Christine Webb

The art of insanity

© 2022 by Christine Webb

© Д. Раскова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство „Фолиант“», 2024

Я искренне надеюсь, что придумала и воплотила на бумаге историю, которая тебе понравится. В ней много милого и забавного, например смешной мопс – лично мой любимчик. В ней есть место дружбе и любви, а персонажи оказываются в поистине сложных ситуациях.

Но есть в моей истории и грустные моменты. Тебе предстоит столкнуться с размышлениями о суициде и психических расстройствах. В своей книге я постаралась представить психические заболевания и ментальные расстройства во всех тонкостях и со всем уважением к персонажам, которые ими страдают, точно также, как следует относиться к людям с подобными заболеваниями в реальной жизни.

Для создания характера главной героини, Натали, я вынуждена была опереться на собственный опыт жизни с биполярным аффективным расстройством, а также на рассказы друзей с нарушениями психики. И хотя история Натали частично напоминает мою собственную, это ни в коем случае не означает, что один человек имеет право говорить за всех людей, когда-либо боровшихся с этим расстройством. Если кто-то из ваших близких страдает биполярным аффективным расстройством, их опыт может очень сильно отличаться от опыта Натали. Никакая даже самая подробная книга не сможет передать полную картину жизни с ментальным расстройством. Перед вами всего лишь одна история из многих.

Несчастный случай с участием моей машины, который произошел этим летом, не был случаен.

У каждого секрета свой вес, и этот секрет тяжел. Большинство моих секретов совсем легкие. Например, в прошлом году я уронила за диван открытый флакон лака для ногтей. Мама рано или поздно обнаружит лужицу цвета «изумительный лайм» на полу, если, конечно, решит сделать перестановку. Я планирую спихнуть всю вину на кота.

Заметка на будущее: надо бы обзавестись котом.

Так… Как насчет других секретов… Я притворяюсь, что мне очень удобно ходить на высоких каблуках, хотя на самом деле в туфлях я каждый раз натираю мозоли. Из-за травмы лодыжки у меня есть уважительная причина в обозримом будущем носить в школу только кеды. Получается, что у той аварии были хоть какие-то свои плюсы.

Еще один пример. Сейчас в аквариуме моего брата уже не та бойцовая рыбка, которую он попросил меня кормить, уезжая на весенние каникулы. В зоомагазине нашлась почти точная ее копия, да и Брент не сказать чтоб слишком наблюдательный. Покойся с миром, бедный Плавничок.

Видите? Довольно безобидные секреты. Не то что теперешний.

– Натали, – говорит мама, – не забывай, о чем мы говорили… Не стоит рассказывать в школе о… ну ты понимаешь.

Мы втроем завтракаем омлетом по старой доброй традиции первого учебного дня. Брент проснулся пораньше, чтобы его приготовить, хотя он-то закончил школу еще весной, а занятия в двухгодичном колледже начнутся только после обеда. Странно, что мама сегодня предупреждает меня о том, что стоит держать при себе вовсе не тот тяжеленный секрет про автомобильную аварию. По ее мнению, у меня есть тайны посерьезнее.

– Да не буду я никому рассказывать, мам. – У меня пылают щеки. – Можешь передать апельсиновый сок? – Я наливаю себе большой стакан в надежде поскорее закончить этот разговор.

– Я тебе только лучшего желаю. – Мама снимает микроскопическую ворсинку со своего кардигана «Шанель» из секонд-хенда. – Чтобы не возникало лишних вопросов, контролируй, где ты принимаешь таблетку…

– Мам, я все поняла, серьезно.

Мне не удается сохранять спокойствие, и голос меня выдает.

Брент полностью сосредоточился на нарезании омлета. Я вынимаю смартфон и тыкаю в экран, кожей чувствуя злой и неодобрительный взгляд мамы.

– Натали, строчить сообщения за столом недопустимо.

– Я не сообщения строчу. – Показываю маме экран. – Просто поставила себе напоминание: «Никому не говорить, что я чокнутая».

Мамино идеально бесстрастное выражение не меняется, но лицо мгновенно бледнеет. Мне хочется тут же атаковать ее тем, что я услышала вечером перед аварией, но Брент хватает коробку сока и спрашивает: «Кому еще сока? Нат? Выпей еще». Он неподвижно смотрит мне в глаза, доливая сок до краев в мой почти полный стакан. Момент проходит, и я понимаю, что ничего сейчас не скажу.

– Мам? Сока?

– Спасибо, Брент. Было бы неплохо. Витамин цэ лишним не будет.

Напряжение за столом исчезает, Брент обменивается взглядами с мамой. Я знаю, что они оба думают: кризис предотвращен. Мы самая обычная счастливая семья за завтраком.

Едва ли не самое важное, что я узнала от мамы – это необходимость всегда держать лицо. Нашу семью можно сравнить с подделкой под клевое дизайнерское изделие: с виду все идеально, но все же это не оригинальный продукт. Смартфон напоминает мне, что я сегодня не приняла таблетку, но, сделав это сейчас за столом, я невольно спровоцирую второй раунд обсуждений. Я быстро доедаю омлет, чтобы успеть выпить таблетку в машине.

Наконец, оказавшись в одиночестве в моей «новой» пятнадцатилетней «Тойоте-Камри», я достаю из сумки оранжевый пузырек с таблетками. Ставлю его на приборную панель, и выглядит он ничем не лучше облупленного винилового покрытия. Белая крышка, белая этикетка, суровые черные буквы знакомы мне так же хорошо, как бывает знаком какой-нибудь противный родственник. Видеть его нет ни малейшего желания, но он все равно приходит в гости.

Мы играем с пузырьком в гляделки. Так часто бывает, когда приходит время принять препарат.

И пузырек всегда побеждает.

Однажды я перестану это принимать. Или врач отменит, или я сама решу, что медикаментозная поддержка мне больше не нужна. Разумеется, отменять лекарство самой себе – ужасная идея, потому что без этого препарата мой мозг начинает вытворять всякую дичь, например, заставляет меня на полной скорости врезаться в дерево на ночном шоссе.

Я прогоняю эти воспоминания и быстро проглатываю таблетку, прежде чем в памяти всплывают картинки из недавнего прошлого. Я тянусь к переключателю скоростей, но его нет на привычном месте. Ой. В новой машине он возле руля. Я резковато нажимаю на газ, выезжая с подъездной дорожки, но это ничего. Так я быстрее уеду от дома. В последнее время дом – это местечко со странностями. Надеюсь, хоть в школе я буду чувствовать себя нормально.

Ребята и девчонки роятся вокруг одноэтажного кирпичного здания школы, как пчелы возле улья. С виду здесь все как всегда. Учителя открыли почти все окна нараспашку в отчаянной надежде поймать сквозняк и немного проветрить классы. С беседки справа от застекленного входа по-прежнему облезает белая краска. Школьники слоняются туда-сюда в парадной одежде, демонстрируя лучшие версии себя.

Разговаривают ли они обо мне? О том, что со мной случилось? Авария произошла два месяца назад, так что, может быть, о ней уже все забыли.

– О боже, Натали-и-и!

Я не успеваю дойти до входной двери, как меня заключает в объятия Алиса Джексон. В прошлом году мы вместе ходили на физику. (Кажется.) Под ее напором я теряю равновесие и случайно переношу весь свой вес на травмированную ногу. Я морщусь от боли.

– Я так рада, что с тобой все в порядке, – говорит Алиса. – Я дико волновалась. Обновляла «Твиттер» каждые пять минут, ждала новостей о твоем состоянии. И так несколько недель.

Упс. Не стоит недооценивать возможности сети болтунов и сплетников в школе с парой-тройкой сотен учеников. Что там писали про меня в «Твиттере»? Заметка на будущее: купить кота и зарегистрироваться в «Твиттере».

Алиса отстраняется и бегло осматривает меня.

– Говорили, ты чуть не умерла.

Кажется, она немного разочарована, что я не в гипсе с ног до головы. Она не видит шрам на груди от пластиковой трубки, с помощью которой у меня ликвидировали пневмоторакс легкого, или шрам от операции по остановке внутреннего кровотечения. Ей не видны часы физиотерапии, которую мне прописали для борьбы с последствиями хлыстовой травмы шеи и укрепления сломанной лодыжки. Гипс мне сняли всего несколько недель назад. Я оставила костыли в машине, так что их Алиса тоже не видит. Мама заставила меня взять их в школу, но пользоваться ими она не может меня заставить. На уроках все равно в основном полагается сидеть. Алиса не видит часов консультаций с психиатром и психотерапевтом, которые мне пришлось перенести в качестве подготовки к возвращению в школу.

– Я в порядке, – говорю я с улыбкой, стараясь звучать как можно убедительнее. – Правда. Все отлично. Спасибо.

Пока Алиса осматривала меня, стали подходить другие ребята и девчонки, кто-то приветствовал меня снова в стенах школы, кто-то просто глазел. Вокруг нас с подружками обычно постоянно кто-то вьется перед началом уроков, но сейчас я чувствую себя неловко. Сейчас я как цирковое представление, а не как живой человек. Я иду к входной двери.

– Ты хромаешь! – говорит Алиса. – Это ужасно. Дай я помогу тебе с рюкзаком.

Я пытаюсь протестовать, но рюкзак уже свисает с ее плеча.

– Народ, дорогу! У нас тут болит нога!

У меня вспыхивают щеки. Десятки взглядов направлены на меня, и мне хочется провалиться сквозь землю.

– Подождите вы! Со мной все хорошо, серьезно!

Я спешу за Алисой, но травмированная лодыжка все же затрудняет ходьбу. Спасение приходит в лице Сесили, одной из моих лучших подруг.

– Я могу взять рюкзак. Мы с Натали идем на один урок.

Светлые волосы Сесили убраны в кудрявый хвостик, она широко и белозубо улыбается, но взгляд строг и напряжен. Она встает прямо перед Алисой, возвышаясь над ней, потому что на целую голову ее выше, и протягивает руку, чтобы снять с ее плеча мой рюкзак.

Но Алиса не сдается.

– Ты уверена? Мне не сложно…

Алиса поворачивается ко мне, ожидая решения.

– Пусть Сесили возьмет. Так логичнее. И спасибо в любом случае. Поговорим обо всем чуть позже, хорошо?

Я совсем не уверена, что это случится. Мы же даже не подружки, зачем мне вводить ее в курс своих дел?

Алиса неохотно отдает рюкзак Сесили. Та ждет, когда Алиса скроется за углом, и перебрасывает рюкзак мне.

– Сама неси, чудачка, – улыбаясь, говорит она.

Я закатываю глаза:

– Спасибо.

Я благодарна Сесили не только за операцию по спасению моего рюкзака. Наконец-то кто-то ведет себя так, будто ничего не случилось. Как до аварии. Для меня это настоящий глоток чистого воздуха.

– Можешь на меня положиться.

Сесили поправляет хвостик.

Теперь, когда я зашла в здание школы, все считают своим долгом что-нибудь мне сказать.

– Я слышала, ты взлетела на четыре метра в воздух!

– Ты что, правда пролежала в больнице две недели?

– Из-за чего произошла авария? Скажи честно, ты напилась?

– Мы подумали, что ты умрешь, и тогда я положила цветы возле дерева, в которое ты врезалась. Хочу, чтобы ты знала.

– Слава богу, с лицом все в порядке. Можешь еще поучаствовать в конкурсе на звание школьной королевы красоты.

В какой-то момент моей жизни такие фразочки могли бы меня взбодрить и поддержать, но теперь интересы и приоритеты сверстников вызывают во мне отвращение. Они что, всегда были такими поверхностным? И я, что ли, такой была?

Когда я добираюсь до своего шкафчика, мне уже хочется развернуться и поехать обратно домой.

– Бринн, я тебя сейчас убью, – бормочу я, открывая шкафчик. Бринн уже на месте, ждет нас с Сесили. Это еще одна наша лучшая подружка. И она бесспорный победитель в соревновании на звание главной сплетницы в старшей школе. Я почти уверена, что все в курсе подробностей моей аварии именно благодаря ей.

– Я тут ни при чем. – Бринн поднимает руки вверх, слово не несет ответственности за эту шумиху, но в то же время как будто ей совсем не стыдно, что так произошло. – В двадцать первом веке живем вообще-то. Аварию показали в новостях, кадры разлетелись по всему интернету. Моя помощь вообще не понадобилась.

Я дала всем самый жирный повод для сплетен за лето. Как одна из моих лучших подружек Бринн умудрилась сыграть двойную роль: с одной стороны, обладательницы конфиденциальной информации, с другой – заботливой подруги. Столько внимания сразу ее ни капли не смущало.

– Если твоя помощь не понадобилась, это еще не значит, что ты молчала в тряпочку, – дразнит ее Сесили.

– Я вообще ничего не рассказывала. – Бринн выглядит возмущенной, а потом поднимает глаза к потолку, как будто пытается что-то вспомнить. – А если и рассказывала, то совсем чуть-чуть.

Я поднимаю брови, она пожимает плечами.

– Да ладно тебе, Нат. Твоя авария – главная новость школы. Такая трагедия. По масштабу это как развод каких-нибудь селебрити. Я не могла вообще молчать. Люди переживали, надо же было как-то их информировать.

Невозможно было ожидать, что Бринн не станет сплетничать. Это часть ее натуры. У всех есть своя «ахиллесова пята», и быть хорошей подругой – значит любить и принимать человека при любом раскладе.

Сесили достает смартфон.

– Нужно сделать наше ежегодное селфи имени Первого Дня Учебы. – Ее улыбка становится немного тусклее. – Ох, это будет наша последняя такая фотка.

Мы делаем селфи в первый учебный день начиная с шестого класса. Тогда у Бринн появился первый мобильник с камерой в нашей компании. В тот же год мы запретили моей маме фотографировать нас троих на школьном крыльце (это она делала еще, когда мы ходили в детский сад). Не в средней же школе, в самом деле! Мы же уже такие взрослые.

– Скажите «стареем», – говорит Сесили. Мы все улыбаемся, и Сесили несколько раз нажимает на экран. Потом смотрит на получившиеся фото. – У меня волосы дурацкие. Давайте еще раз.

Волосы у Сесили не бывают «дурацкими», но я снова натягиваю улыбку и готовлюсь к паре десятков кадров, которые понадобится сделать, пока Сесили не найдет один подходящий. Бринн начинает кривляться уже на пятом фото. Рядом кто-то шепчется и тычет в меня пальцем. Моя улыбка становится напряженной.

Наконец получается фотография, которая удовлетворяет запросам Сесили.

– Нат, как тебе повезло, что ты натуральная блондинка. Я до фига и больше на мелирование спустила.

Я убеждаю Сесили, что ее волосы выглядят потрясающе. И даже пытаюсь сделать вид, что это наш первый разговор на эту тему.

– Какая сегодня прическа у Брента? Он с муссом уложился или просто феном посушил?

Сесили с прошлого года сохнет по моему брату, и, кажется, тот факт, что он выпустился, не потушил пожар в ее крови. Скорее наоборот.

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Ты что, реально думаешь, что я столько внимания уделяю волосам брата? – Я обмениваюсь полными скепсиса взглядами с Бринн. Влюбленности превращают мозги Сесили в лапшу. И стыдно от этого всем, кто хоть как-то причастен.

Подходит Шелли из команды по легкой атлетике, поздравляет меня с возвращением. Мы дружили, пока я не перестала бегать прошлой весной, да и в этом году с травмированной лодыжкой мне явно не до тренировок. А кроме легкой атлетики, нам с Шелли особо не о чем поговорить.

– И где только были все эти люди, когда я в больнице валялась? – шепотом спрашиваю я у подруг. Меня навещали в палате только Бринн, Сесили и моя учительница рисования. Не из школы, а из Виксбургского института искусств, настоящего рая для любого художника в моем родном городке в штате Мичиган. Я занимаюсь с Су Ан один раз в неделю вот уже три года подряд. Она переживала за мое общее состояние, но что-то мне подсказывает, что сильнее всего она была обеспокоена моей мелкой моторикой после аварии. Мне куча всего в жизни плохо дается, но этого ни в коем случае нельзя сказать про рисование. К большой радости для Су, несчастный случай никак не повлиял на мои способности.

У моего шкафчика останавливается парень, которого я не знаю.

– Привет, Натали. Мне жаль насчет той аварии.

Я улыбаюсь и благодарю его. Когда он немного отходит, я поворачиваюсь к Бринн и Сесили.

– Кто это? Мне уже страшновато.

Бринн морщится, как будто копается в базе данных у себя в голове.

– Это Бен Джоунс. Десятиклассник. Встречается с Андреа Сарк. Вроде бы его в прошлом году на экзамене по алгебре поймали со шпаргалкой, но, возможно, это был его брат. Не уверена.

Я пристально смотрю на Бринн. Она еще сильнее округляет свои гигантские голубые глаза.

– Вот уж точно, твою бы энергию да в мирное русло, – произношу я.

Звучит предварительный звонок, до начала урока три минуты. С больной лодыжкой мне ровно столько и понадобится, чтобы дойти до кабинета. Я запираю шкафчик.

– Увидимся за обедом?

Бринн и Сесили кивают и присоединяются к шумной толпе школьников, которые не хотят начинать учебный год с отметки об опоздании. Я проверяю, все ли нужное есть у меня в рюкзаке, а потом выдвигаюсь в сторону кабинета. Кажется, что все нормально, но все же не до конца. Такое ощущение, что кто-то взял нашу с Бринн и Сесили дружбу и наложил на нее фильтр, как на фотографию. Цвета едва заметно изменились. Это из-за того, что у меня появился довольно серьезный секрет, в который я их не посвятила? Что случилось бы, скажи я им, что та авария вовсе не несчастный случай? Как жаль, что я не могу менять фильтры и заранее смотреть, какой будет результат.

– Привет, Натали.

Кто-то хлопает меня по плечу. У меня уже нет времени на очередной раунд убеждений, что со мной все хорошо, но и невежливой быть не хочется.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь, улыбаюсь.

– Привет. Элла, так?

Эта девушка десятиклассница. В моем классе учится ее сестра Хлои.

– Да, эм-м, мне жаль, что ты попала в аварию.

Элла ловит мой взгляд, но быстро отводит глаза.

Я выдавливаю из себя еще одну улыбку.

– Все в порядке. Я восстановилась.

Я отворачиваюсь и надеюсь, что она меня отпустит. Мне еще ковылять в другой конец школы, и бег сейчас не входит в число моих суперспособностей.

– Эм, Натали?

Я снова оборачиваюсь, на лице все та же приклеенная улыбочка. Сначала мне показалось, она стесняется разговаривать с девчонкой постарше, но проблема как будто не только в этом.

– Дело в том, что я шла домой от бабушки вечером седьмого июля…

Меня начинает знобить, хотя в коридоре тепло и нет сквозняка. К чему это она клонит?

– Я шла по Мартин-Роуд, – продолжает Элла. Она едва заметно кивает, как будто бы я должна сама догадаться, что она пытается мне сказать, не произнося этого вслух.

У меня в животе образуется яма. Улыбка исчезает с лица.

Она набирает в легкие воздуха.

– Я знаю, что случилось на самом деле.

После школы я стою посреди парковки и щурюсь от слишком яркого солнца. Когда Элла предложила встретиться на спортивной трибуне в три часа, я едва успела сказать «окей». Она тут же убежала на первый урок. У меня внутри все скрутилось в узел. А еще, кажется, голова начала побаливать. Точно! Так и есть! Болит голова! Кто обвинил бы меня в том, что я не пришла на встречу со спазмом в желудке и головной болью? Да и лодыжка моя раздулась, как тыква. Она уже несколько недель так не распухала. Нужно было взять с собой дурацкие костыли. Завтра я скажу Элле, что сразу после школы мне пришлось идти домой. Вряд ли она расстроится.

Но что, если она и правда все знает?

Листья на деревьях начинают менять цвет, и на секунду внутри меня вспыхивает радость от осознания, что это ужасное лето осталось позади. Единственное препятствие, которое не дает мне спокойно жить дальше и вести себя так, будто ничего страшного не произошло, сидит сейчас где-то там на трибуне и ждет меня.

Бр-р-р. А ведь можно и сразу с этим разделаться. Я смотрю на часы. Из-за разговора с Эллой я могу опоздать на занятие к Су, но этот риск оправдан. Ветер треплет волосы вокруг лица, и я умудряюсь вслепую собрать их в хвостик. Внешний вид напрягает меня ровно до тех пор, пока я не замечаю Эллу.

Копна растрепанных кудрявых волос обрамляет ее голову и делает ее похожей на медузу-брюнетку. Две пряди крепко заткнуты за уши и прижаты дужками очков. Элла наблюдает за игрой, параллельно что-то яростно записывая в блокнот. Клетчатая юбка с неоновыми колготками и коричневыми ботинками в стиле милитари – интересный выбор, и все это совершенно не сочетается с темно-оранжевой футболкой с периодической таблицей Менделеева на груди. Интересно, можно ли приходить в такой футболке на контрольную по химии? Впрочем, сам факт, что у нее есть такая футболка, скорее всего, означает, что шпаргалки по химии ей не нужны.

– Привет, – говорю я, ковыляя по трибуне к тому месту, где она расположилась.

– Привет.

Элла продолжает что-то писать в блокнот. Я молчу, но сердце выпрыгивает у меня из груди. Я же могу вести себя беззаботно, так? Конечно, могу. Я подключаю все навыки, которым научилась в драмкружке в девятом классе. Беззаботная Натали. Без-за-бот-ная. Я заглядываю к Элле в блокнот. Там сплошные стрелочки и крестики.

– Чем занимаешься?

– Записываю игровые моменты. Я люблю следить за тренировками команды. Зная, как они разыгрывали мяч, я с помощью логики, теории вероятности и психологии учусь предсказывать, кто кому отдаст пас в игре с командой-соперником. Сестра вечно таскает меня на футбол. Мама говорит, мне важно это делать, чтобы «повышать социальные навыки». Вот я и пытаюсь найти в этом свой интерес.

– Ого.

Что тут еще сказать? Честно говоря, я думала, Элла ничем не отличается от других школьниц, которым просто нравится глазеть на симпатичных мальчиков, бегающих по полю.

– Так вот… – Я не знаю, как подступиться к разговору. – Ты хотела со мной поговорить?

– Ах да, – отвечает она, как будто вспомнив, для чего я здесь, и закрывает блокнот. – Мне просто интересно, почему ты соврала, и все.

И все. Как будто это нечто незначительное. Как будто у меня есть простое объяснение этой лжи.

Погоди, рано паниковать. Нужно сначала понять, что она видела.

– Ты шла домой по Мартин-роуд, так?

– Я там всегда хожу, когда возвращаюсь от бабули. Я увидела машину и сразу поняла, что она твоя, потому что у нее на бампере был этот стикер, ну, «Мир без искусства – сплошная тоска». Прикольный, кстати.

– Спасибо.

Скучаю по нему.

Элла снимает очки, убирает более крупные пряди волос за уши и обратно надевает очки. Она смотрит прямо перед собой.

– Я знаю, что ты не от оленя уворачивалась. Не было там никакого оленя.

Бах. Этого уже достаточно, чтобы меня потопить. Выдуманная мной история гарантировала мне безопасность в последние два месяца. Даже когда мама и Брент узнали правду, моя выдумка помогала скрывать ее от остальных. Без нее я чувствовала бы себя голой.

Заявление Эллы повисло в воздухе. Мне хотелось бы его опровергнуть, но я не вижу в этом смысла. Она была на месте аварии.

Пару минут я просто молчу.

– Ты кому-то рассказывала?

У меня такое чувство, что вся моя жизнь разбилась в лепешку вместе с машиной. Но если машина вышла из строя навсегда и стоит себе на месте, мне приходится жить обычной жизнью, как будто никакой аварии не было. Очень трудно функционировать с поломанными внутренними механизмами.

– Нет, я никому не сказала. – Элла пожимает плечами. – Я побежала домой, чтобы подзарядить смартфон и позвонить в скорую, но они уже были в курсе. Я сказала сестре, что нам нужно навестить тебя в больнице, но она уехала в лагерь. К тому же мы с тобой не подруги. Было бы странно заявиться к тебе в палату.

Мне не очень приятно слышать от нее, что мы не подруги, но мы же и правда не подруги, с этим трудно не согласиться. Элла – полная противоположность Алисы, которая притворяется, что мы очень близки, притом что это точно не так. Кажется, так лучше, решаю я. По крайней мере, честнее.

– Короче, когда в новостях сказали, что ты врезалась в дерево, чтобы избежать столкновения с оленем, я подумала, что у тебя есть причины так говорить. И вообще, это не мое дело.

– И все же мы сейчас разговариваем именно об этом.

– Да, но это только потому, что я хотела у тебя об этом спросить. Я же там была и все такое.

– Могла бы написать мне имейл.

Меня очень смущает, что мы ведем этот разговор вживую. Не хватает времени придумать хороший ответ.

– Мы же не подруги. Я не знаю твоего электронного адреса.

– А «Снэпчат»?

– А мы разве друзья в «Снэпчате»?

– Не знаю. Проверю. – Я достаю смартфон, радуясь, что могу отвлечься от разговора. В «Снэпчате» у меня ее нет. – Сейчас отправлю тебе запрос. – Я убираю смартфон обратно в поддельную сумочку от «Кейт Спейд».

– Круто. Проверю, когда буду дома. – Элла снова открывает свой блокнот. – Погоди-ка. Кажется, это какая-то новая комбинация на поле. Нужно записать.

– Не вопрос.

Таких странных разговоров у меня давненько не было. Если вообще когда-то были. Каков ее скрытый интерес? Чего она хочет добиться? Сердце грохочет в груди, но я снова достаю смартфон, потому что именно это обычно делает человек во время неловкой паузы. На экране всплывает сообщение от Бринн, и я отвечаю.

Не хочу, чтобы сюда приходила Бринн и слушала этот странный разговор. Элла по-прежнему следит за игроками нашей команды и рисует свои стрелочки и крестики.

– А нельзя спросить тренера, какие комбинации он разыгрывал? Или кого-то из игроков? Они, скорее всего, расскажут тебе расстановку сил на поле.

Элла закатывает глаза.

– А ты, наверное, из тех людей, которые подсматривают слова в конце журнала, когда разгадывают кроссворд, да? Точняк, из тех.

Она качает головой, убирает ручку и снова закрывает блокнот.

– Так вот. – Она поворачивается ко мне. – Представим, что я написала тебе имейл. Допустим, с таким текстом: «Дорогая Натали, я знаю, что в твоей аварии не участвовал олень. Зачем ты врезалась в дерево? Элла». Что бы ты ответила?

Я смотрю на футбольное поле, притворяясь, что понимаю действия игроков. Что бы я ответила? Да ничего. На такое письмо я никак не ответила бы. И старательно избегала бы встреч с Эллой до конца своих дней.

– Наверное, следовало бы добавить еще и постскриптум, типа «я рада, что ты осталась жива». Потому что я и правда рада, что ты жива и все такое.

– Спасибо.

– Увидеть, как кто-то умирает, – это просто жуть. Если же кто-то «чуть не умирает», опыт все же не такой травматичный.

Ее волосы дыбом стоят на ветру. Ну и странная же мы парочка. Интересно, что подумают футболисты, подняв взгляд на трибуну.

Элла молчит. Явно ждет моего ответа. Я смотрю в другую сторону.

Момент столкновения я помню, мягко говоря, неотчетливо. Сотрясение мозга гарантировало отрывочные воспоминания об этом событии. Однако то, как я выхожу из дома в тот день, я помню совершенно ясно. Помню, как я думала: «Ну, вот и все». Улица выглядела обычно, и было так грустно осознавать, что я вижу ее в последний раз. Хорошо было бы оставить записку, но я спешила и не хотела оставлять себе шанса передумать. Прежде чем это произошло, я уже поворачивала ключ в замке зажигания. Я не боялась, не нервничала. Я просто онемела. Несколько месяцев или даже лет я подозревала, что моя жизнь закончится суицидом. А когда я случайно услышала, как мама делится с моей тетей подозрениями насчет меня, причин бороться совсем не осталось.

Автомобильную аварию по крайней мере можно выдать за несчастный случай. Конечно, сначала людям будет грустно, но это можно пережить. Именно так я думала, когда в тот день садилась за руль: «Они все это переживут». Все оставшиеся во мне чувства я вдавила ногой в педаль газа: шестьдесят… семьдесят… восемьдесят. Скоро все закончится. Борьбы больше не будет. Возможно, я проиграла, но во всяком случае борьбы больше не будет.

– Я набирала сообщение. – Я убираю растрепанные пряди за уши. – Переписывалась за рулем. Банальность, да? Мама никогда бы больше не разрешила мне сесть за руль, если бы узнала.

Надеюсь, Элла это съест. Стыдно, конечно, но все же это лучше, чем рассказать правду. Ну же, Элла. Поверь мне. Я отправляю ей мысленные сигналы через облачко кудрявых волос: «Поверь мне».

Элла прищуривается. Поворачивается ко мне и оценивающе меня осматривает.

Я пытаюсь сохранять самое невинное, самое искреннее выражение лица, на которое только способна. Я даже руки сложила, как бедная овечка.

Элла смотрит так, будто заглядывает прямо мне в мозг. Поджимает губы. И наконец произносит:

– Ты не набирала никакое сообщение.

Черт.

– Откуда ты знаешь? Тебя же не было в машине.

– Ну, во-первых, ты лгала, когда это говорила. Ерзала на месте, не поднимала на меня взгляд. Во-вторых, ты врезалась на очень большой скорости. Если двигаешься на такой скорости, просто невозможно набирать сообщения. Ты в прошлом году была помощником президента класса, так? Извини, но не можешь же ты быть настолько тупой.

– Разумеется, могу. – Какая дурь – защищать свою теоретическую тупость. – Куча людей переписываются за рулем!

– Куча людей – да, но ты этого не делала. Я только это хочу сказать.

Это заявление повисает между нами, и у меня нет больше сил защищать свою ложь. Но и правду сказать я еще не готова.

– Пожалуйста, не говори никому, что оленя не было, ладно? Погоди. Ты уже кому-то сказала? Своей сестре?

– Я же уже сказала, я никому ничего не говорила. С сестрой я вообще почти не разговариваю. – Элла замолкает. – Так ты не хочешь рассказать мне, что на самом деле произошло?

– Не-а, – говорю я нарочито небрежно. Она хочет быть прямой и откровенной? Я тоже могу.

– Ладно.

Я благодарна Элле, что она не тянет из меня правду силком. Бринн и Сесили в жизни не остановились бы на полпути.

Элла встает и убирает свои вещи в рюкзак, как будто готова уйти, но вдруг останавливается.

– Эй, а ты можешь оказать мне услугу?

– Какую?

Чего ей нужно? Может быть, она хочет, чтобы я познакомила ее с парнем или как-то ее преобразила? Утюжок для волос и немного туши могут кардинально изменить ее образ.

– Ты не могла бы взять себе собачку моей бабушки?

– Что?

Это что, какая-то дурацкая школьная шутка? Я посмеиваюсь, как будто поняла ее, но Элла не улыбается мне в ответ. Мой неискренний смешок затухает и заканчивается вздохом, я молчу и пытаюсь понять, что она имеет в виду.

Оказывается, что по поводу собаки Элла спросила на полном серьезе. Она впадает в возбуждение, даже подпрыгивает на месте, держась за лямки своего рюкзака.

– Тебе же есть восемнадцать, так?

– Да…

– Отлично! – Она снова плюхается на сиденье. – Бабуля вчера отправила свою собаку в приют. Говорит, та «требует слишком больших сил и затрат». Если бы у меня спросили, я бы сказала, что наша бабушка сама требует больших сил и затрат, но у меня никогда ничего не спрашивают. Короче, я правда люблю ее собаку. Только ради нее я навещала бабушку. Я спросила маму, нельзя ли оставить ее у нас – собаку, не бабушку, но у меня сестра аллергик. Хлои говорит, что у нее аллергия на собак, но на самом деле я думаю, она просто ненавидит бабушкину псину. Однажды у бабушки дома на нее напал какой-то чих, и с тех пор Хлои официально объявила себя аллергиком. В городском приюте собак убивают, чтобы не тратить на их содержание слишком много, но это, очевидно, не волнует никого, кроме меня. Но ты же можешь взять ее из приюта к себе домой, правда? Приют отдаст тебе собаку на воспитание, потому что ты совершеннолетняя, и к тому же теперь с покалеченной лодыжкой ты не можешь особо заниматься спортом. У тебя есть время на домашнего питомца.

Я несколько раз моргаю. Элла за весь наш разговор не произнесла столько слов, как только что за минуту. Она смотрит на меня с такой надеждой, а мне важно, чтобы она сохранила мою историю в секрете. Мне никогда в жизни так сильно не хотелось произвести впечатление на человека на два года младше меня.

Я не сразу отвечаю, и Элла заполняет возникшую между нами неловкую паузу.

– Я не слишком перегнула палку, сказав про покалеченную лодыжку? Наверное, не стоило так говорить. Мама говорит, в обществе я веду себя неуклюже. Я отвечаю, что называю вещи своими именами, и это общество ведет себя неуклюже. И все же, про твою ногу я грубовато выразилась. Извини.

– Ничего. Ты права. Мне по-прежнему рекомендуют ходить на костылях, так что этой осенью никакой спорт мне не светит. – Я поднимаю вверх брючину и показываю Элле распухшую лодыжку. Надеюсь, она проявит хоть каплю сочувствия, но она не обращает на мою ногу никакого внимания.

– Ясно. Все как я сказала. Так ты возьмешь себе собаку? Можно ее иногда навещать?

– Эм-м, конечно, – отвечаю я.

– Прекрасно! Спасибо! Вот ее фото.

Она достает смартфон и начинает искать нужную фотографию.

Я пытаюсь сдать назад:

– Знаешь, у меня может не получиться. Мама, вполне возможно, не разрешит мне взять собаку.

– Разрешит, потому что расстроилась из-за твоей аварии. – Элла продолжает листать галерею. – У тебя есть козырь ее сочувствия, воспользуйся им. Ты даже представить себе не можешь, что мне сходило с рук, когда я заболела пневмонией. Еще пара дней в больнице, и можно было бы просить у родителей 3D-принтер. А, вот же она! – Элла протягивает мне смартфон, показывая фотографию самой смешной собаки, какую я когда-либо видела.

– Это вообще собака? – Я беру смартфон у нее из рук и одной ладонью прикрываю экран от яркого солнца.

– Да, собака. – Элла закатывает глаза. – Это мопс. И зовут ее Петуния.

– Петуния?

– Да, Петуния. Не забывай чистить ее кривой зубик как минимум раз в неделю. Слишком сильно не обнимай, у нее и так глаза однажды чуть и орбит не вылезли. А еще протирай складки, чтобы там инфекция не завелась. – Элла кладет руки мне на плечи и серьезно смотрит в глаза. – Поверь. Инфекции в складках лучше не допускать.

– Ясно. Эм-м, я не уверена, что…

– Отлично! Спасибо сто тысяч раз. Уф, мне прям полегчало.

Я не успеваю сказать ни слова, когда Элла выхватывает смартфон из моих рук, берет рюкзак и начинает спускаться по трибуне вниз.

– Я зайду ее проведать на следующей неделе, – бросает она через плечо. – Очень тебе благодарна!

Она спускается на самый нижний ярус трибуны, поворачивает за угол и исчезает из вида. Я потеряла дар речи. Что это сейчас было? Она меня шантажирует? Чувствую себя именно так. Я оглядываюсь, словно пытаюсь понять, что именном навело меня на мысль о шантаже. И вижу только трибуну школьного стадиона в ясный солнечный день.

Я согласилась только потому, что хотела проявить доброту, думаю я про себя, вставая и растягивая больную лодыжку. Но если кто-то проявляет доброту только потому, что хочет, чтобы второй человек хранил его секрет, разве это не называется шантажом? Или чем-то типа того? Я смотрю на экран своего смартфона и понимаю, что опаздываю на рисование. Я едва не упала, пока спускалась с трибуны. Может быть, после занятия я смогу придумать подходящую причину, по которой мне никак нельзя брать эту собаку к себе домой.

– Извини?

Незнакомый парень в художественной галерее пытается привлечь к себе внимание.

Мне некогда болтать с ним, я и так уже опоздала. Можно ли просто притвориться, что я его не слышу? Скорее всего, нет, ведь, кроме нас двоих, здесь никого.

Я оборачиваюсь и вижу, что парень идет прямо ко мне. Он явно очень спешит, его взгляд мечется по помещению, незнакомец словно ищет выход из лабиринта. Он выглядит потерянным и слегка напуганным. Раньше я никогда его тут нет видела, это точно. Такого мальчика я бы точно запомнила. Лет ему примерно столько же, сколько мне, кудрявые темные волосы выглядывают из-под бейсболки с эмблемой «Детройт-Тайгере». Таким длинным ресницам смертельно позавидовала бы Сесили, но при этом его лицо нельзя назвать женственным. Возможно, это благодаря мощным бровям, между которыми пролегла беспокойная складка. Плечи такие широкие, что лямка сумки, накинутой на плечо, кажется совсем тоненькой. На парне темно-зеленая куртка, которая сидит на нем просто идеально, джинсы внизу пошли бахромой от постоянного контакта с полом и босыми ступнями в биркенштоках. Не так уж часто встретишь парня в бейсболке и биркенштоках. По моим представлениям, атлеты с художественными наклонностями – это что-то вроде единорогов: классные в теории, но в реальной жизни, увы, не существуют.

– Извини, ты не знаешь, где здесь студия Су Ан? – спрашивает он. – Я уже должен быть там, но галерея такая огромная, я немного потерялся. – Парень поправляет холщовую сумку на плече и бросает нервный взгляд на часы.

– Ты идешь к Су? – Я удивлена. В нашем классе всего пять человек, включая меня.

– Да, я новый лаборант студии. Надеюсь, она не очень зациклена на пунктуальности, потому что я опоздал уже минут на пять. – Уголки его губ приподнимаются, и на щеках образуются ямочки, словно улыбкой можно компенсировать нерасторопность. Если бы я была Су, это явно сработало бы, потому что меня внезапно начинает заботить моя прическа.

Притворившись, что у меня чешется мочка, я незаметно приглаживаю волосы и убираю за ухо выбившиеся пряди. Они что, от влажности так закудрявились? Черт. Так и есть.

– Мы оба опаздываем, – говорю я. – Плохая новость в том, что Су реально зациклена на пунктуальности. Хорошая новость: я тоже иду к ней на занятие, так что, надеюсь, ее гнев разделится между нами пополам.

– Дерьмо. – Он поправляет кепку. Прижатые к ушам пряди выглядят так же уныло, как он сам. – Она что, правда разозлится?

Я иду в конец галереи, новенький плетется за мной.

– Да, но вообще она женщина тихая. Под «гневом» я имела в виду, что она бросит испепеляющий взгляд в нашу сторону, потом строго посмотрит на часы и скажет что-то вроде: «Лучше поздно, чем никогда, но еще лучше никогда не опаздывать».

– И все? – Широкие плечи немного расслабляются, и улыбка возвращается снова.

– Скорее всего, да. Она немногословная.

Мы дошли до конца галереи, и я толкаю белую дверь, которую трудно заметить на белой стене. Так мы попадаем в коридор, который недоступен обычным посетителям. В основном здесь офисные помещения, но есть и несколько студий для штатных художников.

– Эй, тебе помочь? – Он кивает на мою хромую ногу и предлагает свою руку. Я беру его под руку. Грустно, что сегодня прохладно и мы оба не в футболках. Я представляю, какая гладкая кожа у него под курткой. Его одеколон пахнет чем-то древесным и свежим, как воздух после летнего дождя, если выйти на крыльцо бревенчатого дома. Я пытаюсь вдохнуть этот запах поглубже, так, чтобы не выглядеть совсем уж странно.

– Спасибо. Костыли остались в машине.

Он подавляет смех.

– Лежа там, они тебе вряд ли помогут.

– Да… Это долгая история.

На максимально возможной скорости мы доходим до конца коридора. Будем честны, это не слишком быстро. Парень на удивление терпелив, хотя мы с каждой секундой опаздываем все сильнее и сильнее. Студия Су – последняя слева. Как-то чересчур резко я вынимаю руку из-под его локтя и кладу ладонь на дверную ручку.

– Ну вот, мы на месте. Готов?

Он перевешивает сумку с одного плеча на другое.

– Вроде да.

В студии я чувствую себя как дома. Я провела здесь миллион часов, но новый парень шепчет: «Вау». И я сразу вспоминаю свою реакцию, когда зашла сюда в первый раз. Тогда мне показалось, что у моей мечты стать художницей появляется шанс на жизнь. Я будто бы наконец нашла путь домой.

В студии колоссально высокие потолки и окна во всю стену, дающие иллюзию открытого пространства. Сегодня солнце льется в помещение, ложится лучами на запачканный краской пол, который изначально, наверное, был серого цвета. Мои одногруппники уже работают за тремя прямоугольными столами в центре студии. Раковины и шкафчики стоят вдоль одной стены, и все свободное место на стенах занято работами учеников, среди них картины в рамках, холсты и даже стенная роспись.

– Прикольно, да? – Я ощущаю гордость, хотя работы на стенах в основном не мои. Правда, морской пейзаж на стене у дальнего окна действительно моего авторства. Взгляд парня ненадолго задерживается на моей росписи, и мне хочется сказать: «Это я нарисовала! Нравится?»

Но я молчу, не желая выглядеть восторженной первоклашкой.

Су сидит за своим столом в уголке и что-то набирает на компьютере. Она встает и подходит к нам, скрещивая руки на груди по мере приближения.

Сначала она обращается к новому парню:

– Вы, должно быть, Тай? – Она смотрит очень грозно, и это поразительно, если учесть ее низкий рост, не более метра пятидесяти. Это миниатюрная кореянка с седыми волосами, которые всегда покрашены в разные цвета. Получается, что волосы перекликаются с полом в ее студии.

– Да. Прошу прощения за опоздание.

– Да. – Су прищуривается. – Извиниться действительно стоило. – Она смотрит на часы, как будто проверяя, на сколько именно мы опоздали, но на самом деле она уже знает ответ. Су вздыхает и смягчается. – Я всегда говорю, что лучше поздно, чем никогда, но еще лучше никогда не опаздывать.

– Хорошо. – Тай выглядит в достаточной степени пристыженным. – Я запомню.

– Ладно. Двигаемся дальше. Можешь положить свои вещи прямо здесь.

И Су идет к своему столу.

Как только она отворачивается, я тихонько улыбаюсь Таю и киваю, намекая, мол, «я же говорила». Он улыбается в ответ и проводит обратной стороной ладони по лбу. Его улыбка – это нечто: зубы как белоснежный акрил, только что выдавленный из тюбика, и идеальное обрамление из красивых губ.

Собственные губы кажутся мне потрескавшимися. Нужно помазать бальзамом. Как только Тай кладет свои вещи на пол, я вынимаю из сумочки тюбик. Это блеск для губ, а не бальзам, но, по сути, то же самое. Вот так. Теперь я уверена в себе, как женщины из рекламы блеска для губ. Или чего там еще.

Я беру свой мольберт и устанавливаю на привычное место возле Джилл. Она рисует кузнечика, но прерывается, когда я усаживаюсь рядом с ней.

– Кто это? – шепчет она, убирая за ухо прядь темных волос, подстриженных под каре.

– Не знаю точно, – пожимаю я плечами. – Говорит, что новый лаборант нашей студии. У нас вообще когда-то были лаборанты?

Джилл морщит нос.

– Нет. Зачем нам лаборант? Нас тут всего пятеро в группе.

– Без понятия.

Джилл смотрит на Тая, который тихо разговаривает с Су.

– Если нам действительно нужен лаборант, то я рада, что Су выбрала такого. Разрешу ему мыть мои кисточки в любое время дня и ночи. – Джилл поигрывает бровями вверх-вниз.

Я закатываю глаза.

– Джилл, сосредоточься. Вернись к кузнечику.

Думаю, Сесили в этом вопросе была бы совершенно согласна с Джилл. Наверное, к этому моменту она уже добыла бы его номер телефона. Бринн не смогла бы удержаться от соблазна собрать по крупицам все факты биографии новенького еще до конца урока. Иногда я жалею, что Сесили и Бринн не интересуются искусством, но сегодня я только этому рада. Мне нужно полностью сосредоточиться на своей картине для грядущей художественной выставки. Это мой последний шанс произвести впечатление на Кендалльский колледж искусств и дизайна, в который я мечтаю попасть.

К нашему столу подходит Старр, чтобы одолжить у Джилл тюбик зеленой краски.

– Кто этот красавчик? – шепчет она, накручивая краешек шарфа на палец и кивая в сторону Тая. Старр всегда носит шарфики, сегодня на ней легкий и струящийся экземпляр светло-розового цвета.

– Лаборант студии, – отвечает Джилл. – Нам же он теперь необходим, правда?

– Что? – переспрашивает Старр и берет в руки тюбик с краской. – У нас в жизни никаких лаборантов не было.

– Вот и я о том же, – встреваю я.

– Ну что же, – говорит Старр, – если он будет помогать тут с уборкой и сортировкой наших завалов, то я, пожалуй, могу случайно пролить себе на колени немного зеленой краски.

Я морщу нос.

– Фу, какая мерзость.

Старр хихикает.

– В общем, то, что ты официально зареклась общаться с противоположным полом, вовсе не означает, что и мы все тоже.

– Ничего я не зарекалась. – Я смотрю на нее с ухмылкой. – У меня просто дурацкая привычка привлекать к себе неудачников. И они меня достали.

– Тогда, видимо, и он неудачник, – говорит Старр, – потому что он сюда смотрит.

– Черт, что, серьезно? – Мой желудок подпрыгивает на месте. – А мне обернуться? Так он поймет, что мы разговариваем о нем.

Су окликает нас:

– Девушки! У нас урок рисования или сплетни на лавочке?

– Я за краской подошла. – Старр поднимает в воздух тюбик в качестве доказательства. – Консультируюсь с Натали, что мне делать с мордой лисицы.

Су недоверчиво смотрит на нас, но потом возвращается к разговору с Таем.

Старр поворачивается ко мне.

– Кстати, серьезно, у меня есть вопрос. Ты не могла бы помочь мне с мордой лисицы?

Я бросаю взгляд на Тая. Он перехватывает его и, по-видимому, начинает стесняться, при этом энергично кивая Су. Почему это у меня желудок сегодня так прыгает? Я достаю бутылочку воды. Может, у меня обезвоживание?

Потом я перевожу взгляд на бульдозер, вот-вот готовый раздавить маленьких лисят.

– Какое мне выражение сделать на мордочке мамы лисы? Напуганное или безмятежное? Страх в этой ситуации логически обоснован, но безмятежность и покой станут символами того, что никто из нас не знает, какие руины оставит после себя новый Индустриальный век.

– А может быть, изобразить удивление?

– А-а! – Старр воодушевленно кивает. – Потрясно. Бульдозер застал ее врасплох, у нее не было достаточно времени, чтобы правильно отреагировать. Гениально. Иллюстрация того, как жизнь переедет нас катком, прежде чем у нас появится шанс на полноценный ответ. – Старр перебрасывает конец шарфика через плечо и готовится к серьезной кропотливой работе.

– Типа того. – Я киваю, как будто именно это и имела в виду.

Другие одногруппники часто обращаются ко мне за помощью, особенно когда Су чем-то сильно занята. Это не значит, что я лучшая в группе. Но, можно сказать, так считают мои одногруппники.

Меня зовет к себе Карл, просит помочь с картиной Роберта Селдона Дункансона, над репликой которой он сейчас работает. Груша выглядела как-то нездорово (на самом деле из-за плодоножки). Работы Карла всегда вдохновлены известными темнокожими художниками. Он сам не знает, насколько хорошим художником является, но, мне кажется, другие художники однажды будут с восхищением смотреть на его картины, как он сам сейчас ценит и уважает творения темнокожих художников из прошлого.

Тим рисует конфеты. Его родители владеют кондитерским магазином в центре города, и он проводит там много времени. Он просит меня помочь с леденцом «Джолли Рэнчер», потому что «что-то с ним явно не так» (и это левая половинка фантика). За свою услугу я получаю несколько драже «Эм-эн-Эмс». Он любит лопать их, рисуя конфеты, и всегда не против поделиться.

– Думаешь, новенький будет «Эм-эн-Эмс»? – спрашивает Тим.

– Не знаю, – говорю я. – Пойди и спроси.

Тим застенчив. Он не будет спрашивать.

Я устанавливаю холст на мольберт и принимаюсь за работу над зимним пейзажем, которой занимаюсь уже довольно давно. Почти все мои проекты – это пейзажи. Всем они нравятся, но только не мне. Я продолжаю их писать, потому что Су говорит, что к пейзажам у меня настоящий талант. Несколько раз я пробовала себя в абстракции – и получила массу удовольствия – но Су всегда возвращает меня к пейзажам.

– Людям нравится то, что они знают. У тех, кто распределяет стипендии, нет времени на лишние интерпретации.

И на этом разговор всегда заканчивается.

Интересно, как к этому отнесся бы потенциальный принц на белом коне, который сейчас разговаривает с Су? Закончив разговор, учительница хлопает в ладоши, стараясь привлечь наше внимание. Более того, она понижает громкость классической музыки, которая всегда играет на наших занятиях. Значит, собирается сообщить что-то серьезное.

– Группа, познакомьтесь, это Тай. Он будет нашим студийным лаборантом в этом семестре. Это все потому, что скоро я буду очень занята. У меня совершенно потрясающая новость.

Она замолкает на время, прижав руки к груди и улыбаясь так широко, что морщинки у губ встречаются с морщинками у глаз. Никогда бы не подумала, что такое возможно.

– Наша регулярная осенняя выставка отменяется.

Что же хорошего в этой новости? По мне, так это ужасно. Мне эта выставка необходима. Мое сердце замирает.

– Отменяется, потому что меня выбрали титульным художником этого года на выставке «Арт-Коннект».

Вот это да! Это действительно круто.

Вся наша группа начинает аплодировать и радостно шуметь. Настолько громко, насколько способна компания из пяти человек. Карл даже вставляет: «Молодчина!»

– Ладно, ладно, угомонитесь. – Су жестом успокаивает наше ликование. Она старается вернуть себе привычное самообладание, но, кажется, не может. – Не такое уж большое дело.

Только дело-то и правда большое.

– Это еще не все, – продолжает Су. – Поскольку я художник и преподаватель, мне дали возможность выставить работы моих учеников. Вы мои лучшие ученики старшего школьного возраста, и у каждого из вас будет шанс показать по три своих картины.

У меня глаза просто лезут из орбит. У Старр отвисает челюсть. Джилл подносит ладони к губам и нечаянно роняет палитру. Тим и Карл выглядят так, словно превратились в ледяные скульптуры с широко открытыми ртами.

Мои картины будут выставляться на «Арт-Коннекте»? Это международная художественная выставка, которую проводят в Грейтер-Фоллз, большом городе в часе езды от местечка, где мы живем. Отовсюду на нее съезжаются люди, чтобы увидеть произведения современного искусства, и тысячи художников ежегодно подают заявки на участие в этой огромной выставке со строго ограниченным количеством мест. То, что Су выбрали титульным художником, – это огромная честь для нее. То, что нам как ее студентам дают шанс поучаствовать в выставке? Это просто неслыханно.

Потрясенные, мы смотрим друг на друга.

– Погодите, – произносит Джилл. – Это что, правда? Вы серьезно? Если это всего лишь шутка, то совсем не смешная.

– Я никогда не шучу, – говорит Су, и я ей верю.

В эту секунду все одновременно вскакивают со стульев, начинают визжать и обниматься. Я переворачиваю палитру с красками, но кому какое дело? Тим и Карл по-мужски жмут руки и похлопывают друг друга по плечу, но мы, девчонки, обнимаем их как положено. На пол летят уже и мольберты.

Я подпрыгиваю (стараюсь только на одной ноге) и радостно кричу. Я оглядываюсь, пытаясь понять, кого еще не обняла, и вижу Тая, который стоит отдельно от нас всех рядом с Су. Мне так хочется его обнять, но ведь потом мне придется бороться с дикой неловкостью. Он ловит мой взгляд, и я поднимаю в воздух кулак.

Я что, и правда так сделала? Вскинула в воздух кулак?

Он поднимает брови, а потом смеется и тоже энергично вздергивает кулак вверх.

Я вот-вот умру от смущения. Щеки вспыхивают румянцем, и я снова обнимаю Джилл, чтобы поскорее выйти из дурацкой мизансцены, в которой мы с Таем обменивались пошлыми жестами победителей.

– Группа! – выкрикивает Су. – Эй, группа! Возьмите себя в руки!

Мы делаем паузу и обращаем взгляды на нее. Ее выражение лица можно назвать строгим. Или скорее можно сделать вывод, что она изо всех сил старается выглядеть строгой.

– Садитесь. Теперь вам нужно работать намного усерднее, чем раньше. На мероприятиях перед выставкой будет много людей из колледжа, ищущих новую абитуру, и на кону могут стоять большие гранты. Прошу дать мне знать до двадцать четвертого октября, какие работы вы планируете выставлять, а к тридцать первому октября все они должны оказаться у меня. Ваши работы увидят свет на показе перед открытием выставки. Он состоится первого ноября.

– А Тай художник? – спрашивает Старр. – Он тоже будет участвовать в выставке? Кстати, меня зовут Старр, – добавляет она, широко улыбаясь новому лаборанту.

Он кивает и улыбается ей в ответ.

– Тай уже не учится в школе, – говорит Су, – но я попробую продвинуть и его работы на выставку. Он посещает двухгодичный колледж, но нельзя исключать, что им заинтересуется какой-нибудь университет и пригласит на программу бакалавриата.

– В двухгодичном колледже я учусь не на художественном факультете, – говорит Тай. – Так что сомневаюсь, что могу претендовать на место.

– Тебе просто необходимо учиться на художественном направлении, – фыркает Су. – Я видела твое портфолио. Может быть, небольшой грант изменит кое-чье отношение.

У меня голова идет кругом. Такой колоссальной возможности мне еще никогда не выпадало. С самой начальной школы я знала, что не смогу учиться в университете, если не получу грант. Моя мама, управляющая элитным комиссионным магазином «Взлетная полоса», всегда призывала меня хорошо учиться. «Моя работа нас кормит, – говорит она, – но оплатить твою учебу она не сможет». Конечно, в «Арт-Коннекте» кому-нибудь же понравится мое творчество? Моей семье ведь нравится. Я стала победительницей школьного художественного конкурса. Я получаю стипендию института искусств вот уже несколько лет подряд. Не может же быть, что я совсем бездарь.

Хотя погодите-ка. В животе образуется яма. Как бы талантлива я ни была, такая большая выставка – это огромный стресс, а мой мозг не очень умеет с ним справляться. Типично для меня: приготовить к показу великолепные работы, а потом каким-нибудь образом все испортить и пустить этот шанс псу под хвост. Ровно так все и вышло перед школьной выставкой в девятом классе.

В груди все сжимается. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но что-то внутри мешает. Я трясу одной рукой, как будто можно физически стряхнуть с себя воспоминания, но это не помогает.

Я заняла первое место на школьных выставках в седьмом и восьмом классах, так что шансы у меня неплохие. Дебют в старшей школе так приятно меня разволновал, что я решила попробовать новые формы и принялась за изготовление глиняного горшка. Я потратила на него несколько недель. За две ночи до выставки у меня случилась паническая атака. Мне показалось, что по стенам вот-вот поползут тысячи пауков, и тогда в качестве самообороны я швырнула горшком в стену. Часы работы разбились на тысячу осколков из-за пауков, которых не существовало в реальности. Маме я сказала, что расколотила горшок, потому что разозлилась на Брента. Они оба до сих пор не очень понимают, что меня так взбесило.

С тех пор с глиной я не работала.

Сложнее в панической атаке испортить целую картину, правильно же? Значит, что бы ни случилось, у меня все будет в порядке? К сожалению, сейчас на кону стоит куда больше, чем участие в школьной выставке в девятом классе. Но сейчас я на три года старше и собраннее. Это должно как-то влиять, но в достаточной ли степени?

Я постараюсь выжать из себя максимум. Мозг и так уже многое украл из моей жизни, но я не позволю ему лишить меня этой возможности. Дыши глубже, Натали.

Черт. Опять не получается вздохнуть. Дурацкие легкие. Я делаю еще один глоток из бутылочки. Для того, чтобы добиться успеха, нужно оставаться спокойной и отстраненной. Как будто все отлично. Я попробую избегать других стрессов, и тогда, возможно, мозг сможет принять вызов предстоящего конкурса.

А еще мне нужно позаботиться о том, чтобы Элла не разбросала мою тайну по школе, как горстку конфетти. Чтобы это не произошло, мне придется кровь из носу забрать из приюта ту уродливую собачку. Я вынимаю смартфон из кармана и гуглю часы работы приюта. Успею после занятия. Кстати, разве я не читала где-то, что у владельцев собак ниже частота сердечных сокращений, или уровень холестерина в крови, или что там еще? Вдруг получится «два по цене одного»? И Эллу заставлю молчать, и тревогу свою приручу. Мама всегда учила, что важно уметь заключить выгодную сделку.

Вот блин, а маме-то как это все преподнести? Голос Су возвращает меня на грешную землю. – Мероприятие, в котором вы будете участвовать, начнется ровно в пять часов вечера первого ноября. Чем бы вы ни были заняты, – говорит Су, глядя прямо на меня, а затем на Тая, – не опаздывайте.

Подъезжая к дому, я замечаю, что маминой машины нет в гараже. Петунии нужно осмотреться, успокоиться и прийти в максимально дружелюбное состояние, прежде чем я объявлю своим домашним, что теперь у нас будет жить собака. Занести собачью лежанку, все сопутствующие аксессуары и саму Петунию в дом и остаться незамеченной – невыполнимая миссия. Кроме того, моя лодыжка нестерпимо болит, и мне вовсе не хочется нагружать ее еще сильнее. Я решаю занести внутрь сначала собаку. Посадить ее пока некуда, и я просто опускаю Петунию на ковер.

– Жди! – решительно командую я. Интересно, Эллина бабушка обучила ее базовым командам? Сейчас узнаем. Петуния не двигается с места. Обнадеживающий сигнал.

Какое-то время я смотрю на нее, и она, предположительно, смотрит на меня в ответ. Точно сказать сложно, потому что ее выпученные глаза направлены в разные стороны. Они располагаются на черной мордочке, которая сочетается по цвету с кончиками ушей, а остальное тело бежевое (или окраса «фавн», как написано в документах из приюта). Из нижней челюсти торчит маленький желтый зубик, и кажется, что язык великоват для такого рта, как у Петунии, потому что кончик языка высовывается рядом с зубом. Она очень милая, настоящая инопланетянка.

Игра в гляделки заканчивается, когда Петуния гавкает.

Гавканье – серьезный комплимент тому звуку, который она издает. Это скорее тявканье. В детском саду детей едва ли учат, что собачки говорят «чарп-чарп».

Но она снова это делает: «Чарп!»

– Привет, малышка, – говорю я, приседаю к ней и протягиваю руку, чтобы она могла меня обнюхать. На руку она не обращает никакого внимания, зато прыгает мне на ногу и начинает облизывать лицо. Она сваливается, снова прыгает, преисполненная решимости. Облизывая меня, она повторяет: «ЧАРП! ЧАРП! ЧАРП!» Я поднимаюсь. Вот был бы позор: позволить собаке сломать себе ногу через пять минут после того, как я принесла ее домой из приюта.

Я поворачиваюсь, чтобы сходить за остальными вещами, но мопс немедленно следует за мной. «Ну нет!» Я беру собаку на руки. Она довольно упитанная для таких скромных размеров. Не помогает и то, что она изворачивается, как короткая толстая гусеница. Наконец, она возвращается в центр комнаты.

– Жди. Жди меня здесь. И не двигайся.

Собака садится и смотрит на меня снизу вверх.

– Умница.

Я кладу руку на дверную ручку и сразу же чувствую горячее дыхание в районе лодыжек. Хвостик крендельком виляет из стороны в сторону. Петуния смотрит на меня, как будто говоря: «Кайф, а куда мы идем?»

Не-е-е-е-е-т. Вот же блин. Поучим команду «жди» поосновательнее в следующий раз. Сейчас же ее нельзя оставлять в гостиной. Но где тогда? В кухне? Нет, она там что-нибудь сожрет. В ванной? Точно нет, глядишь, еще оближет унитаз и заболеет. В моей комнате? Пожалуй.

В моей комнате она так извивается, что я случайно роняю ее в корзину с грязным бельем. Петуния остается в целости и сохранности. Что многое говорит о моей чистоплотности и хозяйственности.

Кровать выглядит самым уютным местом в комнате, и я решаю положить Петунию именно на нее. У меня никогда в жизни не было домашнего питомца. Единственным живым существом, которое принадлежало лично мне, была золотая рыбка, которую папа выиграл на карнавале в детском саду. Дома я достала рыбку из банки, в которой она сидела, чтобы с ней поиграть, но та внезапно сдохла. В свою защиту скажу, что мне было три года. Я думала, с питомцами можно играть. Папа помог мне выкопать могилку для золотой рыбки при помощи чайной ложки, а потом посадил одуванчики на едва заметный холмик свежей земли. Немного грустно понимать, что одно из самых ярких и живых воспоминаний об отце включает дохлую золотую рыбку. Папа умер, когда мне было четыре года. Думаю, детство бывает и похуже, но я чувствую, что вместе с папой ушли под землю и миллионы воспоминаний об отношениях отца и дочери.

У Петунии мягкая шерсть, я глажу ее и расслабляюсь. В отличие от рыбки, она наслаждается вниманием и лаской. Она сидит и смотрит на стену моей комнаты.

Я киваю в сторону флага, украшающего ее.

– Это «Юнион Джек». Из Англии.

Кажется, что одним глазом Петуния рассматривает постер «Желтой подводной лодки».

– А это постер одной песни группы «Битлз». Они тоже из Англии.

Мама училась в университете в Англии и до сих пор любит все британское. Это она купила мне флаг и постер.

Петуния кладет голову между лап и начинает лизать мое зеленое стеганое одеяло.

– А одеяло не из Англии, а с распродажи в магазине «Таргет».

Кажется, собака успокаивается, поэтому я делаю еще одну попытку уйти.

– Посиди спокойно, хорошо? Пожалуйста.

Я медленно иду к двери, даю волю внутреннему ниндзя. Молча, украдкой. Остается всего пара шагов. Черт, она меня заметила. Я первой добираюсь до двери и запираю Петунию внутри.

