томпсон, считавший, что основателями раннего царства майя и его цивилизации были атланты.

Мы этого не знаем.

Мы знаем только одно: вторгшиеся в Мексику испанцы, которых приняли в память о последнем обещании белого бородатого человека за «белых богов с востока», эти испанцы (оставим в стороне национальную гордость, обобщим и скажем лучше «европейцы») наверняка не были последователями Кецалькоатля, который проповедовал добро и справедливость.

Мы заканчиваем наш рассказ о великих археологических открытиях, а тем самым и наше путешествие сквозь пять тысячелетий.

Тема эта далеко не исчерпана. И если мы все же на этом завершаем наше повествование, то лишь в силу того, что ее объем, как, впрочем, и объем любой другой книги, подчинен своим собственным законам.

Отбирая материал, мы руководствовались определенными соображениями. Положив в основу не хронологический принцип, а территориальный, располагая материал не в хронологическом порядке, а по тем областям цивилизаций, к которым он относится, мы таким образом получили в наших четырех книгах картину четырех замкнутых кругов культуры, самых значительных в истории человечества.

Необходимо иметь в виду, что между этими немногими высшими цивилизациями и бесчисленным множеством первобытных обществ существует примерно такая же разница, как между «историей» и прозябанием, сознанием и инстинктом, творческим преобразованием окружающего мира и пассивным существованием.

Посвящая это послесловие книгам, которые еще предстоит написать, мы прежде всего имеем в виду три цивилизации, вряд ли уступающие по своему значению тем четырем, о которых мы здесь рассказали. Речь идет о цивилизациях хеттов, индийцев и инков. Книги о них еще не могут быть завершены, ибо эти культуры пока не настолько изучены, чтобы можно было восстановить их историю с помощью использованных нами средств.

Нашу книгу вполне можно было бы назвать «археологическим романом», ибо темой своего повествования мы избрали цивилизации, исследование которых овеяно романтикой приключений. Об инках нам известно почти столько же, сколько и о майя, но среди исследователей андской цивилизации нет ни своего Стефенса, ни своего Томпсона.

С другой стороны, мы довольно неплохо осведомлены об истории Китая, но нашими знаниями в этой области мы лишь в очень незначительной части обязаны археологии. Вот почему и та и другая цивилизации остались вне поля нашего зрения.

В последние десятилетия обширные и успешные раскопки производились в районе расселения хеттов и в долине Инда. Книги об этом, следовательно, рано или поздно придется дописать. Но мы должны отдавать себе отчет в одном: если даже мы к четырем уже написанным книгам присоединим еще три, все равно не сумеем рассказать обо всех великих мировых цивилизациях.

Чтобы дать полное представление о том, с какими культурами, помимо тех, что мы попытались оживить в нашем романе, приходится ныне считаться археологам, перечислим их в том порядке, в каком они приведены у английского историка Арнольда Дж. Тойнби: западная, византийская православная, русская православная, персидская, арабская, индийская, дальневосточная, эллинская, сирийская, индская, китайская, японо-корейская, минойская, шумерская, хеттская, вавилонская, египетская, андская, мексиканская, юкатанская, майя.

Впрочем, этот список, если бы мы захотели привлечь данные других исследователей, можно было бы продолжить.

Платон, например, оставил нам сообщения о погибшей цивилизации Атлантиды. Число книг, посвященных этому затонувшему царству (существование которого вообще еще не доказано), в общей сложности перевалило за 20 тысяч. Среди них множество таких, в которых доказывается, что история нашего мира без Атлантиды – нелепость.

Дописьменные знаки для доставки товаров. Символы можно было прочитать и узнать место происхождения вещей. Эти предназначались для гробницы царя Скорпиона I в Абидосе (Египет).

Лео Фробениус тоже остался бы недоволен перечнем Тойнби. Он, несомненно, стал бы настаивать на включении в него «некоторых черных цивилизаций». Фробениус также оперирует понятием «цивилизации атлантов».

Кто, впрочем, отважится утверждать, что археологам уже больше не суждено открыть культуры, о которых мы и понятия не имеем? А разве мало на земле памятников, одиноких и загадочных, которые до сих пор не раскрыли тайны того, на почве какой культуры они возникли?

Наиболее известные из них – это статуи острова Пасхи, примерно 260 изваяний из черного туфа, которые раньше имели еще широкие шляпы из красного туфа. Споры и дискуссии об этих памятниках продолжаются и поныне. Они молчат. Сохранилось около 20 табличек, покрытых иероглифами. Быть может, они помогут нам разгадать эту тайну? Однако их текст до сих пор не расшифрован.

