В детской комнате милиции прохладно — окно выходит в палисадник с деревьями. Женщина — дежурный инспектор — что-то записывает в тетради. Не отрываясь от дела, сухо говорит:

— Посиди вон там, подожди. Руки из карманов вынь.

Сева пригладил волосы на затылке, сел на один из стульев в углу.

Хотелось пить, но он только покосился на графин, вздохнул. Он впервые попал в милицию. Чего хорошего ждать от дежурной — и смотреть не хочет. Сева устал сидеть на месте и завертелся. Стул заскрипел, дежурная невольно оглянулась и пожала плечами.

Если попадаешь в милицию, обязательно вызовут родителей, оштрафуют. Сева это знал. Он вдруг представил себе отца — жилистого, длиннорукого, с чёрным хохолком на макушке. Сева еле слышно охнул.

«Вот, — скажет отец и задумчиво почешет за ухом, глядя вниз. — Уже милиции нервы треплешь. А дальше-то? Какую новость припасёшь, как нам быть?»

Всегда огорчается, будто сам натворил что-то, а не сын. И ещё того хуже — советоваться начинает с Севой. Как дело исправить, что предпринять. Волнуется, ночь плохо спит.

Когда Сева учился в первом классе и, разобиженный, принёс двойку за поведение, отец сказал:

— Досада берёт и кажется, все виноваты, кроме тебя. А знаешь что? Погляди на себя со стороны. Сразу понятнее станет.

Сева скосил глаза и посмотрел на своё плечо.

— Не так, — засмеялся отец. — Рассуждай так, как если бы ты был учителем: вот сидит растяпа, болтает попусту в классе, других от дела отвлекает. Мешает проводить урок. Нравится такой?

— Не очень.

— Вот именно. Всегда поразмысли, каким люди тебя видят.

Разговор с дежурной ещё не кончился — её вызвали к начальнику. Она только записала адрес, а Сева успел рассказать до того места, как парни пригласили его в кино.

Было ясно: ему не верят. Он заметил, что чем дальше говорил, тем строже становилась дежурная. И Сева обозлился, отвечал грубо, с насмешкой.

Он остался один в коридоре. Времени хватило не раз подумать обо всём. Вдруг припомнился совет отца: погляди со стороны.

Действительно, что получается? Ходит со взрослыми парнями, курит, стёкла бьёт. Кто поверит, что это первая папироса в жизни, что стекло разбили неизвестные парни? Сева бы тоже не поверил. Дело дрянь, возмущаться нечего, а надо поразмыслить, как выпутаться.

Вернулась дежурная и позвала Севу в комнату. И сразу вошёл высокий мужчина в клетчатой рубашке. Он вёл за руку рыдающую девочку лет десяти. «Малявка, а тоже чего-то натворила», — рассеянно подумал Сева.

— Архипов просил вам доставить, — сказал мужчина. — Приехала с отцом из Эстонии, продавали картошку на рынке. Отец послал её в аптеку, и, видно, при выходе из аптеки повернула не в ту сторону. С утра бродит по городу, не знает, как называется рынок, в каком районе.

Девочка заплакала сильнее.

— Ну чего ты? От самой площади ехала спокойно.

— Аптека близко от рынка? — спросила дежурная.

— Кажется, да, — прорыдала девочка.

— Найдём отца, не плачь. На той же улице аптека, где рынок?

— Да, хотя нет. За углом.

— Сразу же за углом или прошла два-три квартала?

— Да, долго шла.

— Ты сказала, — близко от рынка.

— Что близко от рынка, я помню.

«Пристала к девчонке: далеко, близко», — подумал Сева.

— Ну вот. Значит, выясним, возле каких рынков есть аптеки, так и разыщем отца, — сказала дежурная.

Впервые Сева внимательно поглядел на дежурную. А ведь интересно так разыскивать… Соображать надо, с чего начинать, как браться за дело.

— Почему вы в городе, Фёдор? Соскучились в лесу? Мужчина в клетчатой рубашке улыбнулся:

— Что вы! Я на один день, кое-что купить. И тут ещё дело с проигрывателем, помните? Завтра уеду.

— Завидую. Хорошо в такую жару за городом.

— Он что, тоже потерялся? — Фёдор подмигнул Севе.

— Тут не до шуток, — строго сказала дежурная. — В четырнадцать лет уже курит, связался с компанией взрослых. И главное, не желает честно сознаться.

— Правда, не бил я стекло. Почему всегда не верят? Не обязательно всем врать! — сказал Сева. Он явно забыл совет отца и стал горячиться.

Дежурная пожала плечами.

— Надо вызвать твоего отца. Где он сейчас?

— На крыше.

— Вот, Фёдор, как работать с подростками. — Дежурная устало потёрла висок. — А вы их защищаете. Так отвечать, наглость какая!

— Папа действительно на крыше, он кровельщиком работает, — робко сказал Сева. И тут ему показалось, что Фёдор чуть подмигнул, как бы подбадривая.

— Если поглядеть со стороны, — громко заговорил Сева, — я хулиган — и всё. Но парней я правда не знаю. Папиросу дали попробовать, и вовсе не понравилось… Стекло это они локтем. Ссорились, пихались… Не вызывайте папу, он расстроится. Не боюсь я, а ему нельзя нервничать: такая работа, надо в оба глядеть… чтобы спокойно… Пожалуйста!

Он замолчал и опустил голову, почёсывая за ухом. Фёдор что-то написал в блокноте, дал прочесть дежурной. Она кивнула.

— На первый раз отца не вызовем, — весело сказал Фёдор. Взял Севу за плечи, повернул к себе. — А знаешь? Хочется думать, что не зря тебе поверили. Ясно?

— Вот увидите, правда! — Сева неожиданно схватил руку Фёдора и крепко пожал.

Девочка из Эстонии перестала плакать и читала журнал, пока один из инспекторов занимался розысками её отца. Севу дежурная не сразу отпустила. Записала номер школы; задала несколько вопросов о родителях. Сева отвечал рассеянно, потому что прислушивался к разговору по телефону.

— …Да, это я, Фёдор Терещенко… Да, насчёт проигрывателя. Не мог парнишка утащить, я почти уверен — не виноват. Как доказать? Соседка это зря… Хорошо, еду.

Сева глядел на Фёдора не отрываясь. Справедливый какой. Лицо симпатичное. До чего здоровый, с ним двое не справятся, может, и трое. Такой нюни не распустит, будет сразу действовать. И парня защищает тоже. Стекло разбито — сколько неприятностей. А тут вещь украдена, важно правду узнать, чтобы зря не обвинили. Как Фёдор будет разыскивать? Чем кончится дело с парнем? Если попросить и поехать вместе…

Уже второй раз дежурная говорит Севе, что он может идти. Такое не случалось. Обычно не успеешь договорить — ребята уже мчатся к дверям.

Фёдор положил трубку и попрощался с дежурной. Мимоходом взъерошил Севе волосы. Тогда он ринулся за Фёдором, но тот большими ножищами уже прошагал коридор, лестницу. Пока Сева, наталкиваясь на милиционеров, посетителей, пробирался вниз, Фёдор уселся на мотоцикл и включил зажигание.

Не было смысла начинать разговор. Ничего не услышишь, когда мотоцикл растрещится на всю улицу и срывается с места, как футбольный мяч во время игры. Сева грустно посмотрел вслед раздувающейся на ветру клетчатой рубашке и повернул обратно в милицию, но у порога остановился.

Зря это — расспрашивать дежурную про Фёдора. Не будет она говорить адрес, тем более мальчишке, задержанному за плохое поведение. А завтра Фёдор уезжает. Значит, никогда не узнать, чем кончится дело с проигрывателем, кто окажется виноват.

Большая старая лошадь неохотно тащила заваленную мешками и чемоданами повозку, которая скрипела и подпрыгивала на ухабах. По обе стороны повозки молча шли два колхозника, а позади, то и дело поправляя сползающую кепку, весело шагал Сева.

Удачно всё получилось: целый месяц, и, главное, один, без родителей, будет жить в доме лесника. Там на лето сняла комнату знакомая Севиной матери, тётя Клава. Для Севы у лесника нашлась комнатка, тётя Клава обещала присмотреть за мальчиком.

Обидно, что ребят там нет, только дочка тёти Клавы, с которой Сева не был знаком. Но надо надеяться, скучать будет некогда. Можно представить, сколько в лесу ягод, грибов. Говорят, озеро близко, лодка есть…

В дороге особенно заметно, сколько всякой ерунды набирается у одного человека. Сева с отвращением осмотрел своё имущество: вон покачивается на повозке подушка с одеялом. Прекрасно можно спать на сене, но маму не убедишь. А вот полный рюкзак продуктов. Зачем? Правда, в лесу магазинов нет, зато рыбу из озера ешь до отвала. Ох, уж эта мама! Целый чемодан барахла напихала. Проваляется зря, а через месяц тащи обратно.

От станции до лесника пятнадцать километров по ближней дороге. Пустяки, будь она получше. А то камни, рытвины. Ноги попадают в колею. Старая лошадь понемногу разогналась, шпарит приличным ходом. Колхозникам хоть бы что. Шагают, точно по асфальту. Севе хотелось расспросить, как тут живётся, но глупо кричать людям в спины, тем более, раз молчат. Может быть, устали, а им гораздо дальше идти до своего колхоза.

Как было условлено заранее с тётей Клавой, они забрали Севу на станции, чтобы отвезти его вещи вместе со своими. Зашумел ветер. Старик колхозник посмотрел вверх, достал с повозки мешковину и надел углом на голову. То же самое сделал его попутчик. Потом старик прикрыл повозку брезентом и сказал не оборачиваясь:

— Плащ есть? Накинь, паренек.

Не успел он договорить, как полил сильный дождь. От быстрой ходьбы Сева разгорячился, и ему были приятны прохладные струйки воды, текущие за воротник, по лицу. Вскоре дождь превратился в ливень. Старик покопался на дне повозки, вытащил кожаную куртку, протянул Севе.

— Не надо, спасибо, и так хорошо!

Старик положил куртку обратно. Лошадь всё тем же ходом шла вперёд. Точно никакого ливня не было, так же ровно шагали колхозники по обе стороны повозки.

Сева бодрился, сколько мог, но постепенно, сам не замечая, стал злиться. Было жарко под холодными струями, хотя рубашка противно липла к спине. Было жарко от невероятных усилий, от беспрерывного старания удержаться на ногах. Сандалии скользили по глинистой дороге, с чавканием разъезжались куда сами хотели, проваливались в глубокие лужи. Некогда было снимать, возиться с застёжкой: и так отстал. Догнать нужно и уцепиться за повозку, станет легче.

Он напряг все силы, побежал, поскользнулся и угодил в лужу… Лужи хватило как раз, чтобы перемазаться до затылка целиком. Сева чертыхнулся и, помогая себе руками, выкарабкался из лужи. Колхозники ничего не заметили. Сева по-прежнему видел чуть согнутые, блестевшие на дожде спины. Всё тот же ровный, спокойный шаг… Где он видел этих двух людей? Они точно так же шли по лесу рядом с гружёной повозкой, и дождь хлестал, хлестал, а два человека шли — крепкие храбрые мужчины. Для них размытая дорога, лужи, буря — пустяки, не стоящие внимания…

Да. В кино. Замечательная картина о войне. Там шли два партизана, а в повозке было оружие. Один тоже был старый, как этот колхозник. Они шагали, не разбирая дороги, под ливнем, вперёд и вперёд. И наверное, рассмеялись бы с презрением, узнав, что есть такие вот… которые хнычут, злятся из-за промокших сандалий.

Тучи унеслись, и вымытые листья отряхивали на землю последние капли дождя. Перед домом лесника стояла девочка в красном платье и держала на руках белого козлёнка. Это выглядело прямо как на цветной открытке.

Девочка разглядывала ещё не обсохшего, заляпанного глиной Севу. Он тоже смотрел на девочку и раздумывал, откуда взялась такая городская в глухом лесу, пока не сообразил, что это, должно быть, дочка тёти Клавы.

Из дома вышла тётя Клава и ахнула:

— Сева! Грязный-то какой! Сейчас согрею воды, переоденешься.

— Ещё чего, — пробасил он. — Пойду на озеро мыться. А как идти?

— Простудишься.

— И зимой-то ничего не делается, — поморщился он. Достал из чемодана мыло, трусы, полотенце. — Как идти на озеро?

— Милочка, проводи его.

— А как тебя зовут? — спросил Сева.

— Милочка. Мама же сказала.

Чудацкое имя. Он думал, что мать говорит, ну, вроде милая. Просто нежничает. Козлёнку надоело торчать на руках у Милочки. Он боднул её в подбородок. Милочка дёрнула головой и выпустила его. Козлёнок приземлился на все четыре ноги и поспешно удрал.

Красное платье смято, прилипли комочки земли с копыт и козьи шерстинки. Лицо сердитое. Красивая открытка точно потускнела, зато Милочка стала как-то больше похожа на живую, настоящую девочку. А после того как вместе поплавали в озере, Сева решил, что бывают девчонки и похуже. Изредка можно будет терпеть Милку.

Вечером они сидели на широком пне за домом, и Милка рассказывала о том, что хочет стать зоологом. Подробно объясняла, как любит всех, всех животных.

— Так вот почему тискала, точно кошку, несчастного козлёнка, — засмеялся Сева. — Обожаешь всех животных. А они к тебе не очень-то…

— Дурак, — холодно сказала Милка. — Думаешь, так это просто?

— Что? Любить животных?

— Ерунду мелешь. Приучать к себе.

— Любить по-настоящему надо. Вот что прежде всего. А не сюсюкать и таскать на руках.

Милка погрозила, что уйдёт, но, хотя Сева её не удерживал, осталась на месте. Оба замолчали.

Ни ветерка, птицы спят. Просто удивительно, до чего тихо. Потом вдалеке заржала лошадь, а у самых ног промчалась курица, запоздавшая на ночлег. И опять всё тихо!

— Ты меня ещё не знаешь. Я правда страшно интересуюсь животными, — сказала Милка.

Сева не ответил. Он давно не был в таком лесу. Хотелось спокойно сидеть и прислушиваться.

Вдруг он вскочил. Где-то поблизости завыла собака. Оглушительно громко, с необыкновенным отчаянием. Это было так мучительно слушать, что Сева втянул голову в плечи и хотел закрыть уши, но сжал кулаки и подступил к Милке.

— Кто это, где? По глазам вижу — знаешь, говори!

Вой прекратился. Милка опустила голову и медленно сказала:

— В сарае… собаки заперты… голодные…

Он метнулся к дорожке. Милка ловко вцепилась в его ремень, и Сева волочил её за собой, а девочка тормозила ногами, и подмётки хрустели по песку.

— Не смей подходить, они громадные, как телята. Овчарки злющие, загрызут! — задыхаясь, говорила Милка.

Он оттолкнул её и кинулся к сараю. Железный засов на большом висячем замке. Сева подёргал. Закрыт, ключа нет. В сарае поднялась возня, рычание.

— Ох, забыла! Утром хозяин замок повесил покрепче, — с облегчением сказала Милка. — Теперь будем спать спокойно.

Но в этот вечер Милке удалось заснуть не так скоро. Сева долго бушевал из-за овчарок. Скормил им свою буханку хлеба и все батоны, пакет сахару. Запихивал в щель сарая. Пробовал открыть замок, но ничего не вышло; порывался бежать в лес разыскивать хозяина, чтобы взять у него ключ и выпустить собак.

А потом замучил тётю Клаву и Милку расспросами. И вот что они рассказали.

Жена лесника уже месяц как уехала гостить к сыну на целину. С тех пор хозяина почти не видно. Забежит разок в два-три дня, оставит корм для кур, польёт грядки и опять скроется — не то у своих друзей в колхозе, не то в лесу. А самое главное — собаки вовсе не его, и боится он их не меньше Милки и её матери.

Привезли овчарок двое ленинградцев. Сняли комнату в доме лесника и проводили здесь отпуск. Им было удобно в глухом месте. Можно спокойно, не мешая дачникам, учить своих питомцев.

А неделю тому назад один из ленинградцев, студент, отправился в город за продуктами. Обещал вернуться назавтра и уехал на своём мотоцикле, да так и пропал. Второй ленинградец — работник угрозыска — после отъезда товарища получил телеграмму, сказал, что его срочно требуют в Москву. На другой день утром накормил собак, запер в сарае и уехал. Конечно, он был спокоен, думая, что днём вернётся студент — всё будет в порядке. И вот теперь ни того ни другого нет. Те двое виноваты, а не тётя Клава с дочкой и не лесник, так что напрасно.

Сева бушевал и, толком не слушая, что ему говорят, решил, что это собаки хозяина.

Солнце только встало, но в кухне, полной чада, уже возилась Милка. Нечёсаные волосы торчали дыбом над заспанным лицом, нарядное платье заменили трусы и майка, длинный передник путался в босых ногах. Чёрный котёл дымился на плите, а Милочка, поднимаясь на цыпочки, мешала в котле поварёшкой и ворчала, отшвыривая ногой картофельные очистки, разбросанные по полу.

На столе валялся растерзанный рюкзак, и Сева в одних брюках с яростью вскрывал тупым ножом банку мясных консервов, изредка поглядывая на Милку. Уж очень она смахивает на ведьму. Молодую, конечно, начинающую. Варит зелье и учится бормотать заклинания.

— Скоро откроешь? Макароны переварятся, — сказала она вежливо. Не стоит его раздражать, опять рассвирепеет.

— Ничего не сделается, подождут макароны. Или отодвинь котёл.

Милка взяла тряпку и беспомощно затопталась у плиты.

— И этого не можешь? Эх ты, зоолог! Давай тряпку, защитник животных!

Пока Сева отодвигал котёл, Милка всхлипывала.

— И нечего реветь. Ах, я так люблю кошечек! — передразнил её Сева. — Нет, не могу на тебя смотреть! Три замечательных пса погибают у неё под боком, а она слюнтяйничает с козой.

— А что я могла сделать? Мама не позволяет близко подходить к сараю. Говорит, могут взбеситься.

— Сама бешеная.

— Уж если так, то ты бешеный! Что мы могли? Немножко их кормили. Мама в ту щёлку бросает хлеб, кашу. У нас у самих мало. Ходили в колхоз, купили им свинину, картошку, да много не принесёшь, а на троих…

— Воду давали?

— Как же. Мама подсунула лист железа, края загнуты, и выливала потихоньку. Лакают, слышно.

— Бешеные не лакают. Ты же к сараю не подходишь. Издали слушала!

— Нечего придираться!

— Да… Валентины Терешковой из тебя не получится. Зато пай-девочка, послушная, к собакам не подходит, раз не велят. Удобно.

— Хотел выпустить их? Голова у тебя где? Чужие собаки слушаться не будут, всех перекусают, порвут кур и удерут в лес. Потеряются, а овчарки страшно ценные, породистые. Кто ответит перед хозяевами? Соображать надо, а не беситься.

«Дурёхе не додуматься самой. Слова матери повторяет, — подумал Сева. — Вообще-то, конечно, так». И уже мягче спросил:

— Какого цвета?

— Что какого цвета?

— Не про твой нос спрашиваю. Собаки.

— A-а. Красивые ужасно! У студента чёрная-пречёрная на спине, сбоку посветлее, а на животе и груди немножко белого. Грудь такая широкая, хвост пушистый, прямо до земли. Хозяина слушается, тот скажет «рядом», и пёс шагу вперёд не сделает, как военный, марширует.

— А остальные?

— Те серые. Помельче, но тоже прекрасные!

Недаром Сева был сыном кровельщика — залез на крышу сарая, ловко отвернул кусок толя. Осторожно отбил молотком доску, заглянул вниз. В полутьме горели собачьи глаза, слышалось частое дыхание. Жутковато, по правде сказать.

Понемногу зрение привыкло, и Сева начал различать псов. Действительно, хороши, особенно самый большой. Пасть огромная, клыки белеют. Такой цапнет — не поздоровится.

— Чего застрял! — крикнула снизу Милка. — Не понимаю, для чего выдумал с этой крышей…

— Ладно, не твоего ума дело. — Он достал из-за пазухи моток верёвки, спустил конец на землю. Милка привязала ведро, до половины наполненное похлёбкой. Похлёбка тёплая, вкусно пахнет мясными консервами. Сева лёг на живот и осторожно потащил ведро на крышу. Операция прошла нормально. Собаки почуяли запах еды и, заинтересованные, ждали, что будет дальше. Конечно, нетерпеливые овчарки расплескали часть ведра, но Сева с удовольствием слушал чавкание, повизгивание, ворчание. Он заставил Милку принести добавку. Ведро снова съездило вверх-вниз. Собаки уже поняли, в чём дело, и на этот раз не проливали похлёбку зря. Потом, сытые и успокоенные, улеглись, а Сева долго любовался на них сверху. Наконец он зачинил крышу и спустился. Милка спросила:

— Всё-таки не понимаю. Зачем было городить с крышей? Почему не накормить через щель?