– Сейчас вернусь! – кричу я. Собака сразу принимается скулить и царапать дверь изнутри. Ее тявканье вызывает во мне жгучее чувство вины, пока я ковыляю вниз по лестнице, но, когда я оказываюсь возле машины, лая больше не слышно. Вещей много, и они тяжелые, правда, мне такой груз по силам. Лодыжка не в восторге от моего поведения, но при помощи двух здоровых рук и одной ноги я затаскиваю все наверх и прячу за дверью в своей комнате.

Стоило мне открыть дверь, как я вижу Петунию, которая грызет какую-то из моих картин в уголке. «Дьявол! Петуния, нет!» Я бросаю все в одну кучу и несусь к собаке. Она убегает от меня с холстом в зубах, но его размеры шестьдесят на девяносто сантиметров, так что собака скорее не бежит, а тащится по полу.

Я хватаюсь за картину и тяну ее на себя. Петуния смотрит на меня почти с улыбкой, счастливо пыхтит, как будто предвкушает следующую игру, которую я ей предложу.

– Плохая, ужасная собачка, – выговариваю ей я, рассматривая пожеванный уголок. Оглядываясь на Петунию, я замечаю, что она почти полностью убрала язык в рот, который снова сложился в гримасу неудовольствия. Псина сидит на поджатом хвосте с выпученными еще сильнее глазами (если такое вообще возможно), как будто не может понять, что она сделала, чтобы заслужить столь серьезное порицание.

– Да нет, все в порядке. Ты все еще хорошая собачка, – исправляюсь я, когда чувство вины перевешивает во мне фрустрацию. – Вроде как, – добавляю я себе под нос, внимательно изучая следы укусов на холсте.

Хуже всего пришлось одной стороне картины, где голый холст. Где задеты краски, можно пожирнее пройтись акрилом. Может быть, у Су получится заменить лоскуток холста сбоку. Я ставлю картину на мольберт в углу комнаты, а потом беру небольшую абстракцию, над которой сейчас работаю, и ставлю ее на туалетный столик. Хорошо, что этот мопс-пиранья такой мелкий.

Я выбираю место для лежанки и миски, и Петуния тут же семенит на перекус. Пока она фыркает и хрюкает, я стою перед овальным зеркалом в полный рост. Я делаю самое жизнерадостное и оптимистичное выражение лица из всех возможных и произношу: «Угадай, что произошло, мамочка! У нас появилась собака!» Нет, так не пойдет. Нужен план Б. «Можно мы ее оставим? Пожалуйста! Она потерялась! Куда мне еще было девать эту бедняжку? Она умерла бы от голода на улице вся в пыли и грязи!» Стоп, на самом деле Петуния довольно жирная псина. Черт, эта стратегия тоже не сработает. Да мама моя не испытывает потребности кого-то спасать. Она скорее такая мама, знаете, «соберись и утри нюни». Предложение Эллы – воспользоваться козырем своей травмы – с моей мамой точно не прокатит. Она скорее еще сильнее напряжется, что я подняла тему, которую нельзя поднимать.

Может быть, собака сама себя «продаст»? Разве можно без сочувствия взглянуть в эти выпученные глазки? Конечно, нет. Во-первых, потому что в оба ее глаза одновременно в принципе трудно взглянуть, но речь сейчас не об этом. Петуния смотрит на меня, из носа тянется сопля, и язык свисает изо рта, а с него вот-вот капнет на лапу длинная слюна. Не думала, что все будет так сложно.

Новый план: маме нельзя встречаться с Петунией, пока она не согласится оставить ее у нас.

Петуния бегает кругами по комнате. Слышится отрыжка, а может быть, это она так икает. Наконец собака останавливается и присаживается так, словно намерена сходить в туалет.

– Нет! – кричу я и срываюсь с места. – Здесь нельзя! – Нужно немедленно вывести ее на улицу. Если бы моя комната была на первом этаже, я выбросила бы ее прямо из окна. К сожалению, мне приходится подхватить ее на руки, вытянуть перед собой и поковылять вниз по лестнице. Она шевелит лапками в воздухе, как будто помогает нам обеим двигаться вперед. Примерно на середине лестницы я слышу, как открывается дверь в гараж. Пи-и-ип. Кажется, мы возвращаемся в комнату. «Ладно, может быть, можно сходить по-маленькому прямо в комнате, но только один раз». Я бросаю собачку в корзину с грязным бельем, ведь его все равно надо постирать, так? Еще одна репетиция улыбки перед зеркалом, но выражение лица выходит каким-то болезненным. Ну что ж. Сейчас с этим уже ничего не поделать. И я спускаюсь по лестнице одна.

– Привет, мам!

И почему я не додумалась хотя бы купить шоколадных конфет или чего-то такого? Подкуп, Натали, спасительный подкуп. Сама суть любой сделки с мамами.

– Привет, моя дорогая.

Мама кладет сумочку и снимает пальто. Темные волосы, как обычно, убраны в идеально аккуратную кичку на затылке.

– Как прошел день? Надеюсь, это был один из лучших рабочих дней в твоей жизни?

– Нормальный денек. Я снова попыталась убедить Марту ради разнообразия надеть что-то кроме джинсовой курточки со стразами, но она по-прежнему отпирается. Говорит, она носит ее с тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года и не видит причин изменять себе теперь. Я думала, хотя бы на семидесятилетие она позволит мне прикупить ей что-то новенькое, но куда там. – Мама вздыхает и поднимает взгляд к потолку, как будто спрашивает небеса, как так вышло, что ей приходится работать с такой странной дамой.

– Она же владеет «Взлетной полосой», значит, имеет право делать то, что хочет, так? Может быть, в этой куртке она была иконой стиля, когда магазин только открывался.

Мама внимательно смотрит на меня, и тут я понимаю, что сама себе вставляю палки в колеса.

– Натали, я не пропустила ни одного журнала «Вог» с девяносто шестого года. Я разбираюсь в моде. Те предметы одежды, которые она выбирает, никогда нормально не продаются, поэтому можно сказать, что главная в нашем магазине я.

– Мам, я знаю. Ты лучшая. Ей повезло, что ты на нее работаешь, и я не сомневаюсь, что скоро магазин перейдет тебе. – Я пытаюсь выровнять ситуацию, но, кажется, мама на эту удочку не попадется. Мы обе знаем, что она не сможет себе позволить выкупить Мартину долю.

– Как первый день учебы? – спрашивает мама.

– Классно!

– А Брент уже дома?

– Не-а. У него занятия до полседьмого.

Со стороны моей спальни раздается звук царапанья и – что еще хуже – чарп. У меня кровь застывает в жилах.

Мама роняет сумочку на пол. Брови ползут вверх по лбу прямо к линии волос.

– Это еще что?

Пару секунд я раздумываю, не сыграть ли в круглую дурочку и не сказать ли: «Ой! Откуда в моей комнате собака?»

Внезапно облезший лак на ногтях оказывается очень интересным. Когда мама замечает, что я не то чтобы сильно удивлена, ее глаза превращаются в щелки.

– Натали. Откуда этот звук?

– Понимаешь, мам, тут такое дело…

Петуния снова гавкает. Вообще не облегчает мне задачу.

Мама убирает за ухо воображаемую выбившуюся прядь и разглаживает и без того идеально выглаженные брюки.

– У нас что, собака в доме?

– Не совсем.

По примеру мамы я тоже решаю убрать за уши пару прядей. В моем случае реальных.

– Строго говоря, это не собака. Ну то есть технически да, собака, если размышлять с точки зрения биологии. Но эстетически она больше напоминает, я даже не знаю, свинью, что ли.

– У нас в доме свинья?

– Нет! Конечно, нет! Это не свинья, но и на других собак она не похожа. – Повисает неловкая пауза. – А что лучше для меня – чтобы она была похожа на свинью или на собаку?

Мама смотрит на меня и моргает. Разговор идет совсем не так, как я его себе представляла. Но вообще-то я и не думала, что он пройдет гладко. Так что, возможно, именно так я его себе и представляла. Нужно было попросить Брента закинуть маме идею с собакой. Его идеи ей всегда нравятся.

– Я сейчас ее принесу. Подожди минутку. – Хорошо, что у меня есть предлог выйти из этого разговора, даже если всего на пару секунд. Я открываю дверь в комнату, Петуния пулей вылетает в коридор и запрыгивает мне на руки. – Побудь немного славной, – шепчу я. – От этого может зависеть твоя жизнь.

Я подхожу к маме и говорю:

– Я ее сегодня принесла. – Достаточно ли я бодро и весело это говорю? Улыбайся, Натали. Радуйся приобретению. Зарази маму этой радостью. – Посмотри, какая милая! Разве она не прелесть?

Мама искоса смотрит на собаку, которую я держу под передние лапки на вытянутых руках, как Рафики держит Симбу в мультике про Короля-льва. Так у Петунии пропадает последняя видимость шеи, и голова погружается в складки кожи на плечах. Задние лапы торчат под странным углом, а потом она начинает извиваться в попытке сбежать. Это совсем не так обаятельно, как я думала.

Мама открывает рот от изумления. Такого я никогда раньше не видела. Когда у меня непроизвольно открывается рот, она говорит: «Прикрой рот, Натали. Ты что, изображаешь рыбку?»

Наконец она произносит:

– Эм-м…

Еще одно, что, по ее мнению, нам никогда не надо делать.

О боже.

– Она лишилась дома, – начинаю я. – Я несу за нее ответственность. – Петуния снова начинает извиваться, поэтому я прижимаю ее к себе и понимаю, что буквально не дышу.

Мама вздыхает.

– То есть в результате этой сцены я предположительно должна сделать вывод, что ты надеешься ее… оставить у себя?

– Ну, если ты хочешь, чтобы я ее посадила на пол, и она сидела бы там какой-то неопределенно долгий отрезок времени, то можно смотреть на нее и так.

– Хм-м… Нет. – Мама пренебрежительно машет рукой и уходит в кухню. Каблучки стучат по плитке, она открывает холодильник.

– Мам, у каждого ребенка должен быть домашний питомец.

– У тебя есть Плавничок.

– Рыбка Брента не считается. Она даже не моя!

Кроме того, строго говоря, рыбка Брента – это не Плавничок. Но я не очень хотела бы поднимать сейчас эту тему.

– Нам не нужна собака. – Мама закрывает холодильник и открывает морозилку. – Как насчет лазаньи на ужин?

Она имеет в виду, что собирается поставить в микроволновку замороженную лазанью. Я не против, потому что тот единственный раз, когда она попыталась приготовить настоящую лазанью с нуля, обернулся катастрофой. А вот посмотреть, что внутри пожарной машины, было реально интересно.

Мама берет орегано с полочки со специями, которая висит рядом с ее идеально чистыми дизайнерскими фартуками. Она снимает с лазаньи пластиковую крышку и сыплет сверху немного орегано. Нюхает то, что получилось, и, очевидно довольная результатом, ставит поддон в микроволновку. Потом включает ее.

– Мам, ну посмотри на нее, – предпринимаю я еще одну попытку. – Взгляни в ее печальные глаза.

Петуния уже сидит на полу и с тоской смотрит вверх. Потом она начинает тихонько поскуливать. Отлично.

Мама смотрит на собаку и опускается в кресло возле кухонного стола.

– С чего тебе вдруг захотелось собаку, Натали? Тебе же раньше никогда не хотелось собаку. Я так старалась обеспечить тебе хорошую жизнь, а теперь ты намекаешь, что она была недостаточно хорошей?

– Конечно, достаточно. Дело не в этом. Просто я увидела печальную бездомную собаку и подумала, что мы можем ее приютить. У нас такой счастливый, полный любви дом, что, мне показалось, мы можем поделиться им с еще одним живым существом, попавшим в беду.

Это все неправда, но, по-моему, я хорошо придумала. Мама же хочет слышать именно такие слова, правильно? Разве она может сказать, что я вру? Воцаряется молчание, наполненное жирными смыслами.

– А еще! Королева держит собачек! – Как я могла забыть про этот аргумент! – У королевы Елизаветы штук десять собак породы вельш-корги-пемброк. А ты всегда говоришь, что мы должны во всем равняться на королеву. Вот я и равняюсь.

Маму это все явно не переубеждает.

– Это существо не имеет ничего общего с вельш-корги, да и ты сама не королева. Вот когда мы переедем в Букингемский дворец, тогда и собаку себе заведешь.

И снова тишина. Аргументов остается не так-то много.

– Если ты заставишь меня отнести ее обратно в приют, ее там убьют.

– Но это же не моя проблема, так ведь? Нужно было подумать об этом до того, как принести ее домой. – В мамином голосе слышится решимость. Она на секунду задерживается взглядом на Петунии, но потом мотает головой. – Налью себе чаю.

Я стою у кухонной барной стойки, пока мама роется в шкафчике в поисках пакетика «эрл грея».

– Мам… – Об этом я сразу не подумала, но лучшим моим аргументом может стать правда. – Нам придется ее оставить, потому что меня об этом попросил кое-кто, кому известен мой секрет.

Мама замирает с чайным пакетиком в руке и поворачивается ко мне.

– Прошу прощения?

У меня пересохло во рту.

– В школе есть одна девочка, ее зовут Элла. Она в десятом классе. Она знает правду по поводу моей аварии и шантажом заставила меня взять из приюта эту псину.

Мамино лицо чернее тучи.

– То есть после всех моих предупреждений ты ни одного дня не смогла провести в школе без того, чтобы тут же не рассказать кому-то правду?

– Я пыталась! И я не виновата!

– Да ты никогда у нас не виновата, не так ли? – Мама снова пытается сделать себе чай, но кажется, что она тычет в воду не пакетиком, а ножом.

Я не собираюсь плакать. Я обхватываю себя руками.

– Мам, Элла была на месте аварии. Она сама все видела. Разве в этом есть моя вина? Я не знала, что кто-то мог все видеть.

Немного чая переливается через край чашки. Мама прекращает тыкать в него пакетиком и берет бумажное полотенце. Она вытирает пролившийся чай, складывает руки на груди и переводит на меня внимательный взгляд.

– И она сказала, что тебе нужно взять из приюта это… существо или она сделает что? Расскажет про тебя всей школе, как журналист желтой газеты? Сколько она знает?

– Я не в курсе. – Я еще крепче обнимаю себя. – Думаю, она подозревает меня в том, что… что это была попытка суицида…

Мамины плечи сжимаются и каменеют, словно она услышала ужасное бранное слово.

– Кажется, она не знает, ну, о моем состоянии. – Мама уже так напряглась, что я не осмеливаюсь произнести «биполярное расстройство». – Мне очень жаль. Она ничем конкретным не угрожала, но я почувствовала, что какие-то угрозы все же подразумеваются. Для чего еще ей просить меня взять собаку ее бабушки? Да и конкурс на звание королевы школы всего через несколько недель. Если многие узнают правду, они начнут задавать вопросы. Это может мне навредить.

Мне, честно скажу, на это звание плевать. Но для мамы оно означало бы исполнение ее американской мечты: у нее уже есть декоративный белый заборчик вокруг дома, сын-бейсболист с университетской стипендией, для полного счастья осталось только чтобы дочка стала королевой школы. Конечно, она не позволит одной несчастной собачке разрушить образ полного благополучия.

– Натали, я столько раз предупреждала тебя быть осторожнее. На что еще я, по-твоему, должна пойти, чтобы твоя тайна не всплыла?

– Больше ни на что, обещаю. Я буду самой осторожной на свете.

Можно подумать, что моя тайна заключается в том, что мы русские шпионы. Однако в этом случае ее стремление к тому, чтобы наша семья выглядела идеальной, играет мне на руку. Я задерживаю дыхание. Других аргументов у меня не осталось. Если это не сработает, велик шанс, что Петуния и правда погибнет. И хотя я знаю эту собаку всего около часа, от одной мысли мне становится плохо.

В такие моменты мне хочется, чтобы папа был жив. Может быть, его было бы проще уговорить. Мама так близка с Брентом, что иногда я начинаю подозревать, что больше похожа на отца.

Петуния подбегает к маме и лижет ее туфлю. Мама не двигается.

– Если она помочится на пол или на мебель, ноги ее здесь больше не будет.

– Разумеется, – киваю я. Заметка на будущее: вытереть лужу в моей комнате как можно скорее.

– И где она будет спать?

Я воспринимаю это как сигнал, что скоро моя операция увенчается успехом.

– У нее есть лежанка. И она может спать в моей комнате.

– Но не на твоей кровати. Я не позволю ей пускать слюни на твое покрывало.

– Фу, гадость. Ну конечно я не позволила бы ей спать в моей постели. – Заметка на будущее номер два: затереть то место, которое она обслюнявила.

Мама трет виски и садится на стул.

– Кажется, мигрень начинается.

У нее никогда не было мигрени, но каждый раз во время стресса она утверждает, что чувствует ее приближение.

– Так ты согласна?

В ответ снова молчание. Я так часто задерживаю дыхание, что, скорее всего, врежу собственным легким.

– Сначала пробная неделя. Не слишком к ней привязывайся. Возможно, она все-таки поедет обратно в приют. – С этими словами мама наклоняется, чтобы погладить голову Петунии. – А имя у нее есть?

– Петуния.

– Это просто ужас.

– Не я его выбирала.

Мама вздыхает и встает со стула.

– Пойду переоденусь.

Она проходит мимо нас и поднимается наверх.

Петуния смотрит на меня в замешательстве, и я улыбаюсь ей в ответ.

– Умница. – Я беру ее на руки. – Хорошая, очень хорошая девочка.

– Клянусь, если мы не выиграем, я спрыгну с моста.

Бринн скачет на месте от возбуждения.

Я морщусь от такой нетактичности и думаю, стала ли бы она говорить такие слова, если бы знала правду.

Вечер пятницы, мы пришли на футбольный матч, за которым, как обычно, последует совместная ночевка. Обычно мы втроем ночуем у меня, потому что Сесили втрескалась в Брента. На этой неделе Бринн и Сесили радостно ждут встречи с моим новым питомцем. Надеюсь, Петуния не помочится на что-нибудь, пока меня нет. Мама пока не выкинула ее за дверь, но произошел инцидент с цветком в горшке. Грязи была целая куча. Еще один секрет в мою копилку.

Счет в конце четвертого периода 21:21, и у нас остается двенадцать секунд, чтобы вырвать победу у соперников из другой школы. Каждый год все очень ждут этого матча. Охранники таятся по углам, готовые к тому, что в любой момент толпа орущих фанатов начнет драку, как это случилось после прошлогодней игры. Один школьник даже в больницу тогда попал. Дух соперничества у нас довольно силен.

У нашей команды остался последний, четвертый даун, филд-гол, скорее всего, им не по плечу. Обе команды кучками уходят на тайм-аут. На поле выпрыгивают чирлидерши в каштаново-золотых униформах. Сесили – капитан их команды. Я тоже раньше была чирлидершей, пока в прошлом году не ушла из команды и не занялась бегом по пересеченной местности. Бринн всегда говорит, что летать по воздуху – это страх Господень и что она лучше поболеет на трибуне. Сесили вынимает огромный картонный ключ и машет им перед болельщиками, намекая, что пришло время позвенеть ключами в этой «ключевой игре» сезона.

Я трясу в воздухе ключами вместе с другими старшеклассниками. Чувствую себя немного глупо, но хуже было бы оставить их в сумочке. Девяти– и десятиклассники сидят на трибунах выше нас. Поскольку ключей от машин практически ни у кого из них нет, они трясут электронными ключами для входа в школу, которые висят у них на шее на специальном шнурке. Элла сидит там наверху и ничем не трясет. Она видит, что я смотрю на нее, и машет мне, мол, иди сюда. Почти вся толпа на ногах, но она сидит отдельно справа от болельщиков. У нее на коленях лежит раскрытая тетрадь, а рядом на сиденье какой-то учебник. Не может же быть, чтобы она делала домашку?

Все вокруг громко кричат, так что я не слышу, что она пытается сказать. Она снова машет мне рукой, подзывая к себе. Я показываю рукой на поле. Она что, не видит, что это важная игра? Но Элла не отступает.

Я поднимаю раскрытую ладонь и одними губами произношу: «Пять минут».

Она так же беззвучно отвечает: «Прямо сейчас».

Ну нет, это невозможно. Только не сейчас. Через пару секунд я уже не трясу ключами. Она что, узнала всю правду? Я и правда претендую на звание королевы школы. В нашей школе королеву выбирают голосованием. Школьники отдают свои голоса за старшеклассниц, которых считают «добрыми, прилежными и подающими хороший пример юным членам школьного сообщества», но чаще всего в итоге все равно выигрывает та, у кого больше всего друзей. Я, конечно, точно не знаю, сколько у кого друзей, но вот Сесили – капитан команды чирлидерш и поэтому очень популярна в школе. У Бринн больше тысячи подписчиков на ютьюбе, и поскольку основной контент канала так или иначе связан с событиями, происходящими в школе, многие из подписчиков ходят по одним коридорам с нами. Я когда-то довольно неплохо бегала, в прошлом году была президентом класса и дважды стала лауреатом школьной художественной выставки. К тому же я дружу с Сесили и Бринн. У меня неплохие шансы, но, если по школе понесется слух, что я осознанно врезалась на машине в дерево, со всеми мыслями о победе можно попрощаться. И что же тогда мама напишет в нашем рождественском письме?

Рождественские письма – мой главный кошмар. Мама каждый год пишет по такому письму, это что-то вроде краткого рассказа о том, как все было шикарно в нашей семье в уходящем году. Команда Брента в Лиге малышей выиграла турнир! Натали попала на доску почета! (Кстати, в том году я в первый раз выиграла в школе художественный конкурс. Можно было на этом остановиться и все равно быть упомянутой в мамином письме.) Однажды мама заставила Брента сфотографировать ее с кустом томата, чтобы продемонстрировать, какой у нас прекрасный сад, хотя весь «сад» и заключался, по сути, в одном этом томате. И через неделю его сожрали какие-то жучки. Мама за несколько месяцев начала обдумывать, что напишет в долбаном рождественском письме.

В этом году она уже все написала. Вся гордость в письме этого года распределяется между бейсбольной стипендией Брента и моей победой в конкурсе «Королева школы». Мама даже местечко для фото оставила, на нем буду я в сверкающей короне. А если я не выиграю, какое фото она туда наклеит? Фото моей искореженной машины? В этом году она особенно активно борется за наш идеальный внешний вид, который не стыдно предъявить на фото. Поскольку я подпортила эту идеальную картинку, мне кажется, что я непременно должна теперь все исправить.

Скорее всего, моими главными соперницами в конкурсе будут две мои лучшие подружки, но мы втроем утверждаем открыто, что нам совершенно наплевать на этот статус. К сожалению, я подозреваю, что все мы врем. Я не дам Элле испортить мои шансы на победу. Я бросаю ключи в сумочку.

– Ты куда? – орет Бринн, перекрикивая улюлюкающую толпу.

– В туалет! – ору я, не представляя, что еще сказать.

– Ты что, шутишь?! До конца тайм-аута всего десять секунд! – Бринн вытаращила глаза так, будто я только что объявила, что перехожу в школу к соперникам.

Сесили по-прежнему машет гигантским ключом и вопит: «Вперед, пантеры!»

– Мне правда надо идти!

Я проталкиваюсь сквозь толпу старшеклассников и направляюсь к проходу. Надеюсь, повод у этого всего достойный.

– Что случилось? – спрашиваю я, когда добираюсь до Эллы, мучаясь одышкой.

– Мы с тобой не разговаривали с тех пор, как ты написала мне в «Снэпчате» и сказала, что забрала себе Петунию. Как она?

Я несколько раз моргаю. Перевожу взгляд на поле, потом снова на Эллу. Я чего-то явно не понимаю.

– Ты правда позвала меня сюда за двенадцать секунд до окончания игры, чтобы спросить, как поживает твоя собачка?

– Это собачка моей бабушки, а не моя. А еще ты взяла ее к себе домой, значит, чисто технически, она твоя собачка.

– Я… Не могу… Ты серьезно? Ты не могла подождать окончания игры?

– Хлои всегда спешит сразу уйти со стадиона. После игры у меня не было бы ни единого шанса, а еще я пятнадцать минут пыталась привлечь твое внимание.

– Понимаю, но… – Глубокий вдох. Управляй своим терпением, Натали. – Это же финальная игра.

– А, точно. – Элла так говорит, как будто это только что пришло ей в голову. – Если верить статистике, мы сегодня выиграем. – Она поднимает вверх свой блокнот. – А угадываю я в семидесяти четырех процентах случаев. Так что сегодня победа, скорее всего, будет за нами. И вообще, у тебя же теперь собака. Кому сдался этот футбол?

– Мне сдался! – выкрикиваю я немного истерично. – Честно. И всем этим людям! – Я показываю рукой на болельщиков. – Кажется, тут только тебе все равно!

– Ладно.

Игроки в полной готовности присели на корточки на линии розыгрыша.

– Смотри свою игру. А про Петунию поговорим через минуту.

Элла открывает учебник и начинает читать про Американскую революцию.

Когда дают сигнал к началу игры, все вокруг начинают кричать. Я тоже выкрикиваю: «Вперед, пантеры!», но как-то нелепо громко поддерживать команду, когда человек рядом читает учебник. Ладно, посижу тихонько. Я скрещиваю пальцы на обеих руках, изо всех сил желая нашим парням победы.

Толпа становится еще громче. Первый розыгрыш! Мы стабильно закрепляемся в той части поля, откуда удобно бить филд-гол. До конца игры остается пять секунд, и все зависит от нашего кикера. Команда соперника берет тайм-аут.

Когда улюлюканья затихают, Элла поднимает голову от учебника:

– А ты знала, что слово «независимость» ни разу не встречается в Декларации о независимости? Какая-то дичь!

Она качает головой, и я делаю тоже самое. Только вот я качаю головой из-за того, что она считает войну за независимость США интереснее игры на поле.

– Нет, я не знала. А ты знаешь, мы в ближайшие пару минут выиграем или проиграем?

– А что там? – Она отвлекается от учебника и, прищурившись, смотрит на табло. – Так, ну мы можем забить филд-гол. Кто кикер?

– Джонсон.

– У него хорошая статистика. Мы в шоколаде.

И Элла возвращается к чтению.

– Ничего мы не в шоколаде! У него могут отнять мяч! Он может промахнуться! Может возникнуть миллион препятствий!

– Знаю, – пожимает плечами Элла. – Но по теории вероятности мы выиграем. Вот и все.

– А если проиграем?

– Если проиграем, то Хлои мне придется искать еще быстрее, потому что она будет злая, как черт, и у меня останется еще меньше времени поговорить с тобой о Петунии.

– То есть тебя только это беспокоит?

Элла поднимает взгляд от учебника и смотрит прямо перед собой.

– Честно говоря, да.

И снова возвращается к чтению.

Не представляю, как можно так легкомысленно относиться к игре, которая разворачивается прямо у тебя под носом? К такой напряженнейшей борьбе?

– Пойду обратно к старшеклассникам.

Кажется, тайм-аута мне хватит ровно на то, чтобы вернуться к своим друзьям.

– Нет, погоди! – говорит Элла. – Сразу после окончания игры мне надо будет идти к машине Хлои. Она разозлится, если придет, а меня нет. Если ты пойдешь к своим, я точно потеряю тебя в толпе после окончания матча.

– Я скажу Хлои, чтобы она тебя подождала.

Это вполне реально, она учится в моем классе.

– Это вряд ли. Она тебя терпеть не может.

Мой взгляд прикован к игрокам на поле, они вот-вот разойдутся по своим позициям после окончания тайм-аута, но потом до меня доходят Эллины слова.

– Подожди, что?

Я начинаю поворачиваться к Элле, но потом передумываю и перевожу взгляд на поле.

– А знаешь что? Мне плевать.

Игроки снова выстраиваются на поле, и время, за которое я могла бы спуститься на трибуну старшеклассников, иссякает. Черт! Я прячу лицо в ладонях.

– Черт, я тебя раздражаю? – Элла захлопывает книгу. – Погоди, я могу притвориться старшеклассницей. – Она встряхивает лохматой гривой, которая кажется еще кучерявее от сегодняшней влажности, встает и начинает кричать: «О Господи! Вперед, пантеры! Давай, давай, давай! Я надеюсь, мы выиграем, и я смогу с вами пообжиматься на трибуне, притворяясь, что никто нас не видит!»

Несколько удивленных десятиклассников поворачиваются к нам. Я краснею, но не могу сдержать смеха.

Элла садится обратно в кресло и смотрит на меня совершенно серьезно.

– Ну как? Похоже? По-моему, очень.

– Ты такая… – Я прерываюсь, никак не могу подобрать слова, чтобы ее описать.

Элла снова открывает учебник. Игра возобновляется, и все снова вскакивают на ноги и начинают визжать.

Я тоже подпрыгиваю.

– Вперед, пантеры!

Мяч в воздухе.

– Давай, давай, давай, давай!

Удачная подача. Я кричу во все горло и оглядываюсь в поисках кого-то, кого можно обнять. Элла спокойно читает учебник истории. Я обнимаюсь с ребятами из десятого класса, стоящими неподалеку. Наконец я возвращаюсь к Элле, и она закрывает учебник.

– У меня есть примерно три минуты. – Она бросает взгляд на часы. – Как там Петуния?

Я сажусь в кресло, и до меня вдруг доходит:

– Так ты меня не шантажируешь? Ты правда волнуешься за собаку?

Я через столько всего прошла – и все впустую? Весь тот спор с мамой – пустая трата времени? Во мне загорается огонек гнева, но я не могу понять, на кого я злюсь: на Эллу, которая, сама того не зная, шантажировала меня, или на себя, за то, что так ревностно охраняю свой секрет.

Ну и опять же, если бы не Эллин «шантаж», Петуния могла бы до сих пор сидеть в одной из этих жутких приютских камер. А может, и того хуже. Когда я представляю ее и без того морщинистую мордочку в одиночестве или страхе, гнев внутри меня утихает. Какая разница, как ко мне попала эта бедняжка? Ей в любом случае нужен был дом.

– С чего мне тебя шантажировать? – Элла, кажется, сбита с толку. – А, ты про аварию?

– Тсс! – Я оглядываюсь, вдруг кто услышал.

– Натали, тут каждая собака в курсе, что ты попала в аварию.

А. Точно.

– Ну, я не про саму аварию, а… ну ты понимаешь… про другое.

Элла поправляет очки.

– Ты попросила меня никому об этом не говорить.

– Знаю. Просто некоторые обещают хранить секреты, но все равно пробалтываются. Или угрожают, что кому-то расскажут. – Зачем я дарю ей столько идей? Как тупо было сюда подняться.

– Угрожать кому-то – это как-то сложно. – Элла откладывает учебник. – Я же сказала, что никому не скажу. И я не скажу. Шантаж – это не мое. Я что, по-твоему, похожа на криминального авторитета?

Криминального авторитета, одетого, как Элла, осмеяли бы как миленького. На ней сегодня безразмерный серый свитшот и бирюзовые вельветовые штаны. Куда уж дальше от костюма криминального авторитета.

– Кажется, нет. Но спасибо.

– Пожалуйста. – Элла закатывает глаза. – Осталась одна минута. Про Петунию-то поговорим или как?

Элла была права: пробраться через толпу после окончания матча оказалось непросто. Вокруг много кричащих фанатов, но я не вижу ни одной драки. Кажется, охранники хорошо справились со своей работой. На то, чтобы найти Бринн и Сесили, у меня уходит пятнадцать минут.

– Ты серьезно была в туалете? – спрашивает Бринн. – Мы все видели со второго ряда! Феноменальное окончание игры.

– Знаю. Я все видела с верхних рядов. – Сесили и Бринн невозможно было бы объяснить, почему я тусовалась с Эллой, так что я о ней не упоминаю. Возможно, мне не придется больше с ней общаться, ведь она как будто бы и не думает меня шантажировать.

Странно, но мысль о том, что Элла может окончательно исчезнуть из моей жизни, расстраивает меня сильнее, чем я думала. Есть какой-то особый кайф в том, что она плевать хотела на мнение других. Я таких людей раньше не встречала.

Мы уходим не сразу. Сесили, как обычно, окружают ее поклонники, Бринн берет интервью у болельщиков для своего ютьюб-канала. Какие-то ребята подходят и спрашивают про мою аварию и травмы. Я рассчитывала, что эта новость к сегодняшнему моменту уже устареет, но она будто бы становится моей визитной карточкой и чуть ли не поводом для гордости. Мне это не нравится. Будет довольно мерзко, если я стану королевой школы только из-за автомобильной аварии. Не хочется выигрывать только благодаря чужой жалости. Я хочу выиграть, потому что вызываю у людей симпатию.

Добравшись наконец до моего дома, мы видим припаркованную у крыльца незнакомую машину. Мама работает за столом в столовой. Она сообщает, что машина принадлежит другу Брента, который ходит с ним на химию.

– Они там внизу занимаются, не надо их беспокоить. У них скоро какая-то серьезная контрольная.

Сесили заметно грустнеет.

– Мы же с ночевкой, – говорит Бринн. – Увидишь его попозже.

Сесили притворяется, что не понимает ее реплики.

– Что? Да мне вообще все равно. Побоку. – Она смотрит прямо на Бринн, а потом косится на мою маму, как будто хочет сказать: «Да заткнись ты, она же слушает».

Но Сесили ошибается. Мама полностью поглощена поисками чего-то важного в интернете.

В гостиной Сесили спрашивает:

– А собаку твою можно уже увидеть?

Раз уж Брента увидеть ей не судьба, можно довольствоваться хотя бы собакой.

Петуния в моей комнате. Стоит мне появиться на пороге, как она вскакивает, бежит ко мне, начинает лизать лицо. Брент выводит ее на улицу, пока я в школе, но каждый раз, когда я прихожу домой, она ведет себя так, словно с тех пор, как она видела человеческое существо, прошло как минимум миллион лет.

– Успокойся, малышка. – Я глажу ее, но утихомирить собаку не получается. – Пойдем познакомимся с новыми подружками. – Я несу ее извивающееся тельце на первый этаж. Когда я ставлю ее на пол, Петуния тут же уносится в гостиную на такой скорости, что поскальзывается на деревянном полу и впечатывается мордой в диван. Она отпрыгивает назад в изрядном изумлении, но быстро приходит в себя и начинает всем улыбаться, словно говоря: «Я в порядке! Давай играть!»

Сесили и Бринн синхронно поднимают брови.

– Знаю, знаю, она немного чокнутая. Я теперь называю ее Туней, какая из нее Петуния.

– Просто для ясности уточню, – говорит Бринн, – ее морда была такой вдавленной до того, как она влетела в диван, так?

Петуния в восторге от этой шутки. Она пытается запрыгнуть на диван, чтобы быть поближе к моим подружкам, но для этого ей не хватает роста, и мопс плюхается на пол.

– Бедняжка! – восклицает Сесили и поднимает Петунию на диван.

– Нет, не делай этого! – Мама видела? Фух. Все еще смотрит в экран компьютера. – Туне нельзя залезать на мягкую мебель, – шепчу я. – Мама меня убьет. А потом, возможно, и ее.

Сесили садится на пол, чтобы погладить Петунию. Туне такое внимание очень нравится, она начинает тявкать и лизать лицо Сесили. Лаять и лизаться ей тоже никто не разрешал, но мы еще только изучаем правила хорошего тона.

После того как тема знакомства с моей собакой утрачивает свежесть и новизну, мы втроем переходим к обычным разговорам после финального матча. Мы болтаем о школе, о людях, которые в ней учатся, о том, что каждая из нас собирается делать после выпускного. Бринн загружает видео на свой канал, Сесили салфетками стирает с лица временные татуировки со слоганами. Через несколько минут нас затягивает разговор о том, где прикольнее было бы жить – во Франции или в Италии, когда я слышу голос мамы: «Вот дерьмо».

И через секунду срабатывает пожарная сигнализация. Уэ-э-эу! Уэ-э-эу! Уэ-э-эу!

Я зажимаю уши ладонями. Петуния начинает выть, но это такой особый вой мопса, скорее напоминающий протяжный напряженный «чааарп», который почти так же сильно раздражает, как сигнализация. Мы бежим в кухню, но натыкаемся на стену дыма. У меня дерет горло. Я размахиваю руками, и сигнализация снова атакует мои уши. Черт!

– Мам? Ты жива?

Мама размахивает перед носом прихваткой.

– Откройте окно! Откройте дверь!

– Я звоню в службу спасения! – Бринн выхватывает из кармана смартфон.

– Нет! Никакой службы спасения! – кричит мама. Ее ладони хаотично порхают, как пульверизатор «Крейзи Дейзи», на бешеной скорости разбрызгивающий воду по саду. Мы играли с таким в детстве. – Не хочу, чтобы соседи развели тут суету.

– Духовка горит, – говорит Сесили. – Разве не нужно что-то с этим сделать?

– Вообще-то я в курсе, что она горит, – огрызается мама.

Петуния растворяется в густом дыму, и я пытаюсь поймать ее в кухне. Моя лодыжка от этого не в восторге, я вынуждена снизить скорость. Мама открывает кран и вставляет насадку-брызгалку. Она направляет струю на открытый духовой шкаф, а попадает прямо мне в лицо.

– Эй, мам, ты брызгаешь в меня!

– Уйди с дороги!

Я приседаю, чтобы струя могла пройти у меня над головой. Ой, а внизу, оказывается, меньше дыма. Получается, что день пожарной безопасности в начальной школе не зря прошел. Я начинаю ползать по полу и звать Петунию. Языки пламени лижут внутреннюю поверхность духового шкафа, и мамины попытки их затушить пока не увенчиваются успехом.

– Я реально сейчас позвоню в службу спасения, – говорит Бринн.

В этот момент дверца духовки закрывается и чей-то голос произносит:

– Дверцу не открывайте. Весь кислород выгорит и огонь затухнет. Все совсем не так плохо, как кажется. Пожары в духовках просто много дыма дают.

Погодите-ка. Я знаю этот голос.

Сквозь завесу дыма я вижу, что какой-то парень снимает куртку и начинает выгонять ею дым в сторону окна, только что открытого Брентом. Снизу мне хорошо видны его ноги. Парень обут в биркенштоки.

О нет! Это он.

Ох… Ура?

Ну нет, я ползаю по полу кухни, как малыш. Внутренне я снова возвращаюсь к «О нет!» Я поднимаю глаза, в дыму его лицо видно едва-едва. Кажется, он меня узнал. Я совсем не так представляла себе нашу следующую встречу.

Мама хватает швабру и начинает яростно бить ручкой по детектору дыма, пока сигнализация наконец не затихает.

– Вот, – говорит она, довольно вздыхая. – Так потише.

Тогда включается сигнализация в прихожей.

– Да вы что, шутите, что ли? – Мама бежит в прихожую, чтобы атаковать и тот детектор.

– Огня больше нет? – спрашивает Тай, по-прежнему выгоняя дым в окно. Как он может сохранять такое спокойствие?

Туня считает, что я с ней играю, и все время от меня ускользает. Я оставляю попытки ее поймать.

– Сейчас проверю. – Я тянусь к дверце духовки.

– Не открывай!

Тай хватает меня за руку. Клянусь, это прикосновение горячее самой духовки. Разве такое возможно?

– Нельзя запускать кислород.

Тай отпускает мою руку и возвращается к окну, где продолжает разгонять пелену дыма.

Ах да. Точно. Я присаживаюсь на корточки и заглядываю в окно духовки. Ярко-оранжевых языков уже не видно, кажется, это хороший знак.

– Вроде потух. Хотя в таком дыму особо ничего не видно.

Тай кладет свою зеленую куртку на пол и тоже наклоняется к духовке. Мы заглядываем в нее вместе, наши лица оказываются на смущающе близком расстоянии друг от друга.

– Кажется, потух, – говорит он. – Думаю, мы в безопасности.

– Брент, с тобой все хорошо? – кричит Сесили сквозь завесу дыма.

Мама добивает детектор дыма в прихожей. Звук ломающегося пластика смешивается с визгом сигнализации.

– Мам! – кричит Брент. – Перестань его ломать! – Он вздыхает. – Погоди, Тай. Я сейчас вернусь.

Дым немного рассеивается, и я встаю. У Тая зеленые глаза в коричневую крапинку, как лист, который начал менять цвет.

– Привет. Не ожидал тебя тут увидеть. Ты же Натали, да?

– Да. Я сестра Брента. – Должно быть какое-то правило, запрещающее симпатичным парням появляться без предупреждения. Счастье, что я еще не успела переодеться в стандартный для ночевки с девчонками спортивный костюм и смыть макияж. На мне по-прежнему футболка с эмблемой нашей команды по футболу и джинсы скинни.

Но при этом с волос капает вода, и тушь, наверно, растеклась под глазами, и я теперь похожа на енота. Я явно не в лучшей форме.

Он снимает бейсболку (сегодня с эмблемой «Чикаго Кабс») и пытается разогнать дым между нами.

– Я видел зимнюю сцену, над которой ты работаешь в мастерской Су. Ты потрясающе рисуешь.

– Спасибо. – Так говорят абсолютно все, кто видел мои работы, но его похвала весит чуть больше. – Я рада, что тебе понравилось.

Петуния нарезает круги вокруг куртки Тая, а потом присаживается…

– Нет! Петуния! – Я подхватываю собаку на руки и бегу к двери в сад, стараясь не обращать внимания на боль в лодыжке. Тай смеется. Петуния мочится всю дорогу до двери, так что к тому моменту, как мы оказываемся на улице, делать ей там уже нечего. Она садится на траву и смотрит на меня в полном изумлении. Изо рта торчит кончик розового языка.

– Туалет у тебя на улице. – Я уже миллион раз за неделю произнесла эту фразу. – На улице!

– Она, наверное, испугалась. – Сесили подходит ко мне сзади. – Вообще-то было страшно. Я, кажется, сама немного описалась.

– Я серьезно чуть не позвонила в службу спасения, – говорит Бринн. – Твоя мама по-прежнему машет шваброй и крушит все детекторы дыма в доме, но все, кому повезло не быть детектором дыма, уже в безопасности.

– Туня наделала на куртку Тая. – Я снова корчу злобную гримасу, а собачка по-прежнему улыбается.

– Тай? – спрашивает Бринн.

– Тот новый парень. Он друг Брента.

– Блин. Стремно.

Сесили потирает себе предплечья.

– Если она уже сделала все свои дела, можно мы пойдем в дом? Холодина.

Мы втроем смотрим на Петунию, она смотрит на нас, будто пытается понять, что происходит.

– Думаю, да, она уже готова.

Петуния идет за нами в дом. Внутри пахнет гарью, но видимость улучшилась. Кажется, кризис миновал. Мама выуживает что-то из духовки.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Пицца-роллы. Хотела, чтобы Брент и его друг чем-то перекусили, и совсем про них забыла. – Мама вынимает противень с маленькими обугленными роллами. – Думаешь, этими угольками можно будет воспользоваться летом? – Мама едва слышно усмехается.

Куртки Тая нигде не видно, наверное, он ее поднял. Боже мой. Маме нельзя знать, что Петуния не так уж хорошо приучена к туалету. Надеюсь, она не видела мокрые следы.

Тай и Брент в гостиной обсуждают, какое кино посмотреть.

– Не похоже, чтобы вы к химии готовились, – подкалывает Сесили.

– Да мы несколько часов все это учили, – отвечает Брент. – И заслужили перерыв, особенно теперь, когда наш перекус отошел к праотцам.

Я представляю Тая подружкам, и он спрашивает, не хотим ли мы посмотреть кино вместе с ними.

– Конечно, – тут же отвечает Бринн. Она плюхается на диван прежде, чем кто-то из нас успевает возразить. Сесили усаживается на кушетку, положив ногу на вторую половинку, как будто занимая Бренту место.

– Мне очень стыдно, что такое произошло с твоей курткой, – говорю я Таю. – Правда. Я ее постираю.

– Да ничего страшного. – Он показывает на куртку, которая лежит горкой на полу. – Сопутствующие потери во время сентябрьской атаки пицца-роллов. Повезло, что отделались малой кровью.

Он шутит, но я вся горю от стыда и смущения.

– Нет, я серьезно. – Я хватаю с пола куртку. – Давай я все-таки ее постираю. – Я иду за целлофановым пакетом, чтобы убрать куртку и больше ничего не перепачкать.

Когда я возвращаюсь в комнату, кино уже началось. Бринн и Тай сидят в разных углах дивана, а Сесили все-таки усадила к себе Брента. Единственное оставшееся свободное место – между Бринн и Таем. Я не хочу садиться рядом с Таем. Со всеми бойфрендами у меня всегда все заканчивалось катастрофой, и сейчас у меня вообще нет эмоционального заряда на еще одну. Мама всегда говорит, что встречаться с кем-то в старшей школе – это пустая трата времени. И пока все только подтверждает ее слова, хотя ей я в этом в жизни не признаюсь.

Я беру плед со спинки кушетки и сажусь на пол спиной к дивану.

– Можешь сесть сюда, – говорит Тай. Он показывает на место возле себя.

– Мне и так хорошо. Люблю сидеть на полу.

Бринн смотрит на меня с непониманием.

– Что-что?

– Сидеть на полу полезнее для осанки, – говорю я несколько вызывающе. Насколько я знаю, так и есть. Я переключаю внимание на телевизор и притворяюсь, что мне так комфортно.

Нужно расслабиться и на пару часов полностью отключить мозг. Но, к сожалению, мой мозг как раз начинает разогреваться. Испуг из-за пожара, стыд из-за испорченной куртки… Я чувствую, что со мной что-то происходит. Свет выключен, на экране мелькают кадры скучного кино, а мой мозг начинает разгоняться. Это плохо. Когда мой мозг разгоняется, его бывает очень сложно затормозить.

Почему же я не вывела Петунию до того, как позволить ей зайти в гостиную? Все хорошо, говорю я себе. Все хорошо. Хорошо. ХОРОШО. Сердце несется вскачь, ничего хорошего со мной явно не происходит. Я стараюсь дышать медленно и ровно, чтобы держать пульс под контролем. Мой психотерапевт называет это «квадратным дыханием»: четыре секунды вдыхаешь, потом на четыре секунды задерживаешь дыхание, потом выдох четыре секунды и снова задержка дыхания на четыре секунды. И так несколько раз.

Держись, Натали. Ну же. Не отпускай поводья.

Подружки никогда не видели меня в панической атаке. Я говорю себе: сосредоточься на фильме. Сосредоточься. Это очень интересная история. Ты сможешь удержаться от паники.

Пульс ускоряется. Вместо четырех секунд в «квадратном дыхании» я выдерживаю разве что одну на каждой фазе. Что там вообще происходит в этом фильме? Я понятия не имею. Черт! Натали, забудь про эту систему дыхания. Есть новый план. Дьявол, какой еще новый план?

В комнате довольно темно, но я все равно проверяю, не смотрит ли кто-то на меня. Мой взгляд мечется по комнате, выхватывая и контрастно выделяя какие-то случайные детали: угол телевизора, каминные кирпичи, трещинка в одном из них, книга на полке, фамилия автора книги – ПЕРРИГО, ПЕРРИГО, ПЕРРИГО – протертый участок ковра, застежка-молния на рюкзаке Брента, снова книга. ПЕРРИГО. Снова треснувший кирпич.

От экрана по комнате плывет сверхъестественное голубоватое свечение.

– Я пойду, – бормочу я себе под нос. – Мне надо кое-что сделать. Скоро вернусь.

Все приклеились к экрану и даже не замечают, что я ухожу. А может быть, замечают. Я не уверена.

Я закрываю дверь в спальню и бегу к шкафу. Запираюсь изнутри и сажусь на гору своей обуви, поджав колени к груди. Я закрываю глаза, изо всех сил прижимаюсь ими к коленям. Я такая маленькая, меньше быть просто невозможно.

– У меня все хорошо, – шепчу я. – Хорошо, хорошо, хорошо. – Может быть, если я повторю это много-много раз, это станет правдой? – Успокойтесь, – продолжаю шептать я. – Все в порядке. Эй, успокойтесь! Все хорошо! – С кем я разговариваю? С моими ботинками? С одеждой? С мыслями, которые скачут в моей голове, как шары в лототроне?

Может, у меня тут ботинки бесятся? Я выглядываю из-за коленок и проверяю, все ли в порядке. Все хорошо, хорошо, хорошо. Доктор Вандерфлит говорила, что, когда я начинаю повторять слова или делать какие-то иррациональные вещи, нужно принять дополнительную таблетку. Иногда биполярное аффективное расстройство подается с гарниром из тревоги, бреда и/или паники. Мой мозг умудрился заказать полную тарелку всего. Можно ли назвать разговор с обувью иррациональным? Нет, со мной все хорошо. Я же не думаю, что ботинки меня слушают. Все хорошо.

Тело волна за волной накрывает жар, по спине течет пот. Я прячу голову в темноте между коленями. Сама справлюсь. Все хорошо. Не нужны мне дополнительные лекарства, это все чушь. Ни один из моих друзей не принимает никаких препаратов. Бренту не нужны препараты. Я сама со всем справлюсь. Нужно выложиться на все сто, как говорят в конце соревнований по бегу. Выложись по полной, Натали. Все хорошо.

Иногда меня успокаивает процесс рисования. Хорошая идея – порисовать. Ладно, порисую.

Где у меня здесь включается свет? Вот. Голубая коробка из-под обуви, в которой я храню краски, лежит в обычном месте. За моей спиной полки с одеждой, а колени почти касаются закрытой двери.

Я приоткрываю дверь, чтобы запах быстрее улетучивался. Руки дрожат, когда я открываю первый тюбик. Светящийся фиолетовый оттенок. Я люблю светящиеся краски. Причем всех цветов. В шкафу я пользуюсь только такими. Где крышка от коробки? А, вот она. Ой, кажется, многовато выдавила. Ничего, все пойдет в ход. Нарисую что-нибудь большое. Я направляю кисточку на внутреннюю поверхность двери.

«ВСЕ ХОРОШО», – пишу я печатными буквами. Чуть ниже еще раз: «Все хорошо». На боковой стене шкафа снова, но уже голубой краской: «Все хорошо». Я не мою кисточку, переходя от одного цвета к другому. В шкафу я никогда не мою кисточку. У меня в комнате есть специально отведенное место, где я рисую «по-настоящему», но для таких моментов, как сейчас, у меня есть шкаф. Мир слишком велик. Нужно сделать его меньше. Шкаф – то место, где мир сжимается до меня и моих красок.

Дышу я все еще очень часто. Почему никак не получается твердо держать руку? Буквы скачут, и почерк совсем не похож на мой. Об еще не высохшую краску пачкается одежда, но мне все равно. Хочется закричать, но тогда меня услышат внизу. Голова взрывается от внутреннего крика, и я снова зажимаю ее между коленями и ловлю ртом воздух. Ладно, забудь о буквах. «Все хорошо», – снова шепчу я. Лучше нарисую что-нибудь абстрактное.

На внутренних стенках шкафа уже есть абстрактные миниатюры моего авторства. Краской здесь покрыт каждый сантиметр поверхности. Зеленой светящейся краской я начинаю рисовать абстракцию в самом низу двери. Ярко-зеленые полосы поверх фиолетовых кругов. Я добавляю флуоресцентного белого по краям, чтобы еще сильнее выделить зеленый. Так он еще больше сводит с ума.

Этот белый для меня как наваждение. Он яркий, как молния. На МРТ моего мозга сейчас проявились бы молнии, в этом нет никаких сомнений. У большинства людей в мозгу не бывает молний, а у меня бывают. Одна из белых полос отделяется от зеленого края и убегает на голубой фон картины, которую я нарисовала здесь много недель назад. Молнии не бывают предсказуемыми.

Сердце по-прежнему несется вскачь. Я вся трясусь. Процесс рисования не успокаивает меня, как должен бы. Кисточка падает из руки, на полу образуется клякса из краски. Это ничего. Тут на полу уже много пятен.

Я закрываю дверцу шкафа и выключаю свет. В темноте на меня смотрит только едва различимое сияние флуоресцентных красок. Фиолетовая надпись «ВСЕ ХОРОШО» поверх моей любимой абстрактной работы. О нет. Зачем я это сделала? Я пытаюсь стереть ее рукой, но получается только размазать буквы «Р», «О» и «Ш». Теперь все это выглядит просто нелепо. Круги, полосы, молнии – все расплывается перед глазами. Я снова прячу голову между коленями. Слезы беззвучно стекают мне на джинсы.

С чего это все началось? Неважно. Снежинка, которая запустила лавину. Лавина движется так быстро, что я не могу ею управлять. Дыши, Натали. Можно ли замедлить собственное сердце? Нужно перестать плакать.

Боже, нет, меня сейчас вырвет.

Я выбегаю из шкафа и несусь по коридору. Успеваю включить кран, и шум воды заглушает то, что творится со мной в туалете. Хоть бы никто не услышал.

Когда приступ заканчивается, я вытираю рот туалетной бумагой и оседаю на пол у стены. Вода по-прежнему бежит в раковину. Пот смешивается со слезами.

Нужно было принять таблетки.

Я поднимаюсь с пола и всем телом опираюсь на тумбу с раковиной. Голова опущена, но я с трудом поднимаю глаза на свое отражение в зеркале. После того как меня вырвало, дыхание как будто бы замедлилось и стало регулярным. Тушь размазана, лицо горит. В глазах читается страх, ярость и признание своего поражения. Одними губами я говорю самой себе: «Прости». Отражение искажается, когда я открываю шкафчик с лекарствами. Больше никаких промедлений. Я принимаю таблетки.

Пузырек кричащего оранжевого цвета словно бы насмехается надо мной. Оранжевый цвет я теперь люблю меньше всего. На этикетке значится мое имя, а под ним – название препарата. Меня бесит, что мое имя и это название напечатаны прямо друг за другом, как будто неразрывно связаны. Не должно мое имя быть связано с каким-то дурацким лекарством. Я открываю крышечку с защитой от детей и высыпаю таблетки в ладонь. Эти белые пилюльки овальной формы такие маленькие и легкие, в жизни не подумаешь, что они так сильно воздействуют на человеческий организм. Но по опыту я точно знаю, что это так.

Я открываю кран и наливаю немного воды в чистый пластиковый стаканчик, который храню возле раковины. На ладони я оставляю всего одну таблетку, и даже ее подумываю разломать пополам. Стала ли бы я чувствовать себя вполовину ненормальной, если бы мне нужна была только половинка таблетки?

Мое дыхание еще полностью не установилось. Я точно знаю, что мне нужна целая таблетка. Я набираю в рот воды и кладу туда таблетку, стараясь попасть сразу в центр получившегося водоема так, чтобы она не касалась моего языка, внутренней поверхности щек или нёба. Тогда я смогу притвориться, что просто пью. Как будто бы никакой таблетки во рту и нет. Я проглатываю воду и пилюлю, убираю пузырек обратно в шкафчик для лекарств и обещаю себе, что долго еще им не воспользуюсь.

Я обрызгиваю лицо водой, чтобы немного успокоиться, но достаточно ли этого, чтобы вернуть себе нормальный вид? Я пытаюсь улыбнуться своему отражению в зеркале. Улыбка выходит плоской и вымученной. Возможно, спасет макияж. Почти твердой рукой я наношу на ресницы свежий слой туши. Туня лает у задней двери в сад. Сколько она уже так лает?

Когда я впускаю ее в дом, Туня сразу мчится в гостиную, чтобы снова присоединиться к компании.

– Ты как там? – кричит Сесили из комнаты.

– В полном порядке. – Голос немного дрожит, но никто не обращает на это внимания.

– Ты все самое интересное пропустишь, – говорит Бринн. – Поторопись!

Я занимаю свое место на полу, и Туня тут как тут, прыгает мне на колени. Я подтягиваю колени к груди и делаю вид, что мне очень интересна «Матрица».

– Где ты была? – спрашивает Сесили.

– В туалете.

И я не вру.

Сесили мне верит. Бринн с головой ушла в мир кино. Брент встречается со мной взглядом, и в его глазах мелькает печаль. Потом он говорит, что пойдет сделает всем попкорн.

Тай слегка толкает меня ногой, и я поднимаю на него взгляд. Одними губами он спрашивает: «Ты норм?», – и я киваю в ответ. Возможно, он обратил внимание на пятно краски у меня на джинсах, но я не уверена, что его можно рассмотреть в темноте. Я переключаю внимание на экран телевизора прежде, чем он находится что ответить. Моя голова повернута в сторону экрана, но смотрю я на ступню Тая. Она зависает в воздухе, словно Тай хочет еще раз меня толкнуть, но потом передумывает, и ступня опускается на пол.

Не исключено, что Туня сейчас заснет у меня на коленях. Я целую ее в лоб и шепчу:

– Все хорошо.

В понедельник в школе все кажется обычным. Значит ли это, что я хорошая актриса, или мои подружки знают меня не так хорошо, как я думала?

– Как меня достали университетские регистрационные формы, – говорит Бринн после уроков. – Если придется еще раз писать эссе на тему «Мои будущие цели и амбиции», клянусь, я откажусь от дальнейшей учебы и до конца своих дней буду работать в «Макдоналдсе». Кто тут против картошки фри? – Она берет одну у Сесили, сидящей рядом с ней в столовой.

– Это картошка с обеда, – говорю я. – Она уже успела стать отвратительной.

– Никогда она не бывает отвратительной, – говорит Сесили, – и мне надо все доесть прежде, чем я попаду домой. Отец ненавидит жареное во фритюре. – Она засовывает в рот сразу три палочки картошки фри. – Приемной комиссии же понравится, что я начала программу первой медицинской помощи еще в школе, так? Это будет плюс.

– Вряд ли, если они узнают, как ты уважаешь жирную пищу, – отвечает Бринн. – Ты же ходячая реклама сердечных заболеваний.

Сесили съедает еще палочку.

– О, у меня точно будет работа.

Пачка чипсов «Доритос», которые я захватила, чтобы съесть после уроков, громко шуршит, когда я ее открываю. Сесили попадет в хороший университет, а возможно, даже получит грант на обучение. А я? В лучшем случае это спорный вопрос. Особенно, если мне не удастся как следует подготовиться к выставке «Арт-Коннект». Я вспоминаю о панической атаке, которая случилась в пятницу вечером, и поеживаюсь. К первому ноября необходимо взять свою жизнь под полный контроль. Я смотрю на своих подружек и думаю, что произошло бы, расскажи я им правду. Что, если сейчас я могла бы обсудить с ними не картошку фри и университетские заявки, а таблетки, лежащие в кармане рюкзака, или реальную причину аварии? Разумеется, они поддержали бы меня, ведь так? Я знаю их с самого детского сада. Они для меня как члены семьи.

Моя настоящая семья не знает, как справляться с моими ментальными проблемами. Брент однажды зашел ко мне в комнату во время серьезной панической атаки, и до сих пор у него на лбу красуется шрам от туфли на шпильке, которой я в него швырнула. В свою защиту скажу, что он постоянно просил меня успокоиться, как будто мне самой этот выход не приходил в голову, и поскольку я расстраивалась все сильнее и сильнее, он в конце концов выдал: «Нат, какого хрена с тобой творится? Ты же абсолютно психованная».

Раньше он так со мной никогда не разговаривал. До этого самые серьезные ссоры у нас случались из-за того, с чем взять пиццу, или кто сегодня возьмет машину. На секунду я перестала плакать, потому что остолбенела от его тона, но потом заплакала еще сильнее. Сказала, что он худший брат на свете, подняла с пола туфлю и бросила прямо ему в лицо. Не буду спорить, это было глупо, но в тот момент мне показалось, что я вот-вот умру. Попробуй действовать логически, когда ты на сто процентов уверен, что сейчас умрешь, я на тебя посмотрю.

Мама считает, что в тот день он ударился головой о дверцу кухонного шкафчика. Не знаю, почему он ей все не рассказал, мы об этом случае больше не вспоминали. С тех пор, когда Брент слышит, что я плачу, он просто делает музыку погромче и запирает дверь, чтобы ничего не слышать. Так нам обоим проще.

Если даже семья меня не поддерживает, наверное, слишком самонадеянно считать, что этим будут заниматься мои подруги. Но с каким облегчением я поделилась бы секретом даже хотя бы с ними двумя. Так мне не пришлось бы нести этот груз одной. Я делаю глубокий вдох, взвешивая в голове все за и против.

Сесили встает и расправляет складки на розовых спортивных шортах.

– Я в них жирная?

Ясно, сегодня неподходящий день для серьезных разговоров. Тем лучше. Все равно я не знаю, с чего начать рассказ.

Так что я с радостью отвлекаюсь от своих забот и сосредотачиваюсь на шортах:

– Твоя задница – произведение искусства. Ни одни шорты на свете не способны сделать тебя жирной.

Кажется, мои слова ее не убеждают. Она думает, я сказала бы так про любые шорты (и это чистая правда). Шорты так коротки, что всем и каждому становятся видны ее идеальные загорелые ножки во всей длине. Вообще несправедливо: она ест сколько хочет, а ноги у нее по-прежнему идеальные. Она стоит перед шкафчиком с кубками и вымпелами и пытается рассмотреть свой зад в отражении.

– Там холодно? Куртку брать? – спрашивает она.

– Господи, – внезапно вспоминаю я, – вы в жизни не поверите, что случилось с курткой Тая.

– Какой еще курткой? – спрашивает Бринн.

– Той, на которую написала Петуния. – Меня начинает подташнивать от одного воспоминания, и тошнота усиливается, когда я продолжаю: – В химчистке в ней проделали дыру.

– Что-о? – Сесили перестает восхищенно рассматривать свой зад и садится. – Ты, наверное, шутишь.

– Да если бы.

В химчистке мне сказали, что с курткой работал новенький парень, и он взял состав для мебельной обивки, а не тот, что для одежды, более деликатный. Или что-то такое. Я была в таком ужасе, что плохо всю эту историю поняла.

– Куртка сейчас у меня в машине, – говорю я. – Что мне делать? Отдать ему испорченную вещь или выбросить, а Таю предложить денег на новую?

– А куртка была дорогая? Что, если дизайнерская? – Бринн выглядит озабоченной, но блеск в глазах ее выдает: она страсть как любит драму.

– Надеюсь, что нет. Мне отдали взамен пятьдесят долларов компенсации, но я не знаю, сколько может стоить его куртка.

– А ты ему уже сказала? – Сесили убирает волосы в пучок.

– Не-а. У меня его номера нет. Но сегодня мы с ним увидимся в студии у Су, тогда и расскажу.

Желудок снова сводит судорогой.

– А ты отрепетировала, что скажешь? – спрашивает Бринн.

– Нет, не репетировала. Я вообще старалась об этом не думать.

Черт, может, и правда надо было порепетировать? Сесили и Бринн точно это сделали бы. Блин. Что-нибудь придумаю, пока еду в студию.

– Куртка в любом случае была уродская, – говорит Сесили. – Работники химчистки ему типа одолжение сделали.

