Всю ночь по дну Куштуминской долины стлался густой морозный туман. Утром его куда-то унесло, и на улицу точно белую шубу накинули: густой куржак свисал с высоковольтных проводов, облепил частую сеть телефонных и осветительных линий. Высаженный по сторонам улицы кленовый молодняк преобразился: вместо голых, жидковатых прутиков из сугробов выглядывали плотно обросшие игольчатым инеем ветки сказочных белоснежных растений. Все, что было на улице, — штахетники и столбы, заборы и водосточные трубы, стены домов и киосков — все побелело, искрилось, освещенное двумя цепочками плафонов, тоже похожих на громадные цветы.

Улица упиралась в приземистую проходную завода, а за проходной виднелось высокое здание сборочного корпуса. Туда непрерывно двигался густой людской поток. Шли рабочие. Скрипел снег, которым были усеяны тротуары.

Алеша вышел на крыльцо и поежился: его сразу обдало резким, пронизывающим холодом. Крыльцо у молодежного общежития было большое, просторное. Широкие бетонные перила спускались вниз и заканчивались квадратными тумбами, увенчанными массивными вазами. Летом в вазу сажали цветы, а теперь в них, словно громадные шляпки грибов с обвиснувшими краями, торчали тугие, облизанные ветром снеговые сугробы.

Под каждой вазой ребята положили ребрастые калориферы, чтобы вытирать ноги. Сделали это еще тогда, когда перед домом была не улица, а незастроенный пустырь. И хотя от пустыря и помину не осталось, асфальтированный тротуар подходил к крыльцу, но калориферы никто не уносил.

С крыльца Алеша осмотрел улицу, ряды домов, утреннее звездное небо. Оно показалось ему очень низким, густо синим, почти черным. Звезды мерцали над самыми крышами домов. Над заводом и городом нависала лесистая громада Куштуминского хребта. Серп месяца висел над ним, зацепившись за какую-то сосенку.

Алеша сбежал с крыльца, присоединился к людскому потоку и зашагал к проходной, рассматривая причудливо разукрашенные инеем кусты и деревья.

Лет этак через пять он пойдет на работу и над его головой будет шуметь крыша из зеленой листвы…

Сомневаться нечего, такой день наступит. Он никуда не намерен уезжать, ему нравится завод, он любит его и уже давно решил остаться здесь на всю жизнь. Еще бы не остаться: один заповедник чего стоит, а он раскинулся совсем рядом… А завод? Таких заводов, пожалуй, и на Урале немного.

Размышления были прерваны звонким криком, донесшимся с другой стороны улицы:

— Алешка-а! Не проспал?

Кричал незнакомый паренек в длинной и широкой черной шинели, так перехваченной поясом, что на спине образовался большой горб. Рядом с Алешей отозвался другой паренек, тоже в черной шинели:

— Сенька, ты? Айда сюда!

— Ты айда! — прозвучало с той стороны.

Алешин тезка, не раздумывая, шагнул через штахетник и ринулся на другую сторону улицы. Он задел плечом ветки клена, густо посыпался иней. Тонкие ветки хрупко сломались и повисли, беспомощно покачиваясь.

Возмущенный Алеша выбросил руку вперед, ухватил ворот черной шинели и одним рывком вытащил паренька обратно на тротуар. Поставив его перед собой, он сказал первые слова, какие пришли в голову:

— Тебе другой дороги нет, что ли?

Паренек смотрел на него с недоумением:

— Ты чего привязался?

Алеша круто повернул его к искалеченному клену:

— Видишь — сломал?

— Ну-к, что же? Дам вот, будешь знать, как привязываться. Сознательный какой!

Мальчишка весь напружинился, сжал кулаки в пестрых деревенских варежках, его глаза задорно заблестели. Он смотрел на Алешу, точно примериваясь к его силам и прикидывая в уме, чей будет верх, если он рванется вперед и вступит в драку.

Алеша тоже в упор рассматривал мальчишку. «Бить не буду, а уши надеру как следует!» — решил он. Так они и стояли, уставясь друг на друга.

— Алексей Николаевич, что я вижу? Вы намерены подраться? — неожиданно раздался рядом звонкий насмешливый голос.

Около ребят стояла Клава Волнова, технолог литейного цеха. Она была в ватной телогрейке с поднятым меховым воротником и, глубоко засунув руки в карманы, с любопытством смотрела на Алешу и его противника.

Алеша почувствовал, что краснеет. Очутиться перед девушкой в таком глупом положении, что может быть хуже? Он отвел глаза и неохотно пробормотал:

— Да вот парень ветки у клена поломал…

Он искоса, настороженно следил за мальчишкой: чего доброго, накинется с кулаками, да и поколотит в присутствии Клавы! Известны повадки этих озорников!

— Поломал? А все-таки при чем же тут кулаки? — сказала Клава.

— При чем, при чем! Уши ему надо надрать за такое дело, вот при чем! — сердито ответил Алеша.

— Я тебе надеру! — задорно отозвался ремесленник. — Так наподдам — на ногах не устоишь!

Он был готов вступить в бой в любую минуту, даже подвинулся вперед и крепче сжал кулаки.

Клава усмехнулась: петушился паренек совершенно напрасно, он был вдвое ниже Алеши. Она взяла мальчишку за плечи, повернула лицом к проходной и слегка подтолкнула вперед:

— Ступай, ступай, малыш, а то и в самом деле надерет тебе уши. Вполне может надрать, я его давно знаю — такой драчун, ух!

— А ты чего лезешь? Твое какое дело? — кипятился ремесленник.

— Иди, иди без разговоров! — спокойно подталкивала его Клава.

Паренек нетерпеливо передернул плечами, освобождаясь от девушки:

— Вот привязалась! Отойди, а то стукну!

Клава упорно нажимала на него, отталкивала от Алеши, и мальчишка перебежал на другую сторону, издали прокричав:

— Тоже мне, сознательные!

— Оказывается, ты драчун, Алеша? — сказала Клава. — Вот уж не предполагала!

— Терпеть не могу, когда озорничают! Чертяки этакие, ничего не понимают, лишь бы побаловаться! Небось, когда все зазеленеет, сами будут довольнешеньки! — смущенно оправдывался Алеша.

— Так, так! Наш Алексей Николаевич в роли защитника зеленых насаждений! — шагая рядом с ним, продолжала подтрунивать Клава. — Но зачем же бить мальчишек? Воспитывать надо, а не бить!

— Почему ж не воспитываете? Ты же член заводского комитета. Собирается комитет каждую неделю, судит, рядит, ставит вопросы, а посадки ломают. Чего вы ждете? Когда все деревья поломают?

— Не сердись, Алеша, я шучу. — Ее серые большие глаза смотрели на Алешу спокойно и внимательно. — Ты прав, деревья здорово ломают. Просто обидно — сажали, сажали всю осень, а теперь все гибнет…

Миновав проходную, они вышли на центральную заводскую магистраль — широкий бетонированный проспект. На востоке над хребтом пробилась меднокрасная дымная полоска рассвета, небо посерело, звезды отдалились и растаяли в его глубине. Но здесь, на дне долины, среди заводских корпусов, было еще темно, громадные окна цехов светились по-ночному ярко. Клетчатые полосы света лежали на чисто подметенных тротуарах, освещали неподвижные, опушенные инеем стволы и ветви тополей.

Чуть виднелись силуэты далеко вытянувшихся вдоль магистрали цехов. Справа — широкий и приземистый инструментальный, за ним — высокий деревообделочный, из которого сквозь часто раскрываемые двери доносилось звонкое пение механических пил. В самом конце улицы угловатой глыбой вздымалось вверх многоэтажное здание теплоэлектроцентрали. Ее трубы густо дымили, и это делало ТЭЦ похожей на готовый к отплытию корабль.

Слева сверкали широкими, как ворота, окнами главный сборочный корпус, моторный цех, компрессорная. Вдали, увенчанная факелом зеленоватого дыма над трубой вагранки, виднелась литейная. Видимо, там выпускали чугун: стеклянную крышу литейной изнутри озаряло багровое зарево. Отблески его то ослабевали и гасли, то усиливались и горели так ярко, как будто в глубине цеха пылал огромный костер.

Около инструментального цеха возилось несколько рабочих.

— Ладно будет, что ли? — крикнул один из них.

Плотно обхватив поперечины лестницы, он стоял под самой крышей, чуть не касаясь головой тугого снегового намета, свисавшего с края кровли. В руках рабочий держал концы двух проводов с надетым на них длинным красным полотнищем, казавшимся почти черным в слабом свете фонаря и окон. Другой конец полотнища был прикреплен к фасаду противоположного сборочного корпуса.

— Повыше, повыше, Сидоренко! Довольно! Чуть спусти! — кричал рабочий с середины улицы. Он следил, чтобы полотнище расположилось точно по горизонтали. — Так ладно будет! Приколачивай!

Раздались звонкие удары молотка.

— Что тут затевается? — заинтересовался Алеша.

— Инструментальщики опять что-нибудь придумали, — отозвалась Клава.

Натянутый через улицу лозунг немного провисал, но четко и крупно написанные слова читались хорошо. «Сделаем наш инструментальный цех стахановским!»

— Вот это размахнулись! — Алеша, подняв голову, прочитал лозунг еще раз. — Неужели у них получится?

— Думаю, что получится. Ничего удивительного, это же инструментальщики. Кадры у них опытные, хорошие, старые…

В голосе девушки звучало уважение. Тыльной стороной расшитой узорами варежки она потирала щеку: ее сильно пощипывало морозом.

Они направились дальше, к огням литейной.

Алеша молчал, задумавшись: мысль о затее инструментальщиков не выходила у него из головы. Здорово они замахнулись! Даже подумать об этом было как-то страшно. А если б и у них в литейном цехе… Да куда там. Алеше показалось немыслимым, чтобы и они могли бы когда-нибудь стать стахановским цехом — передовым литейным цехом в Советском Союзе. Как-то у них все получалось буднично и обыкновенно, не было в коллективе того боевого, задорного огонька, который так красит цеховые будни.

И Клава права, кадры у них еще слабоваты, много неопытных, неумелых. Вот хоть взять его товарищей по общежитию — Сашу и Колю. Долго им придется еще тянуться до того, чтобы стать стахановцами! Саша мог бы… Иногда он работает так, что залюбуешься, но это случается с ним редко. Чаще он ворочается у станка так неуклюже, что тошно смотреть. А Коля просто еще не умеет, и взять с него нечего — всего второй месяц на заводе, какой он еще формовщик… Припомнился и Гриша Малинин, на месте которого Алеша сейчас работал. Здоровяк, крепкий парень, дело знает, а вот не хочет работать на полный размах.

В коридоре литейной у контрольных часов и широко распахнутого ящика с карточками толпились литейщики. Алеша и Клава встали в очередь.

Клава расстегнула телогрейку, спустила воротник и развязала шаль. Опаленные морозом щеки горели. Светлые волосы рассыпались по плечам.

— А трудновато инструментальщикам придется, — неожиданно произнес Алеша, все еще думая о затее инструментальщиков. — Зря только лозунг вывесили — осрамятся и все!

— Почему ты так думаешь?

— По нашей литейной сужу. Представь себе, вывесили бы мы такой лозунг: «Сделаем наш литейный цех стахановским!» Разве не смешно было бы?

— Ничего смешного не вижу. Нам, конечно, было бы труднее, у инструментальщиков хороший коллектив, сплоченный… Нам еще далеко до них…

— Не получится?

Клава пожала плечами и возразила:

— Почем знать? Ведь никто еще и не задумывался над этим…

— И задумываться нечего — не выйдет!

Они пробили контрольные карточки и разошлись. Клава поднялась на второй этаж к себе в техчасть, Алеша направился в цех. Взявшись рукой за дверную скобу, он оглянулся: Клава, быстро-быстро переступая по ступеням, взбегала по лестнице, полы телогрейки распахнулись, колыхались пряди светлых, свившихся в крупные кольца волос.

«Какая она маленькая!» — подумалось ему почему-то. Он вспомнил: Клава была первым человеком, с которым он встретился в этом цехе, когда пришел сюда работать, приехав из ремесленного училища.

Как давно это было! Года полтора прошло, если не больше…

Делопроизводитель отдела кадров выдал прибывшему из ремесленного училища Алеше Звездину документы, рассказал, как пройти в цех. Видно было, что делал он это не в первый раз. Говорил он нехотя, вяло посматривая в окно.

Да и Алеша слушал не особенно внимательно. Не маленький, как-нибудь разберется, найдет ходы и выходы на заводе. Бывать в литейных цехах приходилось…

Распрощавшись с делопроизводителем, он пошел по главной магистрали завода, осматривая высившиеся по обе стороны красные кирпичные громады корпусов. Над одним из цехов, словно три башни, поднимались короткие и толстые трубы вагранок, объятые зеленоватым дымом. — Литейная! — определил Алеша и вошел в цех.

Из-за освещенной кровавыми отблесками высокой колонны внезапно появился электрокар. На его площадке стоял заполненный отливками железный ящик. Ящик, издали пышущий нестерпимым жаром, казалось, катился прямо на Алешу, и он невольно прижался к стене. Его обдала волна сухого, горячего воздуха, и на секунду мелькнуло насмешливо улыбающееся лицо электрокарщицы. Алеша сердито посмотрел ей вслед — нечего сказать, приветливо встречают девчата!

Минут десять он неподвижно простоял у стены, оглушенный грохотом и лязгом, озаряемый неверным красноватым светом расплавленного металла. Цех был куда больше всех тех, какие ему приходилось видеть во время производственной практики. Привыкнуть будет трудновато…

Девушка в темносинем халатике, проходя мимо, озабоченно взглянула на него:

— Новичок? Комсомолец? Иди за мной…

Вряд ли она была старше Алеши, но выглядела так серьезно и деловито, шагала так спокойно и смело по тесным проходам, что у Алеши отлегло от души. Уж если девчонка сумела привыкнуть к громадному цеху, то сумеет привыкнуть и он. Ничего, как-нибудь…

Это и была Клава Волнова. Она помогла Алеше найти помощника начальника цеха по кадрам, познакомила со сменным мастером формовочного пролета, показала ему станок, на котором Алеше предстояло работать и, наконец, пожав руку, пожелала успеха на производстве.

Девушка запомнилась — славная такая. Потом ему пришлось часто сталкиваться с Клавой. Это она помогла ему выбраться на первый станок первого конвейера — самое лучшее место для формовщика.

Хорошее место! Во-первых, стоило только слегка повести глазами, и весь цех был виден, как на ладони. Во-вторых, и это самое главное, место словно нарочно было создано для высокой выработки. Здесь Алеше не приходилось стоять и ждать подхода пустой конвейерной тележки, чтобы выставить форму, после выбивки все тележки шли пустыми.

Год тому назад Алеша начал воевать за это место, за первый станок.

Когда он пришел в цех, мастер поставил его на самый последний станок, туда, где уже начиналась площадка заливщиков. Конвейер всегда был заполнен опоками, выставленными с предыдущих станков. Приходилось подолгу ждать, пока подойдет свободная тележка. «Чорта с два здесь дашь высокую выработку!» — решил Алеша, чувствуя, как колеблется его мечта — отличиться на заводе высокой выработкой. Об этом он думал еще в ремесленном училище.

После смены он обошел всю линию формовочных станков и начал присматриваться к работе формовщика на первом номере. Это был высокий статный парень, в лихо сдвинутой на затылок карликовой кепочке. Из-под вздернутого козырька свешивалась кудрявая чолочка светлых волос. Прядка почти закрывала глаз, мешала работать, но парень даже не пытался заправить ее под кепку. «Нарочно выпустил», — подумал Алеша. Небрежно облокотившись на станок, парень курил толстую и длинную папиросу.

Был он такой же чумазый, как и все формовщики, но небрежная поза, толстая папироса и кудрявый чубчик на лбу не понравились Алеше. «Поставили же такого форсуна на хорошее место!»

Проходя мимо в следующий раз, Алеша опять взглянул на парня. Тот уже работал. Но что это была за работа! Ворочался он медленно и осторожно, словно ему на голову поставили лукошко с сырыми яйцами, позевывал, часто посматривал на цех. Иногда и совсем переставал работать, задумчиво разглядывая толстое и гладкое кольцо на черном, запыленном землей, пальце — не то медное, не то золотое. А мимо него шли и шли пустые тележки!

«Ворочается, ну, чисто медведь! Никакого интереса к работе», — с неприязнью подумал Алеша.

Он нашел Клаву Волнову и привел ее посмотреть, как работает первый номер. Клава смотрела и не могла понять, почему так волнуется молодой формовщик.

— Это Гриша Малинин. Работает, правда, неважно… — А место-то у него какое, обрати внимание.

Клава присмотрелась. Вереница тележек, сделав поворот у выбивки, здесь шла совершенно пустая.

— Пожалуйста, на любую тележку можно ставить форму! Ни секунды простоя! — горячо говорил Алеша, склонившись к уху девушки.

— Чего ж ты хочешь, не понимаю?

— Поставьте меня на это место. Честное слово, покажу класс!

— Ах, вот что! — Клава подумала… — Хорошо, мы решим на бюро.

Такого ответа Алеша не ожидал. При чем тут бюро, когда вполне достаточно поговорить с начальником пролета?

Оказалось, Клава хитрила: она еще плохо знала Алешу и хотела, чтобы он не ей, а всему комсомольскому бюро обещал показать высокий класс работы на первом станке первого конвейера.

Бюро согласилось с мнением секретаря. Решили просить начальника пролета, Николая Матвеевича Соломина, перевести Алешу на первый станок. Его обещание полностью использовать выгоды новой позиции записали в протокол. «Так крепче будет!» — сказала Клава, значительно посмотрев на Алешу. «Болте ответственности, повышается интерес…»

Алеша понял клавину хитрость и усмехнулся: «Вот ты какая!» Впервые он внимательно посмотрел на эту невысокую, худощавую, белокурую девушку, с серьезным лицом сидевшую на председательском месте…

Утром Клава сама повела Алешу к первому станку. Малинин не начинал еще работать — он вытирал свое кольцо о рукав комбинезона и любовался его блеском.

— Слушайте, Малинин! — строго сказала Клава. — По распоряжению Николая Матвеевича вы переходите работать на последний станок. На ваше место встанет этот товарищ.

Кажется, она ожидала, что парень начнет возражать и спорить: как, почему, за что? — и уже готовилась заявить ему, что руководство цеха поручило ему самое боевое место, а он не хотел оправдать доверия…

Но Малинин насмешливо посмотрел на них и тут же согласился:

— Пожалуйста, сколько угодно! А то здесь жарковато…

«Подумайте, какой неженка!» — хотел сказать Алеша, но промолчал. И хорошо сделал, что промолчал: через час работы он убедился, что новое место при всех преимуществах имеет и большие недостатки.

В нескольких метрах от первого станка выбивщики разбирали опоки. Багровые отливки источали сухой и острый жар, горячий воздух так и накатывался волнами на работающего формовщика. Глаза заливал пот. Алеша едва успевал их протирать. Жар донимал. «Ведь вот как коряво получилось! — думал Алеша. — Сам напросился на первый станок, сам надавал кучу обещаний, а тут такая неожиданность!» Он взял себя в руки, не поддался расслабляющей жаре и добился-таки своего: выставил за смену 162 опоки, на десяток больше нормы. Трудновато пришлось, но на последнем станке ему бы и этого не сделать.

Клава была довольна, пожала ему руку. И все же вид у Алеши был хмурый, сосредоточенный. «Злится парень! — решила Клава. — Кажется, я его самолюбие царапнула. Подумаешь, какой гордец!»

Алеша не злился. Он придумывал средство против жары.

После смены ушел на склад железного лома и дотемна рылся в груде старого металла. Нашел два листа основательно помятого железа, притащил их в цех, долго расправлял молотком. Когда сменщик ушел на обеденный перерыв, Алеша поставил около стайка две стойки, закрепил на них листы и таким образом соорудил перегородку, отделявшую рабочее место от выбивки.

Он посмотрел, как начал работать сменщик, попробовал поработать сам — жар был куда меньше.

— Здорово ты смекнул! — одобрил сменщик Витя Щелкунов. — В самом деле спокойнее стало работать.

— Давно бы смекнуть надо! — удовлетворенно проговорил Алеша. — Теперь поработаем — будь здоров!

Утром начались неожиданные неприятности.

Подошел Николай Матвеевич, начальник формовочного пролета. Алеша с любопытством покосился на него: интересно знать, одобрит или разругает за такое новшество?

Высокий, плечистый, Николай Матвеевич с минуту стоял рядом с Алешей, молча курил и щурился: дым папироски попадал ему в глаза. Потом поджал губы и сердито сказал:

— Кто поставил сюда эту гадость?

Алеша вспыхнул. Николай Матвеевич в упор смотрел на Алешу.

— Я поставил.

— Сам?

— Сам.

— Самовольно?

— Выходит, самовольно.

— Зачем?

— Невозможно было работать: жар с выбивки. Какую же тут выработку дашь?

Николай Матвеевич помолчал.

— Нельзя уродовать пролет разной дрянью… Снять!

— Николай Матвеевич! — возмутился Алеша. — Товарищ начальник!

— На то я и начальник, чтобы не позволять никому своевольничать в пролете. Почему ни с кем не посоветовался?

Он резко повернулся и ушел.

Два дня Алеша мучился и переживал.

Понятно, надо было посоветоваться, спросить разрешения, оформить все, как полагается. Но ведь ничего плохого не получилось. Наоборот, оба сменщика довольны перегородкой, не нахвалят алешину выдумку.

Правда, перегородка нескладная, работа топорная… Ну и что же? Во-первых, дело не в красоте, а в удобствах, которые она дает. Во-вторых, пусть дадут ему металлические стойки, хорошего железа и сварочный аппарат — он соорудит такую перегородку, что залюбуешься. Не портить, а украшать будет пролет. Да если бы еще удалось выкрасить серебристой краской!

А может пока не снимать перегородку? И он решил: будь что будет! Авось, как-нибудь замнется эта история…

Два дня никто не беспокоил Алешу. На третий день Николай Матвеевич появился в цехе и направился прямо к алешиному станку. У Алеши екнуло сердце. Он сделал вид, что усиленно занят работой, но движения рук стали неуверенными, расслабленными. Предстояла буря, и Алеша упрямо решил не сдаваться.

Николай Матвеевич остановился около Алеши, молча понаблюдал за его работой, потом сказал:

— Вот что, молодой человек! Перегородку надо снять! — И, помолчав, добавил: — Мы украшать должны цех, а не уродовать его.

Произнес это Николай Матвеевич добродушно, миролюбиво, что еще больше подхлестнуло Алешу. Он отошел от станка и горячо заговорил, от волнения размахивая руками при каждом слове:

— Украшать, украшать! А выработку давать надо? А условия для выработки надо?

— Надо. Да ты чего кипятишься?

Он обнял Алешу за плечи, взял за подбородок, заглянул в глаза.

Юноша резко отстранился:

— Я вам не маленький! Вы мне условия для работы давайте! — почти прокричал он, так что, несмотря на царивший в цехе грохот, на них оглянулись формовщики с соседних станков.

Николай Матвеевич рассмеялся:

— Смотри, какой ершистый! Думаешь, только тебе интересно повышать выработку, а начальнику пролета — все равно?

— Видно, все равно, если велите перегородку убрать! — рубил Алеша.

Все еще посмеиваясь, Николай Матвеевич показал на приближающийся электрокар:

— Скажи, вот эта штука тебе нравится?

На площадке электрокара лежала выкрашенная в серебристую краску металлическая ширма, со стойками, с угольниками для привинчивания к полу и даже с небольшим ящичком, в который можно было положить мелкий инструмент или завтрак. Видно, Николай Матвеевич хорошо подумал, прежде чем заказать такую перегородку.

Алеша только делал вид, что осматривает ее. Чего там смотреть — сразу видно, что хороша! Его мучил вопрос: как быть? Ведь вот ни за что, ни про что накинулся на начальника пролета. Да это бы еще полбеды. Николай Матвеевич был не только начальником пролета, но и секретарем партийного бюро и уж никак не меньше Алеши заинтересован в высокой выработке. Просто непонятно, как у него, у Алеши, могла даже возникнуть мысль, что ему не хотят помочь?

С досады Алеша чуть не до крови прикусил губу. Как теперь быть, что делать? Щеки его медленно наливались краской.

Слесаря разрушили нескладную алешину перегородку, сняли новую ширму с электрокара, начали устанавливать. Николай Матвеевич стоял в стороне и наблюдал за работой. Наблюдал он и за Алешей — уж очень смешил его расстроенный и сконфуженный вид паренька.

Алеша решительно подошел к начальнику:

— Извините, Николай Матвеевич! Неладно разговаривал… Погорячился.

— Почему неладно? По-моему, неплохо разговаривал. Ты отстаивал высокую выработку. Немножко невпопад получилось, это правда… Ну что же? С кем ошибок не бывает?

Алеша облегченно вздохнул.

Направляясь к своему станку, он вспомнил всю эту историю, случившуюся более года назад. Да, не так легко ему досталось место у первого станка первого конвейера, самая выгодная позиция для формовщика…

Над цехом звонко запела сирена, возвещая начало первой смены. Алеша окинул взглядом сверкающие огнями пролеты.

Почему-то цех ему всегда напоминал отгороженную стенами и накрытую крышей огромную площадь большого города — людную и веселую. Здесь все двигалось и шумело.

Конвейерные дорожки тремя удлиненными овалами тянулись от одного края цеха к другому. По рельсам их безостановочно двигались вереницы тележек. Рядом с конвейерами стояли ряды грохочущих формовочных станков. С них непрерывно снимали готовые формы и ставили на тележки. Конвейер нес опоки в глубину цеха, туда, где днем и ночью пылало зарево огней вагранки и электропечей. Там вереница опок на ходу заливалась солнечно-ярким жидким чугуном. Объятая голубыми трепещущими огоньками, светясь горячим глазком чугуна в литнике, опока ехала дальше. Сделав полукруг, вся вереница тележек поворачивала обратно. Двигались тележки так медленно, что к концу пути голубые огоньки угасали, огненный зрачок в литнике становился багрово-красным, иногда потухал совсем, — чугун затвердевал.

На втором полукруге остывшие формы подъезжали к участку выбивки. Их сбрасывали на решетчатую площадку встряхивающей машины. Теперь это был ком черной дымящейся земли с просвечивающей кое-где сердцевиной — желто-красной, еще раскаленной отливкой, которая сидела в земле, точно желток в облупленном яйце.

Глухо грохоча, пошла в ход встряхивающая машина. Ее площадка вместе с комом формовочной земли подскакивала, земля падала вниз, под решетку.

В несколько секунд вся земля исчезала, и на площадке оставалась багрово-красная деталь. Выбивщики подхватывали ее длинными клещами и бросали в ящик. Когда ящик заполнялся, подкатывал электрокар, поднимал ящик на свою длинную площадку и увозил в очистной пролет — на окончательное остужение и очистку.

Юркие, подвижные электрокары сновали всюду. Над головами плавильщиков скользили освещенные изнутри ковши с расплавленным металлом. Ураган самых разнообразных звуков бушевал вокруг Алеши. В первые дни работы весь этот неумолчный шум ошеломлял и оглушал его, он даже не мог определить, где и что шумело.

Теперь уже не то. Он привык к шумам цеха, точно узнавал «голос» каждой машины: встряхивающие машины на выбивке и формовке ухали степенно и глухо; вибраторы стрекотали, как кузнечики; воздух в широко открытых пастях вентиляторов завывал мощно и гулко; пневматические молотки в очистном пролете стучали дробно, словно, пулеметы; в этот шум то и дело врывались пронзительные сигналы электрокаров.

Алешин сменщик Витя Щелкунов проворно орудовал лопатой, отгребая насыпавшуюся вокруг станка формовочную землю. С тех пор как по инициативе стахановки завода Зины Захаровой формовщики взяли оборудование на социалистическую сохранность, у них установился строгий порядок — сдавать станки аккуратно прибранными, без пылинки. Землю выскребали из-под станков лопатами и специальными скребками. Она проникала в самые трудно доступные места — доставай, как знаешь!

Крупные капли пота проступили на витином лбу. Вытирая лоб, Витя поднял глаза и увидел, что его ждет сменщик. Алеша сочувственно кивнул — ничего, мол, что задержался с уборкой, я подожду. Витя опять склонился протирать станину.

«Крайне надо что-нибудь приспособить…» — размышлял Алеша. Он по опыту знал, как трудна уборка станка после смены.

Все дело в том, что нельзя добиться, чтобы из нависшего над станком бункера в нужный момент высыпалось земли ровно столько, сколько требовалось для набивки опоки. Как ни изловчался Алеша, но всегда оставалось несколько лишних горстей. Куда их девать? Не забрасывать же обратно в бункер…

Несколько горстей после каждой опоки — а опок проходило через станок от двухсот до четырехсот в смену, — вот и набиралась целая гора живой ползучей земли, растекавшейся, как вода, в самые дальние закоулки под станком. «Может быть, приспособить какой-нибудь ящик и сбрасывать лишнюю землю, в него? Надо подумать! Крайне, крайне нужно что-нибудь приспособить! Тут можно сэкономить не одну рабочую минутку».

Витя пожал Алеше руку и ушел. Алеша встал за станок и начал смену.

Он установил на станке верхнюю опоку — подобие железной рамки, в которую должен был прессоваться песок. Потом поставил модель — металлический образец крышки домкрата, которую предстояло формовать. Затем нижнюю опоку.

Наставив шланг воздухопровода над банкой с нефтью, он включил воздух. Внутренние стенки опоки и модель покрылись маслянистой пылью. Потянув рукоять, открыл челюсти бункера и пустил в опоку черную жирную землю. Когда форма заполнилась, Алеша выровнял землю руками и коленом нажал на педаль встряхивающей машины. Гулко застучав, опока подпрыгнула несколько раз — земля уплотнилась. Перевернув опоки, он таким же образом заполнил верхнюю часть формы.

Дробно застрекотал вибратор. Земля окончательно уплотнилась и отстала от модели. Сняв верхнюю опоку, Алеша внимательно осмотрел получившийся внутри ее отпечаток модели: нет ли где разрушений, осыпаний, все ли в порядке? Отставив опоку в сторону, он снял модель и осмотрел нижний отпечаток. Затем, поставив друг на друга, соединил оба отпечатка и убрал опоки. Теперь внутри земляного куба имелась пустота для заливки чугуном — точный по форме отпечаток крышки домкрата.

Алеша выставил готовую форму на тележку конвейера. Бесшумно и плавно катясь по рельсам, тележка понесла форму в озаренную заревом глубину цеха, в плавильный пролет, на заливку.

Опытный глаз мог заметить разницу в работе Алеши и других формовщиков. Алеша перевертывал собранную опоку всего только один раз, тогда как другие формовщики переворачивали ее дважды. Несколько месяцев тому назад Алеша работал так же: ставил на станок сначала нижнюю опоку, потом модель, верхнюю опоку, затем все это перевертывал и начинал набивку нижней доли. Покончив с этим, опять перевертывал и набивал верх. Получались два перевертывания.

Бессмысленность первого перевертывания поразила Алешу. Зачем нужно собирать опоку именно в этом порядке и затем ее перевертывать? Ведь если изменить порядок сборки, ставить сначала верхнюю опоку, модель, нижнюю опоку, получится то же самое. Тогда можно начинать набивку сразу, не перевертывая пустых опок.

Он задумался. Весь цех работал с двумя перевертами. Видно, так было принято с незапамятных времен. Такой порядок казался незыблемым, таким приемам всегда учили молодых формовщиков. Ему ли, Алеше, все это менять?

Алеша пошел к Николаю Матвеевичу Соломину: с кем же ему было еще советоваться, как не с начальником пролета, секретарем партийного бюро? Он рассказал свои мысли и смущенно замялся, когда заметил, как пытливо и внимательно всматривается в него Соломин.

Николай Матвеевич недавно начал работать в литейной. Юноша с продолговатым открытым лицом, с прямой, непокорно свисающей на лоб светлой прядью волос, серыми, широко раскрытыми глазами, в которых светилось искреннее желание во всем разобраться, заинтересовал его. «Парень думает о своем труде — должен получиться хороший рабочий. Правда, у него мало еще самостоятельности, но со временем придет и это…» — так размышлял Николай Матвеевич, а Алеше думалось, что начальник пролета смотрит на него недоверчиво и как будто укоряет за то, что вот он, такой молодой рабочий, всего без года неделю в цехе, а уже начинает выкидывать разные штуки.

— Ты предлагаешь работать с одним перевертыванием? — спросил Соломин.

— Предлагаю? — Алеша смутился еще больше. — Ничего я не предлагаю, товарищ начальник. Я хотел только выяснить: зачем нужно лишний раз перевертывать?

— Чего же тут выяснять? — улыбнулся Николай Матвеевич.

— Так ведь непонятно же, почему так делается…

— Эх, Звездин! Много еще есть в цехе непонятных вещей, в которых нужно разобраться… — Он еще хотел что-то сказать, но в кабинет вошли. Николай Матвеевич отвлекся, а потом сказал просто и коротко: — Иди и пробуй! Получится — подумаем, что делать дальше; не получится — ну, что ж… Пробуй!

Алеша попробовал. Он набил опоку по-новому, по-своему, — получилось. Попробовал еще раз — опять получилось. Тогда он постоял, подумал и махнул рукой, как бы прощаясь со старым способом работы. Всю смену набивал он опоки в один переверт.

Старые формовщики посмеивались и пожимали плечами: нашел, где экономить! Ну, две-три, ну, пять секунд сберег на одной форме — эка важность!

Тогда Алеша вытаскивал блокнот и показывал желающим свои подсчеты: если он экономит на переверте только три секунды, — а три секунды он экономил наверняка, если не больше, — то и тогда за смену набегает семь минут. Семь минут — это две формы. Хорошо, допустим, что это — мелочь… Но почему ее не подобрать, если она в руки дается, на пользу идет?

Многие сразу ухватились за алешин способ и работали очень даже не плохо. Кое-кто из «старичков» долго подсчитывал и прикидывал в уме и уж потом нерешительно, как бы нехотя, стал работать в один переверт. Однако нашлись и такие неподатливые, что упорно стояли на своем и не захотели работать по-новому.

Гриша Малинин, когда Алёша докладывал о своем способе на производственном совещании, недовольно и пренебрежительно фукнул носом:

— Секундочки! Такая экономия — Плюшкину под стать. Насколько я понимаю, Плюшкин — отрицательный тип…

Показал ему тогда Николай Матвеевич отрицательного типа!

Алеша резко тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя воспоминания, и взглянул вдоль ряда формовочных станков.

Вон он ворочается, Гриша Малинин! Настоящий медведь! Ему все равно, где ни ворочаться: на первом ли, на последнем ли станке — лишь бы смену отбыть…

Подружиться с ним, что ли? Может быть, удастся вытащить в люди. Парень здоровый, сильный. Прямо жаль, что такая сила пропадает для дела.

Клава давно предлагает: подойди к нему, поговори по душам, узнай, почему так вяло работает? Надо бороться за каждого человека, на хорошую дорогу выводить. Ведь нельзя же отвечать только самим за себя, надо людей тянуть за собой…

Это она правильно толкует, надо будет взяться за Гришу. Самой Клаве неудобно — девчонка, а парень, как видно, заносчивый, мнит о себе много. К женщинам относится по-старинке: «бабы».

Алеша увидел: вдоль проезда, торопливо помахивая руками, спешила сама Клава Волнова. Шла, а полы синего халатика трепетали, словно от сильного ветра. Прядка волос выбилась из-под косынки. Нахмуренная, серьезная, сосредоточенная, одним словом, — деловитый технолог, строгий комсорг.

«Ну, чего серьезничаешь?» — размышлял про себя Алеша, посматривая в свободные от работы секунды на приближающуюся девушку. «Чего, спрашивается, важничаешь? Думаешь, мы тебя без этого не уважаем? Небось, сразу поняли: девчонка с умом, работать хочет по-настоящему, трудного дела не боится, поступает всегда справедливо. Такой и подчиняться легко: знаем, старается не для себя, для коллектива».

Девушка подходила все ближе и ближе, кивая знакомым формовщикам, и, Алеша это чувствовал, не забывала взглядывать и на него. Она дошла до алешиного станка и остановилась, дожидаясь, когда он повернется к ней лицом, чтобы можно было разговаривать. В цехе стоял такой грохот, что поневоле ей пришлось прильнуть к самому алешиному уху и говорить коротко, отрывисто:

— Ты в субботу обещал эскиз, помнишь? Не сделал?

— Почему ты так думаешь? В ящичке возьми!

Клава запустила руку в ящичек на перегородке, вытащила зарисовку, расправила бумагу и погрузилась в ее изучение.

Это был набросок новой модели крышки домкрата с расширенными питателями.

Дело в том, что в литейной недавно организовали так называемую площадку брака. После завершающей контрольной операции в одном из углов очистного пролета выставляли на всеобщее обозрение выявленные за сутки бракованные отливки. Так предложила делать технический контролер Рая Рысева.

Как-то Алеша зашел на площадку и увидел целую кучу негодных крышек домкрата. К одной из них была прикреплена карточка с надписью:

Алеша только руками развел. 12 процентов! Он подсчитал — получилось, что больше полусотни заформованных им опок уходило в брак. Самое малое, полчаса он работал впустую, его труд пропадал зря. Да только ли в нем дело! Впустую трудились земледелы, напрасно старались очистники. А сколько испортили материалов, сколько истратили электроэнергии, сколько сожгли топлива, чтобы расплавить такую массу чугуна! И весь этот труд пропадал даром, потому что плавильщики заливали в формы охладевший металл: не успевая заполнить форму, он застывал в пути. Как можно допустить такое?

Раз металл холоден, плохо растекается по форме, значит надо расширить ему путь, сделать пообъемистее питатели. Тогда чугун будет проникать внутрь опоки более сильным потоком, и брак исчезнет.

Он посоветовался с Клавой Волновой. Та даже рассердилась: вот еще новости! Плавильщики нарушают технологию, заливают холодный металл, а они должны им потворствовать, расширять питатели! Ну нет! Надо заставить плавильщиков работать свежим горячим металлом. Никаких расширенных питателей!

Алеша разволновался, разгорячился:

— Так, так! Вот и будем ждать, когда перестроятся плавильщики, а тем временем десятки тонн чугуна — на переплавку, в вагранку. Государственные деньги на ветер летят, коллектив работает впустую. Зато мы спокойно живем: сидим у моря и ждем погоды. Так, что ли?

Он говорил так убежденно, что Клава заколебалась. Может быть, в самом деле допустить расширенные питатели? Как временную меру, пока наладятся дела в плавильном пролете? Вреда от этого никакого, а польза — очевидна.

— Хорошо, уговорил! Делай эскиз!

Теперь эскиз был у нее в руках.

Алеша искоса наблюдал за Клавой. Она закусила губу: чего-то не понимает. Алеша хотел уже приостановить работу, чтобы сделать пояснения, но она разобралась сама, морщины на лбу разгладились, удовлетворенно кивнула головой.

Вот брови у нее приподнялись, она вопросительно пожала плечами: с чем-то несогласна, что-то сделано неправильно. Интересно знать, что это ей пришлось не по вкусу? Пушистые ресницы девушки чуть шевелились, когда она пробегала глазами по бумаге, брови то сдвигались, то расходились. Алеша обратил внимание, что у нее очень красивые брови — широкие, ровные, они почти сходились на переносице. Забыв о работе, Алеша с минуту рассматривал живое, выразительное лицо девушки. «Какая красивая!» — подумал он внезапно, почему-то вздохнул и заторопился работать.

Тем временем Клава перестала рассматривать чертеж и задумалась. Еще раз окинув его взглядом, сказала:

— Хорошо! Прежде всего, поговорю в техчасти…

— Хорошенько поговори! Честное слово, пусть только сделают новую модель, не пожалеют денег, — она себя в месяц оправдает.

— Хорошо, хорошо! Если техчасть не поддержит, к Николаю Матвеевичу пойду. Он обещал комсомолу помогать, сам говорил: проявляйте инициативу. Вот и пусть поддерживает!

Она постояла, как будто собираясь еще что-то сказать, но не решаясь. Помолчав, спросила:

— Саша стихи пишет?

— Рифмы у него чего-то там… Разбежались!

— Пусть не разбегаются. Так и передай: чтобы к субботе были. Обещал.

Алеша кивнул и начал набивать опоку. Клава наблюдала за ним, и он старался работать с особенной, непринужденной четкостью. Открыв бункер и ожидая, когда насыплется земля, он крикнул:

— Клавдия Афанасьевна! А когда же педаль на бункер поставят?

Речь шла о педали под левую ногу, с помощью которой формовщик должен был открывать бункерные челюсти. Теперь формовщики открывали бункер, дергая рукой за рукоятку, и затем ждали, когда в опоку насыплется земля. Открыв бункер ногой, формовщик мог бы сразу начать обеими руками выравнивать и уплотнять землю в опоке. Это дало бы несколько секунд экономии времени.

Алеша выставил опоку на конвейер, подошел поближе к Клаве и наклонил ухо. Клава ответила:

— Сейчас иду к слесарям в механический. Обещали педаль для твоего станка сегодня закончить. Может быть, сегодня и поставят…

— В субботу ты тоже самое говорила… Понимаешь, без педали и сифона мне тысячи опок не дать. Надо механизацию.

— Сама знаю, что не дать. Алеша, да разве я не стараюсь? Ох, уж эти мне механики!

Но Алеша уже не слышал: дробно застучал станок, уплотняя землю. Переворачивая опоку, он крикнул:

— Сифона-то ведь тоже нет!

Клава опять ничего не могла возразить. Конечно, Алеша прав. И педаль, и сифон нужны ему дозарезу. Сколько времени он тратит зря на обдувание и обрызгивание формы этим древним, дедовским способом! Секунд десять, а то и все пятнадцать! Надо взять банку с мазутом, надо приставить воздухопровод, надо нажать рычажок, пустить воздух, затем все это снаряжение положить обратно. Был бы установлен рядом с опокой точно нацеленный сифон — совсем другое дело. Один нажим на кнопку — и все готово. Наверняка сэкономится секунд восемь…

Сколько ночей не спала Клава, пока разрабатывала конструкцию автоматического сифона… Сколько хлопотала, чтобы разрешили сделать опытный образец… Теперь конструкция готова, чертежи сданы, заказ сделан, а сифона нет как нет! Механики обещают и все завтра да завтра! Не так трудно было придумать сифон, как протолкнуть его в производство.

Алеша оглянулся и улыбнулся ей. Клава поймала себя на том, что невольно любуется его работой. Она слегка сконфузилась, точно в этом любовании предельно чистой, спортивной четкостью алешиных движений было что-то зазорное, неподходящее для технолога и комсорга литейного цеха.

Воспользовавшись секундами, когда Алеша к ней приблизился, она прокричала:

— Пока, Алеша! Побегу в механический! Ты в новом кино был? Говорят, красиво отделано?

— А ты была?

— Нет еще, собираюсь сходить. Может быть, сегодня успею… Пока!

Алеша помахал ей свободной рукой, угольно черной от формовочной земли.

Он взглянул на часы: кончился третий час работы. За час было набито 53 опоки. Если бы немного не отвлекла Клава; он, пожалуй, выставил бы 60—62… Ничего, ради Клавы не жалко потерянных минут — толковая девушка, помогает. Кроме того, ведь упущенное можно наверстать в четвертом часу.

Неожиданно для себя он решил: попробую перешагнуть за 70 опок. Однажды, в стахановскую вахту, он добился этого, так почему не сделать сейчас? Простоев не предвидится, работать можно во-всю…

Он сосредоточил все внимание на работе и все шестьдесят минут даже не взглянул в сторону цеха. Если кто-нибудь подходил, Алеша смотрел сердито и отрицательно мотал головой, показывая глазами на часы: дескать, время рабочее, не мешайте… Через час, набив 73 формы, Алеша ушел обедать…

Было часов девять утра, когда начали просыпаться Саша Серов и Коля Костров — обитатели той самой комнаты № 22, в которой жил Алеша Звездин. Саше надо было выходить на работу во вторую смену, Коле и того позже — в третью; они могли не торопиться вставать.

Первым открыл глаза Саша. Еще во сне его тревожило неясное чувство: как будто должен был сделать что-то важное и нужное, а вот не сделал, забыл. Он приподнялся в постели, провел пятерней, по волосам, приглаживая их, оперся на локоть и стал размышлять: что же такое он позабыл сделать вчера? Да, так и есть: Клава просила его написать стихотворение в праздничный номер стенной газеты. Он писал — вчера весь день промучился, ничего не получилось, разозлился и лег спать.

Будет ему теперь на орехи! Клава просила отдать стихотворение в субботу, а у него ничего не получается. Всего осталось три дня, а с этими проклятыми рифмами еще неизвестно, сколько придется провозиться. Вот и попробуй, успей! А не успеешь — попадешь Клаве на зубок, так просмеет, жизни не будешь рад…

Клава, Клава! Только у всех и разговору, что о Клаве Волновой. А кто она такая, эта Клава? Технолог, девчонка — вот и все тут! Она и комсорг, она и член цехкома, — носится по цеху, как угорелая. Суется везде, куда просят и не просят!

Положим, это верно, с нормой у Саши не всегда ладится. Бывает, что уже конец смены, а Саше все еще неизвестно, сделает он сегодня норму или не сделает. Одним словом, концы с концами еле-еле сходятся. Приходится в последний час нажимать, что есть сил.

А тут еще, как из-под земли, вынырнет эта самая Клава. Прямо над ухом звенит:

— Саша, ты скажи прямо, по-комсомольски: может быть, тебе помощь нужна? Не стесняйся, говори. Мы всех отстающих берем на буксир — и тебя заодно возьмем!

И пошла, и поехала! Даже в голове загудит от всего того, что услышишь. Главное, не поймешь: или она издевается, когда предлагает помощь, или в самом деле готова помочь. Саша выставляет в последний час на конвейер столько форм, что потом самому становится удивительно, почему он с начала смены столько не делал.

А Клава опять тут как тут. И опять недовольна:

— Ты, Саша, работаешь некультурно, вот что! Надо на каждый час график иметь, чтобы работать ровно всю смену.

Культурно, некультурно! Он сам знает, что некультурно. А что делать, если характер такой? Не один раз он давал себе слово работать, как Алешка: с самого начала смены следить, сколько в час выставляется опок, и на каждый час давать себе задание.

Но разве он виноват, что ничего не получается? Непременно подвернется какой-нибудь случай, и выскочишь из графика. Ну, допустим, подойдет кто-нибудь из ребят, попросит спичку прикурить… Разве откажешь? А там, смотришь, какую-нибудь новость рассказали — вот и полетел график, нет графика!

Нет, Алеша правду говорит, плохой у Саши характер. Настойчивости ни на грош! Что бы такое сделать, чтобы характер стал потверже? Ведь даже обидно: у всех есть характер, а у него — нет…

Об Алеше и говорить нечего — у него железный характер. Всегда своего добивается, всегда на своем настоит.

Об этом все ребята говорят: если Алеша взялся за какое-нибудь дело, значит, оно непременно выйдет.

Алеша всегда советуется с Клавой, да и она тоже за смену раз пять к нему прибежит. Ни с кем Клава в разговоре даже не улыбнется, а с Алешей — совсем другое дело. Когда на заводе началось шефство инженеров и техников над молодыми рабочими, Клава, конечно, начала шефствовать над Алешей. Вот они и дружат: оба серьезные, оба с характерами…

Правда, Клава приняла шефство и над ним, Сашей, но дружбы не получилось, наоборот… Лучше бы этого шефства не было: пилит его Клава и пилит, никакого терпения нехватает.

Алеша тоже хорош! Нет, чтобы выручить товарища, вступиться за него перед этой забиякой, — сам не упускает случая покритиковать. Вчера так просто заговорил совсем: и стихи пиши, и в один переверт учись работать по его способу, и то и се…

Легко сказать — в один переверт. Ведь для этого переучиваться надо. Потом Алешка еще что-нибудь придумает — опять переучивайся! Так и будешь всю жизнь переучиваться. «И дураком помрешь», — неожиданно пришла ему на ум старая поговорка.

Нет, дураком умирать все-таки не хочется, надо что-то предпринимать. А чем он, спрашивается, хуже людей? Разве он так уж ничего в жизни не может достигнуть? Неправда, надо только взяться как следует!

После всех этих размышлений Саша почувствовал большой прилив сил. Вот что: сделает он сегодня два дела. И стихотворение допишет и попробует поработать по алешиному способу, в один переверт. Пусть тогда посмеют сказать, что у него нет характера!

Довольный таким решением, Саша решил не медлить. Он откинул одеяло и, как был в одних трусах и майке, подбежал к столу. Порывшись в груде тетрадей, нашел одну с незаконченными вчера стихами и начал писать…

Вскоре проснулся и Коля. Он окинул взглядом комнату. Кровати вдоль стен, большой квадратный стол среди комнаты, стулья вокруг него, шифоньер с зеркальной створкой, шторки на окнах, зеленая портьера на двери, коврики перед кроватями, этажерка для книг — все это еще и еще раз напоминало Коле о том, что он сейчас не в колхозе и не в ремесленном училище, а живет и работает на автомобильном заводе.

«Не хуже, чем дома!» — мысленно произносил Коля каждый раз, проснувшись и с удовлетворением осмотрев окружавшие его вещи. Особенно приятно было ему смотреть на громадный оранжевый абажур, нарядным воздушным шаром висевший в центре комнаты, над столом. Купить такой абажур придумал Саша. Он заявил, что свет лампочки под стеклянным матовым колпаком мешает ему заниматься, настроения не получается. Саша сам сходил в магазин, сам приделал абажур на лампочку.

И действительно, когда комната осветилась мягким теплым светом, углы утонули в густом полумраке, — стало красивей и уютней. Все одобрили сашину покупку. Даже скупой на похвалу Алеша одобрительно заметил:

— И верно, куда приятнее стало в комнате. Удачная мысль!

Коля отвел глаза от абажура и посмотрел на Сашу. В майке и трусах, подогнув ногу под себя, он сидел за столом и писал. Видимо, дела у него ладились: он не отрывал взгляда от бумаги, перо бегало безостановочно.

Коля с минуту наблюдал за ним, потянулся, хотел встать, но потом раздумал: еще Саше помешаешь заниматься. Да и делать все равно нечего, отчего не поваляться лишнюю минутку? Перевернувшись на грудь, он подпер руками щеки и задумался.

Вот уже больше месяца прошло, как Коля поселился в комнате № 22, а все еще не переставал удивляться — до чего интересные попались соседи! Больше всего удивляла их настойчивость. Алеша, что задумает, то и сделает, можно не сомневаться. Саша — тот увлекается часто, а терпения у него маловато. Но и он старается не отстать от Алеши.

Алеша всегда спокойный, рассудительный, выдержанный, никогда лишнего слова не скажет. Саша — порывистый, иногда даже суетливый, разговорчивый и уж совсем никакой выдержки нет — что подумал, то и сказал.

И наружность у них совсем разная. Алеша высокий, с широкими крутыми плечами, худощавый, но сильный. Как-то попробовали побарахтаться с ним в комнате — Алеша уложил Колю в кровать как маленького, руками словно железом сковал. А ведь он, Коля, в ремесленном и в колхозе был не последним среди ребят по своей силенке. Лицо у Алеши продолговатое, нос прямой, тонкий, волосы светлые, прямые, глаза серые, небольшие, но взгляд такой прямой, что его трудно выдержать.

Саша коренастый, с пухлым, круглым лицом, полными румяными щеками. Волосы темные, курчавые, нос большой, глаза черные, выпуклые, широко открытые. Саша давно, еще до приезда Коли, увлекся стихами. Пишет и пишет, хотя каждый день собирается бросать это дело. Наизусть стихов знает столько, что даже трудно себе представить, как он умудряется их запоминать. Перечитал и заучил уйму стихов, потом решил писать сам. Вороха тетрадей исписал: вон сколько их по всем углам комнаты.

И, наверно, не плохие стихи. В стенной газете не бракуют. Слышал, как Клава Волнова сказала: «Ты у нас в литейной самый первый поэт. Напиши стихотворение к празднику Советской Армии. Такое тебе комсомольское поручение». А Клава Волнова, наверное, разбирается в стихах.