Сева нахмурился и сделал вид, что занят: сматывает верёвку. Ответ не придумывался. Разве Милка поймёт, до чего ему хотелось посмотреть на псов, да и вообще им удобнее из ведра, чем по капле таскать из узкой щели. Милка не дождалась ответа и заговорила:

— Застанет ли мама ветеринара в колхозе?

— Зря пошла, — сказал Сева. — Что они могут посоветовать? Хозяева нужны.

— Ну, один, старший, в Москве. Понятно. А куда девался этот Фёдор.

— Какой Фёдор?

— Хозяин той чёрной собаки. Студент.

— Фёдор, Фёдор… А как фамилия?

— Терещенко. А что?

Нет, не может быть, просто совпадение. Сева не забыл встречи с Фёдором Терещенко. Хотя тот был в штатском, но, наверное, милиционер, а не студент. А почему бы не студент? Ведь ему лет… И приехал из леса, разговор был… И собирался наутро опять… Нет, не он. Фёдор отличный человек, такой не бросит собак. Даже думать нечего. Но всё же на всякий случай Сева спросил:

— Он такой высокий, здоровый?

— Да.

— Волосы тёмные, немного вьются, черноглазый… ну, смотрит весело так… Засмеётся, — видно ямку на правой щеке.

— Он твой знакомый? — удивилась Милка. — Нечего сказать, чудных друзей заводишь! Бросают животных, веселятся в городе. Красиво!

— Давай потише, на себя посмотри.

— Я бы свою собаку не бросила, не смоталась потихоньку.

— Знаешь что? Закрой рот, слушать противно. — Сева опустил голову и почесал за ухом. — Поеду в город Фёдора искать, что-то случилось нехорошее с ним… Деньги на дорогу есть, одеяло, чемодан оставлю. Налегке отмахаю дорогу до станции. Когда поезд?

— Заблудишься как миленький.

— Ах да, ужасно! Языка у меня нет, дорогу спросить не могу и сам не шёл сюда. Прилетел на вертолёте.

— Много заметил под ливнем! А кого спрашивать? Белок да рысей? Только у самой станции посёлок.

Он отмахнулся и пошёл в дом. Милка — сзади, всё уговаривая остаться. Сева вытряхнул из рюкзака продукты и сказал:

— Будешь кормить собак, пока не вернусь. С крыши куда тебе, по-старому, в щель. А как отчество Фёдора?

— Вот так приятель, не знает! — фыркнула Милка. Не докладывать же о встрече в милиции.

— Нечего ехидничать. Говори как человек.

— Не знаю. Его все Фёдор да Фёдор.

— Значит, в адресном столе не узнать. Хотя теперь можно смело идти к инспектору в милицию. Адрес скажут запросто, раз такое дело. Только бы оказался жив… Мало что могло быть. Вдруг история с проигрывателем кончилась плохо? Фёдор нашёл вора, а тот напал, да ещё с другими бандитами, а Фёдор один против всех, затащили куда-нибудь…

— Как же я одна? — спросила Милка.

Сева отогнал мрачные мысли и начал одеваться в дорогу.

— Кошмар! Собаки коллективно с медведями и волками слопают.

— Ну и катись, пожалуйста! Скорей! — всхлипнула Милка.

Тут Сева впервые подумал, что она уж не такая трусиха. Вначале-то приехала в полный дом: лесник с женой, двое мужчин с умными, сильными овчарками. Конечно, бояться нечего. И вдруг оказалась вдвоём с матерью в глухом лесу, слушает по ночам вой одичалых собак.

— Что-то тётя Клава задержалась. Ладно, подождём. А то хочешь, пойдём ей навстречу?

— Ага, — обрадовалась Милка.

— Вообще, может, стоит вам перебраться в колхоз и там отдыхать? Веселее.

— Мама так и хочет. Но как оставить собак? Вот объявятся хозяева, тогда переедем.

Сева с Милкой закрыли дом и вышли на дорогу. Сквозь деревья поблёскивало озеро. Солнце начало пригревать, и Севе стало жарко в куртке. Хорошо бы поплавать, покататься на лодке… А вдруг это другой Фёдор? Бросать всё и тащиться в город из-за чужого, незнакомого человека. Стоит ли? Но собаки? Кто бы ни был хозяин, их надо разыскать.

Фёдор бродил взад-вперёд по пустой квартире. Родители в санатории, вернутся не скоро. Только недавно переехали в новый дом, никого из жильцов Фёдор не знает, даже телефона ещё нет, чтобы поговорить с друзьями, посоветоваться, как быть.

Голова трещит, с трудом соображаешь. До чего получилось неудачно. Выкупался поздно вечером, разгорячённый ездой на мотоцикле и подхватил воспаление лёгких. Неделю провалялся с высокой температурой и за это время только и видел, что врача да медсестру из поликлиники. Люди занятые, нельзя отвлекать своими делами. Спасибо и за то, что медсестра покупала продукты и кормила. А дела у Фёдора неважные, помимо болезни. Сегодня пришло письмо от приятеля из Москвы, он удивляется молчанию Фёдора и сообщает, что задержится надолго. Просит собак переправить от лесника в питомник угрозыска.

Значит, псы остались одни. Тётя Клава не сможет управиться с ними. Что там творится в лесу? Фёдор был уверен, что приятель там с овчарками, и даже обиделся: хорош друг, не интересуется, почему он, Фёдор, застрял в городе. Хоть бы приехал узнать… А оказывается, собаки заброшены.

От волнения у Фёдора поднялась температура. С утра было гораздо лучше, а как прочёл письмо, почувствовал себя отвратительно. Но ничего не поделаешь, надо сообщить в питомник о собаках. Ехать далеко, а ноги еле держат. Всё же лучше действовать через силу, чем сидеть просто так. Надо идти, хотя и поздно. И тут позвонили у входной двери.

Они сидели в кухне и пили чай с пирожками, принесёнными Севой из магазина.

— Налить вам ещё? — спросил Сева.

— Вам! — поморщился Фёдор. — Какой был уговор?

— Тебе, — сказал Сева и с удовольствием повторил: — Тебе надо больше есть, поправляться быстрее.

— Врач и так удивляется, говорит, крепкий я, что так скоро… Ты, верно, разглядел в сарае моего Скифа?

— Как же, мировой пёс. Ему сколько?

— Молодой. Год и месяц. Знаешь, какой умный! Удовольствие учить.

— Хорошее имя — Скиф. Сам придумал?

— Когда был помладше тебя, у нас был тоже Скиф. Родители собак любят, всегда кто-нибудь есть. Э-э, брат, да ты спишь! Сейчас устроим постель, плацкартных мест в квартире сколько хочешь.

Вскоре Фёдор, отдыхая в кресле после ужина, смотрел на спящего Севу. Золотой парнишка. Стал бы другой лететь в город и разыскивать незнакомого человека — встреча в милиции не в счёт. И беспокоиться о чужих собаках, вместо того чтобы купаться да бродить по лесу.

Теперь мальчишка не хочет ехать обратно. Как узнал, что Фёдор один, наотрез отказался. В общем-то, действительно. Что там делать в пустом доме? Но всё же Фёдор виноват: у парня отдых испорчен. Надо устроить в пионерский лагерь или ещё как-нибудь.

Бедняга Скиф, натерпелся там в сарае. Завтра утром поедут на машине работники питомника — Сева уже был с письмом, договорился. Заберут от лесника овчарок, будут держать пока у себя. Надо попросить, чтобы захватили в машину Севины вещи и помогли тёте Клаве перебраться в колхоз…

Фёдор зевнул, потянулся. Даже комната выглядит более жилой с появлением мальчишки. А то сидишь, будто в витрине магазина, где выставлен гарнитур мебели.

Квартира ещё необжитая, только успели перебраться. Родители кое-как расставили вещи и сразу уехали. Всё казалось Фёдору здесь чужим. До чего же было пусто! А вот сейчас на диване спит человек, и сразу веселее на душе…

Сам не замечая этого, Фёдор начал насвистывать какую-то песенку, но вдруг спохватился, что может разбудить усталого Севку, и замолчал.

Хороший слух у Фёдора, и свистит он замечательно. Целые арии из опер, знает массу песен. Друзья с удовольствием слушают его и сами просят, точно артиста, что-нибудь исполнить. И Фёдор никогда не отказывается, готов хоть целый день свистеть. А стоит ему развеселиться, так губы сами по себе вытягиваются, и мелодии льются без конца…

Многие удивляются, что Фёдор не стал музыкантом. И он сам нередко жалеет об этом, хотя ни разу никому не сознался. Если бы его спросили, что же помешало ему в детстве учиться, он бы и сам толком не знал. Может быть, скрипка, купленная родителями, — звучание её не нравилось, раздражало. Или, может быть, непоседливый характер и недостаточное упорство. Или ещё старый, ворчливый сосед по квартире, который изо дня в день повторял одну и ту же фразу: «Самый ужасный недруг для всех людей — это плохой музыкант. Он терзает уши и портит настроение».

Фёдор вздохнул и засвистел грустную мелодию. Сначала тихонько, потом всё громче. Сева заворочался, открыл глаза.

— Ты здесь, как хорошо. Почему спать не ложишься? Слушай, как дела с тем проигрывателем, помнишь? Ты хотел выяснить, думал, что парня обвиняют зря.

— Так и оказалось. К нам в штаб пришла хозяйка и сообщила, что это её сын унёс проигрыватель.

— А ты давно работаешь в дружине?

— Как в университет поступил. Два года.

— Интересно до чего. Я тоже хочу в дружину. И собаку… и… — Сева не договорил и ткнулся головой в подушку.

На другое утро Сева занялся делами Фёдора. Отправил письма, съездил в милицию, где вчера узнал адрес Фёдора, рассказал о его здоровье. Наведался в собачий питомник и приставал ко всем, торопил, пока машина не выехала к леснику.

Неплохо бы прокатиться самому. Вот бы Милка удивилась! Запылённая машина останавливается у сарая, выходит Сева с двумя работниками. Не сообразил, надо было попросить Фёдора написать начальнику, чтобы взяли.

Теперь уже поздно, машина уехала. Пора заявиться домой. Сева представил себе встречу с матерью и уныло почесал за ухом. Надо сначала к отцу. В тысячу раз легче всё объяснить ему. Сева поехал в ремонтную контору, и там сказали, где сегодня работает отец.

Дворник пропустил Севу наверх. Мальчик выглянул в чердачное окошко, прищурился от солнца. Вот они, крыши, крыши без конца. Есть и повыше, есть и пониже. Виден купол станции метро.

Невозможно подумать, сколько листов железа надо для крыш на целый город. А на всю землю? Конечно, есть и соломенные крыши, и тростниковые, черепичные и ещё всякие. Но всё равно, сколько железа надо, чтобы у людей была крыша над головой.

Часто и гулко постукивает молоток. Потом замолчит, и тогда слышна негромкая песня ветра.

Сева вылез из окошка. Вот отцовская загорелая до синевы спина, чёрный хохолок на макушке. Сева улыбнулся. Любит батя хозяйничать на крыше, раздевшись до пояса, а после хвастаться загаром.

Крыша довольно крутая, но отец привязался канатом к трубе. Сева тихонько позвал:

— Папка, это я к тебе.

И, когда отец испуганно обернулся, поспешно сказал:

— У меня всё хорошо. Я поговорить, соскучился.

Как бывало не раз, они удобно устроились рядышком, прислонившись к трубе, и под шум ветра начали откровенный разговор. Сева рассказал о лесных делах со всеми подробностями.

— Как же нам быть? — спросил отец. — У меня не хватит духу сказать маме, что ты останешься в городе. Она в дорогу тебя собирала, столько забот. Хлопотала, чтобы ты поправлялся на воздухе.

— Сколько можно отдыхать? Что я, больной? Пробыл первую смену в лагере — и хватит. А как другие? То же самое. Надышались, напоправлялись, и пора закругляться.

— Нет, не могу я матери сказать, как хочешь. И вообще не дело затеял. Самовольничаешь больно! — вдруг рассердился он. — Катается взад-вперёд, точно командировочный какой!

Сева молча вздохнул. Надо переждать немного, отец успокоится.

— Всё это ладно… Вот как сделаем… — отец пошарил в карманах и достал кошелёк. — Поезжай обратно к леснику, чтобы духу твоего здесь не было. А мать и не узнает. Скажешь тёте Клаве, пусть не выдаёт нас.

Сева мрачно вздохнул и промолчал. Отец покосился на него и мирно заговорил:

— Да какой этот Фёдор тебе товарищ? Взрослый мужчина…

— Знаешь, как с ним интересно? А дежурства… Его штаб в разные места посылает. И в кино следить за порядком, и на мотоцикле ездит на срочные вызовы, всего не перескажешь. И ещё собаку воспитывает, чтобы задерживать нарушителей… В общем, специальная служба… Как его все уважают! Сегодня я встречался с его знакомыми…

— Затараторила трещотка! Вижу, без Фёдора жить не можешь. Да ему-то с тобой недосуг. Учится, студент на юридическом; знаешь, как трудно? Где ему с тобой!

— Что я, маленький? Нянчиться со мной? Буду ему помогать в делах, пока не поправится. Хочешь, чтобы я веселился, а больной человек мучился один?

Отец опустил голову и почесал за ухом.

— Ну, гляди сам. Если Фёдор хороший человек… Хотя верю, что мой сынишка с дурными людьми водиться не станет.

Сева вспомнил Родика и Жорку, вонючую папиросу, телефонную будку.

— Ясно, не буду, вот увидишь. А с мамой поговори, пожалуйста, очень прошу! Сейчас мне к Фёдору. Покормить надо, потом из штаба хотят навестить, куплю что-нибудь к чаю… Домой приду попозже, когда мама устанет кричать и нагремится посудой. Ладно?

— Ладно, иди. Я уж привык между вами переводчиком… Осторожно, я провожу до окошка.

Спускаясь по лестнице, Сева думал об отце. Добрая у него работа, одна из главных для людей: крыша над головой. А у отца она под руками каждый день. И в холодный, и в ветреный, и в непогожий, и в жаркий.

Всю рабочую жизнь у отца крыша под руками.

Только в снежные зимы он в мастерской готовит водосточные трубы, карнизы. А в остальное время — крыша всегда под руками.

Фёдор чувствовал себя ещё не совсем здоровым, но понемногу начал работать в дружине. Скучно сидеть дома одному. А Сева часто выполнял его поручения. Перезнакомился со всеми в штабе, и мальчишку теперь считали своим.

Как-то раз он разносил по домам повестки, в которых вызывали родителей провинившихся ребят. Сева живо обегал свой участок. Оставался ещё один адрес. Разыскал дом в тихом переулке. Во дворе, мрачном, узком, было пусто. Несколько дверей, над ними таблички с номерами квартир. В вечерних сумерках ничего не разобрать.

Вторая подворотня вела на задний двор. Сева заглянул туда: поленницы дров, угол небольшого здания, мусорные баки. Низкий забор. И тоже людей не видно. Сева хотел повернуть обратно, как вдруг в глубине арки над забором полыхнул красный огонь, рассыпались искры по тёмному небу.

Сева бросился вперёд. Между домом и сборным, на одну машину, гаражом пылал костёр. За ним, в глубине, — кирпичная глухая стена.

Прижимаясь спиной к стене, точно стараясь втиснуться в неё, с глазами, полными ужаса, стояли двое детей. Мальчик прикрывал рукой плечи девочки и, не переставая, надрывно кричал:

— Спасите, спасите!

В одну секунду Сева оценил положение: ребятам не выйти. Огонь захватил поленницу, мусор на земле, вот-вот доберётся до стены. Если в гараже бензин, — может произойти взрыв. Сева сложил ладони рупором и крикнул в подворотню:

— Пожар! На помощь!

Для верности протяжно свистнул. Потом, действуя руками, ногами, раскидал ближайшие поленья. Опрокинул пустой бак на костёр.

Вот и узкий проход гаража. Огонь поднимается всё выше, уже возле детей… На лицо девочки упала искра. Сева стащил с себя куртку, бросился к стене. Прикрыл курткой девочку, взял её на руки и выбрался на открытое место. Мальчишка сам прыгнул вслед за ним.

Начали собираться люди. Поднялся шум, гремели вёдрами, помогали дворнику тащить шланг. Наконец задымились, зашипели последние уголья. Жильцы с дворником накинулись на ребят, спрашивали, откуда взялись эти, в запачканных белых свитерах, чумазые поджигатели. Никто не видел их до сих пор, неизвестно, откуда они. Дети еще не пришли в себя после пережитого страха. Не слушая никого, молча отряхивали друг с друга копоть.

У кирпичной стены валялся остаток обгорелой сумки. Ребята присели над ней, осторожно потрогали. Девочка схватилась за голову и всхлипнула:

— Ой, Толя, что мы натворили! Сгорел театр!

— Не надо театра, ничего не надо, — сказал Толя. — Перестань реветь, Оля, замолчи.

Сева наблюдал за детьми. Что-то у них не в порядке, тут не просто баловство. Какие-то удручённые. Может быть, серьёзное горе у них.

— Идём в милицию, безобразники, — сказал дворник.

Ребята испуганно шарахнулись к Севе.

— Тут близко штаб нашей дружины. Пошли разберёмся, поможем, если надо. — Сева взял детей за руки.

— Какой ты дружинник, пацан совсем, — удивился дворник.

— Да я помогаю в штабе. Не верите, идёмте вместе.

— Можно и к дружинникам, всё одно, — согласился дворник и поплёлся за Севой с детьми.

* * *

В то утро близнецы Оля и Толя совершенно не подозревали, что такой необыкновенный для них день кончится пожаром в незнакомом дворе.

Встали они рано и от волнения не могли ни позавтракать как следует, ни взяться за какое-нибудь дело. Они слонялись по комнате, с нетерпением поглядывали на часы, а Оля без конца подбегала к зеркалу и расчёсывала свои прямые короткие волосы.

К обеду вернулась с работы их мать, Нина Васильевна, и еле уговорила близнецов сесть за стол.

— Представляю, папа удивится, как мы выросли! Верно, мам, а?

Нина Васильевна молча кивнула. Она тоже волновалась за детей. Хорошо ли встретит их отец?

— Толя, — строго сказала Оля, — иди опять в ванную. На шее грязь осталась.

— Ну тебя! — отмахнулся он.

— Мы должны понравиться папе, а он всегда ненавидел грязнуль. Наверное, теперь ещё больше. У них в кино все нарядные. Мама, я надену зелёную кофту, мне лучше всего, верно?

Нина Васильевна посмотрела на дочь и подумала: «Что может быть хорошо к такому вот лицу? Нос кнопкой, рот чересчур велик, щёки круглые, как мячи. Только глаза не хуже, чем у брата, — синие, блестящие. А ресницы у обоих чёрные, хотя сами ребята светлоголовые…»

— Что ты на меня так смотришь? Зелёную надеть? Решай, — говорит Оля, прижимаясь лбом к плечу матери.

— Поехала обниматься, целоваться, — вздохнул Толя.

— Хочешь, чтобы как ты? Издали объявляла: «Мама, люблю тебя больше всех, дай тридцать копеек на кино».

Все трое засмеялись. Толя встал из-за стола, взял Олю за шею и закружился по комнате, приплясывая.

— Хватит, дети. Опоздаете, — сказала Нина Васильевна.

Оба остановились, растерянно посмотрели на будильник. Нет, время есть, отец их ждёт ровно в четыре возле обувного магазина, под часами.

И, хотя время есть, близнецы торопливо, но старательно одеваются, причёсываются. По совету матери — оба в белых свитерах, которые прислал из Англии отец.

— Папе не скажем, что ты зимой учился на «плохо», — решила Оля, поправляя сзади прямые стриженые волосы.

— Ещё бы говорить! Перешли оба в четвёртый — и ладно, — сказал Толя. — А театр весь уложила? Ничего не оставила?

Оля пошарила рукой в облезлой кошёлке, осмотрела снаружи.

— Всё-то всё, да только… Мама, дай твою новенькую сумку, не испортим. Пускай папе всё, всё понравится! Воображаю, он обрадуется, что у нас театр!

Во всей школе никто больше не умел делать таких смешных кукол, вырезать из картона такие декорации. Даже из других школ приходили смотреть кукольный театр близнецов.