– Отличная идея, – отвечаю я с сарказмом. – Может, с этого и начну. Мол, привет, помнишь свою страшную куртку? Она испорчена. Не стоит благодарностей.

Сесили смотрит на фитнес-браслет, уточняя время.

– Три двадцать восемь. Пора идти на тренировку по чирлидингу. До скорого. Удачи с Модным Капитаном. – Она трусцой бежит к выходу и издалека бросает упаковку из-под картошки фри в мусорную корзину. Некоторые парни смотрят ей вслед. Мы с Бринн все еще наблюдаем за молчаливым фан-клубом Сесили, когда к нам подходит Элла.

– Привет.

Она небрежно бросает рюкзак на пол и садится на него. Сегодня на ней черные леггинсы с узором из роз, фиолетовая юбка и ярко-зеленое поло. Очень кричащий прикид. Она явно попыталась приручить свои волосищи и собрать их в хвостик, но многие кудряшки успешно вырвались на свободу.

– Ой, привет.

Я немного напугана.

Бринн ничего не понимает. Мы со многими болтаем после школы, но никто из этих людей не одевается так, как Элла. Я не уверена даже, что Бринн знает ее имя.

– Это Элла, – говорю я. – Ты же ее знаешь, да? Это сестра Хлои.

– Привет, Элла…

Бринн быстро умолкает, явно надеясь, что Элла объяснится и расскажет, почему она здесь уселась.

Элла кивает и салютует Бринн (неужели она и правда салютовала?), а потом поворачивается ко мне:

– Нормально, если я к тебе сегодня зайду? У меня нет домашки.

– У меня вечером рисование.

– До скольки?

– До шести.

Она кивает.

– Клево, тогда я зайду примерно в шесть пятнадцать, так?

Бринн кашляет, но я знаю, что она пытается кашлем замаскировать смешок. Я бросаю на нее красноречивый взгляд.

– Сегодня не получится, после студии я буду ужинать, делать домашку, а еще мне надо посидеть с университетскими регистрационными формами.

Элла вздыхает, как будто я доставляю ей массу неудобств.

– Тогда завтра?

– Завтра у меня физиотерапия.

Прошло два месяца, но только сейчас все части моего тела возвращаются к нормальному функционированию. Про мозг такого сказать нельзя, но он и до аварии не функционировал как положено. За последний год я сменила нескольких психотерапевтов, кто-то помогал больше, кто-то меньше. У нас с психотерапией странные отношения. Меня бесит, что она мне необходима, но я знаю: без нее мне никак.

– Когда же тебе удобно, чтобы я пришла? – спрашивает Элла. – Ты одна из тех, кто все планирует наперед, что ж, понятно. – Элла вынимает ежедневник и открывает его наобум. – Четырнадцатое октября подойдет? Я в этот день свободна, видишь?

Она протягивает мне ежедневник и показывает, что клеточка 14 октября (до которого еще больше двух недель) совершенно пуста. Она что, издевается надо мной?

– Наверное, у меня и раньше получится, – говорю я. – Как насчет четверга?

Она перелистывает ежедневник на ближайший четверг, потом что-то царапает на странице и говорит:

– Нет, прости, в этот четверг у меня все занято.

Элла показывает мне страницу в качестве доказательства. Наспех печатными буквами через всю страницу написано: ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ ДЕЛА.

Бринн смеется.

– Это просто шутка, – говорит Элла. – В четверг нормально. Буду у тебя в четыре. Но на четырнадцатое октября можно все же время забронировать?

– Конечно.

Каждый раз, когда я общаюсь с Эллой, выходит суперстранно, но меня это общение поразительно бодрит. Кажется, для нее просто не существует правил социального взаимодействия.

– Отлично. – Она возвращается к обозначенной дате и пишет: «Обсудить с Петунией грядущие выборы. Встреча у Натали».

– Грядущие выборы?

– Ну я же не буду писать в ежедневнике «Поиграть с собачкой». – Элла закатывает глаза. – Мне же не пять лет в конце концов. Кроме того, я, скорее всего, и правда обсужу с Петунией выборы. Я каждый год это делаю. И она всегда согласна с моим мнением.

Брин наклоняется к Элле и смотрит, что написано в ежедневнике на соседней странице.

– Тринадцатое октября – Национальный день йоркширского пудинга? – читает она запись, сделанную светящимися фиолетовыми чернилами.

– Ага. Великий праздник. Только подумай. Как часто ты находишь время посидеть и насладиться йоркширским пудингом?

Мы с Бринн переглядываемся. Бринн вообще знает, что такое йоркширский пудинг? Я понятия не имею. Она пожимает плечами.

– А что такое йоркширский пудинг? – спрашиваю я.

– Ты что, никогда не ела йоркширского пудинга? – Элла очевидно потрясена. Потом изумление исчезает без следа. – Я тоже. Даже примерно не представляю. Увидела в интернете в разделе «Случайные праздники» и в этом году решила отпраздновать. Такое у меня культурное событие октября.

Бринн, кажется, заинтригована.

– У тебя каждый месяц по какому-то культурному событию?

– Пока нет, но в октябре будет. Приглашаю, если вам интересно. Как говорят, «приглашаю со своей выпивкой», но у нас вместо выпивки будет йоркширский пудинг. Мне пора. Увидимся в четверг, Натали.

Элла берет свой рюкзак и уходит так же быстро, как пришла.

– Странная девчонка, – говорит Бринн, когда Элла отходит достаточно далеко, чтобы не услышать.

– Знаю, но в то же время она просто потрясающая. Ну то есть представь себе День йоркширского пудинга! В твоем ежедневнике. – Я выхватываю ежедневник Бринн из ее открытого рюкзака и пролистываю несколько страниц. – У тебя тут только домашние задания и что-то про конкурс на звание королевы красоты. А в жизни Эллы есть перчик. В ней есть место Дню йоркширского пудинга.

– И в моей жизни есть перчик! – начинает оправдываться Бринн и выхватывает из моих рук ежедневник. – Смотри, у меня на следующей неделе будет коллаборация с парнями из футбольной команды для видео на ютьюбе. А еще… – Она открывает свободную страницу и неряшливо пишет. – Второго февраля у меня будет, скажем, День поп-музыки.

– Вечеринка у тебя дома. Старые добрые концерты со щетками для волос вместо микрофонов?

– Супер. Так и запишу. – Бринн что-то снова пишет в ежедневнике, пока я стряхиваю остатки «Доритос» себе в рот.

– Мне пора на рисование. Близок час расплаты за куртку.

Я в очень смешанных чувствах: радость от предвкушения еще одной встречи с Таем переплетается со страхом сказать ему правду. Я и раньше не была уверена, что он обо мне думает, но, надеюсь, если он все-таки думал что-то хорошее, мои сегодняшние новости не заставят его передумать.

Мои одногруппники уже работают, когда я захожу в студию. Тай моет палитры, стоя возле раковины. Он кивает мне в знак приветствия, вздергивает вверх подбородок, как парни здороваются друг с другом в коридоре.

Поверить не могу, что мне сейчас придется признаться в фиаско с химчисткой. Наверное, он думает, что куртка у меня в рюкзаке. Может быть, хочет пойти в ней сегодня домой. О нет. Заметно ли ему, как я краснею? Я не из тех девушек, на чьих щеках выступает симпатичный румянец, как у героинь кинофильмов, которые опускают ресницы и краснеют исключительно деликатно. Нет, на мне краснота проступает пятнами, как будто это какое-то раздражение или сыпь.

Какая нелепость. Это что же, достаточно одного дружеского кивка головой со стороны прикольного парня, чтобы я вся покраснела с головы до пят, как при скарлатине?

Я как можно скорее прячусь за свой мольберт.

Погодите-ка, а я ему вообще в ответ-то кивнула? Кажется, нет. Теперь он подумает, что я его игнорирую. Я поднимаю взгляд, чтобы исправить эту оплошность, но Тай уже снова моет палитры. Поздно. Окошко возможностей для меня захлопнулось.

Жаль, что у меня не скарлатина.

Чем больше я думаю о том, что сказала про его куртку Бринн, тем больше завожусь. Что, если это была единственная в своем роде куртка? К моей маме в магазин иногда попадают дизайнерские вещички, которые выглядят как барахло с дешевой распродажи, а потом продаются больше чем за тысячу баксов. Я понятия не имею, как в таком разбираются. Мама в этом мастер, но я не переняла вместе с ее генами способность с ходу определять вещи известных марок.

Ну, сегодня у него на футболке неизвестная мне музыкальная группа, сзади перечислены даты концертов в туре, состоявшемся в 1972 году. Винтажная, но вряд ли дизайнерская.

Но опять же: что, если дизайнер задумал ее как винтажную футболку с афишей концертного тура?

Я в полной заднице. Но на пару часов свой момент унижения я все же могу отложить, так ведь? Рисование дает мне хотя бы такую передышку. А может быть, мне удастся игнорировать его до конца моих дней. Сегодня я уже разок его проигнорировала, и пока все идет нормально.

Я тихонько беру бумажную палитру, не желая беспокоить Джилл, которая работает над своим кузнечиком. В студии есть профессиональные палитры, но я всегда предпочитаю бумажные. Ими я постоянно пользуюсь у себя в шкафу с седьмого класса.

Акриловые краски солнечно-желтого оттенка, киноварь и охра великолепно гармонируют. Прежде чем перенести их на холст, я хочу немного поизучать их на своей бумажной палитре. Это займет всего несколько минут. Су не будет против.

Я не успеваю опомниться, как половина палитры уже красная. Потом я плавно превращаю красный в оранжевый, который в свою очередь сходит на нет и перетекает в белый (в саму палитру). Наношу несколько капель желтой краски на красное пятно. Чистой кисточкой приделываю желтым каплям хвостики, словно это кометы, выныривающие из красноты. Выцветание движется в одну сторону, но у моих желтых комет свой взгляд на вещи. Добавляю немного разбавленного желтого и переворачиваю палитру, чтобы капля стекла вниз.

Я сижу с этим целую вечность. Может, добавить еще воды? Хм-м, когда остановится эта капля?

– Чем ты занимаешься? – шепчет Су мне на ухо.

Я подскакиваю и роняю палитру. Вот и остановилась моя капля.

– Ну, я… Я немного разогреваюсь. Это такой абстрактный проект.

Су смотрит на коллаж из красного, оранжевого и желтого, как будто не понимает, что я пытаюсь сказать.

– Но он на бумажной палитре.

– Так и есть. – Теперь это все кажется ужасно глупым. – Извините, я возвращаюсь к своей картине.

– Получилось неплохо, – говорит Су, склоняя голову на бок. – Но настоящему искусству не место на бумажных палитрах.

Мне хочется возразить, что она сама никогда не позволяет мне рисовать абстракции на холсте, потому что я все время занята одними только пейзажами, но Су знает, что делает. Я сделаю все возможное, чтобы попасть в Кендалл. Возможно, я начну рисовать абстрактные работы, когда стану известной художницей.

Абстракция дает мне возможность изобразить на бумаге эмоции. Другие художники рисуют то, что можно увидеть при помощи глаз. Некоторые художники-абстракционисты, например, Пабло Пикассо или Сай Твомбли, берут то, что существует в реальном мире, и искажают до неузнаваемости. Цвета танцуют по холсту самым неожиданным образом. Создается впечатление, что абстракционисты умеют выходить в другое измерение. Вместо того чтобы жить тут, они живут «там». Мне нравится это «там». Иногда мне кажется, что мой мозг всегда жил где-то «там».

Прежде чем начать работу над картиной, я пишу свои инициалы желтым рядом с одной из желтых полосок на бумажной палитре. Положу ее к растущей кипе абстракций, которые храню в шкафу. Это будет уже восемнадцатая абстрактная работа на бумажной палитре. Раньше я их выбрасывала, но недавно начала собирать. Может быть, однажды наклею в комнате вместо обоев.

Возвращаюсь к своей зимней сцене. Я столько часов с ней провела, что, кажется, уже успела стать ее частью. Практически ощущаю кусачий мороз и запах дыма, поднимающегося из трубы коттеджа. Примерно через полчаса Су подходит ко мне, чтобы посмотреть, как движется работа.

– Мне нравятся доказательства ветреной погоды. – Она указывает на мужчину, который тащит к домику дрова. Шарф развевается сзади, а сам он наклоняется вперед, чтобы уберечь лицо от ветра. – Движение отличное. Проблема в дыме из трубы. – Я сразу понимаю, о чем она: дым из трубы идет почти вертикально.

– Ой, вы правы. Спасибо, я исправлю. – Дым из трубы исправить куда проще, чем переделывать целого человека. Плюс мне хочется, чтобы чувствовался ветер и ощущалось движение. Сделать так, чтобы плоское изображение производило такое впечатление, будто в нем есть движение, – задача настоящей волшебницы.

Су осматривает всю картину как единое целое.

– Очень хорошая, – шепчет она. – Возможно, она будет одной из картин, которые попадут на «Арт-Коннект».

К концу занятия я почти заканчиваю свой зимний пейзаж. Когда кладу холст на стол на просушку, я замечаю, что Тай что-то рисует в уголке. Как давно он там сидит? Он надел кепку козырьком назад и, прищурившись, склоняется низко к холсту. Что он там рисует? Словно чувствуя мой взгляд, Тай поднимает глаза.

– Ой, прошу прощения, – говорит он всем присутствующим сразу. – Я не понял, что урок окончен. – Он вскакивает с места и идет за влажными салфетками. – Давай я возьму, – говорит он Карлу и берет из его рук палитру. – Мне ровно за это и платят.

Он быстро перемещается по студии, помогая другим людям убрать свои рабочие места. Раньше у нас никогда не было никакого помощника, но я лично не жалуюсь.

Нужно сказать Таю про его куртку. Знаю, что нужно. Избегать его до конца своих дней – не очень хорошая идея, так ведь? Но сейчас он занят. Моему чувству собственного достоинства остались считаные минуты.

Ожидая, пока он освободится, я тайком заглядываю в угол студии, где он сидел. И его картина – это просто восторг. На ней крупным планом изображен глаз, но сбоку, а не анфас. Глазное яблоко повернуто, глаз смотрит на художника. В одном месте изображение немного смазанное, как будто Тай хотел нарисовать слезу. Глубокая работа. Надолго цепляет взгляд и остается в памяти. Тим и Карл рисуют конфеты и фрукты. Почему Тай решил изобразить этот глаз? Пока он вытирает стол, я отхожу от его картины, прежде чем он заметил, что я любопытствую.

Теперь я неуклюже стою посреди студии и не знаю, что делать. Все одногруппники уходят.

– Ты идешь, Нат? – кричит Джилл. Старр стоит рядом с Джилл, поправляя красно-желтый шарф.

– Да-да, – говорю я и поворачиваюсь к Таю. – Ты скоро освободишься? Мне надо кое-что тебе сказать по поводу куртки.

Тай прерывается и оценивает, сколько столов ему еще осталось протереть.

– Я выйду минут через десять, идет? Ты не торопишься?

– Нет, буду ждать на улице.

Когда Тай наконец выходит из здания, направляясь к моей машине, я начинаю говорить прежде, чем он успевает открыть рот.

– Короче. Куртки твоей у меня нет. Это, скорее всего, очевидно, ведь в руках у меня ее нет. Но дело в том, что ее и не будет. Ни на следующей неделе, ни в принципе никогда. – Бринн была права. Надо было отрепетировать.

– В принципе?

– Ну нет, не в принципе. Не знаю, почему я упомянула какие-то принципы. Просто в химчистке куртку как-то типа продырявили.

– Как-то типа? – Кажется, ему становится весело.

Да черт. Я краснею. Как при скарлатине. Выгляжу предельно по-дурацки.

– Да нет. Они ее реально продырявили. Использовали состав для мебельной обивки, а не для верхней одежды. Но в качестве извинения и компенсации они передали тебе пятьдесят долларов. – Я протягиваю ему конверт, он уже немного влажный, настолько долго я держала его в руке и нервничала. – Не знаю, хватит ли этого, но я, если что, тебе все отдам. Мне очень жаль. – Я морщусь. Ожидаю, что его лицо вот-вот исказится от грусти или злобы.

Умоляю, только не говори, что это была куртка от «Гуччи». Если он скажет, что это так, я немедленно вернусь в режим «избегать его до конца моих дней», чтобы не выплачивать разницу.

Тай ставит рюкзак на землю и открывает конверт.

– Ты не шутишь? Реально пятьдесят долларов?

– Да. – Я не могу прочитать его выражение лица. – Это много или мало?

– Серьезно? – Тай начинает смеяться. – Да я купил ту куртку на гаражной распродаже за один бакс.

Теперь уже и я смеюсь.

– Да быть не может. Что, правда? Она не… дизайнерская? – Фух, пронесло. Впервые с начала этого разговора я делаю полноценный вдох.

Тай жестом показывает на свои рваные джинсы и футболку с принтом музыкальной группы.

– Натали, разве я выгляжу как парень, который носит модные дизайнерские куртки?

– Да откуда я знаю! Справедливости ради скажу, что сейчас многие дизайнеры выпускают коллекции рваных джинсов и винтажных футболок.

– Засчитывается. – Тай снимает бейсболку. – Единственная одежда, на которую я трачу приличные деньги, – это бейсболки. Эту я купил, когда «Джайентс» выиграли в Мировой серии в две тысячи четырнадцатом году.

– Почему именно бейсболки?

Он смотрит на кепку так, словно на ней написан ответ. Потом пожимает плечами.

– Не знаю. Люблю бейсбол. А когда я что-то люблю, мне всегда мало. В прошлое Рождество моя любопытная двоюродная бабуля спросила, влюблен ли я. И я сказал, мол, да, и сразу в две вещи: в бейсбол и в акриловые краски.

– Довольно редкое сочетание, – смеюсь я.

Он надевает кепку обратно.

– Страсть вообще редко поддается логике.

Это звучит почти поэтично. Что это за парень? Нужно поддерживать этот разговор, ведь я так не хочу, чтобы он уходил.

– А сколько у тебя бейсболок?

Он смеется и смотрит в небо.

– Так, ну, в Главной лиге бейсбола тридцать команд. У каждой команды минимум по две форменных бейсболки. Значит, нужно двадцать девять на два… Пятьдесят восемь? У меня сейчас в районе сорока.

– А почему двадцать девять, а не тридцать?

Он хитро улыбается мне.

– Терпеть не могу «Янкиз».

У него просто нереальная улыбка. Вижу ее и сама не могу сдержать улыбку. Я опускаю взгляд, стараясь скрыть тот факт, что сама улыбаюсь как идиотка, но, блин, я только что узнала, что мне не придется покупать дорогущую куртку, и к тому же у него такая заразная улыбка. Разве можно меня винить?

– Так ты не злишься из-за куртки?

– Злюсь? Да я благодаря тебе сорок девять долларов заработал. Я тебя благодарить должен.

Я смеюсь и сажусь на бампер своей машины. У меня такой груз с души упал. Ветер шуршит в деревьях и срывает листья.

– Кстати, твоя картина с глазом мне очень понравилась.

Он снимает и снова надевает бейсболку ровно под тем углом, как было.

– Видела, да?

Улыбка исчезает (вернись!), взгляд блуждает по верхушкам деревьев.

– Да. Очень красиво.

Неужели эти слова его не радуют?

– Спасибо.

Кажется, что разговор окончен, но я не даю ему утихнуть.

– Почему глаз?

– Да нет особой причины. Просто хочу лучше рисовать глаза, наверное, так. – Теперь он опускает взгляд на ботинки.

Что я не так сказала? Я запахиваю куртку, потому что внезапно ощущаю холод. Может быть, это очень личный вопрос? Попробую другую тему.

– Как давно ты рисуешь? Хочешь учиться на художника?

Тай смеется, как будто я спросила его, не король ли он Англии.

– Что? Учиться на художника? Не бывать такому. А жаль. – Он вздыхает и впервые встречается со мной взглядом с тех пор, как я завела разговор про его картину. – Я получаю диплом младшего специалиста по бухгалтерии, а непрофильный предмет – химия.

– Фу, – вылетает у меня изо рта, прежде чем я успеваю опомниться. – И близко не художественные специальности.

– Я в курсе, – закатывает глаза Тай, – и я это все ненавижу.

– Поправь меня, если я не права, но мне казалось, в колледже можно выбирать профильные предметы.

– Да, но только не в том случае, если за твою учебу платят родители. Они хотели, чтобы я стал бейсболистом, и я неплохо справлялся в школе, но гранта на дальнейшее обучение не получил. Так что теперь мама хочет, чтобы я стал бухгалтером, а папа – химиком, как он сам. Мы согласились, что я выбираю профильной одну специальность и непрофильной – вторую. А потом я выберу, что из этого мне больше нравится в качестве карьерного пути.

– Довольно короткий поводок.

Тай пожимает плечами.

– Я учусь за их счет.

– Но разве они не видят, как ты хорошо рисуешь? – Я говорю это, а сама вспоминаю свои ссоры с мамой. Я очень хорошо его понимаю.

– Ну, говорят, что это милое хобби для старшеклассника. Но теперь, когда я поступил в колледж, настало время засучить рукава и смело приняться за то, что сможет меня прокормить. А художники живут в переулках, питаются плесневыми хлебными корками и попрошайничают, чтобы заработать на наркоту и краски.

Я смеюсь, а Тай продолжает:

– Ну правильно, ха-ха. Все это, конечно, забавно, если не считать, что это прямая цитата.

– Да ладно, – говорю я. – Это же полный угар.

В конце концов он тоже начинает смеяться, но даже в смехе слышится разочарование.

– Вот так. У меня особенные родители. Они не знают, что я устроился на работу в студию Су. Думают, нашел подработку в химической лаборатории.

– Серьезно?

– Ага. Это для меня единственная возможность заниматься искусством. Я работаю на Су, а взамен она разрешает мне пользоваться пространством студии. Она хочет выставить мои работы на «Арт-Коннекте», а еще постоянно дает мне важные советы, а это, скорее всего, стоит куда больше, чем то, что я здесь зарабатываю. Ее уроки недешевые.

– Знаю. Я на них грант получила.

– Повезло тебе.

Снова возникает пауза. Жаль, что я не знаю, что сказать. Я могу болтать с ним, сколько ему угодно. Я нарушаю молчание, пока оно совсем не затянулось:

– Мне пора. На мне сегодня ужин.

– Ты такой же талантливый повар, как твоя мама?

– Даже лучше. Когда я готовлю, сгорает целый квартал.

– Ну что же, – говорит Тай и надевает на плечи рюкзак. – Тогда я рад, что живу на другом конце города. – Он улыбается. (Улыбка вернулась!) Из-за его ямочек сердце в груди делает кувырок.

– Да, ты везунчик. Спасибо, что с пониманием отнесся к истории с курткой.

– Это тебе спасибо за пятьдесят баксов. Куплю на них плесневых горбушек, наркоты и красок. Увидимся на следующей неделе.

Тай кивает мне, и на этот раз я не забываю кивнуть в ответ.

Он делает несколько шагов, но потом останавливается и оборачивается.

– Кстати, хорошо нарисованный глаз может рассказать историю лучше целого романа. Достаточно посмотреть на «Мону Лизу», «Девушку с жемчужной сережкой» или любую картину Маргарет Кин. Глаза – это место, где оживает искусство. Мне хочется научиться его оживлять.

Я поднимаю взгляд от ключей и смотрю на него не отрываясь. Это что, сон, в котором я встречаю парня, понимающего меня и мою одержимость искусством, но потом осознаю, что это снова мой мозг чудит? Мозг, если я через пять минут проснусь и этого парня в природе нет, ты у меня пожалеешь.

Тай вынимает свои ключи от машины из кармана и говорит:

– Ну все. Обычно я такого никому не говорю. Когда я произнес что-то подобное в присутствии отца пару лет назад, он сказал, что я «какой-то мямля», и заставил весь день колоть с ним дрова. Ты художница, ты, возможно, меня поймешь. Или нет. И то, и другое принимается.

Он идет к своей машине, не давая мне шанса что-то ответить.

Так-так. Кажется, он существует в реальности. Мозг его не придумал. Это одновременно самая вдохновляющая и вселяющая самый большой ужас мысль за всю неделю.

– Тебе нужно замутить с Таем, – говорит Сесили. – Сама подумай, эта история с глазами! Он тебе открылся. Пустил тебя к себе в душу.

– О боже! Мы это уже обсудили, – говорит Бринн.

Субботнее утро, мы только что проснулись, и Бринн лежит в спальнике и смотрит на потолок моей гостиной.

– Ни в какую душу он ее не впускал, – продолжает Бринн. – Разговор шел про его картину. Это картина, не предложение руки и сердца.

– Но в этом было что-то большее. – Сесили проводит рукой по волосам. – Он поделился с ней проблемами с отцом. Показал себя с уязвимой стороны. Как котик, который переворачивается на спину, чтобы ты могла погладить ему пузо.

– Не может быть, чтобы ты всерьез сравнивала парня с котом, – говорит Бринн. – Совсем чокнулась. Понятия не имею, откуда у тебя вечно столько ухажеров.

С парнями Сесили ведет себя строго по формуле: вводишь значения «А» и «В» – и в результате получаешь «С». Почему-то мне кажется, что отношения с Таем не уложатся в эту формулу из учебника. И на кота он совсем не похож. Наверное, не надо было ничего рассказывать подружкам. Они раздуют эту историю до предела, а мне сейчас такая драма в жизни вовсе ни к чему.

Туня в моей комнате начинает тявкать.

– Так, ее надо вывести. Сейчас вернусь.

Я вылезаю из уютного и теплого спального мешка, дома прохладно. Мама никогда не включает отопление, пока температура на улице не упадет ниже десяти градусов. Сейчас середина сентября и довольно холодно, но этого еще недостаточно.

Мои таблетки стоят на прикроватном столике, так что я решаю принять их перед прогулкой. Петуния так рада меня видеть, что начинает лаять еще громче.

– Тихо, тихо, малышка. Ты всех разбудишь.

Но она все лает. Я быстро проглатываю таблетки и бросаю пузырек на кровать. Петуния тут же подпрыгивает с явным намерением их заграбастать.

– Это тебе не игрушка! – Я хватаю ее за поводок и веду к лестнице. – Глупая ты собака. Почему бы тебе лучше не жрать мои тетради с домашней работой, как делают все нормальные собаки? Ты же жрешь только ботинки, провода от выпрямителя и другие вещи, которые мне нужны.

Не успеваю я поставить Туню на землю, как она срывается с места. На травинках сверкает холодная роса. Небо голубое с неровными пятнами облаков, как будто кто-то попытался стереть солнце, но не смог сделать это незаметно. Туня прыгает прямиком в листья, которые вчера сгреб в одну кучу Брент. Потом выныривает, преисполненная чистого счастья, и начинает в них валяться. Внезапно она останавливается, вспоминает, что хочет в туалет, и убегает на лужайку. По крайней мере, я не такая сумасшедшая, как моя собака.

– А что на завтрак? – спрашивает Сесили, когда я возвращаюсь. Она любит есть в моем доме. Обычно ее завтрак состоит из протеинового коктейля и горстки ягод. В моей семье глубоким почтением пользуется сухой завтрак в виде цветных колечек и донатсы, если, конечно, Брент не встает к плите.

– Возможно, мне удастся уговорить Брента сделать омлет, если ты готова подождать, когда он проснется.

– Звучит клево, – отзывается Сесили. – До сколь-ки он спит?

– Обычно примерно до десяти.

Бринн смотрит на часы на экране смартфона. Девять ноль семь.

– Господи, еще целая вечность. А что еще мы можем съесть?

– Я лично и подождать могу, – говорит Сесили, сворачивая спальник. Не сомневаюсь, она сейчас пойдет расчешется и почистит зубы в ожидании Брента. Ей хочется выглядеть «небрежно» и «естественно», как будто можно небрежно и естественно просыпаться с аккуратной прической, ментоловым дыханием и в симпатичной футболочке, надетой поверх бюстгальтера пуш-ап. Мы с Бринн пытались ей объяснить, что так не бывает, но Сесили, кажется, все равно. Еще мы пытались донести до нее, что Брент уже видел естественное состояние ее волос после пробуждения и в курсе, какое у нее несвежее дыхание по утрам, потому что мы практикуем совместные ночевки с самого раннего детства. Это ее тоже нисколько не смущает.

Туня скребется в заднюю дверь, готовая вернуться домой. Теперь понятно, почему Эллиной бабушке казалось, что ее собака требует слишком много внимания. Стоит мне открыть дверь, как она пулей несется в гостиную, поскальзывается на деревянных полах и снова со всего размаху влетает в диван.

– Похоже, мы видим истинную причину ее сплющенной мордочки, – говорит Бринн. – Наверное, она так делала тысячу раз. Зуб даю, она выглядела совершенно нормально, когда только попала в дом к бабушке Хлои.

– Не исключено.

Как у собаки может быть столько энергии? Она дважды оббегает комнату по периметру, обнюхивает спальные мешки, делает вывод, что тут нет ничего интересного, и стремглав бежит на второй этаж.

– Доброе утро, девочки. – В гостиную входит мама. На нее накинут шелковый халат поверх дизайнерской пижамы. – Натали, нельзя позволять своей собаке носиться, как дикарке, по всему дому. – Мама не самый большой фанат Петунии, но избавиться от нее она мне пока не предлагает. – Хотите, я сделаю маффины?

Мама называет маффины «фишкой на завтрак», но все ее заботы – это замесить готовую смесь из коробки с половиной стакана молока. Потом она переливает получившееся тесто в формочки, ставит в духовку на 8-11 минут – и вуаля! – мамины фирменные маффины. И все же это лучше, чем если она пытается приготовить маффины «с нуля» (что случилось однажды, и, поверьте, большая удача, что у нас к тому времени уже появилась собака).

– Ты думаешь, Брент захочет делать омлет? – спрашиваю я.

– Вы что, не хотите моих маффинов?

Мама выглядит немного обиженной.

– А можно и то, и другое? – Я стараюсь произвести впечатление человека, исполненного надежд и очень голодного. – Я слона готова съесть.

– Конечно. Я тогда начинаю печь.

При упоминании Брента Сесили вдруг понимает, что она недостаточно презентабельно выглядит.

– Надо привести себя в порядок. – Она берет сумочку со всеми своими принадлежностями и поднимается на второй этаж. Я смотрю на Бринн и закатываю глаза. Через пару секунд Сесили снова спускается на первый и заглядывает из-за двери в гостиную.

– Эй, Нат, Петуния, кажется, жует упаковку с какими-то таблетками. Это нормально?

– Черт! Нет!

Я срываюсь и бегу вверх по лестнице. Петуния что, съела мои пилюли? И теперь сдохнет? Как плохо мне будет, если я убью эту собаку. Что я скажу Элле?

– Туня! Мерзкая собака! – Я тянусь за пузырьком, но Петуния рычит и отворачивается. – Нет! Отдай сюда! – Я снова тяну к ней руки, но она рычит еще сильнее. Крышка пока на месте. Собака грызет дно оранжевого пузырька.

– Давай я помогу, – говорит Сесили. Она подходит ко мне сзади и пытается схватить Петунию. Петуния готова разлаяться, но тогда ей придется лишиться своего трофея.

– Подожди. Отвлечем ее вкусняшками. Эй, Бринн, – кричу я на первый этаж, – принеси, пожалуйста, синий пакет с кухни! Там на картинке собака с кусочком бекона во рту.

Через пару секунд Бринн вбегает в комнату с нужным мне пакетом.

– Вы тут как?

– Да ничего. Надо ее отвлечь. – Я поворачиваюсь к Петунии. – Вот, малышка! – Я трясу пакетом. – Хочешь вкусняшку? Вкусненькое будешь?

Зрачки Петунии расширяются, она начинает вилять хвостом, но все еще не хочет отпустить пузырек с таблетками.

– Эй, Туня, иди-ка сюда. – Я открываю пакет и запускаю в него руку. Хитрость срабатывает. Собака бросает лекарства и бежит ко мне. Сесили хватает контейнер.

– Таблетки спасены! Вроде она ничего не съела. – Сесили изучает пузырек на предмет трещин. Читает, что написано на этикетке. – Погоди-ка, так это твои лекарства? От чего?

Облегчение из-за того, что собака в целости и сохранности, как рукой сняло, я чувствую себя так, будто на меня вылили ведро ледяной воды. Что мне сказать? Соврать? Но что тут можно соврать?

– Это, э-э, антибиотики. Против ангины. Она была у меня на прошлой неделе.

Сесили смотрит на таблетки, затем переводит взгляд на меня.

– Нат, я начала ходить на занятия по первой медпомощи. Это не антибиотики. К тому же на прошлой неделе у тебя не было никакой ангины. – Выражение легкого любопытства сменяется на ее лице откровенной подозрительностью. – Почему ты обманываешь?

Вот черт. Я и забыла, что обманываю будущего врача.

– Натали? – Бринн подходит к Сесили, чтобы посмотреть на мои таблетки. – Что происходит?

Вместо губ на их лицах тонкие мрачные линии, глаза широко раскрыты. Нужно немедленно что-то сказать.

– Я, в общем… – Не бывает лжи во спасение. Наверное, пришло время сказать правду. Не потому, что мне так хочется, просто у меня нет никакого выбора. В голове звучит совет доктора Вандерфлит: «Настоящие друзья примут тебя в любом случае. Тебе не обязательно стыдиться своего заболевания». Передо мной мои лучшие подруги. Разумеется, они не станут меня осуждать хотя бы вполовину так сильно, как я сама себя осуждаю, так ведь? Мама просила никому не говорить, но ее метод решения проблем (то есть просто брать и не решать их) в моем случае неэффективен.

– Хорошо. – Я закрываю дверь в комнату. – Наверное, вам лучше присесть.

Девчонки обеспокоенно смотрят друг на друга. Бринн садится на край кровати, Сесили опускается в розовое кресло в углу комнаты. Я волнуюсь и потею.

– Дело в том, что… В общем…

Мои подруги молча ждут, что я скажу дальше.

– Знаете что? Я вот просто возьму и произнесу это. Помните, как прошлой весной я с вами вообще практически времени не проводила?

На лицах девчонок читается одновременно замешательство и обеспокоенность.

Наконец Бринн говорит:

– Да. Тебя тогда часто мама наказывала и из дома не выпускала.

– Нет, мама тут совсем ни при чем. – Слова срываются с губ так быстро, что я едва успеваю их осмыслить. – Я тогда все время спала. Ходила в школу, потом на тренировку или на рисование, а дома просто ложилась спать. Иногда я даже тренировку пропускала, чтобы скорее прийти домой и лечь. Потом тренер постоянно говорила, что я не могу участвовать в соревнованиях, потому что не посещала тренировки, и я в конце концов решила: «Отлично, все равно бегать – это не мое». И опять же ложилась спать. Потом я вообще перестала заниматься, и это сильно разозлило маму. Конец года я практически не помню.

– Так у тебя проблемы с памятью? – Бринн прищуривается, как будто я картинка в сборнике стереограмм, и она пытается сфокусироваться и увидеть скрытое изображение.

– Нет. Ну, то есть да, но это не главное. – Я начинаю говорить еще быстрее. – Я пытаюсь сказать, что у меня тогда была депрессия. Депрессия, о которой никто не знал, потому что у меня же типа все в порядке, понимаете?

Сесили пытается что-то сказать, но я поднимаю вверх раскрытую ладонь.

– Подожди, я сначала закончу. – Слезы застилают глаза. – В общем, в последние пару лет я постоянно принимала антидепрессанты и начала уже думать, что как таковой депрессии даже не существует. Что, может быть, страдающие депрессией люди просто хуже справляются с жизнью по сравнению со здоровыми, и я по какой-то причине не знаю, как правильно жить свою жизнь.

Сесили все еще держит пузырек с лекарством в руке.

– Так, значит, это таблетки от депрессии?

– Нет, не от депрессии. – Как же меня это угнетает. Я открываю им серьезную тайну и даже не могу сделать это достаточно внятно. Попробую под другим углом. – Помните, как прошлым летом к нам приезжали мои тетушки?

– Да, – отвечает Бринн. – Помню самые вкусные печеньки, которые я ела в жизни.

– Ну да. – Отлично. Хоть какой-то общий знаменатель. – Однажды ночью я проснулась, чтобы попить воды, и украдкой спустилась на первый этаж, стараясь никого не разбудить. Тети еще не спали, сидели и шептались в кухне с моей мамой. Они разговаривали про моего отца, про то, каку него случались панические атаки и эпизоды депрессии. И знаете что? Оказалось, что он был шизофреником. И поэтому мама столько лет не рассказывала мне подробности его смерти. Не знаю, то ли он с собой покончил, то ли умер в психбольнице. Тети интересовались, могут ли мои симптомы означать, что я унаследовала его болезнь, и я подумала, что сошла с ума. А потом моя мама… Ну, короче, вот что произошло.

Слеза скатывается вниз по щеке, я смотрю в пол. Я слышу, как мама вынимает из кухонного шкафа сковородку. Бринн и Сесили потеряли дар речи.

– Тогда все начало складываться в моей голове в единую картину. Откуда у меня панические атаки, почему иногда мне кажется, что я утрачиваю контроль над ситуацией. Но кому захочется быть психически ненормальной? – Голос снова срывается. Я вытираю глаза рукавом и заканчиваю исповедь. – На следующий день после отъезда тетушек я впилилась в дерево, потому что решила умереть «случайно», а не повторить судьбу моего отца.

Комната погружается в тяжелое молчание, и я боюсь поднять глаза. Решившись, я вижу слезы в глазах Сесили, а Бринн сидит в абсолютном шоке с отрытым ртом.

– Почему ты нам не рассказала? Мы могли бы помочь! – говорит Сесили, и голос ее звучит очень искренне.

Я откашливаюсь.

– Оказалось, что у меня не депрессия и не шизофрения, а биполярное аффективное расстройство. Это совершенно другая болезнь, и таблетки, которые пыталась сожрать Петуния, как раз от нее. – Слезы уже буквально капают на пол, очень живописно. Если бы я плакала красками, получилось бы просто потрясно.

Бринн первая нарушает молчание:

– Ты серьезно?

– Больше к этому разговору не возвращаемся. – Нужно собраться. Почему я не такая, как мама? Она в жизни бы так не расклеилась. Я стою перед ними как голая. Нет, даже хуже, чем голая. Они обе сто раз видели меня обнаженной в раздевалках, когда я переодевалась перед физкультурой или школьной дискотекой. Сейчас дело куда хуже. Это внутренняя нагота.

– Мы понятия не имели, – говорит Сесили. – Как подумаю, что могло бы произойти… – Ее глаза наполняются слезами.

Время признаний подходит к концу.

– На самом деле все не так уж плохо. Это уже случилось. Я сейчас принимаю препараты, так что в настоящий момент мне совершенно ничто не угрожает. Просто подумала, что вы должны знать.

Хотя это неправда. Я не хотела, чтобы они знали. Я бросаю на Петунию еще один взгляд, полный раздражения.

– Значит, ты можешь понять, когда именно начинаешь превращаться в другого человека? – Бринн выглядит встревоженной, но в то же время как-то болезненно заинтересованной. – Когда ты вдруг понимаешь, что превращаешься в другого человека?

– Что? – Теперь моя очередь ничего не понимать.

– Ты описываешь диссоциативное расстройство личности, – говорит Сесили. – Это совсем другое расстройство.

– Ой, извини.

Когда уже там Брент проснется? Давай же, Брент. Приди мне на выручку. Помоги уже мне хотя бы раз в жизни.

– Так, погоди. – Бринн по-прежнему пытается разложить все по полочкам. – Биполярное расстройство – это когда ты сначала суперсчастлива, а потом дико грустишь? И у тебя постоянно сменяются эмоции?

– Нет. – Меня бесит, что мы все еще это обсуждаем. – Ну, то есть, и да, и нет. – Я вздыхаю. Почему же у меня нет какой-то методички, которую можно протянуть подружкам и сказать: «Вот все, что вам нужно знать»? Я беру подушку и прижимаю ее к животу. – Это химический дисбаланс в мозгу, – говорю я. У Бринн был курс химии, может быть, он ей поможет. – Биполярное расстройство бывает разных типов, но нередко люди, страдающие им, проходят через стадию депрессии, когда они постоянно спят, или плохо, нездорово питаются, или не хотят заниматься тем, что в обычное время очень любят. Это странное состояние, как будто движешься через время без привязки к реальному миру.

– Вот это отстой, – говорит Бринн. – Звучит довольно мерзко.

– Еще у них случаются периоды гипомании или мании. Тогда они почти не спят, испытывают сильный прилив сил и продуктивности, иногда начинают играть в азартные игры или становятся одержимы шопингом. Это классное ощущение, как будто мир вокруг просто идеален и ничто не способно тебя расстроить. Однажды я за ночь спустила на «Амазоне» шестьсот баксов после того, как несколько дней почти не спала. Я даже рассказать вам не могу, чего я тогда только ни накупила. Вы вот знали, что можно заказать гигантскую подушку в виде французского багета в человеческий рост? А вот можно, прикиньте. Мама заставила сдать ее обратно. Так что да, можно, наверное, сказать, что в это время ты очень счастлив, а потом испытываешь вселенскую печаль, но обычно это довольно длительные периоды, разные состояния не сменяют друг друга в течение одного дня. – Надеюсь, это понятное объяснение. Я хватаюсь за торчащую нитку на подушке, но она не отрывается.

– А что заставляет людей впадать в манию или депрессию? – спрашивает Сесили.

Я перевела разговор в плоскость более обобщенных «людей», а не меня лично, поэтому теперь не чувствую себя совсем уж неловко, но при этом единственный опыт, на который я могу положиться, – это мой собственный опыт.

– Я не знаю, что это за спусковые механизмы. – Это же не точная наука. – Возможно, сбой режима сна или смена сезонов. Иногда вообще все происходит на ровном месте. Это самое пугающее.

Бринн смотрит на меня так, словно я неизвестная науке новая форма бактерии.

– То есть ты не можешь быть уверена в том, когда тебя снова перещелкнет?

– «Перещелкнет» – не совсем верное слово… – Черт. Просто руки опускаются. На то, чтобы поделиться этим секретом, и так потребовалась гора храбрости, а теперь они еще хотят, чтобы я все им объясняла. Я же хочу просто пойти дальше, притворившись, что ничего не произошло. – Ну хватит уже так на меня смотреть! Со мной все хорошо, ясно? Перед вами все еще я, Натали. Я просто принимаю кое-какие таблетки – и все! Единственная разница.

– Да. Старая добрая наша подружка. – Бринн пытается сделать вид, что верит в это, но врать ей никогда особенно не удавалось.

– Мы всегда будем тебя поддерживать, – клянется Сесили. Она кладет руку на сердце, как будто дает присягу, а я ее флаг. – Чем мы можем помочь?

– Лучше вообще ничего не делать. Сохранить это в секрете. Относиться ко мне, как раньше. Сможете?

– Но это в корне все меняет! – восклицает Бринн. – Ты не можешь притворяться, что ничего не произошло.

– Я и не буду. Я пью лекарство, хожу к психотерапевту. Все хорошо.

Наверное, нам пора идти на завтрак. Я на что угодно готова пойти, чтобы выпутаться из этого разговора.

– Ты не должна хранить это втайне от других. – Бринн кладет ладонь на мою руку в знак утешения. – Тайны сожрут твое сердце. Нужно отпустить их на волю.

Я тру затылок.

– Это совсем не так. Многие люди годами что-то скрывают от других. А иногда и до самой смерти.

– Да, именно что. – Бринн смотрит утвердительно, указывает на меня пальцем, словно я только подкрепила ее аргумент. – Они умирают.

Сесили должна бы поддержать меня в этом вопросе, но, кажется, от нее мне помощи не дождаться. Она о чем-то серьезно задумалась, и я продолжаю одна:

– Умирают абсолютно все, Бринн. Поэтому умирают и хранители секретов.

Это ее не очень убеждает.

– Они прожили бы куда дольше, если бы не хранили столько секретов.

Я прикладываю пальцы к вискам.

– Я приму этот удар. Просто не рассказывай никому, хорошо?

Бринн поворачивается лицом к Сесили, и теперь я вижу только ее спину.

– Мы не можем позволить ей так жить. На дворе двадцать первый век. Почему в мире по-прежнему должна оставаться стигма вокруг ментального здоровья? Нужно как-то исправить эту ситуацию.

Сесили закусывает губу, но потом соглашается:

– Помнишь, как Амира в прошлом году после просмотра фильма побрилась налысо, чтобы поддержать больных раком? Сначала она думала, что ее родители будут в бешенстве, но они очень ее поддержали и помогли открыть в нашей школе отделение Фонда борьбы с раком. Теперь она самый известный волонтер в нашей школе.

– Да, но я же не Амира… – пытаюсь вклиниться я, но этот разговор очень быстро начинает буквально лететь под откос. Мои подружки начисто меня игнорируют.

– Потрясающая идея! – говорит Бринн Сесили. – Мы могли бы открыть в школе группу поддержки ментального здоровья. Наверняка это актуально не только для Натали, так? – Бринн в ударе. – Можно было бы придумать стенгазету, уверена, что собрания нам разрешат проводить в зале, где репетирует хор… Эй! А давайте начнем кампанию в «Инстаграме», чтобы стимулировать интерес? Только представьте. – При помощи пальцев она выстраивает подобие рамочки, словно желая помочь нам увидеть воочию ее великолепную идею. – Черно-белое фото Натали. А по центру нарисуем желтую полосу со словами «Нет стигматизации». Вся школа на ушах, все другу друга спрашивают, мол, какая еще стигма?

Что случилось с Натали? На этом фото также будет время и место первой встречи нашей группы. Люди придут из любопытства, и там мы обо всем расскажем. Я сделаю подробное видео на своем канале, число подписчиков, конечно, сразу вырастет…

– Нет.

Мой голос звучит резко.

Бринн и Сесили немного напуганы, будто успели забыть, что я тоже в комнате.

– Мне не нужна никакая группа поддержки ментального здоровья. Не хочу никакой кампании в «Инстаграме», никакого видео на канале. Моя мама не имеет ничего общего с родителями Амиры. Она хочет одного: чтобы это все поскорее забылось. Не могу ее винить – я сама только об этом и мечтаю. Я хочу одного: чтобы вы сохранили мою болезнь в секрете. Вы способны на такой подвиг хотя бы раз в жизни?

У меня пылают щеки, мышцы сильно напряжены.

– Мы хотим как лучше, – говорит Сесили. – Хочешь, я с твоей мамой поговорю? В конце концов, я хожу на занятия по первой медицинской помощи, так что смогу объяснить ей в медицинских терминах…

– Нет! – Я уже начинаю злиться. – Вы вообще не понимаете суть. Я не хочу выступать в поддержку чего бы то ни было. А еще я не медицинский образец.

На фотографии, стоящей в рамке на моем туалетном столике, мы втроем держим в руках пакетики с соком «Капри Сан» после матча Юношеской организации американского футбола, нам там лет по семь или восемь. Я беру это фото и бросаю его Бринн.

– Я Натали, понятно? Просто Натали. Мы команда. Будьте со мной в одной команде. Пока вы ведете себя как полные дуры.

– Команда делает то, что лучше для всех ее игроков, – уточняет Сесили. – Мы только хотим помочь, не обязательно бросаться в нас предметами, как будто ты… – И Сесили прерывается на полуслове.

Клянусь, температура в комнате падает на пять градусов.

Я произношу тихо и спокойно, почти шепотом:

– Если вы мои подруги, вы сохраните мой секрет.

Бринн и Сесили обмениваются взглядами, и меня это бесит. Они решают, что со мной делать, и у меня нет права голоса.

– Мы тебя любим, – наконец говорит Бринн.

Я крепко прижимаю руки к бедрам.

– Вот и посмотрим.

В понедельник Бринн и Сесили ведут себя вполне обычно, но все равно чувствуется напряжение, как будто они играют какие-то роли. Я стараюсь не придавать этому большого значения. В конце концов им может понадобиться пара дней, чтобы свыкнуться с новостями о моем здоровье.

К счастью, ситуация, в которую я сегодня попала, может вернуть нас на знакомые рельсы, то есть к болтовне и сплетням, к разговорам о чем угодно, только не о моей больной голове. Это случилось после занятия рисованием. Моя машина сломалась прямо посреди дороги. С Таем на пассажирском сиденье. Если этого будет недостаточно для того, чтобы Бринн и Сесили хотя бы временно забыли о моем ментальном здоровье, я искренне не знаю, что может меня спасти.

Мы ехали в Художественный музей Грейтер-Фоллз. Су рассказала, что в его стенах на этой неделе будут выставляться победители прошлогоднего «Арт-Коннекта». Мы с Джилл планировали изучить их работы сегодня, но в последний момент Джилл пришлось остаться дома с младшими братьями. Тай услышал наш разговор и предложил составить мне компанию.

Я постаралась отреагировать на это предложение как можно более небрежно и беззаботно согласилась, но все мои внутренности в тот момент превратились в медуз.

Джилл подняла брови и одними губами произнесла из-за плеча Тая: «Не благодари».

Не знаю, чего мне хотелось больше: ударить или обнять ее.

Сначала все шло хорошо. Мы ехали через поля кукурузы, а когда заглохли, вокруг не оказалось никакой помощи. Это немного подпортило нашу идиллию.

Сесили сказала бы, что это великолепный шанс познакомиться с Таем поближе. Бринн – что самое время произвести на него впечатление своим знанием устройства автомобилей и обсудить пару проблем с механикой. Как ангел и дьявол из мультфильма за правым и левым плечом, они шепчут, что мне дальше делать.

Первая проблема в том, что я никогда не была такой девчонкой, которая сделает первый шаг, вторая – что я не знаю о машинах абсолютно ничего. Вжух! – и мультфильм в голове закончился. Я осталась одна со своей неприятностью.

– Не заводится, – говорю я. – Понятия не имею почему.

– Дай-ка я попробую.

Мы меняемся местами. Неудивительно, что и Таю не удается завести двигатель.

Я торжествующе улыбаюсь:

– Вот видишь! Я не идиотка.

– Я такого и не говорил, – отвечает он, изучая приборную панель.

– Масло я заменила, когда мама купила мне машину два месяца назад. – Я прижимаю ко лбу кончики пальцев. – Все работало. Ничего не понимаю.

– А когда ты в последний раз заправлялась?

– Перед футбольным матчем.

Погодите-ка. Ох. Матч был не в эти выходные, а в прошлые. И в прошлые выходные машину брал погонять Брент.

Тай будто бы читает мои мысли и спрашивает:

– Каким матчем?

– Так. Да. Есть вероятность, что у меня закончился бензин. – Как я могла забыть проверить индикатор бензина? Он должен быть… Черт. Он располагается справа, а не слева, как в моей старой машине. Лицо заливает краска во всем своем пятнистом великолепии. – Блин. А я все-таки идиотка.

Тай смеется.

– Ничего смешного! Что нам теперь делать? – Я кладу локти на приборную панель и опускаю голову на руки. Если бы можно было умереть от стыда, я бы уже была на том свете.

– Если дело только в бензине, это очень легко исправить. Хорошая новость.

– А, правда? Хорошая? – Я показываю рукой на окружающие нас поля. – Ты что, собираешься делать бензин из кукурузных початков?

– А что, разве не бывает кукурузного этанола? – Тай напускает на себя задумчивый вид.

– То есть ты правда планируешь добыть бензин на сельскохозяйственных угодьях?

Наверное, я его напрягаю. Тяжело испытывать сильный стресс, когда рядом кто-то совершенно спокоен. Мне под землю хочется провалиться. Джилл у меня точно получит. В том, что у меня закончился бензин, конечно, нет ее вины. Но теперь я попала в переплет с реально потрясающим парнем, и мне так стыдно, что чувство вины буквально расплескивается вокруг. Если бы не Джилл, я оказалась бы здесь без Тая. И не чувствовала бы такой дрожи и трепета внутри и не мучилась бы от непонимания того, что делать дальше.

– Ты расслабься, все будет хорошо. – Тай вынимает свой смартфон. – Ведь именно для таких ситуаций был изобретен сотовый телефон.

Как ему удается всегда сохранять такое спокойствие?

Я выхватываю у него смартфон.

– Никому не говори, что у меня в баке закончился бензин. Такое позорище!

Тай смотрит на меня так, будто хочет спросить: «Ты что, шутишь?»

– Ну, правильно. Лучше мы пройдем пятнадцать километров до ближайшей заправки, заполним бензином… – он оглядывает салон моей машины – например, вот эту бутылочку из-под воды. Потом мы пройдем столько же обратно, зальем бензин в бак, и он снова закончится, пока мы едем до заправки. Перед нами гений, дамы и господа! – Он берет бутылку с водой и поднимает ее, обращаясь к кукурузе. – Выменяю свой смартфон на воду.

Смеяться или плакать? Кажется, и то, и другое подходит. Я отдаю Таю его смартфон и забираю себе воду.

– Пока никому не звони. Дай пару секунд подумать.

Тай смотрит на меня выжидающе, на губах играет улыбка.

– Не могу ни о чем думать, ты на меня давишь! Отвернись.

– Не вопрос. Не торопись. Сообщи, когда у тебя появится блестящий план. Мне сегодня вечером никуда не надо. – Он нажимает на рычаг под сиденьем и откидывается назад. Потом он подкладывает под голову руки и закрывает лицо кепкой, как будто намеревается поспать. Удостоверившись, что ему ничего не видно из-под кепки, я на секунду задерживаю на нем взгляд.

Из-за того, что он поднял руки, рубашка задралась чуть выше талии. Мне видна нежная кожа живота и даже немного мышцы пресса. (Интересно, у него есть кубики? Нельзя ли еще немного повыше поднять руки, а то мне так не видно?) У него красивые косые мышцы живота, а еще тонкая дорожка волос, которая бежит из-под футболки под ремень.

Если он сейчас откроет глаза и увидит, как я пялюсь, то точно подумает, что я извращенка. Сосредоточься уже, Натали.

Я достаю смартфон. Сколько отсюда до ближайшей заправки? Задам этот вопрос «Гуглу». Черт. Еще одна неприятность.

– М-м, Тай? А у тебя связь есть?

Тай вынимает из кармана смартфон и им же слегка сдвигает козырек бейсболки, чтобы видеть экран. Судя по всему, то, что он видит, огорчает Тая, потому что он сразу садится прямо, поправляет бейсболку, а потом что-то нажимает на экране.

– М-м, не-а. Ни одного деления.

– Ха, то есть твоя идея была не такой уж хорошей.

Озабоченность с его лица как рукой снимает, и он улыбается мне:

– Что, серьезно? Мы застряли где-то на краю света, а тебе все еще важно, что права именно ты?

– Мне нравится, когда я права. Приятное чувство.

– Но испытываешь ты его не так уж часто, так? – Тай смеется и возвращается к манипуляциям со смартфоном.

Я пытаюсь упереть руки в боки, но сидя в кресле это не так-то просто.

– Извините-извините, вообще-то я очень даже умная!

– Да, я в курсе. – Тай поднимает глаза. – А кстати, почему мы с тобой тут застряли? Что-то я подзабыл.

– Заткнись. – Я начинаю смеяться, но получается какое-то жалкое хихиканье. Фу, да как так-то? Откуда у меня такой смешок? – Пойдем посмотрим, не поймается ли сеть снаружи?

– Хорошая идея. – Тай открывает дверь и выходит в поле. Мы начинаем двигаться вдоль кукурузной кромки в направлении развилки. Мы поднимаем смартфоны вверх на вытянутых руках, надеясь, что нас обнаружат какие-нибудь волшебные спутники. Если бы нас сейчас изучали инопланетяне, могу себе представить, что они подумали бы о человеческой расе: «Они через каждый шаг смотрят в какие-то коробочки карманного формата и поднимают их в воздух, как будто предлагая в жертву невидимому богу». Ну же, боги спутников. Улыбнитесь нам.

Когда мы доходим до развилки, я осматриваюсь. Вдруг на горизонте появится машина, которая сможет нас вызволить? Но ни одной машины не видно.

– А ведь это ты сказал, что так мы срежем, – говорю я. – Это самый дурацкий короткий путь в моей жизни. Тут вообще никого нет. Если бы мы поломались на шоссе, нам уже кто-нибудь помог бы.

– А если бы мы поехали на моей машине, то вообще бы не поломались.

– Туше, – говорю я и тыкаю в него смартфоном в знак признания его неоспоримой правоты.

Мы ходим по перекрестку, по-прежнему подняв смартфоны в воздух, и Тай внезапно восклицает:

– Одно деление! – Он поворачивается ко мне. – Давай быстро решать, кому будем звонить.

– Бренту? Он, наверное, сейчас дома.

Тай звонит Бренту и отправляет ему нашу локацию на карте. Брент говорит, что приедет с канистрой бензина примерно через сорок пять минут. Черт. Возможно, не нужно было звонить Бренту. Уверена, я не раз услышу от него эту историю в качестве еще одного примера того, какой он ответственный, в отличие от меня, хотя ведь это он истратил в эти выходные весь мой бензин. (И я ему об этом точно напомню, когда он до нас доберется, потому что хочу разделить с кем-то свою вину.) Ну и ладно. Разберемся потом. Уверенные в том, что нас очень скоро вызволят, мы с Таем идем обратно к машине.

Несколько минут мы болтаем про «Арт-Коннект». Потом в разговоре наступает легкое затишье, и я пытаюсь придумать, что же сказать дальше. Если я не продолжу этот разговор, уже очень скоро нам обоим станет неловко. Давай, Натали. Придумай что-нибудь.

– А «Филлис» тебе правда нравятся? Или это просто одна бейсболка из коллекции?

Тай снимает кепку, чтобы проверить, что у него сегодня на голове, а потом снова надевает.

– Эту мне дядя Гэри подарил. Он живет в Филадельфии. Он пообещал, что в следующий раз сводит меня на матч. Надо немного ее предварительно обкатать. – Он сгибает и без того идеально согнутый козырек.

И снова тишина. О нет.

Тай поворачивается ко мне, как будто хочет что-то сказать. Ох. Я встречаюсь с ним взглядом.

Он открывает и снова закрывает рот. А потом говорит:

– Давай приоткроем дверцы, дышать совсем нечем.

Он смотрит на кукурузные початки и поправляет бейсболку.

А, ну, класс, кажется, он сидит весь красный. Надо было бы подумать, что в машине станет жарко. Я его зажариваю на медленном огне. Что сегодня за день, сплошная стыдоба.

Я смотрю на кукурузу. Трудно понять, где заканчивается один початок и начинается второй. Их будет очень сложно нарисовать.

– У меня идея. – Я протягиваю руку на заднее сиденье и достаю альбом для рисования. В сумке у меня есть еще один альбом размером поменьше. В нем наброски, которые я делаю в таких же непростых условиях, как сейчас.

Тай заинтригован.

– Что ты придумала?

– Давай устроим соревнование. – Я открываю бардачок и вынимаю горсть карандашей и ручек. – Задача нарисовать то, что мы видим снаружи. Времени у нас ровно до приезда Брента. Потом посмотрим, у кого получилось лучше, а если победитель будет неочевиден, тогда попросим Брента нас рассудить.

– Он выберет мой рисунок, – говорит Тай. – Из мужской солидарности.

– А мы ему не скажем, где чей. К тому же я не сомневаюсь, что мой рисунок будет на несколько порядков лучше твоего, и даже при поддержке солидарного с тобой парня я надеру тебе задницу.

– Ой, правда? – Тай поднимает брови. – Серьезное заявление от ребенка из старшей школы.

Ого. Так вот, значит, как он ко мне относится? Как к ребенку? Потому что, признаюсь, сам факт, что он студент колледжа, а я все еще школьница, возможно, был бы весьма необычен, если бы мы с ним встречались. (О нет! Мозг снова сворачивает не туда.) Но мы же не встречаемся.

– Пока.

(Мозг, угомонись! Для надежд пока нет поводов!)

А что, разве разница в возрасте у нас так велика, что ее трудно преодолеть? Разве выпускной из школы – это какая-то стеклянная стена, через которую нам хорошо видно друг друга, но мы вынуждены оставаться каждый на своей стороне? Надеюсь, это не так.

– Я ребенок из старшей школы, который рисует лучше тебя. И ты либо уже знаешь об этом, либо вот-вот узнаешь. – Я поднимаю альбомы. – Тебе какой, побольше или поменьше?

Тай открывает рюкзак и вынимает из него альбом такого же размера, как тот, что прятался в заднем кармане моего сиденья.

– У меня и свой есть, покорно благодарю. Я ведь профессионал. И карандашом я рисую лучше, чем красками. Тебе крышка.

Мы садимся на обочину спиной к теплым дверям машины и вытягиваем перед собой ноги. Я сегодня обута в старые сандалии, он – в новенькие кроссовки.

Я указываю на них карандашом.

– Сегодня без биркенштоков?

– Папа подарил мне их, когда я тренировался для участия в играх Юношеской лиги бейсбола, – отвечает он. – А потом я узнал, что не попал в команду. Хотел вернуть эти кроссы, но безуспешно. Ну, и решил, почему бы их тогда не поносить.

Тай выглядит погрустневшим, когда открывает альбом. Я думаю, не задать ли вопрос про команду, но не могу решиться.

Он открывает альбом на чистой странице, и мне становится понятно, что он не врал. Рисует он потрясающе. На странице, которую мне видно, он нарисовал порванный бейсбольный мяч, настолько реалистично, что меня так и подмывает спросить, почему этот мяч для него такой особенный. В альбоме я замечаю несколько пейзажей, которые несложно спутать с фотографиями. Потом целых две страницы глаз: глаза старика, глаза ребенка, смеющиеся и плачущие глаза. Это зрелище было бы страшным, если бы так не завораживало. Хочется попросить его не листать так быстро, но при этом не показаться фанаткой его творчества накануне соревнования с ним же. Мне, конечно, придется потрудиться, но так уж случилось, что я и сама очень неплохо рисую.

– Готова? – спрашивает Тай.

Его печаль как рукой сняло, и глаза заблестели от предвкушения борьбы. Альбомы открыты на пустой странице. Карандаши на изготовке. Мы смотрим друг другу прямо в глаза. Сколько еще можно на него смотреть, прежде чем это станет неприличным?

– На старт, внимание, марш! – выпаливаю я. Карандаши начинают летать по белому листу.

Через сорок минут я чувствую, как устали мои глаза от долгого изучения участка кукурузного поля. Тай перевернул бейсболку козырьком назад, чтобы тот не загораживал ему обзор. Он наклонился вперед, положив альбом на колени, и теперь постоянно переводит взгляд с рисунка на кукурузу и обратно. Я тайком заглядываю в его альбом. И это не первый раз, когда я так делаю. И даже не второй. И не пятый.

– Черт. А ты не врал. Классно получается.