Нерешенными остаются еще многие вопросы. Бесчисленные сооружения пока скрыты под толщей тысячелетий. Но уже везде пущены в ход лопаты.

По следам хеттов, чье государство в эпоху расцвета включало в себя всю Малую Азию и часть Сирии, отправились немцы Гуго Винклер и Отто Пухштейн. Их младшим ассистентом был Людвиг Курциус, впоследствии блестяще описавший свои раскопки.

В наши дни Леонард Вулли, раскопавший Ур, проводит раскопки близ Алалаха (нынешнего Атчана) в Турции. Он занимался этим с 1937 по 1939 год, а затем начиная с 1946 года. В 1947 году он объявил о важной находке – гробнице царя Яримлима, относящейся ко II тысячелетию до н. э.

Примерно в течение 20 лет там же ведут раскопки два немца, которые, как Ботта и Лэйярд, как Роулинсон и Питри, поселились среди Понтийских гор, пыльных анатолийских равнин и древнего царства хеттов.

Профессор Курт Биттель с 1931 года занимается раскопками в древней столице этого государства (в первый же год он нашел 832 глиняные таблички и обнаружил остатки храма и одной из самых удивительных крепостей во всей мировой истории).

Профессор Гельмут Т. Боссерт, один из шести ученых, известных своими выдающимися заслугами в области подготовки расшифровки хеттской иероглифической письменности, нашел в 1947 году на юго-востоке современной Турции, на Кара-тепе (Черной горе) двухъязычную надпись – финикийскую и хеттскую – своего рода Розеттский камень. Такое счастье выпадает лишь на долю тружеников. Боссерт еще и сейчас, в 1955 году, занят дешифровкой этой надписи, и его выводы впервые в истории дешифровки хеттской письменности основываются не на гипотезах, а на определенных фактах.

Курт В. Марек

(1915–1972)

Исследованием цивилизации Инда занялся Джон Маршалл. В 1922 году близ Хараппы, в юго-западном Пенджабе, были сделаны первые находки. В 1924 году начались раскопки в Мохенджо-Даро: на свет появилась новая древняя цивилизация, относящаяся к IV–III тысячелетию до н. э. Руководил раскопками в Индии д-р Ф. Е. Мортимер Уилер. Весьма вероятно, что новейшие раскопки в Хараппе помогут внести ясность в вопросы, связанные с историей этой цивилизации, затерявшейся во мгле времен. Крепостные строения, обнаруженные здесь в 1946 году, поразительно напоминают месопотамские оборонительные сооружения.

Примерно в то же время, когда Вулли вел свои раскопки в Алалахе, а Маршалл исследовал Мохенджо-Даро, американец Пауль Козок, совершая полет над Андами, обнаружил возле древнего города Наска целую сеть так называемых дорог инков.

Аэрофотосъемка показала, однако, что это не дороги, ибо в большинстве случаев они ведут на вершину гор и там обрываются.

Профессор Козок ныне утверждает, что нашел величайший астрономический атлас мира. Он открыл взаимосвязи между этими линиями-дорогами и астрономическими датами. По его предположениям, некоторые из этих линий изображают движение звезд. Если он прав, то мы получим возможность познакомиться с новой для нас областью знаний и цивилизацией древних народов, населявших Анды.

Однако новые открытия совершаются не только в новых местах. И поныне там, где велись раскопки во времена Шлимана, заступ все еще находит себе работу, и с каждой новой находкой углубляются наши знания.

Нередко новые находки заставляют нас пересмотреть старые, казавшиеся верными представления. Несколько лет назад вновь разгорелась «борьба за Трою»: утверждают, что и Шлиман, и Дёрпфельд ошибались в своих выводах. Американский профессор Блеген еще раз исследовал раскопки на Гиссарлыкском холме и высказывает мнение, что гомеровская Троя находится не в 6-м слое (точка зрения, которую с упорством защищал Дёрпфельд), а в 6-м слое А (согласно Блегену, в слое, датированном 1200–1190 годами до н. э.).

А едва окончилась Вторая мировая война, как вновь изучение истории Древнего мира переплелось с романтическими приключениями. Чтобы доказать связь между цивилизацией инков и островной цивилизацией Тихого океана, 28 апреля 1947 года молодой норвежский исследователь Тур Хейердал отправляется в дальний поход. За 101 день он пересекает на плоту, построенном им по образцу плотов инков и названном «Кон-Тики», Тихий океан – от перуанского порта Кальяо до островов Туамоту.

Раскопки продолжаются. Они продолжаются в Греции, Италии, на островах Средиземного моря, в Малой Азии, в Египте, Месопотамии – в новых и в давно уже известных местах.

Какие еще сокровища знания, какие еще материальные ценности будут извлечены на свет?