Оля придумывала сказки, а Толя всё мастерил для спектакля.

И они решили показать отцу маленькую сказку. Похвастаться своей работой.

Нина Васильевна не пожалела новой сумки и помогла аккуратно уложить туда кукол и декорации. Близнецам так хочется отлично выглядеть при недолгом свидании.

Целый год они ждали встречи с отцом. И наконец-то увидят весёлого, красивого папу, которым так гордятся. Ведь он прославился чуть не на весь мир.

* * *

Удивительная получилась история: был самый обыкновенный человек, работал фотографом, тоже обыкновенным, а вечерами ходил в самодеятельный драмкружок. Тоже обыкновенный, при небольшом клубе.

И вдруг пригласили отца близнецов сниматься в кино, на главную роль. И картина получилась такая интересная, удачная, что ей дали премию на международном фестивале.

Знаменитому артисту стало не до своих детей. Разъезжал по всему свету, в Москве долго был. Семье отправлял много денег, посылки. А теперь вернулся в Ленинград, но гостит да гостит у приятеля, тоже артиста. Им весело и удобно в отдельной квартире. Денег продолжает давать сколько нужно.

А для близнецов как-то времени не остаётся… Вот только сегодня, в четыре, возле обувного магазина, под часами.

* * *

Оля с Толей прибежали к месту свидания на двадцать минут раньше. Не надо отцу ждать, и вообще интереснее увидеть его издали, посмотреть, как подойдёт.

— Вдруг он нас не узнает? — испуганно спросила Оля.

— Мою сестрицу, вот такую, ясно, не узнает. — Толя вытаращил глаза и надул щёки.

— Хватит попугайничать! Гляди, какие туфельки. Догадался, зачем папа сказал: к магазину?

— А то нет. Купит нам. Мне — вот те полуботинки.

— Мне — жёлтенькие туфли. Они лучше всех, — сказала Оля. — Только просить не будем. Если папа сам. Не смей первый говорить, слышишь?

— Нашла кого воспитывать. Зачем бы он сюда? Купит нам, конечно.

Оба ткнулись носами в витрину и стали разглядывать обувь, выбирая всё новые и новые пары.

Когда на часах стало без трёх минут четыре, близнецы повернулись к витрине спиной и сразу позабыли о туфлях и полуботинках.

Они искали глазами высоких светловолосых мужчин, хорошо одетых. Оля вздрогнула, шагнула вперёд… Нет, ошиблась. У отца такое весёлое, замечательное лицо. Нет, не тот человек.

— Столько народу, можем пропустить. Ты тут стой, а я — на краю панели. С двух сторон последим, — сказала она.

Толя не стал, как обычно, возражать, а молча кивнул. Ещё не раз дети вздрагивали и срывались с места и потом смущённо улыбались друг другу.

В двадцать минут пятого Толя мокрыми от волнения руками пригладил волосы и посмотрелся в витрину.

— Придёт, не может не прийти. Мало ли — задержался… Вот он! — Толя кинулся наперерез мужчине в сером костюме.

Мужчина недовольно посмотрел на Толю, отстранил локтем и заторопился дальше.

Больше часа близнецы провели на солнцепёке. Свитера кусали шею, невыносимо хотелось пить. По очереди сбегали в ларёк с газированной водой.

В половине шестого Толя молча взял у Оли набитую декорациями и куклами сумку. Так же молча повернулся и зашагал в противоположную от дома сторону.

— Куда, подожди! — закричала Оля, догоняя его. — Папа ещё придёт, увидишь, обязательно! Он рассеянный, может, перепутал. Сказал маме — в шестнадцать, а явится в шесть. Подождём!

Но Толя уже завернул за угол, и девочке пришлось бежать изо всех сил, чтобы не потерять брата из виду.

* * *

— Отвяжись ты, наконец! — устало сказал Толя.

Оля потянула носом вместо ответа и огляделась. Совсем незнакомые места. Она прочла на табличке название улицы и сразу же забыла. До чего устала. Ноги заплетаются… Сколько времени они кружат по городу? Сначала бежали, бежали, а теперь уже еле бредут.

— Давай, Толя, я понесу, — сказала она и взялась за ручку сумки.

— Не трогай, я сам. И чего привязалась хвостом? Катись домой.

— Так размахиваешь сумкой, что весь театр поломается.

— Пускай ломается. Наплевать на всё.

— А мне вовсе не наплевать. Всем так нравится… Помнишь, ребята из первого «а» хохотали? Особенно — когда щенок песню поёт…

Толя остановился и с яростью сказал:

— Замолчи, не смей про это!

Оля почувствовала, что действительно лучше не говорить, но не смогла удержаться.

— И папе понравится. Я знаю, Толя. Ну, сегодня не мог, некогда… В следующий раз посмотрит.

Толя сжал кулаки и двинулся на Олю. Она отскочила и ударилась локтем об угол ларька с газированной водой.

— Ух, до чего больно! — Оля сморщилась и потёрла руку. — Толя, у тебя остались деньги? Кошмарно хочу пить.

Он достал из кармана пятак, молча протянул в окошко продавщице. Потом медленно, устало побрёл дальше.

— Подожди меня, не уходи, — заплакала Оля. — Скоро темно, страшно одной.

— Иди сюда, мальчик, дай ей спокойно попить. Видишь, расстраивается человек, — сказала продавщица.

Вернулся он нехотя и мрачно взглянул на покрасневший нос сестры. У неё всегда краснел нос, когда она плакала, и Толя изводил её насмешками. А теперь безучастно следил, как дрожит стакан в руках Оли, как торопливо она пьёт, а несколько капель розоватой воды стекают по белому свитеру.

Продавщица поворошила пальцем монеты на пластмассовой тарелке и сказала:

— Нету копейки сдачи. Нате спички.

Осторожно, чтобы не помять декорации, Оля положила коробок в приоткрытую сумку и уже на ходу потянула брата за рукав.

— Домой как хочется, устала.

— Кто тебя держит? — уже мягче спросил Толя. Он тоже устал, и ему начало надоедать бесцельное хождение.

Возможно, что если бы Оля не заговорила снова, он уступил бы и стал разыскивать дорогу домой…

— Мама-то думает, наверное, что мы веселимся, папе театр показываем! — вздохнула она.

И вдруг Толя представил себе, как огорчится мать, когда узнает, что отец не пришёл… Она улыбнётся насильно и быстро заговорит о чём-нибудь другом, и будет долго переставлять с места на место стулья, чашки, вазу… Толя стиснул зубы и с яростью тряхнул сумкой. Из кармашка выпала коробка спичек и покатилась по мостовой.

Мальчик посмотрел на коробку.

— Не увидит папа театр. Никогда! — сказал Толя, поднял спички и положил их в карман. Размахивая сумкой, прибавил шаг.

— Тише, кукол тоже вывалишь. Отдай! — сказала Оля и начала дёргать сумку к себе.

Но Толя держал ручку крепко. Наконец он вырвался от сестры и пустился бегом.

— Куда? Не смей! Что хочешь сделать? Театр ведь и мой тоже, слышишь? — кричала Оля, не поспевая за братом.

— Выброшу к чёрту, на помойку!

Всё быстрее бежал он по длинной улице, не видя ничего вокруг, не замечая прохожих. Ему хотелось только одного: зашвырнуть куда-нибудь кукол, чтобы никто, никто не нашёл их. В эту минуту он ненавидел свой театр до отчаяния, как будто из-за театра случились все беды… Толя так разволновался, что чуть не угодил под грузовик, который выехал из переулка. Мальчик еле успел отскочить назад, на панель. Он остановился, чтобы отдышаться.

А что, если правда выкинуть театр на помойку? Вот здесь, в переулке… Народу нет, никто не заметит. Пойти во двор этого большого, тёмного дома…

Из ворот вышли три девочки и, громко смеясь, пробежали мимо Толи. Он удивлённо посмотрел им вслед. Как это им может быть весело?

Баки с мусором оказались во втором дворе, у забора. Крышки опущены, и только один, доверху наполненный, бак открыт. Толя решительно поднял сумку, опрокинул её и с бешенством начал трясти.

Скорей, пока нет никого и Оля не хнычет рядом… Куклы посыпались на пустые консервные банки, обрывки газет. Вот упал длинноухий щенок. Всего месяц назад Толя смастерил его из старой Олиной меховой шапки… Здорово всем нравился этот смешной пёс… Толя зажмурился, чтобы не видеть щенка, и ещё раз встряхнул сумку. Картонное дерево скользнуло по краю бака и упало на землю, в лужу.

Надо чем-нибудь зарыть поглубже в мусор, а то увидят… хотя бы эти девчонки. Найдут, будут смеяться… Куда бы спрятать? Толя оглянулся. Палкой зарыть, что ли?

Из поленницы дров торчала длинная щепка. Толя потянул — не вытащить. Тогда он опустил руку в карман, чтобы достать перочинный ножик.

И вдруг нащупал коробку спичек… Вот что надо сделать. Сжечь театр. В том конце двора, у кирпичной глухой стены. Никто не найдёт, никто не увидит кукол, не только отец…

— Толя, куда ты девался! Ну, Толька же! — услышал он плачущий вдалеке голос Оли.

Толя сгрёб в сумку обрывки газет, скомканные бумаги вместе с декорациями и куклами. Поспешно вывалил всё недалеко от кирпичной стены. Собрал около дров щепки, кору…

Когда Оля вбежала во двор, Толя стоял прислонившись к стене и задумчиво смотрел на разгорающийся костёр.

В Приморском парке, посреди пляжа, на площадке, сложенной из камней, возвышается светло-зелёный домик, не похожий на другие. Если смотреть со стороны дороги, кажется, что он стоит на воде и что, может быть, это вовсе не дом, а корма старинного корабля. Радиомачта сойдёт за корабельную. Круглая башенка — почти капитанский мостик.

Справа за домом — неяркие воды Финского залива. У горизонта сквозь дымку видны контуры больших теплоходов. Одни идут в Ленинградский порт, другие уходят в моря и океаны. Слева и прямо перед домом течёт, расширяется Невка. На противоположном берегу разбросаны в зелени небольшие строения.

Крепкий домик стоит отдельно ото всех, почти на воде. Сразу видно, что не боится он непогоды, шторма на заливе, бури. И ещё видно, что хозяева любят чистоту и не обрастают лишним барахлом. Внутри, как во всяком доме, есть кухня, кладовка и даже кошка с двумя котятами. Но в остальном домик не похож на другие. Где есть в кладовке водолазные костюмы или спасательные круги, канаты? В одной из комнат — аптечка и клеёнчатый диван, покрытый простынёй.

У домика много хозяев: медсёстры, водолазы, дружинники. Один из них — Фёдор. Второй год он в свободное время дежурит на водной спасательной станции. Она входит в район, где работает в штабе дружины Фёдор.

Есть уже немало купальщиков и неопытных любителей лодок, которые продолжают ходить по земле только благодаря Фёдору. А теперь и у Севы на счету несколько человек, возвращённых к жизни.

Неплохо решил Фёдор — брать парнишку на дежурство. Всё время на свежем воздухе, купается. Да и работает толково. Погода жаркая, народу на пляже полно, дела много.

В бухте у пристани покачивается спасательный катер. Дремлет моторист, лёжа на корме. На каменной площадке стоит Сева. В ладонях примостился котёнок. На груди у Севы болтается тяжёлый морской бинокль. От ремешка остаётся след на шее, и, хотя все подшучивают, что скоро мозоли будут, парень не расстаётся с биноклем.

Теперь Севе смешно вспоминать, как ещё недавно он скучал, томился в этом парке. Валялся один на пляже, не зная, куда деваться. Вдруг он приставил бинокль к глазам, крикнул:

— Вон куда заплыл! — и бросился на пристань.

Водолаз в трусиках спустился вслед за Севой. Дремавший моторист мигом очутился у штурвала, Сева пристроился рядом. Катер вышел ещё до того, как послышались крики о помощи.

Вскоре привели пловца в залитую солнцем комнату, к начальнику станции. Смущённый парень стоит мокрый, покрытый гусиной кожей, топчется босыми ногами по надраенному, как палуба, дощатому полу и клянётся, что больше не будет далеко заплывать. Но начальник составил акт, и Сева вместе с дружинниками тоже расписался в нём. Всё правильно. Заплатит такой парень штраф, — другой раз не полезет куда не надо.

На станцию прибежала расстроенная девушка и сказала, что её приятелю стало плохо. Наверное, солнечный удар. Сева пошёл провожать медсестру. Он всегда носил ей тяжёлый белый ящичек с красным крестом на крышке. Там лекарства, инструменты — мало ли что понадобится. Девушка привела их на лужайку. Под деревом лежал парень и тяжело дышал, охал. Медсестра сделала укол, а Сева, как опытный ассистент, подавал йод, вату, держал коробку со шприцем.

Некогда было разглядывать парня, пока не стало ему лучше. Наконец он кашлянул, приподнялся. Жорка! Сева узнал его и поспешно отвернулся. К счастью, хоть Родика нет. Стараясь держаться спиной к Жорке, Сева забрал ящик с лекарствами и пошёл к станции. Медсестра еле поспевала за ним.

— До чего не нравится мне этот парень, — сказала она. — Уж который раз его вижу. Слоняется по парку вечно с компанией таких же хулиганов. Скамейки ломают, к людям пристают. Наши дружинники сколько раз с ним говорили, мать вызывали. Ничего не помогает. Занялся бы каким-нибудь делом, что ли, а то прилепился здесь…

Сева вернулся на станцию смущённый, недовольный. Вспомнилась неприятная встреча с парнями в этом же парке, совсем не хотелось их видеть. Хорошо, что сегодня нет Фёдора. Сразу бы понял состояние Севы, начал расспрашивать.

Мальчик поймал котёнка, сел перед домом, вытянул ноги и стал барабанить пятками по земле. Прибежал второй котёнок, и поднялась весёлая возня. Сева забыл о встрече с Жоркой и увлёкся игрой. Котята взбегали по Севиным ногам, точно по мосту, кидались друг на друга и скатывались клубком.

Солнце сильно припекало. Сева разделся и пошёл купаться. А жалко, что нельзя подальше заплыть, — так и тянет, можно понять нарушителей порядка. Но ничего не поделаешь, нельзя показывать плохой пример. И Сева, поплескавшись у берега, вышел из воды, встряхнулся и сразу схватил бинокль, посмотрел на реку, на дорогу.

Оля бежит. Почему-то одна, без брата. Теперь Сева привык видеть их вместе. После случая с пожаром мать близнецов вызвали в штаб дружины, и у неё был долгий разговор с Фёдором. А потом Сева узнал от него историю этих ребят.

По совету Фёдора Сева каждый день стал приводить близнецов на водную станцию. Пускай пасутся на пляже: мать занята, трудно ей с двумя справляться.

А сегодня Сева их не взял: поленился зайти и устроил себе выходной. Надоело присматривать… Но вот Оля стоит перед ним. Ветер поднимает её прямые светлые волосы, сбивает в одну сторону. Оля часто моргает, хлопая ресницами, и было видно, как она с трудом сдерживает слёзы.

— Ушёл, пока майку стирала; одна минута — и нет. Проснулся рано, всё ждал тебя, Сева, даже пел про то, как придёшь. — Оля почесала каблуком колено, заложила руки за спину. — Почему-то думала, Толька здесь… Ну ладно, пойду искать.

— Я с тобой, — сказал Сева.

Верно говорят: чаша стадиона. Овальная чаша с зелёным дном — футбольным полем, а пологие стены — места для болельщиков. В этот день игры не было. Пусто в чаше, только несколько человек пришли из Приморского парка и устроились в разных концах стадиона. Отдыхают в тишине, смотрят, как предвечерние тени подступают, захватывают всё большее пространство чаши.

С верхнего ряда спускается Толя, перешагивая со скамьи на скамью. Он старается не шуметь, не топать, чтобы поближе подобраться к птицам. Их целая стайка в футбольной сетке. Они гоняются друг за другом, цепляются лапками за верёвку и раскачиваются. Садятся на штангу и заглядывают вниз. Мягкая пружинистая сетка нравится птицам. Прилетает ещё стайка — повеселиться с остальными. Толя подкрался совсем близко. Крупные птицы, гораздо больше воробья. Кажется, дрозды.

Хорошо бы для кукольного театра сделать дрозда. Лапки из проволоки, в крыльях тоже… Голова вот такая… Он достал носовой платок, смял, вытянул два конца — крылья. Узелок вперёд — будто голова. Стало что-то похожее на птицу. А как прыгают, летают? Толя повторял суетливые движения дроздов, чтобы лучше запомнить.

Можно сделать для пьесы двух птиц. А новых декораций не надо, годится та, с деревом и… Вдруг Толя вспомнил, что декораций больше нет. Ни занавеси, ни кукол — ничего нет. Всё сгорело, потому что отец не захотел прийти и посмотреть театр.

Толя швырнул платок. Поднял, снова бросил. Пускай всё пропадает, ничего не надо. И дроздов не надо, незачем тут им веселиться. Он бросился к футбольной сетке, закричал, хлопнул в ладоши.

Испуганные птицы метнулись вверх и вскоре исчезли за чашей стадиона. Толя прижался щекой к скамье, лёг. Смешно было надеяться, что отец придёт на свидание. Стоять на солнцепёке два часа в шерстяном свитере, кидаться навстречу прохожим и возвращаться, стоять, стоять у витрины, и волноваться, и приглаживать вспотевшую голову, чтобы хорошо выглядеть при встрече. И ждать, надеяться — стоило ли. Все обманывают, и этот Севка — тоже. Симпатичным казался, а тоже обманул, не пришёл сегодня. И ему, Толе, надо тоже всех обманывать и вообще не учиться и ничего не делать. Как тунеядцы. А что делают тунеядцы?.. А если стать знаменитым футболистом? Отец с Севкой придут смотреть на игру, захотят мириться, но будет поздно…

Он спал и не слышал, как Оля с Севой подошли — запыхавшиеся, усталые от поисков. Сева отбросил ногой скомканный платок, но Оля подняла, расправила, улыбнулась. Она-то знала, как Толя умеет, точно волшебник, кусок тряпки или бумаги превратить в смешную куклу.

— Боюсь за него, — сказала она. — Толя так скучает без папы! Может ужас что натворить.

— Уже натворил пожар, хватит.

— Все накинулись на него, а не думают, как обидно.

— Что обидно?

— Без театра… Я знаю, как Толя горюет. Ещё больше, чем из-за папы… Если бы ты знал, как нам теперь плохо! И куда мои сказки девать?

— Подумаешь! Новый театр сделаете.

— Толя и говорить об этом не позволяет. Кричит, что ему больше не надо… Как весело было, сколько старались. Играли целыми вечерами, и всем так нравилось! — Оля не выдержала и заплакала. — А теперь сказки выдумывать не для чего. Никому не нужны мои сказки.

— Тише, сказал Сева и показал на спящего Толю.

— Он не слышит. Как заснёт, его хоть унеси. А будить — так прямо одно мучение.

В передней послышался длинный звонок.

— Кто бы это? Никого не жду, — сказал Фёдор.

Сева пошёл открывать дверь.

— Подожди, запрём Скифа, он взволнован.

— Ага, ещё набросится. Скифка, идём, — позвал Сева.

— Сколько тебе говорить: нельзя искажать кличку, это не болонка. Настоящий пёс должен знать только своё имя. Скиф, иди в кухню.

Снова нетерпеливо позвонили. Скиф недовольно дунул носом и, опустив хвост, поплёлся за Фёдором. Только когда дверь в кухню закрыли на задвижку, Сева впустил в переднюю пожилую женщину в домашнем халате и переднике.

— Что у вас творится? Такой грохот, у меня потолок вот-вот обрушится.

— Мы ничего особенного, — хором сказали Фёдор и Сева.

— Ах, по-вашему, ничего? Так почему же у меня вся мебель ходит ходуном? Я, к несчастью, живу как раз под вашей квартирой и комн… — она замолчала на полуслове и опасливо подалась к выходу.

Кухонная дверь сотрясалась под мощными лапами Скифа, а его рычание заглушило какое-то вежливое замечание Севы.

— Скиф, лежать! — сказал Фёдор, и сразу стало тихо. — Не бойтесь, собака заперта.

Женщина смело двинулась вперёд и уже более приветливо заговорила:

— Недавно с дачи вернулась, а вчера мне так расхвалили вас: говорят, семья хорошая, мол, врач хозяин. Вот я и удивилась. Что же докторам-то буянить? Не положено им.

Фёдор улыбнулся:

— Родители ещё в санатории… Ну хорошо, больше не будем шуметь.