– Эй! – Он хватает альбом в руки и отворачивает от меня. – Не подсматривай!

– Не подсматривать? – смеюсь я. – Ты так говоришь, словно я у тебя контрольную списываю. Спойлер: мы с тобой оба рисуем кукурузу.

– Ну, да. – Он снова кладет альбом себе на колени. – Я к тебе тоже подсматривал. Впечатляет.

– Ой! – Я отворачиваю от него свой рисунок. – Я же еще не закончила!

– Но ты же ко мне заглядывала!

– Ладно. – Я кладу альбом обратно себе на колени, а потом протягиваю Таю. – Поменяемся?

И мы меняемся альбомами.

Кукуруза на рисунке Тая просто потрясающая. Он идеально изобразил тени, самой мне эта задача далась с трудом. Тени – это вообще непросто. Тонкие прожилки на листьях изображены так реалистично, что, кажется, сам лист приобрел особую текстуру. Мне есть чему поучиться у этого парня.

– Хорошо получилось, – говорю я. – Очень-очень хорошо, ну, ты понял.

– Знаю. Я же тебе говорил, что хорошо рисую, – говорит он и улыбается.

Ветер шевелит кудри, выглядывающие из-под бейсболки. У меня в животе что-то переворачивается. Наверное, я проголодалась.

– Я не сказала, что у тебя рисунок лучше, чем у меня. Сказала только, что он хороший. Хороший и все. – Я пытаюсь вырвать у него свой альбом, но он не отдает, прижимает его к себе.

– Эй, а ну отдай. – Я протягиваю руку, но Тай еще не собирается отдавать и теперь держит мой альбом на вытянутой руке. Я подвигаюсь к нему вплотную и снова протягиваю руку, кладу голову ему на плечо для того, чтобы сохранить равновесие. Я уже почти что сижу на нем. А что, у всех такие твердые плечи? По-моему, мои совершенно хлипкие. Нужно бы их подкачать. Тай умудряется удерживать мой альбом в паре дюймов от моих пальцев.

Я рывком преодолеваю это расстояние.

– Ха! Поймала!

Тай хватает меня за запястье, словно желая снова отнять у меня альбом. Я и не догадывалась, что в моем запястье столько нервных окончаний. Вся рука начинает покалывать. Да чего мелочиться, обе руки, ведь моя вторая рука лежит на его плече.

Я смотрю на него с притворным негодованием. Нельзя же отнимать альбом еще раз, если я выиграла его в честной борьбе. Глаза Тая смеются, но потом в них начинает проступать что-то еще. Взгляд становится более… серьезным. В нем появляется вопрос.

Вот блин. Я практически оседлала этого парня. Он сейчас решит, что я ему навязываюсь.

– Прошу прощения, – говорю я, слезая с него и прижимая альбом к груди, как маленький ребенок прижимает к груди плюшевого мишку. – Неловко вышло, да? Я нечаянно.

– Нет, неловко не было.

Мы сидим и смотрим в свои альбомы. Ни один при этом не рисует. Ветер шуршит кукурузными листьями. Высоко над головой гогочет стая гусей. Оказывается, гуси громче, чем я ожидала. Я поднимаю глаза к небу, пытаюсь найти в гусях что-то интересное. Тай следует моему примеру. Потом он начинает тихонько смеяться, почти неслышно для меня.

– Что такого смешного?

– Вот сейчас стало реально неловко.

Он снова мне улыбается, и неловкость между нами наконец исчезает.

Никуда от этого не денешься. Да, я влюбилась в этого парня. Несмотря на то, что встречаться с парнем в старшей школе – значит, даром терять время. Несмотря на то, что каждый раз, стоило мне начать испытывать подобные чувства, все заканчивалось плохо. Влюбиться – это как кишечным гриппом заболеть. Можно сколько угодно пытаться убедить себя, что ты в норме, но рано или поздно живот все равно заболит.

Раньше мне очень нравилось влюбляться. Это было частью взросления, роднило меня с подругами. Мы мало о чем другом разговаривали, начиная класса с шестого. Кто тебе нравится? А ты ему тоже нравишься? Даже если мои чувства бывали взаимны, все всегда было совсем не так, как я себе представляла. Мне никогда не хватало того, что Сесили и Бринн называли «волшебством». Первый поцелуй у меня случился за спортзалом во время выпускного в восьмом классе, и был он, честно говоря, совершенно отвратительным. У парня изо рта пахло каким-то кислым сыром.

Последний парень, с которым я встречалась, – это сногсшибательный блондин, превосходно играющий в теннис. Прошлой осенью мы провстречались с ним два месяца. Однажды мы поругались, и я чувствовала себя просто ужасно. На следующее утро я взяла из дома пирожное брауни в знак примирения. Мне было стыдно, что я настолько вышла из себя. Добравшись до школы и открыв свой шкафчик, я обнаружила там упаковку таблеток против болезненных менструаций и записку следующего содержания: «Прости. У тебя так быстро меняется настроение. Воспользуйся этим лекарством, когда найдешь другого парня, потому что я так больше не могу». В итоге я выбросила в мусорную корзину в конце коридора и записку, и таблетки, и брауни, и чувствовала я себя так плохо, что не прочь была бы и сама нырнуть в мусор вслед за ними.

Я поняла, что если слишком не завышать планку надежд и ожиданий в отношении парней, то и падать будет не так больно. Летом я сказала подружкам, что целый год проведу без отношений. В моем понимании: без отношений – значит, без драм. Сосредоточиться нужно на поступлении, не стоит сильно отвлекаться.

Есть и еще одна причина. В этом году мне нельзя слишком сближаться с парнем, потому что я могу нечаянно проболтаться ему о реальных обстоятельствах моей аварии. Если он узнает правду, то точно уйдет. И если я буду достаточно близка с парнем, чтобы вообще рассказать ему правду, то его уход очень меня ранит. Очень сильно. Это будет куда хуже того случая, когда в девятом классе бойфренд бросил меня в День святого Валентина, написав эсэ-мэску. Есть вероятность того, что этот самый парень расскажет кому-нибудь причину нашего расставания. Тогда я буду убита горем и унижена. Лучший способ этого избежать – держаться в стороне от потенциальных бойфрендов. Жаль, что лекарство от влюбленностей еще не изобретено. Я приняла бы пару пилюль и проснулась бы утром как ни в чем не бывало. К сожалению, в этом состоит еще одно сходство между влюбленностью и гриппом: иногда нужно просто подождать, пока само пройдет.

– Твой рисунок и правда очень классный, – говорит Тай, прерывая ход моих мыслей. – Серьезно говорю.

– Спасибо, – киваю я, улыбаясь одними губами. Над головой снова пролетают гуси.

Услышав звуки мотора, мы оба поворачиваем головы налево. Облако пыли вдалеке сулит нам скорое вызволение. Машина подъезжает, и я вижу знакомый оттенок зеленого.

Брент. Мы спасены.

Когда брат заливает в бак бензин, машина заводится без малейших осложнений. Мы почти доезжаем до заправки, когда я понимаю, что мы с Таем настолько обрадовались избавлению, что так и не решили, кто из нас выиграл. Возможно, это и неважно.

– Мы на выставку «Арт-Коннект».

Женщина за прилавком смотрит на нас недовольно, будто мы доставляем ей неудобства.

– Выставка закроется через десять минут.

Складка между бровями глубже, чем Большой Каньон.

Я смотрю на Тая, безмолвно интересуясь, так ли нам нужно попасть внутрь. Мы столько времени ехали. Он пожимает плечами. Я снова поворачиваюсь к Мисс Хмурости.

– И все же мы хотели бы войти.

Теперь она откровенно злится.

– Хорошо.

Женщина берет по пять долларов из рук каждого из нас по очереди и рассматривает миниатюрное изображение Авраама Линкольна, запихивая купюры в кассу. С глубоким вздохом она протягивает нам билеты и закатывает глаза.

– Спасибо.

Я протягиваю Таю его билет.

Мы встречаемся взглядами, но быстро отводим глаза, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Тай притворяется, что кашляет. Я притворяюсь, что икаю.

Победители выставки «Арт-Коннект» выставлены в зале «Б». Когда мы заходим, в зале несколько посетителей с почтением рассматривают развешанные по стенам работы. Они общаются исключительно шепотом, словно мы в библиотеке. По стенам висят картины, на полу установлены скульптуры, по залу расставлены скамьи, чтобы люди могли отдохнуть и внимательно рассмотреть все экспонаты. Или эти скамейки тоже произведения искусства? Иногда не угадаешь. От греха подальше лучше на них не садиться.

– Куда сначала пойдем? – шепотом спрашивает Тай.

– Не знаю. Может, туда? – Я указываю на интересную композицию из шнурков. Самого ботинка нет, только переплетенные шнурки, которые связаны в бантик. Все это сбалансировано на грани возможного и крепится к стальной раме в самом низу композиции. Больше всего мне нравятся такие «невозможные» объекты, которые противоречат всем законам физики.

– Кажется, их можно ветром сдуть, – шепчет Тай.

У него теплое дыхание с тонкими нотками чего-то сладкого. Никак не способствует тому, чтобы влюбленность скорее рассеялась.

Тай быстро пробегается глазами по другим экспонатам в зале.

– Ого, смотри. – Он кивает на картину с изображением разбитого аквариума с золотой рыбкой. – Я пойду поближе посмотрю.

Он хочет, чтобы я пошла с ним, или нет? Лучше следовать своим маршрутом, хотя меня как влюбленную сущность тянет пойти за ним. Я иду в противоположную сторону и нахожу там кое-что красивое: акварели, картины акриловыми красками и маслом. Карандашные наброски и скульптуры, которые я даже представить себе не могла, не то что создать.

Время бежит очень быстро, я не успеваю опомниться, как до закрытия выставки остается три минуты. Тай стоит спиной ко мне в другом конце галереи. Я чувствую себя ужасно глупо, ведь это у меня в машине закончился бензин, и Тай лишился законного времени на осмотр произведений. Я смотрю на его плечи, и не могу не вспоминать, что испытывала, когда мои руки лежали на них. Ох, я не хочу об этом вспоминать. Почему все так сложно? В отношениях нет ничего простого. Нарисую самую абстрактную абстракцию и назову ее «Любовь».

Картина маслом прямо передо мной изображает обсаженную деревьями осеннюю аллею. На ее фоне мои пейзажи – какой-то детский лепет. Впервые я начинаю беспокоиться, что недостаточно хорошая художница, чтобы выставлять свои произведения на выставке Су. Не хочу сесть в лужу.

Раздается бой часов и предупреждение: «До закрытия две минуты».

Следом за осенним пейзажем я вижу акварель, на которой двое детей играют на пляже. Мальчик в возрасте около трех лет наклоняется к лунке в песке. Его лицо закрывает панамка цвета хаки. Девочка чуть помладше стоит спиной к зрителю и смотрит на воду. Она положила руки на бедра, на ней розовый купальник в желтый горох и с желтыми воланами на юбочке.

Хм. У меня когда-то был такой же купальник. Я это помню благодаря фото, которое храню у себя в комнате. На нем мы с Брентом еще совсем малыши, мы играем в надувном бассейне на заднем дворе, Брент держит в руке зеленый шланг, как будто собирается меня обрызгать. Я испепеляю его взглядом, насколько это возможно в случае с двухлетним малышом, и упираю руки в боки, говоря, мол, «это мы еще посмотрим». Мой купальник с рюшками, без сомнения, от ужаса уменьшился в размерах, но в остальном это очень милое фото.

Нужно найти Тая, но я застываю на месте. Что-то в этой акварели не отпускает меня. Она кажется смутно знакомой, наверное, из-за расцветки купальника. Плавки мальчика синие со смазанными зелеными пятнами на боку. Очень странно. Кажется, именно такие плавки надеты на Бренте на фото в моей комнате. Когда мы были маленькими, брат обожал «Черепашек-ниндзя». Он всегда просил «черепашью» одежду, но мама предпочитала что-то дизайнерское костюму Донателло. У Брента была одна фирменная рубашка с черепашками-ниндзя (и он до сих пор ее хранит где-то в коробке) и плавки. И то, и другое купил наш отец.

У маленькой блондинки мокрые волосы. Я трогаю свои. Кроме двоих детей, на картине передо мной только пара чаек и брошенный замок из песка.

Я прищуриваюсь. Что прикажете думать? Что у любой пары детей на свете могут быть точно такие же купальные костюмы, как у изображенных на картине, так ведь? Не все в мире вращается вокруг меня. Об этом мама напоминает мне по сто раз в неделю. Присмотревшись еще внимательнее, я замечаю, что ногти малышки на картине покрашены лаком лавандового цвета. Я отлично помню три лака для ногтей, которые я хранила у себя в шкатулке в детстве. Три цвета: розовый, голубой и лавандовый. Лаки отняли, когда я однажды после детсада раскрасила ими холодильник.

На табличке про автора буквально минимум информации. Имя указано как Зи. Техника живописи – акварель. Дата – прошлый год. Название картины предельно простое: «Дети на пляже, счастье».

Я перевожу взгляд с картины на табличку с информацией о художнике, как будто надеюсь соединить какие-то точки, но точки эти разнесены слишком далеко и не образуют созвездий. Что происходит? Это самое невероятное в мире совпадение или я что-то упустила?

– Ты готова?

Я подскакиваю на месте. Рядом стоит Тай. И давно он тут стоит?

– Прости, – тихонько смеется он. – Я не знал, что ты так увлечена.

– Погоди. Я сфотографирую. – Галерея абсолютно пуста. Мисс Хмурость стоит у двери и пристально смотрит на нас, потом на свои часы.

Я достаю смартфон и щелкаю картину, а потом информационную табличку.

– Прошу прощения! – кричит через всю галерею Мисс Хмурость. – Фотосъемка запрещена!

– Ой, простите.

Но я не чувствую за собой вины.

Петуния скулит и просится на улицу. Я вывожу ее и сажусь за домашку. После трехминутной прогулки и всего одного решенного уравнения собака начинает настойчиво лаять. Судя по всему, кто-то подходит к нашей двери.

– Я открою! – кричу я прежде, чем звучит звонок. Вот как легко отвлечь меня от математики.

– Возможно, это Ронни, – кричит из гостиной Брент.

Я открываю дверь и вижу перед собой лохматого прыщавого парня в футболке с надписью «Дворец пиццы» и с коробками пиццы в руках.

– Привет, Ронни.

Этот парень дежурит в пиццерии и отвечает за доставку каждый вечер понедельника.

– Привет, Натали. Спасибо, что пользуетесь «Дворцом пиццы», королем всех пицц. Одна «Пепперони», одна «Макси» и хлебные палочки, все верно?

– Да. – Я плачу Ронни из специального конверта для оплаты пиццы, который мы храним в поддоне для почты возле входной двери. – Все как обычно.

– Начальство заставляет меня произносить этот текст, прежде чем передать клиентам заказ. На ваши коробки я уже даже не смотрю. Не заказывайте ничего другого.

– Не будем.

– Идеально. – Он поправляет волосы. – До следующего понедельника.

Петуния лает до тех пор, пока старая развалюха Ронни не отъезжает с нашей подъездной дорожки.

Мы каждый день садимся за большой стол, чтобы поужинать, даже если на ужин у нас пицца навынос. При этом мы пользуемся настоящими тарелками, не бумажными, потому что даже к пицце навынос нужно относиться как к «нормальной еде». Мама говорит, что ужин – семейное время. Обычно Брент готовит в те вечера, когда у него нет занятий, но, по-моему, мы все очень ждем наших пицца-понедельников. Я завидую подружкам, которые едят у телевизора или даже в своей комнате. Мама говорит, что есть на диване – это «вульгарно» и чревато всевозможными видами пятен.

– Разве можно поговорить друг с другом по-семейному, – спрашивает мама, – за просмотром «Семейства Кардашьян»?

Она втайне посматривает «Семейство Кардашьян», когда я не вижу, но на самом деле это давно не секрет. Я видела, как она записывает серии, чтобы посмотреть позже.

– Брент, протяни кусочек «Пепперони». Нат, как выставка в Грейтер-Фоллз?

– Хорошо. Видели пару настоящих произведений искусства.

– Я так рада, что Брент смог вызволить тебя из той безбензиновой ловушки. Сто раз говорила, Натали: следи, чтобы у тебя всегда была как минимум половина бака. Если бы ты прислушивалась, ничего подобного не произошло бы.

– Да ничего же страшного, – говорит Брент, скромно улыбаясь своей пицце. Хочется ткнуть его лицом в эту пиццу, хотя это явно несправедливо. Он был так добр и помог нам. А вот можно как-то попросить его самого хоть раз в жизни оказаться в ситуации, когда ему нужна помощь? Один разочек?

– Ты сможешь у всех там выиграть? – Брент съедает кусок пиццы «Макси» за один укус.

– О, нет. – Он не понимает, как устроен «Арт-Коннект». – Я не как конкурсант буду там участвовать. Просто выставлю несколько работ под грифом художественной студии Су.

– Все равно вышак.

– Брент, не разговаривай с полным ртом еды. А у тебя, Натали, почему нет салфетки на коленях?

Мы с Брентом оба закатываем глаза, глядя друг на друга, но мама делает вид, что не заметила.

– Это великолепный шанс, – говорю я. – Там будут люди из приемной комиссии разных колледжей, будут подбирать себе абитуру.

– Важный момент, – говорит Брент.

– Из каких колледжей? – спрашивает мама. – Надеюсь, с разными факультетами и образовательными программами? – Она откусывает крошечный кусочек пиццы.

Черт. Я знаю, к чему она клонит, но сегодня я совсем не в настроении, чтобы ходить вокруг да около.

– Да, мам. И из Кендалла там точно кто-то будет.

– А. – Мама кивает с напускным энтузиазмом, дожевывая крошечный кусочек пиццы. – Уверена, для Су это захватывающая новость. Но ты все-таки держи в голове наш разговор про то, что недурно было бы рассмотреть и другие варианты.

– Я рассматривала. И Кендалл лучший из них.

– Возможно, он лучший в плане художественного образования, но я хочу напомнить тебе наш разговор про другие варианты карьеры. Как насчет бизнес-администрирования? Такое многоплановое образование. Если бы у меня оно было, я уже владела бы собственным магазином не хуже «Взлетной полосы».

– Так получи его, мам. Кажется, тут именно тебе нужно образование в области бизнес-администрирования.

– Нат, прошу тебя. – Брент смотрит на меня с мольбой.

Он не хочет быть свидетелем очередной ссоры на эту тему. Скорее всего, он уже может дословно пересказать ее слово в слово. Спойлер: все закончится тем, что мама попросит меня проявить немного уважения, а я соглашусь хотя бы подумать над другими вариантами. Я говорю, но делать этого не собираюсь. Мне просто становится скучно спорить.

Как по сценарию, мама вытирает уголки губ салфеткой и говорит:

– Натали, будь немного поуважительнее. Я только хочу помочь. Быть художником – прекрасное хобби, но нужно иметь и какое-то занятие, которое позволяло бы оплачивать счета.

– Хорошо, мам. Я подумаю.

На этот раз мы сразу перешли к финальной фазе. Кажется, нас обеих уже утомила эта борьба. Брент с облегчением выдыхает.

Чтобы отвлечь маму от дальнейших попыток на меня давить, я решаю, что самое время задать вопрос на миллион долларов.

– Мам, а тебе что-то известно про художника по имени Зи?

Мама не доносит стакан до рта, на мгновение задумывается, потом делает глоток.

– Нет. Никогда о таком не слышала. Странный псевдоним. А что?

– Мне понравилась на выставке одна работа, подписанная этим инициалом, вот и все. – Нет смысла рассказывать маме про ту картину, раз она никогда не слышала о таком художнике. Есть у нее конспирологическая теория о том, как правительство отслеживает каждый наш шаг. Мне не хотелось бы, чтобы мама начала паниковать из-за художника, который, возможно, шпионил за нашей семьей на пляже пятнадцать лет назад.

Как будто бы читая мои мысли, мама спрашивает:

– Что за работа?

– Сцена на пляже. Очень впечатляющая. Там двое детей в купальных костюмах, как были у нас с Брентом в детстве.

– Я рада, что тебе что-то понравилось на выставке.

Ее голос звучит выше, чем обычно. Что она знает об этой картине такого, чего не знаю я?

Стоп. Все вечера, которые она провела в магазине сверхурочно. Что, если…

Что, если Зи – это моя мама?

Почему же она мне не рассказала? Должна же я была откуда-то унаследовать свои способности, что, если они и правда генетические? Внезапно меня охватывает желание встряхнуть ее за плечи и спросить: «А если серьезно, ты рисуешь? Ты понимаешь мою страсть к рисованию? Почему же ты все это время держала свои занятия в секрете? Почему мне нельзя было знать?» Мне хочется плакать и смеяться, и…

Боже мой, да я совсем не знаю свою маму. В голове возникает образ: мы рисуем с ней вместе, обмениваемся полезными советами, а однажды, возможно, даже участвуем вместе в выставке. Мы вдвоем – без Брента.

Прежде чем я начала заваливать маму другими вопросами, в разговор врывается Брент. Он рассказывает про бейсбольную тренировку и удивляется, почему тренер не позволил ему сделать подачу. Я говорю, пусть радуется, что его вообще взяли в команду, и думаю про новые кроссы Тая, которым не суждено побегать по бейсбольному полю.

Когда ужин заканчивается, я иду в мою комнату и начинаю думать, как лучше всего преподнести эту теорию маме. В конце концов, раз ей так долго удавалось сохранять все в секрете, для нее может стать потрясением, что я все знаю. Туня занимает свое обычное место под столом. Первые несколько минут она бдительно стоит у моих ног, а потом решает, что мне ничего не угрожает, сворачивается калачиком и засыпает.

Я вбиваю в поисковую строку «Зи». Всплывают сайты про алфавит. Потом идут сайты про Джея-Зи и других знаменитостей. Запрос «Зи художник Арт-Коннект Грейтер-Фоллз» попадает точно в цель. Я вижу страницу художника в Смитфилде, в часе езды от Грейтер-Фоллз. На домашней страничке несколько рисунков, среди них почетное место занимает работа, выставленная на «Арт-Коннекте». Так, где тут раздел «О художнике»? Вот. На фото Зи сидит спиной к фотографу на стуле и смотрит на великолепный рассвет, который рисует на холсте. Под фотографией такой текст:

Зи профессионально рисует уже более тридцати лет. Он закончил Мичиганский государственный университет и Оксфордский университет в Англии и участвовал во многих американских и международных конкурсах и выставках. Особой популярностью пользуются его пейзажи и портреты. Зи черпает вдохновение в красоте природы, семье и моментах жизни, которые вызывают улыбку. Победитель прошлогоднего «Арт-Коннекта» в номинации «Приз зрительских симпатий». Владеет небольшой галереей в Смитфилде, которая открыта с 12:00 до 17:00 по понедельникам, средами и пятницам, а также по предварительной записи.

ОЙ.

Это точно не мама.

Сердце сжимается. Как глупо было думать, что у нас с мамой есть что-то общее. Образ совместного рисования гаснет в моем сознании, размываясь, как акварель, если ее слишком сильно разбавить водой.

Мой папа провел в Оксфорде семестр, когда изучал историю в колледже, и там познакомился с мамой. Он часто занимался в кофейне, в которой мама работала, чтобы оплатить себе обучение за границей. Судя по всему, это была любовь с первого взгляда. Они повстречалась всего пару месяцев, после чего вернулись в Штаты и приняли скоропалительное, что так не похоже на маму, решение пожениться. Родители с обеих сторон были в бешенстве, заявляли, что мама и папа слишком молоды, чтобы скреплять себя узами брака. В конце концов им обоим было не больше двадцати лет. Когда я впервые услышала эту историю, возраст показался мне внушительным, но вот в следующем году Бренту стукнет двадцать – и разве это возраст? Но мама и папа решили доказать, что их родители не правы, и устроить себе жизнь как с картинки, настоящее воплощение американской мечты.

И вот они мы, столько лет спустя. Мы едим пиццу по понедельникам, выпускаем собаку побегать вдоль белого забора с облупившейся краской. Я считаю, это почти мечта. Иногда я думаю, насколько по-другому все было бы, если бы отец не умер. Разумеется, мама совсем не так рисовала себе будущее, когда работала в оксфордской кофейне. Я чувствую себя виноватой. Теперь картинку американской мечты портит еще и моя болезнь.

Кроме этой истории про знакомство в кофейне, я не слишком много знаю про папу. Когда я была помладше, то спрашивала о нем, но мама всегда начинала плакать, и я пугалась, потому что никогда не видела ее плачущей по иным поводам.

Мне хочется отвлечься от печальной истории любви моих родителей, так что я возвращаюсь к сайту Зи. Никакой особо ценной информации про него там нет, ни слова не написано и про картину с детьми на пляже. Адрес студии указан, но не могу же я явиться ни с того ни с сего и сказать: «Здравствуйте, а дети на вашей картине, представленной на выставке „Арт-Коннект“, – это какие-то реальные дети? Если да, вы случайно не подглядывали за мной и моим братом на пляже пятнадцать лет назад?»

Я снова смотрю на список того, что вдохновляет этого художника. «Красота природы, семья, моменты жизни, которые вызывают улыбку». Может быть, у него есть дети и картина вдохновлена ими. Может быть, его сын тоже любит «Черепашек-ниндзя». Может быть…

Стоп.

Нет.

Не может быть.

Это невозможно.

Нет. Нет, нет, нет, нет. Нет.

Ладони застывают над клавиатурой. Это безумие. Наверное, это одна из иррациональных мыслей, которые подсовывает мне мой мозг, и именно поэтому, именно из-за таких моментов мне жизненно необходимо принимать мои таблетки. Кстати, принимала ли я их сегодня? Хм-м-м. Да, точно принимала.

Сердце бешено колотится в груди. Я смотрю на Петунию, и когда ее сонный взгляд встречается с моим, она тревожно вскакивает. Может быть, она как-то чувствует, что я слетаю с катушек?

– Все хорошо, – громко говорю я. – Спи дальше.

Я ложусь на живот, сую руку под кровать. Достаю носки, старую толстовку, наполовину сжеванную собачью игрушку и полностью сжеванный ботинок. Черт. Кто бы мог подумать, что такая маленькая собачка может причинять такой ущерб.

Я тянусь в самый дальний угол, достаю кисточку и четыре номера журнала «Севентин» и наконец нащупываю то, что искала – старый памятный альбом. Мама не знает, что он у меня, но я раскопала его в цокольном этаже много лет назад. Я смахиваю пыль и собачью шерсть, а потом открываю знакомые страницы.

Вот фото мамы и папы на фоне старого здания, напоминающего Хогвартс. У мамы очень пышная прическа. Больше она такую не носит. Мама улыбается своей сногсшибательной улыбкой (теперь это редкая гостья у нее на лице), и папа смотрит на нее так, словно она красивее всех произведений искусства на свете. Это моя любимая фотография. Я бы вставила ее в рамку, если бы не знала, что маме от этого станет грустно.

Вот еще несколько фото и вырезка из газеты со статьей про моего папу, Генри Кордова, выигравшего грант на обучение в Оксфорде. На следующей странице фотография с родительской свадьбы, карточки из роддомов после рождения Брента и меня, несколько наших фотографий в младенчестве. На одной из них папа держит меня, завернутую в розовое одеялко, на руках. Вот некрологи на смерть родителей отца и программки с гражданской панихиды по ним. Приглашение на свадьбу маминой сестры. Сертификат об окончании Брентом детского сада. Причем с отличием. (М-да, ему было три года. Что это вообще значит?) А дальше – пустые страницы.

Чистых страниц в альбоме еще много, но мама так больше ничего в него и не добавила. Этот факт меня до сих пор совершенно не смущал, теперь же я поняла, что не хватает кое-чего важного. Кое-что должно было быть вклеено в альбом много лет назад, и я поверить не могу, почему я так долго не обращала внимание на его отсутствие. Нет сомнений, что на этих страницах, где мама собирает все важные семейные оповещения, непременно должно быть место и ему. Если уж она вклеила сюда сертификат об окончании детского сада, то о нем она точно никак не могла забыть.

Целых полчаса я искала документ, который ожидала найти в нашем семейном памятном альбоме. Может быть, у мамы руки не дошли. Может быть, ей было слишком больно, и она просто припрятала вырезку из газеты в каком-нибудь укромном месте. Но запись же точно где-то должна быть, так?

Но ее нет.

– Эй, Туня.

Петуния поднимает взгляд, и я шепотом задаю ей вопрос, который крепко засел у меня в голове:

– Если мой папа умер, тогда где его некролог?

На следующий день я подхожу к столу в столовой раньше своих подружек. В голове я прокручиваю историю, которую сегодня им расскажу. О том, что мой отец, возможно, жив. Нет ни одного варианта, чтобы меня не посчитали сумасшедшей. Они спишут все на мою ментальную особенность.

Бринн ставит поднос на стол.

– Слышала последние новости? – Она садится, и пара секунд уходит на то, чтобы Бринн поняла: нет, я не в курсе. Она вздыхает так, словно я с луны упала. – Это потрясающе. Подожди, скоро все узнаешь.

– Что случилось?

У Бринн такая фишка: у нее все новости колоссальные и потрясающие. Иногда это новость о том, что кого-то отчислили, иногда – что девятиклассница обронила тампон в коридоре, вот стыдоба-то. Я никогда не знаю, чего ожидать, но так даже веселее.

Бринн открывает рот, чтобы рассказать, но тут же закрывает.

– Нет, я не могу тебе рассказать.

– Как это? – Что-то новенькое. – Почему нет? Ты мне все на свете рассказываешь, даже то, чего я и знать не хочу.

– Но не в этот раз. Это не мой секрет.

– Бринн, девяносто процентов слов, вылетающих у тебя изо рта, – не твои секреты. Раньше тебя это никогда не беспокоило.

Бринн замирает. Она смотрит на сэндвич с индейкой перед собой так, словно в листах салата сможет найти ответ на свои нравственные терзания.

– Обещаю, я никому не скажу, – продолжаю я. Это золотой стандарт поведения в ситуациях, когда речь заходит о сплетнях. Раньше я добавляла еще и «умру, если совру», но в районе четвертого класса эта присказка отпала. Не знаю, чего я так насела на Бринн. Думаю, все дело в том, что впервые в жизни она не хочет мне чего-то рассказать.

Бринн оглядывается, чтобы проверить, не подслушивает ли кто-то наш разговор.

– А ты сделаешь удивленное лицо, если тебе кто-то другой расскажет?

– Конечно.

Почему это вдруг так важно? Мы все на свете друг другу рассказываем.

За спиной Бринн возникает Сесили. Она ставит обед на стол и садится на скамейку рядом с ней.

– Ты рассказала? – упрекает она Бринн.

– Нет! – Бринн вся светится от гордости. – Не рассказала. Честно. Нат, скажи ей.

– Так. – Ситуация становится слишком странной. – Что бы там ни было, Бринн мне ничего не сказала. Так что стряслось? Кто-то должен со мной поделиться.

– Ты что, серьезно не рассказала? – Сесили смотрит на Бринн с прищуром. Потом переводит взгляд на меня, пытаясь понять, не притворяюсь ли я.

– Понятия не имею, что происходит. Если одна из вас мне все не расскажет в течение пяти секунд, я за себя не отвечаю.

– Ладно. – Сесили делает глубокий вдох, выдерживает театральную паузу. – Ты только не психуй, идет?

– Не буду я психовать.

С чего мне психовать? Что она сейчас расскажет? Вроде новость не должна быть плохая. Вон как она улыбается, во все зубы.

– Я…

Сесили делает еще один вдох.

Чего это она так дышит? Можно подумать, у нее кислородная недостаточность.

– Сесили. Жги.

Я начинаю терять терпение.

– Ладно. – Сесили снова глубоко вдыхает (черт!) и говорит: – В-пятницу-вечером-мы-с-Брентом-идем-на-свидание-только-не-злись.

– Что? – Я в равной степени удивлена и не уверена, что все правильно расслышала. Она выдала эту фразу на скорости света.

Второй раз Сесили говорит медленнее:

– В пятницу вечером я иду на свидание с Брентом. Пожалуйста, не злись. Ладно? Ты же знаешь, как он мне нравится, и, если ты разозлишься, все пойдет прахом. А если тебе нормально, тогда пятница станет буквально лучшим днем моей жизни!

Не обязательно на меня давить. Я не собираюсь портить лучший день чьей-то жизни.

Сесили кусает губы и смотрит на меня выжидающе. Бринн вот-вот взорвется от радости, но все, что произойдет дальше, зависит от меня. Она задерживает дыхание.

Я натягиваю улыбку, которая выглядит не такой уж неискренней, я лично думала, будет хуже.

– Сесили, как классно!

Сесили и Бринн начинают визжать и обниматься. Потом Сесили подбегает и начинает обнимать меня. Все вокруг смотрят на нас, я улыбаюсь от неловкости. Мои подружки так себя ведут, как будто мы только что выиграли в лотерее.

Если так задуматься, Сесили предпочла бы это свидание даже выигрышу в миллион долларов.

– Уверена? – Сесили успокаивается ровно настолько, чтобы снова свериться со мной. – Ты согласна? Не хочу, чтобы между нами что-то изменилось в худшую сторону. – Внезапно на ее лице снова отображается страх, как будто я только что ей соврала, в первый раз в жизни.

– Он тебе тысячу лет как нравится, это никакой не секрет. Вроде у меня было время смириться с этим раскладом. – Я не визжу от восторга, ничего подобного, но как же здорово видеть Сесили такой счастливой. Мы с Брентом не так уж близки, так что я не чувствую угрозы в том, что она станет «девушкой номер один» в его жизни.

– Ай! – Сесили прыжками возвращается к своему месту.

Она что, сейчас заплачет? Кажется, это слишком, даже для нее.

– Простите, – говорит она, вытирая глаза прежде, чем из них успевает выкатиться слеза. – Я просто так счастлива!

Бринн поворачивается ко мне.

– Ты такая хорошая подруга.

– Да! – Сесили кивает с таким энтузиазмом, что я боюсь, что ободок вот-вот спадет ей на глаза. – Ты лучшая подруга во всей вселенной. Бринн, без обид.

Бринн не выглядит ни капли обиженной, возможно, потому, что знает: Сесили – это не всерьез.

Сесили прижимает руки к груди.

– Он такой отпадный. Надеюсь, в пятницу он воспользуется этим своим муссом для укладки волос. Он так пахнет, это что-то! Но в то же время, если он придет растрепанным, это будет означать, что ему рядом со мной по-настоящему комфортно, понимаете? Может быть, он наденет зеленое поло и куртку «Адидас»? Боже, нет, надеюсь, он придет в коричневой кожанке. Она очень идет к его карим глазам. Ах, я могу утонуть в этих глазищах.

Она примеряет моему брату разные наряды в своем воображении, как будто он бумажная куколка. Очень странно.

– Мне казалось, что утонуть можно в голубых глазах, – отзывается Бринн. – Они же как вода, а тонут в воде.

– Отлично, тогда я утону в шоколаде. – Сесили так просто не собьешь. – Что мне надеть? А губы новым блеском намазать? Нужно, чтобы от меня вкусно пахло, на всякий случай.

– Фу. – Это уже слишком. – Можно тут немного тормознуть? Он все-таки мой брат. Как бы тебе понравилось, если бы я сказала, что хочу поцеловать твоего брата?

– У меня нет брата.

– Хорошо, тогда отца.

– Ему полтинник. Вряд ли у тебя возникло бы такое желание.

Я поднимаю руки вверх в знак капитуляции.

– Неважно. Просто… Тебе можно с ним встречаться, но я целый год привыкала к такой картинке у себя в голове. К мысли о том, что ты себе губы специально блеском мажешь, я буду привыкать еще дольше. Возможно, до конца моих дней.

– Не вопрос. – Сесили быстро покидает мир своих грез. – Обещаю. Никаких разговоров о том, что я хотела бы сделать с твоим братом. – Ее взгляд снова затуманивается. – Особенно сейчас, когда мне может представиться такая возможность.

Фу. Мерзость. Что я такого сделала, чтобы это терпеть?

– Если сейчас же не прекратишь, я расскажу ему какие-нибудь стыдные секретики про тебя.

– Ладно, ладно. – Сесили берет себя в руки. – Обещаю. Прости.

Я закатываю глаза.

– Пойду возьму сырные палочки.

Нужно скорее сбежать от этой дурацкой и непривычной ситуации.

Я не успеваю уйти, как разговор подхватывает Бринн, которой не терпится поделиться хотя бы частью этой истории:

– Он ей написал сообщение сегодня утром. Типа «привет, у тебя есть планы на вечер пятницы?» На что Сесили, разумеется, ответила «нет!».

– Хотя на самом деле они были, – встревает Сесили. – У тети Кристи в пятницу день рождения. Но извините, пожалуйста, у нее и в следующем году будет день рождения и вечеринка в ее честь, хотя она уже старушка. – Она делает жест Бринн, чтобы та продолжала, как будто ее вводит в состояние блаженного транса ее собственная история.

– Короче, Брент ей ответил: «Я тут подумал, может быть, сходим в „Олив Гарден“, а потом посмотрим „Серийного сталкера“?» И тогда Сесили сделала очень по-умному и прояснила ситуацию, задав вопрос: «Прикольно. А кто еще пойдет?» На что Брент ответил: «Кто захочешь, в любом количестве, но я лично надеюсь, что только ты и я». И улыбающийся эмодзи.

– Улыбающийся эмодзи, – подчеркивает Сесили, как будто речь идет о кольце с бриллиантом, доказывающем серьезность его намерений. – Он уже достаточно доверяет мне, чтобы использовать эмодзи. А еще он оставил мне шанс пригласить других друзей, если мне захочется, по-моему, это очень даже мило с его стороны.

Бринн опять подхватывает разговор:

– Но, разумеется, она ответила: «Классно, если мы будем вдвоем». И поставила подмигивающий эмодзи. Так что обмен эмодзи получился абсолютно равноценный. – Бринн произносит это тоном нотариуса, который заверяет коммерческую сделку.

– Думаешь, это слишком в лоб? – неуверенно спрашивает Сесили. – Вот это подмигивание? Мне хотелось, чтобы он понял, что я флиртую, но без особого энтузиазма. Не надо ему знать, что я по нему с ума схожу.

– Но ты именно это и делаешь, – говорю я. – Ты сходишь по нему с ума. Ты носок его однажды сперла, когда была у нас дома.

– Расскажешь ему – и ты труп. Я хочу выглядеть отрешенной. Как будто он мне интересен, но при этом абсолютно не интересен.

Мутные законы любовных отношений.

А если бы Тай пригласил меня на свидание, я тоже думала бы о таких вещах? Пытаюсь нарисовать в воображении картинку, но потом напоминаю себе, что не хочу рисовать в голове такие картинки. Но все равно, ни при каком раскладе я не допускаю мысли, что мы с такой одержимостью относились бы к обмену эмодзи.

– Ты будешь симулировать испуг во время киносеанса? – спрашивает Бринн. – Чтобы он тебя обнял? Я почему спрашиваю, ты ведь уже знаешь все самые страшные сцены, так что твой испуг может показаться слишком наигранным.

– Ты что, уже видела фильм? – спрашиваю я. Судя по трейлеру, это фильм про парня, который знакомится с девушками в интернете, долго поддерживает с ними связь, прежде чем встретиться, а при встрече убивает их. Довольно нездоровая тема, но хорроры вообще этим отличаются.

– Ну, в общем, да, – говорит Сесили, внезапно заинтересовавшись своим сэндвичем.

– Когда это?

– В субботу вечером. – Она не поднимает на меня глаз.

– А с кем ты ходила?

Вот это странно. На прошлой неделе я предлагала нам вместе сходить на этот фильм. Идеально перед Хэллоуином, до которого меньше месяца.

– Да просто кое с кем. – Сесили по-прежнему на меня не смотрит.

Бринн собирает крошки на бумажной тарелке в аккуратную горку. Внезапно все детали пазла встают на свои места.

– Вы без меня ходили? – Этого не может быть, но Сесили и Бринн обмениваются взглядом, который не оставляет сомнений: я угадала. – Почему вы меня с собой не позвали?

Бринн нервно ерзает.

– А у тебя разве не было других планов? Я думала, у тебя планы.

Почему они не разговаривают со мной честно?

Бринн чешет руку. Сесили что-то пьет.

– Просто скажите, – говорю я. – Вы же знаете, я все равно вытяну из вас правду.

– Ну, мы за тебя волновались, – наконец говорит Сесили. Радостная атмосфера сегодняшнего ланча каким-то образом схлопнулась. Теперь я снова сбита с толку.

– Волновались за меня?

Сесили наклоняется ко мне и понижает голос до шепота.

– Из-за того, что ты рассказала. Из-за твоей проблемы.

Моей проблемы?

Я смотрю на Бринн. Одними губами она произносит: «Биполярка».

Я оглядываюсь, чтобы удостовериться, что никто не смотрел на Бринн, а потом складываю руки на груди.

– Как она могла бы помешать мне сходить в кино? – шепотом спрашиваю я.

Это первое упоминание моего расстройства с того субботнего утра в моей комнате. Я надеялась, что ни на что особенно не повлияет, что мои подруги не изменят мнения обо мне. Теперь эта надежда лежит в грязи на полу столовой.

– Мы не хотели, эм-м, запускать никакие процессы, – говорит Сесили.

Она говорит тихо, но слова звучат громко. Я не такая, как они. Обо мне нужно заботиться. Меня нужно опекать.

– Какие процессы вы боялись запустить? Я же говорила, со мной все хорошо.

– Правильно, – говорит Бринн, – с тобой сейчас все хорошо, но ведь так все и начинается. У таких людей в один день все хорошо, а на следующий их перемыкает – и вот они уже убивают себе подобных. Я про такой случай в одном подкасте слышала. Мы решили, что кино про жестокость и насилие – не очень подходящий вариант для тебя.

– У таких людей? – Мы уже кричим, но шепотом. Раньше я была лучшей подружкой, которой доверяли свои секреты, а теперь я одна из «таких людей».

– Нет, я имею в виду у подобных тебе, ну, таких, как ты. В общем, ты же понимаешь, что я имею в виду. – Бринн почесывает шею сзади.

– У сумасшедших, – подсказываю я.

Бринн смотрит на Сесили с беспокойством.

Сесили пытается загладить острые углы.

– Не сумасшедших, – говорит она. – А людей с ментальными расстройствами. Ментальные расстройства вполне реальны, и их нельзя выводить за рамки реальной жизни. Мы твои лучшие подруги, мы пытаемся тебе помочь.

– Ну, это все мне совсем не помогает. – Я зло распаковываю свой сэндвич. – Вы делаете мне только хуже, когда не берете меня с собой. Подавляющее большинство «подобных мне» людей не имеет никаких жестоких наклонностей. Это несправедливо.

– Знаю. Прости, – говорит Сесили, покусывая губу.

– И мне очень жаль, – добавляет Бринн. – Мы не знали, что делать.

– Вот что вам нужно делать, – говорю я, хлопая обеими ладонями по столешнице. Сесили и Бринн подскакивают на месте от неожиданности. – Относитесь ко мне ровно так, как вы относились ко мне прежде. Я тот же самый человек. Не надо меня опекать, не надо принимать за меня решения. Достаточно просто меня любить, это понятно? Будьте рядом, как мы всегда были рядом друг с другом, когда родители забыли сказать Бринн, что уехали в отпуск, или когда Сесили порвала с… не знаю… выберите любого ее бывшего.

– Мне кажется, хроническую забывчивость моих родителей не стоит приравнивать к проблемам с парнями у Сесили, – отзывается Бринн, прищурившись.

– У меня нет проблем с парнями. – Кажется, теперь и Сесили обиделась.

Мои руки по-прежнему лежат на столе. Все вокруг (снова) смотрят на нас.

– Эй, простите, вернемся ко мне. Друзья всегда рядом в трудные времена. Так устроена дружба. Я просто прошу поддержки, это означает, что вам нужно немножко попритворяться, что все хорошо.

– Да, загвоздка лишь в том, что все нехорошо, – хмурится Бринн.

– Знаю. Не было хорошо, но теперь-то да.

Бринн и Сесили снова обмениваются взглядами.

– Эй, я еще здесь. – Я машу перед ними руками. Обычно мне не требуется так много внимания, но за сегодня меня уже утомило чувствовать себя третьей лишней в компании моих лучших подруг. – Хватит смотреть друг на друга так, будто меня тут нет. Я тут есть.

Они снова смотрят друг на друга, и мне хочется закричать. Я представляю, как они сидят в кино, смеются, едят попкорн. Без меня.

– Так теперь будет всегда? Вы вдвоем, а я в сторонке, как сумасшедшая, от которой не знаешь, как отвязаться, хотя ее даже никто не приглашал. Так будет?

История с Брентом ничего не усложнила, но эта ситуация точно усложнит.

Сесили начинает первой.

– Мы же попросили прощения. Мы хотели помочь, а не разозлить тебя. Теперь мы все поняли, будем приглашать тебя везде и всегда. Прояви чуть больше терпения, хорошо? Нам непросто было переварить новость про твое здоровье.

Я хочу сохранить спокойствие, не сорваться, как чокнутая, поэтому я умудряюсь просто кивнуть и натянуто улыбнуться. Я не сомневаюсь – им и правда непросто. Однако, кивая, я представляю, как в параллельной вселенной я вскакиваю со скамьи в столовой, подбрасываю в воздух салфетки и ору: «Это вам непросто?! Да вы, блин, шутите. Нет, погодите. Дайте уж мне побыть рядом с вами во время вашей драмы. Должно быть, так трудно дружить с человеком с ментальным расстройством. Не переживайте о том, что все мои представления о самой себе разрушены до основания. На самом деле это я должна вас сейчас утешать. Простите, что мои проблемы с ментальным здоровьем – мои и только мои, что они про меня, а не про вас!»

И из-за того, что я так закричала бы, все перевели бы на меня взгляд. Все посетители столовой примолкли бы. Я оглянулась бы и сказала: «Ребята, простите. Вы ходите в одну школу с психически неуравновешенной. Не сомневаюсь, для всех вас это непросто». И убежала бы, стуча каблуками по полу столовой. Но сначала схватила бы несколько сырных палочек. Театральным жестом. Потому что палочки я лично очень хочу. Я пытаюсь найти им место в этой истории, когда в мою фантазию врывается голос Сесили.

– Спасибо. Ты же понимаешь? Мы стараемся.

– Да, – киваю я. – Вы делаете все возможное.

Они либо не замечают, что моя улыбка насквозь фальшива, либо сознательно не хотят этого замечать. Я чувствую себя как банка газировки, которую сильно растрясли, но не даю себе взорваться.

Я встаю в очередь за сырными палочками. Когда я вернусь, тема разговора уже сменится на новую. Думаю, рассказывать им про папу сейчас не лучшая идея, по крайней мере, до тех пор, пока я не найду веских доказательств. Сейчас я только укрепила бы их в подозрении, что совсем слетела с катушек.

И что вообще такое «психически неуравновешенный человек»? В конце концов, меня не держат в психушке за попытку кого-то убить, и существует огромная разница между панической атакой, психозом и убийством человека. Где мое место на этом спектре? Я чувствую, что я в себе, но бывают времена, когда я, по собственным ощущениям, плавно двигаюсь в противоположную сторону и иногда даже наступаю пальчиками ног на черту, за которой полное сумасшествие. В ситуации с моим отцом, возможно, я просто ее переступила. Сложно сказать.

Может быть, я и правда сумасшедшая.

– Я тебе сейчас кое-что пообещаю.

Туня сидит напротив на кровати и смотрит мне прямо в глаза. По крайней мере, одним глазом. С моих мокрых волос капает вода на фиолетовые спортивные брюки для занятий йогой и на футболку с Дереком Джетером на пару размеров больше. Я стащила ее у Брента.

– Ты слушаешь?

Туня втягивает язык и перестает тяжело дышать.

– Воспринимаю это как знак согласия. Хорошо. Вот мое обещание: я больше никогда никому не расскажу про мое расстройство. Никогда и никому.

Петуния кивает.

– Ну вот. С этим разобрались.

Я ложусь на живот. Собакина морда оказывается прямо передо мной, сантиметрах в тридцати от меня.

– Больше никому не обязательно знать про мою биполярку, правда же, Туня? Только нам с тобой нужно это знать.

Она делает прыжок вперед и лижет мои волосы, которые, наверное, пахнут эвкалиптовым шампунем.

– Фу, как же у тебя мерзко изо рта воняет.

Трудно вести разговор по душам с собаками, но иногда это лучшее, что у тебя есть. Если б они еще зубы свои как следует чистили.

Я кладу подбородок на подушку.

– Рассказать девчонкам правду было ошибкой. Теперь все думают, что я какая-то чудачка, но ведь это не так.

Туня по-прежнему смотрит на меня не отрываясь.

– У меня немного иначе работает мозг, но это не делает меня уродцем или маргиналом. Мне ничто не мешает смотреть ужастики с друзьями.

Собака склоняет голову на бок.

– Давай не склоняй мне тут голову. Чувствую, как ты меня осуждаешь.

Она склоняет голову в другую сторону.

– У тебя вот в приюте были друзья, которые никуда тебя не звали с собой? – Я жду пару секунд, как будто она мне сейчас ответит. – Нет? Значит, тебе повезло. Это очень неприятно.

Петуния лижет мое одеяло.

– И хуже всего, что я не уверена, станут ли они когда-нибудь относиться ко мне как раньше.

Я переворачиваюсь на спину. Вид на потолочный вентилятор закрывает серьезная сплющенная физиономия.

– Если мои лучшие подружки так себя ведут, представь, что будет с другими ребятами в школе. Представь, как может отреагировать Тай. Нет, риск слишком велик. Оно того не стоит.

Надо мной нависает опасность падения слюны с собачьего языка, так что я привстаю и отгоняю Туню подальше.

– Это между нами, хорошо? При посторонних я снова становлюсь старой доброй Натали. Такая же бойкая. Такая же веселая. Обычная я. У меня нет биполярного расстройства. Ясно? Если согласна, ничего не говори.

Собака смотрит на меня без выражения.

– Идеально.

Доктор Вандерфлит говорила, что нет ничего плохого, если кто-то из моих друзей будет знать правду о моем диагнозе. Она утверждала, что настоящие друзья останутся со мной в любом случае. Что за потрясающая неправда. Я сжимаю кулаки. Психиатры, по идее, должны быть профессионалами. Подразумевается, что они должны предсказывать, как повернутся события в том или ином случае.

Но, разумеется, я не считаю их предсказателями или гадалками. Они самые обычные люди. Возможно, мне не стоило на сто процентов ей доверять. Возможно, она не так уж много знает о подростках. Но если она не эксперт по поведению подростков, тогда как она может мне помочь? Или это я должна помогать самой себе?

Туня забирается ко мне на колени. У нее изо рта течет слюна, и на моих фиолетовых брюках в районе лодыжки образуется круглое мокрое пятнышко. Я глажу ее и вспоминаю, что произошло в школьной столовой. Я стала обузой для собственных подруг, я причиняю им неудобства. Я глажу Туню немного сильнее. Она поднимает глаза и смотрит на меня так, словно хочет сказать: «Ты что, хочешь меня сплющить, подруга?»

Потом я слышу стук в дверь.

– Нат? Ты еще не спишь?

Это Брент.

– Нет, заходи.

Брент видит Петунию и быстро выглядывает в коридор, чтобы проверить, не идет ли мама.

– Мама тебя убьет, если увидит собаку у тебя на постели.

– Так, значит, закрой дверь, придурок.

Когда мы наконец в безопасности, Брент садится на край моей кровати.

– А твоя псина не такая противная, как я думал. Дай-ка подержу.

Туня вся извивается в знак протеста, когда я передаю ее брату, но потом устраивается и начинает дремать.

– Что там мама делает? – спрашиваю я.

– Смотрела «Семейство Кардашьян», сейчас не знаю. А может быть, это были «Настоящие домохозяйки из…» – не знаю, какого города. Это невозможно понять. Все они выглядят одинаково. Просто кучка теток, которые постоянно орут.

– Круто. Значит, сегодня она ко мне не зайдет.

– Да, можешь выдохнуть.

Он гладит Петунию, и вот она уже сопит.

– Не знаю, говорила ли тебе Сесили, но у меня с ней что-то вроде свидания в пятницу.

Я вспоминаю, как она визжала и прыгала за ланчем.

– Да, она что-то такое упоминала.

– Так вот… – Кажется, он ожидал более развернутого ответа. – Тебе с этим ок?

– Вроде да.

Он выдыхает.

– Круто. Я не был уверен, боялся, ты взбесишься.

– Да мне в принципе все равно. – Это неправда. Меня беспокоит, что я теряю подруг, но то, что одна из них будет с Брентом, не главная моя забота. – Ну, то есть ты там постарайся не быть полным козлом. Если вы как-то позорно расстанетесь, у нас с ней тоже возникнут заморочки.

– Обещаю. – Брент соглашается с большой готовностью. – У нас с ней ничего серьезного. Просто сходим на свидание. Никакой жести.

Он даже не догадывается, что Сесили целый час переписывалась со мной и Бринн, выбирая разные варианты нарядов для пятницы.

– Ясно.

Я выдавливаю из себя улыбку, пытаясь придумать, как закончить разговор на эту тему уже во второй раз за день. По крайней мере, можно быть уверенной в том, что он не будет морочить мне голову насчет ароматического блеска для губ.

Мне приходит сообщение. Это от Сесили, наверное, хочет посоветоваться по поводу туфель или драгоценностей. Я сую смартфон под подушку и меняю тему разговора:

– Ты когда-нибудь задумывался о нашем папе? Брент на секунду перестает гладить Туню.

– Погоди. Какое отношение наш папа имеет к Сесили?

Упс. Резковатый перескок с темы на тему.

– М-м, никакого. Но говоря про папу…

– Но мы же не говорили про папу.

– Так и есть. Но теперь вот заговорили, я хочу с тобой поделиться тем, что меня тревожит.

Брент закатывает глаза.

– Хорошо, Нат. Что случилось?

Успех.

– Ты когда-нибудь читал его некролог?

Брент на мгновение задумывается.

– Нет, но я почти не умел читать, когда он умер. Мне было пять лет. Уверен, он у мамы где-нибудь в альбоме.

– И онлайн он должен сохраниться, так ведь?

– Не знаю. – Брент смотрит на меня с недоверием, мол, куда это ты клонишь. – А ты искала?

Я встаю на колени и делаю глубокий вдох.

– Да, искала. И не нашла. – Я жду, когда до брата дойдет серьезность ситуации. Но тщетно. И он, и Петуния смотрят на меня пустым взглядом. Я пробую снова. – Я не смогла найти некролог. Нигде. Его в принципе нигде нет.

Брент прищуривается и оглядывается, словно это какая-то шутка, которую он не понимает.

– Так-так…

Ох. Это выводит меня из себя. Сейчас я выложу ему все как есть.

– А что, если он жив, Брент? Он же может быть жив. Вот к чему я клоню.

Тут он точно должен открыть рот от удивления или изумленно отшатнуться. Я протягиваю к Туне одну руку на случай, если он вдруг забудет, что держит ее, и в шоке сбросит мопса на пол.

Брент смотрит на меня, потом на мою руку.

– Что это ты делаешь?

Ой.

– Я… Я глажу Туню. Как в замедленной съемке. Ей так нравится.

Я продолжаю медленно ее гладить, но Брент смотрит на меня так, будто я не в себе. Его лицо озаряется внезапным пониманием. Вот в чем дело.

– Кажется, я понял. Ты сегодня таблетку принимала?

Серьезно? Он думает, все дело в том, что я не приняла таблетку? Мне хочется треснуть его по такой здоровой и вменяемой башке.

– Конечно, принимала, Брент. Как вчера, позавчера и каждый чертов день с тех пор, как мне их прописали.

– Тогда с чего ты решила, что папа жив? Он умер, Нат.

– Может быть. А может, и нет. Вчера я была на выставке победителей прошлогоднего «Арт-Коннекта», и там была картина художника по имени Зи. На ней пара детей на пляже, и они как две капли воды похожи на нас с тобой в детстве. Мне стало жутковато. На мальчике даже плавки с черепашками-ниндзя.

– Такие плавки были у многих детей.

– Я точно тебе говорю – это были мы.

Я достаю смартфон и показываю брату фотку картины, которую я сделала в галерее. Потом беру рамку с фотографией сцены в бассейне и держу ее на уровне экрана телефона.

– Что-то напоминает?

Брент смотрит на фото, потом на меня. Он качает головой и выглядит искренне озабоченным, но вовсе не из-за отца.

– Нат, эти дети на картине даже не смотрят в кадр. Это может быть буквально кто угодно. Я не знаю, что навело тебя на такие мысли, но… Он мертв, Нат.

– Точно? – Я тянусь за вторым из имеющихся у меня железных доказательств – памятным альбомом, и пролистываю несколько страниц. – Тут нет некролога. Есть некрологи о наших бабушках и дедушках. Объявление о свадьбе, на которой ни один из нас даже не присутствовал. Все самое важное в нашей семейной жизни тут есть. Тебе не кажется, что некролог о нашем папе должен был занять почетное место среди этих вырезок? Или хотя бы какое-то фото с похорон?

Брент начинает просматривать страницы альбома.

– Вау, я закончил детский сад с отличием? Кайф. Я закатываю глаза.

– Ты концентрируешься не на том.

Брент продолжает листать страницы.

– Не пойми меня неправильно, Нат. Мне тоже хотелось бы больше знать о папе. Но ты же в курсе, как мама относится к памяти о нем. Может быть, она не сохранила копию некролога. Может быть, его вообще не было.

Все идет не так и не туда. Брент – мой единственный потенциальный союзник, и я чувствую иррациональную потребность в том, чтобы убедить его в резонности своих подозрений.

– Я проверила архив записей гражданского состояния жителей нашего округа. Свидетельства о его смерти там тоже нет.

– А его разве не переводили в какой-то момент в другую больницу? Может быть, он умер в другом округе?

– Если я проверю все округи нашего штата, ты мне поверишь?

Брент пожимает плечами.

– В мире столько умерших людей и свидетельств об их смерти, вполне возможно, именно папино было с годами утеряно.

– Ты серьезно? Разве не в этом заключается их работа – следить за такими вещами? – спрашиваю я.

Брент все еще сомневается.

– А почему мы никогда не ходили к нему на могилу?

Брат смотрит на меня так, словно я только что спросила, почему дважды два – четыре.

– Ты шутишь, что ли? Мама всегда говорила, что ей тяжело туда ходить, что нет никакого смысла в рассматривании куска камня, который не имеет ничего общего с ушедшим близким. Мы оба столько раз это слышали, и до сегодняшнего дня это объяснение звучало вполне логично. Что с тобой такое? Ты с ума совсем сошла, что ли?

Повисает напряженная тишина.

– Прости. Я не имел в виду…

– Да, да, я знаю, что ты имел в виду. – Я чувствую себя опустошенной. Брент не станет мне союзником. Я совсем одна. Ну и ладно. В первый раз, что ли?

Мы снова молчим. Брент гладит Туню. Я приказываю себе не плакать. Вентилятор тихонько щелкает, вращая лопастями.

– Спасибо, что нормально отнеслась к истории с Сесили. Ты еще не передумала?

– Лучше просто уйди, – говорю я и забираю Петунию у него с колен. – Я больше не хочу разговаривать.

Брент будто бы хочет сказать что-то еще. На мгновение он замолкает, потом качает головой.

– Как скажешь.

Он выходит и закрывает за собой дверь.

Я беру одну из подушек и кричу в нее. Не день, а полный дурдом. Я не смогу заснуть, если немного не сброшу напряжение. На часах – 22:02. Еще же есть немного времени для художественной сессии в шкафу, так? В конце концов сон слишком переоценен.

Дверца шкафа приоткрыта, изнутри торчат джинсы, которые я надевала вчера. Я тяну за брючину, и следом показываются несколько футболок, юбка и… Ой, так вот где был мой учебник истории. Шкаф свободен, я забираюсь внутрь и вынимаю коробку из-под обуви, в которой хранятся мои краски. Рассматривая стену с паническими картинами, я вздыхаю. Сколько хороших работ я таким образом загубила.

Белые зигзаги, символизирующие молнии, на самом деле не так уж и плохи. Их я оставлю. Большие неровные надписи ВСЕ ХОРОШО и тот же текст более мелким шрифтом все-таки должны исчезнуть. Я выбираю первую надпись и закрашиваю ее краской самого темного фиолетового оттенка.

Пока я закрашиваю пляшущие буквы, Туня спрыгивает с кровати и заглядывает в приоткрытый шкаф. Она забирается внутрь и пытается слизать краску с крышки обувной коробки. Я убираю крышку на полку для обуви, чтобы собаке было до нее не дотянуться. Потом я возвращаюсь к рисованию. Петуния продолжает смотреть на крышку с вожделением. В конце концов собака сдается и просто сворачивается клубочком рядом со мной.

Я рисую контур лица. От него яркими нитями разбегаются завитки, они смешиваются и спутываются друг с другом. В шкафу темно, и сияние красок просто завораживает.

Когда я прерываюсь, на цифровых часах ярко-зеленым горит «23:43». Неудивительно, что я чувствую такую усталость. Пора спать.

Туня сидит на кровати и смотрит, как я беру с прикроватного столика свои таблетки и какое-то время не отвожу от них глаз. Как обычно, я решаю их принять – по крайней мере, сегодня. Терапевт и психиатр несколько раз, не сговариваясь, указывали мне на важность ежедневного приема препарата, но, как я недавно выяснила, врачи тоже иногда ошибаются. Что, если они и сейчас ошибутся? Что, если мне эти таблетки не так уж и необходимы? Петуния подбегает и предпринимает попытку лизнуть меня в лицо.

– Нет, нет, нет. – Я поднимаю ее и переставляю на другой край кровати. – Жди! – командую я. Потом я забираюсь в постель и укрываюсь одеялом. – Лежать, – говорю я, и Петуния подчиняется. – Жди.

Круто. Кажется, у нас начала получаться эта команда.

Я глажу Петунию и пытаюсь уснуть, но голова занята мыслями об отце. Почему его смерть нигде не зафиксирована? Если он жив, что это означает для меня? Где он сейчас?

Сердце сжимается от тоски. Оно скучает по человеку, которого я почти не помню.

Элла стоит на нашем крыльце.

– Я на три минуты раньше. Это допустимо?

Я открываю дверь пошире.

– Конечно, без проблем.

– Идеально. – Элла заходит в прихожую и закрывает за собой дверь. – Спасибо за исключительную гибкость.

Элла теперь приходит каждый четверг в четыре часа дня, чтобы повидаться с Туней, хотя такой вариант клички ей совсем не нравится. Она настаивает, что собаку зовут Петуния – и никак иначе.