Алеша, тот совсем другой человек. Алеша уважает технику, пожалуй, даже побольше, чем Саша свои стихи. Он серьезный парень. Недаром с ним советуются, к нему прислушиваются не только он с Сашей. Часто и из соседних комнат приходят ребята, чтобы поговорить о своих делах.

Вот вошло ему в голову, что он может набить тысячу опок за смену. Тысячу опок на мелкой формовке, когда норма по алешиным деталям всего полтораста штук. Надо же задумать такое! Коля как-то разговорился с Клавой Волновой. Она сказала, что на московском заводе есть формовщик, который на этих деталях давал, самое большее, девятьсот штук. Москвич, старый рабочий, и тот смог дать только девятьсот, а Алеша задумал его перегнать!

По всему было видно, что Клава не только одобряла алешину затею, но и болела за нее всей душой. Даже разговаривать об этом спокойно не могла, волновалась: «Понимаешь, Коля, тут дело не в том, что наш Алеша прославится. Совсем не в этом! Дело в том, что он всей нашей организации, всему цеху, — да не только цеху, всему заводу, — покажет, как надо бороться за коммунизм! Ведь что это такое — бороться за коммунизм? Для нас, литейщиков, это значит давать возможно больше продукции, и самого хорошего качества. Наш Алеша не свое личное дело делает, а наше общее, коллективное… Ты понимаешь, в чем суть, Коля?»

«Личное, коллективное, коммунизм, продукция…» — не сразу и разберешься, как связать все эти слова, но понятно одно — переживает Клава за Алешу здорово…

У Коли затекли руки. Он лег на спину и начал думать о себе. Хорошо, что после ремесленного он попал в такую компанию. Ребята ему крепко помогают разбираться и в жизни, и в работе. Он замечал, что, может быть, и не сговариваясь, они вели его за собой, направляли его, следили за ним.

Бывало, Саша усаживал его на стул и начинал читать свои стихи. Коля слушал внимательно, но ничем не показывал, нравятся ему стихи или нет. Если ему что и приходилось не по вкусу — он стеснялся говорить. Многое он просто не понимал, а расспрашивать не хотелось.

Сашу выводило из терпения упорное молчание товарища. Он смотрел в упор выпуклыми черными глазами и спрашивал:

— Ну как? Ничего?

Коля видел, что ему не отмолчаться и неопределенно говорил:

— Вроде как бы ничего.

Саша досадливо крутил головой:

— Эх ты — вроде да как бы! Пошли в кино?

В прошлый выходной Саша повел его в горы на лыжах. Что ж, и это хорошо! Нет у него на родине, в барабинских степях, таких густых сосновых лесов, какие разлеглись здесь вокруг завода. О горах и говорить нечего — в Барабе их нет и в помине, кругом степь да степь. Уральские леса и горы вблизи посмотрел — это раз. В отпуск поедет к себе в колхоз — будет о чем ребятам порассказать. А второе — увидел с горы, каким будет этот город, когда отстроится, и в котором он будет работать. Большой город, красивый… Стоящий город!

Алеша тоже не забывал о Коле. Обычно перед концом смены он появлялся у колиного станка и смотрел, как тот очищал механизмы и сдавал их сменщику. Потом шел с ним в душевую. Затем они ходили из цеха в цех. Алеша показывал ему завод.

Особенно понравился Коле главный конвейер.

Как на чудо, смотрел он на рождение грузовика. В те далекие времена, когда он, маленький деревенский мальчишка, жил в колхозе, ему и не снилось, что он увидит когда-нибудь такое. Даже не верилось, что грузовики, без счету пробегавшие по деревне, делались здесь. Слишком простой, будничной казалась обстановка для создания такой умной машины, как автомобиль…

Но это было так: Коля узнавал отдельные узлы и детали машины в пирамидах, сложенных вдоль эстакады. Он видел, как эти детали делались…

Вот исток главного конвейера — рамное отделение. Звонкий клекот пневматических молотков, мощные вздохи прессов неслись отовсюду. Одним нажимом пресса сверкавшая звездой раскаленная заклепка вдавливалась в круглое отверстие, скрепляя собой части рамы.

Потом ее подхватывали электроподъемником и через широкий проем в стене выкатывали на оборку, устанавливали на конвейерные цепи. Привычными, размеренными движениями сборщики закрепляли на раме задний мост, переднюю ось.

Украшенная одиноко торчащим рулем рама на минуту исчезала в окрасочной камере и выходила из нее чистенькая, блестящая свежей зеленой краской. Сборщики ставили мотор, крылья, радиатор, колеса, сотни других, мелких деталей.

Потом эстакада кончалась. Машина вставала на колеса. Уже в последние минуты из широкого проема в потолке, покачиваясь на тросах, на машину спускалась кабина из другого проема — кузов.

Начиналась регулировка и проверка нового грузовика. Алеша и Коля стояли в стороне и наблюдали за работой сборщиков. Алеша говорил серьезно и наставительно:

— Видишь, какая картина? Красота! Ты все это, Николай, должен знать, как свои пять пальцев. Понимаешь, завод этот наш — мой, твой, сашин, всех нас. Мы его хозяева и должны хорошо знать, что к чему здесь. Вот видишь — кронштейн. Может быть, он в твою опоку отлит. Ты понимаешь — в твою, твоими руками сделанную! Ведь этим гордиться надо!

Коля молчал и думал: «Хозяин, хозяин… Хорошо тебе говорить, когда ты меньше двух норм в смену не даешь. А я? Вчера из ремесленного прибыл, едва-едва в норму укладываюсь — какой я хозяин?» Непривычно звучало все это для Коли, трудно было ему освоиться с мыслью, что он, Коля, вместе со всеми владеет заводом, отвечает за все его богатое и сложное хозяйство. Он отвечает за завод!

Иногда Коле становилось немножко обидно, что ребята обращались с ним, как с совсем маленьким — даже в душевую ходили с ним. Но в то же время он сознавал, что он очень мало знает об этом большом заводе и что каждый разговор с товарищами дает ему много полезного. Он как бы взбирался в гору, с которой шире и лучше видно кругом…

Признаться, он и завидовал немного Алеше и Саше. Им хорошо, они уже второй год на заводе, идут каждый своей дорожкой. Один увлекся стихами, другой — техникой. А какую дорожку выбрать ему?

Стихи он слушать любил, но писать совсем не тянуло. Техника, конечно, интереснее. Если Алеша задумал добиться тысячи опок в смену, то почему бы ему, Коле, по своим деталям не нацелиться на триста? Да не так это просто. Надо иметь крепкие навыки в работе. А таких навыков у него еще нет.

Он смотрел, как работает Алеша: у того все как бы само собой делается. Даже не заметишь, что он устал. Руки, все тело двигаются свободно, легко, без напряжения: играет человек, а не формует! Коле так не суметь, нет. По крайней мере, сейчас не суметь. Навык надо. Самое главное — навык. И не мотаться из стороны в сторону. Положим, наловчился формовать одну деталь, можешь сделать ее с завязанными глазами — тогда за другую берись. Начнешь хвататься за разные детали — в дураках останешься.

Да и к чему это? Торопиться в таком деле нельзя. Работает он всего месяц — время еще не ушло. Заработок хороший, квартира куда лучше, соседи — ребята хорошие, не драчуны какие-нибудь.

Даже мать, — не утерпела, недели две тому назад приехала проведать сынка, — и та осталась довольна его житьем-бытьем. На прощанье так и сказала: «Держись, Коленька, сынок, за ребят этих. По всему видно, к правильной жизни идут — иди и ты с ними!»

Конечно, надо идти с ними. А тем временем и присмотреться можно, как и что выбрать себе для занятия. Ведь смена вон какая короткая, всего восемь часов. Остальные шестнадцать тоже надо чем-то заполнить, не все же время на боку валяться…

Коля встал и начал одеваться.

Саша взгромоздился на стул вместе с ногами, навалился на стол и сосредоточенно читал написанное, хмурясь и шевеля губами. Он мельком оглянулся на Колю и тотчас же заговорил:

— Слушай, Колька, а ведь получилось! Честное слово, получилось! Я бы сказал, даже здорово вышло…

— Да ты бы оделся хоть. Замерзнешь!

— Верно, одеться надо. Сейчас в цех пойду. Вот, Клавдия Афанасьевна, получайте. Досрочно написал! Посмотрим, какое у нее будет выражение на лице. Ничего, ничего, Колька, и у нас, оказывается, характер есть!

Он был так возбужден, что чуть не порвал рубашку, надевая ее на себя. Взяв мыло и полотенце, чтобы пойти умываться, не утерпел и еще раз вернулся к столу, чтобы перечесть стихотворение.

Скрипнула дверь, Коля уходил в умывальную. Саша бурно рванулся вслед за ним.

— Подожди, Колька, мыться вместе пойдем!

Звонко шлепая тапочками, он вихрем промчался по тихому коридору, и вскоре из умывальной донеслись громкое покрякивание и всплески. Саша лил на себя воду пригоршнями и приплясывал перед умывальником не то от холода, не то от избытка сил.

Затянутое причудливыми морозными узорами окно заискрилось в лучах солнца.

В первый же час после обеденного перерыва с конвейерами что-то случилось. Все меньше и меньше проходило пустых тележек. В конце концов некуда стало выставлять готовые формы, незалитые опоки. Они по три, четыре раза кружили мимо формовщиков. Вскоре конвейер остановился. Неподвижно замерла вся вереница тележек с черными кубами на площадках.

— Чорт знает, что делается! — зло пробормотал Алеша, прекращая работу.

Он посмотрел вдоль линии формовочных станков: все рабочие перестали набивать опоки, остановились и два соседних конвейера. Окно электропечи в дальнем конце цеха еще светилось огнем, но в огромной пасти вентилятора, нависшей над куполом печи, уже не было видно языков пламени и дыма. Плавка была остановлена.

«Неужели авария?» — встревоженно подумал Алеша и направился к плавильному пролету, чтобы узнать, что там случилось.

У последнего станка, облокотившись на столик для стержней, стоял Гриша Малинин и, позевывая, смотрел на подходившего Алешу. Он кивнул ему и засмеялся:

— Идешь узнать, что стряслось? Информирую: электрод сломали… — Он зашагал рядом с Алешей. — Пойдем, пойдем, посмотрим! А ты говоришь: дорога каждая секунда! Чего стоит твоя секунда, когда сейчас полетят часы?

— А ты, кажется, рад простою? — хмуро спросил Алеша.

— А что толку — унывать? Ах, простой. Ох, простой. А он каким был, таким и остался — ни капельки короче не стал… Эх, Алешка, Алешка!

— Что Алешка?

— Симпатичный ты был бы парень, если бы не такой серьезный. «Мне скучно и грустно, и некому руку пожать…» — фальшиво пропел он.

Алеша досадливо поморщился: «Ну, и болтун! Как не надоест человеку все время шута из себя строить?»

Но совершенно неожиданно Гриша стал серьезным и даже озабоченным.

— Ты много сегодня выставил, Алеша?

Алеша подсчитал в уме свою почасовую выработку.

— Сто восемьдесят, пожалуй, будет.

Что-то, похожее на невольное уважение, мелькнуло в глазах у Гриши.

— Это ж полторы нормы! И как ты успел?

— Успел.

Гриша вздохнул:

— А я все настраивался да налаживался. Хотел после обеда поднажать, а тут электрод сломался, вот и нет у меня ни шиша. Грущу и сожалею. — И в самом деле, что-то, похожее на сожаление, появилось у него в глазах. Он задумчиво засунул руки в карманы и засвистел.

«Однако зацепило его! — с удивлением подумал Алеша, заметив эту чуть приметную перемену в Грише. — Не такой уж он бесчувственный, каким кажется…»

Они дошли до плавильного пролета, и задумчивость исчезла с гришиного лица так же быстро, как появилась.

— Мир приятному обществу! — громко провозгласил он, подходя к столпившейся у электропечи кучке формовщиков и выбивщиков. — Что, мужички, дождались большого простоя? Сердце радуется, когда я гляжу на ваши ликующие лица!

Озорно блестя глазами, он смеялся и как бы не замечал направленных на него неприязненных, хмурых взглядов. Все молчали, но на Малинина это угрюмое молчание не произвело никакого впечатления.

— Что, дядя Вася, пошабашили? Не цех, а сплошной дом отдыха, верно? Я в восторге! — обратился он к вагранщику Савельеву, прозванному в цехе «дядей Васей» за высокий рост, степенность и невозмутимость.

— Затарахтел, краснобай! — пробормотал Савельев и на мгновение вынул изо рта коротенькую трубочку. Он сунул трубку обратно в рот и отвернулся.

Малинин насмешливо осмотрел широкую спину Савельева:

— Что я вижу, мне подставили спину! Ах, так! Вам неприятны наши речи? Отлично! Мы удалимся в мир иной! — и Гриша направился к пультовщице, которая стояла у открытых дверей пульта управления.

«Вот бесстыжий, вот бесстыжий!» — удивлялся и волновался Алеша, слушая весь этот разговор и наблюдая за Гришей, который как ни в чем не бывало спокойной и самоуверенной походкой подошел к кабине пульта, прислонился к косяку и начал разговор с пультовщицей. «Как он может?» Ему было неловко и стыдно за Гришу, который разговаривал с пожилым Савельевым так развязно и нахально, словно тот был ему ровней, парнем-однолетком.

Встревоженные плавильщики молчаливо суетились вокруг электропечи. Сменный мастер плавильного пролета Фомичев и плавильщик Мухамедов вдвоем спускали на печь аварийную площадку. В блоках визжали ржавые тросы, щелкали шестерни лебедки, и площадка, наконец, поровнялась с куполом печи. Закрепив тросы, Фомичев и Мухамедов взобрались на площадку, с нее перешли на купол и склонились над отверстиями электродов, вполголоса обсуждая, каким образом вытащить засевший там обломок.

Алеша любил смотреть на работу электропечи, она ему казалась олицетворением могущества человеческой мысли. Попросив у кого-нибудь синее стекло, он в свободное время подолгу простаивал у рабочего окна. Когда глаза привыкали к яркому свету, в раскаленной атмосфере печи, в трепещущем искрами воздухе можно было отчетливо видеть ослепительно-белые молнии, непрерывным потоком лившиеся с концов электродов.

Сама печь походила на котел, размерами с добрую избу, накрытую огромной крышей из огнеупорных кирпичей. Печь была подвешена над большим котлованом и могла свободно наклоняться, стоило только включить мотор. Тогда чугун вытекал из нее, как кипяток из чайника.

В круглом своде печи имелись три отверстия. Через них внутрь вводились электроды — черные графитовые стержни величиной с изрядное бревно. По электродам пускался ток, и между концами стержней и заполнявшим печь чугуном возникали вольтовы дуги, они-то и плавили чугун…

Теперь один из электродов сломался. Два целых были подняты вверх вместе с держателем, их концы еще дымились. Третий, отломившись почти у самого места крепления, так и остался в отверстии печи.

Под крышу проникли лучи зимнего солнца. Его желтые отблески осветили фигуры Фомичева и Мухамедова на куполе печи, будку разливочного крана, макушки сушильных печей в стержневом пролете, сплетения воздухопроводов и монорельсовых путей. В цехе было тихо: молчали формовочные станки, безмолвствовали встряхивающие машины на выбивке, неподвижно замерли ряды тележек на конвейерах. Эта тишина нарушалась только неугомонным стрекотанием вибраторов, доносившимся из другого конца цеха, из стержневого пролета: стерженщики не зависели от плавильщиков.

Непривычная тишина и отчетливое стрекотание вибраторов раздражали собравшихся у электропечи рабочих: ведь вот же работают, никакая авария им нипочем. И формовщики все нетерпеливее посматривали на купол печи, ожидая, что скажет Фомичев и долго ли им придется бездействовать…

Даже у Савельева появились признаки нетерпения: он все чаще вынимал трубку-носогрейку и все ожесточенней сплевывал в сторону. Наконец зычно крикнул:

— Эгей, Фомичев! Уснули вы там, что ли? Говори, чего делать будем! Если надолго — пойду дутье в вагранке остановлю…

Над перилами площадки показалось раскрасневшееся, потное лицо Фомичева; на куполе было жарко. Он вытер лоб дном фуражки, обнажив небольшую голову с редкими рыжеватыми волосами.

— Выключай вагранку, дядя Вася, ничего не поделаешь! Похоже, что до конца смены простоим, а то и больше…

Собравшиеся сюда формовщики недовольно заговорили, зря пропадала половина смены. На лице Савельева отразилось недоумение, он нахмурился:

— Что? Шуткуешь, Семен Кузьмич? Менять электрод за половину смены? Всего-то надо от силы час…

Фомичев суетливо надел фуражку.

— Излом такой дурацкий: не знаю, как и вытянем обломок…

— Отстряпались, выходит! — Дядя Вася, шевеля бровями, сердито осмотрел всех, сплюнул, раздавил плевок тяжелой ногой, сунул носогрейку снова в рот и круто повернулся, собираясь идти к вагранке. Но в это время он заметил, что сюда спешит начальник цеха Лукин.

Лукин торопился, издали вглядываясь в хмурые лица людей, в мерцавшее окно электропечи, в замерший в вышине разливочный кран. Он еще не знал, что произошло у плавильщиков, и только по хмурым лицам формовщиков догадался: авария.

Ему хотелось побежать, чтобы скорее добраться до места, узнать, в чем дело, что нужно предпринимать, но он сдерживал себя и только шел как можно быстрее.

— Что произошло? Почему собрались? Где мастер? — отрывисто бросал он, входя в толпу и посматривая во все стороны, волнуясь от того, что вот сейчас, сию минуту, он может увидеть тело погибшего или раненого человека. Он остановился почти вплотную перед Савельевым, узнав в нем плавильщика; остальные все были из других пролетов.

— Дядя Вася, что здесь происходит?

Савельев, подняв голову, опять зычно крикнул наверх:

— Семен Кузьмич, начальник цеха пришел! — ткнув чубуком на купал печи, он добавил: — Растяпы-то наши… Электрод сломали…

Лукин бросил взгляд на электроды — из трех на месте были два — и облегченно вздохнул: «Ну, с электродом они управятся быстро…» И тут же, поправив очки, строго осмотрел всех:

— По местам, товарищи! Что, вам нечего делать у станков?

— Нечего, Петр Алексеевич, — заговорили рабочие. — До конца смены, говорят, не тронемся… Конвейера полные…

— А уборка? Займитесь пока уборкой! По местам, товарищи! В чем дело, Фомичев? Причина излома?

На куполе было жарко, угарно, и спустившийся оттуда Фомичев дышал тяжело и прерывисто:

— Кто ее знает, Петр Алексеевич… Трещиноватый, видно, электрод попался — лопнул у самого отверстия. Не знаю, как и вытащим…

— Запасной имеете?

— В том-то и беда, что нету. Говорил я Халатову — не разрешил выписать, понадеялся, что электроды у нас новые. Понадеялся, а теперь вот что вышло… Пока выпишем, оформим, привезем, — глядишь, как бы второй смене не пришлось простаивать.

— О, чорт! — Лукин болезненно поморщился и прикусил губу — отсутствие запасного электрода осложняло дело, волокита с выпиской могла серьезно затянуть время. — Как же вы это так? — Он уже перебирал в памяти людей, которых можно было бы послать за электродом — напористых и энергичных, — и с сомнением посмотрел на опаленное, красное лицо Фомичева. — Фомичев, за электродом отправляетесь вы. Добейтесь в отделе снабжения, чтобы выдали немедленно, оформлять будем потом. Положение в цехе вам известно? Действуйте!

— В лепешку расшибусь… — пробормотал Фомичев и крупным шагом побежал к выходу.

— А где же Халатов? — спросил Лукин, вспомнив, что он еще не видел начальника пролета.

— Где ему быть? В конторе сидит, докладную пишет. Под копирку, два экземпляра: один себе, а один пошлет… — сказал Савельев усмехаясь.

— Что за чушь? Разве ему не сказали, что плавка остановлена?

— Первым делом доложили, как же! — Савельев посмотрел на Лукина, ожидая, что тот спросит еще что-нибудь, но тот не спросил, и Савельев продолжал сам: — Вышел, посмотрел свысока, словечком не обмолвился и обратно к себе в кабинет, словно его дело и не касается. Видно, докладную не дописал…

Он хотел еще что-то сказать, но Лукин резко его оборвал:

— У нас, товарищ Савельев, вагранка на полном ходу, посмотрите за ней…

— Это верно! Пойти дутье снять, — добродушно согласился дядя Вася. Однако вместо того, чтобы пойти, пригнулся к Лукину и негромко сказал: — Гирей он у нас на нотах, Петр Алексеевич! Не дает вздохнуть, хоть ты что!

— Кто — он?

— А вот он! — кивнул Савельев в сторону антресолей, где была расположена конторка плавильного пролета и, повернувшись, пошел к вагранке.

Из конторки вышел Халатов. Взявшись за поручни, он спокойно осматривал плавильный пролет, переводя глаза с предмета на предмет, с механизма на механизм. Все стояло, везде было тихо, умолкло даже гудение вдуваемого в вагранку воздуха — наверное, Савельев уже успел выключить воздуходувку, — а на полном, круглом лице Халатов а не было заметно никакого беспокойства или тревоги. Только, встретившись взглядом с Лукиным, он чуть-чуть дрогнул и торопливо отвел глаза в сторону.

Спустившись с антресолей, Халатов направился к электропечи. Низенький и полный, он двигался, далеко откинув назад плечи и выпятив грудь, стараясь пошире раздвигать ноги, чтобы походка казалась решительной и солидной. Но ничего из этого у него не получалось, шаги попрежнему оставались шажками, а походка — семенящей и мелкой. Его круглое лицо с бесформенным крупным носом и щеточкой коротко подстриженных усов выглядело спокойным и равнодушным, но это было деланное равнодушие, напускное спокойствие.

— Приветствую вас! — сухо кивнул он Лукину.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Пожалуйста. В чем дело? Идемте в конторку.

— Вы знаете, что здесь происходит? — нетерпеливо спросил Лукин, когда они отошли от печи.

— Безусловно! Пока я еще начальник плавильного пролета… — небрежно ответил Халатов.

— Послушайте, Халатов! — волнуясь, проговорил Лукин, не обращая внимания на насмешливый тон начальника пролета. — Цех стоит, а вы бездействуете! Как вы можете? — Он был возмущен до глубины души и не находил слов, чтобы выразить свои чувства, только непрестанно поправлял очки.

— Чего вы кричите? Не на такого напали! — Халатов разозлился и уставился на Лукина все более округляющимися глазами: — Зачем пришли? В чем дело? Чего вам нужно?

— Мне нужно, чтобы пролет работал!

— Будет работать! Еще что?

— Как он будет работать, когда вы ничего не предпринимаете?

— Откуда вам известно, что я предпринимаю? Вам хочется, чтобы я сам полез электрод менять? Не выйдет! У меня в пролете есть люди, пусть они этим и занимаются! Я цехом руководил, а уж пролетом как-нибудь сумею, не учите!

— Запасных электродов нет. Что вы будете ставить?

— Вас спрашивать не буду!

В конторку вошел Соломин, и они замолчали, вглядываясь друг в друга недобрыми глазами.

— Здравствуйте! Стоим? — спросил Соломин, делая вид, что не заметил напряженной атмосферы. Ему никто не ответил. — Алеша Звездин просится осмотреть электропечь. Интересуется парень. Разрешим, товарищ Халатов?

Халатов пробормотал что-то невнятное, и Соломин, открыв дверь, крикнул Алеше:

— Полезай, Алеша, взгляни! — Соломин повернулся к Лукину: — Надолго застряли, Петр Алексеевич? Что предпринято?

— Что тут предпримешь? Послал за запасным электродом. Привезут — поставим, — неохотно ответил Лукин.

— Даже запасного не оказалось? Как же так, хозяин пролета? — обратился Соломин к Халатову.

— Хозяин? — изображая сильное изумление, Халатов высоко поднял брови, а под щеточкой усов появилась злая усмешка. — Извиняюсь, в таких случаях я не хозяин! Хозяйствуйте вы!

Он повернулся и вышел из конторки.

— Вот так штука! — Соломин озадаченно поглаживал под бородок. — Самоустранился, значит!

— Он доведет меня до того, что я его отстраню от работы. Пускай тогда пишет докладные… под копирку… — сказал Лукин.

— Да, конечно, поступочек! — Соломин помолчал, обдумывая выходку Халатова. — Но горячиться не будем, Петр Алексеевич. Надо печь пускать… Цех-то стоит!

— Да, печь! Самое главное сейчас — печь! — и, уже не слушая что-то продолжавшего говорить Соломина, тут же забыв о Халатове, Лукин молча направился к лестнице и поднялся на аварийную площадку.

Там, разговаривая, стояли Алеша и Мухамедов. Они посторонились, пропуская Лукина к электродам, и продолжали спорить.

— Как его вынимать будешь, когда он нехорошо сломался? — слышалась скороговорка Мухамедова. — Я так думаю, пускай горит себе. Час прогорит, два прогорит, три прогорит — все равно сгорит. Тогда остатки через окно — готово дело!

Лукин понял, что они говорят о том, как вынуть обломок электрода из отверстия.

— А цех? Три часа должен стоять? Так? — возразил Алеша.

— Придумай, что делать? А?

Они спустились на купол, рассматривая торчащий в отверстии обломок электрода. Положение, и в самом деле, было трудное.

Сломался электрод в верхней части, около держателя. Скользнув после поломки вниз, он уперся одним концом в подину печи, а другой оказался вровень с отверстием и наглухо его закрывал.

— Весь вопрос в том, как его вытащить! — задумчиво, как бы про себя, сказал Лукин и оглянулся на рабочих. — Верно, товарищи? С таким электродом можно еще поработать.

Мухамедов засуетился:

— Товарищ начальник, ты только меня слушай: вытащить нельзя — пускай горит! Час прогорит, два прогорит…

— Потом чугун остынет, гореть перестанет, и обломок останется? И мы будем сутки копаться, чтобы его выскрести? Эх, Мухамедов, ведь ты старый плавильщик! Надо зацепиться и вытащить!

Мухамедов отошел, обиженно пожав плечами: делайте, как даете!

Алеша смотрел на плотно закрытое обломком отверстие и упорно думал: как зацепиться и вытащить его оттуда, не повредив ни купола, ни сам обломок, чтобы можно было вставить его в держатель и работать, пока привезут новый электрод. Да, задача! Никакой петли не накинуть, никаким крюком не зацепиться…

— Как пробка в бутылке сидит! — сказал он тихо, но Лукин услышал его и быстро повернул голову:

— Пробка? Знаешь, что? Это дельно может получиться! Пробку штопором вытаскивают…

— Таких штопоров, чтобы электроды вытаскивать, наверно, еще и на свете нет! — засмеялся Алеша. — Разве скобу заколотить?

Он стал серьезен, поняв, что задумал Лукин: что ж, ведь может получиться!

— Скобу, говоришь? А если винт? — размышлял Лукин.

— Винт, конечно, лучше, да ведь где его взять? — задумчиво размышлял Алеша. — Скобу проще приспособить…

— Нет, винт, только винт! — решительно сказал Лукин. — Скоба не выдержит тяжести, графит очень хрупок…

Выход был найден, и Лукин удовлетворенно потирал руки. Он послал за ремонтниками, и через несколько минут Алеша и Мухамедов с помощью вороша ввинчивали в торец электрода большой старый винт.

Над краем площадки появилась круглая стриженая голова, с крошечной кепкой на макушке. Грише Малинину надоело судачить с пультовщицей, и он решил тоже побывать на куполе электропечи.

— Мой привет вам! — бодро провозгласил он. — Как у вас тут пламенно и жарко! Вижу, на печи геройски трудится мой приятель Алеша Звездин, и я не могу себе позволить…

— Берись за вороток, — приказал ему Лукин.

— С огромным удовольствием применю нерастраченные силы… А ну, Алеша, нажмем! Посторонись, плавильщик, из тебя уже пар идет!

Он отстранил запыхавшегося Мухамедова и вместе с Алешей начал крутить вороток. Винт с хрустом вгрызался в хрупкую черную массу электрода…

К головке винта привязали трос подъемного крана. Наступил самый трудный момент — вытаскивание электрода из отверстия.

— Осторожней! Как можно спокойней и тише! — предупреждал крановщика Лукин.

Трос натянулся, электрод стал медленно двигаться вверх.

— Дедка за репку, бабка за дедку, тянут-потянут — вытянуть не могут! — смеялся Гриша и толкал Алешу локтем. — Смотри, смотри, вылезает, как репка из гнезда…

Они стояли по краям купола, чтобы не пришибло, если электрод сорвется с винта. Момент был опасный, Алешу злила болтовня Гриши, он хотел его оборвать, но в эту минуту электрод вышел из отверстия и повис в воздухе, сверкая раскаленным концом. Золотые капли расплавленного чугуна грузно падали на темную поверхность купола.

Электрод укрепили в держателе. Лукин приказал всем сойти с купола. Аварийную площадку подняли, и пультовщица заняла свое место в стеклянной кабине. На шины подали ток, из печи метнулся длинный язык пламени, она ровно и сильно загудела…

Формовщики зашагали к своему пролету, и Гриша Малинин несколько раз оглянулся на печь. Там, где они только что стояли, теперь бушевали тяжелые серые клубы дыма, то и дело появлялись и исчезали языки пламени. И дым, и пламя, глухо гудя, поглощала огромная пасть вентилятора, нависшая над куполом.

— Ожила, старушка верная моя! — смеясь, сказал Гриша. — А ведь, знаешь, приятно! Была печь мертвая, слепая, темная, а теперь живет и работает. Честное слово, приятно! Как хороший счет на футбольном поле…

— Особенно, когда сам руки приложил…

— Эх, и поработаю я сегодня! Раззудись плечо, размахнись рука!

— Ты сколько с утра выставил? — спросил Алеша. — Пустяки, полсотни не наберется…

— Да, придется поработать. Половины нормы нет.

— Не в этом дело! Настроение, настроение у меня, Алеша!

Малинин встал за свой станок, а Алеша пошел дальше, размышляя об этом чудаковатом, порывистом парне. «Настроение, настроение! Не настроение, а лень-матушка! Вот ее-то и надо из тебя вышибать!»

Вереница конвейерных тележек тронулась с места, но прежде чем Алеша успел набить и выставить форму, тележки остановились. Потом опять двинулись вперед и снова остановились. Так повторилось несколько раз. Это значило, что плавильщики не справляются с заливкой и надо ждать, пока забитый опоками конвейер совершит свой обычный полный круг, и потерянный во время простоя темп работы будет восстановлен.

Алеша бросил набивку и занялся уборкой станка. Этим же были заняты и другие формовщики. Однако один из станков продолжал работать. В пролете было еще тихо, и одинокое постукивание формовочного станка звучало особенно громко, словно дятел долбил в глухом сосновом бору.

Алеша отыскал глазами этот станок: работал Гриша Малинин. Лицо у него было сосредоточенным, почти хмурым, он внимательно следил за тележками, и стоило появиться поблизости пустой, как Гриша сразу заставлял ее готовой формой. Казалось, он готов был совать опоки в промежутки между тележками, лишь бы не потерять напрасно ни одной минуты.

«Молодец! — одобрил Малинина Алеша. — Я так и думал, что он может здорово работать».

В проходе между станками показалась Клава. На этот раз она была не одна: рядом с нею шел Саша. Девушка на ходу дочитывала какую-то бумагу. Когда они подошли совсем близко, Алеша увидел, что Клава читает стихи, написанные крупным сашиным почерком.

— Написал? — усмехнулся Алеша.

— А ты думал? Взял и написал, у меня это недолго, стоит захотеть, — самодовольно ответил Саша.

Клава прочитала стихотворение еще раз, подумала, сказала:

— Ничего получилось. Я думаю, подойдет. Немного, конечно, пошлифуем…

— И шлифовать нечего. Все сделано — первый сорт!

— Авторам всегда кажется, что у них первый сорт, а вдумаешься — иногда такая дрянь, что уши вянут…

— Вот как! Дрянь? Давай обратно! — Он шагнул к Клаве, стараясь вырвать у нее бумагу.

— Не дури, это не про тебя. Раз сказала, что подойдет, значит — подойдет!.. Что случилось у плавильщиков, Алеша? Я была на совещании у главного технолога, ничего не знаю, а Николай Матвеевич пришел в партбюро такой расстроенный, что у меня нехватило духу его расспросить…

— Электрод сломался, печь вышла из строя, вот уже полтора часа стоим, да и Халатов опять разругался с Лукиным…

— Вечно у этих плавильщиков что-нибудь да не так. Пойду посмотрю, что у них там делается…

Она направилась в плавильный пролет.

Саша был слегка разочарован: он ожидал, что Клава будет поражена тем, что он досрочно написал стихотворение и, по меньшей мере, похвалит его, а она даже не удивилась, сунула стихотворение в карман и ушла.

Он раздосадованно следил за девушкой, пока та не исчезла в плавильном пролете, потом обратил внимание на сердитый вид и усердную работу Гриши Малинина.

— Гришка-то! — невольно воскликнул он. — Алеша, ты только посмотри на Малинина! Пластает так, что пыль столбом идет…

— Видел уж… — сказал Алеша, взглянув в конец пролета. — Здоров работать, это сразу видно.

— Да ты посмотри, — удивлялся Саша, — форму некуда выставить, вот беда! Ишь, расстроился! Что это с ним сегодня?

Малинин с грохотом и треском набил опоку и остановился, высматривая, куда ему поставить форму. Пустых тележек не было, и юноша зло сплюнул.

— Настроение пришло, — заметил Алеша. — А что ты думаешь? Если Гришка возьмется за дело, он нас с тобой наверняка обставит.

— Это Гриша-то? Что ты, Алеша! Ему футбол подавай, это да! Уж скорей я в передовики выйду, а не он…

— Выйдешь, как же! Сколько раз я тебе предлагал в один переверт научиться работать, а ты что? Неохота да не стоит — вот и весь твой разговор.

— Придет и мое время, подожди! — произнес Саша, принимая значительный и загадочный вид.

— Когда?

— Придет, подожди!

— Не в первый раз слышу! Эх, Саша! Ты видел, какой сегодня лозунг вывесили инструментальщики? «Сделаем наш инструментальный цех стахановским!» Вот! А мы даже у себя на заводе не можем первого места завоевать. Народ везде поднимается, а мы… У Гриши Малинина настроения нет, Саше Серову переучиваться не хочется, в плавильном пролете авария с электродом, а плавильщикам и дела нет. Вот так и идет у нас все комом!

Он махнул рукой и с ожесточением снова взялся за очистку станка.

Слова Алеши о том, что инструментальщики всем цехом начали борьбу за стахановский цех, поразили Сашу. Он снял шапку и взъерошил свои курчавые черные волосы.

— Всем цехом? — пробормотал он.

Затем надел шапку и стал перебирать расставленные около станка опоки, пощупал модель. Внезапно начал работать, крикнув Алеше:

— Посмотри-ка за мной, Алеша!

Медленно, с остановками он проделал с пустыми опоками все операции работы в один переверт.

— Так? — спросил он Алешу.

Алеше не понравилась сашина работа. Слишком уж неуклюже и нескладно выглядели привычные и знакомые приемы в исполнении Саши. Долго же Серову придется набивать руку, пока он научится работать по-настоящему! Однако, чтобы не испортить другу настроение, он все же похвалил:

— Почему не так? Все так! Пойдет дело, будь уверен!

Саша хотел сдержаться, не подать и виду, что ему приятна похвала, но не вытерпел и улыбнулся:

— Вот видишь! А ты говорил, что у меня характера нет. Есть!

— Характер — дело наживное. Нет — так будет, — неопределенно ответил Алеша.

Саша с недоумением взглянул на друга: как он спокойно и равнодушно это произнес! Ему вспомнилась Клава — равнодушно прочла стихотворение, сунула его в карман и ни одного хорошего слова не сказала. А теперь Алеша ответил так холодно и сухо, словно он и не верит совсем, что у Саши может быть твердый характер.

— Эх, Алеша, Алеша! — обиженным тоном произнес Саша. — Не знаешь ты совсем, что у меня здесь вот, на сердце, делается!

— Сам-то ты едва знаешь, что у тебя там делается! — ответил Алеша.

Занятый уборкой, он был зол. Не легко выгребать землю из таких мест в станке, куда она, кажется, никак не могла попасть, а все-таки попала, как будто затем, чтобы досадить Алеше. Надо, обязательно надо придумать какую-нибудь штуку, чтобы было поменьше возни с землей во время уборки. Надоело!

Саша улыбался, посматривая на алешин станок, на опоки, на самого Алешу взглядом победителя. Теперь он был уверен, что будет работать по новому способу — в один переверт. Не придется Алеше его больше укорять, нет! Пусть не думает, что только он один может хорошо работать! Все могут, если по-настоящему возьмутся за дело, и он не отстанет от других, будьте спокойны!

Улыбаясь, он встретился глазами с Клавой, возвращавшейся из плавильного пролета.

— У плавильщиков дело налаживается, сейчас будете работать нормально! — объявила она. — Сам Халатов из конторы вышел, пробы берет, за разливкой смотрит, от печи не отходит. Кричит на всех, Семена Кузьмича загонял совсем… Командует!

— Теперь хорошо командовать, когда ему электрод на печь поставили. Небось, во время аварии не командовал, в конторку запрятался… — Алеша выпрямился и взглянул на электропечь.

— Ну, а ты что так заулыбался? Новая рифма в голову пришла? — обратилась к Саше Волнова.

— Он в один переверт собирается работать, вот и радуется! — сказал Алеша.

— Неужели? Саша! Вот молодец!

Саша совершенно ясно увидел, что у Клавы потеплели глаза, стали ясными, лучистыми. Они смотрели на Сашу без насмешки и пренебрежения — ласково, радостно.

— Посмотри-ка, Клавдия Афанасьевна! — воодушевленно сказал он, берясь за опоки.

Саша повторил все приемы работы в один переверт. Получилось даже лучше, чем в первый раз. Критически наблюдавший за ним Алеша одобрительно кивнул головой, не найдя к чему придраться: выполнил он медленно, правда, но зато точно и правильно.

А Клава даже всплеснула руками:

— Ведь получается у него! Правда, Алеша?

— Ты с землей попробуй, — предложил Алеша.

— Пожалуйста, могу с землей! В чем дело?

Набивка опок формовочной землей была проделана еще медленней, но все же Саша справился и с этим.

Конвейер все еще стоял. Ставить форму было некуда, и Саша высыпал землю из опок тут же, под только что очищенный станок.

Клава пожала Саше руку и заторопилась:

— Как говорят моряки: держись, Саша, направление правильное. А я побегу, мне еще в комитет успеть надо…

Саше хотелось проводить девушку и по дороге поговорить. Он рванулся за ней.

— Погоди-ка! — голос Алеши звучал строго.

Саша нехотя вернулся:

— Ну, чего тебе? — нетерпеливо спросил он, посматривая вслед Клаве, чтобы заметить, в какую дверь она выйдет из цеха.

Она вышла в правую, значит, поднялась к себе в техчасть. Можно будет встретиться с нею на улице.

— Насвинячить на моем станке сумел, а землю кто убирать будет? Бери лопатку и подгребай! — сказал Алеша.

Саша посмотрел на лопату продолжительным взглядом, слоено никогда раньше ему такой вещи видеть не приходилось. Потом вздохнул и медленно, с усилием, но отчетливо произнес:

— Землю я уберу, не беспокойся… Только ты на меня больше так, Алешка, не кричи! Вот!

Алеша взглянул на него удивленно: что случилось с другом? Чего разобиделся?

— Чудак ты, Саша! Я бы сам сделал, да некогда. Видишь, конвейер тронулся, надо опоки выставлять.

Саша посмотрел на конвейер, но вряд ли он различал движение конвейерных тележек, — так сосредоточенно он прислушивался к тому, что происходило внутри него.

— А ты все-таки не кричи на меня! — опять с необычайной для него серьезностью медленно проговорил он и начал убирать землю.

Первый раз за все время совместной жизни он разговаривал с Алешей таким тоном. Теперь он был уверен в своих способностях, в своих силах и явно хотел добиться, чтобы Алеша и все другие разговаривали с ним, как равные с равным, а не так, как до сих пор, — чуть-чуть снисходительно и насмешливо. Он решил доказать, что у него есть характер, и делал это, как умел.

Алеша ничего не ответил. Да ему и некогда было: подкатились пустые тележки, надо было выставлять формы.

Наступал вечер, в комнате потемнело. На потолке над алешиной кроватью появился световой квадрат — это на улице включили фонари.

Коля рассматривал переливавшиеся разноцветными искорками морозные узоры на окне. Он хотел вздремнуть перед сменой, но никак не мот уснуть, так его разволновала картина «Падение Берлина», которую он только что посмотрел в новом кино.

Надо будет обязательно написать отцу в колхоз — пусть посмотрит ее и вспомнит, от кого он получил свои три ранения. Гитлер! С какой ненавистью говорил о нем народ! Теперь Коля увидел его, как живого. Психопат, смотреть тошно, а сколько людей погибло из-за него, сколько горя перенесли все! Как только земля носит таких гадин!

Ну и дали же жару гитлеровцам, вовек не забудут! Один Алексей Иванов сколько их наколошматил… Такой здоровяк, настоящий богатырь! Хорошо быть таким силачом!

Будет война или нет? От всей души он хочет, чтобы войны не было, чтобы всегда был мир. Сколько еще заводов на Урале можно построить! Какие урожаи вырастить в колхозах!

А Алексей Иванов — чудак! Встретился с товарищем Сталиным и до того растерялся, что даже имя-отчество Иосифа Виссарионовича перепутал. Коля засмеялся, вспомнив, как Алексей Иванов чуть не сшиб с ног провожавшего военного, когда увидел товарища Сталина, — так попятился. Чудак этакий, чего растерялся! Небось бы, он, Коля…

Коля запнулся в своих размышлениях. Ему показалось, что он напрасно храбрится. Вряд ли сам он оказался бы смелее, если бы довелось встретиться с товарищем Сталиным. Алексей Иванов хоть потом разговорился, даже про любовь свою рассказал, а он, Коля, наверно, не сумел бы и слова вымолвить… А все-таки хорошо было бы увидеть товарища Сталина!

А что? Такое может случиться. Поставит Коля свой рекорд, услышит об этом товарищ Сталин, скажет тому самому военному: «Пригласите ко мне формовщика Николая Кострова. Хочу узнать, почему не все формовщики работают так, как товарищ Костров».

Коля встал, выпил воды и постарался себя успокоить: где там рекорд, когда он еще только-только справляется с нормой! Вот поработает годика три-четыре…

Алешу, если он сумеет выдать за смену тысячу опок, вполне могут пригласить. Он заслужил это, ни у кого в пролете нет такой высокой выработки, как у Алеши, даже старые формовщики отстали. Ведь приглашал же министр к себе в Москву Зину Захарову, станочницу из механического цеха. И не только сам с нею беседовал, а даже попросил выступить перед академиками, профессорами, инженерами, рассказать об опыте своей работы. Тоже, наверно, растерялась. Алешу надо непременно предупредить, чтобы готовился. А то придет приглашение, как снег на голову, растеряется Алеша не меньше, чем Алексей Иванов…

…Коля проснулся от стука открываемой двери.

— Отдыхаешь? — спросил его Алеша, проходя к своей кровати.

— Отдыхаю. Вот что, Алеша, я сказать тебе хочу. Ведь тебя могут вызвать в Москву, так что ты будь к этому готовый…

— В Москву? Зачем в Москву?

— А вдруг товарищ Сталин захочет с тобой поговорить?

Алеша изумленно рассматривал Колю:

— Тебе что, сон такой приснился?

— Ничего не сон. Я «Падение Берлина» смотрел. Там товарищ Сталин одного сталевара к себе пригласил, так тот совсем растерялся. Вдруг и тебя пригласит, и ты тоже растеряешься?

Алеша засмеялся:

— Чудак ты, Коля! Не бойся, не растеряюсь.

Коля обиженно поджал губы:

— Ну, знаешь, всяко может случиться. Мне — что, я тебя предупредил, а ты как знаешь…

— Спасибо, Коля! Только я не думаю, чтобы такое случилось. Для этого надо настоящим героем труда быть…

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Так ты уже ходил в кино? Хорошая картина? — спросил Алеша.

— Хорошая, — холодно ответил Коля.

Он был недоволен, что Алеша так спокойно и равнодушно отнесся к его словам. Он уже верил и даже гордился тем, что вот случится же такое, пригласят его товарища Алешу Звездина в Москву, если не к товарищу Сталину, то, по крайней мере, к министру. Теперь радостное чувство омрачилось: не верит Алешка, а ведь такое может быть!

— Я хотел вместе с тобой пойти. Ну, раз ты уже посмотрел… — Алеша нерешительно замолчал и подошел к окну.

Там виднелись ярко освещенные окна противоположного дома. В одном из них на легкой занавеске был отчетливо виден силуэт женщины, читающей книгу.

Идти в кино одному или не идти? Раньше Алеша, не задумываясь, пошел бы один, но сегодня… Клава сказала, что она тоже собирается в кино. Вдруг он ее там встретит?

Непонятная нерешительность охватила Алешу. Он нисколько не робел перед девушкой, встречаясь с нею на производстве. Спокойно разговаривал о цеховых и комсомольских делах, иногда даже подшучивал над нею. Но ни разу ему не приходилось встречаться с Клавой один на одни в нерабочей обстановке. И не только с нею, но и ни с кем из девчат.

Его все больше охватывало непонятное волнение, смешанное с робостью, радостью и надеждой, словно вот-вот в его жизни должно случиться что-то очень значительное, важное, неповторимое. В первый раз он испытывал такое чувство и чуть было не решил не ходить в кино. Но очень хотелось пойти и увидеть Клаву.

Коля с любопытством наблюдал за тем, как наряжается Алеша. Совсем непохоже было, чтобы он собирался в кино: надел шелковую рубашку, долго мучился с галстуком, пока не затянул его в огромный узел, вытащил из шифоньера новый, недавно купленный бостоновый костюм, желтые ботинки с подошвой в палец толщиной.

Коля не удержался и заметил:

— В кино ведь не раздеваются…

— Надо же когда-нибудь и костюм носить, — смущенно возразил Алеша.

Он надел пальто, шапку и еще раз повернулся перед зеркалом. В зеркале стоял высокий, широкоплечий юноша с взволнованным и немного тревожным взглядом.

«Как все-таки одежда меняет человека!» — удивился Коля.

…Новый кинотеатр был выстроен на пригорке и резко выделялся своими пятью фасадными колоннами на фоне окружавших его жилых домов. Все здание было выкрашено в светло-голубую краску, мягко подчеркивавшую белизну лепных карнизов.

Огромный плакат изображал воина с автоматом в руке, составленная из цветных электрических лампочек крупная надпись «Падение Берлина», ослепительные лучи прожекторов, в упор направленные на колоннаду театра, — все это еще более выделяло здание, придавало ему особенный, торжественно-праздничный вид. Театр, и в самом деле, был праздничным подарком. Еще недавно заводские юноши и девушки смотрели кино в старом бараке, с первых дней строительства приспособленном под кинотеатр.

Алеша два раза обошел здание кругом, по-хозяйски осматривая его со всех сторон. Он приходил сюда в последний раз летом, когда театр еще отстраивался. Со всех сторон здание окружали леса. Тогда здесь было грязно, замусорено, неприглядно. Не верилось, что может на пустыре вырасти настоящий дворец.

Хорошая профессия — строители! Когда они начинают свое дело — кажется, ничего интересного нет. Наоборот, много хлама и мусора, весь участок разворочен и перекопан. А когда закончат, неожиданно для всех, кроме строителей, появляется красивое здание — подарок народу.

У Алеши начали зябнуть ноги, и он вошел в кино.

В небольшом вестибюле все было еще новенькое, ослепительно чистое. Сверкали чистотой выложенные белыми кафельными плитками панели, блестели желтые, плиточные полы. Над оконцем кассы горела лампочка в матовом абажуре, освещая план зрительного зала.

Алеша опоздал на шестичасовой сеанс и взял билеты на восемь часов.

Пожилая контролерша в форменной куртке с галунами сидела у входа. Выражение лица у нее было торжественное, словно и для нее была непривычна и эта новая, еще не обношенная форма, и это новое помещение. Она приподняла бархатную портьеру и пропустила Алешу внутрь.

Полукруглое фойе освещала большая бронзовая люстра. Свет дробился на мелкие искры в хрустальных подвесках. В нишах стен были выставлены большие панно на темы Отечественной войны. Алеша пошел к картинам.

Откуда-то с вышины раздался громкий голос:

— Алеша, забирайся сюда, отсюда лучше видно!

Звуки гулко раскатились по пустому залу, на несколько секунд приглушив доносившуюся из кинобудки музыку.

Алеша оглянулся и оторопел: «Она!». На балконе, за отлитыми в алешиной литейке узорчатыми перилами — он их сразу узнал по рисунку, — стояла Клава. Сконфуженная неожиданной громкостью своего возгласа, она прикрыла рот ладонью, а другой рукой энергично махала Алеше, подзывая его к себе.

Алеша по винтовой железной лестнице взбежал на балкон.

Клава тоже приоделась. На ней было пальто с широким серым каракулевым воротником, обычный платок она сменила шапочкой из такого же серого каракуля. Она показалась Алеше необыкновенно красивой. Это была как будто не та Клава, которую он каждый день встречал в цехе, — особенная, праздничная Клава.

Алеша еще более смутился. Он торопливо снял перчатку, растерянно пожал ей руку, потом вспомнил, что они уже здоровались и не один раз. Не зная, что делать, он зачем-то снял шапку, сложил в нее перчатки и стал придумывать, куда же теперь девать все это имущество. Наконец засунул шапку подмышку, а ставшие непомерно длинными руки затолкал в карманы.

— Тебе нравится кино? Хорошо отделано, правда?

Не пришедший в себя Алеша неопределенно пробормотал:

— Не знаю, не огляделся еще…

Клаве показалось, что он чем-то расстроен, и она замолчала.

Озираясь во все стороны, Алеша увидел буфет. Буфетную стойку он заметил еще снизу, но все же сделал удивленное лицо:

— А-а! Здесь, оказывается, буфет есть! Пойду, посмотрю.

Он принес два брикета мороженого. Один неловко сунул Клаве, на другом развернул бумагу и начал есть сам. Они уселись за столик и долго молчали, делая вид, что всецело поглощены мороженым.

Чем меньше становился брикет, тем больше тревожился Алеша. Вот скоро начинать разговор, а о чем? Он подумал, что, пожалуй, проще всего купить еще по брикетке, но и от этой у него уже все оледенело во рту…

Разговор начался сам собой. Принужденность бесследно исчезла, лишь только были сказаны первые слова.

— Говорят, очень хорошая картина.

— Да, хорошая. Наш Коля уже видел ее, хвалит…

Он усмехнулся, вспомнив колины разговоры:

— Понимаешь, какой чудак. Прихожу домой, он мне и говорит: «Ты, Алеша, будь готов! Тебя, наверное, товарищ Сталин вызовет в Москву на беседу…» С чего ты взял? «А я картину «Падение Берлина» видел, там показано, как товарищ Сталин вызвал к себе одного сталевара и долго с ним беседовал…» Что ж из этого? «А вот выставишь за смену тысячу опок — и с тобой то же случится. Думаешь, так это незаметно и пройдет? Обязательно вызовут в Москву!» Придумает же чудак такое! Совсем еще мальчишка!

Алеша ожидал, что Клава вместе с ним посмеется над выдумщиком Колей. Но Клава даже не улыбнулась. Она вытирала платком кончики пальцев и задумчиво смотрела на Алешу.

— Мне кажется, Алеша, что Коля прав. Ничего невероятного нет. Вспомни-ка Зину Захарову! Простая деревенская девушка, ничем не примечательная, стала работать на заводе, проявила инициативу, об этом узнали в Москве — и пожалуйста! Зину вызвали на коллегию министерства, она выступала на всесоюзном совещании механиков… Ничего невероятного нет! Если ты добьешься тысячи опок за смену на таком участке, как формовка мелких деталей, — это будет большое дело. Незамеченным оно не пройдет, вполне могут вызвать на коллегию.

Алеша смотрел на Клаву немного встревоженно. Теперь уж и ему стало казаться, что поездка в Москву вероятна.

— Надеюсь, ты не загордишься, Алеша?

— И не подумаю.