— Значит, вдвоём с братишкой остались? По хозяйству не управляетесь, верно? Если что надо, пожалуйста, помогу.

— Ой, нет, спасибо! — испугался Фёдор. — Мы сами. Ну, до свидания, всего лучшего.

— А чего это бензином так воняет? Точно в гараже, — с подозрением глядя на обоих, спросила она.

— Разве? — неестественно удивился Сева. Наверное, с улицы.

Женщина отстранила его и быстро вошла в комнату.

— Что это? Батюшки мои!

На толстом листе картона были разбросаны замасленные тряпки, банки из-под краски, винты, отвёртки. А посреди комнаты стояла коляска от мотоцикла, похожая по форме на ракету. С правой стороны было колесо, а слева — чтобы коляска держалась ровно, — сложное сооружение из опрокинутых табуреток, досок и ещё чего-то. Спереди у ветрового стекла лежал кусок сахару.

— Во что комнату превратили. В жизни такого не видала! — женщина огорчённо покачала головой. — Э-эх! Нет на вас взрослого!

Сева начал оправдываться:

— Понимаете, купили коляску подешевле, старую. Вот ремонтируем… Видите, какая мировая стала?

— Для чего эту мерзость наверх загнали? Покатались бы там, тешились во дворе.

— Дождь эти дни, а гараж маленький, не развернуться. Да вы подойдите ближе, посмотрите, какая потрясающая коляска! — восторженно сказал Сева.

— Вот что доложу я вам, — сказала она, — подобру-поздорову унесите-ка это безобразие отсюдова. И комнату начистите, чтобы, как положено, стала человеческой. Нынче же. Не то заявление подам в контору. Никому не дадено жилищный фонд пакостить. За это по головке не гладят.

— Какая вы… — начал Сева, но Фёдор перебил:

— А мы как раз коляску собирались в гараж нести. Всё уже готово.

— И верно, нет на вас взрослого. На ум не придёт, что вытворяют! Учтите. Послежу, чтобы всё справили, а не то…

— Ну идите, жалуйтесь куда угодно! — вдруг взорвался Фёдор. — Только оставьте нас в покое, наконец! Поняли?

Сева рот раскрыл от удивления. Ещё не видел он своего друга таким сердитым.

Женщина опасливо покосилась на разъярённого Фёдора и быстренько убралась из квартиры.

Через час коляска, уже прикреплённая к мотоциклу, стояла за домом, на асфальтовой дорожке. Толпа ребят следила за тем, как Скиф прыгал и усаживался в коляске. Проделывал он это неохотно, только после повторных приказаний Фёдора.

— Ну, в общем-то, даже без сахара слушается, — сказал Сева. — Не помешала бы соседка, — дома гораздо лучше тренироваться. Вот уж вредная тётка!

— Что верно, то верно. А всё-таки права она. Не дело в квартире… Отойдите, ребята, пёс нервничает! — крикнул Фёдор.

— А ты ему валерьянки! — ответил кто-то. Поднялся шум, смех, мальчишки лаяли, мяукали.

Скиф прижал уши, мягко выпрыгнул из коляски. Чёрная шерсть поднялась на спине, вытянутая вперёд голова чуть пригнулась. Он сделал несколько шагов в сторону мальчишек, и они мгновенно исчезли, точно и не было их.

Фёдор схватил собаку за ошейник и пристегнул поводок. Скиф укоризненно посмотрел на хозяина, точно говоря: «Зачем такое недоверие? Я только хотел припугнуть, чтобы не орали. Не кусать же всерьёз этих дурачков».

— Теперь самое трудное начнём, — сказал Фёдор. — Надо приучить Скифа к звуку мотора. Некоторые псы так пугаются, что потом и не заставишь подойти близко.

— Он смелый у нас. Научится, — сказал Сева.

— Хорошо бы. Тогда будем ездить с ним на дежурство, вместе патрулировать…

— А я? — спросил Сева.

— Кто же без тебя-то поедет? Так и будем: ты — на багажнике, я — за рулем, а Скиф, со всеми удобствами, — в коляске. Ну, начали тренировку, включаю зажигание, а ты вместе со мной держи поводок…

Милочка временами пускалась в пробежку, чтобы не отстать от Севы. Он нёсся по улице, ловко увёртываясь от прохожих и ворчал:

— Ещё две недели до школы, могла прекрасно пожить в колхозе.

— Маме на работу.

— Верно, забыл. Без мамочки дохнуть не смеешь.

— Будешь так разговаривать, не пойду к близнецам.

— Кто переживал: «Какая судьба у ребят! Буду шефствовать, театр помогу сделать»? — Сева улыбнулся про себя. Точно так же говорил с ним Фёдор. И правильно, действует. Вон у Милки до чего виноватое лицо.

— Не сердись, идём, — сказала она.

Пускай займётся Олей и Толей, раз приехала. У Севы дел хватает, а Милке, чем сидеть просто так, пора действовать. Они подошли к дому, облицованному гранитом, с балконами и зеркальными окнами.

— Вот здесь, шестая квартира. Скажешь — от меня… придумай что-нибудь: мол, театром интересуешься, хотя про это подожди. Да сама сообразишь и всё такое. Ну, пока. — Сева повернулся и зашагал в обратном направлении.

— Ненормальный! — закричала Милка, догоняя его. — К незнакомым людям идти, объяснять, кто такая. Приятно, да? Трудно подняться со мной, ноги отвалятся?

— От тебя и правда ненормальным сделаешься! Иди домой, не надо, хватит! — рассвирепел он.

Милка осторожно погладила его рукав, заглянула в глаза.

— Хорошо, хорошо, я сама к ним, не бушуй. Завтра приду к тебе, расскажу про близнецов.

— Не надо, на пляже встретимся; а если дождь, сам приду к тебе.

— Правда? — обрадовалась Милка. — Увидишь мою живую черепашку. Хочешь, достану тебе такую? Они смешные, лапами перебирают… У нас много варенья, ты любишь? Принесу твоей маме и…

— Я опаздываю, — перебил Сева и мягко добавил: — Вообще ты ничего, только бы поменьше говорила, а то голова пухнет. Ну, привет близнецам. Пока.

— Если дождь завтра, когда придёшь ко мне?

— Думаю, вечером.

— Черепашку достать для тебя?

Только её не хватало. Ну, в третий раз: пока. — Он взял старт, пробежал стометровку. Отличный способ избавляться от Милки, надо и дальше придерживаться.

Сколько времени потеряно сегодня из-за неё. Болтала, одуреть можно. Нашла пустяковый предлог, чтобы явиться: зубную пасту Сева забыл у лесника. Пусть не воображает Милка, что так и будут они рассиживаться друг у друга в гостях.

Отец уже посмеивался: «К нашему молодцу девочки стали ходить». Оля, как узнала адрес, бегает, бегает, хоть переезжай подальше. Теперь Милка объявилась, начнёт ходить, как заведённая. Разве что спасёт шефство над близнецами. Девочки всегда найдут, о чём без конца шептаться. Будут дружить и оставят в покое занятых людей.

Мотоцикл нёсся по загородному шоссе, залитому солнцем. В коляске покачивался Скиф. Он даже не обращал внимания на собак, которые изредка попадались в пути. Видимо, все его мысли сосредоточились на одном: как бы с достоинством удержаться, не вылететь кубарем из этого шаткого ящика.

Сева прекрасно себя чувствовал, сидя на багажнике. Встречный ветер до отказа наполнял лёгкие, ощущение быстрой езды доставляло огромное удовольствие.

— Держись крепче! Поворот, а там остановка! Отличное место! — крикнул Фёдор.

Он свернул с шоссе и по узкой дороге с ухабами, почти не сбавляя скорости, повёл машину вперёд. Скиф прижал уши и довольно испуганно подпрыгивал в своей коляске. Фёдор выехал на утрамбованную дорожку пляжа и затормозил у самой воды. Скиф первым выскочил на песок, долго с возмущением отряхивался.

— Ничего, старина, привыкай ездить! — сказал ему Фёдор. — А здорово тут. Верно, Сева?

— Ух ты! А Кронштадт — прямо хоть пешком иди — как видно хорошо! — Сева прикрылся рукой, точно козырьком, и восхищённо смотрел на залив, на пустынный светлый пляж с большими валунами.

— Да! Это тебе не Приморский пляжик, где народу — как сельдей в бочке.

Он торопливо скинул одежду, подтянул трусы и большими скачками побежал в воду. Скиф увязался следом.

— Холодная жутко! — с восхищением завопил Сева и плашмя упал в воду, забарахтался, поднимая фонтан брызг. Скиф отскочил, потом кинулся на мальчишку, и они подняли отчаянную возню.

— Хватит вам, вылезайте, холодно, — сказал Фёдор.

— Нам теперь жарко!

Они ещё долго барахтались, наконец выскочили и, точно сумасшедшие, начали гоняться друг за другом по пляжу. Первым сдался Сева. Упал, перекувырнулся два раза через голову и сел, скрестив ноги. Скиф остановился перед ним, тяжело дыша. Из открытой пасти висел язык, залепленный песком. К чёрному носу тоже прилипли песчинки. Пёс отрывисто и капризно залаял, недовольный, что игра прервана.

— Дай передышку. Ну, пожалуйста, прошу! — сказал Сева.

Скиф подошёл вплотную и начал остервенело рыть песок, отбрасывая его прямо на Севу. Тогда Сева нашёл острый камешек и стал помогать псу. Дело у них пошло быстро.

Тем временем Фёдор неторопливо разделся, виновато вздохнул, посмотрел на Севу, занятого игрой, и, стараясь не шуметь, полез в воду.

— Ты куда! — вскочил Сева. — Ненормальный! Вода ледяная; что доктор говорил? Нельзя в холодную после болезни. Поворачивай обратно, слышишь?

— Ну, ты, потише. Сам знаю, что делаю.

Вскоре они уже барахтались в воде все трое. Вышли на берег, только когда Сева и Фёдор окончательно посинели и покрылись гусиной кожей.

— Вот это настоящее удовольствие! — сказал Фёдор дрожащими губами, делая гигантские прыжки и размахивая ручищами, чтобы согреться.

— А то нет, — сказал Сева, сотрясаясь от мелкой и упорной дрожи. — Есть как охота! В городе никогда так не захочешь.

Они оделись, плотно застегнули куртки. Щёки понемногу приобретали нормальный цвет. Сева достал из вещевого мешка пакет с бутербродами и сказал:

— Тут и Скифина порция. Но как ему дать? С песком ведь слопает.

— Псу ничего не сделается от песка.

— Положим ему на бумажке… А то и он проголодался. Не смотреть же на нас и облизываться.

Все трое с аппетитом позавтракали и уселись на мотоцикле по своим местам.

— Теперь что, домой? — упавшим голосом спросил Сева.

— Рано ещё. Покатим в лес куда-нибудь.

— В сто раз интереснее, чем на электричке, верно? Останавливаешься где хочешь, из одного места поезжай в другое и опять дальше… Вот это да! — сказал Сева.

Снова встречный ветер бил им в грудь, и они наслаждались быстрой ездой. В одном из посёлков на краю густого леса оставили мотоцикл у знакомого милиционера и отправились пешком.

Скиф петлял по лесу, гонял лягушек, вспугивал птиц. Бродили долго, не спеша. Даже говорить не хотелось, так было хорошо и спокойно. На светло-зелёной полянке прилегли отдохнуть. Скиф тоже охотно разлёгся во всю длину.

Только Фёдор стал насвистывать одну из любимых песен, как Сева спросил:

— Хорошо умеешь грибы собирать?

— Нее.

— И мне одни поганки попадаются.

Фёдор вытянул губы, собираясь засвистеть.

— Вот бы Скифа научить. Мне рассказывали, что один человек научил свою собаку собирать грибы. Правда!

— Ещё не хватало! — улыбнулся Фёдор. — Скиф и так по горло занят. У него уроков, знаешь, не меньше, чем у тебя.

— Да, верно. Скоро экзамен ему сдавать?

Фёдор кивнул, не переставая свистеть.

— Трудная ведь розыскная служба… Какого числа экзамен?

— Ещё не назначено. — Фёдор вытянул губы и взял первую ноту.

— Я тоже с вами вместе на экзамен. Можно?

Фёдор вскочил и махнул рукой:

— Пошли, хватит тут валяться.

В город они возвращались усталые, разморённые и счастливые. Скиф даже задремал в своей коляске.

— Гляди, Фёдор, натренировали Скифа! Привыкает к месту! — крикнул Сева.

Но Фёдор не слышал. Он смотрел на широкий полукруг огней вечернего города и что-то напевал про себя.

Часа за два до того, как Сева распрощался с Милкой на улице, мать близнецов, Нина Васильевна, пришла домой.

Она работала бухгалтером в Кукольном театре уже несколько лет, привыкла к своему коллективу и волновалась за успех каждого спектакля не меньше, чем сами актёры. Конечно, и Оля с Толей пересмотрели по многу раз все пьесы и знали их почти наизусть.

Недавно Нине Васильевне предложили место бухгалтера с большей зарплатой, но близнецы сказали, что ничего им не надо покупать, лишь бы мать не уходила из театра.

Да и сама она ни за что не оставила бы свою любимую работу… И, кроме того, было удобно, что театр находился близко от дома. Почти каждый день Нина Васильевна прибегала в обеденный перерыв домой, чтобы самой покормить ребят. Она знала, что без неё Оля с Толей поленятся разогреть суп, еле-еле «поковыряют» второе, но зато съедят всё сладкое, что только найдут в буфете.

…Когда Нина Васильевна вошла в комнату, Оля чистила картошку, а Толя сидел на спинке кресла, водил пальцем по узорам обоев и что-то мычал себе под нос.

— Вот, мама, видишь? — проворчала Оля. — Уже полчаса так сидит. К обеду ни крошки хлеба не осталось. Я говорю ему сто раз: «Пойди в булочную, пойди в булочную!» Его очередь давно, я целую неделю хожу.

— На, Толя, деньги. Быстренько сбегай, как ты умеешь. А то у меня перерыв кончится. Я тебе говорю, слышишь? — спросила Нина Васильевна.

Казалось, он ничего не слышит, до того рассеянно глядит. Но деньги взял, нехотя вышел из комнаты, нехотя спустился по лестнице и зашагал по улице.

В булочной оказалось много народу. У Толи всегда не хватало терпения стоять в очереди. Он пошёл в другой магазин, но он был закрыт на ремонт. Чудесная солнечная погода. Толя глазел по сторонам. Целая гора арбузов навалена в дощатой загородке. Весёлый продавец перекатывает их, вылавливает один, побольше размером, полосатый, и давит ладонями, прижимая к уху. Потом гордо и осторожно кладёт на весы, точно сам вырастил этот замечательный спелый арбуз.

Вскоре Толя забыл, куда ему надо идти. Пробежал бульвар и завернул на набережную Невы. Здесь он когда-то часто гулял с отцом, и они фотографировали домик Петра, рыболовов у гранитного парапета. Бывало, отец всерьёз советовался с Толей насчёт снимков, и одну из фотографий даже приняли на выставку.

Зачем это лезут да лезут в голову такие мысли? Надо забыть об отце, тогда будет веселее. Лучше смотреть на то, что делается кругом, кто куда пошёл, где какие дома… Странно подумать, что здесь проходил отец. Может быть, Толина нога попадает на старые следы. Толя старался делать шаги как можно шире.

А когда они с отцом возвращались с прогулки, Нина Васильевна сразу же ставила обед на стол и шутливо уверяла, что боится, как бы проголодавшиеся мужчины не съели тарелки и ложки вместе с супом… До чего весело было дома! Вечером Толя с отцом запирались в ванную — проявляли плёнку. Отец говорил: «Скоро подрастёшь, теперь недолго ждать осталось, и будешь фотографом… в сто раз лучше меня!» Сколько интересных разговоров, планов на будущее происходило в маленькой тёмной комнате, где только таинственный свет красной лампочки освещал сильные и гибкие пальцы отца… Как быстро проходили эти часы. Вот уже Оля стучала в дверь, звала к ужину, а ещё столько надо было сказать друг другу…

Опять всё это вспоминается. Зачем, зачем?! Толя хлопнул себя кулаком по макушке, точно хотел выколотить из головы мысли об отце.

Да! В булочную же надо! Толя совсем забыл. А мама ждёт, ей на работу!

Он повернул с набережной и бросился бегом по бульвару, но вдруг остановился. Вот и развлечение. На вытоптанной лужайке несколько ребят в футбол играют. Шуму сколько, крику! Мяч какой-то у них странный. Кривобокий и плюхается на землю, не прыгает. Толя подошёл ближе, чтобы разглядеть, чем ребята футболят.

Да никакой это не мяч, а просто разные тряпки набиты в кепку — и всё перевязано ремнём. Козырёк от кепки еле держится одним концом, вот-вот совсем отлетит.

Интересно! Толе захотелось поддать как следует этот самодельный мяч. Мальчишки хохочут, чуть не падают со смеху. Ещё бы. Из кепки вылез маленький рукав, наверное от рубашки, и затрепыхался на ветру. Змейку пихнули обратно в кепку, и снова пошла весёлая возня!

Мяч летит в сторону. Толя кинулся туда и чуть не налетел на мальчика в одних трусах, который стоял возле дерева. Толя раньше и не заметил этого худенького парнишку с большими, торчащими ушами. Голова и трусы у него мокрые, видно, только что купался. Он икнул и посмотрел на Толю испуганными и заплаканными глазами.

— Ты чего тут? — не очень приветливо спросил Толя.

— Я ничего, а вот они… мою одёжку зафутболили… Мне знаешь как дома влетит! — еле выговорил мальчишка, вздрагивая не то от холода, не то от сдерживаемых слёз.

— А зачем дал, дурак?

— Да они сами. Я вещи свернул, иду по берегу, ищу, где помельче купаться, а потом возле них положил — и в воду. А они кричат: «Вали отсюда, с чужого места!» И затрещин надавали, когда просил отдать кепку; была совсем новая…

Толя хмуро рассматривал парнишку. Комар какой, может быть, ещё и не принимали в октябрята. Стоит босой, мокрые сандалии валяются, хоть бы надел. Глупый ушастый комар. И почему-то, глядя на мальчонку, Толя вспомнил большеухого щенка из своего кукольного театра. Похожи немного… У обоих грустно подняты брови.

А ребята продолжали возню с кепкой. Толя резко повернулся и крикнул:

— Эй, хватит вам. Понятно?

Мальчишки поискали глазами: откуда, кто посмел приказывать? И удивлённо уставились на Толю. А он спокойно стоял — руки в карманах брючек, пиджак спущен с плеч. Жарко. Рубашка расстёгнута до живота. На затылке еле держится тюбетейка, а светлый чубчик свесился до глаза. Губы сжаты, и на красивом лице видно презрение к злой игре парней.

Все помолчали. Толя сплюнул и негромко сказал:

— Молодцы против овцы. Давайте сюда одёжку.

Один из мальчишек вытянулся, отдал честь и пробасил:

— Есть, товарищ начальник!

И, под восторженный смех остальных, подбросил ногой кепку. Игра началась снова. Двое ребят, как бы нечаянно, мимоходом толкнули Толю, и он еле удержался на ногах. Синие глаза его так заблестели, что мальчишки не выдержали взгляда и отвернулись.

— Отдайте, мне попадёт! — тонким голос завопил малыш в трусах и заплакал.

Вдруг Толя поправил тюбетейку на голове и кинулся в самую гущу ребят. С неистовой яростью пихался, дёргал за воротники, бил кулаками. И выкрикивал, захлёбываясь от злости:

— Идиоты здоровые! Дубины! Пристали к кому! Отдайте!

— Тихо, милиция идёт, — сказал кто-то.

В минуту ребят как ветром сдуло, и на лужайке остались мальчишка в трусах и Толя. Милиционера нигде не было видно. Может быть, кто-нибудь из парней нарочно выдумал, чтобы кончить эту возню… Толя поднял с земли одежду, выбил из неё целую тучу пыли, бросил мальчишке. И, не оборачиваясь, зашагал прочь.

Двух пуговиц на пиджаке нет. Тюбетейка вся в грязи. Ну её, наплевать. Вот хуже, что ссадина здоровая на ноге и новая рубашка порвана. Ухо горит, распухла губа. Вот так так, даже кровь!

Про булочную Толя и не вспомнил, но заторопился домой. Опять Оля рассердится, что он без неё ходит. На автобусной остановке возле киностудии была очередь. Красивый мужчина, выше других ростом, шумно смеялся, откидывал голову, разводил и встряхивал руками, точно крыльями, что-то говорил и опять смеялся.