Но вообще-то это моя собака. Я вообще могла бы назвать ее Дурилкой, и что бы Элла мне сделала? Такая кличка ей очень подошла бы, потому что она по-прежнему влетает с разбегу в диван как минимум дважды в неделю.

– Посидим на улице? – спрашивает Элла.

Когда погода хорошая, мы сидим на террасе и смотрим, как Петуния играет в саду.

– Конечно.

Интересно, а в феврале Элла захочет так же? Мы вообще-то не тусуемся на террасе в феврале.

– Супер. – Она проносится мимо меня. – Петуния! Пойдем на улицу.

Петуния появляется откуда ни возьмись и бежит за Эллой. Элла приседает, чтобы ее погладить, сразу видно, как сильно она любит эту псину.

– Ну как ты тут, подруга? Как неделя прошла? Жиреешь потихоньку? – Она переворачивает собаку на спину и начинает чесать ей пузо. Петуния просто счастлива. Элла изучает пузо и поднимает на меня взгляд, полный подозрения. – Какими порциями вы ее кормите?

– Такими же, какими кормила ее с первого дня. Это порции, рекомендованные на упаковке собачьего корма.

– Тогда ладно.

Элла позволяет Петунии перевернуться на лапы и открывает дверь, чтобы та выбежала в сад.

Для нас это уже обычное дело, отработанная процедура. Элла сначала проверяет, в порядке ли Петуния, потом находит какую-нибудь воображаемую проблему («А вот складки у нее что, грязные? А она не хромает? А не ожирение ли у нее?»), потом делает вывод, что с ней все в порядке, и выпускает побегать по саду. Потом мы болтаем, занимаемся домашними заданиями и какое-то время наблюдаем, как Петуния носится кругами, после чего Элла внезапно решает, что ей пора домой.

Мы с Эллой почти не разговариваем в школе. Здороваемся в коридоре – и дальше этого особо не идет. По четвергам мы восполняем этот дефицит общения друг с другом. И четверг быстро становится моим любимым днем недели. Впервые заметив это, я удивилась, но потом приняла. Элла потрясающая. У меня никогда не было таких подруг, как она. Надеюсь, она тоже считает меня своей подругой, потому что я-то лично верю, что мы именно подруги. Напрямую мы об этом никогда не говорили.

– Попить чего-то хочешь? – спрашиваю я.

– Лимонад, пожалуйста.

Из окна кухни наш дворик выглядит очень живописно. Элла играет с Петунией, пока я готовлю лимонад. Сначала она гоняется за собакой, потом останавливается, прыгает на месте и начинает от нее убегать. Кажется, им дико весело, и мне немного не по себе оттого, что Элла не смогла забрать Петунию себе.

Когда я выношу лимонад, Элла стоит на коленях на деревянном настиле и гладит живот Петунии. Та лежит на спине, радостно пыхтя. Потом она переворачивается и начинает лизать ботинки Эллы.

– По-моему, она хочет пить, – говорит Элла. – На вот. – Она берет стакан лимонада и ставит на землю. Туня жадно лакает сладкую воду, Элла поднимает на меня глаза. – А можно попросить еще один стакан?

Я возвращаюсь в кухню и наливаю еще один стакан лимонада. Мама убила бы меня, если бы узнала, что собака лакала из наших красивых стаканов.

Элла берет напиток и снова усаживается в кресло. Петуния все еще пьет, лимонада остается на самом донышке, и она едва дотягивается до него языком. Теперь, когда нас больше ничто не отвлекает, настает момент домашки по математике. Фу.

– Сестра бесится, когда я к вам хожу. – Элла делает глоток с таким лицом, словно говорить такое для нее в порядке вещей.

– Хлои? Почему? – Я снова закрываю учебник математики. Знаю, я не лучшая подружка Хлои, но не давать сестре проводить со мной время – это жестковато.

– Она тебя считает дурочкой.

Я думаю, хорошо, что я вышла сюда с учебником математики.

– Я не дурочка, я хожу на углубленную математику.

– Ну не в этом смысле. – Элла вздыхает, как будто я дурочка хотя бы потому, что не понимаю, почему меня считают дурочкой. – Не знаю, как сказать. Она думает, ты… М-м, кажется, ее точная цитата: «заносчивая и поверхностная».

А вот это больно. Заносчивая? Поверхностная? Как так? У нас с Сесили и Бринн есть куча других друзей. Мы всегда болтаем со всеми в больших компаниях до и после уроков. Конечно, мы довольно часто тусуемся только втроем, но это только потому, что мы дружим уже тысячу лет. А не потому, что мы заносчивые. С другими я тоже много общаюсь. Вот, например, с Эллой. Это происходит отчасти потому, что она сама набилась в гости, но все равно. Я ведь могла и отказать.

И уж совсем непонятно, почему Хлои считает меня поверхностной. Да, я люблю модно одеваться, но кто не любит? Шопинг – это такой социальный клей, на котором держится вся школьная жизнь девчонок моего возраста. Я же не хожу по школе в несочетающейся одежде, растрепанная и в берцах. Вот это было бы смешно и нелепо.

Стоп. А не Эллу ли я только что описала? Блин! Вот это и правда поверхностно и пошло. Но поверхностные мысли вовсе не делают меня поверхностной личностью. Да, я ошиблась, но только у себя в голове. Я бросаю на Эллу виноватый взгляд. Раньше я осуждала людей, которые одеваются как она? А сейчас? Заметка на будущее: подумать об этом позже, потому что вообще-то я очень глубокая и рефлексирующая натура.

– Я не заносчивая.

Эту позицию куда проще оборонять.

– Я лично такого и не говорила. – Элла лезет к себе в сумку и достает учебник по американской литературе. Видимо, садится за домашку.

Она правда считает, что можно закончить разговор прямо вот так?

– Но почему она считает меня такой?

– Потому что она не уверена в себе.

И снова она говорит так авторитетно, как будто одной ее фразы достаточно, чтобы все объяснить. Она открывает учебник на странице, заложенной листочком из блокнота. Потом достает карандаш, но я выхватываю его из руки.

– Подожди. Нельзя сказать что-то такое и ожидать, что для обсуждения хватит двух предложений. – Элла явно потрясена. Кажется, она об этом вообще не подумала. Я кладу карандаш в сгиб между страницами. – Со стороны твоей сестры сказать такое довольно гадко.

Элла поднимает глаза и смотрит прямо перед собой.

– Ну-у, я не хотела задеть твои чувства. Одно из двух: или я слишком нечувствительная, или ты чувствительная сверх меры. В таких ситуациях это всегда трудно определить.

Она снова берет карандаш, но потом добавляет:

– Как я уже сказала, я тебя заносчивой совсем не считаю.

Про поверхностную она молчит, но я не цепляюсь.

Элла покусывает ластик на конце карандаша и продолжает:

– Думаю, Хлои злится, потому что вы ее никогда никуда с собой не зовете.

– Да конечно она может тусоваться с нами. – Даже мои ближайшие друзья недавно не взяли меня с собой в кино. Я знаю, каково это. – Она могла бы как-то намекнуть.

– Это социально неприемлемое поведение – приходить без приглашения на вечеринку или другое эксклюзивное собрание, – говорит Элла. – Необходимо ждать официального или неофициального приглашения от хозяина или хозяйки, а не гадать, желательно ли твое присутствие в их компании.

Ее слова звучат так, будто она зачитывает их из учебника.

– Это я цитирую книжку Хлои под названием «Как выжить в старшей школе», – отвечает Элла на мой вопросительный взгляд. – Я ее читала в прошлом году, но в основном там всякий шлак про то, как понравиться мальчикам и сделать так, чтобы тебя приглашали на вечеринки.

– Ты пришла сюда без приглашения, так что технически нарушила предложенные в книжке правила, – уточняю я.

Элла задумывается.

– Вообще-то я рада, – быстро поправляюсь я. – Серьезно, с тобой весело.

Это чистая правда. Элла говорит все как есть, с ней не нужно следовать никаким правилам игры. Мне не приходится гадать, о чем она думает, и поэтому я чувствую себя более свободно в ее компании. Мы так честно и откровенно общаемся, мало с кем из моих знакомых такое возможно.

– Но это и не вечеринка даже, – решает она. – Тут только ты, я и Петуния. На такие собрания можно прийти и без приглашения.

Она возвращается к чтению учебника. Больше не отвлекаясь, я решаю несколько математических задач.

– А мы подруги? – внезапно спрашивает Элла.

Она спрашивает это совсем не так, как девчонки из средней школы, где каждая непременно должна носить на шее половинку кулона лучшей подруги, чтобы быть крутой. Элла задает этот вопрос без неуверенности в себе и уязвимости, а скорее с научным интересом.

– Я пытаюсь понять, к какой категории отнести наши взаимоотношения.

– Да, мы подруги.

Из ее уст это звучит как случайный вопрос, но я уже привыкла. Я возвращаюсь к математике.

– Хм-м-м. – Элла ставит локоть на стол, потом подпирает подбородок ладонью и начинает постукивать пальцами по кончику носа. – Интересно.

– Почему?

– Вообще-то друзья – это не моя тема.

Я откладываю карандаш.

– Что это значит?

Элла пожимает плечами.

– Да мне постоянно все об этом говорят, даже в дневнике писали: «Элла испытывает трудности в дружеском общении». Мне пришлось ходить к психологу и учиться навыкам социального общения, типа представляться в компании новых людей или просить кого-то посидеть со мной за столом в столовой. Все постоянно пытаются обратить мое внимание на «вопрос друзей». Иногда мне кажется, что у меня есть подруга или друг, но потом выясняется, что нет. Однажды учительница даже «прикрепила» ко мне подружку. Возможно, я не главный эксперт по дружбе, но моих знаний достаточно, чтобы понять, что так дела не делаются. Я подумала, может быть, мы с тобой подруги, но Хлои говорит, что ничего подобного, ведь я сама навязываюсь с этими визитами, а ты просто ведешь себя вежливо. Вот я и запуталась. Но если мы с тобой подруги, знай – я вообще не в курсе, как все это делается. – На секунду она задумывается и замолкает. – Эй, а меня твоей подругой случайно не какой-нибудь учитель «назначил»?

– Нет. – Брови ползут вверх по моему лбу.

– Не родители? Не твоя мама? Никто такой?

– Нет.

– Хм-м. – Она снова начинает стукать пальцами по носу. – Тогда откуда ты знаешь, что мы друзья?

Я в легком замешательстве.

– Ну, это потому, что ты приходишь ко мне домой… Потому что мне нравится проводить с тобой время.

– Ага. – Элла вбивает новую информацию в свою ментальную базу данных. – И что, этого достаточно, чтобы быть друзьями? Звучит не очень сложно так-то.

Я думаю о Бринн и Сесили.

– Иногда бывает и посложнее.

– Это как раз мой случай. – Элла вскидывает руки. – Все хотят, чтобы я как-то решила эту задачу с дружбой, но для этого дела ведь нет вообще никаких формул. Знаешь, что лучше, чем вся эта дружба? Математика!

– Ой, никак не могу с этим согласиться. – Я киваю в сторону учебника. – Это какой-то отстой.

– Это углубленка? Я в ней хорошо секу. В прошлом году брала этот курс. Тебе помочь?

Углубленная математика в девятом классе? И почему я не удивлена?

– Неплохо было бы.

Мы несколько минут занимаемся моей домашней работой, и оказывается, что Элла потрясный учитель. Она терпеливо объясняет, как вбивать в калькулятор производные, и тут я кое-что понимаю.

– Вот что такое дружба. Идеальный пример! Мне что-то с трудом дается, а ты берешь и помогаешь. Тебе от этого по сути никакой пользы, ты это делаешь только потому, что я тебе небезразлична и ты хочешь, чтобы у меня все получалось.

Элла продолжает что-то набирать на калькуляторе.

– Я почти уверена, что делаю это, потому что люблю математику.

– Не, я серьезно. – Я забираю у Эллы калькулятор, чтобы она посмотрела на меня. – Ты сейчас ведешь себя как очень хорошая подруга. Что есть, то есть.

Элла замирает.

– Так, ясно. А твои другие друзья и подруги тоже такое для тебя делают?

– Они много чего делают. – Я почему-то чувствую, что надо защищаться, до конца не понимая почему. – Мы о многом разговариваем, помогаем друг другу в трудную минуту. По крайней мере, чаще всего так.

– Чаще всего? – Элла прищуривается. – Это еще одно исключение в правилах дружбы? Слишком много исключений. Может, мне никакие друзья и не нужны? Как-то тут все запутано.

– Нет, – решительно отвечаю я. – Нет никаких исключений. Если вы настоящие друзья, ты всегда будешь рядом, когда твоим подружкам это больше всего нужно. И точка.

– А что, удобно. – Кажется, Элла обдумывает эту мысль. – То есть, скажем, если бы у моей бабули была еще одна собака и мне нужно было бы, чтобы ты ее приютила, ты бы это сделала? Даже если бы больше не боялась шантажа с моей стороны?

Вот черт. Еще одну собаку я точно не смогу взять.

– М-м. А у твоей бабушки что, есть еще одна собака?

– Нет, это я теоретически.

– Тогда мой ответ «да».

Элла улыбается.

– Спасибо. Хотя я ни капли не сомневаюсь: ты так сказала, потому что у бабули нет второй собаки.

– Возможно, – улыбаюсь я. – Но если бы тебе правда нужна была бы помощь, я бы думала, как тебе помочь. Или по крайней мере помогла бы тебе найти другое решение. Это правда.

Элла кивает:

– Мне такое подходит.

Внезапно мы слышим грохот и звук разбиваемого стекла. Петуния отпрыгивает от неожиданности. Она на всех парах несется через террасу, едва не падает на ступеньках – и дальше через сад. Честно скажу, скорость не то чтобы первая космическая. Скорее она напоминает лохматую картошку, пытающуюся развить скорость.

– О боже мой, – бормочу я и начинаю собирать осколки. Стакан, из которого Туня пила, разбит вдребезги, и маленькая лужица лимонада растекается, норовя захватить как можно больше осколков.

– Я принесу веник, – говорит Элла и бежит в дом.

Я не уверена, что веник очень поможет, потому что многие осколки, скорее всего, скользнут между досками и упадут под деревянный настил. К тому же как она узнает, где у нас хранится веник?

Элла, как по сценарию, высовывается из кухонного окна и кричит: «ГДЕ У ВАС ХРАНИТСЯ ВЕНИК?», хотя я всего в двух метрах от нее.

– В шкафу под лестницей, – отвечаю я, не повышая голос.

– Шкаф Гарри Поттера. Вас понял!

Она отправляется на поиски веника. Я поднимаю самые крупные осколки, стараясь не пораниться. К тому моменту, как она появляется на террасе, большинство осколков уже убрано. Элла начинает подметать, что осталось, но от трения о мокрое дерево осколки неприятно поскрипывают и, как я и предполагала, проваливаются между досок. Элла бросает это занятие.

– Кто-то из членов вашей семьи, люди или животные, проводят какое-то заметное количество времени под террасой?

– Не-а.

Настил возвышается над уровнем земли всего примерно на полметра, а по бокам дыры закрыты сеткой.

Элла кивает и продолжает заметать осколки в щели между досками.

– Прекрасно. Даже совок не понадобился.

Мне такое подходит. Элла прислоняет веник к стене дома и садится обратно за стол. Туня преодолела свое изумление и решает исследовать, чем это мы занимаемся. Она подходит и начинает лизать пол террасы, потому что теперь он пахнет лимонадом, а я беру собаку на руки, чтобы она не порезала язык осколком, который случайно остался незамеченным.

– Мне понравилась картина возле шкафа под лестницей, – говорит Элла. – Напоминает Журавлиный парк.

– Это и есть Журавлиный парк. – Я снова вернулась к домашней работе, и задача теперь такая сложная, что я даже глаз от тетради не поднимаю. – Эту картину я нарисовала со скуки на летних каникулах. Года два назад.

– Я ее сфотографировала. Ничего?

– Конечно.

– Уфф, слава богу, а то я еще в ванной пляжную картинку сфотографировала и лес в гостиной и еще один лес – там же, в гостиной. Это тоже ничего?

Так, к черту эту задачу. Я поднимаю глаза от учебника.

– Да, разумеется. А зачем тебе эти картины?

– Потому что я люблю фотографировать. – Элла произносит это так, как будто это самая очевидная вещь на свете.

– Почему тебе нравится фотографировать?

– А тебе почему нравится рисовать?

– Ну просто нравится сам процесс – и все.

– Вот и у меня так.

Другого объяснения она не предлагает, и какое-то время мы молча делаем свои дела. Внезапно Элла вскакивает на ноги.

– Сколько времени?

Мой телефон подсказывает: «17:41».

– Черт! – Элла захлопывает учебник и начинает панически заталкивать свои вещи в рюкзак. – Мне пора!

– К чему такая спешка?

Не думаю, что ее где-то заждались другие друзья и подружки. Особенно если она в таких жутких штанах карго темно-синего цвета. Ширинка заканчивается на коленях, это считалось крутым примерно тогда, когда она родилась.

Черт. Я все-таки поверхностная и сужу по внешности. Заметка на будущее: надо это исправить.

– Аптека по вторникам закрывается в шесть, и, если я не получу лекарства сегодня, мне конец.

Долю секунды я раздумываю, удобно ли спросить, что она принимает. Очевидно, это вопрос неуместный, но ведь Элла явно плевать хотела на общественные нормы. И любопытство перевешивает правила приличия.

– Лекарства от чего?

(Моя мама была бы в шоке.)

– От СДВГ. А еще у меня аутизм. Веселые мозги мне достались.

Она выпучивает глаза и шевелит бровями вверх-вниз, как какой-то безумный ученый. Я не удивлюсь, если она сейчас захохочет: «Муахахахаха!»

– Ой. – Что на это скажешь? Это все равно что рассказать свой секрет Бринн и Сесили, только теперь я на другой стороне баррикады. Что я хотела бы, чтобы они ответили, если бы мы жили в идеальном мире? Честно, я даже точно не знаю.

Пока я подбираю слова и думаю, что сказать дальше, я замечаю, что Элла совсем не нервничает и не дергается. Может быть, для нее это не такой уж страшный секрет?

Гримаса бешеного ученого осталась в прошлом.

– Да слушай, ничего такого уж страшного. Сестра иногда называет меня чудной, но вообще-то это она каждый вечер целует экран компьютера, прощаясь со своим любимым ютьюбером. И кто из нас после этого чудила? М? Вот именно.

– Но я не ответила на вопрос.

– На него есть только один логичный ответ.

– Так, слушай… – Я хожу по тонкому льду. – Тебя аутизм реально никак не беспокоит?

– Меня беспокоит, что сейчас пять сорок две, и мама меня убьет, если я не достану таблетки до шести вечера, но в остальном нет, я в полном порядке. Мне пора. Пока.

Элла перекидывает через плечо рюкзак, открывает боковую калитку и бежит к подъездной дорожке.

Как такое возможно? У нее два расстройства, а ей вообще все равно? Я пыталась покончить с собой из-за бед с башкой, а она говорит о своих расстройствах, потягивая лимонад, как будто не происходит ничего особенного.

Я делаю глоток лимонада, но он идет не в то горло, потому что Элла внезапно влетает обратно во двор через ворота.

– Забыла попрощаться с Петунией! – кричит она через плечо. Она подбегает к собаке, гладит ее по голове и говорит: «Пока, малышка». Потом поворачивается и без единого слова снова пробегает мимо меня.

– Пока, – говорю я, но она уже убежала.

Пока я наблюдаю за тем, как Туня гоняется за ловким кузнечиком, на меня обрушивается оглушительное осознание: что, если и моя болезнь – вовсе не такая уж проблема? Что, если я чуть не погибла из-за того, что вовсе не так важно и судьбоносно, как мне казалось? В животе от этой мысли поднимается легкая тошнота. Что, если со мной на самом деле все хорошо?

Я выкидываю эту неправдоподобную мысль из головы, но она снова проползает внутрь.

Что, если это вовсе не такая уж и проблема?

После ужина к нам приходит Тай, чтобы позаниматься с Брентом. Я доделываю домашнюю работу у себя в комнате и вижу, как его джип паркуется у нас на подъездной дорожке. Так хочется спуститься и поздороваться с Таем, но я ведь решила задушить эту влюбленность на корню. Ее уничтожение не подразумевает мгновенное перемещение вниз по лестнице в тот момент, когда предмет твоего обожания появляется в доме. Но отказать себе в том, чтобы подойти к окну и посмотреть, как он подходит к двери, я все же не могу. Сегодня он в голубой бейсболке. На нем те самые биркенштоки. У него что, совсем не мерзнут ноги? Он звонит в дверь и поднимает взгляд на мое окно.

Я резко приседаю. Он меня видел? Я наотмашь бью ладонью по лбу. Если он меня видел, то не мог не заметить, как я скрылась из виду. Было бы куда логичнее помахать ему. Сердце колотится в груди. Почему я не могу вести себя как нормальный человек, когда рядом Тай?

Я слышу, как Брент его приветствует, и теперь мне точно вниз спускаться не надо. Щеки пылают. Притворимся, что ничего такого не произошло. Вернусь к урокам.

Теперь я никак не могу сосредоточиться и через какое-то время решаю продолжить заниматься в гостиной. Возможно, мне поможет смена обстановки. Все дело в обстановке. А вовсе не в том, что Тай в какой-то момент решит прерваться и забредет в гостиную, где я заведу с ним совершенно небрежный и исключительно учтивый разговор, который сотрет из его памяти идиотский эпизод с окном.

Если так подумать, может, и неплохо было бы с ним пересечься. Что, если влюбленность – это что-то вроде аллергии? Ограниченное пребывание вблизи некоторых аллергенов иногда помогает полностью эту аллергию преодолеть.

Я читаю учебник на диване примерно минут двадцать, и Тай действительно поднимается по лестнице из цокольного этажа. Желудок снова совершает уже ставший знакомым кувырок. Кажется, он удивлен меня увидеть, даже как-то слишком удивлен. Возможно, он только прикидывается.

– Ой, прости, Нат. Я не знал, что ты наверху. Зашел попить.

И он быстро уходит на кухню.

Комната в цокольном этаже находится прямо под гостиной. Он абсолютно точно слышал, что я сюда спустилась. Мамы дома нет, так что шаги могли принадлежать только мне.

Тай возвращается со стаканом воды и садится на подлокотник кушетки.

– Чем занимаешься?

– Домашкой по литературе.

– Прикольно.

– Мы проходим Шекспира, так что не очень.

– Да, но смотря что вы проходите! Если «Юлия Цезаря», то полностью с тобой согласен, но, скажем, «Двенадцатая ночь» – это просто угар.

Я поднимаю книгу.

– Что скажешь насчет «Гамлета»?

Он отводит руку со стаканом воды в сторону, словно это напарник по сцене, и произносит:

– Всего превыше: верен будь себе[1]. – Тай делает глоток воды. – Это моя любимая строчка, в ней столько иронии. Все остальное тухловато.

Я остаюсь под впечатлением.

– А ты много знаешь о Шекспире.

Он улыбается себе под нос.

– Да. Папа мой ненавидит Шекспира. Честно говоря, это единственная причина, по которой я так много у него прочитал. Не горжусь, но так и есть.

– А почему твой отец ненавидит Шекспира? Моя мама вот практически на него молится, хотя я даже сомневаюсь, что она его когда-нибудь читала. Просто он британец, весь из себя престижный, поэтому у нас есть полное собрание сочинений.

Я указываю на тома одной цветовой гаммы на нашей полке в гостиной.

– Папа говорит, что Шекспир слишком – цитата – «вычурный и витиеватый». А еще Шеке пишет всякие странности вроде «Всего превыше: верен будь себе». Моим родителям все это кажется высокопарной ерундой.

– Ты сказал «Шекс»?

– Мы столько часов провели вместе, – улыбается Тай. – Милое прозвище кажется вполне логичным, когда я кого-то хорошо знаю. Тебя вот я называю Нат. Раздражает?

– Нет.

На самом деле мне это очень нравится. Особенно сейчас.

– Ну вот видишь? Уверен, и старина Шекс не был бы против такого прозвища.

– Я тоже так думаю, – смеюсь я.

Тай снимает бейсболку и кладет рядом с собой. Он пытается как-то разлохматить прическу, примятую шляпой, но не очень успешно. К сожалению, даже с примятыми волосами он выглядит прекрасно.

– Как продвигается работа перед «Арт-Коннектом»? – спрашивает он.

– Медленно. Я себя заставляю взяться за дело, понимаешь? И все в итоге не то и не так. Такое чувство, что у нас всего одна попытка – или пан, или пропал.

– Прекрасно тебя понимаю. Как будто ребят из юношеской лиги выпустили на поле в Мировой серии. Я боюсь выглядеть идиотом. Ну и кто знает? Может быть, если бы мне предложили грант на поступление, родители с большим пониманием отнеслись бы к моему желанию учиться на художественном отделении. Иногда мне кажется, что они больше любят свое представление обо мне как о сыне, чем меня реального. – Тай выдыхает и вытирает ладони о джинсы. – Прости. Разоткровенничался, а ведь не хотел.

– Без проблем. Ты просто живой человек. – Хотя проблема, конечно, есть. Потому что мое сердце только что снова будто бы перевернулось в груди.

– Но у нас же есть шанс, так? Иногда новичкам очень везет. Не зря же существуют всякие премии типа «Открытие года».

– Совершенно верно. Будем командой новичков, состоящей из одних звезд, – улыбаюсь я. – Может, у тебя есть какие-то советы, как расслабиться? Мне бы пригодилось что-то такое. – В смысле прямо сейчас. Потому что вся эта ситуация меня дико напрягает. У меня не может быть никаких отношений с этим парнем, кроме чисто платонических, но у меня даже голова немного кружится. Я смотрю на его плечи и вспоминаю, каково было дотронуться до них тогда, на кукурузном поле. От таких воспоминаний слегка дрожат пальцы. Платоническая ли это дрожь? Можно ли притвориться, что да?

На мгновение Тай задумывается.

– Я считаю, меня расслабляет старина Шекс.

– Прикольно. – Если не считать, что теперь я буду думать о нем каждый раз, когда буду читать Шекспира. Вот так легко и просто он разрушил для меня целый литературный канон. Как это несправедливо. Вообще-то Шекспир мне не так уж сильно понравился, но все же.

Тай потирает шею сзади и снова надевает бейсболку.

– У меня к тебе немного посторонний вопрос.

Ну вот, он сейчас спросит, почему я нырнула под подоконник, когда он подходил к дому. Быстро придумывай причину нырнуть под подоконник. На меня накинулась собака. Надо было срочно убить паука. Почистить ботинки. Показалось, что меня сейчас вырвет. (Нет, так я себя чувствую сейчас.) Встала на колени, чтобы помолиться. Уронила карандаш.

Точно. Я уронила карандаш. Нормальное объяснение. Я же в тот момент домашку делала. Идеально. Уронила карандаш. Так и скажу.

– Да? Что такое?

– Знаешь, что такое «Воронье гнездо»?

– Не-а.

(Стоп. Это же не про окно?)

– Это такая группа музыкальная. Местная, но неплохая. В ней играет один из моих друзей. В общем, у них в эти выходные концерт. Я не знаю, нравится ли тебе музыка в стиле инди, но…

У меня вспыхивают щеки. Он приглашает меня на свидание. Красный уровень опасности: он приглашает меня на свидание. Прямо сейчас. Это не просто ограниченное пребывание вблизи аллергена. Это аллергия на арахис – а у тебя перед носом открытая банка арахисовой пасты.

– М-м. – Я хочу, чтобы мой голос звучал непринужденно. Но получается как-то сдавленно. – Кое-что в стиле инди мне в принципе нравится.

Черт, черт, черт. Нет и еще раз нет. Прямо сейчас мне нужно буквально ненавидеть всю музыку в стиле инди. Его взгляд оживляется надеждой, мое сердце стучит так, что вот-вот взорвется и вылетит из груди. Мне даже больно.

– Это хорошая группа. Думаю, тебе понравится. Ну, в любом случае надо немного отвлечься от подготовки к «Арт-Коннекту», а у меня есть лишний билетик на концерт в субботу.

– Понятно.

Мой ответ повисает между нами, не знача ровным счетом ничего ни для одного из нас. Улыбка исчезает с лица Тая, он делает глоток воды. Жаль, что у меня нет стакана воды. Жаль, что он спросил не про ситуацию с окном.

Я хочу пойти. Рисую в своем воображении концерт рядом с Таем, нас прижимает друг к другу плотная толпа. От одной мысли об этом мне становится тепло. Может быть, наши руки окажутся так близко, что пальцы случайно переплетутся – и вот мы уже держимся за руки. И мы улыбнемся, поняв все без слов, потому что это вроде и случайность, а вроде и нет. И я буду вдыхать его древесный одеколон, не так кратко, как на обратном пути с занятий в мастерской, а долго, несколько часов подряд. Я буду пытаться разговаривать с ним, а он будет наклоняться ко мне, чтобы расслышать слова сквозь громкую музыку. А потом он наклонится, как будто собирается что-то сказать, но когда я подниму голову, он меня поцелует.

Он чувствует, как ускоряется мое сердце? Я рисую себе эту картину, и она идеальна. Разве я не заслужила такого счастья после всего, через что мне пришлось пройти?

– Я не могу пойти.

Стоп! Я что, правда это говорю? Мне хочется поймать свои слова и с силой запихнуть обратно в рот.

Тай заметно грустнеет, и мне становится еще хуже. Еще не поздно сказать: «Ха-ха, я пошутила, конечно же я пойду». Мое сердце сейчас ожесточенно воюет с мозгом. Тело выступает на стороне сердца. Просто скажи «да», Натали. Ну же, измени свой ответ.

– Ничего. Дурацкая была идея. – Он потирает запястье. – Решил хотя бы предложить.

Я так хочу согласиться. Но если я так разволновалась, всего лишь думая про концерт, можно только представить, как меня разбомбило бы, если бы я туда пошла. Нужно продержаться без парней в старшей школе.

К тому же его приглашение омрачает одна пугающая мысль: я ему нравлюсь только потому, что кажусь нормальной. Мои белокурые волосы идеальны, а мозг под ними не очень. Если бы он знал правду, я сомневаюсь, что он меня пригласил бы. Кому захочется встречаться с психически нездоровым человеком? Он не до конца понимает, кого приглашает на свидание, так что было бы нечестно принять его приглашение. Я на девяносто восемь процентов в этом уверена. В конце концов я всегда причиняю боль тем, кто меня любит.

Первое мое воспоминание о том, как я прихожу в себя после аварии – это агрессивно-белые стены больничной палаты. Увидев белый потолок и яркое освещение, я сначала подумала, что попала в рай. Но потом я вдохнула, и меня пронзила такая боль, что в голове не осталось места ни одной осознанной мысли.

Надо мной порхала крупная медсестра в халате с Губкой Бобом, проверяла мои основные жизненные показатели. Грудным голосом заядлой курильщицы она произнесла: «Кажется, она вот-вот очнется».

Потом меня осенило: если я тут с Сестричкой Губкой Бобом, значит, мой план провалился. И я все еще жива.

«Дерьмо» – первое слово, которое я произнесла после двухдневной комы.

– Ох, моя милая. – Надо мной вдруг нависла мама, ее лицо загородило мне вид на потолок. – С тобой все хорошо? Ты меня слышишь? Знаешь, кто я такая?

Ее лицо исказилось от страха, я никогда прежде ее такой не видела. Я закрыла глаза, чтобы больше не видеть.

«М-м… Мама…» – это все, что я могла сказать. Болело все тело.

– Брент! Она меня узнала! – Мама побежала обнять брата. Я поморщилась от боли, и не только от физической.

Когда я снова открыла глаза, Брент по-прежнему обнимал маму. Мама плакала, и я не могла понять, то ли это от облегчения, что я жива, то ли от боли, что я в таком состоянии. Тогда я впервые испытала укол вины за то, что разбила машину, которую мама мне подарила. Надеюсь, плакала она все же не из-за этого? Брент посмотрел на меня, мы встретились взглядами. Его глаза блестели, но он просто коротко кивнул мне и натянуто улыбнулся, после чего вернулся к утешению мамы. Можно было подумать, что это она попала в аварию. Я чувствовала себя лишней в собственной больничной палате.

Следующие несколько дней утонули в общении с врачами, рентгенах и разных схемах лечения. Многие из этих моментов слились воедино и стерлись из памяти, но один я отлично помню. Брат тогда смотрел кулинарное шоу, мама читала журнал «Вог», а я старалась заснуть.

Пока я исследовала черноту с внутренней стороны век, кто-то вошел в палату, чтобы поговорить с мамой.

– Здравствуйте, миссис Кордова. Меня зовут доктор Икбал, я психиатр Натали. – Доктор прочистила горло. – В ее медкарте я вижу, что в прошлом она принимала антидепрессанты и противотревожные препараты.

Ей обязательно так открыто говорить об этом, когда Брент в палате? Конечно, Брент понимает, что со мной что-то не так. Но я вовсе не просила вот так во всеуслышанье об этом объявлять.

– Да, она была на таблетках. – Мама заговорила своим деловым рабочим голосом. – Их прописали еще в детском саду. И они помогали…

– Есть вероятность, что эта авария была попыткой суицида, – мягко произнесла доктор Икбал.

Я ожидала какого-нибудь удивленного вздоха, какого-то недоверия, но последовала лишь тишина. Я приоткрыла веки. Мама стоически набирала воздух в легкие, Брент с виду был просто в панике. Он схватил смартфон и полностью ушел в то, что увидел на экране. Стыд укутал все мое тело, как одно из теплых одеял, которыми меня укрывала медсестра.

– Я так не думаю, – наконец сказала мама. – Я знаю, дочь боролась с депрессией, но она сказала, что уворачивалась от оленя. Олень переходил дорогу, Натали избежала столкновения. Аварии с участием оленей встречаются сплошь и рядом. – Ее голос звучал не очень уверенно.

Я снова закрыла глаза и почувствовала, что мои веки влажные. В тот момент мне хотелось одного: чтобы никто меня не любил. Если никто не будет меня любить, я никому не причиню боли.

Сейчас я у себя в гостиной, Тай сидит на подлокотнике кушетки, и мои ресницы снова слиплись от слез. Я почесываю обратную сторону ладони.

– Идея совсем не дурацкая. Я просто, ну, не могу сейчас ходить на свидания. Дело не в тебе, поверь, пожалуйста. Дело во мне.

Хочется просто закрыть лицо руками. Из всех слов во вселенной я выбрала и поставила в ряд именно те, которыми то и дело злоупотребляют все кому не лень.

Тай печально улыбается, узнавая эту концовку.

– Нет проблем. Все хорошо. Удачи с «Гамлетом». Увидимся на следующей неделе у Су в мастерской, да?

– Ага. – Ему надо срочно уйти, пока я не заревела. – На следующей неделе. И проекты уже к тому времени доделаем.

Мы оба смеемся, хотя в моих словах нет ничего смешного.

Тай возвращается к Бренту в подвал, а я закрываю глаза. Поверить не могу, что такое случилось. Правильное ли решение я приняла?

– Эй, Нат?

Я резко открываю глаза. Тай снова заходит в гостиную.

– А?

– Хотел уточнить. Это из-за Брента?

– Ты о чем?

– Он говорил со мной, так что я подумал, может, он и с тобой на эту тему поговорил. Он сказал, что быть больше чем друзьями в нашем случае – не очень хорошая идея.

Стоп-стоп-стоп. Брент сказал что?

– Он мой друг и твой брат. Понимаю, это все может быть странно, но я решил по крайней мере попробовать. Я никогда не встречал девушку, которая… Ну, это неважно. Какая разница.

Которая что? Что он хотел сказать? ЭТО ПРОСТО ГИПЕРВАЖНО.

– Нет, Брент тут совершенно ни при чем, – говорю я. – Он не контролирует мою жизнь, не имеет права голоса в вопросах, с кем мне встречаться, а с кем нет, особенно если принять во внимание… Скажем, он мне должен. Он не имел никакого права на тот разговор с тобой.

– Ладно, понял. – Тая, кажется, сильно удивил мой агрессивный ответ. – Прости. Ничего страшного не случилось.

Он практически выбегает из комнаты.

Может, надо было сказать, что я не могу пойти с ним на свидание из-за Брента? Тогда Тай не чувствовал бы, что ему отказали. Меня выбил из колеи собственный гнев, но теперь я чувствую себя виноватой. Есть целый букет легитимных обоснований, почему я отвергла Тая, но среди них нет такого пункта, как «Я не хочу с ним встречаться».

Что о себе возомнил Брент? Я даже не подумала психануть, когда он пригласил на свидание одну из моих лучших подружек на свете (по крайней мере, я надеюсь, она еще ею является), но какой-то парень с занятий по химии – который по чистой случайности ходит со мной на рисование – это для меня табу? Они с Таем даже не близкие друзья. Еще три месяца назад они даже не были знакомы.

Да, я понимаю, что не стану встречаться с Таем, потому что пообещала себе, но это тут ни при чем. Брент все стремится держать под контролем. Почему у меня нет брата, который бы просто меня поддерживал? Или хотя бы относился нейтрально? Почему Брент все время усложняет мне жизнь? Как же мне надоело, что он все время заставляет меня чувствовать себя маленьким ребенком. Все равно я могу испытывать какие угодно чувства к Таю, и брат ничего не может с этим поделать. А еще в моих размышлениях об отце нет вообще ничего смешного и глупого. Не надо было над этим подсмеиваться. У меня такое ощущение, что на Брента я ни в чем положиться не могу. Ладно. Буду справляться сама.

Нужно как-то отвлечься от ситуации с Таем. Если Брент не хочет даже думать о том, что я могу быть права насчет отца, наверное, пришло время самой его поискать.

На следующий день после школы я параллельно паркуюсь на маленькой улочке в Смитфилде. Сначала я не вижу вокруг ничего, что напоминало бы художественную галерею. А потом замечаю рядом с вывеской «Донат Дейве» маленькую черно-белую табличку со стрелкой, указывающей вверх на второй этаж. На ней написано: «Студия Зи».

На лестнице пахнет затхлостью. На втором этаже небольшой коридор с дверями по обеим сторонам, но найти дверь студии не представляет особого труда. Ее украшают черно-белые завитки, которые, причудливо переплетаясь, образуют слова «Студия Зи». Все остальные двери в коридоре полностью лишены украшений. Пластиковая табличка в черно-оранжевых цветах, расположенная рядом с дверью, приглашает войти: «Мы открыты».

Может быть, я не хочу входить? Вдруг это вообще не мой отец? А еще хуже, вдруг это все-таки он? Что, если это мой папа, но причина, по которой ему пришлось уйти от нас, – это какой-нибудь ужасный секрет? Может быть, у него вторая семья, может быть, его новая жена ничего обо мне не знает. Может быть, он здесь по программе защиты свидетелей, и то, что я его нашла, поставит нас обоих в опасное положение. Или, например, он инсценировал смерть, потому что совершил какое-нибудь страшное преступление, и за ним гналась полиция. Что, если у него амнезия, и он начисто забыл, что у него есть семья?

Вопреки табличке дверь оказывается закрытой. Постучать? Не могу же я вечно мяться в коридоре. И лестница манит меня, намекая, что еще не поздно повернуть назад. Чтобы не дать себе струсить, я задерживаю дыхание и стучу в дверь.

Если мне не откроют, я упаду в обморок. Я все еще не дышу.

Наконец, дверь открывается, и я вижу мужчину, который выглядит ровно как Брент, только сильно старше. Единственное, что на его лице не напоминает Брента, – это нос. Он совсем не похож на нос моего брата. Потому что на самом деле он точная копия… моего носа.

Это мужчина из нашего памятного альбома. Я точно знаю.

Внезапно мне хочется расплакаться.

Он высоко держит подбородок, его глаза улыбаются. Он выглядит расслабленным, как будто в его дверь часто стучат незнакомцы. Возможно, так и есть, в конце концов он хороший художник. Почему бы посетителям не наведываться в его студию? Его расслабленная поза немного снимает мое напряжение, но разве что капельку.

– Здравствуйте, – говорю я после неловкой паузы. – Я Натали. Я хотела узнать…

Почему же я не подготовилась? Что я хочу спросить? «Я хотела узнать, почему вы пропали»? «Я хотела узнать, почему на вашей картине на „Арт-Коннекте“ изображены мы с моим родным братом»? «Я хотела узнать от вас кое-что про ментальное здоровье»? У меня пересыхает во рту. Я готова уже сказать: «А впрочем, неважно» – и побежать вниз по лестнице, когда мужчина резко выдыхает.

– О господи, – шепчет он. – Это ты.

Похоже, мне ничего не придется объяснять. Его лицо белеет, как завитки краски на двери. Кажется, он все понимает. Значит, как минимум амнезии у него точно нет.

Он смотрит на меня, то прищуриваясь, то широко раскрывая глаза, как будто изучает меня и удивлен тем, что видит. Он несколько раз моргает. Открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но снова закрывает его. Я переминаюсь с ноги на ногу. Он застал меня врасплох своей реакцией (хотя я и сама не знаю, чего ожидала). Мама считает грубым и невежливым являться в гости без приглашения, но договориться о такой встрече было невозможно. Я выдерживаю взгляд столько, сколько могу. Я чувствую себя как на стекле микроскопа у какого-то ученого, изучающего меня, и мне это не нравится. В конце концов я нарушаю зрительный контакт и опускаю взгляд в пол. Пол скучный, но я смотрю на него не отрываясь. Какое-то время. Когда я поднимаю взгляд, в глазах отца стоят слезы. На лице читается смесь облегчения и счастья.

– Натали. Натали, Натали, Натали.

Он произносит мое имя так, словно каждый из его слогов сладок на вкус, и он хочет подольше задержать их на языке. Из его уст мое имя звучит как-то приятно и драматично. О нет, он что, хочет меня обнять? Я делаю шаг назад. Прошу, не надо только меня обнимать, дяденька с моим носом.

Тут он понимает, что я до сих пор стою в коридоре, и говорит:

– Ой, заходи!

Он открывает дверь, но впечатление такое, что прячется за ней.

Не очень, наверное, умно заходить в помещение с мужчиной, которого я вижу в первый раз в жизни, но он художник и у него мой нос. В глубине души я не сомневаюсь: это не чужой человек. Я помню фотографию в памятном альбоме, на которой он держит на руках меня, завернутую в розовое одеяльце. Я обнимаю себя за плечи и делаю осторожный шаг вперед.

В студии выставлены самые разные работы, что делает ее похожей на небольшой художественный музей. Картины развешаны по автономным серым стенам, расположенным по центру, а также по капитальным стенам. Работы освещают крошечные лампочки, а из окна по правую руку от меня в помещение льется мягкий солнечный свет. Перед окном установлен мольберт и стул, а на мольберте – наполовину законченное изображение корабля. Красивые деревянные полы защищает от пятен прозрачная целлофановая пленка.

На стенах висят едва ли не самые потрясающие произведения искусства, которые я видела в своей жизни. Картины по исполнению напоминают фотографии, но при более внимательном изучении я замечаю аккуратные мазки акриловой или акварельной краски. На одной акварели изображен небольшой домик в лесу у речки. Садовые качели цвета морской волны словно покачиваются от незаметного ветерка. Все выглядит таким реальным. Кажется, я когда-то качалась на этих качелях. Так ли это? Ездила ли я в раннем детстве в этот домик или это просто такая хорошая картина, что я мгновенно чувствую себя внутри? Все ли картины основаны на воспоминаниях, как та, которую я видела на «Арт-Коннекте», или некоторые опираются только на воображение? Хотела бы я быть хотя бы вполовину такой же сильной художницей, как Зи.

Ну, чисто технически и даже генетически я, скорее всего, и есть вполовину такая же художница, как он.

– Это просто поразительно. – Я указываю на некоторые работы. – Просто… Просто обалдеть.

Я восхищена без тени фальши.

– Спасибо.

Он смотрит на меня так, словно я привидение, но это несправедливо, ведь это он еще недавно был для меня мертв.

– Твоя мама знает, что ты здесь?

– Не то чтобы…

– А где Брент?

Он открывает дверь и выглядывает в коридор, как будто сразу его не заметил.

– Он сегодня со мной не приехал.

– А, понятно.

Он удрученно опускает взгляд, и я не до конца уверена в том, что именно ему понятно.

– Сколько по времени у тебя эта студия? – спрашиваю я.

– Десять лет.

Он тут тусуется как минимум десять лет, а я даже не знала, что он жив? Что с ним такое? Или с моей мамой? Или чья тут вина? Какого черта произошло?

Я столько всего хочу спросить, но язык как будто приклеился к нёбу. Он тоже молчит. Ждет, что я проявлю инициативу. Молчание между нами лежит густой пеленой, которая с каждой секундой становится все тяжелее.

Искусство кажется мне безопасной темой.

– Какая картина здесь твоя любимая?

Он явно испытывает облегчение.

– Иди за мной, – говорит он. – Мои лучшие работы выставлены в другом месте. – Он торопливо направляется в глубину студии.

У меня просто челюсть отвисает, когда я захожу в самое дальнее помещение. Там что-то наподобие небольшой квартиры. Передо мной очень пышный зеленый диван с обивкой в клеточку. На деревянном кофейном столике художественные журналы, открытые на разных страницах. В углу комнаты убранная односпальная кровать. Темно-зеленое покрывало почти совпадает по цвету с обивкой дивана, но создается впечатление, что это случайно. У стены рядом с кроватью стоит деревянный комод, и из одного из ящиков стильно свисает рукав рубашки. В остальном в комнате очень чисто и прибрано. Кухня справа, на микроволновке упаковка еды навынос. Плита в идеальном состоянии, и я не очень понимаю, то ли он часто убирается, то ли просто ее не использует.

– Осмотрись, – говорит он, как будто я этого уже не делаю. – Не такое уж просторное жилище, но мне хватает. – Он и сам изучает пространство с явным удовлетворением.

Дверь справа ведет в ванную комнату. Я заглядываю туда. Он держит расческу за краном на раковине, прямо как Брент. В оранжевом стаканчике одинокая зубная щетка. Душевая занавеска раскрашена разноцветными пигментами теплой гаммы, на что угодно готова спорить: он сделал это сам. Зеркало над раковиной похоже на шкафчик для лекарств. Что он там хранит, уж не свои ли таблетки? Интересно, ему тоже иногда тяжело дается мысль о том, что пора принять лекарства, как это случается у меня?

Если бы не стены, это была бы вполне тривиальная квартирка. Но стены здесь украшены картинами. Они эклектичные, забавные, в отличие от тех, что выставлены в залах галереи. Те производят впечатление более профессиональных, отшлифованных работ. В кухне я вижу изображения детей в зимних одеждах пастельных тонов. Они прячутся за сугробами спагетти и бросаются тефтелями вместо снежков. Часы над дверью выполнены в виде пиццы. Каждый час – кусочек пиццы с разной начинкой. Сама она нарисована на стене, стрелки же приделаны ровно по центру. Каждая цифра на циферблате вписана в кружок пепперони. Возле двери в ванную стеклоочиститель «Виндекс» сцепился в неравной схватке с ершиком для унитаза, который отбивается от струи вантузом. Это так смешно, что я не сдерживаюсь, и он тоже смеется вместе со мной.

– Этим сюжетом я прямо горжусь, – говорит он. – Я в тот день был в настроении немного почудить.

На левой стене над кроватью расположено большое окно, которое окружают абстрактные узоры и черно-белые завитки. Все это создает великолепную раму для красоты внешнего мира. На самом деле из окна виден всего лишь аварийный пожарный выход на кирпичной стене, но благодаря раме даже этот вид кажется впечатляющим. Тетя как-то подарила мне книжку, обучающую технике рисования «дзен-тэнгл», и кажется, мой отец делает большие успехи в этой технике. Вся рама поделена на пару десятков секций: одна в клеточку, другая в горошек, еще одна в полоску, вслед за ней – в пунктирную полоску. Каждая уникальна. Эти абстрактные зарисовки чем-то напоминают мои эксперименты в шкафу на бумажных палитрах, где я пытаюсь отражать свои мысли в линиях и цвете. Отец использует только черный и белый, и это мне нравится. Во мне просыпается желание тоже попробовать черно-белую абстракцию.

Стена, у которой стоит диван, – центральная в этом интерьере. Она вся украшена рамами: элегантными в стиле ренессанс, тонкими в стиле модерн, деревянными и металлическими, и совсем авангардными. Я ничего подобного в жизни не видела. Это самое фантастическое собрание рам, и все ненастоящие.

В каждой из них живет свое изображение. Вот молодая мама наливает кофе, вот здание, которое я не узнаю, наш дом, мой брат с игрушкой черепашкой-ниндзя, вот я наряженная королевой в честь Хэллоуина. На одном он сам работает над росписью этой стены. Стена словно капсулирует всю его жизнь, только ни на одном из изображений нет меня, Брента и мамы, какие мы есть сейчас.

Единственная настоящая рамка для фотографии в этой комнате стоит на кофейном столике возле дивана. Ее освещает тусклая лампа, похожая на ту, что стоит в нашей гостиной. Рамка сделана из бледно-желтого пластика, который, возможно, когда-то был белым. Дешевая вещица, и вполовину не такая красивая, как те, что изображены на стене. В нее вставлено фото – та самая сцена на пляже, которую я увидела на «Арт-Коннекте».

– Люблю это фото, – говорит он.

– Я увидела твою картину по его мотивам на «Арт-Коннекте».

Какая потрясающая комната. Не оставлено ни единого квадратного сантиметра белой стены. Здесь, как у меня в шкафу, я никогда не чувствовала себя настолько уютно и по-домашнему в совершенно незнакомом месте.

– Как ты меня нашла?

– Когда я увидела твою картину на выставке победителей прошлого «Арт-Коннекта», я подумала… Стала сомневаться…

Он заканчивает предложение, когда я замолкаю:

– Ты стала сомневаться, не ты ли та девочка с картины?

– Вроде того. Это очень красивая работа, м-м, Зи.

– Не надо так меня называть. – Кажется, он ошарашен. – Это мой псевдоним. Можешь называть меня…

Теперь его очередь преждевременно умолкнуть.

Как мне его называть? Точно не папой. Мы смотрим друг на друга, я не знаю что сказать.

– Меня зовут Генри, – в конце концов произносит он.

– Я в курсе.

– Тогда можешь называть меня Генри, да?

– Хорошо.

Я от этой идеи не в восторге, очевидно, и он тоже. Как-то странно называть собственного отца по имени. Может, попробовать просто не обращаться к нему? Кажется, так проще всего.

– Хочешь присесть? – Он указывает рукой на диван.

Мы садимся, и я замечаю, что на диване нет декоративных подушек. У мамы их просто тонны. Если бы тут была хотя бы одна подушка, я б схватила ее и прижала к груди. Когда я сижу просто так, я ощущаю себя голой и незащищенной.

– Ну вот, – говорит отец, как будто собирается начать разговор, но потом решает, что лучше не надо.

Мы оба молча рассматриваем картины на стенах.

Я украдкой бросаю на него взгляд, пытаясь запомнить как можно больше, и ровно в этот момент он делает то же самое. Боже, как неловко! Мы снова начинаем изучать стены.

Наконец он снова поворачивается ко мне.

– Какие милые, э-э, сережки, – говорит он.

На мне сегодня миниатюрные гвоздики в виде кисточек.

– Спасибо. – Я смотрю на него внимательно, стараясь найти, какой бы комплимент сделать ему в ответ. – А мне нравится… твоя рубашка. – Это самая обычная черная рубашка. Реально, я могла бы придумать и что-то получше. – Она такая темная, – добавляю я, пытаясь как-то исправить ситуацию. – Все мои черные рубашки после нескольких стирок становятся какими-то грязно-серыми. – Ситуацию это, мягко говоря, не исправляет.

Он улыбается, словно понимая, как я стараюсь.

– Спасибо. Я пользуюсь «Тайком» в таблетках.

– Наверное, и мне надо такие купить.

Я не могу поверить: у нас вопросов друг к другу на целую жизнь, а мы обсуждаем стиральный порошок в таблетках. А чего я, собственно, ожидала? Думаю, я хотела получить ответы, но теперь выходит, будто передо мной выросло еще больше вопросов. Теперь у меня есть живой и здоровый папа, но он чужой человек. И теперь у меня нет пути назад. Невозможно сделать так, будто я не знаю правды. Возможно, это была плохая идея – прийти сюда.

Неловкую паузу прерывает громкий голос в передней части галереи.

– Зи! Как дела, брат? Принес те пиццы.

Он (Генри? Папа?) поднимает взгляд на часы.

– Половина «грибного», идеально. – Он поворачивается ко мне. – Подожди здесь, я сейчас вернусь. – Стоит ему выйти за дверь, как я незаметно подхожу к выходу из комнаты и выглядываю из-за двери.

Я вижу высокого мужчину со светлыми кудрявыми волосами, которые почти достигают плеч. На нем знакомая красная униформа и красная сумка с символикой пиццерии.

– Здорово, дружище.

Доставщик пиццы и мой папа здороваются и как-то особенно хитро жмут друг другу руку.

Ого, я только что подумала о нем как о своем отце. Как странно и непривычно.

– Спасибо, что пользуешься «Дворцом пиццы», королем всех пицц. Одна «Макси», все верно?

Он вынимает пиццу из сумки.

– На следующей неделе, возможно, попробую какую-нибудь другую, – говорит отец. Из-за одной своей картины он вынимает конверт и расплачивается с доставщиком пиццы.

– Возможно, ты на следующей неделе попробуешь какую-нибудь другую, а возможно, я стану президентом. Как знать, приятель. – Кудрявый убирает в карман мелочь. – До следующей недели, братан.

– Пока, Блейн.

Папа поворачивается к двери в квартирку, и я спешу занять свое место на диване.

Он улыбается и блаженно вдыхает запах пиццы.

– Ты будешь?

– Конечно, – улыбаюсь я в ответ. Пицца великолепно снимает напряжение. Если бы сильные мира сего улаживали конфликты в гостиных за поеданием пиццы, а не в залах заседаний со скучным отчетами в руках, в мире было бы куда меньше войн.

Он приносит из кухни бумажные тарелки, и мы берем по кусочку пиццы.

– Мы тоже каждую неделю пиццу заказываем, – говорю я. – И тоже из «Дворца пиццы».

– Мэгги до сих пор поддерживает традицию пицц по понедельникам?

Воспоминание вызывает у папы улыбку.

Я никогда не слышала, чтобы маму называли Мэгги, обычно она либо миссис Кордова, либо Маргарет. На Мэгги она совсем не похожа. Неужели когда-то была?

Я откусываю кусочек и пытаюсь понять, стоит ли поднимать Важную Тему прямо сейчас. Когда пережеванный кусок оказывается в желудке, я решаю, что эта ситуация и так максимально странная, куда уж дальше-то. Можно попробовать.

– Я думала, ты умер. – Я говорю это без обвинений, без особой печали. – Пицца вкусная, – добавляю я.

– Да, пицца отличная. – Он снова откусывает кусочек, потом отхлебывает воду из бутылки. Прежде чем поставить бутылку, он замирает и делает еще один глоток, и только потом ставит ее на стол. – Я долго думал, правильный ли выбор я сделал. – Можно подумать, что он разговаривает с самим собой. – Много лет назад я понял, что поступил неправильно, но тогда было уже поздно.

– А мама знает, что ты жив?

– Конечно! – На его лице обида, но это выражение быстро тает, когда он понимает, что вопрос вполне резонный. – Конечно, Мэгги знает. Мы с ней вместе решили, что мне нужно исчезнуть.

– Что?!

Этого не может быть. Зачем им было это делать? Слишком тяжело такое обработать. Меня сейчас вырвет.

– Дело в том, Натали, что… м-м… – Он делает глубокий вдох. – Что я не совсем здоров.

– Я в курсе. У тебя шизофрения.

Я стараюсь вести себя так, будто в этом нет ничего такого уж серьезного.

– Ты в курсе? – Кажется, это его просто шокировало.

– Да. Узнала об этом летом.

– Так значит, ты знаешь о госпитализациях… Обо всем остальном тоже?

– Ага. Я все знаю.

Это ложь, но я в последнее время поднаторела во лжи.

Он опускает плечи, откидывается на спинку дивана.

– Прости меня. Я столько лет представлял себе эту встречу, что ты скажешь, что вы с Брентом подумаете, и… Мне нечего сказать, кроме того, что мне очень-очень жаль. Ты даже представить не можешь насколько. – Слезы начинают катиться по его лицу, но папа не берет салфетку. Он вообще никак не реагирует, игнорирует их. – Мы думали, так будет лучше. Мое состояние было слишком нестабильным: галлюцинации, постоянные выезды в психиатрическую больницу, я не мог работать, полностью потерял функциональность. И я отвратительно вел себя по отношению к вашей маме. – Слезы теперь текут еще быстрее. – Я был просто ужасен. Я был ужасен. Мы решили, что семье будет лучше, если… Если меня в ней больше не будет.

Что на это скажешь? Я молча откусываю еще кусочек пиццы, по вкусу больше напоминающей картон.

– Мы согласились в том, что я больше не буду участвовать в вашей жизни. Особенно когда я отказался от лечения. Моя неспособность жить и выполнять свои обязанности, как делает это здоровый человек, повлияла бы на вас с Брентом, и Мэгги решила, что сможет воспитать вас одна.

На минуту мы замолкаем. Это молчание снова нагружено смыслами.

– Но ты же продолжал оставаться моим отцом, – наконец говорю я. – Возможно, ты был нездоров, но ты же не перестал быть моим отцом. Так не должно быть, чтобы папа просто брал и… уходил.

– Я по-прежнему твой папа, – шепчет он, низко опуская голову. – Нельзя мне было уходить, и мне никогда не удастся загладить свою вину. Как ты себе это представляешь? Мне нужно было появиться на пороге после стольких лет отсутствия и заявить: «Здравствуйте, дети, я не умер»? Я дал вашей маме слово, что никогда так не поступлю. Но, клянусь, я скучал по тебе и по твоему брату каждый божий день с тех пор, как мне пришлось оставить семью.

У него такое грустное, такое отчаявшееся лицо. Настало время мне что-то сказать. Но что? Ну, давай же, Натали.

– Брент все еще не выкинул те шортики с черепашками-ниндзя.

Отец вздрагивает от изумления, а потом начинает низко, утробно смеяться.

– Что, правда? Пусть даже не пытается в них влезть.

Я тоже смеюсь, и напряженной обстановки как не бывало.

– Он и не пытается, чего нельзя сказать о моей собаке. Я однажды примерила их на нее, Брент был в бешенстве.

– У тебя есть собака? – Кажется, он рад любой крохе информации о моей жизни, о которой он совсем ничего не знает. – Расскажи о ней.

– Это мопс по имени Петуния. Довольно уродливая, но я ее люблю.

– А твоя мама любит?

– Не-а.

Он снова смеется.

– Я так и знал.

Я злюсь на него за то, что он ушел, злюсь на маму за то, что она это от нас скрыла. И я не могу заставить себя признаться ему, что Брент по-прежнему считает его мертвым. Но я оставлю эти мысли на потом. Сейчас передо мной сидит печальный мужчина, которого я когда-то очень любила, и больше всего на свете я хочу, чтобы ему стало легче. До конца ужина мы разговариваем обо мне, маме и Бренте. У него миллион вопросов, и я отвечаю как могу. Когда возникает пауза, я рассказываю ему новости, которыми хотела поделиться с первой минуты, как зашла в эту галерею.

– Я художница. Я разрисовываю шкаф точно так же, как ты рисуешь на стенах в этой квартире. Правда, у тебя получается лучше.

– Яблочко от яблоньки, да? – Папа оглядывается и осматривает свои работы. – Надеюсь, ты не слишком на меня похожа.

На полу под кроватью виднеется оранжевый контейнер для таблеток. Мы похожи гораздо сильнее, чем ему кажется, но я пока не готова об этом разговаривать.

– В этом году я буду участвовать в выставке «Арт-Коннект».

В его загоревшемся взгляде проглядывает такая гордость, какой я никогда не замечала в глазах мамы.

– «Арт-Коннект» в восемнадцатилетнем возрасте. – Он присвистывает. – Ты, должно быть, хорошая художница.

– Я не проходила конкурс. Это все моя преподавательница. Мы участвуем как ученики ее студии.

– А в каком ты жанре работаешь? В какой технике?

Он смотрит на свои работы, прищурившись, словно пытаясь решить, какая из его картин может быть ближе к моим произведениям.

– В основном я пишу пейзажи, но больше всего люблю абстракцию. Чаще всего использую акрил, но иногда и акварель.

– А маслом когда-нибудь пробовала работать?

– Пробовала. Но не понравилось.

В его глазах снова вспыхивает огонек.

– Веришь, я всего одну картину маслом за всю жизнь написал? Трудно доводить такую картину до чистоты. Получается, когда пишешь маслом, нельзя ошибаться.

– Я знаю! Постоянно какие-то пятна, лишние мазки – и выходит полный бардак. А еще сохнет такая картина целую вечность.

Ну все, я на крючке. Насколько бы отличалась сейчас моя жизнь, если бы я выросла с таким отцом? Я даже не знаю, радоваться мне сейчас или грустить.

– Так легко поверить, что ты моя дочь.

– А ты заметил, как у нас носы похожи?

Мне начинает нравиться мысль о том, что у меня есть отец. Особенно отец-художник.

– Правда? Пойди-ка сюда, проверим.

На боковой стенке кухонного буфета зеркало в полный рост. Оно довольно узкое, так что нам приходится встать очень близко, чтобы в него посмотреться.

– Ну что тут сказать? У нас и правда один и тот же нос. – Папа приближается к зеркалу, чтобы получше его рассмотреть. – На тебе он смотрится лучше.

– Спасибо, – широко улыбаюсь я.

Мы стоим возле зеркала, как зачарованные. Я очень на него похожа. В его глазах снова блестят слезы.

– Мне уже пора. – Если он еще раз заплачет, я тоже могу не сдержаться. Неловкая будет сцена. Когда я его снова увижу? Фотография в желтой рамочке на столике наводит меня на одну мысль.

– Тебе обязательно нужно прийти на выставку «Арт-Коннект». Я буду участвовать первого ноября.

Он отходит от зеркала и садится на диван.

– Как, по-твоему, к этому отнесется Мэгги?

– Не придаст этому значения.

Отец смотрит на меня с сомнением.

– Обязательно скажи ей, что знаешь всю правду.

Я киваю.

– Конечно. Даже не сомневайся.

И наверное, я так и сделаю. Когда-нибудь. Потому что вдруг я скажу ей, а она попытается помешать нашей следующей встрече? Она четырнадцать лет успешно справлялась с этой задачей, а я совсем не готова снова потерять папу, которого только что обрела.