— Правильно, не надо. Здесь дело совсем не в твоей персоне. Хоть ты какой рекорд поставь — это будет мало для страны. А вот когда сотни тысяч формовщиков Советского Союза станут формовать столько же, сколько формует Алеша, вот тогда будет огромное, государственное дело. Разве можно этого добиться без Москвы, сам посуди? Вот в чем тут дело, Алеша, а не в твоей особе!

С Алешей произошло то, что уже случалось с ним не раз: он посмотрел на себя, на свой труд не с обычной, будничной, а с другой, государственной точки зрения. Еще и сегодня он думал, что тысяча опок — только его, алешино, дело. Сможет он — даст тысячу, не сможет — не даст, никого это не касается. Будет удача — поинтересуются цеховые руководители. Быть может, придет посмотреть его работу директор завода, обязательно придет секретарь из парткома и кто-нибудь из комитета комсомола. Не будет удачи — ну, и что же? Значит, напрасно старался, только и всего…

Никогда ему еще так ясно не представлялось, что его борьба за тысячу опок — частичка общей борьбы всех формовщиков страны за высокую выработку. Алеша должен бороться за то, чтобы каждый мот давать по тысяче опок на формовке мелких отливок. Каждый, а не он один!

Несколько смущенный грандиозной задачей, Алеша сказал:

— Да, без Москвы такого дела не решить! — подумав, добавил: — Лучше бы ты, Клава, не рассказывала про это — неспокойно стало. Не осрамиться бы! Сам-то я до этого не додумался…

— А я давно думаю. Такую и себе задачу ставлю — вперед двигать формовочное дело. Без этого на машиностроительном заводе никак нельзя. Тебе я ничего не говорила, потому что… Между прочим, я была у механиков. Обещают на днях поставить педаль на твой станок.

— Посмотрим. Они давно обещают. А сифон?

— И сифон обещают. Только не так скоро…

— Вот бы еще с землей решить дело!

— А что с землей?

— Понимаешь, за смену ее столько нападает у станка — чистое мучение убирать после работы. Я хотел поставить ящик и всю лишнюю землю смахивать в него.

— Ничего тебе это не даст, — покачала головой Клава. — Рабочее место у тебя тесное, ящик поставить некуда. Даже если сумеешь втиснуть его, все равно часть земли будет просыпаться. Лучше к бункеру подвесить коробку-мерку. В нее земли должно входить ровно столько, сколько нужно для набивка одной опоки. Формовщик открывает мерку, и земля валится в опоку, ни одной крошки лишней.

Алеше это не понравилось:

— Двойная работа! Сперва надо открывать бункер, засыпать землю в мерку, потом открывать коробку и сыпать в опоку. Сосчитай, сколько лишнего времени!

— Уже считала. В том-то и трудность, чтобы придумать такую конструкцию, при которой все бы делалось одним нажимом на педаль: сначала бы высыпалась земля из мерки, потом автоматически открывались бы челюсти бункера, и земля снова заполняла бы мерку.

— Сложная штука. Надо попроще…

— Проще всего решетчатый пол под станком с транспортером. Тогда бы у тебя ни пылинки не оставалось на станке, все валилось бы под пол. Но это дело пока невозможное, надо полную реконструкцию пролета делать…

— Чего же сразу не сделали?

— Ты знаешь, в какое время завод строился? В войну! Иногда и крыши не было, а станки уже работали на полный ход, под открытым небом.

…Война! Много было на заводе разговоров и воспоминаний об этом суровом и трудном времени. Станки заносил снег, руки примерзали к металлу, а люди работали: заказ для фронта. Разве тут до решетчатого пола было? Скорей бы хоть крышей накрыться!

Давно ли это было? Давно ли на этом месте пустыри тянулись, летом картошку сажали, а теперь здесь вырос целый поселок. И так — везде, строительство развернулось по всему Уралу, по всей стране. В Москве вон какие высотные здания растут. Как в сказке. А великие стройки коммунизма на Волге, Дону? Вот бы где поработать!

— Знаешь, Клава, — задумчиво сказал Алеша, — я вспомнил твою беседу в красном уголке. Помнишь, о социализме и коммунизме. Ты говорила: социализм отличается от коммунизма тем, что при социализме каждый должен трудиться по способности, а получать по труду, а при коммунизме каждый будет трудиться тоже по способности, а получать — по потребности. Так?

— Примерно, так. Это один из принципов коммунизма.

— Теперь дальше. Вот я работаю по способности. Никто не посмеет мне сказать, что я какую-то свою способность припрятал от народа, от производства. Все, что у меня есть, все отдаю заводу! — Он широко распахнул руки, точно открывая всего себя. — Так? Ты согласна с этим?

— Согласна.

— Хорошо. Получаю я по две тысячи рублей в месяц. Мне этого вполне хватает на все мои потребности. Ведь я так понимаю потребность, чтобы человек ни в чем не нуждался, чтобы у него было все для жизни, чтобы он мог работать со спокойной душой.

— Потребность нормального человека…

— Вот именно: потребность нормального человека. Значит, так: вот эти потребности нормального человека я уже сейчас могу удовлетворить полностью. Значит, что? Могу я сказать, что живу уже при коммунизме? Могу я так сказать или не могу?

— Прямо сказать? Так вот и сказать?

— Ну да, прямо и откровенно. Как ты понимаешь это дело…

— По-моему, можешь… И не можешь…

Алеша отодвинулся, откинулся на спинку стула, оперся руками в край стола и негодующе посмотрел на Клаву:

— Нехорошая у тебя привычка, Клава, — вечно посмеиваешься над людьми. Недаром Саша жалуется на тебя…

— Я не смеюсь, Алеша…

— Зачем же ты меня путаешь? Неужели нельзя прямо ответить?

— Нельзя так просто ответить на такой вопрос… Ну, хорошо, хорошо! — заторопилась она, заметив нетерпеливое движение Алеши. — Я отвечу так, как сама думаю… Можешь ты так говорить потому, что ты, как член социалистического общества, в самом главном уже живешь по-коммунистически, — это правильно. Ведь социализм и коммунизм не стоят где-то далеко друг от друга, не отгорожены китайской стеной. Они — рядом, они две фазы, высшая и низшая, одного коммунистического общества. Много, очень много коммунистического уже есть в нашем социалистическом обществе, стоит только повнимательнее присмотреться. С каждым днем это новое, коммунистическое, увеличивается и растет. Мы с тобой уже во многом являемся членами коммунистического общества… Что же тут удивительного, что при социализме Алеша Звездин живет так, как полагается жить при коммунизме?

— Так, хорошо, понятно! А почему я не могу так говорить?

— Алеша, как ты не понимаешь! Речь-то идет не о том, как живет стахановец Алеша Звездин, а о том, как все члены общества живут. Ведь как я вам говорила: от каждого по способностям, каждому по потребностям. От каждого и каждому! Ответь на такой вопрос: получает сейчас наше общество от каждого по его способностям?

— Лодыри еще есть, чего там и говорить…

— Вот видишь! А дает ли оно каждому по его потребностям?

— Тоже нет.

— Вот в чем и дело. Ты понял?

Алеша сосредоточенно размышлял. Клава продолжала:

— Кроме того, учти, что у коммунистического общества не только один признак — принцип распределения продуктов. Еще целый ряд условий, которыми определяется коммунизм. Почитай Ленина и Сталина, у них есть замечательные высказывания. Тогда тебе будет ясней…

Они помолчали. Фойе медленно заполнялось народом. Стало шумно.

— А знаешь, — сказал Алеша, — сегодня на меня Саша ни с того ни с сего разобиделся…

— А что такое?

Алеша рассказал, как он попросил Сашу убрать землю, высыпанную из пробной опоки, и как Саша потребовал, чтобы он, Алеша, на него не кричал.

— Ты и в самом деле кричал?

— Ничего подобного. Просто сказал, что раз насвинячил за моим станком, так надо и убрать…

— Вот видишь! Все-таки оскорбительно! — Клава подумала и продолжала: — Ты обязан изменить к нему отношение. Подумай, какие он сегодня победы одержал: стихотворение написал раньше срока, работать начал в один переверт. Разве это пустяки? Для него очень много, по крайней мере, на один день. А ты ему? Знаешь, поговорка есть: тверди человеку все время, что он свинья, он и в самом деле захрюкает… Я и сама неверно подхожу к некоторым ребятам — к Грише Малинину, к Симе Черновой.

Внизу прозвенели звонки. Вторя им, билетеры загремели кольцами, отодвигая портьеры над входами.

Алеша и Клава спустились с балкона и вошли в зрительный зал. Небольшой, выкрашенный в светлокремовые тона, окаймленный лепными карнизами, он выглядел очень уютно. Так же, как и в фойе, под потолком широко раскинула бронзовые лучи сверкающая люстра в форме пятиконечной звезды.

— Как хорошо, что мы теперь имеем свой кинотеатр, да еще такой красивый! Правда, Алеша? — сказала Клава.

— Еще бы! К лету еще и стадион построим…

— Построим!

Они уселись на места.

Люстра медленно погасла, замелькали первые кадры картины…

Дом молодых специалистов, в котором жила Клава, находился далеко от кинотеатра, в восемнадцатом квартале соцгорода. У него было такое же высокое и просторное крыльцо, как и у алешиного общежития. Только и разницы заметил Алеша, что вместо ребрастого калорифера около ступеней были поставлены специальные металлические сетки.

Алеша проводил Клаву до крыльца, пожал ей руку и тут почувствовал, что кончики пальцев на правой руке занемели от мороза. Алеша с силой потер их о рукав пальто, чтобы восстановить кровообращение.

— Что такое, Алеша? Почему у тебя руки голые? Где перчатки?

— Потерял где-то.

— Как потерял?

Алеша помнил, что при встрече он сунул перчатки в шапку. Куда они из шапки девались — неизвестно. Когда выходили из кино, Алеша хватился перчаток, пошарил по карманам, не нашел и сунул правую руку под локоть Клаве, а левую — поглубже в карман. Дорогой было не плохо, даже приятно от близости клавиной руки, но все-таки кончики пальцев прихватило морозом.

— Вот так Маша-растеряша! И ты все время шел с голыми руками?

Она осмотрела алешины пальцы — кончики их побелели. Схватив комок снега, Клава начала энергично оттирать отмороженные места.

— Ну, как? Больно? — запыхавшись, спросила она.

— Как будто отошли…

— Сейчас же к нам! Сейчас же к нам! — строго повторила она, ухватила Алешу за рукав и потащила в дом.

— Зачем это, Клава? Пройдет и так! — бормотал Алеша, двигаясь за нею не особенно охотно, но в то же время и не упираясь.

Клава провела его в комнату отдыха, усадила на диван, а сама, на ходу распахивая пальто, помчалась отыскивать спирт и вазелин.

Алеша осмотрелся. Комната отдыха дома специалистов была обставлена мягкой мебелью, обтянутой белыми чехлами. По углам пышно раскинули свои огромные листья какие-то неизвестные цветы. Виднелось пианино, рядом с ним на небольшом столике — радиола. В рабочем общежитии ребята любили сразиться в домино, а здесь, видимо, эту игру не уважали — играли в шахматы. Других особых различий в комнатах отдыха Алеша не нашел.

Людей в комнате было немного. Кто-то возился с радиолой, она потрескивала и посвистывала. За столом две девушки читали газеты. У окна, под лапчатыми листьями цветов, двое играли в шахматы. Одного из играющих Алеша знал — это был механик литейной Солончаков.

Встретившись глазами с Алешей, Солончаков приветливо кивнул головой и опять погрузился в размышления. Приветливость Солончакова ободрила Алешу в этом незнакомом месте, он почувствовал себя свободнее и поудобнее устроился на диване.

— Сейчас мы тебя вылечим! — заявила Клава, появляясь с флаконом одеколона и банкой вазелина в руках.

Алеша терпеливо перенес все манипуляции и ничем не выдал той огненной боли, которой налились его пальцы. Его больше всего заботила мысль: как он будет завтра работать;?

— Да ты что, Алеша, деревянный, что ли? — удивилась Клава. — Ведь здорово больно, как ты терпишь!

— Что же, орать мне теперь? — спросил Алеша.

— Ну, все-таки, хоть бы крикнул, что ли! Помню, со мной такой случай был… Хочешь, я расскажу тебе, как я пальцы отморозила?

— Домой бы надо…

— И не выдумывай. Я тебя не отпущу, пока ты не согреешься! — Чтобы отвлечь Алешу от боли, она начала рассказывать:

— Понимаешь, это был самый первый день моей самостоятельной жизни. Вот когда я по-настоящему поняла, что значит быть комсомольцем. Это значит, прежде всего, — отвечать за коллектив, где бы и с кем бы ты ни был…

Село Биргильды, где она родилась, лежит отсюда километров за девяносто. Кончила Клава семилетку и встал вопрос: куда поехать учиться? Отец ее, сельский учитель, настаивал, чтобы Клава срочно поехала в город, в педагогическое училище.

— Воспитание детей — самое женское дело! — твердил он.

— Женское, для женщины, женщине! — возмущалась Клава. — Удивляюсь, папа, почему ты женщин выделяешь. Это обидно!

— А куда бы ты хотела поехать?

— Есть горный техникум. Чем плох? Поиски, разведка…

— Женщине бродить по горам очень трудно, не женское это дело.

— Есть там автомеханический техникум. Конструкторы, технологи…

— На производство? Целыми днями не видеть солнца, не дышать чистым воздухом?

— Зато индустрия.

— Индустрия! Эх, Клава!

Отец тревожно смотрел на Клаву: уж очень ему не хотелось, чтобы единственная дочь пошла по другому жизненному пути, чем тот, которым прошел он сам. Не желая расстраивать отца, Клава обещала поступить в педагогическое училище.

Осенью Клаве уехать не удалось: прихворнул отец, она не решилась его оставить. Поехала зимой на объявленный дополнительный набор.

К школьному саду подкатила машина МТС. В кузове уже сидело пять колхозных девчат — ехали на курсы комбайнеров. Клаву посадили в кабину.

Шофер, молодой паренек Сережа, в порыве усердия даже заложил ей за спину собственную телогрейку.

— Растрясет тебя дорогой — отвечай потом перед отцом. Ох, строгий был он ко мне, когда я учился! — Он помолчал и добавил: — Учил, учил, а я все-таки обхитрил его — так дураком и остался.

— Что ты говоришь. Сережка? Дураком?

— Ох, и дураком! Ни в сказке сказать, ни пером описать! — бубнил Сережа, включая скорость и трогая машину.

Клава не стала расспрашивать. Было немножко тоскливо — уезжала надолго, покидала родных. Еще неизвестно, как встретит город.

Сережа вел машину стремительно, с налету проскакивая забитые снегом овражки. Подбуксовывали редко. Если случалось такое — девчата слезали с сундучков, выпрыгивали из кузова и дружно выталкивали грузовик из сугроба. Сережа выставлял ногу из кабины, высовывался сам, рулил одной рукой и покрикивал:

— Жми, девичья команда! Комбайнерами будете!

Клаве он не разрешил выходить из кабины. Девчата не обижались на такую привилегию: дочь учителя, из себя цыпленок, что, мол, с нее взять?

До города оставалось километров двадцать. Пошла горная местность, леса, снег стал еще глубже. Сережа снял вторые скаты с заднего моста:

— Теперь проедем хоть где! Колеса до земли прорежут снег, сцепление будет первый сорт.

Ехали, правда, хорошо. Вихрем проскочили по целине мимо какой-то груженой машины, засевшей в снегу.

Через два километра нагнали пешехода. В мохнатой полудошке, в высоких белых бурках он, пошатываясь, брел по снегу. Услышав за собой рокот мотора, остановился, поднял руку и так простоял, пока грузовик не уперся ему в грудь радиатором.

Сергей сквозь зубы выругался и приоткрыл дверь кабины:

— В чем дело?

— Братишка, спаси! — по-бабьи заголосил человек в дошке.

Несмотря на мороз, пот градом лил с его пухлого, розового лица.

— Тюрьма, тюрьма мне, братишка! Спаси, не бросай!

— Что там у тебя? Говори толком!

— Моя машина в степи застряла! Будь другом, вытащи? Ничего не пожалею! Товар везу в сельпо. Шофер караулит. Уснет — пропало дело. Тюрьма мне будет! — Видя нерешительность Сережи, он обратился к Клаве.

Кабина быстро заполнилась водочным перегаром.

— Пособите выбраться, пожалейте! Пропала моя головушка!

Клава обратилась к Сергею:

— Слушай, Сережа, может быть, поможем? В самом деле, государственное добро.

Сережа тотчас согласился:

— Выдернуть недолго, чего там. Вороча́ться не хотелось, а выдернуть недолго. Трос у вас там есть?

— Есть, братишка, есть! Минутное дело. Будьте спокойны, барышня!

Человек в дошке мгновенно успокоился, побежал к кузову. Девчата со смехом затащили его наверх, оборвав на дохе все пуговицы — тяжеловат был завмаг.

Машину выручили быстро, без большого труда. Она ушла вперед — проминать дорогу. Сергей поехал следом. Скоро они потеряли ее из виду, куда-то свернула…

Вот тут все и началось.

Клаву встревожил водочный запах в кабине. Он не только не уменьшался, но как будто бы даже сгущался. Видимо, завмаг «поблагодарил» Сергея за услугу.

— Сережа, да ты пьян?

Сережа благодушно ухмыльнулся:

— Есть такое дело! Я же тебе говорил, что дураком остался — теперь смотри на факте. Водку увидел — не устоял… Правильно, выпито маленько! Да ты, Клава, не беспокойся.

Девчата постучали в кабину:

— Куда мы едем? Дороги не видно. Круглая гора справа осталась…

Сергей остановил машину, вышел, осмотрелся:

— В самом деле, чудеса! Круглая — вот она, справа, а надо ей слева быть. Неужто я руки перепутал?

Его окружили девчата и сразу разобрали, в чем дело.

— Налил шары-то и завез нас чорт знает куда!

— Ничего, девки! До дороги я вас вытащу, а там и город: недалеко.

Он сел в машину и по целине, через ложки и ухабы вывел ее к дороге — Круглая гора оказалась слева.

Напряжение для мотора было роковым. Он застучал и скоро заглох.

— Коренной подшипник тю-тю! — сказал Сергей, сел на подножку и вытащил бутылку из кармана.

У затихшей машины вился парок над радиаторной пробкой. Девчата ругались, плакали.

И Клава решилась: кто, если не она, комсомолка, отвечает сейчас за поступки и жизнь этих людей?

Она пинком выбила бутылку у Сергея из рук и встала на подножку.

— Девчата! — что было голосу крикнула она. — Тихо! Без паники! Надо выбираться из беды.

Первой утихла и прислушалась Груня Ковшова — полная, круглолицая девушка с совсем белыми, точно соломенными ресницами. Она согласно закивала головой:

— Это верно. Мужик-то наш лыка не вяжет…

— Вот об этом я и говорю. Если врозь спасаться будем — погибнем. До города — кто его знает, сколько километров…

— Две… двенадцать… — икнув, пробормотал уткнувший; между колен голову Сергей.

— Ну, неизвестно еще, двенадцать или двадцать, а все равно пойдем пешком. Выгружайтесь!

Кое-кто из девчат заупрямился: не хотелось расставаться с обжитой за дорогу машиной, тащить на себе нелегкие девичьи сундучки. Как водится, все еще надеялись, что машина каким-то чудом оживет, пойдет…

— Выгружайтесь и все! Я за вас отвечаю! Не то… Не то Афанасию Ильичу пожалуюсь!

Она сама не помнила, как у нее сорвалась смешная угроза — пожаловаться учителю-отцу на бывших его учениц. Но девчата выгрузились. Один сундучок с подбитыми к нему вместо полозьев закругленными дощечками использовали как санки, составили на него все остальные, помогли Сергею выпустить воду из радиатора и тронулись.

Клава с рюкзаком за плечами шла вперед, Сергей замыкал колонну. Когда прошли с километр, Клава оглянулась — Сергея не было.

— Шут с ним, пускай замерзнет! — заговорили девчата.

— Нет, придется вернуться! Живой человек! — возразила Клава.

— Мы не можем: сил больше нет!

По непроглядной, темной дороге почти ощупью Клава вернулась к машине. Сергей наполовину заполз в кабину, да так и уснул, свеся ноги с подножки.

Он долго не просыпался. Клава вытащила его из кабины, протерла лицо снегом, с великим трудом поставила на ноги. Клава измучилась.

— Не пойду! Все равно. Такую машину загубил! — твердил он слезливо, пошатываясь из стороны в сторону.

В порыве гнева Клава внезапно размахнулась и хлестнула его раз и другой по щекам.

Сергей затих, удивленно посмотрел на нее и вдруг сказал:

— Шут с тобой. Пойдем.

На полпути они увидели девчат. Разложив сундуки вдоль обочины, девушки сидели на них и ждали Клаву с Сергеем.

— Измаялись! Подождем: может, кто поедет — подвезет.

— Кто в ночь поедет по такой дороге? Замерзнете же… Пошли, пошли, без разговоров! — тормошила девушек Клава. К полуночи они едва добрались до города и устроились на окраине, в маленьком домике у каких-то стариков. Впопыхах Клава не заметила, что у нее морозом прихватило кончики пальцев. В теплой избе они отошли, появилась острая стреляющая боль. Теперь, когда люди в безопасности, надо выручать машину. Она побежала по незнакомому городу, расспрашивая, где находится горсовет. Дежурный горсовета, выслушав девушку позвонил куда-то, и за машиной послали вездеход.

С вездеходом Клаве пришлось ехать самой. Надо же было показать место, где брошена машина.

Еще издали она заметила, что у трехтонки по-хозяйски раскинут костер. Над ним грел руки человек в огромном тулупе. Услышав рокот вездехода, он ухватился за берданку и наставил дуло на подъезжающих:

— Стой, стрелять буду! Кто такие?

— За машиной приехали. А ты кто?

— Я — охрана. Ваша машина, что ли?

— Наша.

— Номер?

К счастью, Клава запомнила номер:

— НГ 08-33.

— С места не трогайтесь, я номер погляжу.

Он вытащил из костра головню и посмотрел номер.

— Совпадает. Похоже, что не врете.

Охрана подошла поближе и оказалась пожилым колхозником.

— Здравствуйте! — добродушно сказал он. — Закурить не найдется?

Выяснилось, что ехавшие с сеном колхозники заметили брошенную в поле машину и доложили председателю. Тот выслал на ночь охрану: государственное добро, мало ли что может случиться.

К утру машину доставили в автоинспекцию.

Клава устроилась в общежитии и, даже не вздремнув, пошла в педучилище сдавать экзамены. Отвечала она плохо. Девушке отчаянно хотелось спать. Глаза слипались, в сознании возникали видения горных хребтов, маленькая, занесенная снегом трехтонка, бородатый колхозник в огромном тулупе, пьяный Сережа.

Экзаменаторы только покачали головами: как мог Афанасий Ильич Волнов, хорошо известный в округе старый учитель, выпустить родную дочь таким недорослем? Педагогическая загадка!

Через два дня Клава успешно сдала все экзамены в автомеханический техникум. Но первый день самостоятельной жизни остался памятным навсегда. Она впервые в ту ночь приняла на свои плечи ответственность за коллектив — правда, маленький и случайный, — стала его вожаком. С той ночи чувство ответственности за все, что происходит рядом, в окружающей жизни, не покидало ее.

— Я поставила себе за правило — не посматривать на жизнь со стороны, а вмешиваться в нее, направлять в лучшую сторону. В этом, по-моему, самое главное, если хочешь быть хорошим коммунистом или комсомольцем.

Часы над диваном пошуршали и разразились одним, но очень громким ударом.

— Алеша, уже половина двенадцатого! Когда же ты спать будешь?

— Высплюсь! — беспечно ответил Алеша.

Он смотрел на продолговатое тонкое лицо Клавы, пересеченное на лбу прядкой светлых волос, на прямые брови и лучистые, ласковые глаза. Какой же она была в ту ночь, четыре года назад, когда и теперь еще выглядит совсем девочкой?

— Хорошо поговорили, Алеша? Правда?

Вооружив его старыми, очень теплыми и мягкими варежками из козьего пуха — подарком матери, Клава проводила Алешу на крыльцо и сама подняла ему воротник пальто.

Он зашагал по улице, а Клава смотрела ему вслед. Высокий, плечистый, в новом пальто, он уходил размашистой походкой. Кожаный верх шапки мутно поблескивал при свете фонарей, снег под ногами то поскрипывал, то густо трещал…

Алеша не замечал на пустынной улице ни фонарей, ни увитых кружевами инея кленов. Его целиком заполняло особенное, теплое и радостное чувство. За эти часы он точно породнился с Клавой, она стала самым близким, милым, желанным человеком. «Неужели любовь?» — Алеша остановился на полном ходу.

Сердце отозвалось радостно и ликующе: «Да!» И тут же забилось частыми, сильными ударами…

Оставшись один, Коля решил еще подремать до начала третьей смены.

Он уже совсем было закрыл глаза, когда до него донеслись звуки музыки. Они были такие слабые, чуть слышные, что Коля даже подумал: уж не во сне ли это грезится ему?

Приподняв голову, он посмотрел на коробку репродуктора. Репродуктор молчал. Да и музыка не походила на ту, которая всегда неслась из репродуктора. Там все время потрескивало и слегка гудело, а эти звуки были чисты и прозрачны, как биение ключевой воды.

От того, что происхождение звуков было непонятно, они казались особенно прекрасными, чарующими, и Колю охватило непонятное волнение.

Он встал и заходил по комнате. Открыв дверь в коридор, почувствовал, что звуки усилились. Где-то в одной из комнат играли на баяне.

Уж в чем-чем, а в таких делах Коля разбирался: отец был лучший в селе гармонист. Редко давал отец Коле гармонь — очень берег ее. Она ему осталась еще от деда, первым из Курской губернии переселившимся в сибирские степи. Была она старинная, с колокольчиками, но голосистая и звонкая, как новая. Отец не позволял даже выносить гармонь куда-нибудь, разрешалось играть только дома. А как хотелось пойти на школьный вечер, повеселить ребят!

— Подрастешь — совсем отдам! — отвечал отец на все уговоры.

Подрасти-то подрос, уехал в ремесленное, потом сюда, на уральский завод, а гармонь так и осталась лежать в отцовском сундуке недоступным и желанным сокровищем. Только мечта о ней никак не могла исчезнуть…

Вот почему так всколыхнулся Коля, услышав звуки баяна. Он шел по коридору, прислушиваясь то у одной, то у другой двери. И чем сильнее становились звуки, тем больше он волновался: ах, хорош баян! Особенно сильны и полнозвучны были басы.

Коля дошел до конца коридора и понял, что играли в самой крайней комнате налево. Здесь было окно, освещавшее коридор, и Коля уселся на подоконник.

Баянист за дверью словно торопился и перебегал с одной песни на другую. От размашистых, удалых «Коробейников» он перешел на тоскливую и печальную «Глухой, неведомой тайгою…» Потом тихо, с переборами заиграл деревенскую кадриль, ту самую, которую Коля первой разучил у себя в деревне на отцовской гармони. Коля не выдержал. Он робко постучал в дверь. Баянист, невидимому, не слышал и продолжал играть. Коля приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Баянист сидел у самого окна, склонив голову, точно прислушиваясь к переливчатому звону ладов.

— Можно войти?

Играл на баяне Семен Кузьмич, мастер плавильного пролета той смены, в которой работал Алеша. Глянув на Колю, он кивнул головой и глазами показал на стул неподалеку от себя.

— Соображаешь? — спросил он, взглянув на баян.

— Немножко.

Семен Кузьмич развернул меха и заиграл «Славное море, священный Байкал».

— Наша, сибирская! — радостно улыбнулся Коля.

— Сибиряк, что ли?

— Барабинский…

Семен Кузьмич кивнул головой:

— Бывал, бывал… Степные места.

Семен Кузьмич свел меха, и баян тяжко вздохнул, точно после тяжелой работы.

— Не припомню, как зовут тебя, паренек?

— Николаем. Из двадцать второй комнаты.

— Знаю. Еще у вас Алексей живет. Ну, спасибо, что зашел — трудная у меня минута, хорошо, когда человек рядом сидит… Неладен сегодня день был, Николай. Электрод сломался — кто виноват? Сменный мастер Фомичев! Недосмотрел.

Он взглянул на Колю в упор:

— Имей в виду, я не оправдываюсь. Я и в самом деле виноват. Кругом виноват, признаю. Признаю и душой болею. Некоторые с горя за водку хватаются, а я за баян. Песня мне силу дает.

Коля промолчал. «Почему Фомичев считает поломку электрода личным несчастьем?» «Болеет за производство» — такие слова Коля слышал на заводе часто.

Вот и Семен Кузьмич, должно быть, болеет — у него бледное, расстроенное лицо. Положив локти на баян, подперев, ладонями подбородок, мастер неторопливо рассуждал, как бы разговаривая сам с собой:

— Тяжелый у меня участок. Представить трудно, до чего тяжелый! Кадры молодые, необученные, браку полно. Что делать? Клава Волнова говорит: иди в партийный комитет, там помогут. Из других цехов пришлют квалифицированных рабочих, да? Как ты думаешь, Николай?

Коля осматривал баян и никак не ожидал, что разговорившийся Семен Кузьмич обратится к нему. Он растерянно заморгал ресницами:

— Не… Не знаю…

— Знать должен! — назидательно и строго проговорил Семен Кузьмич. — Ты — молодой кадр на заводе, наследник наш — все должен знать! Эх, дай-ка я тебе сыграю свою родную, сталинградскую! Слушай, сибиряк!

Он широко развел баян, проиграл вступление, затих на секунду, словно собираясь с мыслями, спять сыграл несколько тактов «Есть на Волге утес», умело вернул мелодию обратно и запел:

Могучий гул басов, точно морской прибой нарастал с каждым тактом.

Перед колиными глазами, как наяву, встала широкая река, бурно кипящая, с лесистыми берегами. Раздвинув заросли леса, над волнами нависли серые кручи громадной скалы и на ней — какой-то особенный, сказочный город.

Все то, что видел Коля два часа тому назад на экране, вновь возникало перед ним. Лежат снеговые просторы, высоко поднят длинный орудийный ствол, откатывается по лафету пушка, дымное небо режут молнии «катюш» и исчезают в мутной дали — там враги, фашисты…

И опять увидел Коля, как в «Падении Берлина», серую дырявую громадину рейхстага. Яркое красное знамя, знамя победы, переходит из рук в руки, взбирается на самую вершину купола…

— Вот и песня вся! Хороша? — спросил Семен Кузьмич.

Семен Кузьмич застегнул баян и решительно сказал:

— Пойду в партийный комитет. Пусть ставят вопрос на комитете, пусть ругают — только бы помогли!

Лицо мастера стало твердым, суровым, каким оно было, наверное, тогда, когда он ходил в атаки. Он резкими движениями накинул на себя полушубок — белый, военного образца, — глубоко натянул ушанку, засунул руки в варежки.

— Спасибо, что, зашел Николай! Время будет — дам играть. Сейчас, извиняй, не могу: душа горит!

Вернувшись в свою комнату, Коля решительно подошел к шифоньеру, оделся, закрыл комнату, отдал ключ дежурной и отправился на завод.

В цех он попал к обеденному перерыву. Там было тихо. Только в вентиляторах гудел воздух да у некоторых станков звонко стучали молотками ремонтники.

Сашу Коля нашел в столовой. Тот был необыкновенно благодушен и говорлив:

— Чего рано принесло? Не сидится дома?

Коля уселся рядом с ним за столик, не зная, как начать свой важный разговор. Саша безумолку рассказывал:

— А я, знаешь, начал работать по алешкиному способу — один переверт. Ничего — получается. Тебе советую. Право, попробуй! Чуть-чуть помучаешься, зато потом какое облегчение. И главное, сразу чувствуется, что быстрее работаешь. Честное слово, меня теперь так и подмывает обогнать Алешку. Вот был бы номер, верно? Чего задумался?

— Эх, Саша, знал бы ты, какую я песню сейчас слышал! «Есть на Волге утес». Только по-новому поется, про Сталинград. Почему такой песни про наш завод не сложено? Он ведь тоже, как утес, на Урале стоит. На боевом посту. Как сталинградцы. Слушай, Саша, придумай песню про завод, в самом деле, хорошо бы такую песню сложить! «Есть на Урале завод»…

Саша задумался, нашептывая что-то про себя.

— Саша, деньги у тебя есть? — прервал его Коля.

— Пообедать хочешь? Иди, заказывай!

— Мне много надо.

— Много? Сколько?

— Тысячи полторы. На баян. Пятьсот у меня есть…

— А, ты вот о чем! Да, на баян денег много надо…

Над цехом запела сирена, возвещая конец перерыва. Саша вскочил и заторопился:

— Знаешь, что сделаем? Я тебе тысячу дам, у меня есть, а остальные мы у Алешки возьмем, у него есть, я знаю. Купим тебе баян — играй себе на здоровье! А я тем временем песню напишу. Мы ее в клуб унесем, пускай ее там хор разучит. И пойдет наша песня по всему заводу гулять! Здорово придумано, верно?

Он хлопнул Колю по плечу, торопливо выбежал из столовой и помчался прямиком, перепрыгивая через груды отливок, к станку.

Коля шел вслед за ним и удивлялся: никогда еще ему не приходилось видеть, чтобы Саша вприпрыжку бежал на работу.

С полчаса он простоял около Саши, рассматривая, как проворно и ловко тот начал работать. Пожалуй, Саша и в самом деле скоро догонит Алешу. Руки не торопятся, а везде успевают. Неужели все от того, что научился работать в один переверт?

Притихший на обеденный час, цех быстро заполнился грохотом станков, шумом вибраторов, перестуком пневматических молотков. Саша взглянул на Колю, озорно подмигнул и крикнул:

— «Есть на Урале завод», говоришь?

Коля улыбнулся в ответ и, повернувшись, пошел в цеховой красный уголок.

Там было пусто. Он уселся на диван, ощущая настоятельную потребность сосредоточиться, обдумать еще раз все то, что случилось с ним за последние часы. Он чувствовал, что встал на какую-то новую ступень той дорожки, по которой вот уже второй год идут его товарищи — Алеша и Саша.

Подумать только! Еще недавно гармонь казалась далекой и недоступной, а тут — настоящий баян. И для того чтобы получить его, надо лишь постараться. Он будет работать, упорно работать и не только затем, чтобы купить баян.

Цех был рядом с тихим красным уголком. Коля прислушивался к доносившемуся сюда шуму и ощущал, как его охватывает хорошее, горячее чувство любви, благодарности, сыновней преданности заводскому коллективу. Как будто у него появился второй отец — щедрый и добрый, ласковый и справедливый. И баян казался теперь уже не просто баяном, инструментом, а стал чем-то неизмеримо большим — бесценным отцовским подарком, звеном, которое еще прочнее, еще сильнее связало его с заводом.

Фомичев направился в заводской партийный комитет. Было у него решительное и твердое намерение: откровенно и основательно поговорить с парторгом и добиться, чтобы вопрос о работе плавильщиков поставили на обсуждение парткома. «Им виднее, в чем наши недостатки и за что надо браться, чтобы работать по-настоящему», — твердил он себе всю дорогу.

Но вдруг решимость покинула его. Он подумал: «А все ли я сам сделал, как мастер и коммунист, чтобы поправить дело?» Он чувствовал, что сделано не все, но никак пока не мог уловить: чего же это нехватает. «Надо прежде разобраться самому, а потом идти к парторгу за помощью», — решил он, и, поглубже засунув руки в карманы полушубка, ссутулившись, Фомичев повернул назад, к литейной. Теперь ему уже было досадно, что он не зашел к парторгу. Чего он мечется? Струсил, что ли? Он оглянулся на заводоуправление: не вернуться ли?

В коридоре литейной бросилась в глаза надпись: «Секретарь партбюро литейного цеха». Под дверью в щели виднелась полоска света. Да, как всегда, Николай на заводе. Вот уж с кем ему сегодня не хотелось встречаться! Подвели они сегодня формовщиков крепко, ничего не возразишь… Проклятый электрод сменили быстро, за какой-нибудь час, но пока разогрели чугун, пока наладились — прошел еще час. Потеряли два часа. И какие часы! Самый конец первой смены, когда закладывается фундамент суточного графика. Понятно, что формовщики сегодня застряли и застряли по вине плавильщиков. Самому Фомичеву досадно, а каково Николаю? В чужом пиру похмелье… Такое оно уж есть, конвейерное производство: одни остановились, а за ними и все встали…

Фомичев замедлил шаг перед дверью комнаты партийного бюро и покосился на пробившийся из щели свет. Зайти, что ли? И он решительно рванул дверь на себя…

Соломин, навалившись грудью на стол, что-то писал. Лицо его было сосредоточено, брови нахмурены. «Ходил ли хоть обедать-то? — подумал Семен Кузьмич. — Так с утра и до вечера не выходит из цеха». Тут же возникла другая мысль: «Он-то работает с толком — вон куда вышагнуло формовочное отделение! Я тоже днюю и ночую в цехе, а толк какой?»

Они, два демобилизованных из армии офицера, пришли в цех почти одновременно и на первых порах даже сдружились. Формовочный пролет, во главе которого встал Николай Матвеевич, быстро улучшал свою работу, и не было такого случая чтобы заливщики чугуна простояли из-за формовщиков. А вот формовщики из-за плавильщиков простаивали частенько. Это несколько испортило так хорошо сложившиеся вначале отношения: Фомичев испытывал перед Соломиным угрызения совести.

Соломин поднял голову от бумаг и пристально посмотрел на Фомичева. Он заметил смятение Семена Кузьмича и подумал: «Аварию с электродом переживает! Эк, его растревожило!» Он улыбнулся Фомичеву:

— Садись, Семен, садись! — сказал он, встал и прошелся по комнате, разминая ноги.

— Поговорить вот зашел… Как говорится, на огонек! — невесело усмехнувшись, Семен Кузьмич грузно опустился на диван.

— Что же, поговорить не вредно. А до разговора, надо полагать, не плохо и закурить. Закуривай, Семен! — Соломин пододвинул пачку папирос. — Я сам хотел встретиться с тобой вот эдак, с глазу на глаз, да все как-то не приходилось. А потолковать нам с тобой надо непременно.

Фомичеву стало не по себе от этих слое. «Знаем, знаем, о чем тебе хочется потолковать… — тоскливо размышлял он, разминая в пальцах папиросу. — А ну, скажи, сменный мастер, Фомичев, почему получилась авария? Когда это прекратится? Долго ли плавильщики будут тащить весь цех назад?» Он уже начинал жалеть, что зашел сюда. Ничего хорошего не будет, поругаются лишний раз и только…

— Зашел я сейчас в красный уголок, а там один мечтатель сидит, — помолчав, заговорил Николай Матвеевич. — Паренек мой, с формовки. Незаметный такой, смирный, недавно появился в цехе, приехал из ремесленного, из Сибири. Сидит себе один-одинешенек и думушку какую-то думает…

Фомичев поднял голову и заинтересованно посмотрел на Николая Матвеевича. Разговор начинался совсем не с того, с чего ожидал. Паренек? Уж не тот ли это сибирячок, который заходил к нему в комнату?

— Начал я с ним разговаривать, — продолжал Соломин. — Интересно же: паренек работает в третьей смене и вдруг прибежал на завод и отсиживается в красном уголке. Почему, спрашиваю, дома не отдыхаешь? «Извиняюсь, говорит, товарищ начальник, мне здесь лучше отдыхается…» Тянет на завод, что ли?» «Да еще как! Хоть бы смена скорей началась!» Рассказывает, что живут они в комнате втроем — один ушел в кино, другой — на смене, а ему скучно вдруг одному стало. Вот и побежал парень на завод, в коллектив…

Фомичев убедился, что Соломин говорит о том самом пареньке, который вечером заходил к нему в комнату. Но к чему он это рассказывает? Будто такая уж редкость, что юноша прибежал на завод в неурочное время?

— И взяла меня, понимаешь, досада на себя! Сколько их у нас! Таких юношей и девчат! Их тянет к заводскому коллективу, а мы пока плохо помогаем им прирасти к заводу… Ведь они — наши будущие кадровики! Мало, мало мы работаем с молодежью!

Работа с молодежью! И тотчас же в уме Семена Кузьмича мелькнула долговязая, нескладная фигура подручного Феди. Парень еще утром обжег себе руки и ушел из цеха. Где он сейчас? В больнице? В общежитии? О чем думает? Вот как плохо получилось! Даже не сходил, не проведал, не узнал, что с парнем… Как он этого раньше не сообразил!

Фомичев встал с дивана и направился к выходу.

— Семен, да куда же ты? — с недоумением сказал ему вслед Соломин.

— К Федьке надо сходить. Сам не понимаю, как это я позабыл его проведать…

— Это ты про плавильщика, который руки себе обжег? Я уже послал к нему ребят… Завтра ты к нему сходишь, вот и будет порядок… Садись, садись!

Семен Кузьмич сел. Он с уважением смотрел на Соломина. Вот человек! Парень даже не из его пролета, плавильщик, а он узнал о несчастье и сообразил послать к нему комсомольцев… «Эх! А моя голова где была? На баяне играл, песенками утешался и, думал — хорошо!»

Николай Матвеевич продолжал говорить медленно, часто задумываясь:

— Вспоминается мне один старичок, с которым столкнулся я в дни молодости, когда еще фабзавучником был. Звали мы его Демьянычем. Тоже мастер был, формовщик… Как он умел с нами разговаривать! В дела наши особенно не путался, но как услышит, что кому-нибудь из нас туго пришлось или перемена в жизни намечается, Демьяныч уж тут как тут… Осторожно, будто нечаянно, а такое направление в жизни даст, так посоветует, что у тебя как пелена с глаз спадет, на душе ясно и весело станет… Целой ватагой мы за ним ходили — с внучатами возились, на рыбалку ездили… А какие он нам вечера помогал в цехе устраивать! Почему у нас нет такого контакта с молодыми рабочими? Что случилось?

Никого не назвал по имени Николай Матвеевич, но слова его тяжелым укором падали на Фомичева. Это он, Семен Фомичев, не умеет работать с молодежью, собрать ее вокруг себя, вникать в ее дела… Он поежился, вздохнул и откинулся к спинке дивана:

— Чего случилось? А очень просто: с утра до вечера суетишься, то одно, то другое, а в душу людям некогда заглянуть…

— Во-от! — удовлетворенно подтвердил Николай Матвеевич. — Вот в этом и вся загвоздка…

Фомичев сцепил руки на коленях и стиснул их так, что хрустнули пальцы.

— А выход где? Выход где, спрашиваю?

Соломин посмотрел ему на пальцы и спокойно сказал:

— Знаешь, Семен, мне кажется, что мы сами виноваты — крохоборничаем… Не поставили перед коллективом большой настоящей цели. Великая сила — воодушевить людей большим настоящим делом… Да мне ли тебе говорить! Ты был на фронте, видел, как действует на бойцов, когда перед ними ставят большую и сложную задачу. Сил вдесятеро прибывает…

Зазвонил телефон, и Николай Матвеевич занялся им.

Фомичев смотрел на секретаря и размышлял. От того, что их разговор пошел совсем не по тому направлению, по какому ожидалось, от всех этих неторопливых вдумчивых мыслей его возбужденное состояние сменилось покоем… Надо бы спросить Николая, кем он был в армии. Видимо, политработником. Молодец! Уж они-то знают, как людей в атаку поднимать.

Николай Матвеевич положил трубку. Несколько минут они молчали, прислушиваясь к приглушенным шумам, доносившимся из цеха. Можно было различить глухой стук формовочных станков, щелкание пневматических молотков, стрекотание вибраторов. Звуки были слабые, приглушенные толщей кирпичной стены, но такие стремительные и живые, что, казалось, за стеной кипит жизнь не одного литейного цеха, а всей страны — неустанной, трудолюбивой, непреклонной.

— Лукин звонил, сейчас зайдет… — снова закуривая, сказал Соломин. — Сделать наш цех цехом коллективной стахановской работы… Как ты смотришь на такое дело, Семен?

— Это что же? По методу Российского?

— Метод его, а размах пошире — возьмем масштаб целого цеха…

— Весь цех сделать стахановским? — снова спросил Фомичев, точно все еще не мог поверить, что это и есть та большая задача, которую следует поставить перед литейщиками.

— Да. Весь цех сделать стахановским! А потом — весь завод, — сказал Соломин.

— Не далеко ли хватил, Николай? Нам бы как-нибудь выбраться просто в передовики, а ты вон чего захотел. Гордости в тебе много, Николай, вот как я смотрю на это дело…

— Суть в том, Семен, что борьба за стахановский завод объединит в себе все новаторские начинания. Все они до сих пор затрагивали очень важные, но отдельные, частные вопросы работы промышленности. Борьба за высокую производительность, за качество, за экономию средств и материалов, за культуру производства, шефство инженеров и техников над молодыми рабочими, закрепление оборудования — все это очень нужно, но не всеобъемлюще. А почин Российского все объединяет… Комплексная борьба! Как раз то, что нам нужно.

Соломин говорил, а Семен Кузьмич прислушивался и к нему, и к своим мыслям… Это верно! Головы у всех забиты сегодняшними делами, текучкой, а в завтра и заглянуть подчас некогда. Конвейерное производство, оно такое, неполадок не любит: один сработал плохо, а за ним вся цепочка остановилась, весь поток вышел из берегов. Верно! Своим трудом они так тесно сплетены друг с другом, так крепко связаны, что только коллективная стахановская работа может вывести цех в передовые…

Вошел начальник цеха Петр Алексеевич Лукин. Это был молодой человек, среднего роста и плотного телосложения, с крупным, резко очерченным лицом. Серый сатиновый халат туго обтягивал его широкие плечи. Из узкого кармашка на груди торчала черная головка автоматической ручки и топорщились остро очиненные карандаши. Слегка вьющиеся волосы Лукин зачесывал назад, от чего лоб казался особенно большим и выпуклым.

Он недавно закончил машиностроительный институт, литейный цех был его первой работой, и он горячо и решительно брался за дела. Войдя в партбюро, он коротко кивнул Фомичеву, но останавливаться не стал, а размашистым шагом подошел к столу, пододвинул к себе стул и уселся рядом с Соломиным.

— Так вот, Николай Матвеевич, — быстро заговорил Лукин, — все данные говорят о том, что мы можем завоевать звание стахановского цеха. Вот, посмотрите, результаты прошлого месяца: средняя производительность труда основных рабочих составляет сто пять процентов. Средняя, вот в чем вопрос! А ведь за средней скрывается и самая низкая — семьдесят процентов… Вот, пожалуйста: формовщик Малинин — семьдесят два процента, больше у него никогда не бывало. А сколько их, таких малининых? Вот, точная справка: не выполняет нормы восемьдесят девять человек. Сила? И не только отдельные люди — целые участки прячутся за передовиков. Вот плавильщики, средняя производительность девяносто пять процентов… Одним словом, задача сводится к тому, чтобы подтянуть отстающих людей и участки до уровня передовиков. Сумеем подтянуть лодырей, подучить тех, кто еще не умеет работать, дадим на участки механизацию — выиграем процентов десять-двенадцать минимум…

Николай Матвеевич ласково и спокойно посматривал на его руки, взволнованно и порывисто перебрасывавшие и перебиравшие одну сводку за другой, таблицу за таблицей.

— Не торопись, Петр Алексеевич, не торопись! — сдерживая торопливо рассказывавшего Лукина, проговорил он. — На словах всегда все легко удается.

Соломин взял материалы из раскрытой папки и начал внимательно их просматривать.

— Легко не будет, чего там! — как-то сразу успокоившись, сказал Лукин.

Он снял очки и стал их протирать, близоруко щурясь на Соломина. Лицо его сразу стало простым, скуластым, курносым, почти мальчишеским.

— Это правда, легко нам не будет. Но и другого выхода у нас нет. Под лежачий камень и вода не течет. — Он надел очки и сразу как будто обрел прежнюю солидность. — Самое главное — у нас есть резервы. Если мы сумеем найти какую-то массовую форму борьбы с браком и доведем его хотя бы до лимита — мы получим выигрыш в восемь процентов и по выработке, и по общему выходу продукции… А рационализация? Одним словом, за два-три месяца мы можем без пополнения людьми, без дополнительных площадей и оборудования дать прибавку в выходе отливок на пятнадцать-двадцать процентов.

Поближе подошел и Семен Кузьмич. Его интересовал плавильный пролет, и он попросил табличку с результатами работы плавильщиков. Что и говорить, картина получалась самая пестрая, что ни смена, то своя выработка: у Беспалова — 116 процентов, у самого Фомичева — 95, а у Сорокина — всего 71 процент.

Разговор закончился близко к полуночи. Решили, что Лукин подготовит подробный доклад о резервах производства, его обсудят на партбюро, а потом на партийном собрании, после чего уже можно будет идти к народу.

Втроем они вышли в цех и долго смотрели на колыхающиеся дымные огни вагранки и электропечей. Огни вспыхивали могучим заревом, заливая все ослепительным светом, так что трепещущие тени работавших у электропечей плавильщиков огромными силуэтами метались по стенам. Иногда, когда спускали заслонки или прекращался слив чугуна, в цехе становилось сумеречно и тогда ясно были видны повисшие в вышине белые точки электролампочек, с трудом освещавшие громадные пространства цеха.

В многоголосом шуме разговаривать было трудно, и они стояли молча, неподвижно, задумчиво. Наконец, Семен Кузьмич что-то сказал, Соломин не расслышал и наклонил к нему голову:

— Чего ты, Семен?

— Да Халатова вспомнил. Тяжел на подъем мужик, не знаю, как и сдвинем с места.

— Да, Халатов… — сказал Соломин.

Он и сам во время этого разговора задумывался о начальнике плавильного пролета Халатове. Тяжелый человек, это верно! Но бывали же случаи, что и не такие тяжелые люди снимались с места, когда их подхватывало сильное движение. А когда в цехе заговорят о коллективной стахановской работе…

— Нам, Семен, важно народ поднять! А руководители сами должны разобраться, что им делать, если не хотят вывалиться из нашей телеги… — прокричал он на ухо Фомичеву.

«Надо подумать, хорошенько подумать!» — так размышлял в этот вечер Алеша Звездин, ворочаясь в кровати и рассматривая световой квадрат на потолке. День закончился, и все то новое, что он принес, надо было обдумать, хорошенько обдумать…

Пора, давно пора что-то предпринять с уборкой земли. Нельзя же все время так мучиться с нею! Это хорошо, что Клава тоже думает над таким вопросом. Но вряд ли у нее что получится с ее затеей, с земляной меркой — мудреное дело… Интересно знать, как отнесется руководство цеха к его предложению расширить питатели? Все зависит от техчасти. Зря он не прошел от Клавы прямо на завод: может быть, дежурные слесаря ставят сейчас педаль на его станок? Вот было бы здорово! Потом его мысли приняли другое направление. С Сашкой надо обращаться осторожнее. Он хороший парень. Надо его поддерживать, чтобы он почувствовал свои силы, тогда он горы своротит… Клава права!

О чем бы Алеша ни задумывался, все мысли его теперь связывались с Клавой.

Как хорошо она сказала: не посматривать на жизнь со стороны, а всегда вмешиваться в нее, направлять в лучшую сторону. Замечательное правило! Алеша старался так жить, но получалось у него это бессознательно, неотчетливо, не так, как у Клавы.

Страница за страницей, Алеша припоминал свою жизнь.

В памяти встало самое первое воспоминание детства — дубовый лес, движущаяся повозка, две няни из Дома малютки. Шестеро мальчуганов, словно галчата, высовывали головы из выложенного колючим сеном короба и рассматривали дорогу. Няни время от времени покрикивали:

— Алеша! Миша! Не высовывайтесь — выпадете!

Но разве оторвешь городских ребятишек от зеленого, цветущего мира, верста за верстой развертывавшегося перед любопытными детскими глазами? Няни понимали это и кричали больше для порядка.

Где теперь эти няни? Хорошо бы их найти! Может быть, они рассказали бы ему о родителях. Живы ли отец и мать? Или погибли? Наверное, никогда ему этого не узнать!

В колхозе имени Чкалова ребятишек приняла Анна Никифоровна Луконина, «бабушка Стюра» — так они ее звали все двенадцать лет колхозной жизни. Правление колхоза ей, бездетной бобылке, доверило воспитание городских ребятишек. Двенадцать лет она водилась с ними, пока дети не подросли.