Все с интересом слушали и наблюдали за ним, а совсем рядом стояла девушка и с восхищением, не отрываясь глядела на великолепные зубы мужчины.

Толя остановился невдалеке, побледнел, потом лицо стало красным. Отец! Неважно, что не виделись так долго, разве можно забыть отца, когда часами листаешь альбом с его снимками, когда, стоит закрыть глаза, — и видишь его как живого, и снится чуть не каждую ночь, будто он возвращается домой. Вот, как сейчас, весёлый, хохочет.

«Подойду и скажу спокойно: «Здравствуй, папа, давно не виделись, как дела?» — подумал Толя, задыхаясь. Пригладил растрёпанные волосы, хотел застегнуть пиджак, но не нащупал пуговиц, а попал рукой в дыру на рубашке, порвал ещё больше.

Совсем забыл, на что похож. Нельзя показаться в таком виде. Значит, упустить случай? Вдруг опять год не встретишь, а то и больше! Глупо стесняться, ведь свои же, родной папка… Толя решительно направился к остановке. Но как раз подкатил автобус, и отец легко вскочил на подножку, через плечо крикнул:

— До свидания, Зоечка! Привет вашим.

Девушка восторженно улыбнулась и долго махала вслед автобусу.

Милочка застала дома одну Олю, которая даже не поинтересовалась, откуда и зачем появилась незнакомая девочка. На минуту будто очнулась и спросила, не видела ли Милка Толю. Узнала, что нет, снова заложила руки за спину и забегала из угла в угол.

«Совсем как профессор в одной кинокартине, только бороды и очков не хватает, — подумала Милка. — Странная девчонка: говоришь — не отвечает, глухая, что ли?»

Оля продолжала метаться, изредка поглядывая на будильник. Милке надоело, и она сказала:

— Сейчас всё равно поздно на пляж, а завтра пораньше пойдём. Сева сказал, пока погода хорошая…

— Сева? Какой Сева? — встряхнулась Оля, точно её разбудили.

— Ну какой. Михайлов, конечно.

— Так он тебя прислал?

— Не сама же я.

— Вот ведь как, — задумчиво сказала Оля. — Давно знаешь его? Дружите?

— Ещё бы.

— Интересно. Я думала, он только со мной дружит. — Оля потянула носом, ожидая ответа.

— Воображаю, как он доволен. Он твой старинный друг?

— Смеяться нечего, он жизнь спас мне и брату! Вот что.

— Врёшь! Почему Сева ничего не рассказал?

Дверь шумно открылась, вошёл Толя. Облизнул распухшую губу и мрачно уставился в пол. Оля ахнула и кинулась к брату.

— Что с тобой, где пропадал? Мама ушла искать, волнуемся, а ты…

Он взял со стола картофелину и с жадностью проглотил, морщась от боли в рассечённой губе.

«Господи, вот разбойник! — подумала Милка. — Сева хорош, кого спихнуть мне захотел! Какие-то… трудновоспитуемые, что ли. А может быть, самому не справиться, так решил, вдруг у меня получится? Надо попробовать их перевоспитать. Вот было бы прекрасно! Все начнут восхищаться, говорить, как я умею воспитывать трудных детей. Меня они будут слушаться, и Сева пожалеет ещё, что со мной так обращался… Прямо назло ему попробую… только не сейчас…» — и поскорее удрала, не прощаясь.

Как ни просила Оля рассказать, что случилось, Толя молчал, глядя в одну точку. Оля сняла с него пиджак и уложила на диван. Принесла таз и промыла царапину на ноге. Толя равнодушно, как на чужую, посмотрел на сестру и устало закрыл глаза.

Вошла Нина Васильевна, раздражённо бросила сумку на стол.

— Соседки доложили, в каком виде ты явился! Что, совсем решил стать хулиганом?

— Тише, он заснул, — зашептала Оля. — Простишь его, да?

— У меня полно работы, а я должна терять время, бегать за этим бездельником. Где ты был? — спросила Нина Васильевна.

Толя посмотрел на стену и не ответил.

— Дрался? Опять дружинники меня вызовут? Снова пожар устроил?

Молчание. Нина Васильевна окончательно вышла из себя и дёрнула Толю за руку.

— Встань и отвечай, понял?

— Мама, не надо! Ты ведь никогда не сердишься так, — сказала Оля.

— На что похож! Смотреть противно. С таким поведением в конце концов из школы выгонят, и не знаю, куда попадёшь!

— На папу ты тоже так кричала? Наверное, и не живёт с нами поэтому, — сказал Толя.

Нина Васильевна шагнула назад и с ужасом посмотрела на сына. Потом медленно подняла руку и ударила его по щеке.

Вечером в парке было сыро и пустынно. Свет фонаря еле доходил до скамейки, где сидел Толя.

Мальчик не подозревал, что его белый свитер бросается в глаза даже издали. Знал бы это, выбрал бы место потемнее. Ребятам не разрешается так поздно гулять одним.

А что будет, заберут в милицию? Спросят, зачем здесь, откуда… Можно представить, как волнуется Оля. Вот не повезло человеку с братом, только волнуется да переживает. Особенно последнее время. Одни неприятности…

До чего охота поесть. Толе стало невероятно тоскливо здесь одному. Тоскливо и холодно, несмотря на шерстяной свитер.

Сидеть бы рядом с Олей в тёплой комнате за накрытым столом, выбрать момент, когда сестра подносит ложку ко рту, и поддать тихонько под локоть. Оля, конечно, раскричится, что не желает сидеть около немыслимого Тольки, а сама останется рядом, да ещё незаметно для мамы подсунет бутерброд со своей тарелки…

Мама! Толя громко вздохнул и съёжился, точно от боли. Как он мог сказать такое самой лучшей на свете маме! Вот уж кто по-настоящему, как говорится, добрый человек… Не зря же её так любят в театре и все приходят к ней советоваться, чуть что случится. Сколько раз бывало: придёт какая-нибудь артистка — волнуется, расстроена, видно. А мама скажет: «Дети, поиграйте минуточку в кухне, я вас позову». И правда, вскоре позовёт обратно в комнату, и гостья уже шутит с мамой, улыбается. А в день рождения мамы подарков столько — ставить некуда. И писем да поздравлений целая стопка… Впервые в жизни мама так рассердилась и ударила его, Толю.

«Такую неправду сказать маме! — терзался он. — Противный я человек, значит. Злой. А кто таких любит? Кому такие нужны? В классе у нас девчонка есть злющая, так все от неё стараются подальше… Какое лицо было у мамы, когда я сказал… Теперь она тоже будет от меня подальше. Оле хорошо, она чуть что — и начнёт обниматься, целоваться. А мне как быть, чтобы мама простила?..»

Толя снова поёжился. Дрожь берёт, даже уши замёрзли. Он поднял воротник свитера. Из-за поворота аллеи показались двое парней и медленно прошли мимо скамейки. Толя проводил их глазами. А может быть, попросить, пускай хоть до трамвая проводят. Со взрослыми идти, — никто не обратит внимания.

— Я повторяю, пацан один болтается, никого с ним нету, — сказал один из парней, оглядываясь на Толю. — Свитер на нём что надо, блеск. А ну, Родик, давай?

— Да брось ты, Жорка! — отмахнулся Родик.

Но Жорка повернул обратно, сел рядом с Толей и пощупал свитер.

— Недурна вещичка, откуда взял?

— Папа из Лондона привёз мне, и Оле такой же, — с гордостью сказал Толя.

— Ух ты! Лондон, Париж и прочее… а не брешешь?

— Ну, вот ещё! До трамвая здесь далеко?

— Э-э, значит, не из этих мест. Где же папочка? Один болтаешься?

Родик сплюнул, издали позвал:

— Пошли, Жорка, хватит тебе.

— Вы к трамваю? Можно с вами? — спросил Толя и встал.

— Идея, топаем вместе. — Жорка ухватил его за руку и поволок по траве в темноту, подальше от фонаря.

У Толи от страха ослабели ноги. Парень грубо дёргал его, больно впиваясь жёсткими пальцами в руку выше локтя.

— Пу-сти, пу-усти, — повторял Толя. Казалось, он забыл все другие слова.

«Что будет, что сделает? Сейчас мне конец! — лихорадочно думал Толя. — Вырваться от него, или конец».

Он изо всей силы дёрнулся, Жорка от неожиданности выпустил руку парнишки, и тот кинулся назад, к скамейке. Но вдруг запнулся о кочку и растянулся на мокрой траве.

И снова Жорка очутился рядом и больно вцепился в Толино плечо. Поднял рывком, обхватил поперёк туловища и понёс в темноту, к густым чёрным деревьям.

Толя выворачивался всем телом, стараясь ударить Жорку ногами, колотил руками, но парень так сжал его, что у Толи перехватило дыхание.

— Перестань выкомариваться! — прошипел Жорка и негромко свистнул. Послышался ответный свист Родика.

Луч фонаря на секунду осветил всклокоченную голову Жорки.

— Урод паршивый, пусти! — прохрипел Толя и бешено заколотил ногами. Потом с невероятным усилием вывернулся и стукнул коленом в бок своего врага.

— Родька, иди подержи его. Взбесился, рвётся из рук, — сказал Жорка, задыхаясь.

— Оставь его, слышишь? Оставь, говорю, — ответил Родик издали.

— Трус несчастный! Припомню тебе, будь уверен.

— Ну прошу, оставь, уйдём лучше. Это плохо кончится, — дрожащим голосом умолял Родик издали.

— Пусти! — закричал со всей силы Толя.

Жорка протащил его ещё несколько шагов, опустил на землю и, несмотря на отчаянное сопротивление мальчика, зажал ему рот и начал судорожно стаскивать свитер.

А Родик, сжимая кулаки, беспомощно топтался под фонарём и, боязливо оглядываясь по сторонам, изредка повторял:

— Жорка, уйдём, плохо будет!

В городе магазины уже закрыты, многие люди давно спят. Холодный ветер усилился, гонит по улицам пыль, шевелит открытые рамы окон в домах.

В такое время не очень-то приятно разгуливать, и каждый торопится домой.

Они ехали на мотоцикле втроём: Сева на багажнике, за рулём — Фёдор, а в коляске мерно и спокойно покачивался Скиф.

Светофор задержал их на перекрёстке, возле парка. Прохожих почти не было: время позднее, погода неважная. Сева громко зевнул, потянулся. Хуже нет, когда нечего делать, — сразу спать хочется. Дежурство было на редкость неинтересное, ни одного происшествия. Так и просидели почти весь вечер в штабе. Фёдор играл в шахматы с дружинником. Потом немного прогулялись со Скифом и опять маячили в штабе.

Открыли зелёный свет. Только стали набирать скорость, как вдруг Сева приподнялся и крикнул Фёдору в ухо:

— Что там справа? Ой, да никак Толька!

У решётки парка стоял рыдающий Толя в одной майке, а рядом старик, ухватив за шиворот Родика, что-то кричал. Фёдор подъехал и затормозил.

— Скорей, вон убегает! — старик встряхнул Родика, который пытался вырваться. — Туда езжайте, быстрее, уйдёт! Парнишку раздели, подлецы!

Вдоль решётки по панели бежал Жорка, и в руке у него белел свитер. Сзади, прихрамывая, спешил пожилой мужчина, но было видно: не догнать ему быстрого молодого парня. Мотоцикл сорвался с места так решительно, что Скиф чуть не ткнулся носом в ветровое стекло. Вот обогнали мужчину, теперь Сева отчётливо увидел тощую спину Жорки.

Вдруг тот метнулся к решётке, с ловкостью кошки проскользнул между выломанными прутьями в сад и скрылся за деревьями.

— Скиф, взять! — сказал Фёдор, останавливая мотоцикл.

Ещё на ходу Скиф приподнялся и, вытянув большое сильное тело, прыгнул на мостовую и бросился к решётке. Мелькнул пушистый хвост, и пёс исчез. Фёдор с Севой перелезли через ограду и побежали за ним. Они затоптались по сырой траве, не зная, в какую сторону повернуть. Послышался лай Скифа и визгливый, отчаянный вопль Жорки:

— Уберите собаку! Ай-ай, не тронь! Пусти, пшёл! Спасите, ай!

Тяжёлые густые тучи, казалось, вот-вот заденут, сметут телевизионные антенны с крыш. Ветер приподнимал сложенные листы железа, и они грохотали, мешая Севе сосредоточиться. Он сидел возле трубы, а рядом — отец, в старом ватнике, постукивал по колену молотком и насвистывал. На этот раз не клеился, обычно задушевный, разговор на крыше. Долго молчали, прислушиваясь к шуму ветра, потом отец спросил:

— Значит, дружба врозь? Как не бывало?

— Такое мне говорить! Никому не позволю.

— Эх, сынок, дружба у тебя непутёвая. Чуть против шерсти…

— Ты бы слышал, какие обвинения да каким голосом, точно я действительно какой-нибудь… Сперва ничего разговор шёл, а потом Фёдор как разошёлся! Он вообще такой вспыльчивый… Даже от начальника штаба недавно влетело: Фёдор наорал на кого-то… А на меня не очень-то покричишь! Я тоже сказал, что в няньки не хочу…

— Значит, больше не пойдёшь к своему Фёдору?

— Ни ногами, то есть ни ногой! Завоображал он, вот чего не думал!

— А по мне — так Фёдор прав, — сказал отец и почесал за ухом.

Сева привскочил и изумлённо посмотрел на отца.

— Хочешь — обижайся, хочешь — нет, а Фёдор правильно сердится. Поручил тебе этих близнецов, а ты что?

— Обязан я? Очень интересно с такой вот мелюзгой. Говорить о чём? В куклы играть? Увлекательно, не оторвёшься! Фёдор обо мне подумал?

— Вот тут он зря понадеялся на тебя. Не угадал вовсе, ошибся.

— Почему ошибся? Не понимаю!

— Да будто взрослому поверил. Не каждый раз человек занимается делом в своё удовольствие. Бывает и трудно, и тошно, а всё равно делаешь, раз надо… Тут Фёдор ошибку дал. Забыл, что ты как ребёнок — одни забавы на уме.

— Ну, знаешь, папа!

— А что? Гонять на мотоцикле — это пожалуйста. Возиться с собакой, как её… Кеф.

— Скиф.

— Вот-вот…

— Да разве я только это? — возмутился Сева. — В штабе сколько работы дают, дежурства на водной станции, и в кино охота…

— И на стадионе остальное время пропадаешь.

— Ну и что? Лёгкая атлетика мускулы знаешь как развивает? Хочу, чтобы как у Фёдора были.

— Своими мускулами увлёкся, а про людей забыл. Эх ты! — вздохнул отец.

Сева опустил голову и замолчал.

— Мать ведь обижаешь, совсем от дому отбился. Хоть бы чашку за собой сполоснул, уважил хозяйку. Легко ли ей нас, двух мужиков, накормить да обстирать при её-то работе?

Мать Севы — одна из лучших работниц текстильной фабрики. С шестнадцати лет как пришла в цех, так ни одного дня не пропустила и не опоздала. И очень гордилась тем, что за всё время только два раза получала бюллетень, а больше никогда и не болела.

— Я комнату подметал и мусор вынес, — сказал Сева.

— Большое дело, конечно, — улыбнулся отец. — Мамке-то не так достаётся. А по партийной линии какая ей нагрузка? Сколько работать другой раз приходится! Слышал ты хоть раз, чтобы она пожаловалась?

— Давай устроим маме выходной, — сказал Сева.

— Вот это дело! Давно мы ей выходного не давали.

Правда, не очень часто, но всё же отец с сыном вдруг спохватывались и на целый день героически отпускали мать погостить к подруге. А сами трудились над приготовлением обеда и ужина и даже пришивали себе пуговицу или штопали носки. Ни Сева, ни отец не сознавались в этом друг другу, но в глубине души чувствовали себя заброшенными и одинокими в такие дни.

— Верно, папка. Устроим завтра маме выходной, — повторил Сева. — К Фёдору мне больше не идти…

— Вот он обрадуется небось.

— Что меня никогда не увидит? Обрадуется?

Стараясь сохранить серьёзное лицо, отец сказал:

— Плохо ли от такого работничка избавиться?

— Ну ладно, я пошёл. — Сева отвернулся и медленно, с тяжёлым вздохом начал вставать.

Отец мягко, но решительно притянул мальчика к себе, усадил рядом и уже серьёзно начал говорить:

— Не надо так, сын. Чуть что — и сразу лезешь в бутылку. Ведь Фёдор не зря дело к сердцу принял. Мальчонка тот сколько страху натерпелся, захворал даже, а могло всего не случиться, если бы ты…

— Что я? — нетерпеливо спросил Сева.

— Если бы Толя с тобой в тот вечер был. Ну, погуляли бы вместе, или там на стадион его захватил… Малец и отвлёкся бы от своих думок, не побежал чуть не ночью куда глаза глядят…

— Ну и подлец Жорка! Свитер захотел!

— Ничего, этот своё получит. Другой раз не только свитера, а чего и подороже не захочет.

— Сегодня же к Тольке пойду! — сказал Сева.

— Вот-вот. Может, и поскучаешь, а его уважишь. Говоря по правде, думаешь, Фёдору ты так уж нужен! Проще взять помощника постарше да половчее, чтобы самому-то легче… А возится с тобой. Можешь и ты с другим повозиться. Как думаешь, верно?

Мелкие капли дождя начали падать на крышу, потом она вся заблестела, и тонкие ручейки заторопились к жёлобу. Сева поднял воротник плаща и задумчиво сказал:

— Всё равно кончено с Фёдором. Я ему такое наговорил! Больше не увидимся никогда. И Скифа не увижу. Купишь мне собаку, а, папа?

— Вот опять же. Тебе забава, а маме лишняя работа — убирать за ней. Ну, сынок, иди, намокнешь.

— А ты?

— Ерунда, не сахарный, в ватнике хорошо. Иди, а мне кончать тот угол.

— Пусть дождь пройдёт, скользко. Идём пока вместе.

— Я гулять буду, а людям с потолка потечёт на голову? Видишь, всё открыто, как же бросить?

Как же бросить? Сева поспешно сунул руки в карманы плаща и облегчённо вздохнул. Здесь повестки, которые надо разнести по адресам. Перед ссорой Фёдор просил это сделать сегодня же.

А когда Сева, обиженный упрёками, ушёл от Фёдора, то решил бросить и работу в дружине, и всех друзей, и повестки. Так и решил: всё бросить.

* * *

Дверь открыла женщина с ярко накрашенными ногтями. Она вырвала повестку у Севы, нервно сказала:

— Когда они оставят в покое моего Жорика? Привязались к несчастному мальчику, вот уже третий раз вызывают за лето. Возмутительно. А что он делает плохого?

«Ничего, только ребят грабит», — подумал Сева, но сказать не успел. Женщина вытолкнула его на лестницу и шумно захлопнула дверь.

Оставался ещё последний адрес — Родиона. Сева разыскал дом, поднялся на третий этаж, позвонил. Старушка впустила его и показала комнату в конце коридора. На стук не ответили, Сева подождал немного и вошёл.

Среди потрёпанной мебели ярко выделялся чёрный рояль. Видно, за ним хорошо смотрели, начищали.

Спиной к дверям сидел Родик и вяло, поминутно сбиваясь, играл какое-то нудное упражнение. Вдруг он уронил голову на клавиши. Плечи его затряслись.

— Чего ты? — спросил Сева.

Родик вскочил, обернулся. Опухшие глаза, бледный, как вата, нечёсаные волосы лезут на нос. Было неприятно на него смотреть. Сева пошарил в карманах, ища повестку.

— А ты чего? — грубо сказал Родик. — Зачем вломился? Проваливай, тебя только не хватало!

— Придёшь во вторник с отцом вместе.

— Никуда не пойду, понял? Отстаньте все!

— Где отец? Ему отдам лучше. — Сева взял повестку. — Где он?

— В командировке, ясно? А мать на работе, целыми днями в своей библиотеке пропадает. Один я, один! Как волк. Просто кошмар какой-то!

— Брось, пожалуйста, театр затевать, на меня не действует. Знаю я тебя, что за тип. Когда отец приедет?

Родик закрыл лицо руками и крикнул:

— Папа не выдержит, если узнает про меня! И так больной, сердце никуда… Не выдержит!

Сева хотел было уйти, но тут остановился. Такое отчаяние в голосе Родьки, не может он врать так про отца.

— Зачем психовать, Родька? Ничего особенно страшного. Ведь Толя сказал, что не ты снял свитер. И ещё подтвердит, если надо.

— Ах, да что свитер! Из школы хотят выгнать. Как пить дать выгонят! — всхлипнул Родик. — Узнали про это дело и вообще… предупредили… не допустят к переэкзаменовке.