Он сидит задумавшись, потом решительно кивает.

– Если твоя мама узнает, что мы познакомились, и если она не будет против, я с радостью приду на выставку.

– Отлично!

Как я умудрюсь не подпустить родителей друг к другу на выставке? Подумаю об этом позже.

Отец вздыхает.

– Ты уверена, что тебе пора?

– Да.

Нужно разложить все по полочкам в голове, прежде чем мы снова встретимся. Не каждый день отец воскресает из мертвых.

Не знаю уж, чего я ожидала от мужчины, страдающего шизофренией, но жизнь отца не так уж сильно отличается от нашей. Я переживала, что обнаружу человека, чья личность рассыпается на глазах, возможно, когда-то так и было, но сейчас он, судя по всему, совсем неплохо функционирует. Что, если шизофрения совсем не такая пугающая штука, как мне сначала казалось?

Пока я надеваю пальто, отец встает, чтобы проводить меня к выходу. Он пару минут беспокойно мнется на месте, после чего говорит:

– Можно я обниму тебя на прощание?

Он не ждет ответа и тут же заключает меня в объятия. Мама нечасто это делает. А папа, по-видимому, любит обниматься. От него пахнет краской. Это знакомый мне запах. Запах места, в котором я не была много лет.

Впервые за долгое время я чувствую себя в полной безопасности.

Теперь у меня два секрета: биполярное аффективное расстройство и папа, который не так уж и мертв. Вообще-то даже три, если учесть, что Туня вчера помочилась на диван (уже не в первый раз), но по сравнению с двумя другими это скорее секретик. Ах, если бы все секреты можно было прикрыть аккуратненькой диванной подушкой.

Жаль, что нельзя рассказать обо всем Бренту. Его ежесекундная лояльность маме явно перевешивает лояльность мне. Он точно ей все расскажет. К счастью, ему по-прежнему кажется, что эта идея возникла в моем мозгу исключительно потому, что я сумасшедшая. На этот раз болезнь мне даже на руку. Моим единственным доверенным лицом сейчас является Туня. Кто бы мог подумать, что в конечном счете моим лучшим другом станет существо, которое даже к горшку не полностью приучено?

Не то чтобы Сесили и Бринн теперь мои враги, нет. В конце концов, они же послушались, когда я отклонила идею создать группу поддержки людей с ментальными расстройствами или кампанию в «Инстаграме». Точнее, они сказали так: «Мы не станем приступать к исполнению плана, пока ты не почувствуешь, что готова». Перевожу это как «никогда». Значит, я полагаю, мы все еще подруги? Точно? Очень все это странно.

Когда во вторник утром я иду к кабинету истории, у меня вибрирует смартфон. Пришло сообщение. Я подозреваю, это еще одно утешительное сообщение от кого-нибудь, кто желал мне стать королевой школы. Сегодня утром объявили результаты (несмотря на то, что и матч, и праздничный бал еще больше чем через две недели). Выиграла Сесили. Мама меня теперь убьет.

Три слова на экране заставляют меня остановиться посреди коридора. Кто-то врезается в меня, посматривает с удивлением, но я едва обращаю на него внимание. Это сообщение от Эллы:

У тебя биполярка?

Больше ни слова. Ни как она узнала, ни что чувствует по этому поводу. Я прижимаю смартфон к груди, чтобы больше никто не смог прочитать это сообщение, потом снова перечитываю его. Хочу убедиться, что все правильно поняла. Трудно, конечно, неправильно прочитать три слова.

Что, если она не знает точно? Что, если просто подозревает? Но это же невозможно. Никто ни разу не заподозрил правду. Призналась я ей только в одном: в аварии не участвовал олень. Она, конечно, умная, но даже Элла не смогла бы сделать такой мыслительный скачок.

Я не отвечаю. Следует ли мне признаться? Или лучше все отрицать? Откуда она знает?

Когда в меня врезается кто-то еще, я отхожу в сторону и убираю смартфон в рюкзак. Руки трясутся, молния поддается не с первого раза.

Есть только одно логическое объяснение, откуда Элла могла узнать правду. Как только у меня появляется ответ, я начинаю обдумывать другие варианты. Должно же быть другое объяснение. По логике объяснение может быть только одно, и оно невозможно, потому что тогда получается, что кто-то ей сказал. Это точно не я. Бринн и Сесили поклялись молчать, тем более они не общаются с Эллой.

Мозг начинает работать во всех направлениях одновременно, пытаясь понять логику событий. Я снова достаю смартфон и набираю сообщение для Эллы:

А кто-то говорит, что у меня биполярка?

Это хороший вариант ответа. Ни к чему не обязывающий, но все же с его помощью можно получить нужную информацию. Я сую смартфон в карман и бегу на историю, чтобы успеть до звонка. Сообщение приходит прямо перед дверью кабинета:

Мне Хлои сказала.

Хлои знает? Сердце начинает биться чаще, и мозг наконец находит точку опоры: знают уже очень многие, поэтому и Элла знает. Информация о моем здоровье каким-то образом стала достоянием общественности (я бы поставила на Бринн), и сеть сплетен, которая со скоростью света распространилась по школе, наконец добралась и до Эллы. Если дошло даже до Эллы, тогда о моем расстройстве знает буквально вся школа.

Смартфон снова вибрирует. Еще одно сообщение от Эллы:

Так это правда?

Я не могу этого вынести. Смартфон с отключенными оповещениями отправляется на дно рюкзака как минимум до конца урока истории. Звонок сопровождает меня, пока я иду на место. Я оглядываюсь вокруг. Знает ли все парень, который сидит рядом со мной? А девчонка сзади? А студент по обмену, который сидит в уголке и с которым я ни разу словом не обмолвилась?

Стоп, а мне вообще важно, знает ли он? Из какой он страны хотя бы?

Да, мне важно. Потому что это мой секрет. И никто не должен его знать, если только я сама не решила им поделиться. Что знают все эти люди? Например, что им известно про аварию, в которую я попала?

Моей репутации конец. Мама помнит, что сегодня утром должны были объявить, кто в этом году стал королевой школы. От одной мысли о том, как я скажу ей, что выиграла Сесили, мне становится дурно. Кроме того, мой самый темный и мрачный секрет, как конфетти, рассыпался по школе. Мама же предупреждала, что никому нельзя рассказывать. Я решила, что безопасно рассказать лучшим подружкам, но с самого начала мама была права. Поверить не могу, что снова ее подвела. Мамы что, правда всегда и во всем правы? Может быть, она права и в том, что мне не стоит становиться художницей? Не жизнь, а бардак, и во всем виновата только я сама.

Я пытаюсь как можно сильнее выпучить глаза, в манере Петунии. Может быть, так мне удастся сдержать слезы. Так, пожалуй, я буду изучать карту Древнего Египта. У древних египтян не было таких проблем. Если у кого-то в Древнем Египте был секрет, он оставался секретом. Лучшие подружки древних египтянок не могли разослать сообщение паре-тройке знакомых – и новость не распространялась как пожар в лесу. Конечно, не исключено, что они оставляли какие-то записи иероглифами, но сколько людей их реально читали?

Учитель начинает урок, одноклассники что-то записывают, а я сижу и смотрю на пустую парту. Мой мозг сейчас просто неспособен сосредоточиться на древних цивилизациях. Он занят исключительно списком вопросов, которые я прокручиваю в голове: Бринн? Кто? Сколько? Почему? Когда? Зачем? Я уже спрашивала почему? ПОЧЕМУ?

Не драматизируй, Натали. Дыши спокойнее. Не такая уж это все и проблема.

Что я буду делать?

Что я точно не буду делать, так это паниковать. Паника никогда ни от чего не спасала. Паническая атака посреди урока стала бы вишенкой на торте и без того убийственного дня.

Нужно поговорить с Бринн и Сесили. Минутная стрелка на часах в кабинете истории медленно ползет вперед. Так медленно, что, зуб даю, за это время она могла бы дважды вернуться назад. Я не могу спокойно сидеть на месте.

– Мистер Поттер? Можно выйти?

Я пытаюсь изобразить недомогание. Особой актерской игры это сейчас не требует.

Пустые коридоры выглядят немного сверхъестественно. Чаще всего их наводняют торопливые потоки учеников и учителей. Я иду к туалету и через открытую дверь в лабораторию вижу скучающих школьников. Двое о чем-то шепчутся. Уж не мою ли тайну обсуждают? А какие тайны есть у них?

В кабинке туалета я внезапно ощущаю себя в безопасности. Тут примерно, как в шкафу у меня в комнате. Я сажусь на унитаз и подтягиваю ноги к себе. Я прижимаю коленки к груди. Жаль, что у меня с собой нет красок. На стенках россыпи граффити разноцветными маркерами. Современные иероглифы.

Я набираю сообщение Бринн:

Туалет в главном коридоре, сейчас.

Я концентрируюсь на граффити, пока не приходит ответ:

Иду.

Время продумать стратегию. Скорее всего, мой секрет разболтала именно Бринн, но признается ли она? Следует ли мне злиться и рыдать или лучше держать себя в цивилизованных рамках? В конце концов она одна из моих лучших подружек. Может быть, это на самом деле сделала не она.

Экран моего смартфона оживает от звонка. Это мама. Я смотрю на экран, не желая отвечать, но и отклонять звонок я тоже не хочу. Сообщить ей про конкурс прямо сейчас? По крайней мере так я не увижу ее разочарованное лицо. Но что ей сказать? Попросить прощения? Пока я решаюсь, звонок уходит на автоответчик.

Вопреки голосу рассудка я слушаю сообщение, которое она оставила. Мама говорит притворным счастливым голосом. Терпеть его не могу.

«Натали, милая моя, я только что услышала новости. Не волнуйся на этот счет. Мы что-нибудь придумаем с рождественским письмом! Ведь ты же наверняка в чем-то в этом году преуспела». Пауза. «Может, вклеим фотографию твоей собачки или расскажем о твоем участии в волонтерской кампании. Всем нравятся волонтеры. Пока. Занимайся как следует».

Фантастика. Главное мое достижение за год – это спасение из приюта одной лохматой картошки. «Арт-Коннект» для мамы просто пустой звук. В глазах начинает щипать.

В этот момент дверь в туалет открывается.

– Нат?

Я все еще в кабинке. Упс. Как-то странно выходить из нее, не смыв за собой, так что я смываю.

– Привет. – Туалет кажется слишком большим для нас двоих. – М-м… В общем, я получила сообщение от Эллы.

Бринн берет в руки мой смартфон. Она читает мою переписку с Эллой. На ее лице отражается удивление.

– Хлои сказала Элле, что у тебя биполярка? Откуда Хлои знает?

– Я думала, ты мне объяснишь.

Лицо Бринн бледнеет, и я все понимаю раньше, чем она успевает что-то сказать.

– Я ей не говорила. Клянусь.

– Хлои, может, и не говорила. – Я закатываю глаза. – А кому говорила?

Бринн изучает плитку на стенах. Она ловит свое отражение в зеркале и приглаживает волосы, а потом глубоко вдыхает. Я держу руки скрещенными на груди и крепко сжимаю зубы, чтобы сдержать подступающие слезы.

– Я рассказала только избранным. И предупредила, что это строго конфиденциально. Они пообещали, что никому не расскажут.

– Ты обещала никому не рассказывать.

– Да, я знаю. – Она воодушевленно кивает. – И я практически никому не рассказала!

Она говорит это так, словно это резонный аргумент защиты, и в ее сознании так и есть. Если она сказала значительно меньшему количеству людей, чем обычно, возможно, она остается в своих глазах очень верной подругой. Я могла бы выдавить из нее, кому именно она разболтала мой секрет, но в этой точке мне это совсем неважно. Раз знает Элла, значит, знают все.

– Но почему? Почему ты кому-то рассказала?

Слеза все же выкатывается из глаза, и я зло размазываю ее по щеке.

– Я за тебя беспокоилась. Когда сегодня с утра объявили, кто стал королевой школы, я испугалась, что у тебя случится плохой эпизод, или как там это называется. Я хотела сделать так, чтобы все были с тобой бережны, так ты почувствовала бы, как ты важна и ценна.

– Да мне плевать на королеву школы. Есть в жизни вещи куда важнее дурацких конкурсов. – Я думаю о больнице. Думаю о моем отце. Думаю о Петунии, о картинах, об Элле, о Тае.

У Бринн в глазах стоят слезы.

– Я хотела как лучше.

– Но сделала как хуже, понятно? – Я чувствую себя язвительной змеей. – Ничего из того, что ты сделала, мне не помогло. Я просто хочу быть нормальной, понимаешь? Я не фрик. Это не твоя тайна, а моя, и я тебе доверяла. Ты моя лучшая подруга, ты должна вести себя, как моя лучшая подруга. Вместо этого ты эксплуатируешь меня, первой несешь толпе порцию жареного. Ты вообще мне не подруга.

Бринн делает шаг назад, словно я ее ударила.

– Прости, – наконец говорит она, убирая волосы за уши. – Если хочешь, я пойду и всем расскажу, что у тебя нет биполярного расстройства.

У меня в голове начинает формироваться мысль, как тучи, что клубятся на небе накануне грозы и выглядят так опасно, что их невозможно игнорировать. Что, если я просто решу больше не болеть? Конечно, доктор Вандерфлит говорила, что биполярное аффективное расстройство так просто не уходит, но она же говорила, что рассказать о своей болезни друзьям – вовсе не плохая идея. Она часто ошибается. Мне надоело чувствовать боль и стыд. Вспомним моего отца – через что ему пришлось пройти из-за своего ментального расстройства. Я не хочу идти его путем. Ну, то есть как тут поймешь? Он сказал, что отвратительно вел себя с мамой. Может быть, у них были реальные причины для расставания и его ухода. Лучше уж выбрать себе новую дорогу прямо сейчас.

Я делаю глубокий вдох.

– Думаю, именно это тебе и нужно сделать. Потому что у меня нет биполярного аффективного расстройства.

– Нет? Но ты же говорила…

– Врачи ошиблись. – Я ненавижу себя за то, что произношу такие слова, но это меня не останавливает. – Я многое узнала о ментальных расстройствах, когда у меня обнаружились симптомы. На самом же деле это все большая ошибка. Со мной все хорошо.

– Правда? Ты уверена? – Бринн покусывает губу.

– Да. Абсолютно уверена. Я больше не принимаю никаких лекарств, и со мной все в порядке. Можешь перестать относиться ко мне как к подопытному кролику, а лучше иди и обсуди с Сесили мое отношение к проигрышу в конкурсе «Королева школы». Я уже спросила у нее, как она хочет отпраздновать победу после школы.

– Ой.

– Да, пожалуй, можешь пойти и рассказать всем, что произошла ошибка.

Я открываю дверь и выхожу, оставив Бринн одну в школьном туалете.

Слезы жгут мне глаза. Взрослые всегда говорят, что можно исполнить свою мечту, если хорошо постараться, так ведь? Я мечтаю о том, чтобы у меня не было ментального расстройства. Я буду очень стараться, есть шпинат и прочую полезную еду, и я одержу победу над своей болезнью.

По дороге домой из школы я за тридцать три доллара покупаю в магазине «Все для ремонта» большую банку белой краски. В своей комнате я разве что на секунду задумываюсь, открывая банку и распахивая шкаф. Через двадцать минут все картины внутри шкафа уже закрашены. Голубая коробка из-под обуви с тюбиками краски лежит в мусорке. Наконец-то у меня белый шкаф. Нормальный шкаф. На полу столько клякс и пятен, что пол я тоже закрашиваю. Все внутри белое. Чистое. Идеальное. Шкаф не выглядел так аж с младших классов.

Следующий шаг – таблетки. У меня на прикроватном столике пять оранжевых пузырьков. Я беру все пять. Петуния идет со мной в ванную и наблюдает, как я опустошаю все пузырьки в унитаз. Это важный момент. На заднем плане неплохо бы звучала песня «Глаз тигра». Я смываю таблетки, и Туня тявкает в знак поддержки. Моя врач этого не одобрила бы, но она всего не знает. Она не знает, как твердо я решила бороться.

Я в самом начале своей борьбы, и Я. ОДЕРЖУ. ПОБЕДУ.

На следующий день в школе творится полный кошмар, и начинается он сразу, как только я захожу в холл. Школьный психолог миссис Хэттан уже порхает у входа, как будто кого-то ждет. Как только я вижу выражение ее лица, я сразу понимаю: этот кто-то – я.

– Натали, дорогая, подойди-ка ко мне на минутку. – Ребята и девчонки, которые маются от скуки в ожидании начала уроков, с любопытством переводят на меня взгляд. Мои щеки вспыхивают. Пожалуйста, милый Бог, в которого я почти что верю, сделай так, чтобы миссис Хэттан спросила меня только про заявления о зачислении в университеты.

– Натали, я слышала новость. – Глаза психолога полны жалости и сочувствия. – Новость про твою болезнь. – Она шепчет последнее слово, прикрыв рот ладонью, словно у нас с ней есть особый секрет. – Дорогая, я хочу, чтобы ты знала, я всегда готова тебя выслушать. Если тебе когда-нибудь захочется поговорить, если нагрузка на психику будет слишком велика, я здесь, я тебе помогу. Это моя работа. Хочешь, назначим с тобой встречу сегодня после уроков?

– М-м, нет. – Миссис Хэттан совсем сбрендила, если считает, что я захочу зависать у нее в кабинете и обсуждать с ней свои чувства. – Со мной все хорошо. Правда.

– Переходные периоды трудны. У моей мамы перед смертью диагностировали деменцию, так что я знаю, как тяжело психические расстройства даются всей семье.

Она сравнивает меня со своей мамой, у которой была деменция и которая умерла, я правильно понимаю? Это уже слишком.

– Нет, я серьезно, миссис Хэттан. У меня нет психического расстройства.

Психолог хмурится.

– Правда? Но мне вчера звонили несколько обеспокоенных учеников и даже их родителей, они рассказывали про…

– Нет, ничего такого у меня нет. – Я даже слышать не хочу ни про какие телефонные звонки. – Кое-кто разозлился на меня и пустил слух про расстройство. Но никаких расстройств у меня нет, ни ментальных, ни каких-то еще.

– Ой. – Миссис Хэттан раздраженно поднимает подбородок. – Не школа, а шапито. Пора бы вам, ребята, перестать распространять такие отвратительные сплетни. Ментальные расстройства – это не шутка. – Она смотрит на меня во все глаза.

– Это не я! – Я поднимаю руки вверх. – Моей вины в этом нет. Наоборот, я вовсю пытаюсь исправить ситуацию.

– Хорошо, хорошо. – Психолог похлопывает меня по плечу с отсутствующим видом. – Возможно, пора еще раз поговорить о вреде сплетен на классном часе.

Она что, ждет моего ответа?

– Да, конечно. Было бы неплохо.

Миссис Хэттан смотрит на часы.

– Ну все, я и так достаточно времени потратила на эту чепуху. – Она выдавливает из себя улыбку. – Извини, дорогая. Держи хвост пистолетом. Скоро слух забудется. Если бы сплетни были едой, вся наша школа давно бы ожирела.

Я тоненько хихикаю, потому что она пытается смешно пошутить.

Когда я подхожу к Бринн и Сесили, их лица полны раскаяния. Ни одна не спрашивает, о чем со мной разговаривала миссис Хэттан.

– Нам очень-очень жаль, – говорит Сесили.

Она попросила прощения еще вчера, и Бринн еще раз сделала это после школы, но это все равно что жалеть о том, что выдавил всю пасту из тюбика. Пусть просят прощения сколько угодно, но этим ровным счетом ничего не исправишь.

– Спасибо.

Мне хочется добавить, что «все хорошо», но это будет неправдой. Я все еще злюсь, мне все еще больно, но дружбу нашу этим не разрушить. Поэтому я придумаю, как сделать так, чтобы в дальнейшем все было хорошо.

К нам подходит Алиса Джексон.

– Просто поверить не могу, – говорит она. – Я всю ночь не спала. Как представлю, насколько беспомощной ты себя чувствовала… Это ужасно. Мне жаль, что меня не было рядом, когда ты так отчаянно нуждалась в поддержке.

Она неуклюже обнимает меня. Я просто лишилась дара речи. К счастью, в разговор вмешивается Бринн.

– Алиса, это все была неправда. Это просто слух, который кто-то начал распространять, но все это чистая выдумка.

Алиса стоит в полной растерянности.

– Бринн, но это же ты сама мне сказала.

– Точно. – На мгновение Бринн замолкает. – Меня дезинформировали.

Алиса кажется еще более растерянной.

– Но ты сказала, Натали сама тебе об этом рассказала.

Теперь Бринн реально не знает, что сказать. Она сморит на меня в надежде получить какую-то помощь, но я пожимаю плечами. Пусть сама разбирается. Она кашу заварила, она пусть и расхлебывает.

– Э-э, я имела в виду Натали Смитсон. Это она мне сказала.

– Она разве не десятиклассница? – Алиса прищуривается. – Откуда ей знать?

– Понятия не имею. – Бринн мотает головой и вздыхает. – Наверное, обзавидовалась тому, какая наша Натали красивая и умная, и решила подпортить ей жизнь. Нельзя мне было ее слушать. Но она притворялась такой милой, понимаешь? Я же не знала, что она врушка. Я просто хотела помочь подруге.

Она обнимает меня одной рукой, и ее счастье, что я не отбрасываю ее руку.

– Меня ввели в заблуждение, и я причинила боль одной из моих лучших подруг, – продолжает Бринн, поворачиваясь ко мне. – Прости меня, пожалуйста, Нат.

Алиса задерживается, будто хочет еще что-то сказать, но потом все-таки уходит. Когда она скрывается из виду, я отбрасываю руку Бринн со своего плеча.

– Да что с тобой? Теперь ты врешь про десятиклассницу, которую мы даже не знаем.

Бринн подносит палец к губам, как будто на полном серьезе раньше об этом не задумывалась.

– Она даже не узнает, что я сказала. Это я тебя прикрывала. Ты же именно этого от меня хочешь, так?

– Да…

– Значит, небольшие сопутствующие потери неизбежны. Так бывает, когда кого-то выгораживаешь.

Кажется, совесть Бринн теперь спокойна, но мне вся эта история кажется неправильной. Нехорошо просто взять и переклеить клеймо сплетницы на ни в чем не повинную девчонку.

– А с тобой правда все в порядке? – спрашивает Сесили. – Бринн мне сказала, что врачи что-то там напутали. Это правда или это то, что мы решили рассказывать в школе?

– Нет, это правда. Я больше не принимаю таблетки. И никогда не буду.

Как классно – произносить эти слова.

– Потрясающе! – говорит Сесили. – Мы, конечно, были бы рядом в любом случае…

Вот уж сомневаюсь.

– Но так гораздо проще. Так нам не придется ничего опасаться в твоем присутствии.

– Вам с самого начала можно было ничего не опасаться. Помните? Я же просила вас относиться ко мне как к любому другому человеку.

– Точно. – Сесили небрежно машет рукой. – И мы старались. Но теперь ты нормальная, значит, относиться мы к тебе будем не как к нормальной, а чисто по-нормальному. Так куда проще.

Она вообще ничего не понимает, но какая разница. Всем проще, если я просто перестану быть больной. Нужно было все придумать еще много недель назад.

– Мы рады, что ты снова с нами, – говорит Бринн и обнимает меня. Я изо всех сил стараюсь почувствовать себя счастливой. Звенит звонок, и мы идем по кабинетам.

По пути на английский меня останавливает Маркус Бисбейн.

– Мне очень неловко, но до меня дошли слухи, что ты собиралась покончить с собой, потому что я не пригласил тебя на танцы в прошлом году? Прости. Я не знал, что так тебе нравлюсь. Я бы с радостью с тобой куда-нибудь сходил. Ты такая прикольная, ну, то есть симпатичная. Мне неважно, есть у тебя биполярка или нет. Все путем.

Он пялится на мою грудь, и наверное, это хорошо, потому что на моем лице отражается смесь интереса и ужаса. Сколько мутаций этого слуха распространилось сейчас по школе?

– Нет уж, спасибо. Я не поэтому это сделала. То есть вообще-то я ничего сама не делала. Во всем виноват олень. Я попала в аварию, уворачиваясь от оленя, который перебегал дорогу. И у меня в мыслях не было пойти с тобой на танцы. – Это прозвучало довольно агрессивно. – Но ты все равно прикольный. Я была дико в тебя влюблена в седьмом классе. – В этом есть доля правды. – Теперь это в прошлом, у меня другие интересы. – Это же неправда, так? Я начинаю терять понимание того, что правда, а что нет.

– Боже, какое облегчение. Я реально чувствовал свою вину, вдруг это я стал причиной. Дичь какая-то. – Маркус пожимает плечами, и рюкзак оседает на спине, словно у него буквально груз с плеч свалился. Груз вины. – Увидимся.

Он уходит на урок, я остаюсь на месте красная как рак.

Трудно сосредоточиться на английском. После урока учительница просит меня на минутку задержаться. Когда уже закончится этот день? Не могу поверить, что прошло всего два урока.

– Натали, я слышала, что произошло, – говорит она. – Как ты себя чувствуешь?

– Со мной все хорошо, – говорю я в миллионный раз за день. – Все слухи, которые вы слышали, – неправда. Кое-кто распространял обо мне такие сплетни, чтобы я не выиграла в конкурсе королевы школы.

– Какой кошмар! – Кажется, учительница считает это не менее тревожным, чем сам слух. – Ты в порядке? Старшая школа порой так жестока. Хочешь, я запишу тебя на консультацию к миссис Хэттан?

– Я с ней уже разговаривала. И я отлично справляюсь. – Никто не хочет поверить, что со мной все хорошо, так что «я справляюсь» звучит достаточно драматично, но в то же время безопасно.

– Ты такая смелая. – Ее слова внушают мне чувство вины. – Помни, весь преподавательский состав готов тебе помочь в любой момент. Перед началом уроков мы как раз разговаривали в учительской о том, как рады, что ты часть нашей школьной семьи. – Она встает и неуклюже, по-учительски обнимает меня.

Наверное, ей кажется, что история про учительскую меня утешит, но я, наоборот, вся цепенею. Учителя стояли кружком и обсуждали меня? Им что, заняться больше нечем?

Третий урок – испанский, и девчонка, с которой я никогда не разговаривала, передает мне записку. Это такая тихоня вечно во всем черном. В записке говорится: «Спасибо за то, что честно поделилась своей историей. Это подтолкнуло меня обратиться за помощью. Сегодня я записалась на консультацию к миссис Хэттан».

Не знаю, что ей ответить. Отрицая правоту слухов, я не дам девочке получить необходимую помощь, но признав ее, я признаю, что помощь требуется мне самой. Я просто улыбаюсь и киваю. Девчонка улыбается в ответ. У нее красивая улыбка. Никогда не видела ее улыбающейся.

Когда я перекладываю учебники из рюкзака в шкафчик перед обеденным перерывом, кто-то хлопает меня по плечу. Это Натали Смитсон, она такая низенькая по сравнению с остальными старшеклассниками. Она держится за лямки рюкзака, и лицо у нее белое как снег.

– Привет, Натали? Хм, я Натали, и мне передали, что ты считаешь меня зачинщицей этой сплетни, будто ты пыталась себя убить и страдаешь биполярным расстройством. Не я пустила этот слух, клянусь. – У нее слезы стоят в глазах. – В конкурсе я голосовала за тебя, и если бюллетени еще не уничтожили, я могу это доказать. Знаю, мы не очень знакомы, но я такими вещами не занимаюсь. Можешь спросить моих подруг.

Судя по всему, она сильно расстроена, и я чувствую себя так, будто кто-то дал мне затрещину.

– Я знаю, что это не ты.

– Правда? – Натали выдыхает, как будто надолго задерживала дыхание.

– Да. Я точно знаю, кто запустил эту сплетню. Не переживай. Мне кажется, ты потрясающая. Керамика, с которой ты участвовала в прошлогодней художественной выставке, просто великолепна. – Я уверена, это были именно ее изделия, потому что, когда я впервые увидела имя «Натали» на табличке рядом с полкой керамики, подумала, что организаторы перепутали имена.

– Тебе понравилась моя керамика? – Ее глаза светятся надеждой и гордостью. Меткое попадание.

– Конечно! Потрясающая техника.

– Ой, из твоих уст это обалденный комплимент. Спасибо.

– Не за что.

– Ну ладно, мне пора. Я рада, что ты на меня не злишься.

– Совсем не злюсь, – улыбаюсь я. – Увидимся.

Она практически выбегает из холла.

В столовой я сажусь за наш столик. Бринн и Сесили явно нервничают. Ждут, что я сделаю первый шаг. Гнев и одиночество борются в душе за первое место среди моих эмоций. Если я разозлюсь, то наору на подруг. А если почувствую себя совсем одинокой? Буду притворяться нормальной. После того как я все утро провела в роли какой-то нелепой чудачки, я даю волю одиночеству. Гнев оставлю на попозже. Я уже практически стала профессионалом в деле притворства, что все хорошо, когда все совсем не хорошо, надеюсь, у меня и сейчас получится.

– Ну что, опять начос? – Я киваю на свой поднос. – Хочу изучить список ингредиентов в этом сыре. Что-то мне подсказывает, что среди них есть пластик.

– Все-таки лучше начос, чем киноа, – говорит Сесили. Их с Бринн явно отпускает, как будто до моей реплики они сидели, задержав дыхание. – Мне мама киноа сегодня в ланч-бокс положила. – Она отламывает кусочек начос. – Как прошло утро?

– Норм. Маркус Бисбейн позвал на свидание.

– О! Потрясно! – восклицает Бринн. – Он красавчик. В прошлом году он попал в звездную команду по баскетболу.

– Ты ждала этого момента с седьмого класса! – вскрикивает Сесили.

– Я отказала.

Я проглатываю начос и наслаждаюсь выражением шока на лицах подруг.

– Отказала? – переспрашивает Сесили. – Но почему?

– В седьмом классе он мне нравился, а теперь нет.

– Но ведь если ты начнешь встречаться с Маркусом, – говорит Бринн, – вся остальная чепуха быстро забудется. Все только и будут говорить о новой звездной парочке.

Наш разговор прерывает компания чирлидерш, которые подходят поздравить Сесили с победой в конкурсе. Они спрашивают, что она наденет на фотосессию для газеты, и визжат от радости, что она будет участвовать в городском параде и проедется на специальной платформе от нашей школы. Мне кажется, или они как-то странно на меня посматривают? Сесили что, разговаривала с ними обо мне? У меня внутри все стынет от ужаса.

– Я сыта по горло разговорами обо мне, – говорю я, когда девчонки уходят. Еще чуть-чуть – и мы заговорим на тему, которой я так старательно избегаю. – Кстати о «парочках». Сесили, как там у вас с Брентом?

Брент и Сесили вчера ходили на второе свидание. Основной школьной сплетней (до начала круговорота сплетен обо мне, разумеется) стала история о том, что Сесили начала встречаться с парнем из колледжа. Возможно, благодаря этому она смогла-таки выиграть в конкурсе.

– Он потрясающий, – вспыхивает Сесили. – Такой зрелый. Парни в школе такими не бывают.

– Класс.

Я стараюсь проявить воодушевление, хотя теперь мне придется слышать о его зрелости и дома, и в школе. Супер.

– А вы уже целовались? – спрашивает Бринн.

– Мне важно уважать границы Натали, – стоически произносит Сесили. – Я не имею морального права обсуждать любое наше взаимодействие, которое может быть воспринято как сексуальное.

– Ну пожалуйста, можно она скажет? – умоляет меня Бринн. – Я умираю как хочу знать.

Я знаю, что Сесили расскажет Бринн у меня за спиной, если я не разрешу ей поделиться своими новостями сейчас. Я хочу быть включенной в их жизнь, так что, полагаю, у меня нет особого выбора.

– Ладно. Выкладывай.

Сесили облегченно выдыхает.

– Он меня поцеловал! Было просто потрясно. В тысячу раз лучше, чем когда со школьниками целуешься. Учеба в колледже дает свои плоды в конце концов. Он так делает языком…

– Фу, хватит. Слишком много подробностей. – Неважно, что я сказала за минуту до этого. Пусть обсуждают такое у меня за спиной. – Бринн, ты уже закончила ремонт в своей комнате?

– Почти. Надо еще кое-что купить, может быть, сгоняем вместе в торговый центр на выходных? – Мимо нашего стола проходит компания, и Бринн наклоняется ближе. – Может, прикупим новую куртку для Хлои, как считаете? Вы видели, что на ней сегодня надето? Это ни в какие рамки не лезет.

Хлои сегодня пришла в куртке с мехом.

Мои подружки смеются.

Я смеюсь.

Надо бы радоваться, потому что все наконец-то более-менее нормально. Мы болтаем про мальчиков и про шмотки. Это наши обычные темы. Так выглядит наша нормальная жизнь.

Но теперь все ощущается иначе.

– Может, ее куртка не так уж и плоха, – говорю я. Если я хочу, чтобы обо мне перестали распространять сплетни, кажется, как-то невежливо продолжать говорить гадости про других.

– Ну нет. Это просто кошмар, – говорит Бринн, и разговор заканчивается.

Сесили начинает обсуждать, что ей лучше надеть на следующее свидание с Брентом, желтую рубашку с красным ожерельем или красную рубашку с золотыми серьгами-обручами? Мне быстро становится скучно, и я перевожу взгляд на Хлои. Я вижу, как к ней подходит какая-то девочка и говорит комплимент ее куртке. Хлои улыбается, но стоит ей отвернуться, как та девчонка закатывает глаза и начинает хихикать в кругу подруг. Элла сидит за дальним столом и делает домашку, и я не могу не думать о том, что она никогда не стала бы так плохо к кому-то относиться. Она совсем не склонна судить других. К Сесили снова кто-то подходит и поздравляет с победой.

Я откусываю начос и пытаюсь вспомнить, почему старшая школа считается таким уж классным местом.

Я не пью таблетки уже четыре дня – и все хорошо. Я рисую хорошие картины и чувствую себя стабильно. Наверняка врачи ошибались. Сегодня звонил мой психотерапевт, она хотела узнать, почему я не пришла на прием, но я не ответила, и ее звонок отправился на автоответчик.

От нового наброска меня отвлекает стук во входную дверь. Пиццу мы сегодня не заказывали, и Брент все еще на учебе.

– Можешь открыть, Нат? – кричит мама из кухни. – Я режу манго для лазаньи.

Время от времени мама пробует новые рецепты. Сегодняшняя лазанья с цуккини и манго (ее первая попытка приготовить лазанью с того дня, когда нам пришлось вызывать пожарную бригаду), надеюсь, получится лучше, чем свинина в малиновом маринаде в прошлом месяце, но я лично специально на такие дни имею в комнате запас гранолы и вяленой говядины.

Я открываю дверь, а на пороге Элла.

– Элла, привет. Что случилось? Сегодня же не четверг.

– Зато сегодня четырнадцатое октября.

Она произносит это как особо важную дату. Но сегодня не мой день рождения и, полагаю, не ее. Я в растерянности.

– Что это значит?

Элла достает свой ежедневник.

– Мы с тобой сто лет назад запланировали. Я принесла йоркширский пудинг, оставшийся от празднования Дня йоркширского пудинга. Пожалуйста.

– А, точно. – Притвориться, что я помнила? Нет, Элла не будет против узнать правду. – Прости, я забыла.

– Хорошо, что я не забыла.

Она проходит прямо в кухню, неся в руках контейнер с тем, что должно быть пудингом, а я не успеваю закрыть дверь, как Петуния выбегает на улицу и начинает гоняться за белкой.

– Туня! – кричу я. – А ну вернись домой!

Сердце стучит в горле. У нас не очень оживленная дорога, но ведь достаточно всего одной машины. Я бегу за Петунией. В этом семестре я не занимаюсь бегом, но лодыжка почти зажила, и я решаю, что мне хватит скорости, чтобы догнать собачку. Пару шагов я делаю без особого труда, но потом все же начинаю ковылять.

Элла слышит шум и бежит за мной, ее армейские сапоги грохочут по ступенькам крыльца.

– Ее зовут Петуния.

Туня носится перед домом, наслаждаясь новообретенной свободой. Вот она бежит вдоль изгороди. Добравшись до пешеходной дорожки, она останавливается и оглядывается кругом. Она смотрит назад, видит, что я бегу за ней и, видимо, принимает это за игру в догонялки. Туня улыбается, высунув язык, подворачивает хвостик – и выбегает за изгородь. Я практически вижу у нее над головой пузырь, как в комиксах. В нем написано: «УРАА-А-А-АА!»

– Петуния, вернись немедленно!

Положение становится опасным. Я останавливаюсь, чтобы собака поняла, что догонялки закончены. Она понимает, что погоня за ней прекратилась, и примерно в двадцати метрах от меня оборачивается, чтобы посмотреть, что меня задержало. Настало время настоящего материнского взгляда.

– Петуния Мэй Кордова, а ну немедленно иди ко мне!

Я указываю пальцем на траву возле своей ноги – для строгости.

– Ее второе имя «Мэй»? – Элла догоняет меня, немного запыхавшись. – Серьезно?

Я все еще строго по-матерински смотрю на Туню и краешком рта говорю:

– Я только что это придумала. Важно, чтобы она поняла, что ее дела плохи.

Элла поднимает одну бровь.

– Это же собачка. Она тебя не понимает. Очень странно, что ты дала ей второе имя. Петуния Мэй звучит как имя пожилой дамы из баптистской церкви.

– Пожилой дамы из баптистской церкви? – На мгновение я отвлекаюсь от Петунии, опускаю упертые в боки руки и поворачиваюсь к Элле. – Как тебе такое в голову приходит?

Элла пожимает плечами, потом на ее лице отражается тревога.

– Петуния!

Туня снова срывается с места. Она забегает во двор к нашему соседу, который постоянно всем недоволен, и мы с Эллой пускаемся в погоню на цыпочках, чтобы не привлекать его внимания. Петуния добегает до изгороди, отгораживающей участки друг от друга, мы сокращаем дистанцию между нами. Она игнорирует мои окрики. На свободе всегда так весело, даже слишком. Она перепрыгивает через изгородь и мчится дальше.

– Неси ее вкусняшки! – кричу я через плечо Элле. – Они на кухонном столе! – Элла бежит обратно к дому. Я почти догоняю Петунию, но она вдруг резко сворачивает направо и бежит к дороге. У меня едва не останавливается сердце. Господи, хоть бы там не было машины.

На этот раз нам везет.

Петуния перебегает дорогу и прячется за минивэном, припаркованным на соседской подъездной дорожке. Она залезает под машину и ждет меня. Когда я подхожу к минивэну, меня мучает такая одышка, что аж стыдно. Я припадаю к бетонной дорожке и оказываюсь носом к носу с собачкой, до которой, впрочем, все равно пока не дотянуться.

– Иди сюда, малышка, – говорю я самым сладким голоском, которым обычно признаются в любви. – Хочешь, пузо почешу? Почешу тебе пузико?

Собака удовлетворенно пыхтит. Одно резкое движение – и она сбежит. Ну же, быстрее, Элла! Нам не жить без вкусняшек.

– Эй, Тунец. Как насчет вкусняшки?

Петуния знает это слово. Она наклоняет голову и смотрит на меня так, словно вот-вот поймает на блефе. Уж ей-то известно, что такое обман.

Именно в это мгновение открывается дверь в доме напротив и раздается женский крик:

– Ты там в порядке?

Наверное, странно видеть девочку-подростка, разлегшуюся наподобие морской звезды на чужой подъездной дорожке.

– Да. – Я машу рукой, как будто ситуация совершенно нормальна. – Пытаюсь достать из-под вашей машины свою собаку.

Женщина подходит ближе.

– Помощь нужна?

Ее появление пугает Туню, она выскакивает из-под минивэна и несется на дорогу. К сожалению, на этот раз нам везет меньше. Прямо на нее на скорости летит пикап.

Я пытаюсь как можно скорее подняться, но сразу понимаю, что пикап меня обгонит. Я начинаю кричать. Элла появляется на моем крыльце ровно в тот момент, когда разворачивается эта сцена. Пикап приближается. Три метра. Два. Один.

Я поднимаю взгляд к небу. Не могу смотреть. Женщина позади меня ахает. Раздается визг шин.

Когда становится тихо, я в два прыжка оказываюсь возле пикапа. (Почему я раньше так не сделала?) Слезы застилают глаза. Элла быстро оказывается рядом, оставив на газоне пакет с вкусняшками. Больше он нам не нужен.

Кто-то должен заглянуть под пикап.

– Давай ты, – говорю я Элле. – Я не могу.

– Ну нет. Меня это травмирует посильнее, чем тогда, во время твоей аварии. Ты по крайней мере выжила.

У меня в груди зарождается дикий крик. Я внутри кошмара. Этого просто не может быть.

Из-под левого заднего колеса, поскуливая, вылезает Туня.

– ТУНЯ! – кричу я. – Ты жива!

Она бежит ко мне и прыгает мне на руки. Она вся дрожит.

– Я не задел ее? – спрашивает водитель пикапа. – Мне ужасно жаль. Она выскочила так быстро. Я пытался увернуться.

– Вы ее не задели, – отвечаю я. Это теперь официально мое любимое предложение из четырех слов.

– Благодарим вас за изумительно проведенный маневр. – Элла пожимает мужчине руку. – Ваш инструктор по вождению очень бы вами гордился.

Мужчина, наверное, в автошколе был последний раз лет двадцать назад, но все равно улыбается.

Я целую Туню в затылок. Она дышит часто-часто, скорее всего, запыхалась во всей этой беготне, а может быть, из-за адреналина.

– Ей нужно попить.

Мне тоже нужно попить. У меня все кости превратились в суп, а нервы горят огнем.

– Я ее возьму, – говорит Элла.

Трудно выпустить собачку из рук, но единственный человек в мире, который любит ее не меньше, а то и больше меня, – это Элла.

Элла гладит Петунию по спине и поворачивается к нашему дому.

– Никогда не перебегай дорогу перед машиной, – внушает она собаке. – Так можно погибнуть. Это все равно что бегать с ножницами, бороться с медведем или влезать в наркоторговлю в Южной Америке.

Я прощаюсь с водителем пикапа, машу соседке и иду за Эллой. Она уже на кухне, наливает воду в декоративную фарфоровую пиалу моей мамы. Мамина лазанья уже в духовке.

– Просто чудом пронесло, – говорю я и наливаю нам обеим по стакану воды.

Мы наблюдаем, как Петуния жадно пьет воду из пиалы, которая хранилась в моей семье в течение трех поколений. Слава богу, мама редко проверяет плиту и духовку, когда решает что-то приготовить.

Я дрожу, сложно сосредоточиться на стакане с водой. Элла говорит что-то про Петунию, но я слышу ее голос будто издалека.

Вода в стакане дрожит. Интересно. Дрожит вода. Как странно. Мой взгляд мечется по кухне. Я смотрю на плиту. На тумблеры температуры в духовке. На крошечную стрелочку на уровне двухсот градусов. Потом на уровне ста пятидесяти градусов. Нет, двухсот. Нет, все же ста восьмидесяти.

– Эй, Туня, – говорю я собаке, не отводя глаз от воды в стакане. Голос звучит странновато. Все знают, что, если гладить собаку, напряжение в теле спадает, так что я провожу по Петунии рукой два раза.

Три.

Четыре.

Пять.

Стоп, нет, четыре с половиной, потому что в последний раз я не догладила до конца спины. Я с силой провожу рукой по ее шерсти, чтобы стереть предыдущую попытку, и пробую еще раз, от головы до кончика хвоста. Вот так. Вот это пять. Но до конца ли я стерла предыдущее поглаживание? Я снова с силой стираю неудачную попытку. Моя собака – это игра «Волшебный экран».

– Что это ты делаешь? – спрашивает Элла.

Ее голос все еще доносится будто бы издалека. Какое-то знакомое ощущение.

– Э-э, мне надо идти.

Пульс набирает темп. Я слышу стартовый пистолет, кровь бежит по мне на бешеной скорости, стремясь поставить новый рекорд. Дыши как положено, Натали. Вдох на четыре секунды, задержка дыхания на четыре секунды, выдох на четыре секунды, вдох… Стоп, сейчас ведь вдох, правильно?.. Вдох, выдох, вдох, выдох, выдох, выдох, выдох. Забудь. Слишком сложно.

Я хватаю Петунию и бегу в ближайшее безопасное место. Если я спрячусь от всего, возможно, мне станет лучше. Через коридор от кухни есть маленькая ванная комната, и я бегу туда. Там почти как в моем шкафу – темно, уединенно, тесно. Я сжимаюсь в комок в уголке как можно дальше от опасности, которая царит вокруг. Трудно спрятаться от всего, что есть вокруг, но это меня не останавливает.

Туня прижимается ко мне, свернувшись клубочком, как теплый плюшевый медведь. Если я очень крепко прижму ее к себе, то спасу ее от опасности. Она пытается вырваться. Это ее сердцебиение я ощущаю животом? Я ослабляю хватку, чтобы ей было легче дышать, но потом понимаю, что сама не дышу. Ой. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох.

Из-под двери ко мне в темноту тянутся скользкие щупальца света. Какая страшная щель. Кто знает, что может забраться через нее в ванную? Там, снаружи, столько опасностей. Осьминог может дотянуться до меня своими липкими щупальцами.

Точно. Нет сомнений. Он сейчас просунет под дверь свои щупальца. Я схвачу Петунию и спасу ее. Я обязана остановить осьминога.

Я нащупываю в темноте пару полотенец для рук и подсовываю их под дверь. Петунию я крепко прижимаю к себе, чтобы осьминог до нее не дотянулся. Даже когда полотенца полностью закрывают щель, тонкие струйки света все же просачиваются из самых уголков. Если в ванную проникает свет, значит, сможет проникнуть и осьминог. Чем еще можно заткнуть смертоносные щели? Я открываю шкафчик с лекарствами, но не могу ничего рассмотреть в темноте. Надеюсь, мое спасение не там. Что еще может помочь? А! Туалетная бумага.

Бумага хорошо затыкает мельчайшие щели. Осьминогу лучше повременить с атакой, пока я полностью не подготовлюсь. Что, если он схватит меня за руку, пока я баррикадирую крепость? После того как я быстро подтыкаю последний кусочек туалетной бумаги под дверь, я отползаю в свой уголок и обнимаю Петунию обеими руками. Осьминог сможет забрать ее к себе только вместе со мной.

Стук в дверь ошарашивает меня. Я прячу лицо в шерсти Петунии. Вот и все.

– Эм-м, Натали? С тобой там все хорошо?

Это Элла.

– Да, все в порядке! – кричу я. – Я тут скрываюсь от опасности.

– Никакой опасности нет, – отвечает она. – Пикап уже уехал.

– Да не пикап. – Как она вообще может думать про пикап в такое время? – Ты видишь осьминога?

– Кого?

– Осьминога.

– Морского?

– Ага.

– У тебя в коридоре?

– Да.

Пауза.

– Нет, тут нет никакого осьминога.

Я спрашиваю, хорошо ли она проверила. Через какое-то время она отвечает, что в коридоре точно нет осьминога. Мы молчим. Петуния дышит, и, если я попаду в ритм с ее дыханием, возможно, мне самой удастся вспомнить, как правильно дышать.

Элла снова стучит в дверь.

– Натали? Почему у тебя туалетная бумага под дверью? Можно войти?

– Нет.

Тут темно. Темнота – это хорошо. Темнота – это безопасность. Так я ничего не вижу.

– Пожалуйста, Нат. Думаю, мне надо войти.

Элла никогда не называла меня Нат.

Может быть, впустить ее – не такая уж плохая идея. Хорошие друзья не оставляют друг друга в беде. К тому же в идее про нападение осьминога что-то явно не так. Я не могу точно сказать что, но какая-то проблема точно есть. Я приоткрываю дверь.

– Нат? – Элла выглядит обеспокоенной. – Ты выйдешь из ванной? Осьминога нет. Я тебе обещаю.

Коридор выглядит как обычно.

Свет бьет прямо в открытый шкафчик для лекарств. В шкафчике в ванной на первом этаже практически никогда не бывает лекарств, здесь же справа на нижней полке стоит одинокий оранжевый контейнер. Все правильно, это я поставила сюда анксиолитики на всякий случай еще несколько недель назад. Не очень понимаю, какой такой «всякий случай» я себе представляла, но, кажется, сейчас именно он.

Анксиолитики снимают тревогу, но от одной мысли о них тревога во мне растет. Нужно ли мне сейчас принять таблетку? Если я ее приму, значит ли это, что я признаю проблему? Я не больна. Сейчас мне нужно собраться, но в целом со мной все хорошо. Ни о каком биполярном аффективном расстройстве и речи не идет, даже не думайте. Но это лекарство и не против биполярки. Оно против тревоги. Возможно, это сейчас про меня. Я имею в виду тревогу. Может, мне стоит принять таблетку, чтобы успокоиться. В случае если на меня охотится осьминог и хочет затащить в морские глубины, мне, возможно, стоит подготовиться.

Стоп, какие еще глубины? Тут ведь не океан. Очень странно.

– Может, стоит это принять? – спрашивает Элла и показывает на таблетки у меня в руке.

Как они оказались у меня в руке?

– Может быть.

Здесь не может быть никаких осьминогов. Мы на Среднем Западе. В голову приходит слово «бред», но панические атаки, сопровождающиеся бредом, случались со мной тогда, когда врачи считали, что у меня биполярное расстройство. Но не сейчас. По крайней мере галлюцинаций у меня сейчас нет. Я же не в самом деле вижу какого-то немыслимого осьминога, у меня просто такое чувство, что он тут. Со мной все в полном порядке.

– Вот возьми, – говорит Элла. Она протягивает мне стакан воды. – Наверное, лучше пойти посидеть.

Она обнимает меня одной рукой за талию и аккуратно выводит из ванной. Я проглатываю таблетку, пока не успела передумать. Одна таблетка анксиолитика не делает меня человеком с биполярным аффективным расстройством.

– Хочу посмотреть телик, – говорит Элла, когда мы садимся на диван в гостиной. – Давай включим. – Она хватает пульт управления и включает телевизор. По «Эм-ти-ви» показывают людей, которые орут друг на друга, пытаясь выяснить, у кого лучше прическа. Несколько минут мы смотрим на них, не произнося ни слова.

– Вот сумасшедшие, – говорит Элла. – Хочешь знать, как выглядят чокнутые, посмотри на этих людей.

Спасибо за намек.

Проходит два эпизода этого неизвестного мне шоу, прежде чем я окончательно успокаиваюсь. Таймер духовки прозвенел, и мама, наверное, пошла на кухню, потому что я слышу ее возглас:

– Йоркширский пудинг! Откуда это он?

Мой страх сменился стыдом. Осьминог? Реально? О чем я вообще думала? Как мне такое в голову могло прийти? Элла с виду совершенно невозмутима.

– Прости. Знаю, это очень странно. Я, ну… Я иногда слетаю с катушек.

– Не вопрос. В прошлом году я прочитала несколько книг по психопатологии.

– У меня нет биполярки.

Кого я пытаюсь в этом убедить: Эллу или себя?

– Что, правда? – На лице Эллы заметно любопытство. – А в школе говорят обратное.

– Так вот, это неправда.

По моему тону можно подумать, что я немного обижена. Как это так? Она слышала слух, но не слышала опровержения? Идиотская система сплетен.

– Это все неважно. – Она отворачивается от экрана и смотрит прямо на меня. – Ты же понимаешь? Я думала, у тебя есть это расстройство, но все равно пришла. Мне все равно, что твой мозг работает иначе, чем мозг других людей. Ты мой друг. Для друзей такие вещи не имеют значения.

Так стыдно, что я объясняла ей, что значит быть другом, а она сидит у меня на диване и абсолютно не парится из-за того, что я только что пыталась спасти нас от вырвавшегося на волю осьминога. Если это не дружба, тогда я вообще не знаю, что это такое.

На самом деле, мне кажется, подруг лучше, чем она, у меня и нет.

– Спасибо, – говорю я. Мне хочется добавить, что биполярки у меня нет, но я не продолжаю.

Странно, но я верю, что ей и правда все равно.

В последнее время в школе я чувствую себя странно. Учителя неуклюже дружелюбны, учащиеся смотрят на меня как на гигантский вопросительный знак на ножках. У нее биполярное аффективное расстройство? Или все-таки нет? Каким слухам верить?

Интересно, папа тоже проходил через нечто подобное, когда ему поставили диагноз? Он тогда не был школьником, но, может быть, взрослые тоже умеют вот так жутковато и недоуменно смотреть. Он тоже чувствовал, что болезнь определяет его личность? А я? Хотя я вроде бы решила, что никакой болезни у меня нет.

В понедельник я захожу в кафе и застаю Бринн и Сесили за рассматриванием Хлои. На ней джинсовая куртка со стразами, как из восьмидесятых, которая выглядит так, словно ее украли у Марты, владелицы магазина, в котором работает моя мама. Мои подружки опять хихикают, но мне не смешно.

Тогда я совершаю поступок, который по меркам старшей школы считается поистине безумным. Я иду к столу, за которым сидит Хлои, и спрашиваю:

– Тут свободно?

Хлои поднимает на меня удивленный и немного подозрительный взгляд.

– Конечно, – отвечает она после короткой паузы, а потом отодвигает рюкзак, чтобы освободить мне место.

– Всем привет, – обращаюсь я к сидящим за столом.

Это Хлои, ее подружки Рут, Дженни и близняшки Райли. Рут занималась легкой атлетикой и была со мной в одной команде, но бегала не очень быстро. Однажды она обмолвилась, что вписала свое имя в историю школы как самая медленная бегунья на дистанцию два километра, но неизвестно, правда ли это. Дженни – капитан школьной команды «Что? Где? Когда?», у нее красивые волосы, которые выглядели бы еще лучше, если бы она за ними как следует ухаживала. Близняшки Райли обе смахивают на Мону Лизу: едва заметные улыбки, тонкие брови. Жуть.

Они все здороваются в ответ, а дальше молчат. Кажется, все ждут, что я объясню, почему к ним подсела.

– Короче, я не очень хорошо вас всех знаю. Это печально, – говорю я. – Решила подойти и поздороваться.

Я откусываю кусочек пиццы. Они тоже потихоньку едят свой обед.

– Ты взяла из приюта собаку моей бабули, так ведь? – нарушает молчание Хлои. – Как она поживает?

– Очень хорошо.

Уфф. Вот и тема для разговора.

– Она такая чудная с виду, – говорит Хлои.

Я смеюсь.

– Да уж, как маленькая инопланетянка.

– Твоя собачка похожа на инопланетянку? – спрашивает Рут. – А можно фотку посмотреть?

– Конечно.

Пока девчонки передают друг другу мой смартфон, я оглядываюсь на стол, за которым обычно обедаю. Бринн и Сесили смотрят на меня так, будто это я инопланетянка.

Рут и близняшки Райли говорят, что Туня милая, а Дженни кажется, что она немного уродлива. Все абсолютно правы. Когда я спрашиваю у Дженни, как в этом году идут дела у ее команды, она сообщает, что они прошли в финал штата. Почему я об этом не знала? Если спортивная команда выходит на уровень штата, вся школа на ушах стоит. А если это делают местные интеллектуалы, то никому и дела нет, так, что ли? Другие девочки за столом собираются на финальную игру поболеть за Дженни и приглашают меня с собой, если я захочу.

За каких-то десять минут я столько всего узнала о людях за этим столом. Все они классные, почему я никогда раньше с ними не общалась? Они задают мне разные вопросы, а Рут признается, что в прошлом году запала за Брента. (В прошлом году что, все на Брента запали?) Я замечаю, что Брент теперь встречается с Сесили, и оказывается, все уже в курсе. Рут краснеет, и становится ясно, что влюбленность не осталась в прошлом году, а перекочевала в нынешний.

Хлои говорит, что ей после школы нужно по магазинам, чтобы найти какой-то наряд для вечеринки в гольф-клубе. Я не знала, что она играет в гольф.

Тут меня осеняет, и я лезу в рюкзак.

– Вот, – говорю я, расстегивая боковой карман. – Это купоны на скидку в магазин, в котором работает моя мама.

– Разве она не владелица «Взлетной полосы»? – спрашивает Дженни.

– Нет, а хотелось бы. Но она директор магазина и хорошо умеет собирать образы. Спроси Маргарет Кордова – и получишь скидку сорок процентов на любую покупку. – Купоны на скидку в магазине одежды – это школьный эквивалент оливковой ветви. Как я и рассчитывала, все девчонки очень рады и благодарят меня. Говорят, что пойдут туда прямо после школы и приглашают пойти с ними. К сожалению, мне надо домой, пора готовиться к экзаменам в середине семестра. Они начинаются уже завтра, и я слишком долго игнорировала этот факт. Все смотрят на меня с сочувствием, и кроме того, явно шокированы тем, что я еще не начала готовиться.

Часы подсказывают, что до конца обеденного перерыва остается всего десять минут, поэтому я возвращаюсь к своему обычному столу.

– Это что еще такое было? – спрашивает Бринн.

– Я с ними почти не знакома, решила познакомиться, – пожимаю плечами я, как будто ничего такого не произошло.

– Раньше тебя это не сильно беспокоило, – замечает Сесили.

– А теперь беспокоит.

Почему я должна оправдываться за то, что несколько минут посидела за соседним столом?

Бринн и Сесили обмениваются странными взглядами.

– Это все из-за твоего секрета? – спрашивает Бринн. – Мы же уже извинились. Ты ведешь себя как-то странно.

Что, правда?

– Не вижу ничего такого уж странного в том, что десять минут посидела за соседним столом.

– Дело не только в этом, – говорит Сесили. – Ты какая-то другая. Не могу точно сказать, что именно.

Бринн согласно кивает.

– Другая в плохом смысле? – спрашиваю я.

– Нет, я бы не сказала, – отвечает Сесили. Но тон у нее не то чтобы убедительный.

Разговор прерывает Элла, которая бросает свой рюкзак на стул рядом со мной и садится с нами.

Это действие удивительное, но оно же меня полностью реабилитирует. Вот видите? Люди спокойно садятся за другие столики. Обычно Элла сидит одна в дальнем углу столовой, скрываясь за кипой книг, но теперь она берет и подсаживается к нам.

– Я заметила, что ты сегодня сидела за чужим столом, – говорит Элла, – и решила, что теперь это социально приемлемое поведение. Раньше Хлои говорила, что так поступать нельзя.

Вау. Кажется, все куда чуднее, чем я думала.

Когда никто не отвечает, Элла заполняет паузу:

– Или это только сегодня? Сегодня что, праздник какой-то? Как было в начальной школе, когда праздновался День нового друга и я познакомилась с новыми товарищами по чтению?

– Нет, – отзываюсь я. – Сидеть, где ты хочешь, абсолютно нормально.

Я уверенно улыбаюсь, а Бринн закатывает глаза. Элла пробегает глазами по столовой.

– Угу, ясно. Тогда, пожалуй, буду сидеть с футболистами.

Футболисты за столом производят неприличные звуки, засовывая руки под мышки.

– Шучу, – говорит Элла, когда Сесили бросает на нее взгляд, полный ужаса. – Это была шутка. Время от времени я умею быть смешной. – Она откусывает сэндвич и продолжает с полным ртом. – Как у вас всех день проходит?

Бринн сидит с таким лицом, что меня подмывает расхохотаться в голос. Она так потрясена, как будто все, что она знала про столовую старшеклассников, с размаху бросили в блендер школьного повара. За соседними столами кто-то тоже начал шептаться и показывать на нас пальцем.

– У меня сегодня отличный день, – подхватывает Сесили. – Наш клуб первой медицинской помощи одобрили для встречи с университетской группой той же тематики из Грейтер-Фоллз.

– Здорово! – говорю я. Сесили довольно долго и активно приближала этот момент.

– Ты будешь хорошей медсестрой, – говорит Элла. – Ты такая спокойная и уравновешенная, а еще ты умная, потому что ходишь на углубленную биологию.

– Спасибо, Элла. Приятно такое слышать.

– А у тебя, – поворачивается Элла к Бринн, – красивые волосы.

– Спасибо.

Лучший способ расположить к себе Бринн – сделать комплимент ее внешности. Сегодня ее волосы убраны в колосок.

– Я могу твои волосы так же заплести. Это суперпросто.

– Правда? Кайф. – Элла встает и направляется к Бринн. Она садится на стул спиной к Бринн и говорит: «Я готова». – Бринн сначала выглядит слегка испуганной, но потом пожимает плечами, словно говоря: «Ну, можно и сейчас, какая в сущности разница». И начинает заплетать волосы Эллы.

– Я за пирожком, – говорит Сесили.

Я иду вместе с ней. Пока мы ждем в очереди, я оглядываюсь на наш стол и наблюдаю, как Бринн заплетает волосы Эллы. Элла что-то говорит, и Бринн смеется. Кажется, им обеим весело. На голове Эллы начинает проступать красивый рисунок из волос. Странная парочка, но мне очень нравится. Иногда странное бывает прикольным. Вспомним, скажем, Петунию.

Когда заканчивается обеденный перерыв, Бринн и Сесили первыми уходят на урок. Элла идет по коридору рядом со мной и спрашивает:

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Лучше. Спасибо, что помогла мне на прошлой неделе.

– Не вопрос. Береги себя, ладно? Ты должна быть жива-здорова, чтобы заботиться о Петунии.

– Знаю. У меня все под контролем.

– Хорошо. – Она поправляет лямки рюкзака. – А еще, пожалуйста, сообщай, когда тебе понадобится какая-нибудь помощь, ладно? Ты моя лучшая подруга, у меня никогда не было лучших подруг. Ты моя лучшая подруга и при этом не собачка.

Я не успеваю ответить, как она перебрасывает косичку через плечо и убегает на пятый урок.

Я ее лучшая подруга?

Стоп. А кто моя лучшая подруга? Раньше мне казалось, что их две, Бринн и Сесили, но теперь я чувствую, что отдаляюсь. После того, что случилось четырнадцатого октября, мне кажется, что это скорее Элла.

Такое чувство, что я стою с половинкой сердечка от браслета лучшей подружки и пытаюсь понять, кто заслужил вторую половинку. Бринн или Сесили? Элла?

Или ни одна из них?

Я не спала больше двух часов за ночь последние три ночи. Или четыре, если считать сегодняшнюю, в которую я тоже не сплю. Мой психотерапевт сказала бы, что это симптом маниакального эпизода, но погодите-ка, сейчас неделя экзаменов. Сейчас все не спят до утра и готовятся.

Возможно, три или четыре ночи без сна подряд – это немного подозрительно, но у меня в этом году серьезная академическая нагрузка. Экзамены по математике, физике и литературе шли три дня подряд, но подготовка полностью окупилась, я ведь очень умная. Три высших балла за эти тесты. Скорее всего. Вот какая я умная.