Часто приходил председатель колхоза Петр Иванович. Был он из славного отряда двадцатипятитысячников. Детей любил до самозабвения. Он садился на крылечке луконинской избы, закуривал и поочередно подзывал каждого воспитанника, оделяя сластями, иногда рассказывал сказки. Когда дети были совсем маленькими, затевал с ними игры.

В заключение говорил бабушке Стюре:

— Вижу я, Анна Никифоровна, государство не может обижаться на нас, что плохо обхаживаем доверенных ребятишек. Детишки сытые, чистые, по повадке смелые.

— Стараюсь, Петр Иванович!

— Старайся, Никифоровна! На нашей колхозной совести ребята…

Как родной отец, двенадцать лет кормил, поил, одевал, обувал учил и воспитывал Алешу колхоз.

Когда Алеша подрос, — а выравнялся он одним из первых, — Петр Иванович зазвал его к себе в кабинет и, как большого, пригласил присесть на диван.

Никогда не забыть Алеше этого разговора!

Походил, походил Петр Иванович перед диваном и все посматривал как-то странно на Алешу, точно обдумывая, как приступить к делу.

— Что ж, Алеша, поговорим, что ли? — наконец произнес он. — Сколько лет тебе минуло?

— Шестнадцатый пошел.

— Это хорошо, что шестнадцатый, — одобрил Петр Иванович. — В самый раз теперь в жизни определиться. Как насчет этого — задумывался?

— Думал.

— И что же ты надумал? В колхозе оставаться? Или белый свет поедешь посмотреть?

Алеша молчал. Именно об этом он много размышлял в последнее время, но… Двенадцать лет кормил его колхоз, разве можно такое забыть? Как теперь сказать: очень хочется, Петр Иванович, поехать из колхоза на завод? Как сказать: до свидания, спасибо, я поеду в другие места?

Петр Иванович уселся рядом с Алешей на диван и обнял его за плечи:

— Молчишь? Стесняешься? А ты не стесняйся! Колхоз тебе не враг.

— Двенадцать лет растили… — с трудом произнес Алеша.

— Что ж такого? Ведь мы не для себя растили — для государства нашего. Не все ли равно, где ты будешь работать — в колхозе ли, на заводе? Труд твой вместе с нашим в общее дело войдет, для Родины нашей.

Вот это всегда отличало Петра Ивановича и других коммунистов от остальных колхозников; в простом ли разговоре, на общем ли собрании выступят — всегда посмотрят на любое дело с какой-то другой стороны, откуда-то с высоты, и сразу все станет ясным и понятным. Теперь и Алеша взглянул на свое решение поступить на завод по-иному: ведь, и в самом деле, не легкой жизни он ищет, а хочет получить квалификацию, чтобы больше пользы Родине принести.

…Колхоз дал ему денег на дорогу, припасов, лошадей до ближней станции. Сам Петр Иванович пришел проводить:

— Ну, ни пуху ни пера, Алеша! Не забывай колхоза, пиши! Коли помочь нужно будет — поможем. Не чужой…

Перед тем как усадить его в вагон уфимского поезда, колхозный конюх Фомич долго гладил алешино плечо и заглядывал в глаза:

— Смотри, Алеша, веди себя аккуратно! Не позорь наш колхоз. Не то скажут добрые люди, что плохо тебя чкаловские колхозники воспитали, Пиши!

И так всегда. Везде он находил родных и близких людей, которые считали своим долгом позаботиться о нем, помочь ему, направить по хорошей, верной дороге. Это были простые, обыкновенные советские люди. Но почти всегда эти люди были коммунистами.

Когда поступал в ремесленное училище, член приемной комиссии, заместитель директора по политчасти Сазонов спросил:

— Родители в колхозе?

Алеша ответил, что родителей у него нет, а воспитывался в колхозе.

Замполит посмотрел на него особенно внимательно, точно старался запомнить его лицо.

С тех пор он всегда приветливо здоровался, расспрашивал об успехах.

Однажды, после длительного и задушевного разговора, посоветовал:

— Ты в комсомол вступи. Он, брат, тебе семью заменит.

Алеше нравился этот человек — спокойный, неторопливый, внимательный ко всему и всем. Хотелось его слушаться, верилось, что говорит он и советует всегда правильно.

Алеша вступил в комсомол. И правда — там он нашел свою большую семью.

Вскоре после этого Сазонов вызвал его к себе:

— Вот что, сын колхоза, есть у тебя желание летать?

— Как летать?

— Ну, как летают на планере, на самолете…

Признаться, Алеше часто в голову приходила такая мысль — научиться летать и прыгать с парашютом. Он посматривал на парящие над городом самолеты и планеры, завидовал сидящим там людям, но мечта взмыть в небо казалась неосуществимой.

— Нам дали три места в аэроклуб, и мы решили послать тебя. Будешь учиться, — сказал замполит.

У Алеши перехватило дыхание. Совсем особенные эти люди — коммунисты. Они точно в глубину души смотрят и угадывают то, о чем сам едва осмеливаешься мечтать.

Вскоре летчики из аэроклуба стали его товарищами. Простые и веселые ребята, чуть постарше его, они поднимали его на воздух в своих машинах, приучали к вышине.

Инструктора учили его складывать парашют. Складывать терпеливо, с величайшей аккуратностью. Вот где впервые Алеша научился упорству и настойчивости! Пустяковая складка завернута неправильно — и начинай все с начала, потому что от этой складки может зависеть жизнь твоя или твоего товарища.

Потом первые прыжки. Правда, это не были какие-нибудь затяжные, а самые обыкновенные, простые. Выполнил он их хорошо, инструктор похвалил.

Кончилась учеба в ремесленном училище, а о его судьбе, оказывается, уже позаботились. Из министерства пришла бумага: Алешу и еще группу ребят назначили на работу на уральские заводы.

На заводе его уже ждали: специальная машина была подана для них на вокзал, увезли прямо на квартиру. Прикрепленный на первые дни человек из отдела кадров показал, где баня, столовая, привел в клуб. В цехе мастера на дню десять раз приходили смотреть, как у него идет работа. Помогали советом, подбадривали, если постигала неудача.

Через полмесяца ему дали ордер в кассу. Он получил подъемные и первую зарплату.

— На пустяки не трать, — сказал ему стоявший в очереди старый рабочий. — Покупай необходимое.

Прошло всего полтора года после окончания ремесленного, а он уже лучший формовщик литейной, зарабатывает до двух тысяч, живет в благоустроенном доме, в хорошей комнате. Живет хорошо!

Вот так и сложилась жизнь: широкая, открытая, просторная. Хочешь работать — пожалуйста, создадут условия; хочешь учиться дальше — ходи в школу, учись; хочешь, как Саша, заниматься стихами — занимайся, будут только приветствовать; тянет в небе полетать — посещай аэроклуб, летай на здоровье. Все доступно, стоит только пожелать и проявить настойчивость.

Чувство благодарности охватило Алешу. Да, он обязан отблагодарить всех тех, кто дал ему такую жизнь. Отблагодарить на производстве своим трудом, своей смекалкой, выдумкой. Всех — народ, партию, Сталина! И особенно товарища Сталина он обязан и должен отблагодарить!

Кто, как не сталинские люди подобрали его, беспризорного сироту? Кто, как не сталинский колхоз воспитывал его двенадцать лет, заменил отца и мать? Кто, как не сталинское ремесленное училище выучило его тонкому и умному ремеслу формовщика? И работает он теперь на новом, хорошем заводе, который носит имя великого Сталина!

…Алеша закрыл глаза. Надо спать, чтобы завтра выйти на смену свежим и бодрым. Но разгоряченная событиями дня мысль никак не хотела угаснуть. Внезапно припомнилась статья из последнего номера комсомольской газеты о положении молодежи в капиталистических странах. Трудно живется там простому народу. Вот он, Алеша, работает на полный размах, а там работа — великое счастье, о котором могут только мечтать миллионы юношей. Месяцами стоят молодые рабочие в очередях у проходных, чтобы добиться хоть какой-нибудь работы. Ребята с университетскими значками служат официантами в кабаках…

Рассказать бы им, как он, простой формовщик, приехал поступать на завод с путевкой самого министерства — пожалуй, не поверили бы. Как им понять, что есть такое правительство на свете, которое заботится о работе для рядового формовщика?

Потом в его памяти, как на экране, появился портрет китайского юноши: смелые, пытливые глаза, шапка черных волос над высоким лбом. Под портретом подпись: передовик машиностроительного завода в Шанхае.

Когда Алеша подумал о том, что произошло в Китае, ставшем теперь особенно близким и родным, все свои личные дела показались ему бесконечно маленькими. Ну, что это значит — дает по две-три нормы? Пусть он работает хорошо, пусть даже отлично работает. Но какое его достижение маленькое по сравнению с тем, что произошло в Китае!

Но каким бы маленьким не казался его труд у формовочного станка, — все равно он на пользу общему делу. Все равно и его, алешин, труд, и труд его товарищей, и усилия могучего китайского народа — все это направлено к одной цели: чтобы счастливой была жизнь простого народа, чтобы мир был во всем мире.

Ему захотелось, когда он добьется своего и выставит за смену тысячу форм, посвятить свое достижение китайскому народу. Пусть маленькое достижение, неважно! Может быть, о нем узнает и китайский юноша с машиностроительного завода.

Клава должна это одобрить.

Алеша уснул, представляя себе Клаву: сначала она нахмурится, подумает, потом улыбнется и скажет: «Правильно, Алеша!»

Николай Матвеевич остановился у алешиного станка. Стоял он долго и очень внимательно наблюдал за работой молодого формовщика.

Под его молчаливым, испытующим взглядом Алеше стало неловко. Необычного, конечно, ничего не было, наоборот… Начальнику пролета просто захотелось посмотреть, как идет работа с новыми приспособлениями — педалью для открывания бункера и сифоном для опыления опок. А Алеше было неловко.

Слишком хорошо знал Алеша начальника пролета, чтобы допустить мысль, что такой знаток формовочного дела не разглядит плохой работы формовщика. А работал Алеша плохо, очень плохо…

Новая педаль не только не улучшала, а, наоборот, тормозила работу. Привыкшая к обычным движениям рука тянулась к рукоятке и… беспомощно повисала в воздухе. Только после этого ненужного, бесполезного движения Алеша пускал в ход педаль.

Дело было даже не в потерянных секундах, а в том, что нарушался общий темп работы. Алеша чувствовал себя так, как будто впервые встал за станок.

Под ногой торчала новая педаль. Сколько разговоров велось о ней в цехе. Надо было обязательно дать высокую выработку, чтобы ответить тем насмешникам, которые не верили в алешину «затею».

Алеша посматривал на цеховые часы и ясно видел, что никакой высокой выработки у него сегодня не будет. Пожалуй, он чуточку перешагнет за норму, но ведь при старом способе он без приспособлений давал по две-три нормы.

Неудачно получилось и с сифоном для обрызгивания опок. Сифон тоже мешал работать. Угол носка был не то неверно рассчитан, не то слесаря неправильно его отогнули. Облачко распыленной нефти не ложилось в опоку, а скользило мимо нее. В первые же полчаса работы Алеша понял, что и от этого новшества пользы ему сегодня не будет.

Во-первых, опять-таки приходится ждать несколько секунд, пока нефть ляжет в опоку. Во-вторых, зря распыленной нефтью загрязнялся станок. В-третьих, нефти расходовалось гораздо больше, чем раньше. Правда, терялись копейки, но и их было жалко. А в-четвертых, стыдно было перед товарищами. Он видел глаза формовщиков, когда те по своим делам проходили мимо. В одних сквозило любопытство, в других — сочувствие, а у некоторых в глазах была самая откровенная насмешка.

Но Алеша терпел. Почти до самого обеда он терпел работу неправильно поставленного сифона. Потом стало совершенно ясно, что часть опок наверняка даст брак отливок из-за неправильного распыла. Почасовая выработка ползла и ползла вниз.

Алеша решился. Он оглянулся кругом, потом решительно достал ключ, быстрыми движениями отвернул скрепляющие болты, снял сифон и сунул его в сторону. Хмуро посматривая на формовщиков, он обошел станки и отыскал свободную банку, чтобы перейти на старый способ опыления опоки. Да, на старый способ! Обидно было: Алеша чувствовал на себе молчаливые внимательные взгляды формовщиков.

Вот в таком состоянии и застал его Николай Матвеевич. Он долго и внимательно наблюдал за его работой, и Алеша только поеживался под пристальным взглядом начальника пролета и секретаря партийного бюро. Потом Николай Матвеевич закурил и спросил:

— Что с сифоном? Не идет?

— Струя мимо летит. По-моему, носок надо пониже нацелить.

Николай Матвеевич кивнул головой, подозвал уборщика и приказал унести сифон в механическую мастерскую. Докурив папиросу, выждал, когда Алеша подойдет поближе и сказал:

— Алеша, ты сегодня после смены зайди ко мне.

— Может быть, немного погодя, Николай Матвеевич? Приспособления хочется освоить.

— Нет, обязательно сегодня! Обязательно! — подчеркнул начальник пролета и ушел.

После ухода Николая Матвеевича у алешиного станка стали один за другим появляться все те, кого он меньше всего хотел бы сегодня видеть.

Первым подошел Саша и тоже уставился на Алешу своими слегка выпуклыми глазами… Конечно, он с первого взгляда заметил, что Алеша потерял уверенность и четкость движений. Появилась торопливость. Даже не торопливость, а суетливость, спешка.

Саша знал, что значит такая спешка: чем больше суетишься, тем меньше становится выработка. Ему захотелось ободрить и успокоить товарища:

— Только не торопись, Алешка! Главное — не торопись!

— Иди ты, советчик! — раздраженно отмахнулся Алеша.

Саша терпеливо смолчал. Он понимал: другу приходится нелегко.

Минуты две он продолжал наблюдать за его работой… Но не в сашиных силах было долго носить в себе то, что так и рвалось наружу. Он уловил момент, когда Алеша приблизился, и прокричал:

— У меня, Алеша, идейка одна есть! Хо-орошая идейка!

Алеша с нетерпеливой досадой блеснул глазами в сторону улыбающегося, радостного Саши. Чего он привязался! Какие тут идейки! Сегодня все алешины мечты, одна за другой, лопались, как мыльные пузыри. Сифон, на который он так рассчитывал, пришлось снять. Педаль никаких результатов еще не дала и вряд ли даст…

— Я думаю попробовать присадки на крупные формы делать, — продолжал кричать Саша. — Зачем нам мелкие детали отливать отдельно? Просто даже глупо, если хорошенько разобраться. Надо их вместе с крупным литьем отливать. Интересное дело, верно?

— Слушай, Сашка, не мешай! — сдерживая себя, ответил Алеша. — Об одном тебя убедительно прошу — не мешай!

— Ладно, ладно, не буду! — миролюбиво согласился Саша. — Только ты не пугайся трудностей, Алеша, — по-новому работать никогда не легко. Я сам, когда начинал в один переверт работать, тоже не мало понервничал…

Честное слово, это уже походило на издевательство! И Алеша что было силы закричал:

— Уйдешь ты отсюда или нет?

— Ладно, ладно, уйду, не кричи! Только не суетись, постарайся работать не спеша…

Вскоре у станка появилась Клава. Конечно, она тоже имела право появиться у станка — ведь Алеша испытывал сконструированный девушкой автоматический сифон. И над созданием ножной педали для бункера она тоже не мало похлопотала… Спорить нечего, право она имела, но было бы куда лучше и спокойнее, если бы она не появилась сегодня у алешиного станка.

Клава поискала глазами сифон, не нашла его и, конечно, тотчас же задала вопрос:

— Алеша, а сифон? Где сифон?

— Снял, — хмуро ответил Алеша.

— Почему?

— Неправильный распыл.

— Тут что-то не так! В конце концов, можно было на ходу поправить.

— Все руки обломал. Поправишь его, как же!

Алеша чувствовал себя очень виноватым перед девушкой. Ему, лучшему формовщику, отдали испытывать новое приспособление. Кто знает, отчего получался неправильный распыл: или оттого, что слесаря неправильно выполнили работу, или оттого, что у конструктора расчет был неверен…

— Нет, не может быть, у меня расчет правильный! — точно читая его мысли, волновалась Клава. — Голову на отсечение даю! Куда унесли сифон?

— Кажется, к механикам в мастерскую. Николай Матвеевич велел. Между прочим, он вызывает сегодня меня…

— Николай Матвеевич? Зачем?

— Не знаю. Наверное, насчет всей этой премудрости будет разговор. — Алеша кивнул на педаль и в сторону мастерской, куда унесли сифон. — Осваивать новую технику не умею — вот и намылит мне шею.

Клава пристально посмотрела на Алешу.

— Алешка, ты трусишь! — не то вопросительно, не то утвердительно сказала она.

Алеша пожал плечами.

— Трусить нечего, а неприятно — это верно.

— Неужели ты думал, что все у тебя пойдет, как по маслу? Все новое всегда дается нелегко. Вспомни, как ты за этим станком начинал работать!

— Помню, конечно. Я тогда рассчитывал поднять выработку — и поднял ее. А теперь она у меня вниз катится и катится…

— Поднимется! Обязательно поднимется, Алеша, — верить надо! — убежденно говорила Клава.

— Я верю… — неохотно и вяло сказал Алеша и повернулся к станку.

Клава убежала в механическую мастерскую.

Алеша проводил ее взглядом. Что за день сегодня такой! Вот и Клава расстроилась. Еще бы! Сколько она возилась с этим сифоном, а получилось такое… Душу бы отдал Алеша, чтобы не огорчать эту девушку! А вот ничего не смог сделать…

Из душевой Алеша зашел в партбюро к Николаю Матвеевичу. Тот встретил его вопросительно-выжидающим взглядом:

— Ну, как?

— Плохо, Николай Матвеевич.

— Сколько?

— Двести десять.

Николай Матвеевич откинулся на спинку кресла и медленно сказал:

— После трехсот пятидесяти — четырехсот маловато, конечно. — И вдруг весело сказал: — А ну, давай, сядем рядком и поговорим ладком, как старые люди говорят.

Он встал, обнял Алешу за плечи, подвел к дивану, усадил его, сам сел рядом.

Алеша чувствовал, что Николай Матвеевич сбоку посматривает на него веселыми, немного насмешливыми глазами и от этого еще больше хмурился. Он вертел пуговицу на пиджаке и, казалось, никак не мог оторвать от нее взгляда.

— Самолюбие у тебя, брат! — сказал Николай Матвеевич. — Не вышло один раз и уже переживаешь.

— Самолюбие тут ни при чем. Человека я подвел. Товарища.

— Вот как! Кого же?

— Клавдию Афанасьевну. Сифон-то ее конструкции. Мне доверили испытать, а я все испортил…

— Ах, вот оно что! Афанасьевну подвел! Да, тут есть от чего переживать… — каким-то особенно серьезным тоном произнес Николай Матвеевич.

Алеша быстро взглянул в его сторону и успел заметить, как сходит с лица Соломина ласковая, понимающая улыбка. Алеша покраснел и с еще большим ожесточением затеребил пуговицу, явно собираясь ее оторвать.

— Вы не подумайте чего-нибудь такого, Николай Матвеевич! — Алеша заговорил торопливо, взволнованно. — Сифон весь цех ждал, все формовщики. Я сам сменщикам раззвонил: вот получим сифон, еще лучше будем работать. Ребята ждали, радовались… Сам на первую смену напросился испытать сифон. А теперь все прахом пошло — посмеются над нами все, кому не лень. Надо мной пусть смеются, мне не страшно, а за Волнову обидно! Столько она старалась, столько бегала, хлопотала, нервничала — и все так коряво вышло!

«Так и есть! — размышлял Николай Матвеевич. — Парень души не чает в Клаве. Что же, совет да любовь, как говорится. Только вот духом упал напрасно…»

— Конечно, подвести товарища — тяжелое дело, — сказал он вслух. — Но я на твоем месте не стал бы так расстраиваться. С чего ты взял, что подвел Афанасьевну? Нисколько! Сифон пойдет, будь спокоен. Получилась небольшая заминка… — Николай Матвеевич вздохнул и ласково похлопал Алешу по плечу. — Ты очень молод еще, Алеша, вот в чем дело! Нельзя так огорчаться от первой же неудачи. Сколько их еще будет на твоем веку!

— Знаю я это, Николай Матвеевич! Сам чувствую, что эти дурацкие переживания приносят мне вред, что надо быть хладнокровным, а вот ничего не моту с собой поделать.

— Взять себя в руки надо, сдерживаться…

— Я сдерживаюсь… — он хотел рассказать, сколько усилий прилагает, чтобы удержать себя от глупого стремления бросить все и уйти, но не нашел слов, махнул рукой и замолчал.

Николай Матвеевич внимательно посмотрел на Алешу:

— Боюсь, что мне придется еще раз огорчить тебя, Алеша. Как ты в силах выдержать еще одну неудачу?

— Еще одну? — Алеша стремительно закрутил пуговицу. — Все равно, давайте еще одну! Видно, сегодня день у меня такой неудачный.

— Афанасьевна передала мне твое предложение о расширении питателей. Оно мне показалось несвоевременным, и я его отклонил. Так вот — мы не будем делать модель с расширенными питателями…

Диван скрипнул и загудел под Алешей — так резко он повернулся к Николаю Матвеевичу. Немигающими глазами он смотрел на губы, которые только что сказали: «Мы не будем делать модель с расширенными питателями…»

— Не будем? А что же будем делать? Опять гнать отливки в брак?

— Не кипятись, Алеша. Попадешь впросак, как тогда с перегородкой. Помнишь?

Алеша искоса взглянул на Николая Матвеевича. Еще бы не помнить! Такое не забывается.

— А в чем моя ошибка? — нерешительно спросил он. Николай Матвеевич ответил не сразу.

— Я понимаю тебя, Алеша, — сказал он. — Стремление у тебя было самое хорошее — помочь производству ликвидировать брак. Но техника — это не только техника, это еще и политика. А политика нам говорит: не давайте потачки бракоделам, не поважайте их делать брак! Твое расширение питателей — именно такая уступка бракоделам. Почему не расходится металл по форме, почему застывает в пути? Потому что он холоден, а холоден он по вине плавильщиков. Если мы им дадим твой расширенный питатель — значит, мы узаконим нарушение технологии и вольно или невольно поощрим бракоделов.

— У меня у самого такие мысли были. Но нельзя же дожидаться, когда плавильщики наладятся работать. Отливки жалко, Николай Матвеевич, ведь сколько их уходит в брак!

— Понимаю, все понимаю, Алеша! И все-таки модель с расширенными питателями мы делать не будем. Нет, не будем!

— Выходит, все так, по-старому и останется?

— Нет, не может так остаться и не останется! — твердо сказал Николай Матвеевич, прошелся по кабинету и закурил. — Ты читал о стройках коммунизма, Алеша?

— Еще бы! Кто об этом не читает? — Алеша пожал плечами, не понимая, зачем нужно задавать такой вопрос.

— Ты хотел бы участвовать в таком строительстве?

Юноша встрепенулся, сразу позабыв о своих неудачах.

— Поехать туда? Вы путевки получили, да? Записывайте меня, Николай Матвеевич! Когда ехать? Вы, наверное, за этим меня и позвали?

Алеша весь сиял радостью. Мелькнуло в памяти голубое здание нового кинотеатра, возникшее на пустыре. Как он восхищался им!.. И вот теперь ему предстояло самому стать строителем и воздвигать не какой-нибудь кинотеатр на 400 мест, а громадную, величайшую в мире электростанцию. От волнения у Алеши перехватило дыхание.

Николай Матвеевич смотрел на взволнованное лицо юноши и любовался им. Он понимал чувства, которые переживал сейчас Алеша. Больше двадцати лет тому назад он сам испытал их, когда по комсомольской мобилизации ехал на строительство Магнитогорского комбината. И от того, что ему предстояло сейчас разочаровать Алешу, сказать, что он никуда не поедет, Николай Матвеевич почувствовал себя немного смущенным:

— Эх, молодо-зелено, все торопимся! — ворчливо сказал он. — Поди уже сейчас готов побежать на вокзал за билетами?

Алеша понял, что не угадал, что никаких путевок на стройки коммунизма у Николая Матвеевича нет, и ему стало грустно.

— Обязательно туда ехать надо? Иначе никак нельзя? — усмехнулся Николай Матвеевич. — А как по-твоему: когда бои за Берлин шли, фашиста добивали, наш завод не участвовал в тех боях?

— Участвовал, конечно, но все-таки было — не то…

— Самое настоящее «то».

— Одно дело помогать отсюда и совсем другое — быть там, на месте… Эх, была бы у меня подходящая квалификация!

— Никого бы не спросился и прямо двинулся на Волгу?

— Почему не спросил бы? Я порядок знаю. А все-таки уехал бы. Там интереснее.

— А ведь ты не прав, Алексей! — сказал Николай Матвеевич, и в его голосе прозвучало осуждение. — Ты думаешь о том, где интересней, а государство наше считает, что ты нужней здесь, на заводе… Кто лучше может оценить обстановку: государство или Алеша Звездин? Ни в каком деле нельзя считаться только со своим личным желанием, каким бы хорошим оно тебе ни казалось…

Алеша хотел возразить, даже обидеться — не о личном же интересе он заботился, когда говорил о своем желании поехать на стройку, — но сдержался. Сквозь горькое чувство обиды пробилось сознание того, что Николай Матвеевич прав.

— Ты меня понял, Алеша? — спросил Николай Матвеевич, и Алеша ответил ему коротким молчаливым кивком.

Соломин рассказал, что на днях заводоуправление получило письмо из министерства. Один из грузинских заводов будет специально для строек коммунизма выпускать гиганты-машины, а уральцам поручается дать к ним всю оснастку.

— Только оснастку? А почему не машины? Чем мы хуже грузинского завода? — Алеша с укором посмотрел на Николая Матвеевича, словно тот был виноват в том, что почетный заказ передали другому заводу. — Опять, видно, наши не сумели добиться!

Он безнадежно и уныло взмахнул рукой, так что Николай Матвеевич не выдержал и рассмеялся:

— Не думаю, чтобы такие заказы распределялись по принципу: кто бойчей, тот и добился. Видимо, государство наше имело другие соображения. Машины будут новой конструкции, их удобнее делать там, ближе к стройкам. Мало ли у государства может быть причин, о которых мы даже не догадываемся… Так вот, формовать новую крышку домкрата будет первый станок. Так и скажи своим сменщикам: доверяется почетное дело, заказ строек коммунизма. Прошу оправдать доверие!

— Мы еще не подводили цех, Николай Матвеевич.

— Потому-то вам и доверяют такое дело. Помни, Алеша: во всей партии не должно быть ни штуки брака!

— А плавильщики? — с тревогой спросил Алеша. — Опять будут заливать холодный металл?

Николай Матвеевич помолчал, раскуривая погасшую папиросу.

— Я уверен, что и плавильщики могут работать хорошо, только у них немного притупилось чувство коллективной ответственности за свою работу. Вот тут-то нам и помогут заказы строек коммунизма.

Он сел рядом с Алешей и как-то по-особенному доверительно сказал:

— Это большая удача, Алеша, что мы получили такой заказ. Пусть маленький и на мелкие детали, — неважно! Зато у нас будет точка опоры, при помощи которой мы поднимемся на первую ступень коллективной стахановской работы… Есть такая идея, Алеша: сделать наш цех, а затем и весь завод предприятием коллективного стахановского труда…

— Весь завод стахановским? — сказал Алеша, и в его воображении возник лозунг инструментальщиков, который вывешивали на улице в предрассветный утренний час: «Сделаем наш инструментальный цех стахановским!» Значит, началось: и они будут бороться за звание цеха коллективного стахановского труда. Это хорошо! — Большое дело, Николай Матвеевич. Даже как-то боязно браться. Надо будет побольше нажимать на рационализацию, так я понимаю?

— На все нажимать, Алеша! На рационализацию, на качество, на учебу. А самое главное — не только самому хорошо работать, но и подтягивать товарищей, добиваться общего подъема. Завтра ты начнешь формовать новые крышки домкрата, — сказал Николай Матвеевич, заканчивая разговор. — Желаю успеха!

— Завтра? — Алеша вспомнил все свои сегодняшние неудачи, и у него упало настроение. Как же так — завтра? Он еще не привык к педали и сифону, еле-еле справился с нормой, а тут сразу такая ответственная работа. — Боюсь, Николай Матвеевич! Ведь сифон-то у меня еще не пошел…

— Вот, на новой работе и будешь его осваивать. Чего лучше? — Он пожал Алеше руку и спросил: — Ну, как твое настроение? Еще переживаешь?

— Нет! — твердо ответил Алеша.

— Спокоен? Нисколько не переживаешь?

— Нисколько!

— Отправляйся домой и отдыхай. Завтра ты должен быть бодрым и крепким.

Алеша все же зашел сначала в цех: надо было посмотреть, как идут дела у Витьки Щелкунова. Он пошел к своему станку, боясь, что сменщик запоролся совсем. Наверное, ругает новую педаль на чем свет стоит. «Надо подбодрить парня, а то еще, чего доброго, заставит снять педаль, как я сифон снял…» — думал он.

Он был крайне удивлен, когда увидел, что широкое веснущатое лицо Витьки Щелкунова освещено добродушной, удовлетворенной улыбкой.

— Алешка! А ведь получается! Смотри, еще как! — прокричал он.

Действительно, Щелкунов работал хорошо, спокойно. Уверенно нажимал педаль, и лишь только начинала сыпаться земля, как его руки тут же разравнивали ее по опоке. Даже несведущему человеку было ясно, что те несколько секунд, которые раньше затрачивались на ручное открывание бункера, теперь были наверняка сэкономлены. Алеша прикинул в уме и убедился, что Витька даст не менее двух норм в смену…

— Нам завтра новую работу дадут, — сказал Алеша, не без легкой зависти наблюдая за четкой работой Щелкунова — ему самому сегодня так работать не пришлось. — Готовься к бою, Виктор!

— Чего, чего? — не расслышал Щелкунов. Он остановил станок и подошел поближе.

— Отливки для машин на стройки коммунизма.

— Ну-у? На самый Волго-Дон?

— И на Волго-Дон, и на другие. Оснастку для грузинских машин-гигантов будем делать…

— О-о! Ответственное дело! Технология меняется?

— Технология без перемен, только особая точность и качество.

— Ну, тогда все в порядке! Тебе кто говорил? Николай Матвеевич? Так ему и скажи: Виктор Щелкунов не отстанет по всем показателям! — Он кивнул на ножную педаль. — А знаешь, эта штука здорово действует. Верно, первый час не ладилось, помучился маленько, даже расстроился… Так и думал, что не привыкнуть мне к педали. А потом ничего, успокоился — и пошло. Неплохая штука, честное слово! Руки всегда свободны, хоть закуривай во время работы… Самое главное — не торопиться!

— То-то и есть! Самое главное — не торопиться! — подчеркнуто повторил Алеша и почувствовал, что краснеет.

Он вспомнил, как подходил к нему в прошлую смену Саша и тоже сказал: «Самое главное — не торопиться!» А как он встретил совет друга?

Алеше стало неловко, и он поспешил уйти.

Проходя мимо комнаты партбюро, не утерпел, приоткрыл дверь. Николай Матвеевич разговаривал с кем-то у окна.

— Извините, Николай Матвеевич! Вы постарайтесь, чтобы к завтрашней смене сифон наладили.

— Хорошо, Алеша. Если завтра не поставят — напомни мне, — ответил Соломин. — Я уже предупредил Солончакова.

Алеша бодро вышел из цеха. Настроение было хорошее. Широкими шагами он взбежал на второй этаж, в техническую часть, чтобы повидать Клаву. Там уже было пусто, только за одним из столов сидела Рая Рысева, старший техконтролер сторожевого пролета и что-то подсчитывала, треща арифмометром.

Она мельком взглянула на Алешу:

— Волновой уже нет, она ушла в комитет комсомола.

Алеша посмотрел на нее подозрительно. Откуда она знает, что он ищет Клаву, ведь он не сказал ни слова?

Но у девушки было серьезное, сосредоточенное лицо, она продолжала считать, почему-то время от времени покусывая губы. «Нет, ей, кажется, не до шуток…» — подумал Алеша и ушел.

Задолго до начала смены Алеша был уже в цехе.

Сознание того, что сегодня он начнет работать над заказом строек коммунизма, все больше и больше волновало его. Он проснулся рано, часов в пять утра, и долго ворочался с боку на бок: все думал и думал о предстоящем рабочем дне. Ведь теперь он будет участвовать в выпуске таких деталей, которые пойдут непосредственно на стройки коммунизма. Участие в великом строительстве становилось реальным, ощутимым. Он представлял себе громады гигантских машин, грузно ползущих по степям Поволжья, Украины и Дона, по желтым пескам Кара-Кумов, — и сердце начинало биться тревожно и в то же время радостно.

Не вытерпев, он оделся и побежал в цех. Семен Соловьев, третий сменщик Алеши, помахал ему черной, как уголь, рукой:

— Ага, прискакал? Знаешь, что мы для Волго-Дона начинаем формовку?

— Знаю. Модель дали? Сифон поставили? — деловито спрашивал Алеша, подходя к станку то с одной, то с другой стороны.

Модель была отделана, как нельзя лучше, — видимо, и модельщики знали, под формовку каких деталей она пойдет. Алеша покосился на сифон: тоже, кажется, работает неплохо, не чета вчерашнему. Одним словом, все было в порядке, оставалось лишь дождаться начала смены.

Только успел он прислониться к перегородке, отделявшей станок от выбивки, как вдали показалась Клава. В ее глазах светилось сочувствие и тревога.

— Ты готов, Алеша? Знаешь, какая у тебя формовка сегодня? — спросила она, поздоровавшись.

— Знаю. Для строек коммунизма.

— Как ты себя чувствуешь? — Клава озабоченно заглянула ему в глаза.

— Отлично чувствую. А что?

— А разговор с Николаем Матвеевичем? Чем он у вас закончился?

— Как тебе сказать… Обо всем поговорили.

— Ругал очень?

— Нет, совсем не ругал. Наоборот. «Ничего, говорит, не переживай очень-то! Не все сразу!»

— Правильно! Это я тебе тоже говорила. Помнишь?

— Между прочим, он забраковал мое предложение о питателях…

— Что ты говоришь? Почему?

— Не во-время говорит. Нельзя поощрять бракоделов. В общем поправил меня крепко…

Клава удивленно подняла брови. Она вспомнила, как горячо Алеша ратовал за расширенные питатели раньше, а теперь кажется совсем равнодушным… «Уже охладел? Или сдал позиции при первом препятствии? Рассчитывал, что все пойдет как по маслу?»

— И ты согласился с ним?

— Никуда не денешься — он прав.

— Прав? Вот как! — и Клава решительно постучала кулаком по краю станка. — Прекрасно, Алеша! Если ты отказался защищать свою идею — я возьмусь сама! Меня так легко не уговорят! Я буду драться!

— Дерись, дерись! — добродушно согласился Алеша.

— Что это такое в самом деле? Он обещал поддержать комсомольцев, если они затеют что-нибудь хорошее, а теперь нас затирают!

— Бедные комсомольцы! Совсем затерли малышек! — улыбаясь, подмигнул Алеша.

— Не остри, Алеша! Это тебе совсем не идет. Я пойду к нему и объяснюсь… Тут дело принципиальное!

Она умчалась так стремительно, что полы синего халатика взвились и затрепетали, как крылья.

Николай Матвеевич разговаривал с техническим контролером Раей Рысевой. Он мельком взглянул на возбужденную Клаву и кивнул ей:

— Присядь, Клава! Тебе тоже будет интересно послушать наш разговор.

Клава не хотела ждать. Будто не слыша приглашения, она начала говорить решительно и запальчиво:

— Николай Матвеевич! У меня к вам большая претензия!

— Да? — неопределенно ответил Соломин, пристально взглянув на девушку.

— Помните, вы обещали помочь комсомольцам, если они проявят инициативу? Помните?

— Кажется, был такой грех. А что, разве не помогаю?

— Нет, не помогаете! — решительно сказала Клава. — Вы зажимаете нашу инициативу! Да!

— Ты о чем, Афанасьевна?

— А предложение Алеши Звездина о расширении питателей? Почему вы отклонили его? Техчасть согласилась, а вы — против. Как это нужно понимать?

— Зажим? — спросил Николай Матвеевич.

Он смотрел на разгоряченное, взволнованное, покрасневшее лицо девушки. «Вот сдружились — прямо беда! Алеша ратует за сифон, Клава — за питатели…»

— Именно — зажим! — торопливо говорила Клава. — Где ваше слово, Николай Матвеевич? Мы же обязаны заботиться о высоком качестве отливок…

— Верно, Клава! А ты все-таки присядь! Мы сейчас ведем разговор на такую же тему — о качестве… Так, Рая, что же было дальше?

Рая Рысева — высокая, стройная девушка с румяным круглым лицом, — широко раскинув локти, низко склонилась над столом и вертела в руках пресс-папье. Взгляд ее черных глаз был сосредоточенным и напряженным. Короткая морщинка легла на широком, открытом лбу меж упрямо сдвинутых бровей.

Рая подняла глаза на Соломина и начала говорить спокойно, медленно, стараясь до мелочи припомнить все подробности того, о чем она рассказывала.

— Сначала он меня уговаривал. Говорит: «Чем меньше ты будешь общаться с производственниками, тем больше будет пользы для дела. Поверь мне, говорит, я старый контролер. Ничего доброго панибратство с производственниками не дает, в два счета можно попасть под влияние и тогда — прощай качество!»

— Под влияние? — переспросил Николай Матвеевич. — Да что мы, производственники, не заинтересованы в качестве? Что за дичь!

— Да, под влияние. Тогда я ему сказала: как хотите, Яков Михайлович, а я не могу работать дальше так, как работала до сих пор. У меня сердце есть, чувства есть. Не могу равнодушно смотреть, как стерженщицы делают брак, а потом списывать все это в отвал! Мое дело — предотвращать брак, а вы из меня хотите сделать регистратора! Он помолчал, посмотрел на меня и говорит: «Как вижу, тебя не переспоришь, товарищ Рысева! Как начальник отдела, предлагаю тебе заниматься только контролем продукции и не вмешиваться в производственные дела».

— Что же было потом? — нетерпеливо спросил Николай Матвеевич.

— Я сказала, что все равно буду бороться за предотвращение брака. Я права.

Николай Матвеевич шумно и облегченно вздохнул, словно от того, как ответила Рая своему начальнику отдела, зависело очень многое.

— Молодец! Правильно ответила…

Рая улыбнулась и махнула рукой:

— Он сказал: «Пеняйте на себя, товарищ Рысева! Я вас переброшу на другой участок, в другой цех, и не старшим контролером, а простой браковщицей!» Я сказала, что и на другом участке буду работать так же. «Тогда выгоню из отдела! Можете идти!»

Рая отставила пресс и с силой сцепила пальцы.

— Обидно? — спросил Соломин.

— Очень обидно! — проговорила Рая. — Обидно, Николай Матвеевич! Как он не может понять, что я стараюсь не для себя, а для производства, что производству будет лучше, если я буду работать по кольцу? Куда проще работать по-старому: направо — годный стержень, налево — негодный…

Рая расстегнула полевую сумку и вынула оттуда исписанный лист бумаги.

— Вот, вчера я всю ночь просидела и сделала выборку, сколько брака дает смена, когда работают контролеры по кольцу и когда идет простая разбраковка. Ведь брак можно свести до нуля, если поднять на это дело всех контролеров. Я-то уверена, а вот вы…

Она передала листок Николаю Матвеевичу.

— Мне кажется, что ты нащупала очень важное дело, Рая! Я, пожалуй, не все еще взвесил и продумал до конца. Но будь спокойна: мы тебя поддержим всеми силами.

Рая встала. Почувствовав поддержку, она совсем успокоилась, лицо вдруг стало ласковым и улыбчивым.

— Спасибо, Николай Матвеевич! — сказала Рая и протянула ему руку.

Соломин крепко пожал ее:

— Желаю успеха!

Когда Рая ушла, Николай Матвеевич повернулся к Клаве:

— Слышала? Какое замечательное дело затеяла девушка! — Он возбужденно ходил по комнате и даже руки потирал от удовольствия.

Клава и раньше слышала, что Рая Рысева работала иначе, чем другие контролеры: не сидела на месте, принимая готовые стержни, а проверяла все звенья производственного процесса, начиная с изготовления стержневых смесей и кончая качеством краски на участке окончательной обработки стержней.

Она видела, как снует девушка по всему пролету. Часто ее низкий грудной голос можно было слышать там, где даже и мастер редко бывал. Однажды она видела Раю в шихтовом дворе, в паровозной будке. Она ожесточенно спорила с машинистом и сцепщиком, настаивала, чтобы они передвинули вагоны дальше, к другой разгрузочной площадке, так как площадка, у которой стояли вагоны, показалась ей недостаточно чистой, на ней мог засориться привезенный для стержневого пролета песок.

Ничего необыкновенного, выдающегося в ее работе Клава не находила. Просто девушка работает с душой, как сотни других молодых девчат.

— Что ж, — обиженно сказала Клава, — когда контролеры ОТК борются за качество, вы видите! А вот когда наши комсомольцы проявляют инициативу, вы и слова доброго не находите…

— Не поняла! — живо откликнулся Николай Матвеевич. Он помолчал, задумавшись, потом хитро посмотрел на Клаву: — Хочешь, я тебе небольшой экзамен устрою? Чем, по-твоему, особенно ценен метод Зины Захаровой?

Вопрос секретаря партбюро озадачил девушку. Смеется он, что ли? Любому пионеру известно, что Зина закрепила за собой станки и образцовым уходом добилась того, что они стали работать без ремонта вдвое дольше, удлинился, как говорят механики, межремонтный цикл.

Так она и ответила Николаю Матвеевичу.

— Не в этом главное, Клава, — сказал он. — Зина своим примером вовлекла в борьбу за сохранность станков миллионы станочников. Ты понимаешь, Афанасьевна? Она их как бы приблизила к настоящей коммунистической сознательности! По-моему, именно этим ценно начинание Захаровой…

Клава задумалась. До сих пор, когда говорили о движении Зины Захаровой, у Клавы возникало представление о тысячах станков, закрепленных за рабочими. При этом фигуры самих рабочих стояли как бы в отдалении, казались тусклыми, неопределенными. Главное — станки.

— Вот теперь ты взгляни на дело Рысевой, на ее начинание с такой точки зрения, — говорил Николай Матвеевич. — Сколько у нас технических контролеров на заводе?

— Много.

— А сколько их в стране? Десятки, а может быть, сотни тысяч. Как они до сих пор участвовали в производственной жизни? Правильно Рая говорит: многие только и занимались тем, что направо откладывали годную продукцию, налево — брак. Что творится на производстве, почему получается брак, где причины, как их предотвратить — не контролерское дело. Теперь представь себе другую картину: сотни тысяч контролеров страны стали вникать в производство, учить рабочих культуре труда, умению обращаться с мерительным инструментом, всему тому, от чего зависит качество продукции, перестали быть посторонними наблюдателями. Это же такой отряд вовлекается в соревнование, что подумать радостно!

Клава молчала. Да, теперь она поняла, почему так разволновался Николай Матвеевич, — рождался новый метод, новое движение.

Соломин вернулся к столу, сел и спросил:

— Так ты, Афанасьевна, говоришь, что техчасть одобряет предложение Алеши Звездина?

— Мне не хочется говорить об этом, Николай Матвеевич…

— Уже не хочется? Почему же… Надо поговорить! Конечно, с точки зрения технической, против расширения питателей можно и не возражать. Плохого ничего нет. Немножко меняется технология, правда, не в сторону совершенствования, а в сторону упрощения, но, в конце концов, все возместит уменьшение брака… Плохо другое — наша беспринципность. Плавильщики заливают в формы холодный металл, а мы их одобряем: пожалуйста, товарищи, не хотите работать горячим металлом — работайте холодным, мы вам создадим условия… Ведь это же линия наименьшего сопротивления, Клава! Так мы не укрепим, а развалим коллектив плавильщиков…

— Но что делать, Николай Матвеевич? — сказала Клава.

— Что делать? — повторил Николай Матвеевич. — Надо поработать с плавильщиками, вот что делать!

Соломин рассказал Клаве, какие мероприятия наметило партийное бюро, чтобы поправить дела в плавильном пролете.

— Впрягаться надо, Афанасьевна! Плавильщиков надо вытащить во что бы то ни стало! Это будет большой шаг вперед на пути к стахановскому цеху. Мы идем в поход за коллективный стахановский труд, и первым шагом будет заказ строек коммунизма. Ты слушаешь меня, Клава?

Конечно, Клава слушала. Стахановский цех, да это было бы просто замечательно! Сегодня же она соберет комсомольское бюро, надо выделить посты комсомольского контроля, которые следили бы за выполнением заказов для строек коммунизма, надо хотя бы на время прикрепить членов бюро к плавильному пролету…

Но в каком глупом положении она сегодня оказалась перед Алешей: все время твердила «я да мы», «отстоим, не сдадимся»… Хватит ли у Алеши деликатности, чтоб не подшутить над нею по этому случаю?

В коридоре отдела технического контроля Рая Рысева читала приказ о своем увольнении. Он висел на доске объявлений, наклеенный на толстую пачку всяких других приказов, извещений и распоряжений. Капли клея еще не высохли и темными пятнами просвечивали через уголки тонкой папиросной бумаги.

Рая ждала приказа, была готова к нему, но все же от волнения строчки прыгали в глазах. «За неоднократное невыполнение моих распоряжений и приказов…» Подумайте только — неоднократное! Всего-то одно распоряжение ее выполнено. Она не могла его выполнить, оно было против ее совести. «С работы снять и направить в распоряжение отдела кадров…» Так-то вот, Раиса Павловна. Доработалась, отправляйся в отдел кадров. Сделал свое дело Яков Михайлович!

Что же? Начальник доказал, что он хозяин своему слову. Обижаться нечего, ведь он предупреждал, что снимет с работы, — вот и снял.

Ссутулившись, ни на кого не глядя, Рая прошла через большую комнату, в которой сидели работники центрального аппарата технического контроля, в приемную начальника ОТК. Шура Коленкина, ярко накрашенная девушка, секретарь начальника отдела, читала какую-то книгу, засунутую в полуоткрытый ящик стола.

Увидев Раю, Шура встрепенулась, захлопнула ящик стола с запрятанной книгой и приподнялась с места, выжидательно посматривая на девушку.

— Яков Михайлович у себя? — спросила Рая.

— У себя, но…

— Что — но?

— Он не велел тебя принимать.

— Вот как! Что ж, его дело! — Рая пожала плечами и присела к столу. — Тогда ты мне дай выписку из приказа…

Видимо, Шура ожидала крупного разговора и была даже озадачена тем, что Рая так равнодушно отнеслась к отказу в приеме. Она торопливо сказала, слегка усмехнувшись:

— Сейчас, Раечка, сейчас. Я уже подготовила…

Что-то похожее на участие и сожаление изобразилось на ее лице.

— Зачем ты так сделала, Раечка? Ну, зачем?

— Тебя это не касается. Ты мне выписку давай!

— Яков Михайлович так жалеет тебя. Тяжело ему было, Раечка. Он долго-долго думал, прежде чем подписал приказ…

— Думал? Что ж, и еще подумает — не велика беда…

— Что ты собираешься делать, Рая? — настороженно спросила Шура. Ей, видимо, хотелось разговориться. Она держала в руках выписку из приказа и делала вид, что перечитывает ее. — Знаешь, у главного энергетика есть местечко, вакантное. Хочешь, поговорю с девочками? Они помогут тебе устроиться…

— Не надо. Я буду здесь работать.

Тонкие брови Шуры взлетели вверх над удивленными глазами.

— Здесь? В отделе? Что ты, Райка! А Яков Михайлович? Ты не сработаешься с ним — он так рассердился, так рассердился!

— Посмотрим! — сквозь зубы сказала Рая. — Ты отдашь мне выписку, наконец?

Она ушла, не слушая, что там еще говорит Шура.

Уже на улице, в толкотне заводской центральной магистрали, прислонившись спиной к фонарному столбу, Рая еще и еще раз перечитывала приказ, не желая поверить тому, что там записано. Редкие снежинки плавно спускались на бумагу и таяли, оставляя мокрые точки.

Никогда она не думала, что будет так трудно пережить незаслуженное и несправедливое увольнение.

Но, собственно, чего унывать? Ведь уволена она не за какой-то порочащий поступок, а за то, что решила работать так, как считала нужным и полезным для дела.

— Теперь надо действовать! — вслух сказала она, укладывая выписку в полевую сумку.

Прежде всего надо зайти к литейщикам. Они — друзья. Они знают ее с самого первого дня работы, вся ее трудовая жизнь прошла на глазах литейщиков.

Рая пересекла шихтовый двор и вошла в стержневый пролет. Увидев вдали свой контрольный стол с низко опущенной над ним электрической лампочкой и перебиравшую стержни новую браковщицу, Рая внутренне дрогнула и невольно замедлила шаги: показалось, идет по пролету в последний раз.

Тотчас же вспомнилось, как пять лет назад она впервые появилась в цехе. Совсем еще девочкой она встала за станок, взялась за стержневые ящики. Станок был высок, и она сколотила для себя подставку. Теперь, пожалуй, если она станет работать у станка, придется поступать наоборот — ставить повыше станок. Выросла!

Помнится, ее очень удивило приготовление стержневой смеси: в измельченный на бегунах песок заливали чистое растительное масло! Еще с дней войны она знала, как оно дорого для питания, а тут им заправляли простой песок. Было чему удивиться девчонке!

Из маслянистого влажного песка работницы готовили стержни. Они засыпали песок в специальные стержневые ящики, уминали руками, вкладывали нити проволоки, чтобы стержень был прочнее, трясли на вибраторе. Потом опрокидывали ящик на железный лист. Получалась причудливая и вычурная песчаная фигурка. Ее выставляли на одну из скользящих мимо пролета этажерок — люльку. Люльки несли песчаные фигурки в сушильную печь.

Со стороны казалось: не взрослые женщины и девушки стоят за станками, а подружки-девчонки собрались в рядок и лепят для забавы из песка разные пирожки и бублики.

Но это только казалось, что делается все просто и легко. На самом же деле было очень трудно приучиться обращаться с легкой сыпучей песчаной массой. От легкого толчка она разваливалась, стержень оказывался испорченным. Не мало она помучилась, пока научилась доносить стержни неповрежденными до люльки, — а всего-то было несколько шагов!

Другое дело, когда стержни — темнокоричневые, побуревшие — выходили из сушила. С ними тогда можно обращаться попроще. После сушки они становились твердыми, словно деревянными. Их промеряли, обстрагивали рашпилями, красили и уже совсем готовыми везли к формовщикам. Те специально подобранными пачками или отдельными штуками вкладывали их внутрь опок в формы.

Служили стержни для образования пустоты в отливке. Форму с поставленным внутрь стержнем заливали чугуном. Когда чугун остывал — форму разрушали, а стержень, превратившийся в горелый песок, вытряхивали из отливки.

Привычная трудовая обстановка цеха успокоила Раю. На душе стало легче, светлее — она в кругу старых подружек, бок о бок с которыми трудилась пять лет. «Милые вы мои!» — растроганно подумала она, всматриваясь в длинный ряд станков и хлопочущих около них работниц.

В старину стерженщиц звали шишельницами или попросту «шишками». Так их звала и Рая в шутливые минуты. Она имена на это право, потому что сама проработала «шишкой» больше трех лет, пока не выдвинули в технические контролеры.

— Здравствуйте! — громко сказала она, подходя к ряду станков.

Сима Чернова оглянулась и откликнулась первой:

— Здравствуй, Раечка! Куда ты запропала сегодня? Заждались совсем.

— Заждались? Стряслось что-нибудь?

— Смесь мне сегодня не нравится — суховата. Проверь, Рая, пока не настряпали брака…

Рая помрачнела. Легко Симе просить — «проверь»! Она еще ничего не знает. А если у нее нет больше права проверять? Она теперь не контролер, а так себе, посторонняя гражданка, которую любой цеховой работник может выставить за дверь…

Было странно видеть, что после всего, что случилось с Раей, в пролете все шло по-старому, как и вчера, как и месяц тому назад. Вот так и было раньше: стоило ей появиться в пролете, как работницы со всех сторон сообщали ей о неполадках — смесь суховата, каркасная проволока нарезана неровно, стержневой ящик износился. И Рая шла, проверяла в лаборатории смесь, добивалась, чтобы прислали слесаря ремонтировать ящик, наседала на каркасников, чтобы резали проволоку аккуратно, по шаблону.