— Поступишь в вечернюю, наладится.

— Я в музыкальной, понимаешь, в музыкальной! В десятый должен — и вот…

«Вот так так! — удивился про себя Сева. — Еле ковыряется на этом несчастном рояле… правильно, что вытурили. Нечего ему там делать».

— В исполкоме будет комиссия, они решат твоё дело с Жоркой. Ну, мне пора, — сказал он.

— Все несчастья на меня, ещё вот Жорка! — вдруг зашептал Родик, точно боялся, что подслушают. — Таскал меня всё лето, не давал заниматься, а теперь считает, я виноват, что поймали со свитером, грозит отомстить. Я даже по улице боюсь ходить!

От Родьки удушливо пахло табаком. Севу затошнило, он открыл дверь и услышал за спиной плачущий голос Родика:

— Не уходи, я боюсь один. Подожди, как же бросить так человека?

Как же бросить… Бывает и противно и трудно, а всё равно делаешь, раз надо… Так считает отец. Сева вернулся в комнату.

— Ладно, не бросаю. Но чем могу помочь, мне неясно. А тебе?

— Посоветоваться бы с кем-нибудь взрослым. Ведь я совсем один. Родителям не могу сказать ничего. Они с ума сойдут. Был такой случай: в дружине парню помогли, на работу устроили…

— Насчёт школы вряд ли помогут. Не представляю.

— Хотя бы поговорить. Не надо в штаб, а с одним из них. Ты же всех знаешь… Вот к этому бы, — оживился Родик, — с которым ты на мотоцикле, такой здоровый. Он, по-моему, не злой и всё такое. Пошли к нему.

Сева отрицательно помотал головой.

— Обязательно к нему, он посоветует, что делать. Спокойный, толковый… И, я видел, он к тебе так хорошо, по-настоящему… Позавидовать можно.

Сева покраснел. Прямо как будто из бани выскочил. Решительно сказал:

— Нет, к нему не пойдём.

— Я только к нему хочу, — заупрямился Родик. — Он и от Жорки защитит; я знаю, сумеет.

— Нельзя к нему, и всё.

— Почему? Ну, пожалуйста, прошу тебя!

«В конце концов пускай. Отведу этого растяпу, а сам ни ногой в квартиру. Здрасте и до свидания. И точка», — подумал Сева.

* * *

За домом на асфальтовой дорожке стоял мотоцикл. Фёдор, насвистывая какую-то арию, копался в моторе, а Скиф громко зевал, встряхивая головой, и лениво глядел по сторонам от скуки.

Вдруг он весь подобрался, стукнул хвостом по коляске и пустился бежать. Он издали высмотрел Севу, который вышел из автобуса вместе с незнакомым парнем.

Родик охнул и попятился к стене. На него мчалась огромная чёрная собака. Податься некуда. Родик прижал руки к груди, закрыл глаза. Лучше не видеть, как собака накинется и будет терзать.

Фёдор хотел было окликнуть Скифа, но заметил Севу, широко улыбнулся и занялся мотором — очень внимательно.

Сева был взволнован, когда увидел Фёдора, и не успел приготовиться к встрече со Скифом. Обычно Сева напрягал все мышцы, чтобы выстоять, не упасть, когда пёс на радостях прыгал и клал мощные лапы на плечи.

Родик услыхал рядом какую-то возню и рискнул приоткрыть один глаз.

На асфальте сидел Сева, а пёс толкал его носом в нос, в щёку, опять в нос. Мальчишке, видно, это нравилось. Он сиял, хлопал собаку по шее и приговаривал!

— Ладно, хватит тебе, бандит такой! Ну сколько можно здороваться!

К мотоциклу дошли гуськом. Впереди, поминутно оглядываясь, Скиф, потом Сева, и сзади, на расстоянии, — Родик.

Фёдор всё так же сидел на корточках, чинил мотор. Не поднимая головы, сказал:

— Подержи-ка, Сева, эту проволоку… вот так… Понимаешь, выскакивает всё время, одному никак… Зачем парень с тобой?

— Побеседовать хочет. Напросился. Только с тобой желает говорить и больше ни с кем.

Родик пригладил волосы и жалобно улыбнулся. Скиф обнюхал его ноги. Шерсть на спине приподнялась. Бледный Родик побледнел ещё больше и замер.

— Ко мне! — приказал Фёдор. Скиф с отвращением фыркнул и отошёл от Родика. — Отведём машину в гараж и, пожалуйста, поговорим наверху. Время у тебя есть, Сева?

— К Тольке ещё хочу. Как он там себя чувствует?

— Правильно, узнай, расскажешь завтра. Не забыл, что завтра утром дежурим в кино?

— Ага, воскресенье ведь. Хулиганят ребята. Помнишь, в прошлый раз такой здоровый, а тоже без билета пытался!

Смущение Севы окончательно прошло, ему было радостно, он размахивал руками, смеялся. Почему-то свистнул на всю улицу, навалился на мотоцикл, крикнул на Родика, чтобы тот помогал, и, пока машину катили к гаражу, не переставал беситься. Потом на прощание долго тряс Фёдору обе руки, а Родика даже ударил в бок.

* * *

Фёдор открыл дверь лифта. Скиф вошёл первым и аккуратно прислонился к стене, чтобы хватило места остальным. Родик топтался на лестничной площадке, держась за перила.

— Ну, входи живее, — сказал Фёдор.

— Вы поезжайте, а я пешком. Который этаж?

— Входи, тебе говорят. Скиф не тронет.

— Да я лучше так…

— Обожаю храбрецов! Живо входи, слышишь?

Родик прикрыл глаза и с отчаянием на лице ринулся в лифт.

— Осторожно, на лапу ему наступишь. Тогда уж не поздоровится, — сказал Фёдор.

Родик съёжился и затаил дыхание. Так почти и не дышал, пока лифт поднимался. Когда вошли в квартиру, с надеждой спросил:

— Собака у вас в передней сидит, да?

— Ещё чего. Тебя бы посадить в переднюю. Иди, Скиф.

Родик покорно вздохнул, сел в кресло и запрятал ноги под сиденье. Скиф лёг напротив, положил морду на вытянутые лапы.

— Я плохо соображаю, когда он так смотрит на меня, — сказал Родик. — Извините, если буду говорить не очень-то…

— Подожди, руки отмою. Видишь, какие после мотоцикла?

— Я с вами. — Родик встал. Скиф тоже.

Все трое пошли в ванную. Фёдор открыл кран и начал энергично тереть руки щёткой.

— Я хотел вас попросить… — начал Родик, стоя в дверях.

— Сейчас вот вымоюсь и поговорим.

Фёдор засвистел. С мягкими переливами, то усиливая звук, то еле слышно беря ноту… Фёдор чудесно исполнял вальс. Родик склонил голову набок, с каким-то радостным удивлением прислушиваясь. Глаза его заблестели, и он стал дирижировать рукой перед самым носом Скифа, даже не заметив этого. Когда вальс кончился, Родик взволнованно сказал:

— Потрясающий вальс, верно? У нас в школе один парень, здорово талантливый, на композиторском отделении, написал вариации на этот вальс, знаете как? Вот послушайте.

И Родик слабым, чуть дрожащим голосом запел. Но так правильно, с таким чувством, что Фёдор торопливо закрыл кран, чтобы шум воды не мешал.

Скиф поднял морду, тоже прислушался и залаял. Грустно, с подвыванием. Родик вздрогнул и замолчал, виновато улыбаясь.

— Скиф, молчать! — рассердился Фёдор. — Давай, давай дальше.

— Лучше бы я вам сыграл. Есть рояль? — спросил Родик.

— Нету! Вообще плохо без инструмента. Вот так придёт кто-нибудь… Есть баян, в детстве я начал заниматься, да некогда, бросил… Скрипка была, я, ещё совсем мальчишкой, тоже бросил. Подарили её потом, чтобы не валялась. Эх, вообще вспоминать не хочу… А баян так и лежит в кладовке.

— Можно достать? — обрадовался Родик. — Немножко умею на баяне.

— Тащи из кухни табуретку. Скиф, ну тебя, не болтайся под ногами!

Вскоре Фёдор, под аккомпанемент баяна, с увлечением насвистывал один мотив за другим.

Оба совсем позабыли, зачем пришёл Родик. А Скифа заперли в передней, чтобы не мешал своим подвыванием.

Рано утром Милка сбегала в баню, целый час тёрлась мочалкой под горячим душем. Немного жаль было смывать хороший загар, но ничего не поделаешь, пришлось.

Когда вернулась домой, мать уже ушла на работу, и Милка на свободе принялась наряжаться. Долго расчёсывала длинные волосы — пушистые, блестящие после мытья. Заплела две косы, но подумала, что лучше одну сделать. Как-то солиднее. Девочки постарше ходят обязательно с одной косой.

По нескольку раз примерила все платья и кофты, разглядывая себя в зеркало со всех сторон, и наконец надела клетчатое платье в складку и с бантиком на груди.

Вот теперь замечательно! Милка осталась довольна. Выглядит просто удивительно хорошо!

Даже на этих ненормальных близнецов должно подействовать. Во всяком случае, Оля-то будет поражена. Милка по себе знала, как можно оробеть перед такой вот потрясающей девочкой постарше себя.

А близнецы на два года меньше Милки. Огромная разница. Значит, обязаны слушаться! Сперва очень строго не надо с ними. Пускай привыкнут… Придётся осторожно, хитренько перевоспитывать.

Милка откинула голову и засмеялась, глядя в зеркало. Потом нахмурила редкие, еле заметные брови, протянула вперёд руку и сказала громко и твёрдо:

— Толя! Сию минуту прекрати баловство и сядь спокойно. И чтобы я больше не видела этого глупого кривляния! Хоть ты и маленький, но должен понять, что так себя не ведут, и…

Что бы ещё ему сказать? Ну, время есть, придумается само, по ходу дела.

Страшновато к ним идти, но нельзя же допустить, чтобы Сева потом издевался… Ещё презирать начнёт… Самое важное, самое главное — это доказать Севе, что она, Милка, не спасовала перед трудностями.

Милка закрыла глаза и, сладко улыбаясь, представила себе такую радостную, и приятную картину: светит солнце, по аллее садика идут, взявшись за руки, близнецы. Оба чистенькие, причёсанные. Немного позади (как взрослая) идёт Милка. Дети поворачивают головы и вежливо, спокойно спрашивают: «Тётя Мила, нам дальше прямо или направо?»

Хотя нет, тётя Мила — это слишком. Просто Милочка, и всё.

Она смущённо покосилась на себя в зеркало. Ничего, пустяки, всё будет хорошо, и Сева, конечно, поразится, когда увидит перевоспитанных близнецов.

Очень большое дело — первое впечатление. Вот тогда, в лесу, разве плохо вышло, когда Сева увидел нарядную девочку в красном платье с козлёнком на руках? И никто, даже мама не знала, сколько намучилась Милка, репетируя сцену с козлёнком, с того самого дня, как пришло известие, что вскоре к леснику в домик приедет незнакомый мальчик из Ленинграда.

Нет, нет, хорошо получилось. Милка вспомнила, как Сева тогда посмотрел, и чуть не раскрыл рот от восторга. Вот сейчас необходимо так же поразить Олю с Толей. Правда, они уже мельком виделись, но, можно сказать, тот раз не в счёт.

Когда Оля открыла дверь, то не сразу увидела Милку, потому что задрала голову, ожидая встретить высокого доктора, который приходил к Толе.

Прямые светлые волосы торчат сосульками во все стороны. Застиранное цветастое платье слишком узкое: Оля выросла из него. Стоит пряменько и ждёт, что скажут.

С жалостью посмотрела Милка на неё. Какая-то круглая вся, в ужасное платье втиснулась… похожа на валик от дивана. А щёки, щёки толстые! И смотрит во все глаза. Очень хорошо, — значит, поразилась. Ясно, растерялась, робеет.

Но Оля просто не вспомнила Милку и ждала, что скажет эта чудачка, разряженная, точно клоун в цирке.

Так они постояли некоторое время. Милка — наслаждаясь впечатлением, произведённым на Олю, а Оля — начиная припоминать, что где-то видела Милку.

— Ах, да. Ты от Севы приходила, верно? — спросила Оля. — Что опять?

— Не очень-то вежливо так к гостям обращаться, — поморщилась Милка. — Зови брата, куда-нибудь пойдём погуляем.

— Толя очень заболел, в кровати лежит. Мы ждём доктора.

Милка сочувственно покачала головой.

— Прости, пожалуйста, не знала. Ну, в другой раз. Когда прийти?

— Да зачем это вообще? — пожала плечами Оля.

Вот так произвела впечатление! Милка покраснела от досады. Всё этот Севка виноват. Нечего было слушаться и лезть сюда. Разве такая девчонка оценит, поймёт, с кем дружить отказывается.

В переднюю вошла Нина Васильевна с озабоченным лицом, тихонько спросила:

— Оля, что ты так долго? Врач пришёл?

Рассеянно выслушала объяснения дочери, грустно рассматривал Милку, которая вдруг застеснялась, не зная, уйти или поздороваться.

— Зовёт погулять, значит? Очень хорошо. Пойди, доченька, тебе на воздух надо. Нельзя всё время дома. Тоже заболеешь.

— Ну-у, мама!

— Прошу тебя. Развлечёшься. Толе ведь гораздо лучше сегодня.

Хочешь в Зоосад? — оживилась Милка.

Оля потянула носом и, поглядывая то на мать, то на Милку, точно извиняясь, сказала:

— Ненадолго, на полчасика, ладно?

— Не беспокойтесь, я за ней посмотрю, — сказала Милка.

— Сторожа давали свёклу двум задумчивым слонам, — говорила Оля нараспев, покачиваясь из стороны в сторону.

— Во-первых, мы видим одного слона, и никаких сторожей тут нет, и свёклы тоже! — наставительно сказала Милка трезвым голосом.

— А в бассейне что-то мокло. Это был гиппопотам, — продолжала Оля нараспев.

Милка оглянулась и взволнованно спросила:

— Оля, что с тобой? Заболела? Про какой бассейн? Что ты мелешь?

Оля так захохотала, что у неё брызнули слёзы. Она долго не могла остановиться, и наконец еле выговорила:

— Так это ж стихи! Неужели не читала? Про Зоосад!

— Вообще не люблю стихов… Кажется, читала. Забыла. Оля с удивлением посмотрела на Милку и промолчала. Они стояли рядом — разряженная Милка с пышной косой, толково рассуждающая (как ей казалось) обо всём на свете. И Оля — подвижная, переменчивая и непонятная для своей новой знакомой…

Они стояли рядом и смотрели на слона, который лениво, сонно передвигался по небольшой открытой площадке, огороженной кольями.

— Всё-таки странно, что нету решётки, — как можно безразличнее сказала Милка. — Ведь он может рассердиться и перепрыгнуть эти колья, и тогда…

— Слон не занимается лёгкой атлетикой на стадионе. Это Сева там занимается, и у него хорошие результаты как раз по прыжкам в длину, — куда-то в сторону сказала Оля. — А знаешь, почему у слона хобот?

— Конечно, знаю!

— Ну, почему?

— Да он… так уж…

Оля поднялась на носки, обхватила Милку за шею и горячо зашептала в самое лицо:

— Кр-рокодил ему нос вытянул. Кр-рокодил!

— Ой! — взвизгнула Милка. — Сумасшедшая! Платье помнёшь, отстань со своим крокодилом!

— А он к тебе часто пристаёт?

— Кто?

— Да крокодил. Ты же сказала, чтобы мы с ним отстали, — объяснила Оля, почёсывая грязным каблуком колено.

«Вот уж действительно трудновоспитуемая», — подумала Милка.

— Ну, а сказки читать тоже не любишь? — спросила Оля.

— Нет, ничего. Бывают интересные иногда.

— А про слонёнка читала? Как ему нос крокодил вытянул. В театре тоже показывают.

— Хватит со слоном, лучше птиц посмотрим…

Оля охотно бы ещё поглядела на слона, но спорить не стала, и они отправились искать птиц. В маленьком бассейне плавали лебеди. Оля подбежала к самому краю, захлопала в ладоши и закричала:

— Гадкий утёнок! Гадкий утёнок!

— Где утята? Одни лебеди плавают. Неужели никогда не видела маленьких лебедей? — с надеждой спросила Милка. (Хоть что-то удастся самой объяснить, а не только выслушивать объяснения.)

— Гадкий утёнок! — повторила Оля. — А вдруг он… пра-пра-правнук того «гадкого утёнка»? Про которого знаешь Андерсен написал сказку?

— Очень хорошая сказка! — обрадовалась Милка. На этот раз она знала действительно, о чём идёт речь. — Прямо замечательная. Ну и выдумщица же ты, Ольга!

Во время осмотра птиц Милка была настороже: как бы снова не попасть на удочку к этой девчонке. Но всё прошло благополучно, Милка повеселела и угостила Олю двумя порциями мороженого. Конечно, не забывая и себя.

Они уселись в тени на скамейке. Похрустывая вафельным стаканчиком, Милка пустилась в рассуждения:

— Думаешь, я тебя зря в Зоосад позвала?

— Хочешь меня бросить льву, чтобы съел без остатка?

— Фу, какая ты… — огорчилась Милка. — Всё глупости болтаешь, а я всей душой…

— Ладно, не буду! — Оля похлопала Милку по плечу. — Валяй рассказывай, почему мы сюда и прочее…

Совсем как тогда в лесу, сидя рядом с Севой, Милка начала повторять почти слово в слово о том, что собирается стать зоологом, о том, как любит всех животных. Долго рассказывала и скучновато.

Оля лизала мороженое и терпеливо слушала. Приятно было спокойно посидеть, отдохнуть после тревог, пережитых с братом.

В конце концов Милка выложила всё, что думала, и спросила:

— Тебе нравится, что я буду зоологом?

— Ясно.

— Хочешь тоже быть?

— Не-е.

— Почему? Животных не любишь?

— По правде сказать, сама не знаю. Люблю, не люблю… Просто интересно всё знать про них… — задумчиво проговорила Оля. — Где какие живут, чем кормят детей, кто быстрее бегает, плавает, летает…

— Ай, ай! — закричала во весь голос Милка, вскочила и начала отряхивать платье.

Перепуганная Оля тоже вскочила.

— Что с тобой?

— Платье закапала мороженым! — чуть не заплакала Милка.

— Господи! Я думала, ты горишь! Большое дело — какое-то паршивое платье…

Хорошо, что Милка не слышала последних слов. Она вытирала платком запачканное место, вконец расстроенная. Пятна не осталось. Милка поправила бантик на груди, одёрнула юбку и спросила:

— Как я выгляжу?

«Смешно», — чуть не вырвалось у Оли. Но она сделала вид, что не слышит. Отвернулась, разглядывая стрелки с надписями.

Милка снова уселась, притянула к себе Ольгу.

— А теперь ты расскажи, о чём мечтаешь, что любишь больше всего на свете.

— Идём лучше дальше. Мы не всех ещё видели.

— Нехорошо, — надулась Милка. — Я тебе всё, всё рассказала про себя, а ты не хочешь. Раз секреты от меня, какая дружба?

— Ненавижу это слово — «секреты»! Никогда не приставай ко мне с этими секретами, слышишь? — Оля шмыгнула носом и спокойно добавила: — Пошли к жирафам. Тебе нравятся жирафы?

Ещё издали, не подойдя к решётке, Милка сложила на груди руки и неестественным, визгливым голосом сказала:

— Какие миленькие жирафчики!

Оля возмутилась:

— Такие громадные, красивые, и вдруг «жирафчики»!

Милка смущённо заулыбалась и затеяла какое-то длинное объяснение, почему именно так сказала про жирафов. Оправдывалась, пока Оля не шикнула на неё, и тогда совсем замолчала, обиженная.

«…Плавно двигаются, как будто по дну моря… И легко… Вот-вот оттолкнутся копытами, поплывут наверх…» — думала Оля, следя за жирафами.

— Хватит уже, идём отсюда, — сказала Милка.

— Видишь, какие у них рога?

— А где?

— Кажется, рога чаще всего на голове бывают, — улыбнулась Оля. — Ну, гляди. Вот маленькие. Это у жирафов антенны.

— Опять ты сказку… Но раз антенна, значит, новая сказка.

— Ага, новая. Хочешь, расскажу? Недолго… — сказала Оля. — У жирафов такие длинные шеи, чтобы видеть далеко, далеко… Чуть где опасность, они всем маленьким животным кричат: «Берегитесь!» И все успевают спрятаться, а потом…

— Что потом?

Оля молча водит носком туфли по песку.