Сейчас я сижу в спальне, рисую абстрактный сюжет на большом холсте. Я потрясающе талантливая абстракционистка. Меня недавно осенило, что Су, скорее всего, хочет, чтобы я писала пейзажи потому, что сама не очень сильна в абстракциях. Пейзажи легко оценивать. Для понимания абстрактного искусства нужен особый мозг.

Мой мозг особенный, но я не страдаю биполяркой.

Я очень талантливая, а не сумасшедшая.

Сегодняшняя абстракция – копия той, которую я нарисовала в шкафу и позже закрасила белой краской. Она займет выгодное положение на «Арт-Коннекте». Су же не может заставить меня выставлять только пейзажи, так? Инстинкт художницы подсказывает мне писать абстрактные картины, а ведь все говорят, что стоит доверять своим инстинктам.

Как приятно отвлечься от учебы. Во время бессонных ночей я дословно запоминала записи с уроков. Учителя просто физически не могли подловить меня на незнании. У меня фантастическая память.

Часы на прикроватном столике показывают время: «02:12». Больше всего я люблю творить после полуночи. Ощущение, что весь мир спит. Представьте себе: укутанный во тьму земной шар, и только один огонек горит в ночи и озаряет планету. Это свет в окне моей спальни.

Су понравится эта картина. Иначе и быть не может. Получается потрясающе. Я добавляю фиолетовый штрих, отодвигаюсь и смотрю на результат. Кажется, это лучшая картина, которую я написала за всю свою жизнь. Абстракции – мое призвание. Мне нужно каждый день оттачивать технику и рисовать, а не тратить время на бессмысленное запоминание лекций к экзаменам.

Есть идея.

Я больше не хочу учиться. Хочу быть художницей. В колледже, наверное, было бы прикольно, но у меня ведь уже есть все необходимые навыки. Достаточно посмотреть на эту картину. Разве это работа человека, который нуждается в учебе в колледже? Нет, точно нет.

Потрясающая идея. Зачем ждать начала собственной жизни столько лет? Моя жизнь может начаться уже сейчас. Я откладываю в сторону кисточку и достаю из гардероба какую-то одежду. Феноменальная идея. Я буду художницей в Париже. Всем известно, что лучшие художники живут в Париже. Я представляю, как сижу в берете на зеленой лужайке перед Эйфелевой башней и ем круассан. Солнечный свет будет играть на металлических поверхностях, и я подумаю: «Теперь мне хочется полностью переосмыслить свою жизнь». И это произойдет. Однажды мои картины выставят в Лувре. Девушка, которая сбежала в Париж. Люди начнут изучать мою биографию и удивляться: «Боже, ей было всего восемнадцать лет, когда она начала карьеру в искусстве, да еще и международном?». Родители будут предупреждать детей, что я исключение из правил, что хорошие детки должны учиться в школе, а не мечтать, что их жизненные истории будут такими же успешными, как моя.

Где моя спортивная сумка? А, вот, под кроватью. Я стряхиваю с нее пыль и выбираю, что из одежды взять. Много вещей мне не нужно, у меня будет маленькая студия, в которой я буду жить, как папа, да и одну и ту же одежду я могу носить два дня подряд. А то и три. Никто там меня не знает, а значит, и осуждать не станет.

Вдалеке грохочет гром.

Довольно скоро моя сумка полна практически одних носков (потому что одни носки два дня подряд я носить не могу, это отвратительно). Туня следит за мной со своего наблюдательного пункта у меня на кровати. Она склонила голову. Должно быть, ее разбудил гром.

Так. А что мне делать с Петунией? Это не проблема. Она поедет со мной. Она же легкая совсем. Сейчас только упакую ее поводок и кое-какие вкусняшки.

– Хочешь в Париж? – шепчу я.

Туня улыбается и виляет хвостом.

Через пять минут одежда уже собрана. Дальше я берусь за материалы для творчества. Как жаль, что я выбросила коробку из-под обуви, в которой хранила краски. Плохо и то, что я не могу взять с собой картину, которую только что закончила. Оставлю ее маме. Она точно будет очень мной гордиться и, возможно, чуточку скучать. Куда, интересно, мама повесит мою работу?

Полная нового вдохновения, я на цыпочках спускаюсь по лестнице и вместо пейзажа над камином вешаю мою новую картину. Надеюсь, краски уже высохли. Она смотрится здесь гораздо лучше, чем дебильный пейзаж.

Так у меня появляется еще одна гениальная идея. (Сколько сегодня идей! С ума сойти!)

Я прохожу по дому, снимая все нарисованные мной пейзажи. Два висят в гостиной, один в коридоре, два в столовой и еще один в ванной. Тот, который у мамы в комнате, невозможно достать, не разбудив ее. Ничего. Пусть останется у нее.

Я кладу картины в стопку на обеденном столе. Так, а это что за шум наверху? Я застываю. Неужели кто-то проснулся? Целых три минуты я стою как вкопанная, потом начинаю двигаться еще тише, чем раньше. Снова гремит гром, на этот раз ближе к дому. Молния озаряет столовую, и на мгновение в ней становится светло, как днем.

На цыпочках я поднимаюсь в свою комнату, беру сумку в одну руку и Петунию под мышку другой. Теперь от свободы меня отделяет только машина, которую нужно незаметно вывезти с подъездной дорожки. Хорошо, что окна маминой комнаты выходят на другую сторону.

Я сажаю Петунию на заднее сиденье и кладу рядом сумку. Петуния подпрыгивает и ставит передние лапки на окно. Она тявкает, а я прикладываю палец к губам.

– Тс-с, – шепчу я. – Я сейчас вернусь.

Мне еще кое-что нужно взять с собой. Это картины со стола в столовой. Это работы того периода, когда я была частью истеблишмента, созданные во времена, когда авторитетные фигуры подавляли мой творческий гений. Этот период в прошлом.

Прежде чем уйти, я бросаю прощальный взгляд на столовую. Кто знает, ждет ли меня здесь хотя бы еще один ужин? Молния снова озаряет комнату жутким бело-голубым светом.

Пора.

Отъехав от дома на пару кварталов, я останавливаюсь и оглядываюсь на дом. Не зажегся ли там свет? Пять минут. Света нет. Мама, скорее всего, приняла снотворное, а Брент и конец света проспит. Кажется, мне ничто не угрожает.

Я завожу двигатель. Ну вот и все – Париж или смерть.

Ближайший аэропорт в часе езды, так что хорошо, что я не слишком устала и не хочу спать. Есть еще пара вещей, которые мне нужно сделать, прежде чем покинуть родной город.

Первое дело я сделаю на мосту через реку Виксбург. Я торможу посреди моста. Нет смысла съезжать на обочину, ведь дорога пуста. Да и вообще я здесь ненадолго.

Я перегибаюсь через перила и смотрю вниз. Бурный поток, оказывается, даже дальше от меня, чем я предполагала. Каково это было бы – спрыгнуть отсюда? Этот план лучше, чем врезаться на машине в дерево? Наверное, суеты было бы меньше, да и эффективнее. Но все же остается один вопрос, как долго может лететь человек и не умирать?

Неважно. Я жива и стою на пороге новой потрясающей жизни.

Я отхожу от перил и беру из машины свои пейзажи.

Начинается дождь. Жаль, что я не догадалась взять зонт. Ну ладно. Вроде не такой сильный. Плюс, если промокнут ноги, я всегда могу сменить носки.

Я стою с картинами у перил моста и смотрю вниз. Настал момент истины. Выбросить все вместе или по одной? Более драматично было бы по одной, словно я постепенно избавляюсь от того в себе, что ненавижу. Эта поездка в Париж организовалась очень неожиданно. Пока в ней нет особой изысканности, наверное, и сейчас не стоит начинать.

Стопка картин лежит на краю. Столько часов моей работы. Жалко выбрасывать. Я просматриваю картины еще раз – лес, пляж, океан, ферма.

Все это канет в вечность, стоит бумаге коснуться поверхности воды. Су нечего будет взять у меня на выставку. Она считает, что пейзажи получаются у меня лучше всего? Значит, все мои лучшие работы вот-вот исчезнут без следа.

Плевать.

Я сталкиваю картины с края, отпускаю на волю гравитации. Я хватаюсь за перила и перегибаюсь через них, наблюдая за тем, как пейзажи уходят под воду.

Бултых. Готово. Больше никаких пейзажей. Теперь я художница-абстракционистка.

Я довольно киваю в знак окончания этой операции. Мне кажется, или дождь усиливается? Я запрыгиваю в машину и завожу мотор. Теперь нужно найти заправку. После того случая у кукурузного поля я постоянно слежу за датчиком уровня топлива.

На заправке я вспоминаю о Тае и нашем художественном соревновании. Кто тогда выиграл? Я считаю, что он.

Выйду ли я однажды замуж за художника? Возможно, я встречу его в Париже. Он не будет говорить по-английски, я – по-французски, но нас будет объединять искусство, и этого будет достаточно.

Стоп. Так мы долго не протянем. Как я буду просить его купить молока по пути домой? Наверное, лучше, если рядом со мной будет кто-то, кто говорит по-английски. Мне хотелось бы, чтобы Тай поехал со мной в Париж.

Ого, надо мной что, только что включилась гигантская лампочка? Нет, это один из ярких флуоресцентных фонарей над заправкой. Довольно близко.

Я возьму с собой Тая. Гениально. Почему я раньше об этом не подумала? Он любит искусство, я люблю искусство. Мы идеально друг другу подходим. Теперь, когда у меня нет биполярного расстройства, ничто не мешает нам быть вместе. Да. Идеально. Бренту не понравится, но черт с ним, с Брентом.

Я вынимаю из кармана куртки смартфон и пишу Таю сообщение:

Насос щелкает – полный бак. Нужен ли мне чек? Нажмите «да» или «нет». Нет.

Ему не обязательно отвечать, потому что я уже еду к его дому. Я с ревом выезжаю с заправки. Пока светофор горит красным, я проверяю экран смартфона:

Он присылает мне свою геолокацию. Отлично. Зеленый свет.

Ехать со скоростью сто тридцать километров в час – не самая классная идея на извилистой дороге с ограничением в сорок километров в час, но это Виксбург. В такое время тут полицейских не бывает.

Дождь лупит в лобовое стекло. Дворники бегают туда-сюда, как бешеные. До дома Тая я доезжаю за несколько минут и сразу пишу ему:

На подъездную дорожку лучше не заезжать. Вдруг его родители не принимают снотворных и чутко спят. Я смотрю на его дом, и сердце переворачивается в груди. Тай там, внутри, где-то за темными шторами и кирпичами этого двухэтажного дома. Свет горит на первом этаже справа.

Через минуту я вижу темную фигуру, которая приближается ко мне со стороны дома. Это он. Я машу, но он не видит.

Тай садится на пассажирское сиденье и закрывает дверь. На нем спортивные штаны, которые он наверняка надел только пару минут назад, и мятая рубашка. Сейчас на нем нет бейсболки, и это ощущается как особое доверие. Он ведь всегда ходит в бейсболках. Кудрявые каштановые волосы торчат в разные стороны, как будто он даже не попытался расчесать их рукой, а дождь добавил финальный штрих к прическе. Он выглядит сонным.

– Что случилось? С тобой все хорошо?

– Все отлично. Я улетаю в Париж.

Он моргает, глядя на меня.

– Ну, во Францию.

– Я знаю, где находится Париж. – Он трет глаза. – Не могу понять, с чего ты туда собралась в три часа ночи.

Петуния забирается на центральную консоль и пытается перебраться на переднее сиденье.

– Нет, малышка. Сиди сзади. – Я бросаю на заднее сиденье ее вкусняшку и снова поворачиваюсь к Таю. – Я уезжаю, потому что у меня появилась потрясающая идея, и я не вижу причин медлить. Поедешь со мной?

– Что? – Тай мотает головой, как будто хочет очнуться ото сна. Капли дождя разлетаются с кончиков кудрявых волос. – Я не поеду в Париж в три часа ночи. Ты вообще в порядке? Ты выпила, что ли?

– Я не пила. И никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас. – Как он может не видеть? Я кладу локти на руль и прячу лицо в ладонях. Как ему объяснить? Ага. Поняла. Я снова откидываюсь на спинку кресла. – У тебя когда-нибудь бывало чувство, что все в жизни наконец обрело смысл? Как будто все кусочки пазла вдруг встали на свои места? Так я чувствую себя сейчас.

Он совершенно ошарашен.

– Детали пазла сами собой никуда не встают…

– Блин! – Я бью себя ладонью по лбу. – Это грубая метафора, посмотри глубже. Ты должен понять глубинный смысл. Я собираюсь стать абстракционисткой.

– В Париже?

Дождь барабанит по лобовому стеклу, и мне приходится говорить громче.

– Да, в Париже. Ты со мной?

– Нет. И тебе не надо ехать. По крайней мере, надо поспать и решить утром, едешь ты или нет.

– Я не сплю всю неделю. На том свете отосплюсь.

– Думаю, тебе стоит поспать до того, как ты туда попадешь. – Он нервно смеется. – У тебя, наверное, недосып. Затуманенное сознание. Езжай домой, Нат. Поспи. Давай поговорим про Париж после занятия в студии на следующей неделе.

– Нет, я не думаю, что…

Тай кладет руки мне на плечи, не дает договорить. М-м, как я хочу, чтобы эти руки скользнули по плечам и ниже, по спине. Я хочу, чтобы он притянул меня к себе и прошептал, что с удовольствием поехал бы со мной в Париж.

Его руки все еще лежат у меня на плечах.

– Натали. Посмотри на меня.

Я смотрю прямо ему в глаза. Они меня зачаровывают.

– Тебе нужно поехать домой. Я за тебя волнуюсь.

– Знаешь, о ком тебе лучше беспокоиться? О людях, остающихся в системе. Беспокойся о том, кому никогда не хватит сил и смелости пойти за своими желаниями. Решайся, Тай. Ты же хочешь стать художником, так?

– Конечно, но…

– Никаких но. Это твой шанс. Это наш шанс. Ты что, не понимаешь? Эйфелева башня, багеты, береты?

Тай откашливается.

– Ты уверена, что с тобой все хорошо?

– Впервые за долгое время, да, я абсолютно уверена. Все великолепно. – Туня начинает скрестись в заднюю дверь машины. – Черт, кажется, ей надо в туалет. Подожди. Я ее выведу.

Тай практически кричит сквозь шум дождя.

– Ее нельзя сейчас выпускать, там кошмар!

– Ты думаешь, я могу предложить собаке потерпеть? Справлять свою нужду в машине я ей не дам, Тай. – Я закатываю глаза и тянусь за поводком. Он не успевает меня остановить. Я вылезаю из машины и открываю заднюю дверь. – Давай, малышка. – Я пристегиваю ошейник и ставлю ее на дорогу. Петуния несколько раз моргает и начинает пятиться назад, не желая оставаться под дождем.

– Нет-нет-нет, под машину нельзя. Давай, Туня. – Я тяну ее за поводок и практически насильно вытаскиваю в глухой переулок. – Вот так. Можешь идти.

Она пытается поднять на меня взгляд, но ливень заливает ей глаза. Кажется, она утратила желание справлять нужду. Туня поджала хвост и начинает дрожать, с ушей падают капли дождя.

Тай вылезает из машины.

– Натали. Это безумие. Забирайся обратно в салон.

– Что ты понимаешь в безумии! – кричу я. – Мое сознание сейчас ясное как никогда. Мне все стало ясно, Тай. Можно изменить жизнь к лучшему.

Тай молча оббегает машину и останавливается меньше чем в полуметре от меня.

– Я уже предлагал тебе быть вместе, помнишь?

– Помню, прости меня. Тогда у меня были сложности, теперь это все позади. Так ты поедешь со мной в Париж?

– Я приглашал тебя на концерт. Париж – слишком серьезный шаг. Может быть, начнем хотя бы с концерта? – Он пытается улыбнуться своей фирменной улыбкой, но, видимо, так взволнован, что улыбка выходит кривой. Кудрявые волосы прилипли ко лбу, рубашка облепляет грудь. Мои волосы тоже сильно намокли, и я жалею, что надела джинсы. Мы будто бы принимаем душ полностью одетые.

В какой-то момент меня словно молнией поражает – он со мной не поедет. Возможно, я даже больше его не увижу. Мне всегда тяжело давались прощания, так что я просто говорю:

– Хорошо. Концерт – отличная идея.

Тай смотрит на меня во все глаза. Это глубокий взгляд, обнажающий всю правду.

Я больше не могу выносить его взгляд.

– Туня, сходи уже в туалет. – Туня смотрит на меня и поскуливает. Потом несмело двигается в сторону машины. – Кажется, мне лучше уехать.

– Справишься с управлением? – Тай делает шаг ко мне. – Ты не совсем в себе.

– Я великолепно чувствую себя за рулем. Как никогда прежде. – Это почти правда. Не следовало ему усложнять такую потрясающую ночь отказом ехать со мной в Париж. Какой эгоист.

Я шлепаю обратно к машине в полностью размокших кедах, Тай идет прямо за мной. Усаживаю Туню на заднее сиденье и хлопаю дверью. Уже готовая открыть свою дверь и сесть за руль, я оборачиваюсь. Я больше никогда не увижу Тая. Поэтому нужно выжать из этой ночи максимум.

Я делаю шаг ему навстречу, и он не отходит назад. Наши взгляды встречаются, и к его беспокойству примешивается что-то еще. Может быть, удивление? Предвкушение?

Я кладу руки ему на талию, обнимаю его. Мокрая футболка нагрелась от тепла его тела. Притягиваю его к себе, встаю на цыпочки, поворачиваюсь к нему лицом, но Тай останавливает меня. Он слегка отталкивает меня, но рук с моей талии не отнимает.

– Нат, ты чего? Что ты делаешь? Поговори со мной. Прошу. Ты можешь мне доверять. – Он убирает мокрые пряди с моего лица. – В чем проблема?

– А что, обязательно должна быть какая-то проблема? – Я снова притягиваю его к себе, просовываю кончики пальцев под ремень, чтобы не замерзнуть. – Я стою рядом, так близко, что вот-вот тебя поцелую, и в этом нет никакой проблемы. Как раз наоборот, все встает на свои места. И не говори, что тоже этого не чувствуешь.

Тревога в его глазах побеждает то, чему я не смогла подобрать точного названия.

У меня учащается дыхание.

– Ты на днях сказал, что глаза рассказывают истории получше многих романов. Теперь я это понимаю.

Он кивает, не утруждая себя словами, когда его взгляд так красноречив.

Я провожу ладонями по его груди, обнимаю шею – и целую его. Это не легкий поцелуй на ночь. Это крепкий поцелуй с привкусом прощания навеки.

Поцелуй, говорящий: «Я так давно хотела это сделать. Пожалуйста, не забывай меня. Прости».

Его пальцы находят мою шею, мои скулы, он притягивает меня к себе, одновременно нежно и настойчиво. Запах дождя смешивается с его древесным ароматом. Он отвечает на мой поцелуй, и мои слезы смешиваются с каплями дождя. Почему это не случилось раньше? Почему только сейчас, когда я уезжаю? Почему он не хочет ехать в Париж?

Момент, как из романтического кино. Мы целуемся под дождем, наконец-то признаваясь себе и друг другу в том, что чувствовали уже много недель подряд. Но если бы это было кино, мы бы еще увиделись. Я бы никуда не уехала, он не позволил бы мне уехать.

Я уже знаю, что жизнь очень редко похожа на кино.

– Мне пора. – Нельзя дальше его целовать. Иначе я могу остаться, а если я останусь, то все испорчу. Где-то там меня ждет самолет. Я пытаюсь законсервировать в своей памяти все, что здесь произошло, чтобы иногда возвращаться к этому моменту: вода на ресницах, то, как его пальцы лежат у меня на шее, фейерверки, взрывающиеся у меня внутри.

Он проводит руками по моей талии, изучая ее изгибы.

– Не уезжай. Не уезжай пока.

Он снова пытается меня поцеловать, но я его отталкиваю. Я открываю дверь и сажусь в машину, потом с силой хлопаю ей, хотя он пытается меня убедить этого не делать. Он делает попытку открыть дверь, но она уже заблокирована. Он стучится в окно, просит жестами, чтобы я опустила стекло.

Я завожу мотор, мечтая немного просушить одежду. В машине пахнет мокрой псиной. Я опускаю стекло.

– Куда ты едешь? Давай я тебя подвезу? Мы можем куда-то поехать и поговорить. Не уезжай, не объяснив… это все.

Он показывает рукой на темноту вокруг, словно я придумала декорации к фильму, затащила его на площадку, не сообщила сюжет и не дала почитать сценарий. Тай выглядит растерянным, я больше не могу это видеть.

– Найди меня, когда окажешься в Париже, хорошо? – Я поднимаю стекло и с силой нажимаю на газ.

Тай отпрыгивает в сторону.

Я смотрю на дорогу прямо перед собой и уговариваю себя не оборачиваться. Мне нет нужды смотреть назад. Все мое будущее впереди.

Но я все еще ощущаю вкус его губ у себя на губах и, пока не уехала совсем далеко, тихонько заглядываю в зеркало заднего вида. Одну ладонь он прижимает к затылку и с яростью пинает бордюр. Потом я поворачиваю за угол, и Тай исчезает из виду.

Черно-оранжевая пластиковая табличка перевернута, теперь вместо «Открыто» на ней значится «Закрыто». Я все равно стучу в дверь. Папа не открывает, и я стучу сильнее. Внутри слышится шуршание. Дверь приоткрывается буквально на сантиметр, и свет из коридора лучом проникает в темную галерею.

Папа щурится, и, когда видит меня, на его лице появляется испуг.

– Натали? Что ты здесь делаешь? С тобой все в порядке?

Мокрые волосы, с которых капает, размазанный макияж и лужица воды, растущая у ног, явно не означают, что я просто заехала посреди ночи, чтобы поболтать.

Папа открывает дверь пошире.

– Все в порядке. – Я захожу в студию, отец включает свет. При виде его картин я снова радуюсь будущей новой жизни. – Заехала попрощаться. Подумала, нужно с кем-то попрощаться, но мама и Брент ничего бы не поняли. А ты поймешь. Я собираюсь в Париж и буду как ты. Только в Париже, а не здесь, понимаешь?

Папа округляет глаза и тихо говорит:

– Натали, не нужно быть совсем уж как я.

– Все будет отлично. Я открою собственную галерею, всем понравится мое творчество. Мой друг Тай тоже собирался поехать, но передумал. – Я что, всегда так быстро разговариваю? – Я уезжаю уже сегодня, жаль, потому что мы с тобой только что познакомились, я только что выяснила, что ты живой. Может быть, приедешь погостить ко мне в Париж? Можем поехать вместе прямо сейчас, но у тебя тут целая галерея и вся жизнь. – Я указываю на картины на стенах. Черт. Руки непрерывно жестикулируют с тех пор, как я начала говорить. Наверное, это выглядит дико. Я опускаю руки и мысленно приклеиваю их к своим мокрым джинсам.

Папа смотрит на меня пустым непонимающим взглядом, прямо как Тай, когда я сообщила ему новость о своем отъезде.

– Пап… – Звучит как-то странно. – Можно называть тебя папой?

Он улыбается. Значит, можно.

– Пап, ты будешь мной очень гордиться. Я хорошая художница. Очень-очень хорошая. Все говорили, у меня особый талант к пейзажам, но я все пейзажи выбросила с моста. Теперь я буду рисовать только абстракции, потому что они у меня получаются гораздо лучше. К тому же в Европе люди больше ценят искусство, чем у нас. По крайней мере мне так кажется. Я там никогда не была, вот поеду и проверю. Эй! Может быть, я буду изучать искусство в Оксфорде. Классно будет, да? Семейная традиция и все такое.

Черт. Опять эта неуправляемая жестикуляция. Ну что ж теперь.

Лицо отца не светится от гордости, как я ожидала. Напротив, оно сейчас мрачнее тучи.

– Садись. Попить хочешь? Может быть, сок или чашку чая?

– Нет, спасибо.

Сесть на деревянную скамью? Мокрый след останется. Почему еще не придумали подложки под мокрые джинсы? Ну, ладно. Предлагает сесть, значит, надо сесть.

– Хорошо, потому что у меня ничего нет. – Папа слабо улыбается и садится рядом со мной. Мы осматриваем галерею. – Я много труда в эту галерею вложил, – говорит он. – Очень много. Целую жизнь. Но я отдал бы все за возможность отменить то, что я сделал с вами и вашей мамой.

Как он может хотеть чего-то помимо этой фантастической галереи, где он может рисовать хоть целый день?

– Я мог бы раньше обратиться за помощью и начать следовать советам врачей. Я никому не дал бы убедить себя, что лучше отказаться от собственной семьи.

– Врачи дураки. – Мне все равно, что мои слова звучат по-детски. – Они ставят выдуманные диагнозы и наклеивают ярлыки, которые совсем не нужны. Потом они прописывают лекарства. Мне мой врач прописала лекарства против биполярного расстройства, и они сделали лишь одно – они не давали мне развиваться. Но стоило мне с них слезть, как – БУМ! – и все сразу стало классно.

Свет ламп отражается во взволнованных зрачках отца.

– У тебя биполярное аффективное расстройство?

Я качаю головой:

– Нет, ты меня не слушаешь. У меня нет биполярного расстройства. В том-то и смысл. Все говорили, что есть. Но это не так. Я точно знаю.

– Тебе нужно принимать лекарства?

– Пап. – Как прикольно говорить «папа». Буду делать это как можно чаще, чтобы наверстать упущенное. – Пап, я не больна. Лекарства нужны больным людям. Если бы я была больна, разве я полетела бы в Париж, чтобы открыть там свою собственную художественную галерею? Нет, не полетела бы.

Он начинает шептать себе под нос, и я не понимаю, с кем он разговаривает: со мной или с самим собой. – О нет, ты в точности как я. – Он встает и начинает прохаживаться передо мной. Он о чем-то серьезно задумался. Волосы торчат в разные стороны, а выцветшая черная футболка и пижамные штаны в клетку выглядят так, словно он не снимал их много лет. Его волосы когда-то были черными, но и они поблекли и выцвели.

– Послушай. – Теперь он собран. Он останавливается и смотрит мне в глаза. Потом передумывает и снова садится рядом. Берет мои ладони в свои. – Я пропустил всю твою жизнь и сожалею об этом больше всего в моей жизни. Я не имею права комментировать твои решения или давать советы, но… – Он прерывается. Делает глубокий вдох и смотрит на меня блестящими глазами. – Натали, если тебе нужно принимать таблетки, принимай их.

– Я не…

Он не дает мне договорить.

– Когда я впервые попал в больницу, тебе было два года. Врачи поставили мне диагноз «шизофрения», но я и слышать ничего не хотел. Говорил, что со мной все в порядке. Просто буду лучше стараться. Буду сильнее и со всем справлюсь самостоятельно. После того первого раза я еще много раз попадал в больницу. – Он поднимает глаза к свету, потом снова переводит взгляд на меня. В глазах стоят слезы. – Это была самая большая моя ошибка. Я не получал помощи, и симптомы ухудшались. Я считал, что ФБР отнимут у меня вашу маму. Постоянно пытался спрятать ее, чтобы они не нашли. Однажды я забыл, что отвел вас с Брентом в торговый центр, и вы остались в отделе игрушек. Когда мы с мамой пришли за вами, вы оба были напуганы и плакали. Я так и не простил себя за тот случай.

По папиной щеке катится слеза.

– Я не мог жить в семье. Каждый раз, когда мое сознание прояснялось и я понимал, что наделал, мне становилось очевидно, что я не могу оставаться с вами. Я все портил, я постоянно боялся за вас и вашу маму. Мама пыталась мне помочь, но я не хотел обращаться к врачам, не хотел пить лекарства и навешивать на себя ярлыки. В конце концов она сказала, что если я не собираюсь сам себе помочь, то по крайней мере я должен поступить правильно по отношению к своей семье. То есть оставить вас в покое. И я согласился.

Когда я наконец признался себе, что с моим мозгом не все в порядке и что мне нужна помощь, было уже слишком поздно. Вы уже думали, что меня нет в живых. Что мне было делать? Заявиться как ни в чем не бывало и пообещать, что я изменюсь? Сколько раз ваша мама слышала от меня такие слова?

Он еще крепче сжимает мои ладони и смотрит мне прямо в глаза, как будто хочет заглянуть прямо мне в голову.

– Натали, ментальное расстройство вовсе не обязательно разрушит твою жизнь. Чем раньше ты это осознаешь, тем лучше для тебя же. Ты можешь жить хорошей полноценной жизнью. У тебя может все это быть. – Он обводит рукой галерею, потом смеется. – Это не так уж много, но ты сказала, что хотела бы жить так же. Ты можешь так жить. Мама и брат тебя любят. Я тебя люблю. Если бы одно мое желание могло исполниться, я бы попросил тебя: пожалуйста, не повторяй моих ошибок. Это того не стоит. Если врачи говорят, что тебе нужна помощь, принимай ее.

Может быть, я еще не чувствую к нему дочерних чувств, но по крайней мере я очень уважаю его как художника. То, что он говорит, заслуживает уважения, но он живет с психическим расстройством, а я-то нет. По крайней мере мне так не кажется. Может быть, расстройство и есть. Совсем небольшое. Возможно, не настолько серьезное, чтобы принимать лекарства. Я изучаю ногти на руках.

– Давай я отвезу тебя домой.

– Думаешь, мне не нужно в Париж?

– В другой раз, точно не сегодня.

Бунтарь во мне говорит, что он не имеет права мне указывать, но спорить с отцом трудно. Никто не умрет, если я немного подожду и полечу в Париж, когда рассветет.

– Поеду домой. Спасибо за предложение, но я сама за рулем.

– Позволь тебя подвезти. – Он встает и тянется за ключами. – Мне хочется проветриться. Такая красивая ночь.

Он догадывается, на какой опасной скорости я неслась сегодня к его галерее? Он что, так же гонял? Ночь на улице вообще не красивая. Наверное, он боится, что я все-таки поеду в аэропорт. И небезосновательно.

Папа протягивает ко мне руку.

– Дай-ка ключи. Я завтра доставлю тебе твою машину. Есть у тебя крутые брелоки?

– Палитра, – говорю я и показываю ему серебряный брелок в виде маленькой палитры. Не сразу, но все же отдаю папе ключи. – Ладно. Но тебе придется подвезти и мою собаку.

Когда мы подъезжаем к дому, я сразу отмечаю, что во всех окнах горит свет. Мама не спит. Меня ждут проблемы.

Папа замечает мою обеспокоенность и спрашивает:

– Эм-м, может, тебя высадить подальше, не въезжать на дорожку?

Не успеваю я выйти из машины, как он растворяется в ночи. Когда он уезжает, я замечаю фары знакомой машины за углом. Так-так. Лучше мне зайти в дом.

Не хочу встречи с мамой. Это самая большая неприятность, в которую я попадала в жизни. Раньше я никогда не уходила из дома тайком без предупреждения, но чувствую, что возвращение домой в четыре часа утра должно быть в списке вещей, которые гарантированно заставят понервничать родителей. Меня что, до скончания века запрут дома? Мама отнимет у меня собаку? Я крепче прижимаю к себе Петунию.

Внезапно меня осеняет: у меня ведь есть идеальная возможность переключить мамино внимание с моего побега.

Когда я захожу в прихожую, дверь скрипит. Мама выбегает из кухни и выдыхает с явным облегчением. Она говорит кому-то в телефон: «Слава богу, пришла» – и отключается, не дожидаясь реакции того, с кем говорила. Она засовывает смартфон в карман шелкового халата. Облегчение сменяется гневом.

– Где тебя черти носили? – Ее лицо багровеет. – Что такого важного стряслось, что ты вышла из дома посреди ночи и даже не удосужилась оставить записку? Или написать сообщение? Голубя прислать с письмом? Я понятия не имела, куда ты пропала, а теперь – какая наглость! – ты просто заявляешься…

– Я ездила к отцу.

Я хочу, чтобы мой голос звучал холодно и уравновешенно, но уже ощущаю разгорающийся в груди пожар. Я прижимала к груди Туню – мой щит в виде мопса – еще крепче, произнося эту фразу. Румянец мгновенно сменяется мертвенной бледнотой. Черт, она что, сейчас упадет в обморок?

Мама мотает головой, словно неправильно поняла.

– Куда-куда?

На этот раз я произношу каждое слово отдельно, чтобы исключить недопонимание:

– Я… ездила… к отцу.

Мама держится за перила лестницы, чтобы не упасть. Она делает несколько вдохов и выдохов, как будто хочет что-то сказать, но слова застряли у нее в горле.

В этот момент открывается задняя дверь и заходит Брент. Он весь вымок насквозь, лицо яростное, как бушующая за окном гроза.

– Кто только что отъехал от дома? Нат вернулась? – Он поворачивается и видит меня. Плечи облегченно опадают вниз. – Боже. Где ты была?

Я не отвечаю, потому что по-прежнему смотрю на маму.

Потом и Брент ее замечает.

– Ого, мам, с тобой все хорошо?

Она подскакивает от неожиданности, когда Брент к ней обращается.

– Я, м-м…

Мама мотает головой, кладет пальцы на переносицу и закрывает глаза.

Брент поворачивается ко мне.

– Что ты ей сказала? Что ты натворила?

– Я? Что я натворила? – Пожар в груди разгорается. – Что я натворила? Серьезно? То есть ты считаешь, что я, как обычно, во всем виновата. Вечно во всем виновата только я.

Знаете что? Мне больше не нужен щит в виде мопса. Я ставлю Туню на пол, и она уносится прочь.

Брент поднимает обе руки вверх.

– Так, погоди. Это ты сегодня сбежала среди ночи. Я понятия не имею, что тут у вас творится.

– Хочешь знать, что тут творится? Я тебе скажу, что именно тут творится. – Пожар жжет мне глаза. Кулаки сами собой сжимаются. Я смотрю на маму, вдруг ей есть что сказать. Стоит ли мне прямо сейчас раскрыть эту тайну? Так ли должен узнать обо всем Брент?

Мамино лицо все так же бледно. Она округляет глаза и едва заметно отрицательно качает головой.

– Нет? – Я чувствую, что близок нервный срыв. – Нет? Что нет? Не говорить Бренту? Или нет, ты не можешь поверить, что я узнала правду? Что?

Мама набирает воздух в легкие, и создается впечатление, что это первый вдох, который она сделала с начала этого разговора.

– Натали… – Ее голос дрожит. – Нет необходимости так спешить.

Она что, шутит? Если нет необходимости спешить в этом вопросе, тогда в каких вопросах вообще стоит спешить?

– Что происходит? – Брент переводит взгляд с меня на маму и обратно. Он хмурится, все его мышцы напряжены. Голос становится громче: – Прошу, введите уже меня в курс дела.

Я сужаю глаза и смотрю на маму, потом поворачиваюсь к Бренту.

– Папа жив.

Эти два коротких слова разрезают воздух, меняя жизнь Брента навсегда. Меняя каждого из нас.

– Вот дерьмо. – Мама покрывает голову руками и, спотыкаясь, уходит в гостиную, где оседает на диван.

– А, ты опять про это? – Брент закатывает глаза, но на его лице читается облегчение. Он идет за мамой в гостиную. – Не беспокойся. У Натали теперь заскок, что папа жив, но это только игры ее разума. Она не очень в себе.

– Я не очень в себе?! – кричу я и несусь в гостиную. Из глаз брызгают слезы. Я знаю, нужно сохранять спокойствие, но как же я устала быть спокойной. – Если я не в себе, тогда кто только что меня подвез домой? Какой-то незнакомец, обладатель картинной галереи и носа, как у меня? Просто первый встречный?

Глаза Брента округляются, а губы крепко сжимаются, превращаясь в мрачную тонкую линию.

– Мам, позвонить врачу?

– Вообще-то я здесь! Я тебя слышу! – Как же я устала чувствовать себя как подопытный образец в чашке Петри. – Мам, скажи ему правду. Ты знаешь, у меня есть все на свете доказательства. И я их предъявлю, если ты будешь отпираться. Даже не пытайся.

Я вся горю. Если она сейчас начнет все отрицать, я не знаю, что сделаю.

Мама уперла локти в колени, шелковый халат раскрылся, и из-под него торчит неновая дизайнерская пижама. Она по-прежнему прячет лицо в ладонях.

– Она права, – говорит мама еле слышно. Я едва различаю ее слова.

– Что ты говоришь? – спрашивает Брент, наклоняясь к маме.

Отлично. Ей придется еще раз произнести эти слова.

– Она говорит правду. – Мама поднимает голову и смотрит на Брента. – Мы решили, что так будет лучше.

– Что будет лучше?

Брент снова переводит взгляд с меня на маму и обратно, наверное, решив, что мы обе сошли с ума.

– Мама с папой решили, что правильно будет врать нам, Брент, – говорю я. Каким-то образом то, что мама подтвердила мои слова, сделало всю ситуацию более реальной. Я думала, это принесет мне облегчение, но вместо этого я злюсь еще сильнее. – Папа жив. У него своя художественная галерея. Мама врала нам целых четырнадцать лет.

– Мам? – Голос Брента очень напряжен. – Что это значит? – Он делает шаг назад.

Теперь и мамины глаза наполняются слезами.

– Прости, – шепчет она.

– Ты просишь прощения? – Сердце колотится в груди, кровь буквально ударяет мне в голову. Пожар выжег все внутри настолько, что у меня не осталось шансов сохранить контроль. – Разве можно отнять у нас отца и просто попросить прощения? Ты разрушила нашу семью. Ты все испортила.

– Ты такая молодая, – отвечает мама. Теперь она не так бледна. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ничего бы все равно не получилось.

– Что не получилось бы? – Брент выглядит ужасно потерянным в своей застиранной до дыр футболке и серых спортивных штанах. Я бы посочувствовала ему, если бы имела эмоциональные силы на какие-то другие чувства, кроме гнева.

– У отца шизофрения, – объясняю я. – И мама решила, что нам лучше расти совсем без отца, чем с сумасшедшим.

– Ты не понимаешь. – Мама распрямляется, в глазах загорается огонь. – Так не могло продолжаться. Неподъемная ноша – жить с человеком, который…

Она замолкает. Я не даю ей шанса дальше подбирать слова.

– Который что, мам? Который психически нездоров? Ты это хотела сказать? А как, ты думаешь, себя чувствует сам человек с психическим расстройством? Я это не выбирала! И папа тоже не выбирал себе такую судьбу!

Я кричу так громко, что мама нервно косится на окно.

– Беспокоишься, что соседи услышат? Услышат, что ты вышла замуж за шизофреника и родила психически нездоровую дочь, и вместе мы полностью разрушили твою жизнь? – Мне не хватает дыхания, но злоба не иссякает. Я вся трясусь, руки дрожат мелкой дрожью.

– Я не сказала, что кто-то разрушил мою жизнь. – Слова звучат снисходительно, без сочувствия. – Не извращай мои слова.

– Я не извращаю! Я дословно помню, что ты сказала: «Если она в него, тогда ее жизнь разрушена. Моя жизнь разрушена. Второй раз я не смогу это вынести». Вот что ты сказала.

Она выглядит так, будто я дала ей пощечину.

– Я такого в жизни не сказала бы.

– Но ты сказала! Ты сидела прямо на этом месте. – Я указываю на кожаное кресло. – Тетя Грейс и тетя Кейт сидели тут и тут. – Я делаю жест в сторону дивана.

До нее медленно начинает доходить.

– Теперь вспомнила?

– Уверена, что я именно этих слов не говорила…

– Говорила. В точности так и говорила. Ребенок таких слов забыть не может, правда же? Мне они в кошмарах снятся. Я убить себя пыталась из-за этих самых слов.

– Нет. – Мама закрывает рот ладонью и мотает головой, а потом шепчет: «Нет, это неправда». В ее глазах снова встают слезы. – Я всегда хотела одного: чтобы ты была счастлива. Больше всего на свете я боюсь потерять тебя или Брента. Я бы не пережила.

Как я устала от секретов.

– Нет, мама, это чистая правда. Потому что ты явно предпочла бы мертвых членов семьи, чем психически нездоровых. Я всю свою жизнь пытаюсь сделать что-нибудь такое, за что ты мной гордилась бы. Но до Брента мне никогда не допрыгнуть. Я не стала королевой школы, и я тупо устала работать впустую. – Я начинаю рыдать. – Ты просто ужасная мать. Это не я все разрушила. И не папа. Это ты все разрушила.

– Я… – Мама прижимает руку к груди. – Я всегда тобой гордилась, Натали. Ты потрясающе рисуешь и…

– Я и правда потрясающе рисую, знаешь? Возможно, я скоро перееду в Париж и больше никогда тебя не увижу, но, если я и решу остаться тут, я не хочу видеть тебя на выставке «Арт-Коннект». Ты никогда не поддерживала мое стремление стать художницей. И теперь я знаю, от кого унаследовала свой талант. Я потрясающая художница вопреки, а не благодаря тебе.

Мама моргает, чтобы сдержать слезы.

– Ты понятия не имеешь, через что нам пришлось пройти, чтобы дать вам счастливое детство. Я делала все, что могла, чтобы поддержать вашего отца. Буквально все. Но ему не нужна была поддержка. Он не хотел принимать помощь. Я столько боли стерпела. В конце концов, когда он решил уйти, я не стала его держать. Я его любила, вы хотя бы это понимаете? Очень любила. И то, как он ежедневно страдал у меня на глазах, разбивало мне сердце.

Ей удается потушить пожар, который все это время бушевал у меня внутри. Я еще ни разу толком не задумалась о роли мамы в этой истории. В первую очередь она казалась мне злодейкой, которая выставила отца из дома. Но что, если она и правда пыталась помочь, а он не принимал помощь? Ее история совпадает с тем, что папа говорил мне у себя в студии каких-то полчаса назад.

Мама снова упирает локти в колени. Теперь и она плачет.

Брент, который почти все время молчал, подходит к маме, и я прячу лицо в ладонях. Так было всю мою жизнь: эти двое против всего мира – и я в уголке, пытающаяся понять, что к чему.

Внезапно его сильные руки притягивают меня, и брат крепко меня обнимает. Я с удивлением поднимаю голову. Что это он делает? Он прижимает меня к себе, я утыкаюсь носом в его плечо. Внезапно мне становится так приятно, что меня кто-то обнимает. Кто-то защищает меня.

– Прости, – говорит он мне в макушку.

Не знаю, за что он просит прощения. Может быть, за то, что сразу не поверил мне по поводу отца. Может быть, за то, что никогда до сих пор не принимал мою сторону, не был рядом, когда я в нем нуждалась. Кажется, он вдавливает извинение прямо мне в душу, заставляя меня ему поверить. И я верю.

Слезы льются сплошным потоком. Тушь, оставшаяся на ресницах, наверняка сейчас запачкает его футболку. Но нам обоим наплевать. Выпустив меня из объятий, он идет в кухню. Я шмыгаю носом и смотрю на маму. Мы обе не знаем, как себя вести.

Брент возвращается с пачкой салфеток «Клинекс» и ключами от машины. Салфетки он оставляет около мамы.

– Мы скоро вернемся, – говорит он и поворачивается ко мне. – Пойдем, Нат. Прокатимся немного.

Когда мы с Брентом останавливаемся на парковке бургерной «Стейк энд Шейк», дождь еще идет, но уже не такой сильный и яростный. Он больше не барабанит по лобовому стеклу, а омывает его. Я не голодна, но все-таки решила не упускать возможность съесть мягкое мороженое с кусочками печенья. Наверное, за этим Брент меня сюда и привез. А может, еще и потому, что в половине пятого утра открыта только эта бургерная и боулинг.

Брент сидит рядом и тоже ест мороженое, только клубничное. Мы взяли свой заказ в окошке автокафе, после чего припарковались, и теперь оранжево-синяя вывеска «Открыто» мерцает прямо перед нашими глазами. Брент за всю дорогу не произнес ни слова. Если бы можно было слышать, как крутятся мысли у нас в головах, то наша машина звучала бы громче любой стереосистемы. Кажется, я никогда не видела Брента таким сосредоточенным.

Брент не должен был узнать правду таким образом. Справедливости ради, я пыталась ему рассказать, но надо было лучше стараться. Нужно было сказать ему тогда, после первого посещения студии, когда я сама узнала, что папа жив. Нужно было рассказать Бренту раньше мамы, тогда мы могли бы вытянуть из нее правду вместе. Всяко было бы лучше, чем сейчас. Меня накрывает чувство вины.

– Поверить не могу, что это происходит. – Брент разговаривает со своим стаканчиком из-под мороженого. – У меня есть отец.

– Прости, Брент. Нужно было раньше тебе сказать.

Он опять молчит, и я не понимаю, то ли он не принимает мои извинения, то ли слишком глубоко задумался, чтобы заметить, что я их произнесла.

– Я его едва помню. Помню запах его фланелевой рубашки, помню, как он качал нас на качелях. С ним мы всегда качались гораздо выше, чем с мамой.

Я улыбаюсь.

– Он говорил, что если достать ногой до облака, появится радуга.

Брент качает головой.

– Стыдно сказать, но я долго считал, что так и получается радуга. Дико злился, что никогда не мог достаточно высоко раскачаться, чтобы она появилась. Когда папа умер… То есть когда он нас оставил, я ушел качаться на тех качелях и долго плакал. Без его помощи мне в жизни было не достать до облаков.

Брент вздыхает и съедает ложку мороженого. Не знаю точно, что мне делать: что-то еще рассказать или подождать его вопроса. Я жду.

– Какой он теперь?

– Очень прикольный, Брент. Потрясающий. Ты его полюбишь.

И я рассказываю брату о папиной галерее, о его квартирке настоящего художника. Я рассказываю ему про фото в рамке, где мы на пляже. И даже про то, что у меня нос точно как у отца.

– Но у тебя зато его глаза, – добавляю я.

– Правда? – Брент впервые поднимает взгляд от мороженого.

– Да. Ты просто его копия, более молодая версия. Надеюсь, Брент воспримет это как хороший знак. Он еле заметно улыбается и съедает еще ложку мороженого. Потом улыбка исчезает. Он замирает, будто хочет что-то сказать, но потом передумывает. Но все-таки в конце концов решается спросить:

– Ты думаешь, я ему понравлюсь?

Он съедает еще мороженого и полностью сосредотачивается на ложке.

– Что за вопрос? Конечно, понравишься. Ты же его сын.

Я ожидала, что у Брента будут вопросы, но точно не такие.

– Не знаю. Не я его нашел. Я даже и не искал никогда. А у вас столько всего общего, все это рисование, искусство. Я чувствую себя лишним.

– Ты чувствуешь себя лишним? – Я сдавленно смеюсь. – Что, серьезно? Да я мечтала, чтобы ты почувствовал себя лишним. Добро пожаловать в последние четырнадцать лет моей жизни.

Брент явно меня не понимает.

– О чем ты говоришь?

Он что, шутит?

– Чувак, да вы с мамой в связке, вот так. – Я соединяю указательный и средний палец на раскрытой ладони, а потом говорю как можно более похоже на маму: «Брент, милый, спасибо за такой ужин. Ты настоящий мужчина и хозяин в доме. Брент, как я тобой горжусь, ты теперь капитан бейсбольной команды. Брент, разве не чудесно, что ты выиграл еще один кубок? Натали, почему бы тебе не учиться на одни пятерки, как Брент? Натали, почему ты такая безответственная, учись у своего брата».

Я замолкаю и смотрю в окно, потому что не хочу снова плакать. Я и так все слезы за сегодняшнюю ночь выплакала.

– Нат? Ты серьезно? – Судя по выражению лица, он уязвлен. Я будто бы сделала ему больно. – Ты что, чувствуешь себя лишней?

– Нет, не чувствую. Я и есть лишняя.

Он молчит, потом делает глубокий вдох.

– Ты когда-нибудь задумывалась, как это все переживаю я?

Это что, блики света или в глазах у Брента стоят слезы? За десять лет я ни разу не видела, чтобы Брент плакал. Приближающиеся слезы выбивают меня из колеи. Сегодня вся моя семья плачет. Какая-то параллельная вселенная.

– Что «это все»? – спрашиваю я и откладываю ложку.

Он ставит стаканчик в подстаканник.

– Мне пришлось стать «хозяином» дома в пять лет. В пять, Натали. Ты понимаешь, какая это ответственность для ребенка? Она называла меня «хозяином в доме» с тех пор, как я только-только научился завязывать чертовы шнурки. Пока мои друзья катались на самокатах по окрестностям, я учился готовить, чтобы не дать маме спалить дом. Кулинарные шоу заменяли мне спортивные каналы. Многие ли подростки таким занимаются?

– Но тебе же нравятся кулинарные шоу.

– Потому что они упрощают мне жизнь. Я учусь готовить всякие блюда, и мама гордится «моими шедеврами». Только поэтому я смотрю эти шоу.

– А помнишь, ты сказал, что шеф на канале «Фуд Нетворк» сексапильная штучка? – Не понимаю, зачем я об этом говорю. Кажется, мне никогда не приходило в голову, что он с удовольствием посмотрел бы что-то другое, а не кулинарное шоу.

Брент смотрит на меня во все глаза.

– Знаешь, кто обойдет ее в сексапильности? Любая из чирлидерш Национальной футбольной лиги. Но я залез с головой в кулинарные шоу и не вылезаю.

Он поднимает стаканчик и зло втыкает в него ложку. Я не успеваю придумать, что еще сказать, когда он продолжает:

– И знаешь, что хуже всего? Как бы я ни старался, позаботиться о вас с мамой я как следует не мог. Ты чуть не погибла в той аварии. – Слеза капает на щеку и стекает вниз, и Брент дергает головой, словно хочет стряхнуть каплю с лица. – Я должен был быть рядом.

– Это было невозможно. – Он что, правда винит себя? – Это только моя вина, Брент. Я… Понимаешь…

– Я должен был быть рядом, – повторяет он. – В тот день, накануне и много дней подряд до этого дня. Но я никогда не знал, как помочь. Я не знал, как тебя понять. – Он смотрит на меня грустно и растерянно, как будто я пазл, в котором всегда не хватает одной детали. – Когда я слышал, как ты плачешь у себя в комнате, мне было так больно. Я сделал бы все что угодно, чтобы тебе помочь. Но когда я пытался, ты захлопывала перед моим носом дверь или швырялась туфлями на шпильках.

– Это было только один раз.

Жалкое оправдание.

– Но шрам у меня сохранился. – Брент поднимает волосы, демонстрируя отметину на коже. – Достаточно, чтобы лишний раз подумать, прежде чем снова зайти к тебе в комнату. Вот я больше и не пытался.

– Знаю. Врубал музыку погромче, чтобы не соприкасаться со мной.

– Что? Натали… Ты серьезно? Ты думала?.. Боже. – Он откидывается назад и бьется головой о подголовник. Пару раз он глубоко вздыхает и зло стирает слезы с лица. – Когда ты начинала плакать у себя в комнате, я делал музыку громче. Но не для того, чтобы заглушить твой плач, Нат. Я никогда бы так не поступил. Я… Я делал громче, чтобы ты не слышала, как плачу я.

Что?

– Беспомощность просто убивала меня. – Теперь он смотрит прямо перед собой в лобовое стекло. – Я знал, что ты нездорова, и совершенно ничего не мог с этим сделать. Ничего. – Он бьет по рулю с такой силой, будто во всей ситуации виноват именно руль.

У меня такое ощущение, что я вижу Брента в первый раз. Он не любит кулинарные шоу? Он не пытался от меня отделаться? Что еще я упустила?

– И сегодня ночью меня с тобой рядом не было. Ты могла бы себе навредить.

– Брент, я не собиралась себе вредить. Я хотела поехать в… На самом деле это неважно. Со мной все было в порядке. – Оглядываясь назад, я понимаю, что, может быть, на самом деле я была не в порядке. Уже какое-то длительное время. Мир начинает терять волшебное сияние, внутри меня разрастается ужас. Это что, была мания? А сейчас? Я думаю о своей идее поехать в Париж и понимаю, что она не так уж хороша.

– От Тая ты мчалась на скорости восемьдесят километров в час, предварительно рассказав ему, что едешь в Париж. Что-то не похоже, что ты была в порядке.

– Он тебе звонил? – Не знаю, какое чувство во мне побеждает: что меня предали или что обо мне позаботились.

– Да. – Брент так сильно сжимает стаканчик, что он начинает трескаться. – Потому что мой товарищ по работе в химической лаборатории лучше заботится о моей сестре, чем я сам. – Он качает головой.

– Ты злишься? Я знаю, что ты не хотел, чтобы у нас с ним были какие-то отношения.

– Что?

– Ты попросил его не приглашать меня на свидания. Это, кстати, свинский поступок, особенно после того, как я ни капли не воспротивилась вашим отношениям с Сесили.

В разговор вот-вот проникнет такая знакомая ярость.

– Вы с Таем – совсем не то же самое, что мы с Сесили.

– Это почему еще? В любом случае у меня было больше поводов расстраиваться. Она моя лучшая подруга. Тай же просто занимается с тобой химией. И какая же ситуация страннее?

Брент морщится, будто чего-то не понимает, но потом до него доходит смысл моих слов.

– Нат, дело вообще не в том, что мне вся ситуация кажется какой-то «странной». Мои ощущения тут ни при чем. Все дело в том…

Он прерывается. А, кажется, я начинаю понимать.

– Все дело в том, что я психически больная, да? И ты меня стыдишься?

Я одновременно испытываю стыд, злобу, растерянность. Какой тошнотворный коктейль.

– Разумеется, нет, Нат. Прости. Не надо было ему ничего говорить, но, клянусь, я нисколько тебя не стыжусь. Я просто беспокоился. Что, если у вас ничего не выйдет, если он сделает тебе больно, ты так расстроишься, что…

Тишина повисает между нами мертвым грузом.

– Ну не вышло бы, так что, Брент? Мне что, нужно прятаться в комнате, ни с кем не встречаться, ни разу в жизни не рискнуть и позволить болезни парализовать меня до конца жизни?

– Я не знаю, как тебя защитить. Я только это пытался делать – и потерпел полное фиаско.

У него по-прежнему мокрые глаза.

– Может быть, это вообще не твоя задача? Ты вел себя как отец, но ты ведь мне не отец. Ты мой брат. Просто люби меня. Не указывай, что мне делать. Не запрещай дурачиться. Не запрещай совершать ошибки. И еще – рассказывай о своей жизни. Например, о том, что любишь спортивные каналы. Как я могла об этом не знать? Я не знаю, ну, будь мне другом, что ли. Мы же можем быть друзьями.

Кажется, такой вариант ему никогда и в голову не приходил.

– Друзьями?

– Друзьями.

Мы съедаем по ложке мороженого.

Брент первым возобновляет разговор:

– Так что имел в виду Тай, когда сказал, что ты уезжаешь в Париж?

– Меня… меня накрыло такое желание. Не знаю. Еще два часа назад мне все это казалось куда более удачной идеей.

Теперь, по-моему, я ни в какой Париж уже не собираюсь.

– Ой.

Он смотрит на меня, словно боясь задать только что возникший у него вопрос.

Я рада, что он его не задает, но все равно на него отвечаю.

– Я уже больше недели не принимаю таблетки.

Он молчит, медленно переваривая мое признание.

– Почему?

Еще немного мороженого. У Брента его осталось совсем на донышке.

– Я считаю, что сама смогу справиться с ментальными проблемами. Лучше делать это без медикаментов.

Он смотрит на меня так, словно я озвучиваю очень глупую идею, но в его взгляде больше беспокойства, чем снисходительности. Это новый и непривычный мне взгляд. И он мне нравится.

– Врач говорит, тебе без них не обойтись, Нат. Если бы у тебя был диабет, разве ты решилась бы бороться с ним без инсулина?

– Не исключено.

Он смеется, и мороженое идет не в то горло.

– Ха, на самом деле, не исключено. Но это тоже было бы очень глупо.

– Знаю. – Теперь и я улыбаюсь, потому что понимаю, насколько нелепо то, что я говорю. – Но сам подумай, Брент. В школе нам вечно говорят: «Не употребляйте запрещенные вещества!», «Вот как выглядит мозг зависимого человека!» А потом я узнаю, что нездорова, и слышу: «Тебе нужны специальные вещества!», «Твой мозг не справится без специальных веществ!» «Будь собой, но только той, которая принимает лекарства!» Это дико бесит.

– Да, но все же есть разница между наркотиками и таблетками, которые выписал врач. К тому же… Париж?

В его взгляде читается, насколько абсурдно то, что случилось сегодня ночью. Неужели я сама не понимаю?

Вот дерьмо. Кажется, мне нужны мои лекарства. Как бы я ни пыталась притворяться, что веду себя нормально, в глубине души я знаю, что это не так. Можно сколько угодно называть это состояние «вдохновением» или «проявлением таланта», но настало время признать: это мания.

– Но если я снова начну принимать таблетки, значит, у меня биполярное расстройство.

– У тебя биполярное расстройство и с ними, и без них. – Брент произносит это как нечто очевидное, и я благодарна ему за это. – Но принимая таблетки, ты можешь чувствовать себя здоровой.

– Да… – Я не хочу признавать, что он прав. Но он прав. Если существует лечение, которые поможет мне справиться с трудностями, наверное, тупо от него отказываться. При мысли об этом у меня все опускается внутри, но так выглядит моя робкая попытка принять ситуацию.

Думать об этом для меня тяжеловато, поэтому я меняю тему.

– Прости, что ты так узнал правду про отца.

Брент вздыхает, как будто на время забыл об этом.

– Я пока не знаю, что мне с этим делать. Совершенно ненормальная ситуация.

– Я правда не хочу, чтобы мама приходила на выставку «Арт-Коннект».

– И я тебя за это не виню.

– Серьезно?

Как это пока непривычно – Брент на моей стороне.

– Абсолютно. – Он скребет дно стаканчика пластиковой ложкой, но мороженого там больше нет. Брент поднимает на меня взгляд. – Такое ощущение, что скоро все изменится.

Он сидит с широко раскрытыми глазами, плотно сжав губы, и снова сжимает стаканчик. Брент выглядит уязвимым, каким-то даже маленьким. Мой сильный, всегда такой собранный брат, кажется, нервничает.

Да, все меняется. Но разве это так уж плохо? Возможно, все изменится к лучшему. Что, если у нас с Брентом появится шанс построить более искренние отношения друг с другом? А может, я все безвозвратно испортила. Время покажет, но я вроде бы уже готова заглянуть в будущее.

Я поднимаю свой пустой стаканчик.

– Еще по одному?

На секунду Брент задумывается, потом пожимает плечами и слегка улыбается.

– Неплохое местечко.

Он разворачивается и едет обратно к окошку автокафе.

От общения с психиатрами можно впасть в отчаяние, потому что они заставляют раскапывать в себе самые разные чувства, которых ты всю жизнь сознательно избегал. Иногда на приеме я у себя в голове играю в «Бинго в кабинете психиатра». Играть можно только против себя, но мне это подходит. Может быть, форум в интернете для этих целей создать? Вот что участникам игры нужно будет «собрать» в кабинете психиатра:

Что хорошо в моем сегодняшнем походе к психиатру – так это то, что из-за него я опоздала на рисование, а это значит, что у Тая не будет возможности поговорить со мной один на один. Я пока не придумала, как объяснить свое поведение в пятницу. Можно, конечно, сказать правду, но мне это по очевидным причинам не подходит. Теперь, когда я снова принимаю лекарства, меня ужасает то, что я сделала. Когда я вхожу в студию, Тай в своем уголке сортирует краски.

Разговор с Су тоже будет не из легких. Сегодня мы должны решить, какие картины выставить на следующей неделе на «Арт-Коннекте». Работы, которые я хотела предложить на выставку, сейчас плывут где-то вниз по течению. Возможно, какой-нибудь бобр уже украсил тем, что от них осталось, свое жилище.

Зимний пейзаж в принципе подойдет, если я успею его закончить. Еще осталась картина, которая висит в маминой спальне, но она не из лучших моих работ. Даже если она попадет на выставку, одной картины все равно не хватает, да и зимний пейзаж еще не закончен. Это примерно то же самое, что за неделю попытаться сделать из Петунии выставочную собаку.

Что я могу нарисовать за неделю? Разве что травинку? Картина расплывается у меня перед глазами, я несколько раз моргаю. Тай подходит, чтобы вытереть стол, и я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он смахивает кисточку на пол, приседает рядом с мной, одной рукой ищет кисть под стулом и шепчет:

– Ты в порядке, парижанка?

А, поняла. Кисточка – это предлог, чтобы заговорить со мной. Это даже мило – он стоит передо мной на одном колене, и его кудрявая шевелюра так близко, что до нее легко можно дотронуться рукой.

– Прости за ту ночь. Все было супернеловко.

Я тянусь к кисточке, которую Тай держит в руке.

– Ну почему же, не все. – Его взгляд одновременно нежен и настойчив. – Я очень беспокоился, когда ты уехала. И до сих пор беспокоюсь.

Наши руки соприкасаются, у меня начинают гореть щеки. Я отдергиваю руку, отнимаю у Тая кисточку.

– Ничего страшного. Со мной такое бывает.

– Бывает? – Тай выходит из себя. – Ты появляешься возле моего дома в три часа ночи, ты… – Он прерывается. К нам наклоняется Джилл, явно подслушивает, хотя делает вид, что полностью сосредоточена на своей картине. Тай переходит на едва слышный шепот, и мне приходится наклониться к нему еще ниже. – Ты сама знаешь, что произошло.

Теперь Джилл даже не пытается притворяться. Она вот-вот упадет со стула, настолько внимательно она слушает наш разговор.

– Не знаю, понятно?

– Все ты знаешь! – Тай не понимает, на что я намекаю.

– Натали, – говорит Су из другого конца студии. – Ты же помнишь, что выставка «Арт-Коннект» уже на следующей неделе? Может быть, все же стоит сосредоточиться на своей работе?

У меня лицо идет пятнами, все поднимают головы от своих картин. Все видят, что Тай сидит на корточках возле моего рабочего места. У Старр брови ползут вверх. Джилл, кажется, разочарована, что Су нас прервала. Тим и Карл поднимают глаза, но быстро возвращаются к работе. Я киваю Су и стараюсь изобразить смирение.

– Извини, – говорю я Таю в полный голос. – Нужно вернуться к делу.

– Нат, – шепчет Тай, и на его лице читается отчаяние. – Давай куда-нибудь сходим после занятий? Нужно поговорить. Пожалуйста.

Он кладет ладонь мне на предплечье, и я думаю, сколько еще раз ему нужно до меня дотронуться, чтобы меня перестало бить током от его прикосновения.