За эти месяцы стерженщицы привыкли к тому, что контролер Рая Рысева, не в пример другим, меньше всех стоит за своим столиком. Обычно ее высокая ладная фигура появлялась то тут, то там. Стерженщицам пришелся по душе кольцевой метод, они оценили его и охотно помогали Рае предотвращать брак.

Теперь со всем этим будет покончено. Ну и что же? Пусть! Но отчего так обидно, так невыносимо жжет под сердцем?

— Смесь? — повторила Рая, запуская руку в стержневой ящик и по привычке ощупывая песок. — Эх, Симка! Не могу я проверить смесь — права нет!

В голосе Раи было столько тоски и боли, что Сима тотчас же бросила работать и всмотрелась в подругу.

— Что с тобой, Рая? Опять с крокодилом разругалась?

Сима подошла поближе и, однако, не упустила случая воспользоваться свободной минутой — достала из кармашка холщовую салфетку, квадратик зеркала, аккуратно вытерла лицо, руки и внимательно осмотрела себя. Над симиной привычкой все время следить за собой часто посмеивались в цехе. Например, если стерженщицам выдавали новые халаты, то Сима никогда не надевала халат до тех пор, пока он не был перешит по фигуре. Она приделывала к халату отложные воротнички и строго следила, чтобы они всегда были ослепительно чистыми.

— С работы меня сняли…

Сима сморщилась от напряжения, с трудом усваивая новость.

— Сняли? За что? Неужто — за кольцо? — всплеснула руками Сима.

— «За невыполнение приказов и распоряжений». Неоднократное! — вспомнила Рая формулировку приказа.

— Ну, знаешь! Мы эти штучки понимаем! — Сима начала решительно подбирать рукава халата, точно собираясь сейчас же идти расправляться с раиным врагом. — Это ему даром не пройдет! Мы пойдем к директору и все расскажем… Клава! Клава! — закричала она, увидев появившуюся вдалеке Волнову. — Ты знаешь, Клава, Раю с работы сняли за кольцовку! Подумать только!

— Это правда, Рая? — спросила Клава, участливо заглядывая Рае в глаза.

— Вот она, выписка, в сумке.

— Когда мне сказал Николай Матвеевич, что тебя сняли с работы, я даже не могла поверить.

— Николай Матвеевич? Откуда он знает?

— Он все время следил за твоими делами. Имей в виду, что в ОТК У тебя не меньше друзей, чем здесь, в литейной. И все возмущены поступком начальника ОТК.

«Вот как!» У Раи легче стало на сердце. Отрадно было слышать, что у нее есть друзья даже в отделе технического контроля, что литейщики все время следили за ее борьбой. Теперь она уже совсем не чувствовала себя одинокой.

— А ведь я тебя искала, Рая! — продолжала Клава. — Меня послал Николай Матвеевич. Тебе тяжело, Рая?

— Нет, теперь не тяжело. Где Николай Матвеевич?

— Он сейчас в плавильном. Хочешь, пойдем к нему вместе?

— Идите, идите! — вмешалась Сима. — Он не поможет — ты к нам приходи, Рая! Мы тебя всегда выручим!

Николай Матвеевич был в конторке начальника плавильного пролета. Только что закончилось производственное совещание, и он сидел за столом, слушая говорившего горячо и торопливо Алешу Звездина:

— Шлаковницы сделать — пустяки, Николай Матвеевич! Дайте мне железа и сварочный аппарат — я их вам столько наготовлю, что девать будет некуда. Зато какое удобство! Подставил шлаковницы, набежал шлак, остудил его, вывернул — и готово, грузи на платформу, вези в отвал. Вы только посмотрите, что сейчас делается у вагранок! Все они так и заплыли шлаком…

Шлак стекал из вагранок прямо на землю. Бригада рабочих была занята на разбивке и отгрузке шлаковых слитков, но не успевала справляться с делом. Алеша предлагал установить металлические шлаковницы, собирать в них шлак, после остужения выбивать наружу и отправлять в отвалы.

Николай Матвеевич ласково сказал:

— Видел, видел, как все это делается! Стыдно смотреть! А ты, Алеша, все такой же непоседа — опять со своей рационализацией!

Алеша насупился: ведь он предлагает хорошее, полезное дело, зачем же с ним разговаривать таким тоном? Николай Матвеевич почувствовал его обиду и тут же сказал:

— Ну, не сердись только, пожалуйста, я шутя сказал! Одним словом, уговорил ты меня, и мы твое предложение принимаем. Как ты смотришь, Халатов?

Начальник плавильного пролета Халатов, маленький, толстый, небрежно раскинул руки на спинках стульев. Барабаня пальцами, он недовольно поморщился:

— Фантазия! Никакой пользы не жду от этих… шлаковниц. Где вы их видели в литейных цехах?

Соломин пристально на него посмотрел:

— Ты что? Против?

— Да нет, зачем против? Пожалуй, я закажу цеховому механику. Попробуем.

— Непременно закажи и не одну.

В конторку вошли девушки — Рая и Клава. Соломин поднялся им навстречу.

— А, изгнанница! — шутливо начал он. — Мужество еще не растеряла? Как себя чувствуешь?

— Рвусь в бой!

Лицо Соломина стало серьезным:

— Подожди ты! В бой! Мы сейчас найдем помощника по кадрам. Устроим тебя к себе — вот тебе и будет весь бой.

Они вышли из конторки и отправились отыскивать помощника начальника цеха по кадрам.

На другое утро Рая вышла на работу в должности сменного мастера по стержневому пролету. Она просилась в рядовые стерженщицы, но Николай Матвеевич не разрешил.

— Уж это позволь нам знать, куда лучше тебя поставить. Нельзя допускать, чтобы народ думал, что Раю Рысеву наказали за ее затею и литейщики не в силах ее отстоять. Ты можешь работать только на должности выше той, которую занимала раньше. Так будет правильно и справедливо.

В самый разгар смены у Саши нехватило стержней. Он побежал за ними и заметил, что на первом станке никто не работает. «Вот так-так! Заказ строек коммунизма, и вдруг — простой! Неужели спать куда-нибудь забрался?» — подумал он про третьего сменщика Семена Соловьева.

Такое предположение показалось ему маловероятным. Ночная смена, — конечно, трудная смена. Бывало, что какой-нибудь гуляка и забирался в укромный уголок, чтобы подремать часок-другой. Но это было раньше, когда на ночные смены не обращали внимания и никто из руководителей, кроме сменных мастеров, не появлялся здесь с вечера до утра. Но теперь, когда стали выполнять заказы строек коммунизма и заговорили о стахановском цехе, такие штуки уже никто не решался выкидывать. И уже совсем не верилось, чтобы на такое дело пошел сменщик с алешиного станка — станка, который был на виду у всего цеха.

«Вышел, наверное, куда-нибудь…» — решил Саша.

Возвращаясь, он увидел, что станок все еще пустует. Заинтересовавшись, он замедлил шаги. И станок, и рабочее место были аккуратно прибраны. Значит, здесь никто и не начинал работать. «Что такое? — удивился Саша. — Такое место — и никто не работает?»

— Заболел Семен! — крикнул формовщик с соседнего станка. — Желаешь — становись!

Саша кивнул. «А что, если и в самом деле попробовать перейти работать на алешин станок?» — подумал он. Всем было известно, какое тут боевое место для формовщика: конвейер всегда пуст, успевай только поворачиваться.

Правда, стремление обогнать Алешу у Саши с каждым днем увеличивалось. Но он себе плохо представлял, каким образом это можно сделать.

Теперь алешин станок был свободен. Стоит только поговорить с мастером, тот скажет: «Переходи!», Саша окажется за алешиным станком, на котором Алексей выгоняет сейчас до 600 опок, а его сменщики дают никак не меньше 400. Конечно, ребята работают на совесть.

Так что же, пойти ему к мастеру, что ли? «Надо пойти!» — уговаривал себя Саша. До каких пор он будет чуть ли не на самом последнем станке? Работу в один переверт он освоил, педаль и сифон ему тоже поставили. Он добился того, что уже свободно выдает по 250 опок. Скоро ему уже нельзя будет двигаться дальше из-за того, что занят конвейер.

Может быть, ему, Саше, удастся раньше всех выставить тысячу опок. Саша зажмурился: так приятно было представить картину — он, Саша Серов, выдал за смену тысячу опок! И в то же время тысяча опок так просто в руки не дастся, тут надо поработать и руками и головой… Алеша вон сколько бьется и то еще не дал…

— Чего ты жмуришься? — прозвучал над ухом Саши чей-то голос.

Рядом с ним стоял начальник цеха Лукин и посмеивался, поблескивая очками. Как-то в выходной день он ходил по рабочим общежитиям и больше часа просидел в комнате № 22, в которой жили молодые формовщики. Ему понравились ее жильцы — застенчивый и немного замкнутый Коля, простодушный и веселый Саша, серьезный, деловитый Алеша. Они хорошо познакомились в этот день, и теперь Петр Алексеевич держался с ребятами запросто.

— Размечтался маленько, Петр Алексеевич! — ответил Саша.

— То-то я и вижу: стоит Александр Сергеевич и жмурится. С чего бы это? Не иначе, что-нибудь приятное вспомнил… — Он облокотился на столик для стержней и спросил: — Так о чем же мечта?

— Да вот думал, Петр Алексеевич: пошло бы у меня дело на первом станке или нет?

— А почему бы ему не пойти? Ты за последнее время стал работать лучше, скоро тебе здесь тесно будет. А там размахнуться есть где, просторно.

— Так. Значит — переходить?

— Переходи, я сейчас скажу мастеру, — он помолчал, закуривая. — Решил не отставать от Николая? Это хорошо.

— Что? — не понял Саша.

— Ты не знаешь? Николай обязался набивать по триста форм.

Лукин поманил к себе сменного мастера и что-то сказал ему, показав глазами на Сашу и на пустующий станок. Саша понял: начальник цеха дал указание перевести его на первый станок. Итак, решено: он будет работать за первым станком, там, где работает Алеша. А Колька-то каков? Достигает двух норм и помалкивает себе…

Перед обедом Саша прибрал рабочее место и отправился в столовую. Ел он равнодушно, в голову лезли разные мысли. «Зря перешел на первый станок… — начал было он раскаиваться и тут же досадливо встряхнул головой. — Вот характер, будь он неладен! Решил, напросился, а теперь жалею. Ну, что мне с таким характером делать?»

Работать он начал осторожно и все-таки несколько раз ошибся. Тогда он решил сосредоточить все свое внимание на работе и не размышлять о посторонних вещах. Дело пошло лучше: он часа три проработал уверенно и точно.

К концу смены Саша выставил сто пятьдесят опок — почти норму. Это значило, что завтра он без больших трудностей может за полную смену сделать триста форм — почти две нормы. «Не так уже страшен чорт, как его малюют, — размышлял Саша. — Если я без привычки сделал за полсмены норму, то через неделю буду давать не меньше трех. Разве плохо?»

Он был так доволен, что даже не заметил, как подошел Алеша.

Тот остановился в сторонке и наблюдал за Сашей. Он был удивлен и рад, что Саша начинает работать за его станком и немного досадовал, что сам не догадался предложить другу перейти сюда. Тогда бы он все время был на глазах и можно было помочь ему советом. «Молодчина! — думал он, наблюдая за хлопотами разгоряченного Саши, старательно убиравшего станок. — Вот как, даже привычки свои дурные позабыл!» Была у Саши такая привычка — как-нибудь незаметно улизнуть со смены, оставив сменщику невычищенный станок. Напрасный, мол, труд, все равно загрязнится! — говаривал он, когда его уличали в таком нерадении.

Принимая смену, Алеша тщательно осмотрел рабочее место, придирчиво заглядывая в самые недоступные щели. Станок был убран хорошо.

— Что, не подкопаешься? — с удовольствием сказал Саша, вытирая руки холщовой салфеткой. — То-то! Я, дружок, тоже работать умею. Вот увидишь, начну тебе скоро на пятки наступать…

— Начинай! — добродушно ответил Алеша.

Ответил он Саше спокойно, но на душе у него было невесело. Вот уже неделя, как он застрял на своих шестистах опоках. Выработка растет плохо.

Он окинул взглядом цех. Впереди блестели огни электропечи и вагранок. Освещенные взрывами пламени, метались по стенам гигантские угловатые тени рабочих. Над залитыми опоками, над плывущими по воздуху ковшами кружились рои белых искр.

Плавильный пролет работал нормально, с этой стороны никаких трудностей не предвиделось.

Алеша оглянулся на выбивку. Там ворочал крюком могучий и коренастый Федор Никитин. Формы сбрасывала на решетку Матрена Савельевна — тоже старательная работница. Они держать не будут. Тяжелые темнокрасные отливки, подхваченные Федором, огненными птицами летели с решетки в ящик. Сцепленная вереница тележек конвейера безостановочно ползла вдоль ряда станков.

И с этой стороны никакая опасность не угрожала.

Алеша взял себя в руки и поработал час, даже не оглянувшись по сторонам. Было выставлено 87 опок. Для начала не так уж плохо. Умножив в уме, он получил 696 опок. Мало! Надо перешагнуть сегодня за 700 во что бы то ни стало!

Во втором часу выставил 88 опок. Неужели нельзя перешагнуть через 700 опок? Он начал следить за собой по получасу и заметил, что выдал за 30 минут 48 опок. Это было подходяще. Надо только удержаться на таком уровне.

Но удержаться не удалось — к нему подбиралась опасность. Прямая, вытянутая в струнку линия конвейерных тележек изогнулась. Изгиб был ничтожный, всего сантиметров на двадцать, но это означало, что одна из тележек в цепи соскочила с рельс и волочится прямо по полу.

Сейчас тележка стащит с рельс другую, та — третью. Оборвутся сцепления, перегреется и сгорит мотор на зубчатке. Простой казался неминуемым…

Алексей хотел крикнуть, но кто его услышит в таком грохоте? Слесарей никого не видно, вспомогательные рабочие куда-то ушли, формовщики заняты своим делом.

Алеша свистнул выбивщику Никитину и кивнул на сползшую тележку. Тот подхватил ломик и ринулся к конвейеру. Матрена Савельевна поспешила за ним. Алеша, не отрываясь от работы, следил за действиями выбивщиков. Ничего у них не получалось. Тележка все так же волочилась по полу. Приближался поворот.

Алеша не вытерпел, бросил работу и с ломиком в руках кинулся на помощь Никитину. Втроем они легко приподняли тележку и поставили на рельсы. Всего потратили на это дело несколько минут, но на выработке отразилось основательно: Алеша на третий час работы выставил всего 82 опоки. Не дать ему сегодня 700 опок!

Злое упорство овладело им. Как будто перед ним был противник, которого во что бы то ни стало надо положить «на лопатки».

Он буквально накинулся на работу и уже плохо видел, что делалось вокруг него. Когда конвейер остановился, Алеша с недоумением и досадой посмотрел на него: неужели опять простой? Над кровлей цеха певуче запела сирена, и Алеша сообразил, что конвейер остановлен на обеденный перерыв.

Тогда он склонился к бумажке, на которой делал записи почасовой выработки. За последний час он выставил 95 опок. Всего за четыре часа он выдал 352 опоки — больше двух обычных норм. Что же, не так уж скверно.

Алеша поскорее пообедал и вернулся к станку, тщательно обследовал его, даже забрался на вершину бункера и пощупал, достаточно ли там земли. Сходил к земледелам и предупредил, чтобы посматривали за его бункером. Нынче земли потребуется много.

Завернул к механику Солончакову, для начала рассказал о сегодняшнем происшествии на конвейере и как бы между прочим сказал:

— Семьсот опок хочу выставить…

— Семьсот? А не много?

— Попробую. Может быть, удастся.

— Чего ж ты утром не сказал? Мы бы тебе и станок подготовили. Иди, не беспокойся. Конвейер я беру на себя.

До конца перерыва оставалось еще минут пятнадцать. Алеша подошел к станку, прислонился и стал ждать, когда пойдет конвейер. Пожалуй, зря он сказал Солончакову, что собирается выставить семьсот опок. А вдруг у него не получится? Хоть бы скорей начать работать! Он оглянулся — конвейер все еще стоял. Почему его не пускают? Нетерпеливо передернув плечами, Алеша начал набивать опоки и заставил готовыми формами все стоявшие неподалеку пустые тележки. Потом сам усмехнулся своей хитрости: подумаешь, важность какая, за пять минут до начала работы выставил пяток опок!

Первый час был трудным: застоявшийся после перерыва организм работал еще без того внутреннего ритма, с помощью которого достигается высокая выработка. За час было выставлено 80 опок.

Во втором часу работа пошла быстрее. Неожиданно для себя Алеша выставил 95 опок. Такого количества он ни разу не достигал за все время работы на заводе.

Теперь все тело включилось в работу. Стремительный ритм увлек его, он весь отдался труду. Он уже не замечал, что творилось вокруг него. Нажимая на педаль, в какую-то долю секунды он вдруг взглянул в сторону и заметил неподалеку от себя Клаву. Она смотрела на него пристально и, казалось, была чем-то изумлена. Алеша хотел крикнуть: «Идут дела, Клавочка! К сотне подхожу!» Но в этот момент на руки ему густым черным потоком посыпалась земля, и, захваченный стремительным темпом труда, он на минуту забыл о девушке, а когда вспомнил, Клавы уже не было. На ее месте стоял высокий статный мужчина в темносинем пальто с каракулевым воротником. «Директор… — догадался Алеша. — Так и есть: Солончаков всем рассказал. Вон и Николай Матвеевич здесь…»

Николай Матвеевич стоял рядом с директором и что-то громко кричал тому на ухо, время от времени посматривая на Алешу. Тут же стоял начальник цеха Лукин и еще кто-то. Люди уходили и вновь возвращались, рассматривая его работу.

Людей Алеша видел смутно, точно появлялись они во сне. Явью была вереница тележек на конвейере, явью был его станок, нависшие над ним челюсти бункера, позванивающие в руках половинки опок, сыплющаяся черная земля, серебристо-серая, сверкающая модель.

Усталости Алеша не чувствовал. Наоборот, он весь был охвачен радостным возбуждением. Кажется, еще никогда он не испытывал всем существом такой легкости, одухотворенности. И чем больше становился счет выставленных опок, тем сильнее становилось и это чувство.

Была уже выставлена 98-я форма, когда над крышей запела сирена. Вздрогнув и лязгнув сцеплениями, остановился конвейер. Алеша набил последнюю опоку и выставил на уже неподвижную тележку. Жаль! Еще бы несколько секунд и была бы выдана — для круглого счета — сотая опока!

Сколько же получилось у него опок за всю смену?.. Он торопливо подсчитал и вздрогнул от неожиданности — 724 опоки. Не может быть! Должно было выйти 700, самое большее — 710, но никак не 724. Проверив подсчеты, Алеша убедился в правильности цифры.

Неплохо! Правда, это еще не та тысяча опок, которую он обещал посвятить китайскому народу, но все-таки неплохо…

Алеша шел домой. Жаль, что не удалось встретить Клаву! Очень хотелось с кем-нибудь поговорить — так хорошо, так радостно было на душе. Да, если дело пойдет так и дальше — он сумеет выставить на конвейер тысячу опок. Даже сегодня он мог бы дать десятка на три больше, если бы с самого начала смены начал хорошо работать и если бы не отвлек на несколько минут сход тележки с рельс… Ну ничего, завтра он попробует сделать больше. Самое главное достигнуто — он сдвинулся с мертвой точки, на которой стоял целую неделю.

Алеша вошел в комнату. Саша был дома, валялся в постели. Как и ожидал Алеша, он тотчас же уставился на вошедшего долгим изучающим взглядом. Но Алеша сделал безразличное, равнодушное лицо. «Ишь, как его любопытство разбирает! — покосившись, внутренне рассмеялся Алеша. — А спросить все-таки не решается. Ну, и я ему ничего не скажу!»

Он разделся, молча подошел к этажерке, перебрал книги, нашел «Весну на Одере», сел за стол и погрузился в чтение.

Саша сердито крякнул, резким движением перевернулся в кровати и стал рассматривать царапины на стене. «Молчит, как каменный. Провалился опять, наверное, и переживает! Думает, что книжкой отвлечется. Нет, брат, от таких вещей книжкой не отвлекаются!» — подумал Саша, и ему стало жалко товарища.

Он откинул голову и взглянул на Алешу. Тот спокойно читал, и на лице нельзя было заметить никаких переживаний. «А может быть, получилось что-нибудь? Неужели — тысяча? — с сомнением подумал Саша. — Нет, вернее всего, провалился. Если бы вышло — он бы ходуном ходил…»

Вскочив, он подошел к окну и уткнулся лбом в холодное стекло. За окном ничего интересного не было — стена противоположного дома, толстая шапка снега на крыше, нахохлившаяся ворона на печной трубе. Наискосок виднелся скверик с ледяной горкой посередине. Там без санок, прямо на животах, каталось несколько малышей.

Саша оглянулся на Алешу. Тот засунул пятерню в волосы и слегка пошевеливал пальцами, читая с самым сосредоточенным видом. Книжка хорошая, но ведь можно же сказать несколько слов товарищу… И Саша не вытерпел:

— Чего же ты молчишь? Как у тебя дела?

— Дела, как дела. Ничего особенного.

— Опять провалился?

— Провалился… — хмуро сказал Алеша, с трудом удерживая смех.

Саша пристальна вглядывался в Алешу. В его взгляде было сочувствие и боль за друга.

— Провалился? Опять? Не может быть!

Алеша не выдержал и засмеялся. Саша протяжно и шумно вздохнул:

— Фу-у! Я так и думал, что ты врешь! Сколько дал?

— Семьсот двадцать четыре, — проговорил Алеша самым равнодушным тоном.

— Сколько? — Саше показалось, что он ослышался.

— Семьсот двадцать четыре.

— Здорово! Поздравляю, Алеша. Ух, как я рад за тебя! Осталось двести семьдесят шесть опок, и ты дашь тысячу. Только двести семьдесят шесть!

— Хорошенькое «только»! Еще как придется попыхтеть, пока дотянусь до тысячи.

— Дотянешься! Уж ты-то дотянешься!

Он помолчал. Стекло запотело, и Саша нарисовал пальцем цифру «724». Подул на нее, но цифра не исчезла, все так же отчетливо выделяясь на туманной поверхности стекла. На кромках скопились капельки влаги. Они набухали и катились вниз, прокладывая светлые дорожки на матовой поверхности.

— Счастливый ты, Алеша! Знаешь, я тебе откровенно скажу. Помнишь, как я начал работать в один переверт? Тогда я задумал тебя перегнать. Я всю ночь не спал, все придумывал, как бы тебя обогнать. Таких чудес навыдумывал — самому теперь совестно. А сегодня нарочно на твой станок перешел. Ты думаешь — зря? Нет, я хотел раньше тебя тысячу опок выставить. Понятно? А теперь вижу — нет, не получится! Не смогу, никак не смогу!

Запустив пальцы в копну вьющихся волос, он взъерошил их и исподлобья посмотрел на Алешу.

— Чорт ты, а не Алешка! Ну, чего молчишь? Каменный, что ли? Другие бы плясали от радости, а ты и улыбнуться не хочешь.

Алеша потянулся и зевнул. Это не было притворством — теперь он лишь по-настоящему почувствовал усталость.

— Чему радоваться? Ведь я тысячи не дал. Самое трудное впереди. Теперь мне каждая опока будет с большим боем доставаться…

— А пять норм — пустяки? Нет, брат! Я сам стихи про тебя писать буду! Может, в многотиражке напечатают… Хотя там, конечно, требования повыше, чем в нашей стенновке… Ну, ничего, постараюсь. Ты устал, наверно, Алеша? Хочешь, в «Гастроном» схожу, поесть куплю?

— Не надо, я обедал, спасибо!

Алеша обнял Сашу за плечи и заглянул в глаза. «Чудак парень! Он в «Гастроном» предлагает сбегать. Чем бы его обрадовать?»

— Слушай, Саша! Помнишь, ты мне как-то говорил, что-у тебя идейка появилась? Я тогда не разобрался, некогда было. Расскажи, в чем дело?

Саша пренебрежительно отмахнулся:

— Ничего хорошего — все равно выработка не повысится.

Алешин рекорд не выходил у него из головы, он не мог думать ни о чем другом. Но Алеша не отставал от него до тех пор, пока Саша не начал рассказывать о своей идее.

— Понимаешь, я как-то стал присматриваться к формовке крупных деталей. Смотрю — в форме много свободной жилой площади остается. Вот и пришла в голову мысль: а нельзя ли туда еще парочку жильцов приткнуть? Присадить на модельную плиту еще несколько моделей мелких деталей и пусть заодно с крупной отливаются. Дешево и сердито!

Алешины глаза загорелись интересом:

— А про какие отливки ты думал?

— Я картером заднего моста интересовался. Фигура у него извилистая, углы совсем свободные. Присадить на углы четыре модельки какой-нибудь мелочи, — глядишь, отлились заодно с задним мостом. Не надо их на нашем конвейере отливать. Формовщикам, положим, труднее будет, зато на отливке одним махом пятерых поубивахом…

— Формовщикам присадки можно в норму зачесть. Они ничего не потеряют.

— Вот и я так подумал. Да потом надо еще учесть, что работу они будут делать попутно. Опоки лишний раз ворочать не нужно, землю сыпать заодно. Одним словом, отливки должны получаться вроде как бесплатно… — Он помолчал, задумавшись. — В конце-концов, если все хорошенько продумать, может быть, все мелкие отливки можно делать на одной плите с крупными. Тогда наш конвейер освободится.

— А у тебя голова ничего… Сработала!

— Ну? — оживился Саша. — Думаешь, может получиться?

— Весь конвейер освободить — думать еще рано. А кое-что присадить на крупные модели — вполне возможная вещь. Подумать стоит, определенно!

Он возбужденно прошелся по комнате, остановился у стола, взял было карандаш, повертел его в руках и с досадой швырнул обратно на стол.

— Нет. Нехватит у нас с тобой пороха, Сашка, вот в чем беда! Я подумал: можно так скомбинировать отливку мелочи, что каждый станок будет давать вдвое больше. Только не по силам нам эта работенка!

— Вот тебе раз! Почему ты так думаешь?

— Расчетов много. Я с питателями возился — испытал. С нашей арифметикой и соваться нечего.

— Расчеты пускай инженеры делают. Мы идею даем.

— Неинтересно! Самим бы все сделать…

Саша медленно сказал:

— Не знаю, как ты… Я надумал с осени в вечернюю школу поступать.

— Вот в чем и дело-то — поздно надумали. Год пропал зря…

В дверь постучали.

— Кто там? Заходите!

Вошел невысокий человек в мохнатой черной полудошке. Он казался почти квадратным. Внимательно осмотрел ребят:

— Формовщика Алексея Звездина ищу. Который из вас будет?

— Я Звездин. В чем дело?

— Машина подана. Прошу садиться.

— Какая машина? Куда садиться?

Водитель усмехнулся:

— Машина обыкновенная — «Победа».

— Ты что, Алешка, «Победу» купил? — заволновался Саша.

— Ничего я не купил. В чем дело, не понимаю?

— А чего тут понимать? — сказал водитель, снял с рук огромные, такие же мохнатые, как полудошка, рукавицы. — Мне дежурный по заводу сказал: «Поезжай,-найди формовщика Алексея Звездина и привези к директору». Я и поехал. Насилу нашел.

— Зачем директор вызывает, дежурный не сказал? — озадаченно спросил Алеша.

— Ничего такого не сказано. Привези, говорит, и все. Дозвольте присесть? — водитель уселся на стул и спросил: — Так поедете или переодеваться будете?

— Переодевайся, Алешка! Быстро переодевайся! — закричал Саша.

— Стоит ли? — усомнился Алеша. — Может, срочное задание? В цех придется идти.

— Какое тебе задание! Банкет — вот это будет правильно. Верно говорю, товарищ водитель?

— Сомнительно. А приодеться следует. Сколько людей ни возил к директору — все переодевались.

Наконец Алеша оделся. Саша критически его осмотрел:

— У директора будешь — особенно шеей не верти, а то галстук у тебя набок сползает. Некрасиво, когда сползает.

Он вышел проводить друга и, пока заводили машину, простоял у открытой дверцы, напутствуя Алешу. Потом, когда машина уже тронулась, внезапно забарабанил по крыше. Алеша приоткрыл дверь. Цокая зубами от мороза, Саша сказал:

— Ты расскажи директору о присадках. Пускай заставит инженеров подумать.

— Скажу, если случай выйдет.

Дверца захлопнулась. Обшаривая лучами фар фасады домов, машина круто развернулась и помчалась к заводу.

Миновав освещенный цепочкой лампочек длинный коридор, Алеша вошел в директорскую приемную. Окруженный телефонами дежурный по заводу сидел за большим столом, а напротив него на большом кожаном диване о чем-то беседовали двое. Один из них, в зеленом кителе, оглянулся, и Алеша узнал в нем Николая Матвеевича. Алеша обрадовался и сразу почувствовал себя спокойнее.

Николай Матвеевич, увидев Звездина, встал.

— Уже приехал? Отлично! Звонила Москва. Ты сколько сегодня заформовал?

— Семьсот двадцать четыре.

— Ого, порядочно! Ну, так приблизительно я и сказал министру. Присядь, Алеша! Сейчас мы с тобой пойдем к директору…

Соломин больше ничего не сказал Алеше и повернулся к собеседнику, продолжая прерванный разговор.

— Я разговаривал с Рысевой, Яков Михайлович, она неглупая девушка…

Алеша догадался, что это и есть начальник отдела технического контроля Яков Михайлович Арченко, о котором так много говорили в цехе в связи с увольнением Рысевой.

Это был розовый, упитанный человек, лет сорока, одетый в желтое кожаное пальто. Откинувшись на спинку дивана, он небрежно поигрывал пояском пальто, наматывая его на палец. Пальцы были длинные, беспокойные.

— Никогда не верьте первому впечатлению, товарищ Соломин, — оно обманчиво, — говорил Арченко. — Рысева самовлюбленная и упрямая девчонка. Карьеристка!

— Преувеличиваете, Яков Михайлович! — миролюбиво заметил Соломин.

— Нет, нисколько! Мнит себя новатором производства. Я терпел ее глупости, пока она занималась ими одна. Но глупость заразительна, и кое-кто из контролеров стал подражать Рысевой. Мог ли я позволить разлагать подчиненных мне людей?

— А вы не задавали себе вопрос: может быть, хоть маленькая польза будет от ее предложения? — тихо спросил Николай Матвеевич.

— Что вы! Сплошной бред! Проповедует дружбу контролеров и производственников. Ложный путь! Мы против таких отношений.

— За отчужденность?

— Если хотите, именно так: за отчужденность. И это в высшей степени нормально. Иначе быть не может. Технический контролер — страж качества. Какое ему дело, отчего происходит брак? На заводе, слава богу, есть кому заниматься качеством — мастера, технологи и прочие. А контролера, будьте добры, оставьте в покое. Его дело — беспощадно браковать и ничего больше.

Вспомнив что-то, он оживился и быстро заговорил:

— Если хотите знать, в Америке контролеры даже живут в отдельных кварталах, изолированно от производственников. Администрация намеренно ограждает их от всяческих нежелательных влияний. Да, намеренно! Когда я был в Америке, то сам, собственными глазами, видел целые кварталы, в которых живут контролеры. И поверьте, там не позволят какой-то сумасбродной девчонке коверкать установившиеся годами традиции технического контроля. Я не новичок в этом деле, порядочно изучил лучшие образцы организации дела… Так-то вот, товарищ Соломин! Теперь, надеюсь, вам понятно, в чем тут дело? Могу быть уверенным, что директору будет доложено как следует, объективно?

— Совершенно объективно! — подчеркнуто сказал Николай Матвеевич. — А что это нас так долго не приглашают, в самом деле? Ждем целый час…

— Давно уж совещаются, сейчас должны закончить, — отозвался дежурный.

Дверь кабинета распахнулась, вышла группа оживленно разговаривавших людей, пересекла приемную и исчезла в коридоре. Дежурный вошел в кабинет, тут же вернулся и пригласил:

— Прошу!

В кабинете были двое: широкоплечий и смуглый директор Григорий Иванович Ковалев и высокий, могучего телосложения парторг ЦК ВКП(б) Коронин Алексей Фомич.

Ковалев из-под черных нахмуренных бровей осмотрел вошедших и кивнул им:

— Присаживайтесь, товарищи! Нам надо разобраться с увольнением Рысевой. Она написала мне заявление. В объяснительной записке Яков Михайлович еще раз утверждает, что Рысева дезорганизовала производство. Доложите, Яков Михайлович, как было дело!

Откинувшись далеко на спинку кресла, в котором он сидел, и рассматривая ногти на своих длинных пальцах, Арченко заговорил так, словно не мог понять, почему его заставляют говорить о смертельно надоевших ему пустяках:

— Извините меня, товарищи, я недавно в этих местах и еще не привык к Уралу. Многое мне бросается в глаза и кажется очень, э-э, своеобразным. Работница провинилась, начальник цеха ее увольняет с работы, — казалось бы, что здесь особенного? Если мы будем тратить столько времени на такие мелочи, то когда же мы будем заниматься производством?

Ковалев поморщился и побарабанил пальцами по покрывавшему стол листу толстого стекла:

— Без предисловий, Арченко! Объясняйте по существу: за что уволили?

Арченко взглянул на Ковалева, на Коронина, слегка вздохнул и покорно сказал:

— Хорошо, я скажу. В этом деле есть две стороны… Эта так называемая Рысева поставила себя в явно ненормальные отношения с производственниками. Ее трудно отличить от рядовой стерженщицы: вечно носится по цеху, всем советует, путается в производственные дела, поучает рабочих, кругом у нее друзья и подруги. Одним словом, активничает…

— Разве это плохо? — удивленно спросил Коронин.

— Для контролера, да.

— Она что — брак пропускает?

— Нет, таких фактов не замечено.

— Квалификация низкая?

— Теоретической подготовки нет. Как говорится, выдвиженка…

— Так. — Ковалев надел очки и начал просматривать сцепленные скрепкой бумаги, откидывая лист за листом. — А вторая сторона вопроса?

Арченко сцепил пальцы и весь напрягся:

— Мой принцип — работать, а не рассуждать. Я — начальник отдела и требую, чтобы мои распоряжения выполнялись без рассуждений. А что делает Рысева? Сплошная демагогия! Я запрещаю — она меня не признает, я говорю «нет» — она рассуждает, я слово — она огрызается. Да что это такое? Где конец? Как прикажете поступать? Я обязан оберегать свой авторитет! Я обязан… — Он задохся и добавил уже потише: — Жалею, что просто уволил! Надо было выгнать с треском!

У него вздрагивали и трепетали ноздри, влажные губы обвисли и тоже тряслись. Всем стало неловко от этой необузданной злобной вспышки. Алеша даже поежился: да, трудновато пришлось Рае в отделе технического контроля.

Коронин исподлобья взглянул на Арченко:

— Партийному комитету известны другие обстоятельства увольнения Рысевой. Я поручил секретарю партбюро литейного цеха Соломину познакомиться с делом подробнее. Расскажите, Николай Матвеевич!

Соломин встал, выставил впереди себя стул и оперся о его спинку:

— Арченко недоговаривает и путает. Уволил он Рысеву за то, что она применила свой метод контроля по кольцу.

— Какое это имеет отношение к делу? Я уволил девчонку за нарушение дисциплины, за демагогию! Что, прикажете с ней цацкаться?

— Демагогия, демагогия! Привыкли громкими словами бросаться! — раздраженно сказал Коронин. — Что, Николай Матвеевич, она в самом деле взбалмошная девушка?

— Нет. Смелая, правда, за себя постоит, но ни глупой, ни взбалмошной назвать нельзя, а метод ее представляет большой интерес…

— Карьеристка! — взвизгнул Арченко.

— Тихо, вы! — резко прикрикнул Ковалев.

Окрик прозвучал неожиданно и громко. Арченко, до сих пор надеявшийся, что директор примет его сторону, понял, что и он против него. Он сразу увял и поник, громко дыша.

— Позорно получается! — сказал Коронин и встал. — Как же так? Наш советский человек придумал новый метод технического контроля, а вы преследуете его. Хорош ли, плох ли новый метод — надо разобраться, но для меня ясно: девушка старалась не ради личных, а ради общественных интересов. Уже это одно заслуживает одобрения. Завтра соберем внеочередной партком. Попрошу, Николай Матвеевич, помочь Рысевой подготовить сообщение о своем методе работы. Обсудим, оценим, и если найдем хоть каплю пользы для государства, вам придется здорово защищаться, Арченко!

— Что за чепуха! Из-за взбалмошной девчонки собирать партком? Прошу директора освободить от работы, — бормотал Арченко.

Ковалев сухо сказал:

— Освободим потом… Когда разберемся с делом Рысевой…

Ему был явно неприятен этот человек — и трусливый, и нахальный в одно и то же время.

— Я буду жаловаться! Мы посмотрим!

— Ваше право, — невозмутимо заметил Ковалев.

— Нет, так вам это не пройдет! Я напишу министру! — Арченко направился к двери.

— Пиши, пиши! — насмешливо сказал Коронин. — Между прочим, хорошая идея: Звездин едет к министру, вот пусть и расскажет о методе Рысевой. Я уверен, что дело заинтересует Георгия Семеновича.

— Как к министру? Зачем? — у Алеши был настолько растерянный вид, что все рассмеялись.

— Оглушили мужика! — улыбаясь, сказал Коронин. — Он еще ничего не знает…

Ковалев кивнул на кресло, в котором только что сидел Арченко:

— Садись поближе, Звездин. Тебе сегодня придется выехать в Москву. Только что звонил министр. Через три дня будет совещание о работе литейных цехов, и Георгий Семенович хочет тебя послушать. Ты будешь представлять наш завод…

У Алеши голова пошла кругом. Ехать к министру! Мелькнуло в памяти курносое лицо Кольки — напророчил-таки мальчишка! Но он не готов ехать, не с чем ему ехать…

— Как же так? — медленно проговорил он. — Тысячу опок я не давал еще ни разу.

— Сколько ты сегодня выдал? — спросил Ковалев.

— Семьсот двадцать четыре.

— Однако! — Ковалев покачал головой. — Удержись только!

— Удержаться я удержусь. Меня конвейер подвел малость, а то бы еще штук тридцать выставил. Завтра хотел наверстать, а тут — ехать…

Как же так? О чем он будет докладывать министру? Еще ничего капитального не придумано, все мелочи. Как они не понимают, что ему нечего докладывать министру, он еще не показал себя…

— Алеша, ты слушаешь? К тебе обращаются! — откуда-то издали донесся до него голос Николая Матвеевича.

Против Алеши в другом кожаном кресле сидел Коронин и протягивал ему карандаш и блокнот.

— Запиши, Алеша! Первое — стадион. Обязательно нужно стадион. На заводе семьдесят процентов молодежи…

Алеша старательно записал: «1. Стадион». Коронин заглянул в блокнот и добавил:

— Запиши: семьдесят процентов молодежи. Есть? Второе — Дом техники. Пусть учтут условия Урала, машиностроителей нашего профиля здесь не было, мы — первые на Урале. Записал? Третье — библиотека. Крупных книгохранилищ совсем у нас нет, надо подбросить литературы. Запиши четвертое — трамвай. Замучились мы с автобусами. Наконец, как договорились, расскажи о рысевском методе. Передай, что мы изучаем его и считаем стоящим. Пусть министерство нас поддержит…

Алеша получил деньги, документы и на знакомой «Победе» поехал домой. Ребят никого не было. Положив в чемодан пару белья, мыльницу, зубную щетку и другую мелочь, он торопливо написал записку:

Через несколько минут все та же директорская «Победа» увезла его на вокзал.

Скорый поезд катился среди горных теснин Урала. Алеша не уставал смотреть в окно. Лежать на полке было удобно, покачивало, и Алеша все смотрел и смотрел подмяв под себя подушку.

Сколько трудов стоило пробить эту дорогу в скалистой толще земных складок! Горные гряды то нависали над самым поездом и, казалось, вот-вот рухнут на него, придавят своими глыбами; то они отступали в сторону, и поезд катился по дну узкой долины. Вытянувшись в струнку, по обе стороны дороги стояли засыпанные снегом сосны. Лесные массивы взбегали на горные кряжи и казались темной зеленой пеной, облепившей каменные волны. Густой рев электровозов гулко раскатывался по скалистым ущельям.

Чем дальше на запад, тем круглей и ниже становились горы. Скоро поезд выкатился из гор и размашисто побежал по степным просторам Башкирии. Темносиняя полоска Урала еще долго виднелась на горизонте, потом исчезла совсем. Алеше стало грустно. Полтора года он прожил в горном уральском краю, полюбил его, и теперь степь казалась скучной и однообразной.

Алеша лег на спину и начал осматривать вагон.

Вагон был новый, недавно выпущенный ленинградским заводом, блистал чистотой, свежим лаком и немного пахнул краской. Кругом было много литья. Пепельницы в форме кармашка, кронштейны, крюки-вешалки, кожух замка — все было массивное, литое, прочное и красивое. Кое-где сквозь сверкающий слой никеля Алеша прощупывал едва заметные царапины — след наждачной обработки. Он с удовольствием поглаживал гладкие, красивые детали и думал о формовщике, который делает для них опоки. Как он их формует? Хорошо бы подсказать парню сашкину идею о присадках. Вполне можно всю эту мелочь отливать вместе с крупными деталями.

Новенький вагон, видимо, нравился не одному Алеше. Внизу, на нижних полках, пассажиры тоже разговаривали о нем. Они хвалили чистоту отделки, заботу об удобствах для пассажиров. Молодой железнодорожник рассказывал о том, как испытывали первые опытные образцы.

— Первое испытание — столкновение с встречным грузом. Скорость — 35 километров в час. Разгонят, разгонят навстречу друг другу да как трахнут! Только гром стоит!

— А вагон? Ничего? — любопытствовал старичок в темном суконном костюме. Он чувствовал себя в нем непривычно и все время обдергивал и ощупывал складки. В вагоне его звали Филиппом Игнатьевичем, а ехал он откуда-то с Алтая, где работал бригадиром в колхозе «Путь к коммунизму».

— А что вагону сделается? — говорил железнодорожник. — Цельнометаллический. Каким был, таким и остался, только на лобовой части небольшая вмятинка… Потом подняли на сто метров в вышину и — вниз! Как ахнут!

— Ишь ты! И тоже ничего?

— Ничего.

— Видишь ты, какое дело! — удивленно развел руками Игнатьевич. — Значит, можем ехать с полным спокойствием?

— Вполне.

Пассажиры менялись в купе часто, ехали на недалекие расстояния, это были чаще всего командировочные.

Сначала они разговаривали о том, что с ними произошло в областном центре, но чем ближе подвозил их поезд к районному центру, тем больше было разговоров о районных делах.

Родные места свои они знали до мелочей: стоило поезду прогрохотать по какому-нибудь небольшому мостику, как кто-нибудь вскакивал и бросался к окну:

— Ну, границу свою проехали! Скоро дома буду…

Человек жадно смотрел в окно. Глаза теплели и ласково отмечали все то новое, что появилось в районе за время отсутствия:

— Ага, краснолучевцы закончили-таки новый скотный двор! Вон какой! Тепло будет скотинке…

Проходило несколько минут, и тот же пассажир снова сообщал:

— Новожизневцы провели электричество, вон столбов сколько понаставили… Смотрите, школьники пустырь весь садом заняли! Ай, да Юрий Николаевич! Большой любитель садоводства, и школьников своих к тому приучил…

Но вот за окном показалась зеленая трехтонка. Она неистово буксовала в каком-то ухабе. И пассажир морщился и вздыхал:

— Сколько раз сорокинцам говорили, чтобы синюхинский мост наладили, а они все медлят. Ничем их не прошибешь!

Алеша тоже смотрел на натужливо вздрагивавшую в ухабе машину, на быстро крутившиеся в сугробе задние колеса, на торопливого пассажира, несущего охапку хвороста, которую он собирался бросить под колеса, — и тоже досадовал на сорокинцев. Чего им стоило мост починить? Так ведь нет, допустили такое безобразие! Выведут из строя машину, непременно выведут! И ему становилось жалко грузовика, в котором он — по угловатым крыльям, по яркозеленой окраске — узнал машину уральского завода.

Все, что делалось в степи, тотчас же находило отклик у тех, кто стоял у окна.

— Путейцы-то как подтянулись нынче! Смотрите, образцовый порядок на рельсах! — говорил кто-нибудь.

И все поворачивались к окну, критически оценивали работу железнодорожников. Блистая рельсами, тянулась в снегах черная лента дороги, и рядом с нею раскинулась сеть узких, прокопанных в снегу траншей.

Траншеи были пробиты добросовестно и аккуратно, точно по ниточке. По отвесным стенкам можно было безошибочно узнать, какая погода стояла здесь в эту зиму. Бесснежные дни были записаны толстым слоем угольной пыли. Снегопады — слоями сахарно-белого снега.

Неподалеку от пути мелькали выкрашенные в светлую краску телеграфные столбы. Они выглядели очень опрятными и даже красивыми. То и дело мимо проносились выложенные из красного кирпича звездочки у подножия столбов, а если поезд входил в выемку — на откосах можно было прочесть выложенные из булыжника приветственные лозунги: «Привет стахановцам-пятисотникам!», «Грузам строек коммунизма — зеленую улицу!»

Ожидавший остановку и приготовившийся бежать за чаем мужчина в накинутом на плечи кожане побрякивал чайником и недовольно говорил:

— К чему столбы красить, не понимаю. Их и так никакая сила не возьмет! Конец просмолить — другое дело, гнить не будет… А концы-то, наверное, и непросмоленные!

— Это почему же непросмоленные? — возражал Игнатьевич. — Концы тоже просмоленные, само собой! А что сверху покрасили, тоже хорошо: красиво!

— Стоило ради одной красоты стараться! Ведь это что же? К каждому столбу надо приспособиться, облазить его весь сверху донизу. Наверно, по часу времени тратили на каждый столб, а толку что? Зря!

— Нет, милок, не зря! Посчитай-ка, сколько пассажиров по дороге ездит? Смотрят они, и глаза у них радуются: молодцы железнодорожники, уважают свои труды, стараются, чтобы все красиво было. Посмотрит какой-нибудь директор МТС на такой порядок, приедет домой и тоже станет за культуру бороться. Это как — не польза?

— Какая там польза! Чепуха! Лишняя трата денег…

Филипп Игнатьевич начинал горячиться:

— Мы — люди не кулацкой повадки, чтобы только деньги считать. Мы красиво жить должны. По-вашему рассуждать, так и цветы сажать не надо, деревья и всякая зелень ни к чему, и разное благоустройство надо отменить? Нет, милок, так не пойдет! Не к этому стремимся! Мы щедро должны жить!

— Щедро, щедро! — нетерпеливо говорил человек в кожане, которому почему-то не нравилась такая строптивость старика. — То-то везде про экономию шумят…

— Правильно шумят! Потому и шумят, чтобы была возможность для щедрой и красивой жизни.

— Что-то я вас, папаша, не пойму и согласиться не могу.

— И я согласиться не могу! — запальчиво говорил Игнатьевич. — К примеру возьмем поле мое. Как его засеять? Набросаешь как попало семена — и растение растет как попало — лохматое, невидное. А посей поаккуратнее, с толком, красивенько — и растение совсем другое: гордое, веселое стоит.

— По-вашему выходит, что и растение красоту чувствует?

— А ты думал? Природа — она везде красоту чувствует.

— Идеализм какой-то! — пожимал плечами пассажир.

— А ты меня, милок, идеализмом не пугай! Мы и в этом кое-что понимаем — зимние вечера в деревне долгие, есть когда и в книжку заглянуть. Никакого тут идеализма нету вовсе, а тяготение к красоте свойственно каждому советскому человеку — хозяину и преобразователю природы.

Чем дальше катился на запад скорый поезд, тем ощутимей и резче проглядывала повсюду весна. Проталины становились все шире, появлялись они все чаще, и это, видимо, доставляло не мало хлопот. На краю одной из них стоял большой колхозный обоз, груженный тугими мешками с семенным зерном. Дальше на санях ехать было невозможно, и группа колхозников набрасывала через проталину снеговую дорогу. Лошади внимательно смотрели на работу людей и, казалось, одобрительно потряхивали головами.

Опять завязался спор.

— Вот, милок, смотри на факте: лет этак двадцать тому назад, думаешь, стали бы колхозники снеговую дорогу подбрасывать, чтобы с возами проехать? Ничего подобного! Исхлестали бы лошадей до полусмерти и кнутами и вожжами. А теперь? Пожалели лошадей, снег набрасывают…

— Не надо было опаздывать с обменом семян, не пришлось бы таким бестолковым делом заниматься… — ворчал скептик в кожане, прихлебывая чай. — Сами виноваты. Зимы им нехватило!

— То, что опоздали с вывозкой, — плохо. Но нам ведь неизвестно, почему запоздали, может, к тому причина была. А факт налицо — душа-то у крестьянина другая стала: бережет он колхозное добро…

— Опять психология! Идеалист вы, папаша, совсем идеалист!

Когда человек в кожане в Пензе сошел с поезда, старичок с ним сухо попрощался и потом решительно сказал Алеше:

— Не люблю таких! Один у них расчет, никакой мечты люди не имеют. А разве можно без мечты прожить?

Алеше тоже не понравился высадившийся пассажир. Чем-то он напомнил ему Арченко.

— Это вы верно говорите, — сказал он Игнатьевичу. — Есть такая порода людей — сухарями называются. Зеленый бор перед ними стоит и шумит, а они и его на кубометры считают.

— Вот, вот! Красота у него идеализмом стала! Ишь, нашел чем попрекнуть! Нет, и мы материализм от идеализма отличить умеем! Еще в пятом году казаки нагайками учили. Как налетят на конях, так первый вопрос у них: «В бога веруешь, красный?» Вот и выбирай, когда у тебя казацкая нагайка по спине гуляет, чего тебе тут держаться: идеализма ли, материализма ли… Нет, такую науку не скоро из головы вытряхнешь…

Он раздраженно расправил постель на полке и улегся, посматривая на Алешу из-под насупленных густых бровей:

— Сам-то из каких будешь?

— Литейщик.

— Рабочий класс, значит… В Москву? Отпускной, наверно?

— Нет, министр вызвал.

— Что ты? Зачем? — старик оживился, повернулся на бок и с любопытством стал рассматривать Алешу.

— Докладывать буду опыт своей работы.

Алеша ожидал, что старик всплеснет руками и удивится, как удивлялись все другие пассажиры, когда он им говорил, что едет к министру с докладом. Но Игнатьевич ничего не сказал. Он внимательно смотрел на Алешу, так что тому даже неловко стало под этим пристальным, изучающим взглядом. Потом повернулся к окну и медленно сказал:

— Ты не сердись, милок, что так тебя разглядываю. На время наше любуюсь — вон куда дело-то пошло, какое поколение вымахало. Не зря я на свою спину казацкие нагайки принимал…

Он еще раз оглянулся на Алешу и вдруг хитро подмигнул:

— Боязно, поди? А?

Алеша вздохнул: правду сказать, было немножко и боязно.

— Сейчас-то еще ничего! А вот когда докладывать начну — боюсь заробеть. Тогда — пропал! — признался он.

— Ничего, не робей, милок! Ты только одно попомни в ту минуту — в министрах-то наши же люди сидят, советские. Такие же, как и мы, труженики. И дело у нас с ними одно, общее.

Сидели они теперь друг против друга за маленьким вагонным столиком. Игнатьевич положил свои сухие, шершавые ладони на алешины кулаки и легонько, успокаивающе похлопал по ним. Было в этих его движениях столько доброго, отцовского, что сразу стало спокойнее и легче на душе. В самом деле, если подумать хорошенько, — едет он не куда-нибудь, а к своим советским людям, старшим товарищам. Чего робеть?