— Ну, что же было потом? Как это рога у них — антенны? — спрашивает Милка. — Забыла дальше?

— Ну да, забыла, — вздыхает Оля. Не хочется говорить, что она придумывает свою сказку. Для кукольного театра — новую сказку про жирафов.

Когда Оля вернулась домой, Нина Васильевна сказала:

— Ну вот и повеселела, щёки розовые. Довольна прогулкой?

— Ничего. Хорошо.

— Кажется, славная девочка эта Мила.

— Да… Смешная, как первоклашка, ничего не знает… Ну, а в общем, будет ходить к нам, книг много. Заставлю её читать, поумнеет…

Толя поудобнее улёгся на боку, заложил руки под подушку и приготовился долго слушать рассказ Севы про Скифа. А в это время Севе показалось, что он уже всё выложил и теперь может слегка размяться. Он привстал с кресла, в котором сидел возле кровати.

— Куда ты, сядь, — сказал Толя. — Значит, хотя бы я самую лучшую кость дал Скифу или там сахар, мороженое, и то не возьмёт?

— Так приучен, я же говорю.

— От тебя и то не берёт?

— Только от Фёдора.

— Здорово! А скомандовать: «Рядом!» — Скиф так и пойдёт сколько захочешь?

— Определённо.

— И вместе, в ногу шагает?

— Вот не помню, кажется. Хотя нет, у Фёдора шаг во какой!

— И настоящего выстрела Скиф не боится?

Сева только кивнул. Долго ещё мучиться? Откуда набраться терпения, чтобы отвечать на все вопросы. К счастью, передышка. Мать Толи, Нина Васильевна, принесла микстуру. Он заранее сморщился.

— Быстренько, раз — и выпей. Очень помогает.

— Помогать не надо, — сказал Толя. — Мне нравится. Лежишь, ничего не болит, все приходят. И ты, мама, дома со мной. — Он боднул мать в шею. Нина Васильевна потрепала его по голове. Толя нахмурился: ни к чему такие нежности при Севе.

Нина Васильевна села на край постели и нерешительно посмотрела на сына. Говорить ли ему? Пожалуй, сказать можно. Мальчику теперь гораздо лучше, врач разрешил завтра уже встать.

После этой ужасной истории со свитером Толе было совсем плохо. Высокая температура, слабость. От испуга с мальчиком случилось что-то вроде нервного потрясения…

Нина Васильевна задумалась, продолжая сидеть со стаканом в руке на краю постели.

— Что ты, мама? — удивлённо спросил Толя.

Тогда она достала из кармана халатика плитку шоколада.

— Вот, папа тебе прислал… и фрукты, сейчас вымою. Ты угости Севу.

— А сам не придёт? Папа знает, что я болен?

— Конечно. Да у него съёмки очень важные…

— Некогда, значит, как всегда.

— Во-первых, некогда, и я сказала… помнишь, у тебя горло один день болело… Папа решил: ангина, грипп…

— Ясно. Заразиться не хочет.

— У папы срочные съёмки, ему нельзя болеть.

Толя не по-детски усмехнулся. Отодвинул плитку шоколада по одеялу к ногам.

— Возьми, мама, я не хочу. Ну, Сева, так что мы про Скифа? Ты не боишься около больного? Тогда рассказывай.

— Сейчас фрукты принесу, — сказала Нина Васильевна.

— Не надо никаких фруктов.

— А может быть, Сева?

— И Сева не хочет, — решительно сказал Толя. — Мы лучше потом чай с вареньем. Забери, забери этот шоколад, мама.

Она ушла, Толя снова улёгся на бок и спросил:

— Фёдор не обманет, покатает на мотоцикле?

— Он никогда не обманывает, имей в виду! — ответил Сева.

— Значит, ты на багажнике, я в коляске. Ой, а Скиф?

— Без него обойдёмся.

— Вот уж нет! — разволновался Толя. — Без него не поеду.

— Можешь с ним в коляске. На пару.

— А что? И поместимся.

В это же время Оля, сидя в кухне, вела с Милкой разговор о литературе.

— Какую же из трёх книг читаешь?

Милка подняла глаза к потолку и бесцветным голосом ответила:

— «Белеет парус одинокий».

— Здорово, правда? Я знала, какие тебе книги дать. Гаврик нравится?

Милка пожевала губами и виновато вздохнула. Оля безнадёжно махнула рукой и сказала:

— Не понять такого человека! Да я бы, если встретила его, да я бы не только патроны носила, как Петька, да я бы… не знаю что сделала для него!

Некоторое время Милка с недоумением следила за разгорячённым лицом Оли. Потом тихо проговорила:

— Когда-то я уже читала это, но забыла.

— Да вообще ты… читаешь книгу, а видишь… — Оля не договорила.

Милка встала и молча направилась к двери.

— Куда ты, стой! Ну, я больше не буду, — ласково сказала Оля и усадила Милку обратно. — Тебе обязательно надо учиться…

— А что, я не учусь? Не в четвёртый перешла, как ты, побольше знаю! Смешно даже: учиться надо!

— Как бы тебе объяснить это… — Оля наморщила лоб, раздумывая, какие выбрать слова повежливее. — Ну, в общем… ты не очень понимаешь, когда шутят. Не обижайся, мне хочется, чтобы тебе хорошо было самой… Ну да ладно. Почему не приходила вчера?

— Соскучилась? — просияла Милка. — Мы с мамой ходили форму покупать. Такое платье хорошенькое, тёмно-коричневое, а передничек, знаешь…

— Пойдём к Толе, — перебила Оля. — Наверное, мальчишки уже наговорились.

— Только не надо при Севе говорить о книжках. Пожалуйста.

— Он что, неграмотный? Обидится, что говорят о непонятном?

— Ну вот, опять издеваешься. Ведь обещала.

— Так почему нельзя о книжках?

— Ты сразу злишься и так разговариваешь со мной…

— Ой, правильно. Нехорошо я! Никогда больше не буду, вот честное пионерское! — искренне сказала Оля, но вдруг покраснела и добавила: — Хотя не надо пионерское… мало ли. Мы сделаем так… это всегда, на будущее: начну я рычать, а ты быстренько мне знак давай.

— А какой знак?

— Ну, например… закричи петухом!

— Опять! Думала, по-серьёзному, а ты, — надулась Милка.

Оля огорчённо вздохнула.

— Прости меня, Милка, вот правда мне самой неприятно! Да как-то получается так… Посмотрю на тебя и почему-то слова из меня выскакивают такие. Просто не понимаю! Но я постараюсь, увидишь. Со всей силы постараюсь, чтобы слова не выскакивали.

Сева всё ещё сидел в кресле спиной к двери и не слышал, как сзади кто-то подкрался. Две тёплые ладони зажали ему глаза.

— Брось, Ольга, терпеть не могу, когда за лицо хватают, — сказал он, высвобождаясь.

Милка с Олей уселись в ногах у Толи и, подталкивая друг друга плечом, засмеялись:

— Не угадал, не угадал! Штраф!

— Гогочут, а чего — и сами не знают, — проворчал Толя.

Милке не терпелось показать Севе, как она выполняет задание. Доказать на деле, как воспитывает близнецов. Что бы такое сказать для начала?

— Мы будем в Зоосад ходить с Олей, Толей. В юннаты запишемся. Им интересно животных… для кукольного театра… пьесу…

Оля пихнула Милку в бок.

— Я просто так, если захотят когда-нибудь сделать театр…

Толя задумчиво посмотрел в окно. Оля снова пихнула Милку.

— Идём в кухню, не будем мешать мальчикам.

— Разве мы вам мешаем? — спросила Милка, удивлённо оглядывая всех.

Никто не ответил. Оле стало неприятно за неё.

— Знаешь, Сева, как Милка здорово читает вслух? Верно, Толя?

Он посмотрел на Милку, испуганно ожидающую ответа.

— Угу, читает мне про войну.

Милка повеселела. Выходит, не зря мучилась с этим чтением вслух. Действительно, получается у неё неважно. Не зря Толя ворчал, что не понимает её бормотания, что если вот так спотыкаются и без выражения читают, неинтересно слушать… А сейчас не выдал её, промолчал… Оля-то не знает — бегала в магазин или хозяйничала на кухне, пока Милка читала.

Милка с благодарностью улыбнулась Толе, но он скорчил гримасу и отвернулся.

— Как твоя черепашка, жива? — довольно приветливо спросил Сева.

— Я Оле с Толей подарю. Ты не против, Сева? Ведь отказался.

— Хоть весь свой зоосад отдай.

— Ты готова всё нам притащить. Не надо черепашки, — сказала Оля.

— Пускай в гости ходит к нам, — улыбнулся Толя.

Сева удивлённо разглядывал Милку. Тогда, в лесу, он решил, что девчонка скупая. Так отнеслась к овчаркам, ничего не предприняла толком, когда они сидели голодные… Может быть, не соображала, что делать? Кто её знает.

Сама того не замечая, Милка всё чаще брала пример с Оли. Особенно теперь, во время болезни брата, Оля, точно взрослая, заботилась о нём, прощала ему капризы, и, казалось, не было минуты, когда не думала о нём. Милка даже не представляла себе, что человек может так постоянно думать о других людях…

— Ну, поправляйся быстрее, — сказал Сева на прощание.

— Надо быстрее, — ответил Толя. — В школу, в Зоосад, на мотоцикле с Фёдором. Он завтра снова придёт, обещал!

Наконец Сева вырвался из комнаты, но оказалось, что радоваться ещё рано. В переднюю прибежала Оля и зашептала:

— Сева, на одну секундочку.

— Ну нет уж! И так я задержался, поопаздывал всюду.

Оля крепко ухватила его за рукав.

— Если опоздал, так всё равно. Тем более можешь ненадолго остаться. Мы интересное покажем! Пожалуйста, идём.

У Оли было такое весёлое оживление на лице, что Сева махнул рукой и пошёл за ней.

Стол в кухне был завален пёстрыми тряпками, картонками.

— Новый театр будет. Толе сюрприз, — сказала Милка.

— Пока он ничего не знает. Захочет ли, неизвестно: молчит, если заговариваем. А сам очень тоскует без театра, — вздохнула Оля.

— Сейчас покажу тебе кукол. — Оля открыла большой ящик за плитой.

Сева дружелюбно посмотрел на Милку и шепнул:

— Молодец, что возишься с близнецами. Валяй дальше в таком духе.

Милка покраснела от удовольствия. Но если бы Сева знал, до чего трудно приходится иногда! Вот даже сегодня её напугал Толя: подозвал смотреть картинку в журнале, да как крикнет в самое ухо!

Сколько раз Милка давала себе обещание больше не ходить к этим шальным близнецам. Но как-то незаметно привыкла к ним, особенно к Оле. С ней бывает удивительно интересно. Она столько знает, и всё ей так нравится, всем так увлечена. Вообще сразу становится всё интереснее, когда Оля рядом.

Пускай она посмеивается иногда, но ведь это не со злости… И теперь для Милки день без Оли кажется длинным-длинным…

Оля порылась в ящике и достала довольно коряво сделанных зайцев, кошек и каких-то неопределённых зверюшек. Аккуратно расправила каждого и положила на стол, посматривая на Севу.

Он чувствовал, что следует похвалить этих уродцев, чтобы поддержать хорошее начинание девочек, но не мог себя заставить покривить душой. Он неопределённо пожал плечами и молча вздохнул.

Оля тоже вздохнула и сказала:

— Не нравится? Неважно получилось, сама знаю… Без Толи ничего не выйдет хорошего.

— Напрасно расстраиваешься, не так уж плохо. Вот зайчик, например, совсем как настоящий! — бодро сказала Милка.

— Конечно, — улыбнулся Сева. — Ему бы голову побольше сделать, а так правда ничего.

— Терпеть не могу, когда утешают! — рассердилась Оля. — Что, сама не вижу, какой урод? Я позвала Севу, думала, он посоветует вместо Толи… Толя сразу понимал, где и как исправить. Я ведь ему помогала… Ну там сшить материю, погладить, а так всё Толя…

Оля достала из ящика последнюю, аккуратно завёрнутую в тряпку, побольше размером, куклу. Сняла тряпку… и Севе показалось, что в кухне появился настоящий весёлый человечек! В красной курточке, хитрющие глазки, лихой курносый человечек со светлым хохолком из мочалы.

— Вот это да! — удивился Сева. — Откуда такой?

— Толя сделал… Единственная осталась; мы забыли взять, когда пожар… — сказала Оля.

— Ну, так нельзя! Тольке надо опять взяться за это дело. До чего способный парень! Почему бросил? Да я ему сейчас! — вскипятился Сева.

— Подожди, с ним надо потихоньку. Мы-то с мамой знаем, — сказала Оля. — Вот и Милка торопится. Не надо, я сама…

* * *

В исполкоме, перед комнатой, где заседала комиссия, было много народу. Разговаривали шёпотом, сидели на кончиках стульев, готовые вскочить по первому вызову. Волновались родители за непутёвых сыновей, волновались подростки: как решат их судьбу?

У выхода на лестницу стоял милиционер, а рядом Жорка переговаривался с матерью и злобно поглядывал на вконец перепуганного Родика, который беспомощно жался к Севе. Мать Родика — худенькая, бледная, с удручённым видом — тихо сидела в уголке.

— Спасибо, что пришёл, так жутко, знаешь? — шептал Родик Севе на ухо. — Вон Жорка, так бы и растерзал меня! Какой я идиот, всё лето с ним болтался, слушал, раскрыв рот, а что получилось? До чего докатился! Хорошо, ты здесь, мне легче.

— Я просто с Фёдором пришёл. Долго он там в комиссии пробудет?

— Конечно, долго, раз свидетель по нашему делу. Жалко, Толю не вызвали, он бы сказал, что я не виноват! — проговорил Родик, ломая руки.

— Ещё чего! Больного малыша дёргать. Он же сказал, всё записали.

— Лучше бы сам пришёл. — Родик схватился за голову. — Всё кончено, пропала школа, пропала!

— Раньше бы учился как следует.

— И ты с выговорами, ну вот.

Открылась дверь, и женщина позвала Жорку с матерью. Родик проводил их испуганным взглядом.

— Теперь скоро и меня. Ох!

— Будет тебе, совсем распсиховался.

Родик сгорбился и замолчал. Минут через десять позвали его. Он зачем-то потряс Севину руку, точно прощался навсегда, потом набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и вслед за матерью скрылся за дверью.

Время тянулось, тянулось. Сева прошёлся вверх и вниз по лестнице и снова сел. Как решат насчёт растяпы? Чего он так цепляется за музыкальную школу? Подумаешь, какой пианист знаменитый…

Наконец вышли Жорка с матерью, Фёдор и Родик с ошеломлённым, улыбающимся лицом.

Жоркина мать вцепилась в локоть Фёдору и сказала:

— Нет, вы тоже ответите! Помяните моё слово, ответите!

— Пожалуйста, — сказал Фёдор, освобождая локоть. Но она обежала полукруг и впилась в другой рукав Фёдора. И продолжала во весь голос:

— Все ответите! За что моего ребёнка в прокуратуру?

— Вот так ребёнок, — покачал головой Фёдор. — Он совершеннолетний, и дело передают в прокуратуру. Вам же объяснили.

— Подумаешь, свитер! У Жоры их сколько угодно. Он пошутил.

— Вот так шуточки! Оставить пацана в одной майке! До сих пор лежит, перепугался как.

— Перестань, не надо. Пошли, — пробасил Жорка и увёл мать.

Вдруг Родик кинулся к Севе, обнял и, захлёбываясь, сказал:

— В школе оставят, оставят! Переэкзаменовка — пустяк, сдам, математика — ничего. Сам директор был, сказал, оставит, а Фёдор за меня так здорово! Всё прекрасно!

— Ненормальный, — определил Сева. — То всё пропало, то всё прекрасно. Не человек, а маятник.

Мать Родика вытирала глаза платком и застенчиво улыбалась. Фёдор подвёл к ней Родика и сказал:

— В последний раз мать огорчил. Ясно? И смотри мне. Как следует учиться не будешь, голову оторву. Это точно, так и знай.

Родик просиял ещё больше.

— Да чтобы я когда-нибудь пропустил хоть один день, да и вообще…

— Ну, то-то. — Фёдор нагнулся и зашептал Родику на ухо: — Знал бы, как теперь я жалею, что отлынивал в своё время от музыки! Не повторяй этой глупости. Понял?

— Спасибо вам, — сказал Родик. — Прямо огромное ещё раз спасибо.

* * *

Часов в девять вечера Фёдор возвращался домой. У подъезда, бессильно опустив плечи, стоял Родик. Он показался Фёдору ещё более тощим и унылым, чем всегда.

— Ну, что опять случилось? — недовольно спросил Фёдор. Он чувствовал себя усталым, а дома ещё много дела. Некстати явился этот нудила.

— Простите, Фёдор, надоел я… Но мне вот как необходимо поговорить!

— Нельзя ли в другое время?

— Можно, конечно; если вам некогда, то я потом. — Родик попытался улыбнуться.

— Ладно, пошли. Только ненадолго.

Родик ждал на лестнице, пока Скиф шумно здоровался с Фёдором, и решился войти в квартиру только после того, как его обозвали нервной дамочкой и трусом.

А незачем было волноваться. Скиф мельком взглянул на Родика, чихнул и заскрёб лапой штанину Фёдора.

— Есть хочет. Извини, друг, запоздал с твоим обедом. Ничего, наверстаешь! — Фёдор похлопал Скифа по спине. — Так что тебе, Родька, выкладывай по-быстрому.

— Вы понимаете… не с кем посоветоваться, никого у меня, кроме вас!

— Вот те на! О чём же советоваться?

— Как бы это сказать… я не в смысле учёбы сейчас, а как мне стать… ну, знаете, таким человеком, настоящим! Чтобы сила воли и прочее…

— Ну, брат, такое сразу не решишь! Да и что я, в самом деле, профессор? И чего это тебе загорелось к ночи?

— Не могу больше себя таким видеть! Хожу — и противно самому! — сказал Родик, ломая руки. — Как мне жить дальше?

— Вот что, — мягко проговорил Фёдор. — Наладится. Главное, ты сам захотел. Знаешь что? Масса дела, завтра старики мои приезжают, надо хлам убрать, пылесосить, пса накормить. Я займусь, а ты рассказывай. Хорошо?

— Я помогу. С удовольствием!

Фёдор достал из холодильника кусок мяса, завёрнутый в целлофан, и в сопровождении Скифа и Родика пошёл в кухню. Бросил целлофан в мусоропровод и стал энергично тереть мясо под краном.

— Главное, Родька, нажми на музыку, понял?

— Это само собой, да только… вот все преподаватели говорили, как один: «Силы воли нет. Из тебя вышел бы крупный музыкант, была бы сила воли».

Родик замолчал. Как-то странно выкладывать душу человеку, который, стоя к тебе спиной, моет, разрезает на большие куски мясо, запихивает его в кастрюлю. Да ещё когда рядом суетится и нетерпеливо повизгивает огромный пёс.

— А почему вы сами готовите, Фёдор? Можно бы в столовой.

— Самообслуживания? Скиф в очереди с подносом ждёт у стойки, когда нальют суп, — засмеялся Фёдор.

— Можно взять на дом.

— Ещё чего! Ходить по улице с судками, лучше самому варить. И Скиф привык домашнюю еду лопать. Я знаю, сколько нужно на день всяких калорий и так далее.

Он чиркнул спичкой, чтобы зажечь газ. Родик поспешно достал сигарету, сунул в рот.

— Разрешите прикурить.

— А вот не разрешу. — Фёдор дунул на спичку. — Брось сейчас же.

— Ну что вы! Все мужчины, курят.

— Курят взрослые, крепкие мужчины, им хоть бы что. Да и они бросают, если нужно. А такие вот крючки, вроде тебя, окончательно хиреют от табака. Брось, говорю, слышишь?

— Не могу я без сигарет.

— Тогда нечего трепать языком про силу воли. На спички.

Это было сказано с таким презрением, что Родик, опустив глаза, вытащил из кармана коробку и положил сигарету обратно.

— Выбирай что хочешь, — сказал Фёдор. — Или уходи, или спустим коробку вот сюда. — Он поднял крышку мусоропровода. — И чтобы на этом твоё курение кончилось.

— Ну что вы, так сразу.

— Даже на такой пустяк тебя не хватает. Решай, некогда.

Родик заглянул в аккуратный пустой ящик, точно думая найти там ответ на тяжёлую задачу. Потоптался в нерешительности и наконец опустил коробку в мусоропровод.

— Вот так-то лучше, — сказал Фёдор, опуская крышку. — Имей в виду. Если будешь курить, я узнаю. Хотя бы по твоим зелёным провалившимся щекам… Так если закуришь, — путного ничего не выйдет из тебя.

— Даю слово, — вяло проговорил Родик и потёр лоб. Сзади на плите раздалось громкое шипение.

Скиф от неожиданности метнулся и чуть не сбил Родика с ног.

— Суп! — закричал Фёдор и бросился к кастрюле… Тёмная пена бурлила, растекалась по плите, капала на пол.

— А, чтоб его! — ворчал Фёдор. — Куда подевались тряпки?

На этот раз Родик проявил активность: не позволил Фёдору и сам вытер плиту.

— Ненавижу домашнюю возню. Все эти стирки, варки, жарки.

— Стоит ли ненавидеть? Такое сильное чувство тратить на ерунду, — сказал Фёдор. — Сделаю, что необходимо, и забуду.

— А я здорово расстраиваюсь, когда приходится что-нибудь по хозяйству. Правда, мама редко просит.

— Старайся быть не мелочным. Не переживай из-за пустяков.

Может быть, действительно самое главное, с каким настроением начать дело. Родик без всякого отвращения помог Фёдору натирать паркет и убирать квартиру. Ему даже нравилось, что поднялась эта суета: за работой он расхрабрился и начал покрикивать на Скифа, чтобы не мешал.

Когда суп был готов, все трое перекусили. Родик вдруг загрустил, и на вопрос Фёдора честно сознался:

— Курить хочется, сил нету. Может, у вас где-нибудь завалялась папироска?

— Не люблю комедии устраивать. Выкинули целую коробку сигарет, договорились, как взрослые люди. А теперь шарить по углам за папиросой?

— Не смогу бросить. Говорю правду. Не могу.

— Эх ты! Канарейка!

— Зачем же так? Я с вами вежливо, а вы не имеете права…

— Не петушись. Сиди и слушай.

Не успел Родик опомниться, как очутился в кресле. А Фёдор, стоя перед ним во весь громадный рост, начал так:

— Меня в жар кинуло со злости на твоё «не могу». Человек всё может. Трудно представить, что может сделать человек! Я вспомнил отца. Смог же отец вместе с двумя пленными сбежать из фашистского лагеря. Больные, истощённые люди могли. И моя мать могла их прятать в своей хате, когда в селе были немцы. И могла помогать партизанам… Тебе сколько лет?

— Семнадцать.

— А брату матери было шестнадцать, когда его схватили гестаповцы. И смог он не выдать партизан, несмотря на пытки. Шестнадцати летний паренёк всё смог.

— А мой папа был начальником отряда. Здесь, возле Луги, партизанили.

— Не понимаю! Сын такого человека, и «не могу, не могу»!

— Папа тоже на меня сердится! — неожиданно всхлипнул Родик. — Я знаю, что он презирает, что он стыдится меня.

— Ну, уж ты перемахнул!

— Да, да, это так! — почти крикнул Родик. Видно, для парня отношения с отцом — давнишний, наболевший вопрос. Родик продолжал: — В детстве папу я почти не знал. Он был в войсках то в Польше, то в Румынии. Мама с ним, а я жил у бабушки. Она строгая, только и слышал: не ходи туда, не бери это…

И дальше Родик каким-то печальным, тихим голосом рассказал о том, как часто болел и привык к тому, что надо всегда выполнять, что скажут. Сначала привык слушаться докторов и бабушку, потом школьных приятелей, а потом и Жорку…

— Теперь как здоровье? Худущий ведь, — сказал Фёдор.

— Всё в полном порядке… А если выдержу, не закурю, — поправлюсь. Мама одно время бросила, даже растолстела. А потом со мной неприятности да у папы сердце… она опять стала курить.

Скиф громовым басом залаял на всю квартиру.

— Зовёт гулять. Привык всегда в это время, — сказал Фёдор.

— И мне пора. Можно ещё прийти? Почему-то Жорке я никогда не рассказывал про себя, а вам…

— Мы со Скифом проводим тебя до метро.

* * *

В районе новостройки, где живёт Фёдор, дома разбросаны широко. Они щедро оставляют большие пространства земли для скверов, улиц, садов.

В вечерней темноте причудливыми цепочками горят освещённые окна многоэтажных зданий. Вот где-то цепь порвалась — ещё в одном окне погас свет.

— Многие уже спят, — Родик взглянул на тёмные окна. — Поздно, мама волнуется.

Они с Фёдором пошли быстрее. Несколько парней брели навстречу и горланили песню. Когда они поравнялись, Фёдор спокойно сказал:

— Перестаньте: ночь, люди отдыхают.

— Тебе что, ты ведь не спишь? — ухмыльнулся самый высокий. Двинулся на Фёдора, остальные за ним.

Фёдор остановился. Родик стал рядом вплотную и чуть подался грудью вперёд, чтобы крепче устоять.

— А ну, с дороги! — приказал высокий. Поднял кулак, но не ударил Родика.

Занявшись какой-то щепкой, Скиф немного отстал. Но успел бесшумно подкрасться и вовремя схватить крепкими челюстями руку высокого парня.

Тот взвыл, пытаясь высвободиться. Парни в одну секунду разбежались. Один из них потерял туфлю, торопливо поднял и вприскочку понёсся дальше, держа туфлю в руке.

— Скиф, назад! — крикнул Фёдор.

Пёс разжал челюсти. Парень затряс рукой и, как-то нелепо приседая, стал пятиться задом. Глаза округлились от страха. И он, заикаясь, спросил:

— Н-не т-тронет?

У него был такой глупый вид, что Родик фыркнул.

— Иди своей дорогой, певец! — сказал Фёдор и укоризненно покачал головой. — Эх, Скиф, без команды действуешь! Ладно, на первый раз простим. Молодой ещё.

Поминутно оглядываясь, парень большими скачками перебежал дорогу и вскоре исчез. Родик затрясся от смеха.

— Чего ты? — улыбнулся Фёдор.

— Ой, не могу! На Жорку похож, вот честное слово! Когда Жорка струсит, совсем такая рожа! Вот дурачьё-то!

Вдруг Родик стал серьёзным и тихо проговорил:

— Сам я в таком же духе…

— Нет, не скажу. Не бросил же меня, крепко стоял рядом, решил принять бой!

— Да это я так, с перепугу, — застеснялся Родик. — А вернее, потому, что вы… тут были. С вами вообще не испугаешься таких. Ох, как поздно, мама волнуется.

— А отец тоже?

— Да он махнул на меня рукой. Из-за мамы. Раньше он чуть повысит на меня голос, а мама расстраивается, плачет. Папа и отступился. Он стыдится меня, знаю.

— Это ты перебарщиваешь.

— Нет, точно.

— Наладишь учение… некогда будет с разными Жорками, отец и начнёт уважать. Не поддавайся ты парням, думай своей головой!

— Постараюсь. Но как вообще силу воли развить? Может, спортом?

— Здорово помогает. Плавать любишь? Надо такой вид спорта, чтобы руки не перегружать. Для рояля не годится. Хочешь, в бассейн устрою?

— Плавать не умею. Научиться бы неплохо!

Каждый год на Майские и Октябрьские праздники у Михайловых собиралось полным-полно гостей. Все удивлялись, сколько народу помещается в комнате. Отец Севы — Иван Ильич — шутливо говорил, что и вдвое больше поместится, потому что комната резиновая. И верно, она была точно резиновая. Никто не чувствовал тесноты, всем дышалось свободно, и каждый веселился по-настоящему, зная, что хозяева искренне рады своим гостям.

А этой осенью родители посовещались и решили так: Севе скоро пятнадцать исполнится, пора учиться на хозяина. Пускай восьмого ноября позовёт своих гостей. И для такого случая купили ему серый настоящий костюм, первый в жизни, галстук и остроносые полуботинки.

С самого утра Сева нарядился во всё новое.

— Не для чего спозаранку. До гостей перемажешься, — сказала мать Севы, Галина Николаевна.

— Хочу привыкнуть к галстуку и пиджаку.

— Вон какой сын вымахал! — Иван Ильич одобрительно поглядел на Севу. — И не заметим, как батьку перегонит. Верно, мать?

— Хватит вам. Дела ещё по горло, некогда собой любоваться, — сказала она.

— А если твой фартук надеть? А, мама?

Галина Николаевна рассмеялась.

— Чудак! Не может расстаться с обновкой. Всё твоё, никуда не денется. Ишь ты, каким франтом заделался!

Сева быстро переоделся в старый спортивный костюм. По правде сказать, удобнее, лучше себя чувствуешь. Отец снял домашнюю куртку, закатал рукава рубашки.

— Сынок, давай на стол овощи. Накрошим для винегрета.

— Опять старый ремень вытащил! Я же купила новый, хороший!

Иван Ильич посмотрел на жену и, не отвечая, поправил на животе ремень. Старый солдатский ремень, лоснящийся от долгой носки, с трещинами возле бляхи.

— Хоть при гостях сними.

Он промолчал. Галина Николаевна не раз прятала от мужа этот ремень. Увидит — и начнёт вспоминать войну, про лучшего друга, который погиб на глазах. Расстроится надолго, нервничает, а при его работе — нельзя…

— Верно, папка, на́ тебе новый, — сказал Сева, роясь в шкафу. Подошёл к отцу и сам переменил солдатский ремень на новый.

Иван Ильич тихо стоял, пока сын возился рядом, и думал: «Не понять тебе, почему мне дорог старый кусок кожи… И мечтаю об одном: чтобы никогда не узнал ты этого, сынок…»

Всей семьёй приготовили большую миску винегрета. Галина Николаевна принялась за уборку комнаты, но Сева сказал:

— Мама, не надо, я сам. И вообще, гости мои, значит, мне их и принимать. А вы отдыхайте оба.

— Смотри, какой сознательный! — удивилась Галина Николаевна. — Всегда бы так.

— Ну, мама, я же тебе помогаю!

— Верно. Бывают помощники и хуже, — сказал Иван Ильич. — А знаешь, мать? Идем-ка прогуляемся, на людей поглядим, себя покажем. А он пускай справляется сам. Не маленький.

— Да что выдумал! Так нахозяйничает — гости сбегут!

Но Иван Ильич настоял на своём. Они с женой приоделись и ушли.

Хорошая комната. Светлая, тёплая, весёлая. С тех пор как Сева помнит себя, он помнит и эту комнату. Кое-что из мебели поменяли, но письменный стол всё тот же. Когда-то он казался большим, высоким. Можно было только чуть наклонить голову и положить подбородок на край стола, и следить, как мать сосредоточенно пишет или читает — готовится к политзанятию.

А теперь Сева готовит здесь уроки. Надо освободить стол для театра, Неплохой у близнецов театр. Сева как-то был на репетиции и просто удивился. Сегодня Оля с Толей покажут целый спектакль.

Сева снял со стола приёмник, фотографию Скифа, стопку книг о собаководстве, о двигателях внутреннего сгорания, о планетах Солнечной системы.

Замечательный снимок Скифа. Мировой пёс. Не зря на выставке получил золотую медаль. Сева взял фотографию, облокотился на стол и подпёр голову рукой, рассматривая Скифа.

Надо попросить карточку Фёдора, чтобы всегда был перед глазами. Сегодня Фёдор с утра дежурит в штабе. В праздники особенно трудные дежурства. Есть ещё идиоты, которые так и норовят испортить людям настроение. Хулиганят, пристают, а то и стащат что-нибудь.

Сегодня Фёдор не взял Севу на дежурство. Надо было не послушаться и идти. Как он там справляется? А ведь мог бы вот сейчас, в это время, совершенно спокойно прогуливаться со Скифом, или сидеть в кино, или просто дома валяться на диване и читать интересную книжку…

Рано утром шёл мокрый снег, а потом дождь. Сева представил себе, как Фёдор, в толстом свитере и плаще, шагает большими ножищами к станции метро. Люди спят ещё, а он шагает…

Недавно эта дурёха Милка упрашивала Севу бросить работу в дружине. Говорила: опасно, хулиганы могут отомстить. А, например, её отцу не опасно было воевать на фронте?

Вообще Фёдор не любит откровенничать, но как-то раз он сказал: «Бывают минуты, когда чувствуешь, что виноват перед стариками. Сколько они успели за свою жизнь… Хотя бы, например, моя мать… спасла от гитлеровцев человека. А теперь этот человек конструктор. С его участием спутники делают…»

И ещё под конец Фёдор тогда сердито сказал: «А мы с тобой хнычем: устал, не могу».

Вот что заставляет Фёдора встать рано утром в праздничный деньги под мокрым снегом торопиться на метро.

Должно быть, то же самое заставляет всех дружинников идти в штабы, патрулировать по улицам городов и сёл.

А работа на спасательной станции в парке? За время летних дежурств на станции Сева много рассказов услышал. Зимой, когда станет лёд на реке, особенно опасно работать. Попадёт человек в полынью, зовёт на помощь. Темно, руки стынут на ветру, а люди бегут, тащат канаты, доски, освещают путь фонарём и бегут к тонущему…

Интересно, что в парке теперь нет хулиганов. Боятся дружинников. Притихли. Несколько смелых парней своим упорством добились того, что в парке стало спокойно.

Через час Иван Ильич с женой вернулись и застали Севу всё в том же положении: стоит, облокотившись на стол, подпёр голову руками и рассеянно глядит на фотографию Скифа.

— Так и знала! Справил всё по хозяйству, как же! — махнула рукой Галина Николаевна.

— Мама, я сейчас! В минуту будет готово!

— Представляю, — улыбнулась она, вынимая из кошёлки коробку печенья, кульки, пакеты.

Иван Ильич поставил на стол большую коробку с тортом, начал развязывать узелок верёвки крепкими пальцами с широкими ногтями.

Так вот какая их прогулка! Толкались в духоте по магазинам.

— Зачем вы так! — огорчился Сева. — Был же уговор: я сбегаю попозже и докуплю, что надо.

— Много ты понимаешь, что выбрать повкуснее, — сказал Иван Ильич.

— И до чего много! Куда столько, не съедят.

— Пускай лучше останется, чем людям на пустые тарелки любоваться. — Галина Николаевна подтолкнула Севу. — Давай, сынок, берись за дело, времени мало до гостей.

На краю письменного стола Иван Ильич настелил слой газет и занялся приготовлением селёдки. Никому он не доверял это дело. Сам заправлял каким-то особенным соусом. И действительно, вкусно получалось. Ни кусочка не оставалось после ужина.

Галина Николаевна достала вышитую парадную скатерть и вместе с Севой начала собирать посуду на стол.

— Мама, я сам расставлю тарелки, разложу ножи, вилки.

— Ладно, ты же хозяин.

— С какой стороны от себя посадишь Милку, с какой Олю? — спросил Иван Ильич.

— Ни с какой! — рассердился Сева. — Фёдор слева будет сидеть.

— Правильно, у сердца. Ну, а с другой?

— Ладно, пускай Толька.

— Куда же сядет Родик? — поинтересовался Иван Ильич.

Сева покраснел и сказал:

— Родьку звать я и не собирался. Ни к чему этот нюня, только настроение испортит рохля, размазня и хныкальщик.

— Кажется, ты говорил, что у него друга нету, — сказала Галина Николаевна. — Старых друзей растерял. Значит, сидит человек один в такие дни. Весёлого, должно быть, мало.

— Тебе-то хорошо, сын, фыркать: такой, сякой размазня. А ему каково, соображаешь? — Иван Ильич постукал себя по лбу.

— Посадить его даже негде, — смутился Сева. — Из класса ещё пять человек. Куда всех?

— Позабыл, что комната резиновая? Живо, хватай шапку да беги за Родионом, пока не поздно, — сказал отец.

* * *

На стук не ответили, и Сева, подождав немного, вошёл в комнату. Родька играл на рояле какой-то весёлый танец. Руки так и мелькали по клавишам. Сева не очень разбирался в музыке, но тут прослушал до конца с большим удовольствием.

— А здорово можешь, когда стараешься! — похвалил он.

— Уже к тебе пора? По-моему, ещё рано, — сказал Родик.

«Вот нахал! — подумал Сева. — Никто не зовёт, а он сам напрашивается».

— Успеет ли Фёдор домой заехать после дежурства? — как бы раздумывая про себя, сказал Родик.

— Зачем домой? Он прямо к нам может. Еды полно, не останется голодный.

На рояле стояло блюдце с конфетами. Родик развернул одну и со вздохом положил в рот. Ожесточённо грызя конфету, он протянул Севе блюдце и сказал:

— Хочешь эту гадость?

— Здорово угощаешь! — засмеялся Сева. — Почему так лихо сам грызёшь, если гадость?

— Курить бросил. Понимаешь? Мучаюсь, но не курю. Вот и сосу целыми килограммами. Тошнит даже.

— Чудак! Таких чудаков не видел! Кто тебя заставляет?

— Говорят, от курения помогает. Вот и ем, как сумасшедший, а курить ещё больше хочется.

— Говорят, говорят. А своя голова не работает? Мало ли, одним помогает, другим нет. Думать надо!

— Значит, выкинуть эти конфеты? — обрадовался Родик.

— Зачем? Отдай ребятишкам.

— Правильно… А вдруг закурю, если рот перестанет сводить от сладкого?

— Поискать таких надо. Наверно, днём с огнём не найдёшь! Говоришь о себе, как о постороннем. От тебя же зависит, что делать!

Родик схватился за голову и с отчаянием сказал:

— Слабовольный я, понимаешь? Я так задумал: брошу курить — на что-то годен. Не брошу — пропаду.

Некоторое время Сева ходил по комнате и, почёсывая за ухом, раздумывал: что делать с этим чудаком? Бывал ли он, Сева, в таких переделках, когда мучился, не знал, выдержит или нет?

Что-то не вспоминается такой случай… Всегда выдерживал, если надо… Заставишь себя думать о другом, отвлечёшься — и выдерживаешь.

— Вот что, Родька, ты всё время что есть силы думай о другом. Здорово помогает. Например, на рояле играешь, так курить не хочется?

— Ну конечно. Да не могу же я сутками играть!

— Другим займись. Ходи, бегай… не знаю, в конце концов, пол натирай! Чтобы не сидеть просто так и думать о папиросах.

— Вообще-то правильно думать о другом. Постараюсь. Сева попросил Родика что-нибудь сыграть. Стоя рядом, следил за пальцами. Здорово получается. Как эта размазня соображает, какие клавиши нажимать? Хорошо играет, приятно слушать. Когда он закончил, Сева посмотрел на часы.

— Ух ты! Побежали, поздно!

— Успеет ли Фёдор домой? Вот что меня волнует.

— В чём дело, можешь объяснить? — недовольно спросил Сева.

Родик прикрыл ладонью рот.

— Чуть не проговорился! Нельзя, дал слово молчать.

— Брось наводить туман. Выкладывай, что там с Фёдором?

— Как бы тебе объяснить… — замялся Родик. — Я у тебя сегодня на баяне буду играть… ну, разные вещички и вообще…

— А при чём здесь Фёдор?

— Он обещал привезти свой баян.

— Первый раз слышу, что у Фёдора баян, — сказал Сева. — И хорошо он играет?

— Фёдор не умеет. Когда-то пробовал учиться и бросил. Он хотел баян мне подарить, но неудобно. Будут деньги, так просто куплю, раз ему не нужен. Конечно, для чего Фёдору баян; не умеет играть, — так для чего же.

Странно подумать: Родик умеет делать что-то такое, с чем Фёдору не справиться. Никчёмный растяпа оказался хоть в одном сильнее Фёдора!

— Почему же тайна? Очень хорошо, раз поиграешь, чего же тут скрывать, не понимаю, — пожал плечами Сева.

— Только не выдавай меня, как будто ничего не знаешь, ладно? Фёдор придумал настоящий концерт устроить. Несколько репетиций было. Увидишь, здорово получается! Куклы близнецов после пьески ещё будут песенку петь… Сам Фёдор вальс насвистывает, я на баяне сыграю…

— Вот черти! Потихоньку от меня.

— Это всё Фёдор. Но ни слова, что знаешь, понял?

— Ладно, — сказал Сева. — Ну, пошли скорее, хранитель тайн.

Они вышли на лестничную площадку. Пока Родик возился с ключами, запирая квартиру, Сева постоял у окна.

Крыши, крыши, сколько их видно… Кое-где они блестят на солнце влагой. Не высохли после дождя.

Может быть, на какой-нибудь из этих крыш работал отец. Много их перебывало под его руками…

«Как же бросить, ведь там люди» — вспомнились слова отца.

Добрая у него работа.

И у Севы должна быть своя крыша под руками. У каждого человека она должна быть.