Ладони старика лежали на его руках, и Алеша ощущал их крепкие, твердые мозоли. «Наверное, из колхозников, недаром про растения рассказывал», — подумал он.

Проникнувшись доверием, Алеша рассказал Игнатьевичу про тот день, когда он выставил 724 опоки, а вечером был вызван к директору и уехал в Москву. Все произошло так неожиданно, что и сейчас еще как следует не опомнился.

— Времечко такое, Алексей, времечко! — кивал Игнатьевич.

Все бы ничего, но вот доклад! О чем он будет докладывать? Если бы хоть тысячу опок выставил — другое дело. А теперь что? Про работу в один переверт, про педаль, про сифон расскажет в пять минут, а дальше что? Какой это доклад — пять минут?

— А больше и не надо. Зачем зря тары-бары разводить? — возразил Игнатьевич.

— А вы зачем в Москву едете? — внезапно спросил Алеша.

Старик смешался и замигал, словно алешин вопрос его до крайности смутил. Однако молчать не стал, а ответил:

— Видишь ли, милок… И у меня большая история. В Кремль еду.

— В Кремль? — удивленно воскликнул Алеша, и образ Иосифа Виссарионовича возник у него перед глазами. «Неужели дед едет к Сталину?»

— Не к нему, нет! — поспешно сказал Игнатьевич, поняв, о ком думает Алеша. — От товарища Шверника вызов имею. Звездочку должен получить.

— Героя Социалистического Труда?

Но, честное слово, он совсем не был похож на Героя, этот Игнатьевич. Совсем обыкновенный старичок, какие встречаются в деревне на каждом шагу. Алеше вспомнился Фомич, который провожал его года четыре тому назад из колхоза, когда Алеша уезжал в ремесленное училище.

— Да, милок, Героя… — сконфуженно и смущенно говорил Игнатьевич, точно до сих пор не мог понять, за что же ему присудили такую высокую награду, и ему неловко было говорить об этом. — Присудили вот… И сделано-то немного — тридцать четыре и одна десятая центнера пшенички с гектара, а вот оценило правительство наше…

— Счастливый же вы! У товарища Сталина такая же звездочка, какая у вас будет…

— Вот оно, наше счастье! — старик высвободил и протянул вперед узловатые, жилистые руки свои. — Все тут заложено — и счастье, и радость, и гордость наша…

К концу пути они совсем сдружились и решили в Москве остановиться в одной гостинице, чтобы в случае нужды выручить друг друга: мало ли что может с каждым случиться в столице, город большой…

Город большой… За окном начиналось Подмосковье. Появился редкий сосновый бор, рассеченный прямыми, как струны, аллейками. В просветах между голыми стволами виднелись дачи.

То и дело мелькали пустыри, огороженные длинными серыми заборами. За ними виднелись подъемные краны, крутились пузатые барабаны бетономешалок, степенно катились самосвалы, ползли тракторы.

— Поезд прибывает в столицу нашей Родины — Москву, — объявил диктор.

Поезд остановился у досчатой платформы. Прямо против окна вагона стояла группа молодых ребят в замасленных спецовках, с черными, закопченными лицами, на которых ярко виднелись белые полоски зубов и белки глаз. Они мельком оглянулись на подкативший почти вплотную к ним состав скорого поезда и продолжали оживленно разговаривать и смеяться. Алеше они напомнили уральских ребят, формовщиков, когда те в обед собирались в кружок и подшучивали друг над другом.

Алеше захотелось подойти к ним, расспросить, как они работают, как живут, но когда он вышел на платформу, ребят уже не было, они куда-то ушли…

После трехдневного стука колес Алеше показалось, что на платформе царит необычайно приятная тишина, которую нисколько не нарушал доносившийся из-за скалистой громады вокзала равномерный глухой шум.

Это был шум Москвы…

Входная дверь в министерстве была внушительная — дубовая, с широкими зеркальными стеклами.

За дверью Алешу встретил швейцар — седобородый, в форме с галунами. Осмотрев юношу, он подчеркнуто вежливо спросил:

— Кого угодно видеть молодому человеку?

Алеша объяснил, что приехал с Урала по вызову министра товарища Хромова.

— Георгий Семенович еще не приехали, — сказал швейцар. — Они всю ночь работали, только под утро выбрались. Теперь отдыхают.

Алеша даже обрадовался:

— Ничего, ничего! Я могу и потом зайти…

Он все еще не мог преодолеть волнения, которое вызывала в нем предстоящая встреча с министром, и, к тому же, хотелось посмотреть Москву. Швейцар точно разгадал его мысли и недовольно пошевелил усами:

— Какое может быть потом, когда человек в командировке? Не затем вас в столицу вызвали, чтобы время зря терять.

Он подвел Алешу к небольшому окну и предложил сдать документы.

Звездин уселся на стул неподалеку от окошечка и осмотрелся. В вестибюле было оживленно и шумно.

У барьера гардеробной толпилась группа солидных мужчин с тяжелыми портфелями в руках.

Прошли две девушки с перекинутыми через плечо керзовыми полевыми сумками. Одна важно и сердито говорила другой:

— Они думают, что построить завод — раз плюнуть. Именно это меня больше всего возмущает…

Алеша проводил девушек долгим взглядом: «Неужели они в самом деле строят завод? Все может быть! Смотри, какие серьезные!»

Из угла в угол ходил круглый, как шар, мужчина в распахнутом неказистом полушубке. Один конец хлястика на полушубке был оторван и взлетал вверх при каждом повороте. Мужчина с тревогой и ожиданием посматривал в сторону окошечка, за которым лежали и алешины документы.

— Алексей Николаевич Звездин! — раздался возглас из окошечка.

Алеша подошел.

— Третий этаж, комната 119, к начальнику отдела труда и зарплаты Бурановой. Пожалуйста! — сказал голос невидимого человека, и его рука подала Алеше пропуск и документы.

Рядом с Алешей появился человек в полушубке. Приподнявшись на цыпочки и что есть силы вытянувшись, он по самые плечи погрузился в окно.

— Спрашивается, где справедливость? Товарищ после меня пришел и уже получил документы, а я целый час торчу, как дурак…

— Еще бы! — насмешливо сказал голос за окном. — Он — наш передовик производства…

— А я кто?

— Вы — толкач. Посторонитесь, гражданин!

Дверца захлопнулась, толкач сердито посмотрел на Алешу:

— Толкач! За что он меня оскорбил? А? Слышали?

— А вы к милиционеру сходите. Он разберет, — посоветовал Алеша и озорно подмигнул. От того, что сидевший за окошечком москвич назвал его передовиком производства, ему стало весело.

Лифт бесшумно и плавно поднял Алешу на третий этаж. Небольшая комната № 119 была переполнена людьми. Они полукругом расположились перед большим столом, за которым сидела полная, седая женщина. Увидев Алешу, она облегченно вздохнула:

— Наконец-то! Прибыл Урал! Но почему долго нет Грузии? Снимет с меня голову эта солнечная Грузия!

— Да приедет он, Парасковья Павловна! Чего вы волнуетесь? Приедет, никуда не денется! — успокоительно проговорил сидевший рядом с Бурановой светловолосый человек и внимательно осмотрел Алешу.

— Отличный вы утешитель, Мясников, даже не знала. Будем надеяться, будем надеяться! — повторила она и обратилась к Алеше. — Присаживайтесь к нашей компании, Алексей Николаевич. Знакомьтесь — все ваши товарищи, литейщики со всех концов страны. Только вот Грузии нет, еще не приехала…

Вокруг нее сидело человек восемь. Алеша обошел их, пожимая руки и называя себя. Один из них — тот самый, который успокаивал Парасковью Павловну, — назвал себя Мясниковым. Алеша насторожился. Какой это Мясников? Не тот ли самый московский формовщик, который набивал за смену 900 опок?

Усевшись, Алеша присмотрелся к Мясникову. Да, наверное, тот самый — больше быть некому: Парасковья Павловна ведь сказала, что здесь сидят литейщики. Так вот он какой, знаменитый московский формовщик. Моложавый, только мелкие морщинки вокруг глаз показывают, что ему никак не меньше сорока. Интересно было бы с ним заговорить. Как у него обстоят сейчас дела? Сколько дает?

Мясников тоже смотрел на Алешу, и они безотчетно друг другу улыбнулись.

— А ведь вы тот самый Мясников? С московского?

— Тот самый, тот самый! А ты Алеша Звездин — тоже тот самый?

Они пожали еще раз руки и смотрели друг на друга, улыбаясь.

— Слышал, слышал про твои подвиги! — заговорил Мясников непринужденно и весело, точно они были давным давно знакомы. — Значит, решил показать класс нам, старикам. Молодец, так и надо! Сам не застаивайся и другим не давай!

— Какой же вы старик! Я вас совсем другим представлял…

— Косая сажень в плечах, борода до пояса, усы за уши закладываю — таким, что ли? Чего нет, того нет — ни бороды, ни усов не нажил, а пятый десяток пошел — это верно! Ну, как дела на Урале? Скоро мне на пятки наступишь?

— Где мне! — краснел Алеша. — Трудновато за вами угнаться. Перед отъездом я только 724 выдал.

— Семьсот двадцать четыре! Ишь ты, скромник! Проворен, проворен!

Они заговорили о помехах. Работаешь в цехе не один, тысячи нитей связывают с коллективом. Стоит оборваться одной ниточке — и тотчас же все идет насмарку. Поломался конвейер, случилось что-нибудь на плавке, заело бегуны у земледелов — и формовщику делать нечего — стой да постаивай!

— Иной раз и крепко призадумаешься — где выход?

— А мы такой выход нашли: за стахановский цех боремся. Добиваемся, чтобы каждый рабочий вперед тянулся, тогда и нам легче должно стать… Заказы для строек коммунизма нам здорово помогают: никому не хочется ударить в грязь лицом перед строителями…

— Это вы правильное направление взяли, — задумчиво сказал Мясников.

Вернулась выходившая куда-то Буранова и объявила, что совещание начнется завтра ровно в двенадцать.

— Теперь, товарищи гости, можете посмотреть Москву! — сказала она. — А Грузия все не едет, Мясников!

— Приедет, никуда не денется! — ответил Мясников и подошел к ней.

Они о чем-то заговорили. Было похоже, что формовщик в министерстве свой человек.

Алеша заторопился на улицу. Раз такое дело, надо пользоваться случаем и побродить по улицам Москвы.

Он, Алеша Звездин, в Москве! Мысль об этом была отрадна, волновала и заставляла сильнее биться сердце. Не сон, не выдумка, а факт — он шагает по Москве! Здорово все получается!

Алеша сошел с тротуара, собираясь перейти площадь. И в ту же минуту неподалеку раздался короткий, пронзительный свист. Милиционер смотрел прямо на него. Сомневаться не приходилось, свист относился к нему, и Алеша направился выяснять, в чем дело.

— Что, первый раз в Москве? Так по площадям не ходят! — сказал милиционер и, посматривая по сторонам, коротко объяснил, как надо пересекать площади.

В скверике он загляделся на темную статую какого-то всадника. Складки причудливо вскинутого плаща были забиты давней серой пылью. Алеше почудилось, что когда-то, давным-давно, он уже видел всадника. Но где? На Урале памятники — редкость, а в Москве он первый раз.

Он увидел вдали дощатые бока длинного забора, опоясавшего высотное строительство. За широкими воротами виднелись громадные котлованы, валы свежей, только что вынутой земли, штабели металлических ферм, кирпича, леса, склады цемента. Над всем этим вздымались железные руки нескольких подъемных кранов, а над ними, точно пучок струн, тянулись прямо в небо металлические фермы каркаса.

Присмотревшись к вспышкам электросварки, можно было рассмотреть, что там, на краю пропасти, приткнулся со своим аппаратом человек — электросварщик.

Захотелось подсчитать, сколько же будет этажей в этакой громаде. Три раза принимался он за это дело и неизменно сбивался со счета. Наконец, в четвертый раз насчитал 27 этажей, а над ними стоял еще лес стальных мачт, — значит, здание будет расти еще, еще потянется вверх, к солнцу и голубому небу.

— Вот громадина, так громадина! — удивлялся Алеша, поправляя кепку, чтобы не свалилась.

Вспомнились все те стройки, которые видел из окна вагона, выкрашенные в кремовый цвет столбы телеграфа, выложенные из кирпича звездочки на обочине железнодорожного полотна, колхозники, подбрасывавшие снег на дорогу, чтобы легче было проехать с грузными возами, — все те мелкие события и факты, из которых складывалась большая мирная советская жизнь.

Он долго шел, пересекая площади, широкие автострады, просторные бульвары с проталинами на дорожках, подземные дворцы метро, узкие переулки и необычайно широкие улицы, а Москве все не было конца, и людской поток не ослабевал.

Только поздно вечером он добрался до гостиницы усталый, но переполненный впечатлениями, радостный и возбужденный.

Утром Алеша проснулся бодрым и свежим. Дорогу в министерство он хорошо запомнил и доехал туда быстро. Зал заседаний был еще пуст. На длинном столе, со всех сторон обставленном стульями, поблескивали графины с водой, и по комнате расхаживала уборщица, вытирая тряпкой пыль.

Однако в коридоре, устланном широкой ковровой дорожкой, уже стояла группа литейщиков. Алеша остановился недалеко от них, не решаясь войти в пустынный зал или подойти к литейщикам.

— Присоединяйся, уралец! — пригласил его Мясников.

Алеша подошел, поздоровался. Здесь были все те, кого он вчера встретил у Бурановой, и еще несколько человек новых, приехавших, видимо, только сегодня.

Горьковский очистник Пашков приглушенным басом спросил:

— Родом-то уральский или из других мест?

— Сам я уфимский. А на Урале с малых лет.

— Так. Хороший у вас на Урале завод?

— По-моему, очень хороший. Места красивые.

— Про места я слыхал. Ездили наши ребята — заповедник, хвалили. А завод не хвалят — грязноват.

— Интересно знать, где они грязь увидели?

— Рассказывают, что у вас на шихтовом дворе гора козлов наложена. Так и говорят: до чего любят уральцы горы, даже в цехе «Урал-тау» образовали…

Пашков курил в кулак и даже не смотрел в алешину сторону, но Звездин чувствовал, что вопросы задаются неспроста, его изучают. Действительно, в шихтовом дворе имелась огромная груда козлов и шлаковых слитков, ее так и звали «козлиной горкой». Образовалась она еще в годы войны, сами литейщики не замечали или старались не замечать ее, она как-то примелькалась. Кто ж его знал, что про «козлиную горку» станет известно даже горьковчанам? Алеша покраснел:

— Есть такая, верно! Еще в войну накопили… Будем убирать.

— Убрать, убрать надо! — уже более дружелюбно гудел горьковчанин. — Даже мне неудобно за вас сделалось. Рассказали ребята, а я себе думаю: чего они там срамятся? Уральцы ведь, народ заслуженный… — Помолчав, он неожиданно спросил: — Штурмовать-то все еще штурмуете?

— Как штурмуем? — не понял Алеша.

Ему стало не по себе: откуда у него столько разных сведений про уральский завод? Специально интересовался, что ли?

— Обыкновенно, как штурмуют, — пояснил Пашков. — Первая декада спячка, вторая — раскачка, третья — рвем и мечем…

— Вот вы о чем! Нет, за литейщиками такого не водится. Сборщики, бывает, штурмуют.

— Чего ж это они у вас?

— Кузнечно-прессовый цех далеко построен — полтораста километров. Пока привезут поковки — приходится стоять, а потом — штурмовать. Дороги-то у нас на Урале не чета вашим, — сказал Алеша, вспомнив виденные им из окна вагона автомобильные магистрали вокруг Москвы.

Пашков шумно вздохнул:

— Это верно, какая там работа без кузницы. Стройте, чего же вы?

— Прессовый цех небольшой оборудовали, а кузнечного нету. Большое дело! — ответил Алеша и подумал: может быть, ему следует просить у министра не стадион и Дом техники, а кузнечный цех? Жаль, что нет Николая Матвеевича и парторга, — не с кем посоветоваться. Разве поговорить с горьковчанином? Мужик рассудительный, хозяйственный…

Но поговорить не пришлось…

— Говорил я, что приедет, вот и приехал. Грузия приехала! — объявил Мясников и показал на шедшего по коридору особенной, легкой походкой человека. — Грузия, швартуйся к нам!

Грузин подошел к литейщикам и чеканно поздоровался:

— Здравствуйте, товарищи! — Большим и указательным пальцем он поправил коротенькие усики, осмотрел всех черными глазами и остановил их на Алеше: — Всех знаю, а тебя — нет! Откуда будешь?

— Урал.

— Э-э-э! Холодный Урал, вот откуда! Снегу полно?

— Чего-чего, а снегу у нас хватает.

— И теперь есть?

— Куда ему деваться? Иной раз и в мае снег видим.

— Широка страна моя родная! У нас персики цветут, а там снег. Вот страна, а? — повторил грузин, удивленно и радостно осмотрел всех и громко рассмеялся.

— Будет вам, развеселились! — сказал Мясников и взглянул на часы: — Что значит — министерство! С минуты на минуту начинают. Вон начальство уже появилось.

В конце коридора показалась группа людей, и литейщики, побросав окурки, поспешно вошли в зал.

«Который из них министр?» — думал Алеша, всматриваясь в вошедших вслед за литейщиками людей.

Впереди всех шел высокий черноволосый человек с пышной шевелюрой. Шел он прямо, не глядя по сторонам, широкими, размашистыми шагами. «Неужели он?» — усумнился Алеша и решил, что министр совсем не такой, каким он себе его представлял.

Черноволосый, однако, не дошел до кресла министра, стоявшего за головным столом, а уселся сбоку, вытащил из портфеля папку и начал быстро перелистывать бумаги. «Значит, не министр…» успокоился Алеша, — ему не понравился черноволосый.

Вслед за черноволосым шли двое. Один из них был маленький толстый человек, добродушный на вид. Он шагал торопливо и что-то говорил другому, все время посматривая на головной стол, как бы соображая, успеет ли он досказать, пока они дойдут до места.

Тот, другой, был человеком среднего роста, плотно и крепко сложенным, бритоголовым, с каким-то очень спокойным и серьезным лицом. «Вот если бы он был министром — хорошо бы было!» — почему-то подумал Алеша и был почти рад, что человек этот и в самом деле оказался министром. Он подошел к креслу головного стола и спокойно стоял, дослушивая рассказ толстяка.

— Хорошо, я понял. Вы напомните мне потом, — сказал министр, внимательно осматривая присутствующих.

Вошли еще несколько человек, разместились за столами, и в зале стало тихо. Министр внимательно осматривал присутствующих. Потом взглянул на часы, на лежавшую перед ним бумагу и негромко сказал:

— Кажется, опоздавших нет? Начнем совещание, товарищи! — Он помолчал. — В ближайшие годы заводы нашего министерства должны значительно увеличить выпуск продукции. Таково требование нашего народа, правительства, Центрального Комитета нашей партии. Прежде чем приступить к решению этой задачи, нам надо посмотреть работу наших тылов и, в первую очередь, заготовительных цехов, вскрыть резервы. Они решат успех дела. Сегодня мы обсудим работу литейных цехов — главных поставщиков заготовок на наших заводах. Какие они у нас имеют резервы? — И он, чуть улыбаясь, вопросительно посмотрел в сторону сидевших кучкой литейщиков.

Рабочие переглянулись: вопрос понятен, но кому же говорить первым? Все они, слегка взволнованные, вертели в руках бумажки, на которых были записаны их речи.

Министр сел и спросил:

— Что скажет на этот счет рабочий класс? Кому слово?

Первым выступил Мясников. Он рассказал о том, как литейщики московского завода, осуществляя принятые на себя социалистические обязательства, широким фронтом ведут работы по механизации производства, внедрению автоматики в плавильном, очистном, формовочном и стержневом производствах…

Алеша записывал в блокнот:

Блок — одна из самых крупных отливок и выворачивать его из опоки нелегко, когда приспособлений всего — крюк да ломок. Механический толкатель значительно облегчал работу выбивщика — ясно!

Он не пропускал никаких мелочей, особенно если они касались личной работы Мясникова. Тот рассказал, что сейчас старается облегчить пробивку литника. Чтобы сделать в форме литник, приходилось пробивать специальной трубкой вручную слой утрамбованного песка толщиной сантиметров в десять — операция трудная, она к тому же отнимала много времени.

«Да, да! — одобрительно кивнул Алеша. — Над пробивкой литника стоило подумать…» Он по себе знал, какое это нелегкое дело. Как ему раньше не пришла в голову такая мысль?

Он слушал и удивлялся Мясникову: «Простой рабочий, а говорит с таким глубоким знанием дела, что инженеру под стать. Вот бы с кем поработать, поучиться!» Тогда Алеша наверняка выставил бы свою тысячу опок.

Наконец министр отпустил Мясникова. Пашков, откашливаясь, вышел на трибуну. Она оказалась ему до пояса, и он не положил на нее локти, как это сделал Мясников, а только осторожно оперся кончиками пальцев, словно боясь повредить и раздавить это сооружение, сразу ставшее таким хрупким в сравнении с его фигурой. Читая по бумажке, Пашков забубнил:

— Следуя примеру передовых предприятий, коллектив я руководство горьковского завода, в обеспечение высоких темпов производства, занимается осуществлением следующих задач…

Пашков остановился и тяжело вздохнул.

— А вы своими словами, товарищ Пашков, — посоветовал министр.

— Можно и своими, отчего же… — охотно согласился Пашков и отодвинул в сторону пачку листков. — Можно и своими. Мы, Георгий Семенович, навели такую механизацию на наждачной очистке, что любо-дорого глядеть! Знай, подкидывай себе отливки — станки все сами сделают. Девчата стали работать на таких операциях, какие мне под силу были… Мне с моим здоровьем теперь делать нечего. Неловко перед ними.

— Обгоняют?

— Пока еще нет, но случиться все может…

— Так что тебе с твоим здоровьем придется менять профессию?

— Выходит — так!..

Грузин начал свою речь быстро, поперхнулся и жестоко раскашлялся. Министр налил и подал ему стакан воды:

— Ты что, кацо? Не успел приехать и уже простыл?

— Чего будешь делать? Климат не грузинский, товарищ министр! — ответил тот, залпом выпил воду и отдал обратно стакан.

В зале все оживились, сдержанно засмеялись. Когда грузин закончил речь и ушел с трибуны, министр пробежал взглядом по залу:

— Урала мы еще не слышали. Есть такой?

— Есть! — звонко откликнулся Алеша. Он шел к трибуне чуть-чуть смущенно улыбаясь. Министр следил за ним взглядом:

— Оказывается, представитель седого Урала у нас не так уж сед. Давно из ремесленного?

— Полтора года.

— Ого! — откликнулся грузин. — Совсем еще молодой рабочий класс.

Алеша рассказал, что он перешел на работу в один переверт.

— Постой, постой! — остановил его министр. — Расскажи товарищам поподробнее, как собирали опоку раньше, как теперь.

Алеша не торопясь рассказал, как собирали опоку старые формовщики, как собирает он ее теперь, какие у него получаются результаты. Затем рассказал о ножной педали и сифоне.

— Что это дало? — спросил министр.

— Сифон дал секунд десять, педаль — секунд пять на опоку.

— Не так уж плохо, товарищи, а? Продолжаешь работать?

— Продолжаем работать. Не плохое дело должно получиться с присадками на крупные модели.

— Поясни!

— Мой сменщик Саша Серов предлагает вместе с крупными отливками отливать мелочь, для чего присадить модели на основную плиту.

— Пробовали?

— Не успели.

— Попробуйте. Потом попрошу написать мне и товарищу Бурановой. Пойдет дело — продвинем на другие заводы… Что у нас Сибирь молчит? В Сибири нет ничего нового?

Поднялся с места сибиряк — здоровый, краснощекий парень. Он удивленно посмотрел на Алешу, который все еще переминался на трибуне, слоено собираясь что-то сказать министру.

— В чем дело, уралец?

— Товарищ министр! — Алеша одним духом высказал заранее заготовленную фразу. — Заводской коллектив просил меня поставить перед вами вопрос о строительстве стадиона и Дома техники. Желаем физкультурой заниматься и технику изучать. На заводе семьдесят процентов молодых рабочих…

— Видали вы его? — усмехнулся министр. — Мы с тобой еще встретимся, товарищ Звездин, и об этом особо поговорим.

После сибиряка выступил высокий формовщик минского завода. За ним вышел на трибуну ярославский очистник, хмурый дядя с длинными руками и фигурой грузчика. Он посмотрел в зал и негромко сказал:

— Говорить-то вот я не умею…

— А работать?

— Работать — другое дело. Уж лучше вы мне задавайте вопросы…

Когда были опрошены все литейщики, министр сказал:

— Теперь послушаем командный состав.

Начали выступать директора заводов, начальники литейных цехов, технологи. Точно большая книга раскрывалась перед Алешей — на каждом заводе, в каждом цехе находилось что-нибудь новое, везде литейщики задумывались над своим производством, старались сделать его легче и производительней.

Иногда рассказывали такое, что Алеша рот раскрывал от удивления. Черноволосый, которого Алеша вначале принял за министра, начал жаловаться, что на заводах министерства слабое распространение получило прецизионное литье. Алеша вслушивался в его речь, стараясь понять, что это за штука такая — прецизионное литье? Оказалось, что так называется особое точное литье, после которого отливки могут поступать прямо на шлифовку — ни обдирать на наждаках, ни обтачивать их уже не нужно.

Черноволосый разводил руками и горевал, почему литейщики не применяют такое литье. Оно дает исключительную экономию по механообрабатывающим цехам, устраняется целый ряд операций.

Пока Алеша размышлял над прецизионным литьем, еще одно незнакомое и звонкое слово донеслось до него: «кокиль». Один из работников министерства говорил, что на некоторых заводах, где имеются кокильные машины, они не работают. «Что за кокильные машины? — встрепенулся Алеша. — Эх, ведь прослушал!» Он и раньше слышал, что есть такой способ литья — в кокили, но в чем его суть, не пришлось разобраться. Теперь такой случай представился, а он прослушал…

Потом заговорили о литье под давлением. Алеша слушал внимательно: металл вгонялся в формы под большим давлением. Получалась особенно хорошая, плотная структура металла.

Последним выступал министр. Он говорил о том, что в министерстве нет ни одного предприятия, где бы не нашло свое отражение главное стремление наших дней — неуклонно повышая производительность труда, создать изобилие продукции.

— Уже многое сделано для осуществления этой задачи, еще больше надо сделать. Как показало совещание, все возможности для этого имеются. Разрешите мне так и доложить нашему правительству, — закончил свою речь министр.

Правительству? Да, правительство здесь, рядом, и оно будет знать, какие задачи поставили сегодня перед собой литейщики. Вместе с чувством гордости Алешу охватило нетерпеливое стремление — скорее добраться до своего станка, скорее взяться за работу, претворить в жизнь все, о чем говорилось здесь, в Москве.

Переполненный впечатлениями, Алеша вышел на улицу. Наступил вечер, но тысячи лампочек, прожекторов, освещали каждый закоулок. Было светло, как днем, только свет был не белый, а желтоватый и тени гуще и черней. Очень низко над крышами домов висело черное небо, переливаясь звездами.

Ночные улицы увлекли Алешу. Он до поздней ночи ходил по ним и в гостиницу пришел, когда Филипп Игнатьевич уже спал. Алеша включил свет и взглянул на лацкан аккуратно накинутого на спинку стула пиджака. Нет, звездочки еще не было, значит, он еще не получил своей награды…

Они лежали в постелях и рассказывали друг другу о том, что случилось с каждым за вчерашний день. Филипп Игнатьевич ходил в Верховный Совет и узнал, что вручение наград состоится сегодня, в час дня. Алеша рассказал о совещании у министра.

Неожиданно зазвонил телефон, и оба вздрогнули. Филипп Игнатьевич взял трубку — телефон стоял у изголовья его кровати — и спросил:

— Мы слушаем. Кого надо? — выслушав ответ, он шопотом сказал Алеше: — Тебя.

Звонили из министерства. Женский голос предлагал Алеше приехать к двенадцати часам — министр хотел поговорить с ним перед отъездом.

— Хорошо! — сказал Алеша. — Сейчас выезжаю…

Известие о том, что он будет разговаривать с министром, взволновало его. Не то, чтобы он боялся, нет: вчера Алеша хорошо присмотрелся к министру, и впечатление осталось самое хорошее — простой, веселый человек. Но одно дело встретиться с министром на совещании, а другое — разговаривать с глазу на глаз.

Услышав такую новость, Филипп Игнатьевич захлопотал. Он критически осмотрел алешин костюм и остался недоволен:

— Помятый, никакого виду нет. В таком к министру идти никак невозможно. Пойдем утюжок где-нибудь поищем. Рубашка чистая есть? И рубашку надо сменить. В парикмахерскую зайдем.

Они нашли комнату бытового обслуживания, отдали чистить и гладить костюмы, принарядились, постриглись и побрились. После тщательного осмотра Филипп Игнатьевич отпустил Алешу в министерство, а сам направился в Верховный Совет, хотя и была еще только половина двенадцатого.

В приемной министра за небольшим столом, сплошь уставленным телефонами, сидела пожилая женщина в строгом черном платье. Она разговаривала по телефону, прижав трубку плечом к уху и одновременно что-то записывая в блокнот. В углу, склонившись над машинкой, работала молодая девушка.

Наконец женщина закончила телефонный разговор и направилась к Алеше.

— Звездин? Добро пожаловать, товарищ Звездин! Какой вы еще молодой. Первый раз в Москве? Как вас устроили?

Выслушав алешин ответ, сказала:

— Сейчас доложу о вас Георгию Семеновичу.

Она направилась к высокой резной двери.

Вскоре дверь приоткрылась, и Наталья Семеновна, так звали пожилую женщину, сказала Алеше:

— Пройдите. Министр вас ждет.

Это было неожиданно. Алеша рассчитывал, что министр занят, что ему придется посидеть, подождать и он попривыкнет к обстановке, а тут получалось как-то сразу, быстро. Чувствуя нарастающий шум в ушах, он вошел в кабинет министра.

В глубине большой светлой комнаты стоял массивный широкий стол. Перед ним два приземистых кресла, разделенные маленьким столиком, поставленным вплотную к большому. В стороне, перед окнами, тянулся длинный стол, покрытый синим сукном, с двумя графинами на концах и чугунной группой каслинского литья посередине. Ковровая дорожка вела к столу. На паркете смутно отражалась висящая под потолком люстра с пятью матовыми шарами.

В углу кабинета стоял большой книжный шкаф. Одна из створок была открыта. Министр искал на полках какую-то книгу и мельком взглянул на вошедшего Алешу.

— Подожди минутку, Алеша! — сказал он.

От того, что министр так просто и непринужденно назвал его Алешей, стало сразу как-то спокойней. Шум в ушах постепенно стих, и он уже без волнения смотрел на министра.

За стеклом дверной створки виднелось его крупное лицо с плотно сжатыми, резко очерченными губами. Лицо было очень бледным и усталым. Алеша вспомнил свой разговор со швейцаром. Видимо, министру и в самом деле приходилось работать ночи напролет.

Министр бросил на стол найденную книгу и пошел к Алеше. Книга — толстая, в сером переплете, — звонко щелкнула по стеклу, которым была накрыта середина стола.

— Так вот ты какой, знаменитый уральский формовщик Алеша Звездин! — шутливо сказал министр, взяв Алешу за локти и всматриваясь в его лицо.

Алеша вспомнил, что он еще не поздоровался с министром.

— Здравствуйте, товарищ Хромов! — сказал он.

— Здравствуй, здравствуй!

Хромов усадил Алешу в кресло, сам сел напротив. Он взял со стола книгу и начал перелистывать, одновременно посматривая на Алешу.

— Первый раз в Москве? И что же — понравилась?

— Еще бы! Только шумно очень…

— Тебе к шуму не привыкать — ты литейщик.

Министр еще некоторое время расспрашивал Алешу о том, какое ремесленное училище он закончил, давно ли работает на заводе.

— Так сколько же ты опок ставишь сейчас на конвейер? — вдруг спросил он.

Алеша ждал этого вопроса и торопливо ответил:

— Перед отъездом семьсот двадцать четыре выставил. У конвейера тележка с пути сошла, простоял немного, а то можно было бы еще больше дать. На другой день собирался до семьсот пятидесяти дойти. Мы соревнуемся, чтобы наш цех стал стахановским.

— Семьсот двадцать четыре… — повторил министр, и его глаза изучающе посмотрели на Алешу. — Ну и что же, устал здорово?

Похоже было на то, что министр не одобрял алешино рвение. Алеша растерянно молчал.

— Устал-то, спрашиваю, здорово?

— Нормально устал. Домой пришел — книжку еще почитал, с другом про присадки поговорил.

— Какую книжку читал? Содержание помнишь?

— «Весну на Одере» Казакевича. И содержание помню, могу рассказать — о том, как наши Берлин брали… Да вы, товарищ министр, наверно, думаете, что я за счет мускулов сработал? — осенила, наконец, Алешу догадка. — Ничего подобного! У меня там целая механизация придумана. Я же на совещании рассказывал…

— Помню. Я так спросил, чтобы уточнить. Учишься?

Алеша покраснел. Хромов неожиданно и мягко улыбнулся:

— Ну, вот видишь! Нашлись и у знаменитого уральского формовщика недостатки. А мне-то говорили: нет в парне никаких изъянов. — Он помолчал. — Знаешь, как партия ставит вопрос? Каждому рабочему — среднее образование.

Большие окна кабинета наполовину закрывали собранные в тяжелые складки плюшевые портьеры. Они казались черными, пока за окном было пасмурно. Но вот сквозь разрывы в тучах проглянуло солнце, и тут же края портьер запламенели — плюш оказался темновишневым. Солнце заискрилось в графине с водой, заблестело на гранях хромированного письменного прибора, зажглось на никелированной ручке несгораемого шкафа, затеплилось на золотых корешках книжных переплетов в шкафу.

От того ли, что так широко и привольно в окна хлынуло солнце или Хромов просто заметил, как пламенеет горячим румянцем склоненное над столиком алешино лицо, — глаза у министра совсем потеплели.

— Ну, полно тебе расстраиваться! В конце концов знания — дело наживное. А учиться надо. Все учимся, вся страна! — Он вынул папиросу и постучал мундштуком по крышке коробки. — Ты вот сказал, что коллектив хочет сделать свой цех стахановским…

— Боремся, товарищ министр!

— Намерение у вас правильное. От стахановских цехов мы пойдем к стахановским заводам. Но какой доро́гой? Повышать производительность за счет мускульного перенапряжения рабочего — не наша дорога. Наша дорога — добиваться высокой выработки за счет облегчения условий труда, за счет механизации и автоматизации. Тут без серьезной учебы не обойдешься. Смотри, вот будущее литейщиков.

Он перелистал книгу и показал Алеше один из чертежей. На нем было изображено что-то похожее на карусель: от центра к окружности тянулись узкие прямоугольники. Прямоугольники заканчивались овалами, похожими на сложенные вместе жаровни.

— Кокильная машина! — удивленно и обрадованно воскликнул Алеша, увидев подпись внизу.

— Да, кокильная машина. Что, знакома?

— Вчера о ней говорили, а я задумался и прослушал… Так вот она какая! — Он не сводил глаз с чертежа, стараясь разгадать смысл тонких линий.

Хромов объяснил ему действие кокильной машины. На большом столе по замкнутому кругу движутся кокили — металлические формы из двух половинок. Плотно прижатыми друг к другу половинки кокиля подходят к ковшу с нагретым металлом. Ковш заливает форму, кокиль продолжает путь по столу. Чугун затвердевает, пневматические толкатели откидывают одну из половинок формы, и отливка вываливается вниз.

— И все? А чугун не приваривается к форме?

— Нет. Стенки ее обрабатывают — коптят.

— А стержни? Тоже металлические?

— В зависимости от отливаемой детали. Могут быть и металлические, могут быть и песчаные…

Глаза юноши горели. Хромов явно любовался Алешей, его воодушевлением.

— Хороша машина! Никакой тебе формовки! Знай себе — отливай! Нам бы такую на завод!

— У вас она есть на заводе. Недавно послали. — Он вздохнул и посмотрел на часы. — Любопытно с тобой разговаривать, Алеша, но все же придется сокращаться. Так что же тебе наказал коллектив?

— Прежде всего, похлопотать о стадионе, товарищ министр. Молодежи у нас много, семьдесят процентов, а физкультурой заниматься негде, стадиона нету. В старом городе имеется маленький, так ведь туда каждый день не наездишься, пятнадцать километров до него. Транспорт плохой — автобусов мало, трамвая нет. На попутных грузовиках ездим.

Хромов сделал пометку в блокноте.

— Еще что?

— Дом техники нам крайне надо. И библиотеку. Книги, по технике, конечно, у нас есть, но маловато и взять их негде.

— Хорошо. Дом техники включим в титул. И библиотеку. Еще что?

Алеша хорошо помнил, что должен разговаривать с министром о пяти вещах. Еще в вагоне он затвердил, а теперь повторял в уме, загибая пальцы: стадион, Дом техники, библиотека, транспорт для связи с городом… Да, транспорт!

— Со старым городом у нас нет хорошей связи. Просил меня коллектив насчет трамвая похлопотать… — сказал Алеша, стараясь припомнить, что же такое это пятое, о котором он должен поговорить с министром.

— Вот тут вам будет труднее помочь, — задумчиво проговорил Хромов, — чтобы проложить трамвайную линию, надо пересекать полотно сибирской железной дороги. Это зависит не только от министерства. Хорошо, запишем и это…

Он выжидательно посмотрел на Алешу. Алеша чувствовал его взгляд и все больше смущался: пятый пункт не припоминался. Он поспешно вытащил блокнот и заглянул туда. Там были записаны четыре пункта, а пятый отсутствовал, тогда как Алеша хорошо помнил, что их должно быть пять. Может быть, сказать министру о кузнечном цехе, о том, как они мучаются с поковками? Но нет, о кузнице ничего не говорили тогда, в кабинете директора. А все-таки если сказать? Будь что будет!

— Товарищ министр, я еще должен был с вами поговорить об одном очень важном деле, да вот позабыл. Записывал в блокнот, а почему-то не оказалось. Помню только, что что-то очень важное, а забыл. А про кузнечный цех я от себя скажу: трудно заводу без кузницы работать. И все рабочие так говорят…

— Чего ж ты хочешь?

— Вы включите в этот, как его, титул еще и кузницу. Крайне надо!

Министр засмеялся:

— Однако аппетит у тебя подходящий — целый цех уже просишь. Мы решаем этот вопрос, успокойся. А про свое важное так и не припомнил?

— Нет, не могу никак вспомнить! — огорченно ответил Алеша. У него был очень расстроенный вид.

— Ничего. Припомнишь — напиши. Так вот, Алеша, я похлопочу о вашем стадионе, Доме техники, библиотеке и трамвае, подумаем и о кузнечном цехе. Но и к тебе у меня будет одно предложение.

— Слушаю, товарищ министр!

— Займись литейной машиной. Подними комсомольцев на ее освоение. Надо организовать на заводе литье в кокили, тогда ваша дорога к стахановскому цеху будет намного короче. Осваивать будет трудно. Сейчас институты работают над тем, чтобы подобрать для кокилей хороший, стойкий сплав. Поработайте над этим и вы там, на месте. С двух сторон дело пойдет веселее.

Хромов встал, и Алеша понял, что разговор закончен. Он тоже поднялся и начал торопливо засовывать блокнот в карман, потому что министр протянул ему руку. Уголки блокнота загибались, топорщились, он никак не залезал в карман. Сунув блокнот подмышку, Алеша пожал протянутую руку.

— Трудновато будет — не сдавайся! Помни, что о кокильном литье записано в пятилетнем плане. А это — закон. — Хромов потрепал его по плечу и вдруг хитро заглянул в глаза. — Признаюсь тебе откровенно, я Пашкову и Мехрани такой же наказ дал. Посмотрим, кто будет впереди.

— Понятно, товарищ министр!

— Ну, желаю удачи! Да, зайди к Бурановой, там для вас есть билеты в театр. Сходи обязательно. Будь здоров!

Алеша вышел в коридор. Что же все-таки было это пятое, о котором нужно было поговорить с министром? Он уселся на стоявший в коридоре широкий диван, взялся за блокнот, перелистал страницу за страницей, нашел тот самый листок, в котором были записаны пункты, подсказанные Корониным. В памяти мелькнули лица всех, кто присутствовал в тот вечер в кабинете директора, среди них — холеное, розовое лицо Арченко с крупным мясистым носом. И Алеша вспомнил: рысевский метод! Вот о чем он забыл сказать министру — о рысевском методе технического контроля!

Сорвавшись с места, он почти бегом пробежал через приемную, с силой рванул к себе двери и снова очутился в кабинете министра.

— Товарищ министр, я вспомнил! — громко произнес он и умолк.

Казалось, за большим столом стоял совсем не Хромов, а другой человек: не добрый и шутливо ласковый, каким только что он был в разговоре с Алешей, а резкий, насмешливый.

Холодно чеканя фразы, министр продолжал разговор с посетителем:

— Министерство сделало все для того, чтобы вытащить завод из отстающих. Вам созданы все условия, чтобы программа выполнялась. А вы, во что вы превратили завод? Из-за вас отстают заводы-смежники. Вы мешаете им двигаться вперед…

Посетитель, видимо директор завода, прижал руки к груди и старался говорить проникновенным, убедительным тоном:

— Верно, очень верно подметили, Георгий Семенович! Условия есть. Но примите во внимание, Георгий Семенович, мы выполнили программу… Трудно было, а выполнили!

— План выполнен по валу, ассортимент и номенклатуру вы провалили. Вы выполнили план за счет тяжелых поковок. Но из одних коленчатых валов машин не делают!

— Георгий Семенович, не можем мы все сразу. Подождите, освоимся с новыми задачами, наберемся сил…

— Страна не может ждать, пока вы наберетесь сил. Я требую от вас, — чуть нагнувшись вперед, сказал министр, — покончить с антигосударственной практикой и давать план в его полном выражении.

— Георгий Семенович, хотя бы месяц передышки…

— Все! — отрывисто бросил министр и повернулся к Алеше: — Так что же ты вспомнил, Алеша?

Алеша шагнул вперед.

— Технический контролер на нашем заводе есть, Рая Рысева. Она по-новому начала контролировать стержневой пролет…

Он рассказал историю Рысевой. Министр слушал внимательно, порой задавал вопросы. Когда Алеша кончил, он долго молчал, поглаживая бритую голову.

— О почине Рысевой я уже знаю из разговора с директором завода. Дело сто́ит того, чтобы им заняться. Я распоряжусь, чтобы нам прислали все материалы. Теперь все у тебя? Ничего не забыл?

— Все, товарищ министр! — улыбнулся Алеша. Он был доволен: все поручения заводского коллектива выполнил, теперь можно уезжать с чистой совестью.

— Счастливого пути! — сказал министр, еще раз крепко пожав Алеше руку.

Ему нравился этот юноша с комсомольским значком, так горячо принимавший к сердцу дела своего завода.

Филипп Игнатьевич не находил себе места. Вот когда пришло оно, большое настоящее волнение.

Ехал он в Москву спокойно и только несколько смущался, когда кто-нибудь из пассажиров начинал расспрашивать о цели поездки. Среди других награжденных, собравшихся с разных концов страны в Кремлевский зал, он не испытывал большого волнения.

Когда назвали его фамилию, он по стариковской привычке пригладил волосы, поправил пиджак и неторопливо зашагал к столу председателя Верховного Совета. Спокойно принял награду из рук товарища Шверника. И только после этого почувствовал, что сердце бьется гулко и часто, а на лбу выступила испарина.

И сейчас, вернувшись в гостиницу, он не находил себе места. Сначала он ходил из угла в угол. Сел к столу и забарабанил пальцами по скатерти. Потом подошел к окну и долго рассматривал массивные стены Кремля, просторную Красную площадь.

Родной колхоз встал перед глазами — такой, каким его видишь, когда едешь со станции железной дороги. Широкие поля охватывали Киржановку со всех сторон, а посреди полей зеленела тополями деревня. На площади стояла на высоких столбах трансформаторная будка, к ней с косогора размашисто шагали столбы высоковольтной магистрали. Петляя из стороны в сторону, деревню рассекала мелкая горная речушка — тоже Киржановка. Она огибала двухэтажное здание школы, пробегала мимо клуба и терялась из виду за новым скотным двором.

И, мысленно представив себе деревню, Филипп Игнатьевич вдруг понял, почему он так возбужден. Ему надо быть сейчас в колхозе! Ведь весна, сев не за горами, а его нет на месте. Смотрит ли кто за семенами? Ладится ли ремонт у трактористов? Привезли ли в кузницу уголь? Поставили ли лошадей на отдых?

Десятки вопросов, больших и малых, из которых складывалась колхозная жизнь, возникли перед Филиппом Игнатьевичем. Дело к севу идет, и каждая малость может сыграть на урожае. Если раньше какой-нибудь промах бригадиру прощали, то теперь он сам себе ни за что не простит. Теперь ошибаться нельзя!

Он вытащил из-под кровати чемодан, поставил на стул и начал укладываться. «Гостинцев ребятам не успел накупить…» — с сожалением подумал он и тотчас отогнал от себя эту мысль. Не оставаться же ему ради гостинцев в Москве еще на сутки! «Ладно, и без гостинцев обойдутся. Не то по дороге куплю».

В дверь постучали, Филипп Игнатьевич не успел ответить — на пороге появился раскрасневшийся и улыбающийся Алеша.

— Филипп Игнатьевич, вы дома? А я гостей привел. Товарищи литейщики, у министра встретились. Мы за вами, у нас билеты в театр. Собирайтесь! — проговорил Алеша.

Филипп Игнатьевич поставил чемодан на пол и затолкнул его под кровать.

— Гостям мы всегда рады, — растерянно сказал он, пожимая руки Семену Пашкову и Шота Мехрани.

Алеша первый заметил Золотую Звезду.

— Филипп Игнатьевич! Звезда!

— Добрая награда! — сказал Пашков. — Давно ли носите такую награду?

Филипп Игнатьевич вынул старинные серебряные часы, нажал кнопку, крышка открылась.

— Три часа прошло…

Шота, вдруг сорвавшись с места, прыгнул к старику:

— Слушай, так тебя же качать надо! Качать! — закричал он. — Берись, литейщики!

И прежде чем Филипп Игнатьевич успел что-нибудь сообразить, он очутился у потолка. «Ух, ты! Расшибут!» — подумал он, падая вниз, и крепко обхватил шею грузина.

Литейщики хотели подбросить его еще раз, но старик крепко держался за шею грузина и никак не хотел отпустить: хоть обоих качай! Шота вертел головой, пытаясь освободиться, и, почти задохнувшись, уговаривал:

— Ну, кацо, позволь! Один раз качнем и отпустим. Честное слово!

Но старик не отпускал.

— Что ж, не хочет человек почету принимать — не будем! — сказал Пашков немного обиженным тоном. — Вы поймите, Филипп Игнатьевич, — мы от всей души, от всего сердца за вас радуемся…

— За почет благодарствую, а качать не дам. Не люблю из себя пташку изображать — земной я человек.

Он вытащил раскрытый чемодан: — Извините, товарищи, домой еду. И собираться сейчас стану…

— Не пустим! — закричал Шота и ухватился за чемодан, чтобы затолкать его обратно. — Не пускайте, литейщики!

— А вы не спорьте — по-моему будет! — Филипп Игнатьевич кивнул в сторону окна. — Вон она, весна-то, шагает! В Москве-то ее плохо видно: кругом асфальт да камень, а в поле что делается! Просыпается земля… Да где вам понять, горожане! Вы к весне не чувствительные, а у меня душа горит, на поле зовет. Хорошие вы люди, уважаю я вас, Москва мне поглянулась, но оставаться не могу. Спасибо за почет и ласку, а ехать надо!

Присмиревший Шота просительно и ласково сказал:

— Слушай, кацо! Мы понимаем тебя. Это правда — весной душа хлебороба в поле просится. Но — один день? Завтра поедешь. А, кацо?

Филипп Игнатьевич продолжал собирать вещи. Пашков задумчиво следил за ним взглядом.

— Не приставай к нему, Шота! Человек правильно решил — ехать надо! Признаться, мне и самому ехать захотелось… — Помолчав, он добавил: — Ты, Филипп Игнатьевич, зря полагаешь, что мы, горожане, ничего понять не можем в твоих хлеборобских делах. Цену хлебу знаем. И тебя всей душой понимаем. Почетна она, твоя награда, и ронять себя ты теперь уже не можешь никак. Высшая награда, другой такой во всем мире нет. Езжай, Филипп Игнатьевич, одобряю! Мы тебя честью проводим и удачи пожелаем…

Шота опять воодушевился:

— Ты — министр, Семен! Когда поезд?

Узнав, что поезд отходит в восемь часов вечера, он лукаво подмигнул Пашкову и скрылся из номера.

Вернулся он минут через двадцать, нагруженный свертками, захлопотал: выдвинул на середину стол, раздобыл посуду, откупорил бутылки. Скоро стол был готов, все взяли стаканы и подошли к окну. За окном виднелась Красная площадь, скрещивались и расходились световые лучи проносившихся машин. В вечернем синем небе горела рубиновая звезда на кремлевской башне.

— За друга нашего, за самого лучшего человека на свете! — сказал Филипп Игнатьевич.

Шота высоко поднял руку.

— Твое здоровье, товарищ Сталин!

Они выпили медленно, не торопясь.

Алеша смотрел на своих взволнованных товарищей и растроганно думал: «Как будто одна семья! Живут и работают все на разных заводах, никогда друг друга не знали, а совсем как родные. Делают одно дело и думают одну думу. И потому-то они и сплочены, тем-то они и крепки, что объединяет их мысль о вожде. И нет на свете ничего тверже и сильнее этой сплоченности простых трудовых людей вокруг своего вождя!»

Волнуясь и радуясь, он сказал:

— Где бы я ни был, а чувство у меня всегда одинаковое. Будто стоит со мною рядом Иосиф Виссарионович, держит меня за руку и как родной отец — по жизни ведет.

Шота вскочил, быстро обошел вокруг стола и обнял Алешу за плечи:

— Слушай, друг! Хорошо сказал! Это от сердца идет, а сердце всегда хорошее слово найдет…

Шота разлил по стаканам остатки вина:

— Теперь — за нашего Героя! Твое здоровье, кацо! Хочу, чтобы ты еще раз приехал в Москву — за второй наградой!

— А вы мою личность не троньте, ни к чему это! Какая во мне сила? Что я один значу? Все вместе мы — сила! Вот за всех и выпьем: кто металл плавит, кто дома и мосты строит, кто хлеб растит — за всех советских трудовых людей…

Проговорили долго, чуть не опоздали на вокзал. Было без четверти восемь, когда они сели в такси. Плавно набирая ход, машина понеслась к Казанскому вокзалу. В вагоне они долго пожимали руки Филиппу Игнатьевичу. Пашков даже расцеловался с ним.

— Будь здоров, хлебороб!

— Счастливо оставаться, литейщики!

Поезд медленно отошел от платформы, увозя алтайского бригадира Филиппа Игнатьевича.

Клава вернулась домой, разделась, присела у окна и задумалась: за что приниматься?

За окном виден главный конвейер. Из широко распахнутых ворот цеха выходят грузовики, сворачивают на центральную магистраль и мчатся к литейным цехам. Полтора километра — пробный пробег.

По обе стороны проходной высятся две заводские Доски почета. Вдоль опушенных инеем кленов тянется длинная галерея портретов — лучшие стахановцы, рационализаторы, новаторы производства.

Клава прильнула к стеклу, присмотрелась: там, у третьего клена слева, — портрет Алеши Звездина. Портрет различался смутно: с гор уже спускались сумерки.

Как неожиданно он уехал в Москву, даже не успел проститься… Вспоминает ли он теперь о заводе? Она представила себе, как Алеша ходит по улицам столицы, сидит в театре, разговаривает с министром.

Хорошо, что он побывает в Москве: поездка во многом обогатит его. У него еще мало знаний. Ему надо учиться. Он будет учиться, она ему поможет, а голова у Алеши светлая. Что-то долго он не возвращается…

Мгла за окном становилась все гуще, темнота стекалась в долину с горных вершин и заполняла ее, как громадную каменную чашу. Зажигались уличные фонари, и около каждого возникал яркий круг света. В них мелькали фигуры прохожих, торопливо пробегавших по улице, проносились грузовики и легковые машины. Высоко в почерневшем небе, над крышей главного конвейера, вспыхнула гирлянда лампочек, из которых составились буквы и слова: «Сделаем наш родной завод стахановским!»

Как все стремительно движется вперед!

Вспомнилось февральское утро, когда она и Алеша, идя на работу, увидели, как инструментальщики прикрепляют над улицей длинное красное полотнище, призывающее к коллективному стахановскому труду. Потом такой же лозунг вывесили литейщики на фасаде своего цеха. А теперь в темноте весенней ночи сверкает призыв уже всему заводскому коллективу.

Родной завод! Клава неотрывно смотрела на яркие слова лозунга. В них было выражено самое главное и большое, чем заполнена сейчас ее жизнь.

В прошлом году она поехала в отпуск в Биргильды, село, в котором родилась и где прошло ее детство. Сначала было приятно — тишина, медленная, неторопливая жизнь. Можно спать, сколько угодно, ни о чем не заботиться… Потом стало скучно, а затем и вовсе тоскливо. Ей даже стало казаться, что она совсем не отдыхает, а еще больше устает от вечной тишины и такой вялой жизни, когда любое дело можно отложить на завтра или послезавтра и ничего от этого не случится.

Там она впервые ощутила силу своей привязанности к заводу, оценила красоту его бурной, кипучей жизни. Едва-едва дождалась она конца отпуска и поспешила на завод. С каким: удовольствием она погрузилась в повседневные заботы! Кажется, такой радости она еще никогда не испытывала…

Да, завод родной! И дела его — ее дела, и борьба его — ее борьба, она живет теми же мечтами, что и весь коллектив. И как ей понятно гордое стремление коллектива стать стахановским! Было обидно, что в первом квартале пять цехов, основных цехов работали неровно, рывками, давали много брака.

Острое чувство недовольства результатами своего труда охватило Клаву.

Мало, еще очень мало сделано для перехода на коллективный стахановский труд. Лучше стал работать плавильный пролет, подтянулись к уровню передовиков десятка два молодых рабочих, провели кое-где механизацию… Метод Раи Рысевой помог снизить брак, теперь уже рабочие не простаивают из-за нехватки стержней, отливки стали лучше. Но как далеко им еще шагать, чтобы получить звание цеха коллективного стахановского труда!

Цех справляется с программой, но ничем особенным не выделяется. И надо прямо признаться: виновата в этом и она, Клава, секретарь цеховой комсомольской организации. Прав Николай Матвеевич: надо шире работать с людьми…

Ведь она так и не выполнила своего обещания — прочесть для молодежи лекцию о коммунизме.

Она достала свои записи. Они не удовлетворили ее — сухо! Надо интереснее, проще рассказать ребятам о той новой жизни, которая приближается к ним с каждым днем. Надо начинать с чего-то близкого и понятного.

Она вспомнила, как ее спрашивал Алеша: может ли он уже сейчас назвать себя членом коммунистического общества? Вот с этого и надо начинать! Ответом на алешин вопрос будет вся беседа.

Клава задумалась.

Надо бы рассказать здесь о той роли, которую играет в жизни людей труд. Это будет ребятам ближе всего.

Как прекрасно и просто сказал об этом товарищ Сталин:

Обязательно надо прочесть ребятам высказывание вождя! Иосиф Виссарионович так и говорит:

Самый прославленный и почетный человек у нас тот, кто творчески относится к труду. За примерами далеко ходить не надо: можно рассказать о Зине Захаровой, рядовой станочнице, которая получила Сталинскую премию за свой труд. Где, в какой стране правительство награждает рядовых рабочих за их труд? Или взять Алешу Звездина…

Клава слегка покраснела. Начала с него, а теперь опять о нем… Нет, нет, так нельзя! И вообще весь раздел надо пересмотреть! Надо сначала составить план беседы, а потом уже перейти к конкретным материалам и примерам…

Клава занялась планом и не замечала, как летело время. Окно ее комнаты светилось далеко за полночь.

«Обеспечить полное изобилие предметов потребления…» Для них, для литейщиков, это значит — бороться за коллективную стахановскую работу, за стахановский цех. Это и есть борьба за ту высокую производительность труда, которая должна обеспечить изобилие предметов потребления. Это и есть борьба за коммунизм!

Клава подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Перед нею расстилалось море огней. Вспыхивали острые молнии электросварки, и их отблески на какую-то долю секунды освещали лесистый склон горы за рекой.

Там, за горами, далеко-далеко — Москва. Алеша теперь там. Что он делает сейчас? Помнит ли о ней?

Николай Матвеевич быстро, листок за листком, прочитывал конспект беседы Клавы о коммунизме. Отброшенные листки веером ложились на исчерченный записями и пометками картон, которым был накрыт стол.

«Зачем он так торопится?» — сердито думала Клава, наблюдая как тает стопка листков в руках секретаря партбюро. Ей хотелось, чтобы Николай Матвеевич читал медленно, вдумчиво, высказывал бы замечания, делал пометки. А он читал быстро, глаза стремительно перебегали со строки на строку…

Наконец он кончил читать и несколько секунд молчал, задумавшись. «Неужели недоволен?» — подумала Клава. Николай Матвеевич аккуратно собрал разбросанные листки.

— А знаешь, мне понравилось. В основном — доходчиво! Молодец! — Он вернул листки Клаве.

— У меня такой план, Николай Матвеевич: в выходной день пойду к литейщикам в общежитие и там, в красном уголке, проведу беседу. Как вы смотрите?

— Очень хорошо. Но…

Клава насторожилась. Было видно, что Николай Матвеевич о чем-то сосредоточенно думает.

— Сколько у тебя будет слушателей в красном уголке? Человек тридцать? А у нас в цехе почти тысяча рабочих, из них больше половины — твои ровесники. Вот после беседы в общежитии надо выступить на цеховом собрании.

У Клавы учащенно забилось сердце. Она не думала, что ей придется выступать перед всем цехом. Никогда ей еще не приходилось говорить перед таким множеством людей!

— Невозможно, Николай Матвеевич! — Она всплеснула руками, встала, подошла к столу. — У меня же не доклад, а простая беседа… Тут надо совсем по-другому готовиться… И я не умею выступать. Поймите, Николай Матвеевич! Провалюсь я…

Соломин внимательно наблюдал за нею.

— Не провалишься! Не дадим. Только робеть не надо. Каждый комсомольский руководитель должен уметь разговаривать с массами. В конце концов, это те же люди, с какими ты встречаешься и разговариваешь каждый день, только собраны все вместе…

— Вот в том-то и дело! Где мы соберем такую массу людей?

— Об этом я как раз и думаю…

Он снял телефонную трубку и вызвал заводской Дворец культуры.

— Кто говорит? Тараканов? Здравствуйте, товарищ Тараканов, говорит Соломин из литейного цеха. Лозунги художники нам написали? Долго-долго тянете. Боюсь, пока они напишут, текст устареет. Завтра? Ну, что же, завтра они еще не устареют… Скажи-ка, товарищ Тараканов, чем у вас занята суббота? Сеансы? А вот о таком мероприятии ты не слышал — молодежная суббота? Жаль, очень интересное дело. Мы, например, собираемся такую субботу провести. Где? Да у вас в клубе. Сеанс, я думаю, придется перенести.

Невидимый Тараканов отбивался энергично и сердито. Он говорил что-то о хозрасчете, о деньгах, о том, что суббота — самый прибыльный день. Николай Матвеевич, посмеиваясь, обещал пожаловаться: в кои-то веки литейщики попросили для себя помещение Дворца, а директор ведет себя как коммерсант и хочет сорвать важное воспитательное мероприятие. Наконец Тараканов замолк, в трубке щелкнуло.

— Так! — закуривая, сказал Николай Матвеевич. — Наконец-то согласился. Ты понимаешь, удачная идея! Именно о коммунизме надо поговорить сейчас с народом, это и есть сегодняшний день и большая перспектива…

Он вынул из стола лист бумаги. Это был набросок плана молодежной субботы. Первым стоял доклад начальника цеха Лукина о ходе социалистического соревнования и выполнении социалистических обязательств. Николай Матвеевич заменил единицу двойкой, а над первым номером вписал «Доклад о коммунизме — Волнова».

— Еще я задумал устроить к вечеру большую витрину со всевозможными диаграммами и схемами. Надо, чтобы народ видел, как мы выполняем план, чего достигли, чего нужно достигнуть. Это ты возьми на себя, мобилизуй комсомольцев из технического отдела… Кроме того, устроим большую портретную галерею стахановцев. Лозунгов побольше и таких, чтобы чувствовалось, что здесь собрались литейщики, горячий цех… Надо развивать в народе чувство гордости за свою профессию. Найди среди комсомольцев хорошего затейника, певцов и танцоров нам не занимать. Баянисты тоже найдутся.

Договорились, что на стыке смен Клава соберет цеховой комсомольский актив. Надо познакомить молодежь с программой вечера.

В пять часов вечера над цехом напевно прозвучала сирена. Комсомольцы собирались в красном уголке.

Как только закончилось собрание комсомольского актива, Клава зашла в партбюро.

— Можно, Николай Матвеевич? Одобряют ребята, просто горячо одобряют! Им нравится, что соберутся литейщики, своей семьей… Саша Серов предложил написать частушки на злобу дня, Сима Чернова будет петь, а Коля Костров — аккомпанировать на собственном баяне. Удачная мысль, правда? Между прочим, ребята просят организовать на вечере торговлю книгами. А то все буфеты да буфеты, а за книгами в старый город ехать надо…

— Вот видишь, еще одна хорошая мысль. Надо договориться с книготоргом, пусть пришлет продавцов… Слушай, Клава, тебе не кажется, что у нас хороший вечер должен получиться?

— Отличный будет вечер, вот увидите!

— А кто говорил — не выйдет?

— Ничего я не говорила, вам послышалось! — засмеялась Клава и убежала.

Клава, расстроенная и подавленная, ходила по пустынным залам Дворца культуры. Было уже около семи часов вечера, а литейщики не появлялись.

Она вздрогнула, услышав, как тяжело загремел блок и хлопнула входная дверь. Захотелось побежать и посмотреть, кто там пришел. Но она сдержалась и неторопливо подошла к дверям в вестибюль. У окна гардероба раздевался и что-то говорил директор клуба Тараканов. Больше никого не было…

Приглаживая пышную прическу, он подошел к Клаве и пригласил осмотреть Дворец. Еще утром он собирался жаловаться на литейщиков, которые вынудили его снять платные сеансы. Но потом рассудил, что нет худа без добра: по крайней мере, в завкоме не будут больше упрекать его в том, что он, Тараканов, превратил Дворец в коммерческое предприятие и повернулся спиной к цехам.

Тараканов поднялся на сцену. На столе президиума поправил тяжелые складки синей бархатной скатерти, переставил букеты с живыми цветами, приказал сменить воду в графинах.

Клава наблюдала за ним и тоскливо прислушивалась к равнодушным словам, которые произносил взобравшийся на трибуну радиотехник: «Даю проверку! Раз, два, три, четыре, пять! Раз, два, три, четыре, пять!»

Тараканов спустился в зал. Долго рассматривал красное полотнище, на котором очень крупно выделялись слова: «Привет молодым литейщикам«! Потом крикнул:

— Волнова! Вы не находите, что здесь лишнее слово «молодым»?

Он стал убеждать ее, что приветствовать только молодых литейщиков неудобно. Вдруг среди гостей окажутся пожилые? Они разве не заслуживают привета?

— Мы вырежем слово и снова сошьем лозунг…

Клава устало махнула рукой: пусть делает, как хочет! Нужен ли вообще такой лозунг, когда нет никаких литейщиков — ни старых, ни молодых…

— Тамара! Быстренько! Снять лозунг над сценой, вырезать слово «молодым», сшить и снова повесить! — приказал он куда-то за кулисы.

Они прошли в фойе. Там оказалось несколько гостей. Гриша Малинин с группой заводских футболистов шел вдоль выставленной на одной из стен галереи стахановцев и в упор разглядывал каждый портрет. Ребята вполголоса о чем-то разговаривали, и Клава услышала сказанную Гришей фразу:

— Нашей личности тут быть не полагается! Не достойны…

По тону было трудно определить, сожалеет ли он, или, наоборот, доволен тем, что его портрета нет в галерее.

За длинным столом с аккуратно разложенными книгами сидели две продавщицы и что-то читали. Буфетчицы звенели посудой, перетирая стаканы. На эстраде сверкали разложенные по стульям трубы духового оркестра. Сами музыканты собрались в сторонке вокруг своего дирижера и над чем-то весело смеялись. Тараканов присоединился к музыкантам.

Клава осталась одна. Она посмотрела на часы и стиснула пальцы: «Пятнадцать минут восьмого, а литейщиков все нет? Что случилось?»

В фойе вошел начальник пролета Халатов с женой — высокой, дородной женщиной, одетой в черное шелковое платье. Зябко кутаясь в пуховую шаль, она обвела скучающим взглядом зал и неожиданно пискливым голосом сказала:

— Ну вот, говорила же я тебе… Никого еще нет.

Халатов сердито разглаживал усы.

Клава, приветливо улыбаясь, шла им навстречу. Ей не нравился Халатов, но это были первые гости, и Клава чувствовала себя обязанной принять их хорошо, радушно.

Халатов смотрел на нее колючим взглядом и, не здороваясь, отрывисто сказал:

— Где же народ, Волнова? Вы проваливаете вечер! Не умеете — не беритесь! Тоже мне — устроители балов!

Клава от неожиданности остановилась и несколько мгновений изумленно рассматривала рассерженного Халатова. «Что с ним? Чего он-то ругается?» — думала она.

— Сейчас! — почему-то сказала она и рванулась к выходу.

Клава так резко распахнула дверь в вестибюль, что мирно беседовавшие гардеробщицы замолчали и внимательно следили за ней, пока она бежала к выходным дверям.

На крыльце было пусто. Со всех сторон Дворец обступали высокие вековые сосны, только над самым зданием виднелся уголок звездного неба. Верхушки сосен мерно качались и гудели. С крыши ветром сдувало снежную пыль, она падала на гладкий бетонный пол крыльца и уносилась куда-то в сторону.

Прямо, на склоне горы светились огни соцгорода. К нему через бор вела прямая и длинная аллея, ярко освещенная цепочкой фонарей. Аллея заканчивалась решетчатыми чугунными воротами с эмблемами завода на створках. Сколько ни смотрела Клава в сторону соцгорода, аллея оставалась пустынной, никто не появлялся.

Клава уже хотела вернуться во Дворец, но в это время за ажуром ворот мелькнули две темных фигуры. Они вышли на аллею и направились к клубу, о чем-то разговаривая. Да, это был Николай Матвеевич с начальником цеха Лукиным. Как ни зябко было, но Клава дождалась, пока они поднялись на крыльцо.

— Что это значит? Почему раздетая и на крыльце? — спросил Николай Матвеевич.

— Как же! Добрая хозяйка всегда поджидает гостей на крыльце! — засмеялся Лукин.

— Николай Матвеевич! — взволнованно заговорила Клава. — Ведь никто не возражал против вечера! Почему же никого нет?

— И по этому случаю ты стынешь на морозе?

— Вы думаете, очень приятно будет, если вечер сорвется?

— А ну, прислушайся! — сказал Николай Матвеевич.

Сквозь глухой шум бора из соцгорода донеслись звуки баянов, песни, громкий говор множества голосов. И вот в воротах показалась голова колонны — это были литейщики. Николай Матвеевич и начальник цеха Лукин зашли в общежития и настояли на том, чтобы рабочие шли во Дворец организованно, колонной, с баянами и песнями.

— Видишь, литейщики — народ организованный… — сказал Соломин. — А теперь марш в клуб!

Первыми вошли в вестибюль баянисты — Коля и Семен Кузьмич. Они часовыми встали у входа, и что есть сил играли марш. На звуки баянов тотчас же откликнулся духовой оркестр.

Клубная дверь уже не закрывалась — литейщики шли непрерывным потоком.

У окон гардероба образовалась огромная очередь, но это не портило веселого настроения, которое появилось у всех еще на пути к Дворцу, в те полчаса, когда колонна литейщиков шла по заснеженным улицам соцгорода. Каждому было приятно сознавать, что он — частица такого большого, дружного и шумного коллектива, что все вместе они делают нужную работу у себя в цехе, а теперь вот, тоже вместе, собрались отдохнуть и поразвлечься в своем Дворце культуры.

Николай Матвеевич, потирая озябшие руки, ходил среди раздевающихся рабочих, разговаривал то с одной, то с другой группой. Без халата и военного кителя, в темносинем костюме, он теперь казался помолодевшим.

Клава невольно стала подражать Николаю Матвеевичу: тоже ходила от группы к группе, приглашала посмотреть витрину с диаграммами, галерею портретов стахановцев, знакомила еще не знавших друг друга девчат из разных смен.

Вестибюль быстро пустел, все вошли в фойе.

Молодежь устроила танцы. Пожилые литейщики заполнили читальный зал, иные вместе с женами неторопливо обходили портретную галерею стахановцев и довольно крутили усы, заметя свой портрет. Скромность, конечно, хороша, но все-таки каждому было лестно видеть свой портрет здесь, во Дворце, где бывают тысячи посетителей.

Около витрины с диаграммами возник ожесточенный спор между Лукиным и Халатовым. Халатов покраснел и говорил хрипло, тыча коротким пухлым пальцем в выведенную на таблице против плавильного пролета четкую цифру «94».

— Вот средний процент выполнения — видно? 94. Звезд с неба не хватаем, но работаем на совесть. Верно, товарищи?

Он оглянулся на окружающих, явно ища сочувствия. Но никто его не поддержал.

Лукин стоял против него, то и дело поправляя очки. Ему был неприятен такой разговор, кругом стояло много рабочих, — но и молчать было нельзя, раздражение было трудно скрыть.

— Средний процент — показатель относительный, на него ориентируются либо лодыри, либо чиновники. Вы смотрите, как у вас смены работают: «Беспалов — 116, Фомичев — 95, Сорокин — 71». Почему такая разница при одинаковых условиях? Вы изучали вопрос? Легче всего прикрыться средним процентом. Но от вашего среднего процента до стахановского цеха дистанция огромного размера.

По фойе пробежал Тараканов, изо всех сил потрясая колокольчиком.

— Занимайте места! Занимайте места! Начало!

Он был весел и возбужден, видя вокруг себя столько народа. Честное слово, молодежная суббота литейщиков должна получиться на славу! Жаль, что из завкомовцев, кажется, никто не пришел, — посмотрели бы они, как ожил Дворец. Дело, настоящее дело!

Потрясая звонком, он убежал за кулисы готовить самодеятельность.

Наконец президиум был выбран, регламент утвержден. Клава поднялась на трибуну. Бросилась в глаза круглая головка микрофона. Вид его смутил Клаву, и она поспешно отвела взгляд от блестящей коробки.

В зале установилась тишина, откуда-то доносились лишь неясные, смутные шумы и шорохи. Клава тихонько кашлянула, готовясь говорить, и услышала, что кашель повторился в глубине зала, повторился ясно и отчетливо, даже громче, чем она кашляла сама. Ах, да, микрофон!

Она смутилась. Ей показалось, что она уже очень давно стоит на трибуне. Стоит и молчит. Искоса она глянула в зал. На глаза попалась группа заводских футболистов с Гришей Малининым. Они сидели на третьем ряду и, не переставая, шептались между собой. Никто из них даже не смотрел на нее и, кажется, не собирался смотреть… Она оглянулась на президиум, на Николая Матвеевича. Тот смотрел упорно и нельзя было сказать, чтобы в его взгляде было одобрение, скорее, он недоумевал.

Тогда Клава решилась. Она отложила листок с началом доклада, посмотрела в зал, охватив его сразу одним взглядом, громко и отчетливо сказала:

— Товарищи литейщики! Вы, вероятно, знаете нашего формовщика Алексея Звездина? Он работает на первом станке первого конвейера, а теперь уехал в Москву по вызову министра…

— Алешку-то? Не вероятно, а на самом деле знаем, — тотчас услышала Клава чей-то голос.

Реплика прозвучала из группы Малинина. Футболисты повернулись к Клаве и смотрели внимательно, с интересом.

— Так вот, однажды Алексей Звездин обратился ко мне и попросил разъяснить ему такой вопрос. Он, формовщик Звездин, работает на совесть. Никто не имеет права упрекнуть его в том, что он не отдает производству все свои способности, все свое умение. Получается, что он осуществил уже основной принцип коммунизма — работать по способности… Заработка ему хватает на покрытие всех его потребностей. Таким образом, по отношению к нему осуществлена и вторая часть основного принципа коммунизма — каждому по его потребностям. Алексей Звездин спросил меня: может ли он сейчас, уже сегодня, назвать себя членом коммунистического общества? Не живет ли он, формовщик Алексей Звездин, уже в коммунистическом обществе?

— Ого! — прозвучал голос из другого конца зала, и тут же звякнул колокольчик.

— Я уверена, товарищи, что у нас на заводе не один Алексей Звездин интересуется этим вопросом. Каждому из нас интересно, каким он будет, коммунизм? Когда придет коммунизм? Чтобы ответить на эти вопросы, нам надо посмотреть на тот путь, которым идут простые трудовые люди нашей страны к достижению своей высокой и благородной цели, к осуществлению мечты человечества…

Голос ее окреп. Она смотрела людям прямо в глаза. Она теперь очень ясно и отчетливо видела весь свой доклад, каждую его фразу, каждую строчку и уже заранее готовилась выделить те фразы, которые ей казались особенно важными и удачными. Говорить было легко, радостно и приятно…

Лукин сидел рядом с Николаем Матвеевичем. Он был раздосадован стычкой с Халатовым и вначале плохо слушал, что говорила Клава.

Лукин прислушался к Клаве. Донеслись звонко и отчетливо сказанные слова:

— «Рабочие и крестьяне, без шума и треска строящие заводы и фабрики, шахты и железные дороги, колхозы и совхозы, создающие все блага жизни, кормящие и одевающие весь мир, — вот кто настоящие герои и творцы новой жизни»…

Да это же сталинские слова! Замечательные слова! Именно так: «настоящие герои и творцы новой жизни»! Каждый руководитель обязан хорошенько запомнить эти слова. Может быть, ошибка Халатова в том и состоит, что он перестал уважать рабочих — главных героев и творцов новой жизни? Поймет ли он когда-нибудь эту ошибку?

Лукин посмотрел в зал. Несколько сот литейщиков! У каждого своя жизнь, свои интересы, вкусы, стремления. До чего же трудно руководить, организовывать, сплачивать такую массу людей! Сумеет ли он? Не рано ли его поставили начальником цеха? Не лучше ли было походить еще в сменных мастерах? Так он и сам рассчитывал, когда заканчивал институт, но партия послала сюда. А раз послали — надо работать, сколько хватит сил…

Лукин склонился к столу и углубился в доклад, с которым ему предстояло выступить после Волновой. Таблицы и сводки, рапортички и докладные должны были отразить сложную, многогранную, непрерывно движущуюся жизнь цеха. Но все это было бледное и сухое отражение сложных жизненных процессов, происходивших в литейной. Средний цех — только и можно было сказать о результатах работы литейщиков. А почему не хороший, почему не передовой?

В зале грянул гром аплодисментов, и Лукин очнулся от размышлений. Клава говорила о социалистическом соревновании, как методе строительства коммунизма, о великих стройках коммунизма, о вдохновляющей и мобилизующей роли партии, о товарище Сталине — творце всех наших побед. Микрофон разносил по залу ее голос — звонкий и чистый, проникнутый страстной и непоколебимой верой в победу дела коммунизма. Она раскраснелась, глаза сияли, лицо дышало вдохновением. От настольной лампы ей на голову падал сноп света и мягко золотил пушистые волосы.

— Молодец! Хорошо говорит! — наклонившись к Соломину прошептал Лукин.

— Нет, ты посмотри! — живо откликнулся Соломин, — Глаз не сводит! — и он кивнул в сторону Гриши Малинина.

— Коллективной стахановской работой мы ускоряем строительство коммунизма… — Заканчивая доклад, Клава говорила о стахановском цехе и заводе. «Это хорошо, что она так кончает… — думал Лукин. — Я продолжу ее мысль и расскажу, какие у нас есть реальные возможности для коллективной стахановской работы, раскрою наши резервы».

— Слава партии, слава товарищу Сталину, ведущим нас в коммунизм! — провозгласила Клава.

Загремели аплодисменты.

Николай Матвеевич, спокойно улыбаясь, смотрел в зал.

— Вопросы к докладчику будут, товарищи? — негромко спросил он, когда стихли аплодисменты.

Неожиданно с места поднялся Гриша Малинин. Он протянул руку к президиуму и с подчеркнутой вежливостью сказал:

— Извините, пожалуйста! Меня один вопрос интересует. Предположим такую ситуацию: человек не выполняет норму. Как считать в этом случае? Он не борется за коммунизм? Я, конечно, так рассуждаю, что не борется, но вот интересуюсь — как вы?

Клава ответила быстро и горячо:

— Нет. Не борется.

Она даже не оглянулась на Николая Матвеевича, который хотел ей что-то подсказать. Она была внутренне убеждена, что Грише на его вопрос надо отвечать именно так, а не иначе. Гриша кивнул.

— Значит, отстал? И ему не догнать? — спросил он так тихо, что из зала кто-то крикнул: «Погромче!»

— Отстал. Но догнать может.

— Может? Благодарю вас, я понял! — Он сел, сердито посмотрев в ту сторону, откуда раздался возглас.

Больше вопросов никто не задавал, и Николай Матвеевич объявил перерыв.

Вместе с Лукиным он вышел за кулисы покурить. Здесь был полумрак. Где-то на большой высоте светилась одинокая лампочка, оттуда же свисали веревки и шнуры. Всюду были прислонены к стенам натянутые на рамки полотнища декораций.

Под сенью картонного куста сидел Коля и, тихонько растягивая меха, на баяне аккомпанировал Симе Черновой. Та вполголоса напевала частушки. Когда за кулисами появились Соломин и Лукин, ребята замолчали.

— Какова Клава, а? Определенно будет пропагандистом… — сказал Соломин.

— Да, способности есть. Я хочу в своем докладе развить ее мысль о нашем участии в коммунистическом строительстве, подкрепить конкретными примерами…

Разговаривая, они ушли на другую сторону сцены.

— Клаву хвалят, — тихо сказал Коля и опять начал перебирать клавиши баяна.

— Заслужила и хвалят, — так же тихо ответила Сима. — Скоро заседание кончится, и мы выступать будем. Ты не волнуешься?

— Как не волноваться. Чай, в первый раз. Собьюсь — стыдно будет…

— Так ведь свои же сидят… — успокаивая и себя, и его, проговорила Сима. — Ты мне, Коленька, только тон верный дай…

— Тон я дам. У меня инструмент хороший.

— Подвинься, Коля, я сяду. Просто ноги не держат.

Коля уступил ей половину стула.

Сима тоже недавно приехала из ремесленного училища. Была она невысокого роста, с круглым лицом и большими карими глазами. Голос у нее был звонкий и сильный, частушки она пела хорошо, заливисто. Она часто выступала в ремесленном училище, пела с девушками в общежитии, но во Дворце ей выступать еще не приходилось. Смущало еще и то, что частушки были написаны про знакомых людей. Как-то они к этому отнесутся? Могут еще, чего доброго, и обидеться.

Так они и сидели вдвоем на одном стуле — немного встревоженные, немного растерянные, — когда мимо них пробежал Тараканов. Он куда-то торопился, но заметив подавленный вид ребят, остановился. Не мог же он не воодушевить начинающих артистов!

— Что, трепещете? — спросил он, глядя сверху вниз. — Ничего ребятки! Каждый настоящий артист всегда должен волноваться перед выходом на сцену. Закон природы… А потом еще как довольны будете! Помню, я в первый раз выступал в клубе моряков… — начал было рассказывать он, но из дальних комнат донеслось: «Товарищ Тараканов!», и он убежал, бросив через плечо: — Не робейте, ребятки!

Это еще больше разволновало Симу, и она встала:

— Просто места себе не нахожу!

Мелкими шажками она неторопливо заходила по узкому промежутку между кулисами и стеной, а Коля задумчиво наблюдал за девушкой. Маленькая, стройная, в шелковом кремовом платье с отделкой из синих полос, девушка показалась вдруг особенно привлекательной.

«Смотри-ка ты! А она красивая! И как это я раньше не заметил?» — удивился Коля.

Выглянув на сцену, Сима прислушалась и поманила к себе Колю.

— Дядя Вася выступает… — прошептала она.

Дядя Вася — пожилой и очень высокий вагранщик — стоял на трибуне, плотно уложив локти на ее края, привалившись почти к самому микрофону. Он говорил так, как будто перед ним сидел хороший приятель и он вел с ним задушевную беседу.

— Партия нам говорит: организуйте стахановский цех, товарищи. Это вполне можно. Рабочий класс в любом деле всегда пойдет за партией, потому что каждому понятно, для чего все это делается. Опять же с другой стороны посмотрим. Любому известно: стахановская работа — стахановский и заработок…

— Рвач! — крикнул кто-то с места.

Дядя Вася медленно повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос.

— Напрасно ты таким словом бросаешься, товарищ Халатов! С каких это пор рабочему стало зазорно про заработок разговаривать? Зря, право, зря! Вот у нас в плавильном все так и заведено. Придешь к начальнику и докладываешь: так и так, товарищ Халатов, кран на шихтовом дворе поломался, грузить в вагранку нечего. Принимать меры надо… Товарищ Халатов карандашом загривок чешет и разговаривает с полным выражением на лице: «Не мое дело! Ступай, откуда пришел…» Растеряешься от такого ответа: не то козла в вагранку садить, не то за механиком бежать, не то еще что придумать…

Халатов приподнялся и крикнул с места:

— Правильно ответил! Я вам не рассыльный…

Дядя Вася спокойно посмотрел на него, подумал и равнодушно ответил:

— Может, и правильно, кто тебя разберет… А вот это правильно — тайком рационализацию проводить?

Тут уже и Николай Матвеевич не вытерпел:

— Как — тайком? Поясните.

— А так вот и тайком. Завели у нас шлаковницы для приема шлака: всем известно, как со шлаком мучились… Дело пошло, а товарищу Халатову не по нраву чужая смекалка. Он сам смекать любит, да вот беда — не смекается, таланту нет. Приказал шлаковницы выбросить. Мы видим, хорошее дело пропадает, применять надо. Вот и применяем, без Халатова. Тайком от него шлак сливаем…

— И не поймал он вас? — спросил кто-то смеясь.

— Где ж ему поймать? — вздохнул дядя Вася. — Он всю смену в конторке сидит, докладные составляет.

Багрового Халатова словно пружиной подняло:

— Это про кого? Про меня? — он с изумлением оглядывал зал.

Люди шумели и смеялись, и никто не ответил на вопрос Халатова. Халатов что-то сердито сказал жене и вышел вместе с ней. Это еще больше развеселило литейщиков. Долго потрясал колокольчиком Николай Матвеевич, пока ему удалось утихомирить людей.

Толкая друг друга локтями, за кулисами хохотали забывшие о своих страхах Коля и Сима.

Алеша вышел из вагона и невольно оглянулся налево, туда, откуда пришел поезд. За красными и зелеными огнями семафоров и стрелок чернели чуть видные громады гор. Там, за горами, была Москва — семиэтажный дом министерства, Красная площадь, высотные стройки… Прямо перед Алешей, за поворотом шоссе высились трубы заводской ТЭЦ. У их верхушек клубились и словно не могли оторваться вялые, чуть шевелящиеся облака серого дыма.

Автобус, миновав длинный пустырь у Куштуминского хребта, въехал в улицы соцгорода, и замелькали освещенные окна домов. Заревом огней проскользнула мимо автобуса рекламная витрина нового кинотеатра. «Счастливого плавания» — прочитал Алеша. Здесь он смотрел вместе с Клавой картину «Падение Берлина».

«Клава! Как-то она тут?» Алеша задумался. Он чувствовал, что у него нет на свете никого ближе и дороже Клавы. Ей он мог высказать самые затаенные мысли и был уверен, что она поймет его. Она радовалась его успехам на производстве, поддерживала во всех начинаниях. Лучшего друга ему не найти. Сейчас, когда его голова полна московских впечатлений, когда зародилось столько замыслов, — в первую очередь надо повидать Клаву, поговорить и посоветоваться с ней…

Темные окна большого двухэтажного общежития удивили Алешу. «Неужели так поздно? — подумал он. — В субботу народ всегда засиживается за полночь…»

Забирая ключ у дежурной, он спросил:

— Почему так тихо?

— Все в клуб ушли, вечер литейщиков там. Гуляют, — ответила старушка-дежурная. Очки у нее были спущены на самый кончик носа: она вязала.

— Ах, вот как! Вечер литейщиков…

Вот и она — комната № 22, родной алешин дом.

Комната была пуста. Алеша раскрыл чемодан, разложил по подушкам подарки для ребят: томик стихов — Саше, самоучитель игры на баяне и стопку нот — Коле. В чемодане остался красиво перевязанный лентой пакет — отрез шелка для Клавы. Покончив с делами, он уселся к столу.

После трехсуточного мерного стука вагонных колес глухая тишина общежития показалась угнетающей.

Алеша подумал: «Не пойти ли во Дворец?» Там он увидит всех сразу: и Сашку с Колькой, и сменщиков, и Клаву, и Николая Матвеевича. Не захватить ли с собой и пакет? Где он еще найдет случай отдать Клаве московский подарок? В цехе — неудобно, на квартиру к ней он не пойдет, а другой случай едва ли подвернется.

Проходя по аллее бора, Алеша еще издали услышал, как гудит от множества голосов Дворец культуры. Веселье было в полном разгаре. В одной из комнат группа литейщиков во главе с дядей Васей хором пела «Широка страна моя родная», — там Клавы не было. В читальне звонко щелкали костяшки домино, по углам сидели насупленные шахматисты. В фойе под оркестр кружились пары.

Он увидел Клаву в спортивном зале, где молодежь играла в «третий лишний». Девушка стремительно бежала по кругу, спасаясь от догонявшего ее Гриши Малинина. В руках у Гриши был широкий солдатский ремень.

Гриша, скорчив гримасу и потрясая ремнем, кричал:

— Спасайся, Афанасьевна! Пощады не будет!

Клава внезапно повернула в сторону, Гриша пролетел мимо, а она, заливаясь смехом, бросилась в круг и подбежала к Саше.

— Сашенька, спасай! Голубчик!

Она почти упала к нему на грудь.

Саша бережно принял девушку, заглянул в лицо. Взгляд, был ласковым и нежным. Клава, прижавшись к Саше, подняла лицо и ответила ему таким же ласковым, благодарным взглядом. У Алеши больно сжалось сердце.

Ослепительный свет ламп, освещавших спортивный зал внезапно потускнел. Он почувствовал настоятельную необходимость присесть — как-то вдруг ослабели ноги, — отошел в сторонку, сел на свободный стул и с усилием заставил себя еще раз взглянуть в сторону Клавы и Саши.

Тесно прижавшись друг к другу, они, смеясь, следили за долговязым Гришей Малининым, который все еще носился по кругу, догоняя Раю Рысеву. Он теперь уже не кричал и не строил гримас, а бежал с сосредоточенным и деловитым выражением лица. Противник оказался ловким, хладнокровным. Смелыми поворотами Рая ускользала из-под ремня, когда он уже висел над ее плечами.

В конце концов, чего расстраиваться? Он не имеет права даже вид показать, что ему не нравится такое ласковое отношение к Саше. Ее дело. Нравится ей быть с Сашей — пожалуйста, сколько угодно!

Так убеждал себя Алеша. Но стоило ему вспомнить, как ласково смотрел Саша на Клаву, когда она подбежала к нему, спасаясь от Гриши; стоило вспомнить, каким благодарным был ее ответный взгляд, как она вскинула голову и ее волосы коснулись сашкиных губ, — и вся алешина рассудительность бесследно исчезла.

Алеша встал и медленно перешел в фойе. Он чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Подходили ребята, здоровались, расспрашивали о Москве, но юноша отвечал им так неохотно, с таким угрюмым видом, что ребята отходили, подумав, что парень, видимо, не в себе.

Заиграл оркестр. Саша кружился с Раей Рысевой. Алеше показалось, что и выражение сашкиного лица стало совсем другим, каким-то напряженным, деревянным. Он принужденно улыбался, прислушиваясь к тому, что говорила Рая.

Клава стояла недалеко от эстрады с Гришей Малининым. Лицо у нее было озабоченное, деловитое, она что-то торопливо говорила, посматривая на часы.

Он поднял руку и тоже взглянул на часы: была половина третьего. В руке был стиснут пакет с отрезом шелка на платье. «Вот тебе и привез подарочек из Москвы!»

Алеша гневно сунул пакет под стул и повернулся, чтобы идти в вестибюль. Внезапно замолк оркестр, и он услышал голос Малинина. Взобравшись на эстраду, тот объявил:

— Уважаемая товарищ публика! Клава Волнова просит меня организовать физкультурный танец всем нашим литейным коллективом, согласны?

Послышались голоса:

— Физкультурный, так физкультурный! Давай!

— Даешь физкультурный! Даешь! — приложив ладони ко рту, заорал какой-то футболист.

— Мишка, веди себя прилично! — строго сказал Гриша. — Согласны вы или не согласны, я все равно организую: слово Волновой для меня закон, я прямо говорю. Публично объясняюсь в уважении и преданности нашему комсомольскому секретарю. Делать будем так: я встану во главе колонны, вы за мной. Держать друг друга за плечи и все делать, как я. Становись! Маэстро, пожалуйста: «Во саду ли, в огороде»!

Малинин торжественно повел цепочку усердно притопывающих ребят и девчат. За его спиной виднелись Рая Рысева, Клава, Саша…

Алешины глаза одновременно встретились с глазами Клавы и Саши. Те несколько секунд присматривались к Алеше, и было видно, что они никак не ожидали увидеть его здесь. Наконец они в один голос закричали:

— Алеша! Приехал!

Они бросили танцующих и устремились к Алеше, расталкивая ребят. Но водоворот танца закружил их, они никак не могли выбраться.

Алеша круто повернулся и выбежал из зала. Он услышал за собой растерянный сашин голос:

— Алешка! Погоди! Куда ты?

Но Алеша все так же, не отдавая себе отчета, уже выбежал из Дворца, спустился по ступеням и круто свернул в густую тень под крыльцом. Угадал он точно: Саша с Клавой тоже появились на крыльце, крича:

— Алеша!

Они вглядывались в пустынную аллею.

— Куда он подевался, чертяка этакий? — ворчал Саша.

— Что с ним? Почему он убежал? — спрашивала Клава.

— Не знаю. Однако морозно! Пойдем, Клава, обратно.

— Нет, подожди! Алеша-а!

Несколько секунд они прислушивались и всматривались в аллею.

— Алеша-а! — крикнула еще раз Клава и прислушалась. Над их головами глухо шумели сосны. Неподвижный Алеша безмолвно стоял рядом с ними под крыльцом, в глубокой тени.

— Пойдем, Клава. Простыть же можно, честное слово!

Хлопнула входная дверь, они ушли.

Алеша вышел из тени, остановился у крыльца. Ему было жаль, что он не откликнулся на призыв друзей. Может быть, вернуться? Судя по всему, они относятся к нему не плохо и будут рады встрече. Не померещились ли ему все эти нежные взгляды?

Нет, не померещились! Он же своими глазами видел, как доверчиво и легко откинулась Клава на плечо юноше, как нежно и ласково он смотрел на нее.

Алеша засунул руки в карманы поглубже и, не оглядываясь на Дворец культуры, пошел по аллее…

С этой ночи Алешу в его отношениях с товарищами по комнате стала отличать особенная сдержанность. Холодок чувствовался во всем: в тоне разговора, отрывистого и сухого, в пристальных взглядах, которые он кидал на Сашу, когда был уверен, что тот не замечает такого внимания. Внешне неуловимое, чуть заметное охлаждение коснулось даже ни в чем не повинного Коли. К нему Алеша тоже начал относиться без той любовной заботы, которая так чувствовалась раньше.

— Что такое, Саша? Чудной какой-то стал наш Алеша: еле разговаривает, доброго слова не дождешься… — недоумевал Коля, когда оставался вдвоем с Сашей.

— Это тебе так кажется… — рассеянно отвечал Саша.

Особенно сильно изменилось его отношение к Клаве. Он упорно избегал ее.

Она несколько раз проходила мимо алешиного рабочего места. Раньше Алеша, как бы занят ни был, находил свободную минутку, чтобы перекинуться шуткой, узнать новости. Теперь его невозможно было отвлечь от станка. Сколько бы Клава ни стояла рядом с ним, он не переставал работать.

Упорное невнимание так обидело Клаву, что она однажды не выдержала: взяла Алешу за руку и решительно сказала:

— Алеша, давай, поговорим откровенно, по-комсомольски: за что ты сердишься на меня?

— Я не сержусь… — отвечал Алеша, все так же стараясь не смотреть на нее.

— Алеша! Неужели ты думаешь, что я не замечаю, как ты избегаешь меня? В чем дело, наконец?

Алеша молчал и продолжал работать.

Клава с обидой и возмущением смотрела на спокойно работавшего Алешу.

— Эх, ты! Товарищ!

Голос девушки задрожал. Боясь расплакаться, Клава круто повернулась и ушла.

Алеша перестал работать — теперь уже нечего было притворяться, что очень занят — и долго смотрел вслед Клаве. Большого усилия ему стоило не сорваться с места, не побежать к девушке, не рассказать, как он мучается. Но Клава ушла, и юноша с удвоенной энергией взялся за работу. Работа, высокое напряжение отвлекали его от горьких размышлений о девушке.

Клава зашла в партийное бюро.

Николай Матвеевич вертел в руках перевязанный лентой пакет в серой плотной бумаге. Пакет был изрядно помят.

— Странный случай, Афанасьевна, посмотри! Из Дворца принесли пакет — уборщица нашла после нашего вечера. Тараканов держал его во Дворце три дня, все надеялся, что найдется владелец. Никто не пришел. Он прислал пакет нам — ищите хозяина сами… Давай, посмотрим, что тут такое!

Из раскрытого пакета выпала записка. Ни Клава, ни Николай Матвеевич не заметили ее вначале. Они оба невольно залюбовались содержимым пакета — красивой шелковой тканью. Николай Матвеевич осторожно взял за краешек, и материя легко развернулась, раскрылась на руках Соломина легкими светлоголубыми складками, расцвела крупными букетами цветов.

— Вот тебе на! Какая красота! Ты только посмотри, Афанасьевна!

— Хороший шелк! У нас в магазине такого не было, — равнодушно сказала Клава. Она думала о другом, и ей было не до этой странной находки.

— Чудак какой — потерять такую прелесть! Однако почему он не ищет своей пропажи? Такая дорогая ткань и не ищет! Интересно было бы знать, сколько стоит такой отрез? Ты не знаешь, Клава?

— Право, не знаю. Вы зачем меня звали, Николай Матвеевич?

— Не знаю да не знаю! Что за незнайка ты стала, Клава? Я вот тоже не знаю: что мне делать теперь с этим добром? Вот возьму и повешу рядом с картой, на всеобщее обозрение. Девчата в цехе как узнают, что в партбюро висит такая находка, сразу сбегутся ко мне. Авось, среди них и хозяйка найдется.

Николай Матвеевич посмотрел на расстроенное лицо девушки.

— Я тебя пригласил, Афанасьевна, на совет. Нам, по всей вероятности, скоро понадобится в плавильном пролете сменный мастер. Кого бы ты порекомендовала на такую работу из своих комсомольцев?

— В плавильный пролет? Там полный штат…

— Скоро будет неполный. Мы решили рекомендовать сменного мастера Семена Фомичева начальником пролета. Пока временно, а потом будет видно…

— А Халатова?

— Халатова придется снимать. Он тормозит работу в плавильном пролете.

Николай Матвеевич говорил еще что-то, но Клава уже не слышала. Внезапно у самых ног своих она увидела записку, выпавшую из пакета. Она подняла ее. Алешиным почерком на записке было старательно выведено всего два слова: «Другу Клаве». У нее стремительно и гулко забилось сердце.

«Алеша!» Значит, он помнил о ней в Москве, даже купил подарок… Она с интересом посмотрела на ткань — шелк выбран хорошо, расцветка и красивая, и в то же время скромная, платье должно получиться чудесное.

— Какого ты мнения об Алеше Звездине? Ты меня не слушаешь, Афанасьевна?

— Алеша Звездин? — ответила Клава, думая о своем: «Что же случилось?» Почему Алеша так стремительно убежал, когда они с Сашей заметили его во Дворце и хотели подойти? — Странно!

— Что странно?

Клава очнулась. «О чем это говорит Николай Матвеевич? Да, не подходит ли Алеша Звездин к роли сменного мастера плавильного пролета, вместо Семена Фомичева?.. Но почему он бросил свой подарок и не ищет его?»

— Странно! — сказала она еще раз.

— Наконец, скажешь ты мне, что такое тебе кажется странным? Случилось что-нибудь? — встревоженно проговорил Николай Матвеевич.

— Ничего, Николай Матвеевич! — постаралась бодро ответить Клава, но лицо у нее было такое расстроенное, вот-вот заплачет.

— Так ты говоришь — ничего не случилось? Ой, обманываешь, Афанасьевна! Ну, хорошо, хорошо, пусть будет так! Что же все-таки скажешь об Алеше? Подойдет он сменным?

Клава собрала всю свою выдержку и медленно сказала:

— Что я думаю об Алексее Звездине? Он очень изменился после поездки к министру…

Николай Матвеевич подумал.

— Ничего не нахожу. Хотя кое-что понятно: мечта у него теперь большая. Алеша задумался над кокильным литьем. В Москве ему министр подсказал. Очень большое дело, Афанасьевна, и партбюро решило поручить его Алеше.

— Вот видите! А мне он ничего не сказал…

— Откровенно сказать, тут я виноват. Мы с ним уговорились, что не будем вести разговоров, пока не установим кокильную машину — зачем попусту трезвонить? Придет время — скажем всему заводу: давайте осваивать машину, переходить на кокильное литье.

Клава не отводила глаз от шелковых складок. И чем больше она смотрела на отрез, тем горше и обидней ей становилось от всей этой непонятной и странной истории. Она встала.

— Николай Матвеевич, я пойду.

— Что такое?

— Я пойду. Не могу я больше!

И она быстро, почти бегом, выбежала из партбюро.

Николай Матвеевич удивленно погладил подбородок, подошел к подарку, задумчиво погладил материю, покачал головой и пробормотал:

— Молодо-зелено… Это ничего, разберутся…

Нежданные осложнения, которые произошли в отношениях с Клавой, точно подстегнули Алешу: он с еще большим рвением отдался работе.

В ушах звучали слова министра: «Помни, Алеша, что о кокильном литье записано в пятилетнем плане, а это — закон, его выполнять обязан каждый… Кто будет впереди? Горький, Грузия или Урал?» Это больше всего волновало Алешу. Ему казалось, что честь уральского завода находится в его руках, что от него зависит, кто будет победителем в соревновании за освоение кокильного литья.

Алеша вспоминал кряжистого Пашкова, легкого и подвижного Мехрани. Любопытно, как у них дела? Что они предпринимают? Когда он освоит кокильную машину, он обязательно им напишет. Будет полезно: если они тоже работают над освоением кокильного литья, то можно обмениваться опытом…

На другой день после поездки, рассказав Николаю Матвеевичу о поручении министра и заручившись поддержкой секретаря партбюро, Алеша решил пойти на склад оборудования. Ему не терпелось увидеть кокильную машину.

Проходя шихтовым двором, в просвете широко распахнутых вторых ворот он увидел Сашу и Клаву. Они стояли у самого входа в шихтовый двор. Алеша внутренне вздрогнул и прислонился к сложенному неподалеку штабелю огнеупорного кирпича.

Саша, помахивая руками, что-то возбужденно рассказывал Клаве. Он снял шапку и похлопывал ею по колену. Сквозной ветер шевелил его волосы, сбивал их набок.

Клава стояла молча, пригнувшись, смотрела себе под ноги и носком валенка постукивала по чугунному обрубку. Потом она с чем-то согласилась, они направились в цех и прошли недалеко от Алеши, по другую сторону кирпичных штабелей. До Алеши донеслись сашкины слова:

— Ты думаешь, так, просто рассказывать про свое чувство? Не смею я, вот в чем дело…

«А теперь посмел?» — подумал Алеша, провожая их взглядом.

Через широкий проем в стене Алеше было хорошо видно, как они вошли в стержневой пролет. Они остановились у входа, опять о чем-то переговорили и подошли к Рае Рысевой, внимательно наблюдавшей за работой стерженщиц.

Рая улыбнулась, широко и размашисто встряхнула им руки. Саша что-то сказал, и Клава ушла. Саша остался вдвоем с Раей. Он говорил с контролером, а сам все смотрел и смотрел вслед ушедшей Клаве. И чем дальше уходила Клава, тем расстроенней и беспомощней становилось его лицо. «Ну, еще бы не влюблен! Минуты без нее прожить не может. Только Клава отошла, как уже на нем лица не стало… — подумал Алеша. — Ну, и пусть!»

Он отвернулся от проема и решительно зашагал на склад, оборудования, стараясь думать только о кокильной машине…

«Какая она? На снимке, в учебнике литейного дела, она походила на карусель. 3660 миллиметров в диаметре… «Экая громадина», — думал Алеша.

Два часа он бродил среди огромных ящиков с резервными станками, среди прикрытых толевыми настилами каких-то непонятных агрегатов, пока добрался до литейной машины. Это, действительно была громадина — больше трех метров в диаметре, тщательно обитая досками, с кокилями и толкателями, — угловатая, глыбистая, неподвижная, настоящий металлический холм. Алеша любовно погладил крутые бока машины, кое-где покрытые коричневыми пятнами ржавчины. Ну, ничего, это поправимо! «Мы наведем порядок, заставим тебя работать, голубушка!»

Он уже видел кокильную машину в цехе, в действии. Медленно ползут по окружности стола двенадцать кокилей. Один подходит к ковшу с чугуном. Солнечно светится тонкая струйка металла, вползая в литник. Залитый кокиль сделал полкруга, и поршень цилиндра толкнул наружную половину формы. Из кокиля вывалилась огненно-красная отливка. Скользнула в желоб и, вся светясь, со звоном покатилась вниз. Подъехал другой кокиль. Опять толчок, опять звон — и еще одна отливка катится вниз, на отжиг. Пустые кокили ползут дальше, их заправляют, коптят и опять подставляют под ковш, и снова струйка чугуна впивается в литник. Никаких опок, никакой земли, никакой пыли — дешево, быстро, аккуратно, хорошо!

Он снял шапку, вытер рукавицей лоб, шею. Что теперь делать? Думать нечего, надо бежать к Николаю Матвеевичу. Теперь дел хватит: надо затащить ее в цех, осмотреть, перебрать, установить, опробовать. Министр сказал: «Подумайте насчет сплава для отливки кокилей. Институты думают, но и вы подумайте!» Правильно! И об этом надо подумать, добиться стойких кокилей…

Нахлобучив шапку, Алеша побежал в партбюро. Бежал прямо пустырем, проваливаясь в снег, не разбирая дороги, точно каждая секунда была бесконечно дорога. Несколько раз, подергав ручку двери, Алеша с досадой убедился, что в партбюро никого нет, что дверь закрыта на ключ. Он выбежал в цех, тревожно спрашивая встречных, не видали ли где-нибудь Николая Матвеевича.

— В плавильный пошел. Что случилось, Алеша?

Алеша отмахивался и бежал дальше. Увидев киоск с газированной водой, он вдруг почувствовал, что очень хочет пить, что все пересохло во рту. Он попросил налить себе кружку и нетерпеливо переминался: все казалось, что девушка в киоске слишком уж копается, а ему надо бежать…

— Куда вы торопитесь, Алеша? — ласково улыбаясь, спросила девушка и протянула ему кружку шипящей воды.

Алеша выхватил кружку, выпил воду большими глотками и убежал.

— Прислали! — крикнул он Николаю Матвеевичу, задыхаясь. — Нашел я ее.

Николай Матвеевич смотрел на него спокойно, любовно и, казалось, даже не слышал, что говорил Алеша.

— Да нашел же я ее, Николай Матвеевич! — нетерпеливо повторил Алеша, которому не нравилось, что на лице секретаря партбюро не появилось никаких признаков оживления.

— Слышу, слышу, Алеша! — отозвался Николай Матвеевич и так же спокойно сказал стоявшему рядом Семену Кузьмичу: — Ну, вот видишь, Семен! С такими молодцами можно горы ворочать, а ты боишься и гадаешь, брать тебе или не брать плавильный пролет на себя. Смелее, смелее брать надо, Семен! Все будет хорошо!

Легкое чувство обиды, вызванное равнодушием Николая Матвеевича, быстро угасло. Алеша сам понял: дело большое, надо действовать спокойно и обдуманно.

Было о чем подумать: переход на кокильное литье — задача не из простых… Сама по себе установка и освоение машины сулили много трудностей и неожиданностей — ни знатоков этого дела, ни опыта работы в цехе не было. Кроме того, надо было подумать о связанной с переходом на кокильное литье перестройке всей работы цеха. Что делать с конвейером мелких отливок? Его надо переключить на крупное литье или снимать совсем.

Николай Матвеевич размышлял: «Снимать конвейер! Если, кроме мелких отливок, удастся освоить и крупное литье, тогда станут лишними и остальные два конвейера… Совсем опустеет цех: три-четыре литейных машины, ряд стержневых станков, вагранки и электропечи, — вот и вся оснастка!» Это казалось почти невероятным — убрать все три формовочных линии, все три конвейера, земледелку, выбросить опоки!

Они пошли в партбюро, чтобы посовещаться в спокойной обстановке, и Алеша остолбенел: на стуле под картой он увидел отрез шелка, который был куплен в Москве для Клавы. «Как он попал сюда? Зачем лежит здесь?»

Алеша мучительно покраснел, словно ткань уличала его в каком-то нехорошем, постыдном поступке. Он не мог отвести от нее глаз.

— Что так смотришь? — спросил Николай Матвеевич. Он внимательно наблюдал за юношей. — Или узнал?

Алеша молчал.

— Хорош подарок, правда? — продолжал Николай Матвеевич. — Никак не могу хозяина найти. Потерял кто-то во время вечера во Дворце и не ищет. Ты не знаешь, кто бы мог потерять?

— Не знаю… — хрипло ответил Алеша и потянулся к графину.

Выпив воды, он уже старался не смотреть на шелк. Да и некогда было: началось обсуждение вопроса о том, с чего начинать освоение литейной машины.

Халатов мрачнел, если ему приходилось идти мимо литейной или встречаться с кем-нибудь из литейщиков. Упрямый по натуре, он все еще считал себя ни в чем не виноватым перед коллективом, а отстраненным от работы ловкой штукой, подстроенной Соломиным и Лукиным. Он наотрез отказался остаться в литейном цехе.

Работал он теперь мастером в модельном цехе и свои обязанности выполнял аккуратно. Правда, порой модельщики замечали насмешливую улыбку, пробегавшую под щеточкой коротко подстриженных усов. Она появлялась тогда, когда отдавалось распоряжение или принималось решение, казавшееся Халатову неверным. «Вот вы так решили, — казалось, говорил Халатов, — а я бы совсем по-другому распорядился, и было бы лучше… Но вмешиваться не буду, делайте как хотите…»

Сначала улыбки производили некоторое впечатление. Начальник цеха, выдвинувшийся из простых рабочих, модельщик Карнаухов, всматривался в Халатова, ожидая, что тот выскажет свое мнение. Но Халатов загадочно усмехался и отмалчивался… Несколько раз он выступал на собраниях. Говорил долго, но все это были высокопарные, общие фразы.

Таким образом, и здесь, в модельном цехе, Халатов оказался в одиночестве.

Вскоре он заскучал. Он не решался заходить к литейщикам, — все казалось, что его встретят презрительными и насмешливыми взглядами, поэтому Халатов начал наводить справки окольными путями.

Он встретил однажды Гришу Малинина, который приходился ему дальним родственником — каким-то троюродным племянником со стороны жены, — и начал подробно его расспрашивать. — Кого утвердили начальником плавильного пролета? Фомичева? Ничего у него не получится, можно уверенно сказать: завалит дело… Ну, а кто заменил Фомичева на смене? Звездин? Что-то не припомню такого, наверное, новенького прислали? Из формовщиков? Нашли откуда взять! Ну, а вообще как идет работа? Совсем завалилась, наверное? Веселее дело пошло? Надолго ли такое веселье! Все равно скоро все раскроется… Непонятно? Когда раскроется, тогда все будет понятно! — так говорил он Грише и таинственно-многозначительно подмигивал.

— Мелете вы, дядя, разные глупости, даже слушать противно! — сказал Гриша и ушел.

Халатов несколько опешил, потом рассудил, что не иначе, как и племянник тоже переметнулся в соломинский лагерь. «Чем только они их всех подкупают?» — вздохнул Халатов.

Все больше накапливалось слухов о происходящих в литейном цехе переменах, все сильнее хотелось Халатову побывать там и своими глазами посмотреть, что правильно в этих россказнях. Он не верил, чтобы без него, без Халатова, там могло что-нибудь улучшиться.

Даже когда в многотиражке появилась заметка, сообщившая о том, что литейщики, завершая месяц, сдали сверх плана отливок чуть ли не на сотню машин, — Халатов поджал губы и закачал головой. «Изловчаются, подтасовывают цифры! — убежденно думал он. — Знаем мы эти штучки! Это ненадолго! Через месяц все махинации откроются, и тогда посмотрим; что от них останется!»

Через месяц литейщикам присудили звание передового стахановского цеха. Халатов читал заметку о торжественном вручении переходящего Красного знамени, кривил губы, когда встречал знакомые фамилии среди выступавших на митинге, и пожимал плечами: «Какие-нибудь заделы приписал Лукин или брак в план сплавил…» И опять нестерпимо захотелось побывать в литейном цехе.

Он вошел в цех в обеденный перерыв, рассчитывая никого-не встретить.

Начал он с шихтового двора. Казалось, все было здесь так же, как и раньше, при Халатове. На путях стояли платформы с песком. Крановщица спускала черпаки, загребала ими песок и, откатывая кран, относила песок к бункерам. Разгрузка проходила быстро и спокойно.

Осмотревшись внимательно, Халатов заметил, что на шихтовом дворе исчезла знаменитая «козлиная горка». Все многолетнее скопление строительного мусора, слитков шлака, битых огнеупоров, жженого формовочного песка было вывезено, а на месте «горки» лежал заштабелеванный в аккуратную пирамиду мелкий известняк.

«Научились все-таки складировать материалы…» — подумал Халатов, рассматривая тщательно сложенные рядом с известняком штабели огнеупорного кирпича, слитков чугуна, металлического лома, кокса. Все лежало отдельно, в таком порядке, что Халатов невольно залюбовался. И, поймав себя на этом любовании, сердито пробормотал: «Ну, положим, это не главное! Еще поинтересоваться надо, откуда они рабочую силу набрали, чтобы навести такой порядок? А сколько денег ухлопали, чтобы «козлиную горку» убрать? Ясно, что все на себестоимость легло…»

В цеху было тихо и пустынно, только мощное гудение вентиляторов доносилось откуда-то с вышины. Проходя мимо вагранок, Халатов увидел шлаковницы, заполненные остывающим шлаком. «Из-за вас вся канитель и получилась!» — обозленно пробормотал он. Он обошел вокруг электропечей, покосился на конторку и зашагал по проходам.

Бросилось в глаза, что в цехе проведены большие побелочные работы. Белели свежей известью трубы воздухопроводов, стены четырехходового сушила для стержней, бункера над формовочными станками. В цехе стало словно просторней и светлей, но Халатов опять-таки остался недоволен: «Где это видано: в литейном цехе делать побелку! Через неделю все снова будет черным-черно, зря только деньги выбросили…»

Он заметил: у формовочных станков на каждом рабочем месте стоит узкий и высокий ящик, куда формовщики сбрасывают лишнюю землю. «При мне до этого додуматься не смогли!» — опять появилась завистливая и недовольная мысль.

На глаза попалась новая доска показателей, и Халатов подошел посмотреть, что за показатели записаны на ней. Плавильный пролет был впереди других — 119 процентов выполнения плана. Халатов нашел графу брака, взглянул и глазам не поверил — 0,5 процента. «Это что же? Ниже лимита? Ну, враки, в литейном производстве такого показателя не бывает, дурачков нет, чтобы вам поверить! Так и есть — брак в план подпускают, иначе такого не добиться…» — бормотал он, уставясь на доску показателей.

Неподалеку, на одной из колонн, висела витрина с заголовком «Последние известия». Халатов заглянул и в нее. Там было несколько газетных вырезок, в том числе одна с крупным, написанным от руки заголовком: «Вот оно, наше будущее!». Заметка гласила:

«Вишь ты, чем увлекаются! — насмешливо подумал Халатов. — Не собираются ли они и цех сделать автоматом? Эх, мечтатели, мечтатели!»

Он повернулся, чтобы пойти дальше и лицом к лицу столкнулся с Фомичевым. Было это настолько неожиданно, что Халатов даже не успел скрыть что-то вроде испуга, промелькнувшего у него на лице. Он отступил в сторону, чтобы сейчас же уйти, но Фомичев, увидев Халатова, широко и добродушно улыбнулся:

— А я-то думаю: кто над нашими показателями ворожит? Оказывается, это ты! Ну, здравствуй, Никита Андреевич! — Фомичев протянул Халатову руку, и тот поспешно ее пожал. — Что давно не видно? Вспоминали мы тебя не раз. Забился куда-то и глаз не кажешь, позабыл старых товарищей…

«Старых товарищей! Тоже нашелся мне приятель! — неприязненно думал Халатов, посматривая на благодушно улыбающегося Фомичева. Ему уже было досадно, что он ке смог удержаться и зашел в цех. — Занесла же меня нелегкая! Теперь пойдет трезвонить: ага, Халатов приходил, заскучал по цеху!» И он напряженно начал придумывать, чем бы объяснить Фомичеву свое появление в литейной.

— Тетка прислала племяша проведать… — сочинял он, пряча глаза от Фомичева. — Гриша Малинин… Как-никак, родственник…

— Бро-ось, Андреич! — добродушно и сразу разоблачил его Фомичев. — Пришел — и ладно, что пришел, всегда рады своему литейщику…

— Везут! Семен Кузьмич, везут! — донеслось откуда-то издалека.

— Эх ты, мать честная! И с человеком-то некогда поговорить! Иду, иду! — откликнулся Фомичев и торопливо сказал Халатову: — Извиняй, Никита Андреевич, мне бежать надо…

Он торопливо пожал руку Халатову, устремился к выходу и исчез в воротах.

«Что такое у них тут затевается?» — думал Халатов, оставшись один. Он с любопытством смотрел на пробегавших мимо рабочих. Пустынный цех ожил, отовсюду появились люди. Они бежали к выходу, никакого внимания не обращая на одиноко стоявшего у доски показателей Халатова. В глубине цеха появился Соломин и Лукин, тоже торопившиеся к выходу. Соломин, проходя мимо Халатова, рассеянно посмотрел на него и молча кивнул головой.

Однако пройдя несколько шагов, он оглянулся назад и вернулся:

— Здравствуй, здравствуй, Никита Андреевич! Долго не появлялся у нас. Как, поживаешь? — Он пожал Халатову руку и внимательно заглянул в глаза: — Не заскучал еще у модельщиков?

— Скучать некогда — работа… — хмуро ответил Халатов.

Соломин уже как будто и не слышал его:

— А мы, Никита, большое дело затеваем — кокильное литье. Видишь, народ бежит? Это они литейную машину встречают…

— Москва выделила? — спросил Халатов и подумал: «Ясно, что у Лукина сильная рука в Москве. Только-только человек начал работать, а ему уже и литейную машину отгрузили и еще, наверное, помогать будут. Такому и работать легко, с ним не потягаешься, все условия создадут…»

— Алешу Звездина знаешь? Он орудует. Вот всем цехом устанавливать будем. Даже стерженщицы наши и те встречать бегут…

Он кивнул на обгонявшую их стайку девчат. Словно услышав, что речь идет о них, девушки оглянулись, и одна из них, Сима Чернова, певуче спросила:

— Николай Матвеевич, будьте добреньки, поясните: та машина со стержнями работает или как?

— Со стержнями…

— Вот видите! А у нас девочки переквалифицироваться собираются…

Она одобрительно кивнула и убежала.

— Видишь, что получается: еще толком не знают, что за машина, а уже радуются… — улыбаясь, сказал Соломин. — Полюбил народ машины, цену им узнал… Что, же, Никита, пойдем и мы, посмотрим нашу радость!

Они двинулись вдоль проезда. Услышав о том, что в цех везут литейную машину, Халатов почувствовал что-то вроде завистливого одобрения: счастье же людям! При нем никто не додумался ставить такую машину, а теперь откуда что берется… Скорее по привычке, чем намеренно, он насмешливо заметил:

— Не советую особенно радоваться. Еще намучаетесь с ней, капризная штука…

Соломин быстрым боковым взглядом осмотрел его и прищурился так лукаво, что Халатов поневоле поежился.

— Как тебе не надоело, Никита, строить из себя этакого черного ворона? Ну, скажи, зачем ты нам пророчишь разные напасти? Мы и без тебя знаем, что будут у нас трудности, не легко придется, да вот верим в свои силы и знаем — преодолеем все.

— Разве я пророчу? Я так сказал… — пробормотал Халатов.

— Ты по-другому на жизнь смотри — радостно! — не слушая, говорил Николай Матвеевич. — Верь в свое дело — вот и выйдешь победителем.

— Какой из меня победитель! — криво усмехаясь, сказал Халатов.

В его тоне было столько безнадежного уныния, что Соломин круто остановился и решительно сказал:

— Вот что, Никита, сейчас разговаривать некогда, сам понимаешь, а вот будет посвободнее — приходи, потолкуем. Придешь?

— Будет время — может, и зайду… — неопределенно и неохотно ответил Халатов.

— Мы литейщиками разбрасываться не намерены, каждый человек нам дорог! Так приходи, смотри! — сказал Соломин, энергично встряхнул ему руку и отошел к рабочим, стоявшим на площадке перед входом в литейную.

Здесь уже собралось много народу. Весеннее солнце светило щедро. С крыш обильно, со звоном текла вода. Весь боковой проезд был покрыт пятнами луж, отражавшими яркое солнце и голубое весеннее небо. Голуби ворковали под крышей.

К цеху, грохоча гусеницами, грузно полз тяжелый трактор. На крюке волочился громадный лист железа с поставленной на него станиной кокильной машины. По следу трактора шли литейщики, вооруженные закинутыми на плечи ломами и длинными вагами. Из кабины «Сталинца» высунулся Алеша и с тревожно-озабоченным лицом поглядывал то вперед, на дорогу, то назад, на плывущий за ними лист железа. Иногда он нырял в кабину и что-то говорил трактористу. Было видно, как тот кивал головой и перебирал рычаги управления.

Выбивая упругие клубы синеватого дыма из трубы, трактор подошел к воротам в цех. Люди раздвинулись, крича и размахивая руками, и сквозь эту живую стену трактор вполз в цех. Гусеницы выдавливали в земле мокрые отпечатки, которые тотчас же сглаживались наползавшим железным листом, так что получалась гладкая, точно выутюженная полоса земли.

Лишь только трактор и машина въехали в цех, как литейщики плотно сомкнутой толпой пошли за ними. У входа в цех остался один Халатов. Он посмотрел вслед литейщикам, сделал несколько шагов по направлению к ним, потом махнул рукой и отправился к себе.

Впервые ему пришло в голову, что во всем случившемся виноват он сам, а не кто-нибудь другой. Правильно тогда на вечере сказал дядя Вася: шлаковницы он не стал применять потому, что они были предложены не им, Халатовым, а каким-то безусым юнцом, без году неделю работавшим в литейном. Самолюбие не позволило принять чужое предложение, самолюбие не позволило прислушиваться ко многому, что ему все советовали, — а теперь вот за это самолюбие приходится расплачиваться: оказался в стороне от коллектива, от жизни, которую увидел сегодня своими глазами. Большего от него не требовали — только старательной работы. А он с чего-то взял, что и так уже работает хорошо, что пролет не может работать лучше. Оказывается, может. Все то новое, что проводится в цехе, все это мог провести и он, Халатов. А вот не провел, не сделал. Почему они, а не он? Вот именно — почему?

С горечью вспомнил разговор с парторгом ЦК ВКП(б) Корониным.

— Зазнался ты, товарищ Халатов, — говорил Коронин. — Учиться перестал. Самокритики не любишь, не признаешь. Вот и стал покрываться плесенью. Правильно поступили в цехе, что сняли тебя с руководящей работы. Крепко подумай над этим и сделай для себя выводы.

Впервые с неприязнью вспомнил он и о своей жене Натке. Поверил же глупой бабе! Она настраивала его таким образом, что он убедил себя, будто его не любят в цехе, будто он там не ко двору пришелся, кругом него все интригуют и только и думают, чтобы навредить Халатову. Его отстранили от руководства цехом — Натка нашептывала: «затирают». Его сняли с пролета — Натка твердила: «неспроста сняли, а из зависти, личные счеты свели». Какие уж там личные счеты!

Вот и сегодня Соломин предложил зайти и потолковать. Видимо, понял, что тоскует человек по привычной работе, вот и пригласил, посочувствовал. Надо будет зайти к Соломину, может быть, и в самом деле предложит вернуться обратно в цех.

Вернуться обратно в литейный цех! Халатов внутренне вздрогнул. И страстное, нестерпимое желание снова работать с литейщиками охватило его. На любую работу, но только обратно в литейный цех, к родному и привычному делу!

«Сегодня идти к Николаю не стоит, они все заняты кокильной машиной, а вот завтра…» Завтра он пойдет и скажет прямо: ошибок сделал много, ошибки понял и пережил, теперь хочу вернуться обратно.

Откуда-то из глубины сознания выскользнула боязливая мысль: вдруг предложат поступить рядовым рабочим? Что же, тогда ты тоже согласишься? И все то здоровое и хорошее, что еще сохранилось в Халатове, громко и упрямо ответило: «Соглашусь! Соглашусь на любую работу! Пусть кудахчет Натка, пусть упрекает в слабом характере, все равно дам согласие на любую работу!»

Весна вступила в полную силу. С гор стремительно неслись мутные коричневые ручьи. Они широко расплывались по огородным пустырям, врывались в улицы и мчались по ним, смывая снег и грязь с асфальта. Так они шумели и журчали, пока не добирались до берега реки. Здесь сплошным звенящим потоком вода скатывалась на лед, неслась на север, к Тоболу… Шум воды не умолкал даже ночью.

На деревьях и кустарниках набухали почки, а вскоре в общежитиях уже можно было встретить букетики желтоватых подснежников, вставленные в стакан…

Улицы соцгорода ожили. До самой поздней ночи по просохшему асфальту гуляла молодежь — группами и парами, — радуясь наступившему теплу.

Близилась полночь, когда Саша Серов вернулся домой. Не раздеваясь, он крупными шагами подошел к столу, оперся о его край руками, уставился на стоявший посреди стола графин и долго молчал. Потом налил воды в стакан и жадно выпил.

— Я сказал ей! — громко объявил он, наконец, и оглянулся на товарищей. — Я сказал ей, ребята!

Алеша лежал на кровати, читал и не обратил на сашкины слова никакого внимания. Коля, поставив ноты перед собой на стул, тихо разучивал «Весенний вальс». Он свел меха, положил на баян локти и с любопытством посмотрел на товарища. Таким возбужденным, прямо-таки ошеломленным, он его еще не видел.

— Она сказала: «дурачок»! — проговорил Саша, рассеянно улыбаясь. — Не дурак, а дурачок! И засмеялась!

Он еще раз осмотрел ребят блуждающим взглядом и с силой постучал себя по груди:

— Никто не понимает, что у меня сейчас здесь делается!

— И верно, понять тебя трудно! — согласился Коля. — Прибежал, как на пожар, что-то бормочешь: я сказал, она сказала… Разбери, попробуй! В чем дело, Саша?

— Не понимаете? Я ей про чувство свое сказал. Так и так, мол, я вас очень уважаю и люблю. Люблю! Как только у меня духу хватило, удивляюсь! Люблю! Эх!

Алеша вздрогнул и отставил книгу. Он ждал этой новости, но все же она поразила его. Так, значит! Объяснились. Саша сказал: «Люблю», она ответила: «Дурачок ты мой!» или что-нибудь в этом роде. Он представил себе, как Клава произносит эти слова — мягко, ласкательно. Может быть, еще и за волосы потрепала… От такой мысли горький щекочущий комок подступил Алеше к самому горлу…

Закинув руки за голову, он молча стал рассматривать-сидевшего за столом Сашу. Тот широко разложил локти и лежал, плотно прижавшись щекой к скатерти. Он все еще улыбался, но улыбка была какая-то тревожная, растерянная, словно Саша сам себе еще не мог дать отчета: не то он рад случившемуся с ним сегодня вечером, не то, наоборот, потрясен и испуган своей решительностью и ответом девушки.

— Ох, ребята, знали бы вы, как все это трудно пережить! Все не смел ей сказать, а сегодня решил: будь что будет! Не могу больше так мучиться, один конец! А она мне и говорит: «Дурачок ты мой!» — Он рассеянно оглянулся. — «Дурачок ты мой! И так ласково… И глаза блестят…

— Да кто — она? — нетерпеливо воскликнул Коля.

— Кто, кто! Она — Рая!

— Так ты к Рае Рысевой посватался? — сказал Коля, замолчал и задумался.

Алеша не верил своим ушам. Какая Рая? При чем тут Рысева? Сердце у него учащенно забилось, так что даже больно стало в груди. И вдруг точно яркая молния блеснула перед Алешей и по-новому осветила все события последних дней. Так вот в чем дело! Как он глупо ошибался!

Алеша быстро вскочил с кровати, подошел к шифоньеру, начал одеваться.

— Ты куда, Алеша? — недоумевая, спросил Коля. Слишком много странных и непонятных вещей пришлось увидеть ему за последнее время, и он догадывался, что уход Алеши находится в связи с тем, что происходит здесь сейчас.

— Пойду, прогуляюсь. Голова что-то заболела… — ответил Алеша, с трудом скрывая волнение.

— Так ведь уже ночь. Какое гулянье? — пробормотал Коля.

Алеша не слышал его, с размаху закрыв двери. Он сам не знал, куда он пойдет, но идти было необходимо, он не мог больше оставаться в комнате.

Вскоре он увидел перед собой темную громаду дома специалистов. Все окна были темны, только в одном светился одинокий огонек. Присмотревшись, Алеша узнал механика цеха Солончакова. Он курил и часто склонялся к столу — не то чертил, не то писал что-то. «Все с кокильной машиной возится», — подумал Алеша.

Алеше нужно было увидеть Клаву. Непременно. Сейчас. Он взглянул на часы — половина первого. Если он еще будет ждать, то его появление в доме специалистов покажется совсем странным. Испугавшись того, что он не сможет ничего сегодня сказать Клаве и придется ждать до утра, Алеша быстро перебежал улицу и вошел в подъезд.

Дремавшая у стола дежурная подняла на него сонные глаза. Алеша хотел пройти мимо, но вспомнил, что не знает, в какой комнате живет Клава, и остановился.

— Клавдия Афанасьевна Волнова, — с усилием сказал Алеша, — в какой комнате живет?

— Девяносто первая. Третий этаж, налево. Спит, наверно…

— Очень срочно надо…

— Из цеха, поди? Ни днем ни ночью не даете покоя людям…

По широкой лестнице Алеша поднимался на третий этаж. «Девяносто первая, девяносто первая… — повторял он про себя. — Не забыть бы номер, тогда будет плохо». Он поднялся на третий этаж и по ковровой дорожке бесшумно пошел вдоль коридора.

Почему-то вспомнилась Москва, гостиница, окно в номере, из которого было видно Кремль и рубиновую звезду над башней. «Ах да, в гостинице были такие же эмалированные таблички на дверях комнат», — вспомнил Алеша и остановился.

Перед ним был номер 91-й. Он тихо постучал в дверь. «Неужели не увижу ее», — тревожно думал Алеша, чувствуя, как нарастает волнение.

В комнате что-то щелкнуло, и в щели под дверью появилась полоска света. Он все напряженней прислушивался к тем немногим звукам, которые доносились из-за двери. Раздался какой-то шорох, потом что-то глухо зазвенело и загудело.

— Кто здесь? — услышал он наконец.

— Клава! — сказал Алеша и задохнулся.

В двери щелкнул замок, и перед лицом Алеши появилась узкая щель. Там, в глубине, он заметил смотревшие на него глаза Клавы.

— Что случилось, Алеша?

Алеша прильнул губами к двери и зашептал:

— Ничего не случилось. Я пришел, чтобы сказать вам… Я пришел, чтобы сказать тебе… Что лучше тебя нет никого на свете! Вот! И все!

Глаза Клавы исчезли, и Алеша не мог понять, отвернулась ли она, или потупилась. Он смотрел на дверь и ждал: что же теперь будет? Молчание показалось долгим, бесконечным. Он слышал, как где-то в дальнем конце коридора громко тикают часы.

Наконец из комнаты донеслось:

— Чудак ты, Алешка!

И опять молчание — долгое, взволнованное.

Алеша прильнул опять к двери и громче заговорил:

— Я думал, что ты любишь Сашку. Одним словом, понимаешь… Но это больше никогда не повторится!

Клава рассмеялась. Из-за двери высунулась тонкая рука в широком и пестром рукаве халатика, легонько потрепала Алешу за волосы.

— Какой глупый! Какой глупый!

— Больше этого никогда не будет. Честное слово, Клава!

Он осторожно взял клавину ладонь и прильнул к ней губами. Рука тотчас же вырвалась и исчезла, дверь захлопнулась, и из-за нее раздался голос, одновременно и строгий и смеющийся:

— Спать! Немедленно спать!

Пошатываясь, Алеша медленно спустился с лестницы, посмотрел на приоткрывшую глаза дежурную и почему-то сказал ей:

— Спасибо!

— Нашли? — спросила дежурная.

— Ничего не стоит! — невпопад ответил Алеша и вышел на улицу…

Когда он вернулся в общежитие, Саша не спал. Кажется, он не переменил даже позы — сцепив руки, сидел за столом, упорно и неотрывно смотрел на свои ладони.

Алеша сел рядом с ним. Хотелось сказать Саше что-нибудь хорошее, приятное, но он ничего не мог придумать и просто сказал:

— Саша, а ведь я тоже разговаривал…

Саша кивнул:

— С Клавой?

— Да.

— Ничего, умная девушка… — равнодушно заметил Саша и вздохнул. — А я вот с Раей Рысевой…

Они помолчали, задумавшись.

— Вот ведь как получилось, Саша, — сказал Алеша, — оказывается, мы с тобой стали уже взрослые…

Он посмотрел на Сашу и впервые заметил в его лице в самом деле что-то новое, взрослое — серьезный прищур глаз, твердую складку у рта.

Коля поднял с подушки свою коротко остриженную, еще мальчишескую голову. Оказалось, что он тоже не спал, растревоженный крупными событиями в жизни друзей.

— А ты, Саша, правильно сделал, что сейчас посватался к Рае. Потом было бы поздно…

— Почему поздно? А может, наоборот? Познакомились бы получше и все такое… — не оглядываясь, сказал Саша.

Теперь он сам себя не мог понять: объяснение с Раей, которого он так страшился, закончилось благополучно. Надо только радоваться, а у него сердце щемит и щемит, и как будто бы ему теперь даже не хотелось перешагивать через этот новый порог в жизни. Кто его знает, как там все дальше сложится. Он убеждал себя: впереди все ясно, привычно и понятно — работать, догонять Алешу, учиться. Ну, и стихи писать…

Коля упорствовал:

— Нет, поздно! Когда ей Сталинскую премию присудят — от женихов отбою не будет, не протолкаешься…

Саша и Алеша разом подняли головы и уставились на Колю.

— Чего ты там мелешь, Колька? — спросил Алеша.

— Ничего не мелю, а на самом деле так получится, вот увидите. Я в газетах читал: по райкиному способу уже контролеры и в Алма-Ата, и в Минске работают. В Минске вон где! Это сколько километров будет? Тысячи! Ясно, ей Сталинскую премию присудят…

Саша обеспокоенно заерзал на стуле:

— Вот болтает, так болтает! С чего это ей Сталинскую премию присудят? Скорей Алешка получит, а не Рая…

— Алеше ничего не будет! — авторитетно заявил Коля.

— Почему не будет? Алешке скорей всего будет! Вон он сколько опок делал — восемьсот! А теперь еще и мастером в плавильный пролет выдвинули… Нам с тобой никогда этого не добиться…

— Алеше не будет. Чтобы Сталинскую премию получить, надо большое, новое сделать, а Алеша ничего нового не сделал, только производительность поднял, а это еще Стаханов начал…

— А Рая? А Рая что сделала?

— А Рая новую дорогу нашла, как качество поднимать. Знаешь, как теперь про качество говорят?

— Глупости ты говоришь! Чепуха!

Саша вскочил и взволнованно заходил по комнате.

— Вот увидишь «какая чепуха», когда она премию получит, — с достоинством проговорил Коля. — Помнишь, как я Алешке говорил, что он в Москву поедет? Помнишь? А что, не сбылось?

— Алешка кокильную машину в ход пускает. Это что, пустяк?

— Машину? — Коля подумал. — За машину, конечно, могут дать… Хотя опять же, как рассудить — ведь ее не Алешка придумал, только добился, чтобы пустили. А у Раи важнее — она вон сколько контролеров раскачала! Армия! По всему Советскому Союзу пошло! Все равно премию Рая раньше Алеши получит! — решительно заключил он.

Саша умоляюще взглянул на Алешу.

— Ну, скажи ты ему! Ну, чего он в самом деле…

— Чего ты так расстраиваешься, не понимаю… — удивился Алеша. При чем тут лауреатство? Что, Рая другой станет, если ей присудят Сталинскую премию? Любит она тебя?

— Говорить не говорила, но я так понимаю, что любит…

— Ну, и будет любить! А вообще давайте спать!

Погас свет под оранжевым абажуром. Отчетливо выделились светлоголубые квадраты окон — за ними в полную силу вступил рассвет. Над горами занималась утренняя заря.

Августовский знойный полдень стоял над Куштуминской долиной. Солнце немилосердно жгло, все замерло в насыщенном ароматами трав и цветов воздухе. Вяло и неохотно перекликались в глубине леса птицы, изредка, шумно взмахивая крыльями, над вершинами сосен проплывал коршун. Лишь неугомонные кузнечики, не умолкая, звонко стрекотали на лесных полянах.

По чуть заметной тропе на гору поднималась группа молодежи. Тропинка то исчезала в густой заросли трав, то вновь появлялась на краю какой-нибудь поляны. Идти было трудно — даже в густой тени заповедного леса было душной жарко. Длинная колючая трава путалась в ногах, то и дело приходилось карабкаться по каменистым, обомшелым кручам.

Первым шел Саша Серов. Жара действовала на Сашу особенно сильно — его пухлое лицо блестело от пота, туго обтянувшая спину сиреневая шелковая рубашка взмокла на лопатках. Но он шел и шел вперед. Саша взялся провести группу на самую высокую вершину хребта, показать завод и все его окрестности с птичьего полета и теперь старался по мере сил выполнить свое обещание.

За Сашей двигались Клава и Алеша. Самому Алеше подъем давался легко, но он то и дело беспокойно посматривал в сторону Клавы: не тяжело ли ей, не устала ли, не нужно ли делать передышку? Вдруг это плохо отразится на Клаве, вон она какая тоненькая, как тростинка. Однако «тростинка» не поддавалась жаре, в овраги сбегала быстрее других и так же легко поднималась на кручи.

Спокойной и уверенной походкой не знающего устали человека шла Рая Рысева. На нее, казалось, зной не действовал совсем. В то время, когда другие были озабочены только подъемом, Рая находила время отойти в сторону, отыскать ягодное место, набрать пригоршни дикой малины, догнать ребят и поделиться ягодами со всеми. Она то появлялась впереди задыхающегося Саши и поддразнивала его, то, наоборот, исчезала куда-то, вызывая беспокойство проводника. Когда группа останавливалась, чтобы ее подождать, Рая неожиданно оказывалась впереди всех и, высокая, улыбающаяся, стояла на каком-нибудь скалистом выступе, поджидая группу и любуясь широким уральским видом.

Замыкали колонну Сима Чернова и Коля Костров. Всю дорогу Сима опекала его: то пыталась поддержать его под руку, когда подъем становился особенно крутым, то, первой взобравшись на встретившуюся на пути скалу, протягивала ему руку, чтобы помочь подняться. Коля недовольно отмахивался от этих услуг: чего она, в самом деле, за маленького его считает? Коля косился на ребят — не замечают ли они, как Сима в мамки играет, а он кукленком стал? Но никто не обращал на него внимания, и Коля успокоился. В конце концов, не так уж неприятно, когда за тобой ухаживает девушка…

Наконец они взобрались на одну из вершин хребта. Она была выше других, и вид на Урал открывался широкий, до самого горизонта. С юга на север, гряда за грядой, тянулись темнозеленые хребты, густо опушенные сосновыми лесами. Словно огромные зеркала, блестели на солнце неподвижные горные озера. По дну долины делала крутые повороты и петли серебряная лента реки. Через пустыри и поляны пролегали нити шоссейных и проселочных дорог. Местами по ним двигались столбы пыли — шли автомашины…

На восточном берегу реки весь, как на ладони, раскинулся завод.

Глаза ребят тотчас же отыскали литейную — родной цех, с которым прочно была связана жизнь каждого из шести.

Саша попытался посчитать фонари на крыше цеха, определить место, где стоит его станок.

Алеша вздохнул: когда-то это был его станок… А у сменного мастера рабочее место известно какое — весь плавильный пролет. Там стоит его любимица — литейная машина. Правда, пока еще одна, но скоро должны появиться вторая и третья — получше первой.

Чудесным белым замком высится полускрытый вековыми соснами парка Дворец культуры. Клава смотрит на него и думает: «Здесь наглупил Алеша, чудак этакий! Трудновато было, пока разобрались!»

Она вспомнила, как выручали шелковый отрез. Алеша решительно отказался идти в партбюро — ему было совестно Николая Матвеевича. Пошла Клава. Она зашла в партбюро, молча и деловито взяла шелк, аккуратно и не спеша свернула и так же молча вышла.

— Разобрались? Вот и хорошо! — подняв голову, напутствовал ее Николай Матвеевич.

Рядом с парком — соцгород. Плотно примкнув друг к другу, стоят дома — голубые, белые, кремовые, розовые. Между ними залитые бетоном и асфальтом проезды и дворы. На окраинах города видна взбугренная земля, тянутся узкие щели будущих фундаментов, стоят остовы недостроенных зданий.

— А здорово мы за зиму выросли! — удовлетворенно говорит Саша. — Помнишь, Коля, как мы зимой ходили сюда на лыжах? Дома тогда только-только доходили до железной дороги. А теперь уже перешагнули за пути и подходят к самому стадиону. Строителям и морозы были нипочем…

Да, стадион! Министр сдержал свое слово, и стадион был построен быстро, в каких-нибудь три месяца… С горы отчетливо видны 15 колонн входного портика, от которого в обе стороны тянется выкрашенная в голубой цвет лента дощатого забора.

За стадионом виден рудничный поселок. Он широко раскинулся по пологому склону противоположной горы своими маленькими домиками. Рядом — отвалы пустой породы, глубокие выемки карьеров, на дне которых серебрятся рельсы, узкоколейки, стоят, задрав журавлиные шеи, бурильные машины.

Южнее, в туманной дымке, еще одна гора. Склон ее усыпан мелкими домиками, а под горой блестит пруд. Это — старый город.

Саша усмехнулся:

— Тоже раньше знаменитость была — золото пудами брали. Старики рассказывают, что золото прямо в огородах копали. Со всей России народ шел — счастье искали. Нашли где счастье искать!

Он посмотрел на Раю. Она улыбнулась ему.

— А теперь не стало золота, что ли? — спросил Коля.

— Почему не стало? Берут! Только теперь слава города в другом. Вот, смотри, наша слава и гордость. — Он широким жестом показал на завод. — Наши машины по всему Советскому Союзу идут, нас теперь каждый колхоз и завод знает. И новый центр в городе будет строиться рядом с заводом. Здесь и горсовет построят, и театр, и институт. Я знаю, я в горкоме комсомола план видел. Старый город, Михеевские карьеры — это все наши районы будут…

Саша говорил горячо и убежденно, но Коля все же с сомнением посматривал на пустыри, отделявшие соцгород от его будущих районов.

— Ты наговоришь… Вон сколько строить надо! Нам и не дожить…

— Еще как доживем! Когда мы с Алешей поступили на завод, на месте семнадцатого квартала вот такой же пустырь был, а теперь там наша квартира… За это время столько понастроили! Какой город будет…

— Тишина-то какая! Даже ушам больно, — неожиданно сказала Клава.

— Верно, — отозвался Саша. — Такая тишина мне на нервы действует. То ли дело в цехе — чувствуешь себя, как рыба в воде. Пошли-ка в лес…

Они углубились в лес на восточном склоне хребта. Здесь было прохладней, а тишина еще глуше. Сосны поднимали к раскаленному горячему небу мохнатые кроны.

— Тихо! — внезапно тревожным шопотом предупредил Саша.

Он не сводил глаз с полянки и растопырил руки, не пуская никого вперед.

— Смотрите! Косуля! — сдавленным голосом проговорил он.

В залитой солнцем высокой зеленой траве, действительно, виднелась косуля. Рядом с нею бродил козленок.

Все остановились, стараясь не шевелиться, чтобы не вспугнуть животных. Однако косуля никаких признаков страха не обнаруживала. Она подняла голову, посмотрела на людей и опять наклонилась к траве. Козленок тоже смотрел на ребят, перебирая ногами и отбиваясь от напавших на него паутов.

— Чудеса! — развел руками Саша. — Заметила нас и не убежала!

— Заповедник, вот она и не боится людей… — сказал Алеша.

— Знаете что? Я попробую подобраться к ней! — громко объявил Саша и осторожно пошел вперед.

Косуля подняла голову и внимательно наблюдала за приближающимся человеком. Она насторожилась, готовая в любое мгновение прыгнуть и убежать. Козленок подбежал к ней, прижался к боку и с бесстрашным любопытством, уверенный в защите матери, смотрел на подходившего к ним Сашу.

— Нет, не подойти! — волновались оставшиеся в лесу. — А может быть, и подпустит?

Саша был уже близко от животных. Козленок пошел к нему навстречу и доверчиво ткнул свой влажный черный нос в сашину ладонь.

Саша, перебирая пальцами, продвинул руку вперед и почесал ему шею. Козленок замер, видимо, ему было приятно. Косуля наблюдала за ними тревожными и беспокойными глазами.

— Ах ты, крохотка моя! — ласкал козленка Саша, радостно взволнованный тем, что животные подпустили его.

— Алеша, принеси потихоньку хлеба, я его кормить буду, — сказал Саша.

Медленно стал подходить Алеша, за ним тронулись Клава и Рая, им тоже хотелось посмотреть поближе неприступных диких животных, ставших такими доверчивыми в заповеднике.

Хотел посмотреть и Коля, но Сима подхватила его за рукав и удержала:

— Не ходи, Коленька! Мы лучше тут посидим и посмотрим… Дикие они, еще случится что-нибудь…

— Чего же случится?

— Мало ли? Вдруг лягаться начнут. Или лесник набежит и заругается. Мы лучше издали посмотрим…

Коля насмешливо усмехнулся, вздохнул и покорно сел рядом с Симой на поваленное бурей дерево.

Косуля, осмотрев приближающихся, опустила голову и стала пастись, не обращая внимания на людей, видимо, уверившись, что они не причинят вреда ни ей, ни детенышу. Козленок с любопытством понюхал протянутый к нему хлеб. Запах ему понравился, и он, быстро и крепко вцепившись в краюху, решительно потянул ее к себе.

— Ишь ты, понравилось!

Косуля оторвалась от травы и внимательно посмотрела на жующего козленка. Ей стало любопытно. Она подошла к детенышу, понюхала его и вдруг вытянула длинную, гибкую шею в сторону Саши. Весь вид ее говорил: «А ну, дайте и мне вашего лакомства!»

Саша торопливо сунул руку в сумку с припасами и вытащил остатки хлеба. Косуля приняла кусок деликатно, одними губами. Съев, обнюхала сашины руки, подождала немного и, убедившись, что больше ей ничего не дадут, спокойно пошла пастись. За ней побежал козленок.

Они расположились на краю поляны. Всем вдруг очень захотелось есть. Саша вывернул сумку — там остались только колбаса и сыр. Поделив все это, стали закусывать. Но что за еда, когда нет хлеба?

Саше было досадно:

— Вот скотинка! Сожрала весь хлеб и ноль внимания на нас.

— Сам скормил. Неужели жалко? — сказала Рая.

— Ясно, жалко! Они могли и травы наесться. Вот звери! Обжулили меня! — Он посмотрел на мирно пасущуюся косулю и внезапно закричал во весь голос: — Ого-го-о!

Косуля и козленок подняли головы, удивленно разглядывая Сашу.

— Пошли вы отсюда! Обжоры! Жулики! — орал Саша.

Осмотрев юношу, косуля опустила голову и снова начала хватать траву. Козленок последовал ее примеру.

— До чего же выразительные глаза у косули! — заметила Клава.

— Очень выразительные! — подтвердил Алеша. — На морде так и написано: «Ну, чего орешь, товарищ человек? Хочешь, чтобы лесник подцепил за нарушение покоя?»

Все засмеялись.

— Пошли-ка, братцы, домой. Что-то скучновато стало. Сегодня на стадионе игра, металлурги приехали.

Девушки не согласились: в кои-то века выбрались в горы подышать воздухом, так чего же сразу бежать домой?

Они побродили еще немного по горе и вышли на западный склон. Разговоры не клеились. Ребят угнетало безлюдье, звенящая слабыми птичьими голосами лесная тишина. Чего-то им нехватало, и они с завистью посматривали вниз, на завод, на отчетливо видное поле стадиона.

С трудом можно было различить, что там делалось, но ребятам было ясно одно — там много людей. Трибуны пестрели крохотными точками, такие же точки перебегали по футбольному полю, даже на голубом заборе виднелись безбилетники, ребятишки-болельщики. Наконец сюда донеслись чуть слышные звуки оркестра, и это решило все. Там, внизу, — музыка, веселье, чего ради они здесь?

Взявшись за руки, первыми ринулись вниз Клава и Алеша. За ними поспешая, неслись Рая и Саша. Сима закричала вслед исчезающим:

— Куда вы?

— На стадион! — откликнулась Клава.

— Ну, и пусть бегут! — решила Сима. — Мы с тобой, Коленька, потихоньку-то лучше доберемся. Да и бежать нам не к лицу — не маленькие, на заводе работаем.

Они спускались осторожно, не спеша, шажком. Вид у них был такой степенный, что Саша, когда все остановились у входа в соцгород, чтобы подождать отставших и немного передохнуть, — только насмешливо головой покрутил.

— Вот чудаки!

— Дружат! — Рая тоже смотрела на чинно спускавшихся с горы Симу и Колю.

Всей гурьбой они направились к стадиону. Он был заполнен людьми, всюду обсуждалась игра — кончилась первая половина игры с металлургами, гремел оркестр.

Из окна раздевалки легко выпрыгнул Гриша Малинин и пошел навстречу литейщикам. Он был в трусах, голубой майке с огромным номером на спине и на ходу вытирал багровое лицо и шею мохнатым полотенцем.

— Чего же это вы, друзья, а? Где пропадали? Мы уже половину сыграли.

Гришу удалось-таки повернуть, вывести на стахановскую дорогу: он возвратился на первый станок и сменил там Алешу. Правда, рекордов еще не ставил, но был близок к ним.

— Какой счет? — спросил Алеша.

Гриша торжественно выставил перед собой два растопыренных пальца на правой руке и один — на левой. Это значило, что первая половина игры закончилась счетом 2 : 1 в пользу заводской команды.

Глухо стуча буцами, он побежал к раздевалке.

С поля прозвучал пронзительный свисток: судья вызывал команды на поле.

Начиналась вторая половина игры с металлургами.

Прямо перед центральной трибуной посреди беговой дорожки стоял накрытый красной скатертью небольшой столик. Сверкая гранями, на нем красовался серебряный кубок, а рядом лежали букеты цветов.

Кубок на столике привлекал всеобщее внимание. На него посматривали из самых отдаленных уголков стадиона, им любовались мальчишки, оседлавшие голубую изгородь.

Счет 2 : 1 был в пользу заводской команды. Но противник был силен. Все видели, что играют металлурги отлично, сил у них еще много, команда подобрана молодец к молодцу.

Лишь только свисток судьи объявил начало второго тайма, натиск металлургов стал особенно стремительным. Не прошло и двух минут, а мяч уже бился в сетке ворот.

Его вынесли на центр, большой щит с единицей сменился на такой же, но с двойкой, — и только тогда зрители поверили, что в ворота команды завода получен гол, счет выравнялся. Кое-кто попытался запоздало поаплодировать, но его не поддержали, стадион молчал в напряженном ожидании.

Долгое время игра шла без колебаний в ту или другую сторону. Казалось, ворота с обеих сторон были прикрыты невидимой броней и центр поля словно притягивал к себе мяч прочными нитями. Как его ни бросали в разные стороны, он кружился и кружился посреди зеленого поля, все больше волнуя и игроков и зрителей.

Иногда мячу все-таки удавалось приблизиться к тем или иным воротам. Тогда в дело вступали вратари. Распластавшись в воздухе, широко раскинув руки, они летели наперерез мячу и, схватив его, тотчас же сжимались в комок, охватывали его так, что вырваться мячу не было никакой возможности.

Особенно отличился вратарь металлургов. За несколько десятков минут он стал любимцем зрителей. Уже из уст в уста переходили рассказы о нем: зовут Сережей Серегиным, водопроводчик передовой в Советском Союзе домны № 5, играть учился еще в ремесленном училище, — говорят, приглашали играть в московские команды, но парень отказался. Слава доменного коллектива, известного и почитаемого всей страной, еще больше прибавляла уважения ловкому вратарю, и за ним следили со всех сторон, пристально и любовно, как умеют следить за отличной игрой одни только болельщики футбола.

Наконец мяч попал на ногу Грише Малинину, когда ворота противника не были прикрыты защитой. Высокий, статный, широкоплечий Гриша в голубой майке понесся вперед, к воротам противника, присматриваясь к вратарю.

Серегин пригнулся так низко, что кончиками пальцев мог свободно опираться на землю. Он готов был в любую минуту метнуться за мячом.

Они упали одновременно и вместе: вратарь Сережа, невероятным усилием успевший на ходу переменить направление прыжка и все-таки опоздавший на одну десятую секунды, и упругий мяч, только что отскочивший от сетки.

Щит на доске перевернулся, и одну из двоек сменила крупная тройка.

В эту минуту, когда все заглушила буря аплодисментов и лихой посвист ребятишек на изгороди, — в воротах стадиона показалась «Победа». Ее появления почти никто не заметил, и она бесшумно прокатилась по беговой дорожке, остановившись неподалеку от центральной трибуны.

Дверца распахнулась, вышел дежурный по заводу и крупными шагами направился к трибуне, где сидел директор завода Ковалев. Дежурный торопился, но все же не забывал на ходу посматривать на футбольное поле.

Заметив приближение дежурного, Ковалев протянул ему руку, и дежурный вложил в нее сложенный вчетверо листок бумаги. Не сводя глаз с футболистов, Григорий Иванович развернул бумагу и, все еще посматривая на игру, начал ее читать. Прочитав, улыбнулся, снял очки, поискал кого-то на трибунах, и встретился глазами с Корониным.

Когда прошел первый восторг болельщиков, все сразу обратили внимание на появление дежурного и на переходившую из рук в руки белую бумажку, прочитав которую, соседи директора радостно смеялись, пожимали руки и друг друга поздравляли.

Словно электрический ток прошел через тысячи заполнявших стадион людей. Головы повернулись в сторону центральной трибуны, футболисты были забыты. Они стояли перед столиком и с недоумением смотрели на трибуны, где происходило что-то непонятное.

Гриша Малинин, приложив руки ко рту, во весь голос крикнул:

— Това-арищ директор, просим! Объяви-ите!

И тут же со всех сторон понеслось настойчивое:

— Про-осим! Про-осим! Объявите!

Григорий Иванович, прищурившись и улыбаясь, всматривался в тысячи повернутых к нему нетерпеливых лиц. Коронин стоял рядом с ним и, пригнувшись, говорил что-то отрывисто, взмахивая рукой. Ковалев кивнул и поднял руку, требуя тишины.

Шум медленно утихал. Наконец стало совсем тихо.

В руках у него появилась привезенная дежурным телеграмма.

— Слушайте, товарищи! «Поздравляю руководителей, рабочих, инженеров, техников, служащих с большой трудовой победой. Решением коллегии министерства и ЦК профсоюза вашему заводу присуждено звание завода коллективного стахановского труда. Желаю всяческих успехов дальнейшей работе. Министр Хромов».

Ковалев поставил мегафон на перила, снял очки, сложил телеграмму и окинул всех задумчивым взглядом.

— Вот какая у нас новость, товарищи! Поздравляю вас, товарищи! Я думаю, что мы на этом не успокоимся, пойдем дальше. Теперь, товарищи, давайте бороться за завод отличного качества продукции.

Две-три секунды царило молчание. Все смотрели на директора, словно ожидая, что он еще что-то скажет.

— Ребята, ребята! — прозвучал голос девушки.

Кричала Клава Волнова. Взобравшись на скамейку, одетая в белое платье, с возбужденно сверкающими глазами, она изо всех сил размахивала сорванной с головы пестрой косынкой.

— Ребята, слушайте меня!

Она умолкла на мгновение.

— Ребята, слушайте меня! Нашему родному, любимому заводу — ура!

Она простерла руку в ту сторону, где за голубой лентой изгороди краснели в лучах вечернего солнца могучие корпуса завода.

— Ура! — кричали обступившие Клаву плавильщики, формовщики, очистники, стерженщицы, земледелы, каркасники.

Капитан команды металлургов Сережа Серегин сорвался с места и побежал к стоявшему посреди беговой дорожки столику. Схватив цветы, он поднялся наверх, куда собралось руководство завода. Распустив букет. Серегин совал цветы директору, парторгу, главному инженеру, председателю завкома и всем, кто стоял поблизости, смущенно и негромко приговаривая:

— Поздравляем! От нас, металлургов! Рады! Поздравляем!

Ему пожимали руки, а он строго и внушительно напоминал:

— Нашим металлом работаете, товарищи, не забывайте!

Когда цветы были розданы, Сережа взобрался на перила, окружавшие центральную трибуну, и выпрямился во весь рост. Приложив ладонь ко рту, он громко крикнул команде:

— Металлурги, внимание! Первому на Урале стахановскому заводу… физкульт-ура!

Он поднял руку и три раза ею взмахнул. В ответ на каждый взмах футболисты в красных майках четко кричали:

— Ура! Ура! Ура!

И вдруг, заглушая шум, над толпой раздались мощные звуки духового оркестра.

Величаво и торжественно полилась мелодия Гимна Советского Союза. Она поднялась над стадионом, домчалась до горного кряжа, ударилась и разбудила его и пришла обратно вместе с волной воздуха, напоенного по-вечернему острыми ароматами отдыхающей после дневного зноя зелени. Казалось, зеленые горы прислали людям свой привет в этот радостный для них час.

Руководитель оркестра встал вполоборота и оглянулся на тесно заполнившие трибуны взволнованные лица молодежи. Он нашел в толпе Симу и кивнул ей: «Начни!» Сима оглянулась на него, на оркестр, вслушалась в музыку и запела высоким, звонким, чистым голосом:

гремели тысячи молодых голосов. Медленные, величавые звуки плыли над стадионом:

гремел тысячеголосый хор, и каждый всем сердцем ощущал — это он своим трудом решает судьбу будущих поколений человечества, прокладывает ему пути к счастью, к коммунизму…