Я киваю и возвращаюсь к картине. Он встает и продолжает уборку. Я почти сразу жалею, что согласилась, потому что теперь мне точно придется с ним поговорить. Но я сама не своя. Электрический разряд ударил мне прямо в мозг.

После занятия Тай ждет меня возле своей машины.

– Хочешь кофе?

– Конечно.

Между деревьями гуляет ветер, напоминая, что скоро зима. Он задувает волосы прямо мне на лицо, а его шевелюру сдерживает бейсболка. «Канзас Сити Ройялс».

– В «Старбакс»? – предлагаю я. – На Восьмой улице, например.

– У меня есть идея получше. Садись.

По дороге туда – не знаю куда мы в основном разговариваем про «Арт-Коннект». Картины Тая уже готовы. Мои мы не обсуждаем.

Тай паркует машину возле крошечного домика. На черном навесе написано «Прибрежный кофе». Это хипстерское местечко – кирпичные стены в стиле лофт, подсвеченные неоном оконные рамы, бариста с фиолетовыми волосами.

– Не совсем «Старбакс», – улыбается мне Тай. – Сойдет?

Здесь все с претензией на художественность. Маме точно бы не понравилось.

– Мне очень нравится.

Мы делаем заказ: черный кофе для него и чай для меня – и садимся за столик. Я думаю, как мне завести важный разговор, но Тай спасает меня своим неуклюжим вступлением.

– Я вот о чем хотел поговорить, – начинает он. – Во-первых, почему ты не улетела в Париж? То есть нет. С чего ты вообще решила, что туда нужно лететь? Во-вторых… – Он делает глубокий вдох. – Я хотел бы извиниться за свое несвежее дыхание той ночью. Нельзя ожидать, что у парня изо рта будет хорошо пахнуть в три часа ночи.

Я смеюсь. Он что, серьезно? Мне такое даже в голову не приходило. Я изображаю разочарование и качаю головой.

– Мог бы и заглотить пару-тройку «тик-таков» по пути ко мне.

– Ты шутишь? – Тай вскидывает руки. – Я подумал, что-то случилось. Не понимал, что это может быть. Я же не знал, что ты собираешься меня целовать!

Трое парней за соседним столиком поворачиваются и смотрят на нас. У одного в ушах тоннели, второй в мягкой фетровой шляпе, третий в каких-то фантастических полосатых джинсах в обтяжку.

Тай краснеет, наклоняется ко мне и говорит тише:

– Прояви уж снисходительность.

Я тоже наклоняюсь к нему и тоже говорю как можно тише. Наши лица так близко. Личное пространство переоценено. Даже жаль, что его сейчас так много.

– Тай, я на твое дыхание даже внимания не обратила. Уверена, все с ним было в порядке.

– Точно? Думаю, ты врешь.

– Не вру. – Я улавливаю какой-то мятный аромат и откидываюсь на спинку стула. – Ты съел пару драже перед приходом сюда?

Румянец на щеках Тая сгущается.

– Нет.

Я скептически его осматриваю.

– Ладно, так и есть, но только потому, что я сейчас в режиме устранения последствий.

Я улыбаюсь.

– Сколько «тик-таков»?

Он отпивает кофе.

– Четыре. Но это были не «тик-таки», а «айс-брей-керсы», – сообщает он с довольной улыбкой, как будто я недостаточно хорошо его знаю.

– Четыре? Вот это мятная свежесть.

– Устранение серьезных последствий, знаешь ли.

– Кажется, устранил.

Я снова улыбаюсь.

Он делает еще один глоток и уверенно ставит чашку на стол.

– Так. Ты не ответила на мой вопрос.

Ах да.

С чего начать? Может быть, удастся проскочить.

– Ночка тогда выдалась и правда странная. Я давно нормально не спала. Потом послушалась тебя, когда вернулась домой, сразу вырубилась и – ух ты! – с утра почувствовала себя лучше.

Ни слова лжи, так ведь? Я просто опускаю некоторые детали.

Тай молчит. Ждет продолжения. Но я больше ничего не говорю. Я просто отпиваю чай и рассматриваю картину на стене. Это абстракция в голубых тонах.

Тай поднимает брови и говорит:

– Ты не умеешь врать.

– Ну почему же! – Защищать свои позиции хорошей врушки – путь в никуда. Я снова отпиваю чай и соглашаюсь. – Да, и правда не умею.

– Врать ты не умеешь, а вот правду рассказываешь наверняка просто улетно. Попробуй.

Но правда разрушит все, что он обо мне думает. Я уже потеряла свою репутацию в школе, а ночь на мосту стоила мне репутации художницы. Смогу ли я удержать хотя бы Тая? Я так не хочу его терять. Ну же, жизнь. Разве для меня нигде не припрятан кусочек хорошей кармы?

Я ищу в голове какую-нибудь ложь, которая звучала бы относительно правдоподобно, но ничего не приходит на ум. Где-то глубоко в душе я понимала, что признание Таю неизбежно. Теперь мне даже жаль, что Брент не выдал мой секрет. Тогда Тай просто ушел бы в тень, и мне не пришлось бы рассказывать о себе, глядя прямо ему в глаза.

Я опускаю взгляд на чашку чая, как будто разговариваю с ней, а не с Таем, но потом осознаю, что устала разговаривать с напитками, полами, окнами, а не с людьми, сидящими передо мной. Если мне и суждено разрушить эти отношения, по крайней мере в этот момент я буду сильной и смелой.

Я смотрю прямо Таю в глаза:

– У меня биполярное аффективное расстройство. Той ночью случился маниакальный эпизод, я не очень понимала, что делаю. Мне очень стыдно. Теперь я вернулась к лечению. Но тогда вышло что вышло. – Я не отвожу глаз, но у меня дрожат руки. Держась за чашку, я имею возможность немного их контролировать. Интересно, он слышит, как сердце стучит у меня в груди?

Я ожидаю увидеть в его глазах страх или жалость и не уверена, что хуже. Вместо этого замечаю на его лице тень узнавания, он словно кивает самому себе: «А, теперь начинаю понимать».

– Ясно, – говорит Тай. Он не выглядит испуганным, печальным, в его взгляде не заметно жалости. Будто я только что сказала: «Я растянула лодыжку и поэтому не смогла участвовать в матче на прошлой неделе». Ничего серьезного.

– Тебя это не тревожит?

Наверное, это не лучший вопрос из возможных, но я не могу сдержаться.

– Почему я должен тревожиться?

Тай отпивает кофе и смахивает каплю с губы. Он наклоняет голову, как будто искренне не понимает, что в моих словах может его так уж сильно встревожить.

Я что, разговариваю с Эллой? Что происходит? Он разве не понимает, что я только что призналась, что у меня ментальное расстройство?

– Не знаю. – Я заправляю прядь волос за ухо. – Это… В общем, некоторых людей такие новости выбивают из себя.

– У моего дяди биполярка. Ничего такого уж критичного в этом нет.

– Правда?

– Да, он потрясающий человек. У него, конечно, есть проблемы, но, когда он приезжает на семейные праздники, с ним нереально весело. Это мой любимый дядя.

Недавно я обнаружила, что люди с ментальными расстройствами встречаются буквально везде. В школе, среди друзей и родных. Это не только тема, которую обсуждают в кабинете психотерапевта. Это часть семейного и дружеского общения. Чем дальше, тем лучше я это понимаю.

– Я рад, что ты чувствуешь себя лучше, – говорит Тай. – Вот был бы позор, если бы американское художественное сообщество лишилось такой художницы, а французское ее приобрело.

– Да. А моя мама предпочла бы переехать в Англию. Она от нее фанатеет.

– Британцы все такие приличные, – говорит Тай. – Не уверен, что справился бы.

– Тебя тоже легко превратить в приличного. Достаточно снять бейсболку и сменить рваные джинсы. – Я протягиваю руку и снимаю с его головы кепку.

– Ну нет. Никому нельзя трогать мои бейсболки. Особенно счастливые.

Он выхватывает кепку у меня из руки, но при этом улыбается.

– Это твоя счастливая?

– Да. Мне ее купили на первой игре Главной лиги футбола, на которой я побывал. Мы тогда путешествовали всей семьей, и мы с папой уговорили маму остановиться в Канзас-Сити. – Тай трогает пальцем кончик козырька. – Если так подумать, ты не совсем американка, раз никогда не носишь бейсболки. Давай проверим, как она тебе. – Он надевает на меня бейсболку и замолкает. – Ну что же, вовсе не ужасно. Носи их почаще.

Мы с ним явно флиртуем. Я только что сказала парню, что у меня биполярное расстройство, а он со мной флиртует.

Под бейсболкой у него сильно примялись волосы, он пробегает по ним пальцами. Теперь волосы торчат вверх, и я едва справляюсь с желанием их поправить. Потом я решаю, что растрепанный он нравится мне больше, и пытаюсь вспомнить, так ли торчали его волосы после того, как я его поцеловала.

– Когда я был ребенком, я завидовал дяде. Психическое расстройство казалось мне чем-то очень крутым.

Это так абсурдно, что я смеюсь.

– Уверяю, это не так.

– Знаю, но родители мне рассказывали, что мозг дяди Гэри работает не так, как мой. И мне казалось, что очень круто – иметь мозг, который работает не так, как у всех. Возможно, именно поэтому он такой прикольный и веселый. Когда я вырос, я изучил вопрос поглубже и понял, что завидовать тут нечему. В то же время расстройство и правда позволяет людям видеть мир иначе. Им страдали многие известные люди. Например, ты знала, что у Ван Гога было биполярное расстройство?

– Конечно. На создание «Звездной ночи» его вдохновил вид из окна психиатрической больницы.

– И тебя нисколько не радует и не восхищает, что у тебя есть что-то общее с Винсентом Ван Гогом?

– До этого момента я даже об этом не задумывалась. – Поверить не могу, что Тай видит плюсы в ментальном расстройстве. Спасибо, дядя Гэри. – Иногда я все делаю… иначе, чем другие. Мои любимые картины – абстракции.

– Но и пейзажи у тебя очень здорово получаются.

Я практически невольно закатываю глаза. Я столько раз это слышала.

– Да, знаю.

Видя, что Тай едва не подавился кофе, услышав мой ответ, я спешу исправиться.

– То есть спасибо, мне очень приятно. Я знаю, они красивые, но абстракции я люблю гораздо больше. Вот.

Я достаю смартфон и даю ему просмотреть мои абстрактные работы. Он заметно впечатлен. Это согревает меня сильнее, чем чай.

– Они и правда потрясающие, – говорит он. – В них есть движение, глубина и… смысл. Они заставляют задуматься.

Это звучит совсем неуместно из уст парня с примятыми кепкой волосами и в рваных джинсах, но я принимаю комплимент.

На одной фотографии он останавливает взгляд.

– Это бумажная палитра?

– Да. – Я и забыла, что их тоже сфотографировала. – У меня в шкафу несколько абстракций на бумажных палитрах.

– Почему именно на них?

– На них я смешиваю цвета, когда думаю, что нарисовать. И вот что получается.

– Тоже классные. – Он досматривает серию до конца и отдает мне смартфон. – Не хочешь подать их на «Арт-Коннект»?

Я морщу нос.

– Нет, Су говорит, что мне стоит выставить пейзажи. Типа, представители колледжей такое оценят.

Тай на мгновение замолкает.

– Наверное, она права. Она хорошо знает арт-сообщество.

– На прошлой неделе я выбросила все свои пейзажи в реку с моста.

Тай, кажется, смущен, как будто я пошутила, а он не понял шутки.

– Я серьезно. Я это сделала за несколько минут до того, как приехала к тебе.

– А что, в Париже пейзажи не нужны?

– Нет. Я собиралась начать там с чистого листа.

– Ты что, правда собиралась улететь?

Я вздыхаю.

– Да. Это один из признаков мании. Все кажется классной идеей – и нет ничего невозможного. Это и прекрасно, и ужасно. В этот раз маниакальный эпизод случился только по моей вине. Я сама себе отменила таблетки. Спустила их в унитаз.

Он выпрямляется и явно выглядит удивленным.

– Кажется, это не очень… разумно.

– Я хотела самостоятельно побороть биполярку. Ты понятия не имеешь, каково это – страдать от расстройства, которое пугает людей вокруг тебя.

Я тыкаю ложкой в чайный пакетик и морщу нос, стараясь сохранить самообладание.

– А вот это неправда. С самого первого дня нашего знакомства мне хотелось как можно чаще бывать рядом с тобой. В тебе нет ничего пугающего.

Я никак не реагирую на комплимент, хотя хочется раствориться в этих словах.

– Люди боятся той части меня, от которой я никогда не смогу избавиться. Поэтому я чувствую, что они боятся всю меня целиком.

Его улыбка пропадает.

– Это… ужасно. Ты правда так себя чувствуешь?

– Если бы ты только знал, что мне пришлось пережить в школе в последние несколько недель, ты бы меня понял.

– Ох. – Несколько секунд он молчит. – Мне очень жаль. Не знаю, что сказать. Но все-таки я рад, что ты мне рассказала. А еще я считаю тебя потрясающей девушкой, всю целиком, и твой оригинально устроенный мозг тоже.

Это приятно слышать.

– Спасибо.

Я оставляю в покое свой чайный пакетик и слабо улыбаюсь.

Дальше мы пьем кофе и чай и разговариваем про «Арт-Коннект». Тай нерешительно предлагает мне выставить абстракции вместе с пейзажем, который ждет завершения в студии, но мы оба знаем, что тогда серия моих работ будет выглядеть странно. Желательно, чтобы картины сочетались друг с другом.

Я спрашиваю Тая, какие работы он выбрал для участия в выставке.

– Придется тебе подождать. Сама увидишь. Ты в принципе увидишь их одна. Я не мог пригласить никого из друзей или родственников, потому что не хочу, чтобы они узнали о моих приколах с искусством.

Тай встает и идет к термосу налить себе еще кофе. Когда он возвращается, я продолжаю разговор с того же места, будто он никуда не уходил.

– Приколы с искусством? Серьезно?

Искусство – это не прикол. Это стиль жизни. И Тай об этом знает.

Он снимает свою бейсболку с моей головы и возвращает на свою.

– Все ждут, что я стану вовсе не художником, – говорит он. – Помнишь?

– Да, но это твоя жизнь.

– Верно. Но обучение оплачивают родители. – Он улыбается, но в глазах грусть. – Хочешь, пойдем отсюда?

Мы выходим в прохладный вечерний воздух.

– Родители считают, что искусство – это что-то такое детское, – продолжает он. – Цветные карандаши, пальчиковые краски, узоры из макарошек. Они не понимают, что дети, которые любят рисовать, иногда вырастают во взрослых, которые увлекаются искусством. Они все ждали, что я это занятие перерасту, но этого не произошло.

Мы садимся в машину и едем обратно к студии.

Так странно, что ему приходится прятать талант. Обычно люди таким гордятся. Вот, например, я скрываю от всех ментальное расстройство. Это логично. Да и это не так-то просто, если уж на то пошло. Может быть, нам обоим пора перестать прятаться и открыть правду о себе. Как я обычно говорю? «Что есть, то есть».

На самом деле я так никогда не говорю. Услышала, что так говорили в каком-то телешоу на прошлой неделе. Но я, пожалуй, начну так говорить. Правда. И люди будут говорить: «Как сказала бы Натали, что есть, то есть».

Когда мы подъезжаем к парковке возле студии, Тай сует в рот еще одно драже «Айс-Брейкерс». Просто совпадение или ему скоро понадобится свежее дыхание? Солнце садится за галерею, деревья отбрасывают на асфальт кружевные тени.

Я беру рюкзак и кладу руку на ручку двери.

– Спасибо за поездку и чай.

– Всегда пожалуйста.

Дальше я должна вылезти из машины, но я на секунду задерживаюсь. На всякий случай.

– Мне так жаль, что тебе приходится скрывать свой талант, – говорю я. – Это какой-то кошмар.

– Да это не беда, – говорит он (хотя это как раз беда). – Я тоже не в восторге оттого, что тебе приходится скрывать правду о себе.

– Да, тоже в принципе не беда, – говорю я (хотя и это тоже беда).

Между нами висит большой вопросительный знак. Он пахнет драже «Айс-Брейкерс».

В этом месте я обычно трушу и придумываю какую-нибудь отговорку, почему отвечать на этот вопрос – дурацкая идея. Но Тай отличается от других парней, от тех, которые подводили меня раньше. Я и сама другой человек, не та, кем была несколько недель назад. Он знает, что у меня биполярное расстройство, и его это не пугает. Возможно, этот факт не будет для нас таким уж препятствием, как я боялась.

Я убираю руку с ручки двери.

– Когда ты пригласил меня на концерт «Вороньего гнезда», я отказала, потому что не хотела, чтобы ты узнал мой диагноз.

– И вот теперь я знаю. Это что-то меняет?

Я вынимаю ключи из сумочки.

– Точно не знаю. Думаю, да.

Его взгляд загорается.

– Что, правда?

– А если я не всегда буду стабильной? Вдруг у меня будут случаться такие эпизоды. Гарантий никаких нет. Я не могу просить тебя брать все это на себя. Это нечестно по отношению к тебе.

Я боюсь, что все испорчу, но еще страшнее упустить такой шанс.

– Что, если я хочу взять это на себя? Что, если ты этого стоишь?

– Ты не знаешь, что тебя ждет. Даже я не знаю.

Кажется, Тая это выбило из колеи. Интересно, о чем он думает? О том, что придется давать обещания, которые, как мы оба знаем, он не сможет выполнить? Я надеюсь, он и пробовать не станет.

Тай вздыхает.

– Как насчет того, чтобы двигаться потихоньку день за днем? Начнем с сегодня и не будем никуда спешить.

Я грустно смеюсь.

– Я-то нельзя сказать, чтобы никуда не спешила, да? Прости, что полезла целоваться под проливным дождем. Я себе не так представляла наш первый поцелуй.

– А ты представляла себе наш первый поцелуй? Каким он был?

– Не знаю, но точно не таким.

Его плечи напряжены, он вертит в руках кепку. Потом он отводит взгляд, и на его губах появляется слабая улыбка.

– А он случайно не происходил в моей машине на парковке возле художественной галереи?

Секунда напряженного молчания.

– Именно так я представляла себе наш второй поцелуй.

Я улыбаюсь ему в ответ.

Тай расслабляется. Вот вопросительный знак и превратился в точку.

Это правда происходит.

Он ерзает на месте, а потом наклоняется ко мне. Я тоже наклоняюсь к нему. Я смотрю ему в глаза и млею от предвкушения, а потом прикрываю веки. У меня такое чувство, что кто-то пустил мне по венам шипучее шампанское.

Какие у него мягкие губы.

Его поцелуй нежен, в нем нет той жадности и истеричности, как в прошлый раз. Кажется, таким должен быть наш первый поцелуй. Мне даже хочется, чтобы именно он считался первым.

Я открываю глаза.

– Это даже лучше, чем я себе представляла.

– Я тоже так думаю.

От его улыбки я просто таю.

Я не хочу выходить из машины, но в то же время хочу остановиться, пока все так идеально.

– Надо идти.

Я беру свой рюкзак и открываю дверь.

Тай снимает бейсболку.

– Я же говорил, что она счастливая.

Я притворяюсь очень смущенной.

– Но мы же оба ее надевали. Откуда ты знаешь, что тебе перепало все везение?

Я улыбаюсь и закрываю дверь, прежде чем он успевает ответить.

Пока я иду к своей машине, Тай опускает стекло.

– Эй, Нат.

Я оборачиваюсь.

– А ты случайно не представляла себе наш третий поцелуй?

– Не могу тебя обрадовать, – дразню его я. – Придется тебе потусоваться со мной чуть подольше, посмотрим, вдруг возникнут какие-то картинки.

Я улыбаюсь и иду к своей машине, больше не оборачиваясь.

Я сижу у себя в комнате. До дедлайна по выставке «Арт-Коннект» осталось три дня. Передо мной наполовину законченная картина. Силуэт пальмовых листьев на фоне тропического заката. Впечатляюще. Если бы это нарисовала восьмиклассница. Надеюсь, судей так ослепит великолепие двух других моих картин, что на эту они не обратят внимания.

Никто же еще не умер оттого, что выдавал желаемое за действительное, так?

Смартфон оповещает о новом электронном письме. Из Оксфордского университета. Что за странности?

Это что, развод? Я не подавалась ни на какие программы в Оксфорд. Не может быть, чтобы у меня хватило таланта попасть в их Летнюю школу.

Адрес отправителя как будто бы настоящий. Беглый поиск в Гугле показывает, что Джейн Маклафлин и правда директор Оксфордской летней программы для молодых художников. Я хочу в ответном письме спросить у нее, откуда она узнала обо мне, но останавливаюсь. А что, если это я подала заявку? Что, если я в маниакальном эпизоде заполнила заявление на прием и даже не помню об этом?

Я пустыми глазами смотрю на экран, а он на меня. Я практически наизусть выучила текст письма, когда Петуния фыркает и возвращает меня в реальность.

Она обнюхивает мои краски и наступает на бумажную палитру.

– Туня, нет! – кричу я.

Она виновато поднимает мордочку, на носу красуется желтая клякса. Потом она убегает, оставляя на деревянном полу маленькие оранжевые следы.

– Вот черт! Туня!

Я подхватываю ее на руки, она вся извивается, пока я несу ее в ванную и пальцами ноги включаю душ. Я воюю с Туней, не даю ей выпрыгнуть из ванны, а вода желтого и оранжевого оттенка водоворотом утекает в сливное отверстие. Собака вертится на месте, скользит по дну ванны. Я уже вся мокрая с головы до ног.

Когда мне кажется, что краска наконец полностью смыта, я снова беру Туню на руки и осматриваю с головы до ног. Краски на ней больше нет, и я опускаю ее на пол, а сама тянусь за полотенцем. Петуния пользуется моментом и на всех парах выскакивает из ванной. По крайней мере за ней теперь тянутся мокрые, а не цветные следы.

Это работа для двоих. Жаль, что сейчас рядом со мной нет Эллы.

Стоп. Элла.

У Эллы есть фотографии моих пейзажей на смартфоне.

Это что же, Элла заполнила за меня заявку на Оксфордскую программу? Гораздо логичнее, что это все-таки сделала не я, а она. Она могла оформить цифровое портфолио и отправить его в приемную комиссию.

Кто еще мог подать заявку от моего имени? Тай считает меня талантливой, но разве он пошел бы так далеко? Даже если бы он решился, доступа к моим картинам у него не было. Так кто же это сделал?

И вообще, отпустит ли меня мама?

Оттерев с пола остатки оранжевой краски, я спускаюсь на первый этаж в поисках собаки. Она лежит на диване и жует подушку. Под ней гигантское мокрое пятно, и часы на стене подсказывают, что до маминого прибытия домой остается около десяти минут. Я бегу за моющим пылесосом, как можно скорее избавляюсь от следов на полу, и, наконец, хватаю со спинки дивана плед и укрываю им мокрое пятно.

В дверь звонят. Это Бринн и Сесили. На Бринн футболка с символикой команды по футболу, на Сесили – форма чирлидерши с коричневыми и золотыми лентами, вплетенными в кудрявый хвостик. Обе выглядят на все сто.

– Привет, Нат, – выпаливает Сесили. – Прости, что без предупреждения. Мы идем на футбольный матч, и ты идешь с нами. Как в старые добрые времена. Я захватила тебе футболку. – Она протягивает мне футболку из формы для выездных игр, видимо, ее одолжил кто-то из игроков команды. – А еще пряное латте с корицей. – Она показывает стакан из «Старбакса». – Сейчас осень. Последняя осень в школе. И ты пойдешь на этот матч. А после матча будет дискотека. Ее тоже нельзя пропускать.

Дискотеки у нас проходят довольно неформально: танцы устраивают прямо в спортзале, никто не переодевается, все остаются в том же, в чем болели за наших. Было бы прикольно поучаствовать.

Латте пахнет просто потрясающе. И мне на самом деле нужно немного отвлечься от картины. Может быть, игра позволит мне освежить голову и подарит вдохновение. Плюс девчонки сами зашли за мной. Какое облегчение снова почувствовать себя в команде. Я смотрю на часы и говорю:

– Подождите пять минут.

Они громко радуются, я бегу наверх в свою комнату переодеться и попытаться избавиться от краски, засохшей на волосах.

Мы залезаем в машину Бринн и едем к школе. Мы с Бринн и другими девчонками усаживаемся на свои обычные места на трибуне, Сесили присоединяется к команде чирлидеров, я улыбаюсь, заметив Эллу в привычном месте и с учебниками. Она осматривает толпу, и я машу ей рукой. Она машет в ответ.

Все кричат и обнимаются, когда наш кикер забивает идеальный филд-гол. Я сижу и думаю, играл ли в американский футбол мой папа, когда учился в школе. Если он был спортивным парнем, вероятно, это поможет ему сойтись с Брентом. Они оба пойдут на «Арт-Коннект», и я беспокоюсь, как пройдет их встреча. Брент говорит, что готов и что все в порядке, но я не уверена, что он рассказал бы мне, если бы волновался. Я написала папе, что рассказала маме о нашей встрече и что она не против, если он придет на выставку. Это только половина правды, но в целом я не соврала.

– Посмотри на Дженни и Хлои, – говорит Бринн. – Потрясно выглядят.

И точно, Дженни и Хлои идут в новых шмотках. Готова поспорить на что угодно: их выбирала моя мама.

– Ты знала, что наша школьная команда по «Что? Где? Когда?» вышла в финал и на следующей неделе будет игра? – спрашиваю я. – Нам надо пойти.

– Зачем? – спрашивает Бринн.

– Это школьная команда. Надо ее поддерживать.

– Я в тот день буду занята. – Бринн не отводит глаз от поля. А я ведь еще не сказала, какой это будет день. Бринн даже не делает вид, что ей интересно, но почему?

На поле первый розыгрыш, и все мгновенно забывают про «Что? Где? Когда?». Я громко кричу вместе с подружками и вместе со всеми освистываю неправильное решение судьи, но почему-то без особого энтузиазма. Потом наступает время, когда обе команды собираются для третьего розыгрыша, так называемый ключевой момент, и я начинаю трясти ключами вместе со всеми, но вдруг замедляюсь, а потом и вовсе убираю ключи. Прожекторы освещают поле, полное возбуждения игроков. Толпа ревет, тряся сотней ключей. Ловкая чирлидерша делает сальто назад. А у меня в голове все отчетливее звучит фраза: «Мне абсолютно все равно, кто выиграет эту игру».

Я пытаюсь как-то себя убедить. Ну конечно, мне не все равно. Вся школа болеет. Нам всем важна победа. Я снова вяло трясу ключами.

Но мне абсолютно все равно, кто выиграет эту игру.

Мои подружки визжат так, словно от исхода этого матча зависит их жизнь. Я их люблю, но теперь все иначе. Мы изменились. Для меня имеют значение вещи, до которых им нет дела, у меня есть опыт, незнакомый им. Может быть, мы и останемся подругами, но как прежде уже не будет.

Я достаю смартфон и пишу Таю сообщение. Предлагаю ему зайти ко мне на пиццу, пока я заканчиваю картину. Кажется, что будет повеселее, чем дискотека. Может, он подскажет, как мне исправить ту жуткую пальму. Когда приходит оповещение об ответной эсэмэске от Тая, все вокруг взрываются диким ревом. Гол! Это классно. Но еще лучше – что Тай согласился прийти в гости.

– Все хорошо? – спрашивает Бринн и кивает на мой смартфон.

– Да! – пытаюсь я перекричать толпу. – Но после второго периода мне придется уйти, буду готовиться к выставке кое с кем с занятий в студии. Это требует времени.

– Вот блин. – Она кривится. – Ты уверена? Это не может подождать?

– Точно не может. – Я изображаю разочарование. – Оторвитесь за меня как следует.

– Хорошо, – говорит она. – Тебя подвезти не надо?

– Нет, все хорошо.

И я понимаю, что все и правда хорошо.

В перерыве я иду к центральным воротам ждать Тая. Наверное, я никогда не умещусь в представление Бринн и Сесили о «нормальном», и меня постепенно перестает это беспокоить. Не стоит отменять себе лечение в попытке стать человеком, которым я стать не могу. Я уже не та девчонка, которая на полной скорости врезалась в дерево. Я больше не хочу умирать теперь, когда начинаю понимать, как жить. Это начало долгого пути, и мне наконец кажется, что это правильный путь.

Четыре старшеклассницы возле киоска пьют горячий шоколад, и одна из них, Алиса Джексон, говорит:

– Прикиньте, что я узнала. У Хлои сестра с особенностями развития. Типа аутистка. Ужас, да?

Девчонка рядом с ней отпивает свой шоколад.

– Это разве не значит, что она должна быть туповата?

– Вроде бы да.

Алиса прислоняется спиной к кирпичной стене киоска.

Ее подружка выглядит удивленной.

– Но разве она не суперумная? Она проходила курс углубленной математики чуть ли не в девятом классе.

Алиса не знает, что ответить. Я слежу за ней из своего почти тайного укрытия возле ворот.

Она хмурит брови.

– Может быть, и не туповата в прямом смысле, но она точно не такая, как все. Она суперстранная.

Я проверяю, не написал ли Тай, и так крепко сжимаю смартфон, аж костяшки пальцев белеют.

– Она правда странная, – включается третья девчонка. – Но я всегда думала, что это просто часть ее личности.

– И я, – говорит Алиса. – Но оказывается, дело не только в этом. Разве можно в такое поверить? Наверное, Хлои так тяжело… Только представьте – иметь такую сестру.

Ее подружки торжественно замолкают. В тишине представляют, как тяжело живется Хлои. Я стискиваю челюсти и надеваю капюшон, чтобы больше не слышать этот разговор.

– Так грустно, – говорит одна из девчонок. – Сестра Хлои всегда сидит на матчах одна, и в столовой тоже. У нее вообще нет друзей.

Так, ну все. Я снимаю капюшон, бросаю смартфон в сумку и уверенно иду к девушкам.

– Элла, – говорю я. – Ее зовут Элла. А еще у нее есть друзья. Я ее подруга.

– О! – Алиса удивлена и смущена. – Прости, я не знала, что ты слышишь наш разговор. Здорово, что ты с ней дружишь. Это все твоя доброта.

– Нет. – Слезы жгут мне глаза. – Моя доброта тут ни при чем. Она потрясающая. Она правда одна из лучших подруг, которые были у меня в жизни.

– Здорово, – говорит девушка рядом с Алисой. Ей явно неловко. – Прости, мы не знали.

– Разумеется. – Наконец-то в чем-то мы можем согласиться. – Конечно же, вы не знали. Вы не знали, что Элла – одна из самых добрых девчонок в нашей школе, она вообще никого не осуждает. Вы не знали. Вы сразу стали думать о ней плохо, потому что так проще. Это проще, чем попытаться ее по-настоящему узнать.

Девчонки смотрят на меня с удивлением. Только через несколько секунд я понимаю, что задержала дыхание и не дышу. Лицо горит.

Алиса скрещивает руки на груди.

– Зачем же так грубо, – говорит она. – Мы же не говорили, что она плохой человек.

– Может, вы и не говорили, что она плохой человек, – соглашаюсь я, – но вы подразумевали, что она человек второго сорта. Как будто она находится не нам том же уровне, что и вы.

Подруга Алисы тут же бросается ее защищать:

– И в этом нет ничего плохого. Давайте честно признаемся, что когда у человека, ну, эти, проблемы с психикой, нельзя сказать, что он на том же уровне, что все остальные.

– Нет, они именно что на одном уровне. – Если я сейчас же не расслаблюсь, то сжатыми кулаками точно прорву карманы куртки.

– Ладно! – Алиса поднимает вверх руки в знак капитуляции. – Хорошо, ты права. Все так и есть. Она такая же, как мы. Какая разница. Не понимаю, почему ты так разозлилась.

Она говорит – и я сознаю, что дело не только в Элле.

– Потому что это касается лично меня. У меня биполярное аффективное расстройство.

Вот он – мой секрет, видимое облачко холодного воздуха возле моих губ.

– Я так и знала! – восклицает Алиса с триумфом. Она отходит на шаг от кирпичной стены, к которой прислонялась, и прищуривается. – Я знала, что история Бринн про Натали Смитсон – это чистая выдумка. Все было очевидно. Ты соврала.

– Да, я соврала. – Холодный ветер жалит лицо. – Потому что я знала, что люди вроде вас будут стоять у киоска и обсуждать меня. Но если вы, кроме диагноза, ничего не видите, это ваша проблема. Благодаря тому, как работает мой мозг, я так хорошо рисую. Это сделало меня тем, кем я являюсь. Нравится вам это или нет. Что есть, то есть.

Красивая фраза.

Алиса и ее подруги смотрят на меня так, словно я только что объявила, что у меня пятнадцать пальцев на ногах. Потом они по очереди начинают говорить.

– Спасибо за честность. Мы сохраним твой секрет.

– Это вряд ли. – Еще до конца матча вся школа будет в курсе. – Но мне все равно. Это больше не секрет. – Почему-то теперь это беспокоит меня не так сильно, как я думала. Пришло сообщение. Тай приехал.

– Мне пора, – говорю я девчонкам.

Я иду к воротам, по-прежнему не вынимая рук из карманов, и оставляю их допивать горячий шоколад.

Мы сидим на кухне, когда кто-то стучит в дверь. Тай рисует абстрактную композицию из бензольных колец на пустой коробке из-под пиццы. У меня закончились холсты, поэтому ему пришлось взять коробку, а бензольные кольца он может зачесть как подготовку к приближающемуся экзамену по химии.

Он кое-что подсказал мне по поводу пляжного пейзажа, и я пытаюсь воплотить его советы в жизнь. Я все приглашаю его посмотреть, все ли я делаю правильно, в основном потому, что, когда он стоит рядом, чувствую его одеколон. Я мечтаю, чтобы фирма «Фибриз» выпускала товары для дома с таким запахом. Тогда я купила бы и спреи, и свечи, и всякие маленькие пахучие саше. Это запах безопасности, приключения и… самого Тая. Так пахнет Тай.

А еще я прошу его советов, потому что это хорошие советы. Он талантливый художник. Правда, в какой-то момент его художественные навыки стали для меня второстепенными. Наверное, где-то между четвертым и седьмым поцелуем. Теперь я уже не считаю. Я надеюсь, мама не догадается зайти на кухню.

Она идет открыть дверь, так что, наверное, это кто-то из ее друзей. Стоп. Сейчас почти десять вечера. Поздновато для гостей. Я поднимаю голову от картины и прислушиваюсь.

– Привет, Элла, дорогая, – говорит мама. – Натали на кухне.

Элла?

Элла влетает в кухню, кладет руку на грудь и шумно выдыхает:

– Фух. Тебя не похитили.

Я поднимаю брови, Тай откладывает кисть. Вместо объяснения Элла направляется к шкафчику, берет стакан и идет к раковине. От души попив, она говорит:

– Где твой телефон?

– Заряжается в моей комнате. Извини. Ты мне писала?

Элла делает еще глоток и ставит стакан на стол.

– Да. Ты уехала посреди игры в машине с незнакомым мужчиной, а когда я спросила в сообщении, все ли у тебя хорошо, ты так мне и не ответила. Я уговорила Хлои завезти меня сюда по пути на дискотеку, и вот я здесь, с тобой все хорошо, а незнакомец сидит за кухонным столом и рисует… – Тут она прерывается и упирается взглядом в одну точку. – Это что, бензольные кольца?

– Впечатляюще, – говорит Тай, потрясенный ее внимательностью. Он встает и протягивает Элле руку. – Я Тай… Тот самый незнакомый мужчина.

– А я Элла, – отвечает она. – Тревожная подружка.

– Приятно познакомиться.

Они жмут друг другу руки.

– Ты чего рисуешь на коробке из-под пиццы? – спрашивает Элла. – Это вызов истеблишменту или что? Не очень понимаю.

Нужно, наверное, по-нормальному их представить.

– Элла – моя подружка из школы. Петуния – это собака ее бабушки. – Я поворачиваюсь к Элле. – Тай – лаборант в студии, в которой я рисую, а на коробке он рисует потому, что я не смогла найти ему холста. Он помогает мне подготовить работы к выставке.

Элла подходит к мольберту и рассматривает пляжный пейзаж. Она сначала приближается, чтобы изучить детали, а потом отходит назад.

– Не лучшая твоя работа, – вздыхает она. – Но все-таки наверняка она будет лучше многих на той выставке.

– Спасибо.

Кажется, это был комплимент.

– Почему бы тебе не взять ту, что над камином? – спрашивает она. – От нее исходит электричество!

– Это абстракция. Маме не очень понравилась, поэтому она сейчас висит в гостиной. Никому особо не нравятся абстракции, так что мне лучше рисовать пейзажи.

– Это кто сказал?

– Мой педагог по рисованию.

Элла обдумывает это, потом кивает на Тая:

– Поговори об этом с ним. Он против цеховых правил. Это понятно по тому, что он рисует. Может быть, он вдохновит тебя на пару абстрактных работ.

Тай откладывает кисть и изучает свою коробку из-под пиццы.

– Получается даже глубже, чем я рассчитывал, – говорит он, потом поднимает на меня взгляд, и в его глазах мелькает озорство.

Элла садится за стол.

– Я читала в книге «Как выжить в старшей школе», что нужно слушать свое сердце. В целом это лажа, ведь как себя вести, если сердце прикажет тебе съесть целый торт за один присест или разрисовать себя с ног до головы разными красками? Но в этом случае, кажется, этот совет вполне подходит. Рисуй то, что хочешь. Ты же художница.

– Это не так просто.

– Хм-м. – Она оглядывает кухню, а я возвращаюсь к своей картине. – Если у тебя такой талант к абстрактным композициям, Натали, надо их и рисовать. Скажи нет притеснению со стороны общества.

Тут я вспоминаю, о чем хотела ее спросить.

– Это ты подала от меня заявку на Оксфордскую летнюю программу для юных художников?

– Куда, простите?

Элла явно сбита с толку.

– Я получила от них имейл и вспомнила, что ты сфотографировала на смартфон какие-то мои картины. Это же ты оформила их как портфолио и отправила на рассмотрение?

– Было бы очень мило с моей стороны так поступить. – Элла наклоняет голову. – Вот черт. Надо было самой догадаться.

– Так это была не ты?

– Не-а, но если ты не выяснишь, кто это был, тогда я с радостью буду этим человеком. – Она берет из шкафа пачку «Доритос» и начинает жевать. – Слушай, может, это был он? – Она указывает на Тая.

– Не-а, не я, – отвечает Тай. – Согласен, тот, кто это сделал, просто молодец, но у меня нет фотографий картин, нарисованных Нат. Я даже при всем желании не смог бы отправить заявку.

Я знаю всего одного человека, кроме Тая, который любит искусство так же, как я, но как он мог подать заявку от моего лица? Какая-то бессмыслица.

Мои размышления прерывает Элла.

– Я хотела бы порисовать, – объявляет она, вставая. – А что, кажется, это весело. Можешь дать мне холст или еще одну коробку из-под пиццы? – Она вытирает руки в крошках от «Доритос» о джинсы.

– Не знала, что ты рисуешь, – говорю я.

– Я еще и не рисую. Может, у меня талант, а я и не знаю.

Тай хохочет в голос, но потом замечает, что она не шутила, и говорит:

– Ну что же, есть только один способ проверить.

Он смотрит на меня, намекая, что мне нужно найти еще одну поверхность для рисования.

Возможно, что-то найдется в полуподвальном этаже. Я спускаюсь вниз, осматриваюсь и не сразу, но нахожу коробку, в которой хранятся игрушки Петунии. Я снимаю с нее крышку. Неважно, как ее разукрасит Элла.

На обратном пути в кухню я слышу, как закрывается входная дверь.

– Она что, ушла? – спрашиваю я Тая.

Он мотает головой:

– Нет, вроде вышла кому-то позвонить.

В эту секунду в кухне появляется Элла. Ее будто бы напугало мое присутствие, она безумно водит глазами, а потом говорит:

– Блин, Тай, кажется, общество защиты животных уже закрыто, так что я не смогла уточнить, можно ли взять домой ящерицу, о которой мы говорили. Наверное, завтра их наберу.

Во взгляде Тая читается «да ладно, ты шутишь!». Потом он говорит:

– Да это не проблема, Элл.

И возвращается к работе над трехмерной моделью молекулы этилового спирта.

Элла говорит, что крышка от коробки с Туниными игрушками идеально подходит для ее дебюта. Я рассказываю, как сегодня купала эту собаку, и Тай с Эллой хохочут от души. Мы разговариваем шепотом, чтобы мама не услышала про следы краски на полу. Приятно, что у нас троих есть общий секрет. Безобидный секрет, лучший из всех возможных.

Элла все еще голодна, и я высыпаю попкорн в миску и ставлю в центр стола. Мы молча занимаемся своими делами, но кисточка скользит в жирных пальцах. Тогда мы решаем сделать перерыв.

– Забавный факт обо мне, – говорит Тай. – В средней школе я выиграл соревнование по ловле попкорна ртом. Если бы существовала лига ловцов попкорна ртом, я считался бы профессионалом.

– Это тебе придется прямо сейчас доказать. – Я готовлюсь закинуть ему в рот пару зерен попкорна. Тай вскакивает со стула и встает на изготовку. По идеальной траектории я запускаю попкорн ему в рот, и он, конечно, без труда его ловит. Он самонадеянно смотрит на меня, вытягивает руки и говорит:

– Ну, давай, ты по крайней мере попробуешь.

– Давай я, – говорит Элла. Она тоже зажимает несколько зерен попкорна в ладонях и идет к нам. Ее бросок тоже хорош, но попкорн улетает правее. Тай едва успевает подставить рот и ловит его с радостным хрустом.

Мы по очереди бросаем друг другу попкорн, и Тай учит нас своей технике. Когда нам надоедает, мы возвращаемся к рисованию, а когда надоедает рисовать – к турниру по ловле попкорна ртом.

К концу посиделок я точно знаю три вещи:

1. Тай очень хорошо ловит ртом попкорн.

2. У Эллы нет скрытого таланта к рисованию.

3. Это лучший вечер пятницы за долгое-долгое время.

Утром того дня, на который назначена выставка «Арт-Коннект», удивительно ясная погода. Я не чувствую себя ей под стать. Тай забирает меня после школы, и вместе мы едем в Грейтер-Фоллз. Странно осознавать, что там не будет мамы. На все мои предыдущие показы она приходила, но я от своего решения не отступлюсь. Особенно сегодня, когда выставку обещал посетить мой отец.

Су вчера окинула меня таким взглядом, когда я отдала ей третью работу, что я проплакала всю обратную дорогу домой. Я хочу поправиться, чего бы мне это ни стоило. Если для этого необходимо пить таблетки, что ж, я готова. Я больше не буду сбрасывать с моста свои шансы и возможности.

По дороге я получаю сообщения с пожеланиями удачи от Бринн и Сесили. У Сесили сегодня соревнования по чирлидингу, поэтому на выставку она приехать не сможет. Бринн предложила сделать репортаж с выставки для своего ютьюб-канала, но я поблагодарила и отказалась. После того как я трезво оценила работы, которые подала на выставку, мне перестало хотеться, чтобы видео с «Арт-Коннекта» попало в интернет. Мы запланировали вечером «отпраздновать» это событие втроем, хотя у меня вообще не праздничное настроение. Надеюсь, им удастся меня взбодрить. Наша дружба переживает не лучшие времена, но я не готова полностью от нее отказаться. В конце концов они пытаются меня поддержать, просто пока у них не очень хорошо получается.

Когда мы подходим к зданию, где проходит «Арт-Коннект», Тай останавливает меня.

– Ты готова? – спрашивает он. Ему невероятно идут строгие серые брюки в сочетании с черным пиджаком и клетчатым галстуком.

– Не очень.

Я пытаюсь взбить волосы, как будто эффектная прическа сможет поразить людей из приемной комиссии настолько, что на мои картины они и внимания не обратят.

– Послушай. – Тай берет мою ладонь и крепко сжимает. – Ты феноменальная художница. Это понятно? Что бы сегодня ни случилось, ты сильная. Сильная и талантливая. Я все еще не могу поверить, – с улыбкой добавляет он, – что тебе может быть приятно держать меня за руку. – Он целует меня в лоб. – Мне реально повезло.

Меня снова бросает в дрожь недоверия. Он знает мой диагноз и все еще чувствует, что ему повезло. Сколько я еще буду доверять его словам?

– А ты точно будешь чувствовать то же самое, если мои картины никому не понравятся?

Глаза Тая блестят так, словно он знает чуть больше, чем я.

– Поверь мне, этого не произойдет.

О чем это он? Я не успеваю спросить, потому что Тай направляется к двери и тянет меня за руку вслед за собой.

Мы входим в огромный холл и находим на карте секцию, где выставлены работы Су и ее учеников. Благодаря то ли общему возбуждению в павильоне, то ли удачному освещению, все работы сегодня выглядят просто потрясающе. Кузнечик Джилл выглядит абсолютно реалистично. Конфета Тима так хороша, что ее хочется съесть. Фрукты Карла как живые, хочется взять один из них с холста, а у лисы Старр на мордочке выражение чистого изумления.

Джилл обнимает меня.

– Ты можешь поверить, что мы наконец-то здесь?

Надеюсь, она не догадывается, что я из последних сил выдавливаю из себя улыбку.

– Нет, это что-то нереальное. Твои работы выглядят потрясающе!

– Твои тоже, но почему ты не взяла ничего из того, что рисовала в студии?

– Что? – Я в недоумении. – Я взяла. Зимний пейзаж, который закончила на прошлой неделе.

– Хм, нет, его тут нет. – Она указывает направо. – Твои работы вот там, за углом. И среди них нет зимнего пейзажа.

Как Су могла его забыть? Это моя лучшая картина. Я быстро направляюсь в следующий зал и вдруг застываю на месте. Я прикрываю рот рукой.

Там нет ни одного моего пейзажа.

В центре стены абстракция, которую я повесила над камином в ту ночь, когда решила лететь в Париж. С профессиональным освещением она выглядит в десять раз лучше, чем у меня в гостиной. Щупальца вокруг силуэта придают всей картине особое движение. Цвета просто танцуют на холсте. Как сказала Элла, от этой картины идет электричество.

По обеим сторонам от нее два длинных и узких холста, густо закрашенных черным. К каждому прикреплено по десять абстракций на бумажных палитрах, и на черном фоне все цвета выглядят такими выпуклыми. Палитры сверху обработаны специальным акриловым блеском, словно тонким стеклом, отражающим свет. Общий эффект просто сногсшибателен.

– Нравится? – спрашивает знакомый голос.

Я оборачиваюсь, в глазах стоят слезы.

– Элла?

На ней платье с цветочным узором и высокие конверсы. Кудри убраны с лица ободком. Предполагаю, она никогда так не наряжалась.

– Я не одна это все придумала. Как мы все успели убедиться, художественного таланта у меня нет.

Она кивает на Тая, который зашел в зал вслед за мной.

– На случай, если тебе не понравится, Су спрятала три твоих пейзажа где-то в дальнем помещении, – говорит Тай. – Сегодня утром мы заменили экспонаты. Как тебе?

– Очень нравится! – Я снова смотрю на свои картины. Меня накрывает волна гордости, в которой мерцает огонек надежды. Неплохо выглядят. На самом деле они выглядят потрясающе. – Как вы добрались до моих бумажных палитр?

– Ты рассказала о них в кафе на прошлой неделе, – говорит Тай. – Когда Элла предложила украсть абстракцию из гостевой комнаты, я подумал, что логично будет выставить их вместе с палитрами.

– На прошлой неделе, в пятницу, когда ты пошла в подвал за картонной коробкой, я тайком поднялась наверх, вынула из шкафа бумажные палитры и сунула их в машину Тая. А потом представила все так, будто Тай собирался взять в приюте ящерицу, а я вызвалась ему помочь, – самодовольно говорит Элла. – Я так хорошо сыграла, надо было бы мне «Оскар» дать.

Я потеряла дар речи. Я киваю, но в их плане есть один явный изъян.

– А Су что сказала?

Тай смеется.

– Ты не обижайся, но пляжный пейзаж не то чтобы лучшая твоя работа… Ей тоже показалось, что эта серия выглядит куда органичнее.

Мои щеки заливает румянец, и я не понимаю почему – от счастья или смущения.

– Пойдем посмотрим работы Тая, – говорит Элла. – Ваши дети точно будут крутыми художниками.

– Элла!

Я сейчас сгорю от стыда, но Тай смотрит на меня, и в его взгляде я читаю: «Это же Элла. Я все понимаю».

На его стене изображение глаза, которое я видела в студии, того самого, со слезой. На второй картине несколько собак спят возле старого здания фермы. От одного взгляда на третью работу я расплываюсь в такой широкой улыбке, что аж челюсти начинают болеть. На картине кукурузное поле. Тай взял за основу скетч из нашего импровизированного соревнования и создал потрясающе подробную картину маслом. Такая работа сразит наповал любого.

Я поворачиваюсь к нему.

– Не могу поверить, что ты нарисовал кукурузу.

– У меня тогда получилось лучше, чем у тебя, я решил, что надо закрепить, – говорит он, потом качает головой и опускает взгляд. – Да нет, на самом деле мне просто нравится вспоминать тот день. Хороший был день.

Мы встречаемся взглядами. Все вокруг мгновенно меркнет. Я так и вижу перед собой кукурузное поле, Тая, его кудри, в которых играет ветер. Никому, кроме него, не под силу сделать так, чтобы один взгляд на кукурузное поле рождал бы такие возбуждающие ассоциации.

Элла вклинивается и мгновенно все портит.

– Чего я не понимаю, так как это привязать к борьбе Тая с истеблишментом. Это что, вызов монополии на сельское хозяйство в США? А глаз оплакивает потерю нашего аграрного прошлого?

Тай вздыхает и снова бросает взгляд на свои картины.

– Ну да.

Элла кивает.

– Я так и подумала. Сегодня я рублю эту фишку с искусством, – говорит она и уходит в следующий зал.

Я ищу глазами место в своей секции, где мы с Таем только что стояли, но галерея наполняется людьми.

– Лучше мне вернуться к своим картинам. Буду охранять бумажные палитры. Не хочу, чтобы компания из буфета осуществила налет с ограблением.

– Удачи. Ты заслуживаешь того внимания, которое на тебя непременно обратят.

На мгновение мне кажется, что он сейчас меня поцелует. Пульс учащается, но Карл и Тим отвлекают его и уводят в сторону.

Весь следующий час я разговариваю с людьми о своих картинах, о смыслах, которые кроются в моих безумных абстракциях. Пытаюсь представить такие долгие разговоры о пейзажах. «Да, это зимний пейзаж. На нем мы наблюдаем зиму. Обратите, пожалуйста, внимание на снег». Скукота. Сейчас же я разговариваю о движении, об эмоциях в цвете, о вещах, про которые думала, когда работала над своими абстракциями. Интересующиеся люди, возможно, не до конца меня понимают, но никто не станет отрицать: в этих картинах вся моя жизнь.

Я разговариваю с представителем художественного факультета Индианского университета, когда из-за угла выворачивает кто-то знакомый.

– Прошу прощения, – говорю я. – Пришел мой отец.

Я крепко обнимаю папу. Он смотрит на стену с моими работами, и они явно производят на него большое впечатление.

– Подумать только, Нат! Да ты настоящая художница.

Я знаю, родители не всегда бывают объективными, но его слова звучат искренне. Я рассказываю отцу, что значит каждая абстракция, он внимательно слушает, время от времени уточняя детали моей техники. Потом он говорит, что никогда не видел таких абстрактных картин, ни на бумажных палитрах, ни на других поверхностях.

– После «Арт-Коннекта» можно попробовать выставить их в моей галерее. Если ты, конечно, захочешь. – Папа смотрит на меня неуверенно, как будто завтра я могу не захотеть быть частью его жизни.

Я потрясена, но очень польщена. Не могу поверить, что он считает меня художницей его уровня. Я так счастлива, что нашла его, но хорошо понимаю и его неуверенность.

Не знаю, каково это – иметь отца. У меня его нет уже так долго, что я не помню жизни рядом с ним. Хочется думать, что все будет хорошо, что у нас сразу сложатся отличные взаимоотношения, но, кажется, это слишком оптимистично. Часть меня все еще не может простить, что он нас бросил. Без ответов остается еще столько вопросов, и на некоторые из них ответов вообще никогда не найти. Какой была бы моя жизнь, если бы он не ушел из семьи? Возможно, в этом случае мне в голову не пришло бы врезаться на полной скорости в дерево. Если он мог бы остановить меня, но не сделал этого, как я могу его простить?

Пытаясь справиться с этой эмоцией, я чувствую, что тону. Мне не хватает воздуха. Вместо того чтобы нырнуть в глубину бассейна, я чувствую себя маленьким ребенком, который сидит на ступеньках и сначала погружает в воду лодыжки. В конце концов я доберусь до глубины, но пока начинаю с малого. Я держусь за тот факт, что папа пришел, что я, кажется, ему небезразлична, что в моей семье наконец появился кто-то, кто разделяет мою любовь к искусству.

– Я была бы счастлива, если бы мои работы оказались в твоей галерее. Может быть, однажды ты научишь меня своим приемам.

– С радостью. Я научу тебя всему, что сам умею. И не сомневаюсь, что ты сама можешь преподать мне пару уроков. – Папа мотает головой. – Нормальный семейный бизнес – это что-то вроде «Сантехника Хайсмит и сыновья», но нормальное не по нашей с тобой части.

Я смеюсь.

– Я предпочту это любой сантехнике.

– В искусстве тоже хватает нечистот.

– Но это нечистоты наилучшего свойства. – У него на рубашке в клетку желтое пятно краски, но меня это не смущает. Мне это нравится. Я вспоминаю мой выкрашенный белым изнутри шкаф и обещаю вскоре снова его разукрасить. – Эй, кстати, я не знаю, как тебе удалось вписать меня в Оксфордскую летнюю школу, но спасибо большое.

– Оксфордскую школу?

Папа явно удивлен.

– Кто-то подал заявку от моего имени. А ты учился в Оксфорде. Я и подумала, что это ты.

– Я и правда там учился и полностью поддержу тебя, но заявку от твоего имени я точно не подавал. Как я мог бы это сделать без твоего портфолио?

Черт. А я-то думала, он сейчас расскажет мне, каким образом втайне провернул это дело.

– Ой, даже не знаю.

Я была уверена, что это сделал он.

– Кому, если не тебе, учиться в Оксфорде. Молодец тот, кто подал эту заявку, все правильно сделал. Может быть, это твой педагог?

Су! Ну конечно.

– И правда. Пойду найду ее и поблагодарю. Спасибо огромное, что пришел. – И я снова обнимаю папу.

– Как я мог пропустить такое событие? Я очень благодарен, что твоя мама не была против. Очень великодушно с ее стороны, если учитывать… В общем, если учитывать все обстоятельства.

– Да, она супервеликодушна.

Интересно, он заметил, что я заговорила на тон выше?

Папа прищуривается.

– Она ведь не знает, что я тут, так?

Я не успеваю ответить. Мне на помощь приходит незнакомый мужчина в костюме.

– Здравствуйте, это ведь ваши работы?

– Да. – Я пробегаюсь ладонью по волосам и стараюсь сохранять деловой и профессиональный вид. – У вас есть вопросы? – Я бросаю на папу извиняющийся взгляд. Семейный бизнес, сам понимаешь. Одними губами он говорит: «Я подойду чуть позже» – и уходит посмотреть работы других участников выставки.

Мужчина в костюме жмет мне руку.

– Меня зовут Джейкоб Уэбстер, я из Кендалльского колледжа искусств и дизайна. Су Ан говорит, что вы учитесь в выпускном классе. Вы уже решили, куда будете поступать в следующем году?

– Нет. – Я стараюсь контролировать голос и сдерживаю порыв подпрыгнуть до потолка. Это может напугать моего собеседника. – Нет, не решила.

– Я хотел бы рассказать вам о нашей программе. Я считаю, наш колледж может стать хорошей огранкой вашему природному таланту.

– Пожалуйста, расскажите, – киваю я. – Мне очень интересно.

Аааааааааааа!

Представитель из Кендалла подошел прямо ко мне! Он хочет, чтобы я училась у них на программе! Какой потрясающий день, ничто не может его испортить.

Я разговариваю с Мужчиной В Костюме примерно пятнадцать минут, а затем он протягивает мне визитку. Он хочет, чтобы мы встретились в другой день и обсудили вопросы получения гранта на обучение. Я так взволнована и обрадована, что не замечаю, что кто-то стоит рядом и слушает наш разговор. Когда Мужчина В Костюме уходит, этот кто-то заключает меня в объятия.

– Это замечательно, милая! Ты так давно хотела поступить в Кендалл.

– Мама?

Это плохо. Плохо, плохо, плохо, просто ужас. Беру назад свои слова о том, что ничто не может испортить сегодняшний день. Где папа?

– Мама! Ты… пришла?

– Натали, я знаю, ты не хотела, чтобы я приходила, но разве я могу не поддержать дочь на самой большой выставке в ее жизни? Я не могу сидеть и притворяться, что мне все равно, когда на самом деле я очень тобой горжусь.

В ее глазах мольба.

Нужно ли ее обнять? Нужно ли сказать, чтобы уходила? Я глубоко вздыхаю.

– Ты правда мной гордишься?

Это честный вопрос. Кажется, маму он сбивает с толку.

– Конечно. Как ты можешь в этом сомневаться?

– Да я ж всю жизнь только одного и добиваюсь – чтобы ты мной гордилась. Но это мне никогда не удавалось. Искусство не подходило в качестве будущей карьеры, я вечно во всем уступала Бренту, да и моя психика… Не знаю. Я чувствую, что ты считаешь меня дефективным ребенком.

– Неправда.

Мама выглядит полностью опустошенной.

Чувство вины растекается по венам, но мне необходимо знать правду. Я устала постоянно стараться изо всех сил – но при этом недотягивать.

– Никакая ты не дефективная, – говорит мама. – Если я заставила тебя так себя чувствовать, пожалуйста, прости. После той аварии, – мама понижает голос, – я была просто уничтожена. Я видела, что психическое расстройство сделало с твоим отцом, и не могла принять, что тебе предстоит такой же опыт. Я ощущала такую беспомощность, но мне нужно было меньше думать о себе и жалеть себя. Нужно было больше поддерживать тебя. Чтобы ты знала, что тебе есть на кого опереться. – Мама протягивает ко мне руку, но потом передумывает и опускает ее. – Сегодня твой день. Я могу уйти, если ты хочешь, но в любом случае: я люблю тебя, Натали. Я буду стараться быть такой мамой, в которой ты нуждаешься.

Стараться – это все, что каждый из нас может сделать. Я стараюсь жить нормальной жизнью с биполярным расстройством, стараюсь быть хорошей сестрой для Брента, хорошей подружкой для Эллы. Разве можно закрыть дверь перед мамой, когда она обещает, что тоже будет стараться?

Я делаю глубокий вдох, как будто в воздухе разлито прощение и я наконец могу вдохнуть его. Я крепко обнимаю маму.

– Останься, пожалуйста. Ты мне нужна.

Когда мы выпускаем друг друга из объятий, мама осматривает выставку.

– Не знала, что ты решила выставить абстракции.

– Я и сама не знала.

Мама странно на меня смотрит.

– Долгая история.

– А это бумажные палитры? Где ты успела превратить их в картины?

– Да, это они. До недавнего времени они хранились у меня в шкафу.

Мне все еще непривычно видеть их тут, на ярком выставочном свету. Какой-то сюрреализм.

– Как думаешь, они позволят тебе таким заниматься на Оксфордской летней программе? – Она говорит это легко и небрежно, и мне требуется пару секунд, чтобы понять, что она имеет в виду.

– Так это ты подала заявку? Но ты же ненавидишь искусство!

– Это не так. Я не ненавижу искусство. Не отрицаю, я переживаю за твой выбор профессии, но правда в том, что ты действительно талантлива. Су рассказала мне про летнюю программу, и я не могла не попытаться. Она собрала твое портфолио, а я заполнила заявку. Повторю, я очень тобой горжусь. А еще у меня появится хороший предлог посетить старых друзей из колледжа. Говорят, летом Оксфорд очень красив.

Я снова обнимаю маму.

– Спасибо, спасибо, спасибо!

Отстраняясь, она широко улыбается мне.

– Можем вписать то, что тебя приняли на программу в Оксфорд, и выставку «Арт-Коннект» в рождественское письмо. Как думаешь?

– Конечно, мам. – На самом деле мне сейчас абсолютно плевать на рождественское письмо. Но не сомневайтесь: моя мама в самый интересный момент непременно упомянет что-нибудь неприятное, вроде рождественского письма, иначе быть не может. В прошлом она наговорила мне много травмирующих слов, и один, пусть даже самый потрясающий на свете жест вроде заявки в летнюю школу искусства не сможет их разом стереть. На самом деле, может быть нам всем пора на семейную психотерапию? Нам будет непросто сдвинуться с этой точки. Но говорят ведь, что тише едешь, дальше будешь, так что, возможно, мы тихонько едем в правильном направлении.

Ко мне подходит с расспросами представитель приемной комиссии из еще одного колледжа, и мама просто сияет. Внезапно с ее лица исчезает улыбка, она становится белой как полотно. Мне необязательно смотреть, кого она увидела, чтобы все понять, но все же, когда я оборачиваюсь, у меня внутри все опускается.

Мама не просто смотрит на моего отца. Она смотрит на отца, который направляется к моему брату. Брент еще не успел переодеться из бейсбольной формы, и, подходя к нему, папа ломает руки. Брент знал, что папа придет на выставку, но я понятия не имею, как он отреагирует на встречу. Я думала, я их друг другу представлю.

Папа тихонько хлопает Брента по плечу, и тот оборачивается. Понимая, кто перед ним стоит, Брент каменеет, но все равно протягивает руку для неуклюжего рукопожатия. Жаль, что я не слышу, что они говорят. Как же они похожи. Всем в зале происходящее, должно быть, кажется самым обычным разговором отца и сына, но никому и в голову не может прийти, что это их первый разговор за четырнадцать лет.

Я дотрагиваюсь до маминого плеча, и она вздрагивает.

– Я думала, что ты сегодня не придешь, и…

Объяснения не нужны. И так понятно, что произошло.

– Понятно.

– Ты злишься?

Мама отвечает не сразу.

– Точно не знаю. Кажется, да.

– Ох. – Мы обе наблюдаем за беседой на другом конце зала. – Как думаешь, подойти к ним?

– Думаю, не надо. – Мама приглаживает волосы, словно пытается показаться еще более собранной, чем обычно. – Они все равно подойдут сюда посмотреть твои картины. Тогда и разберемся.

Наверное, она хочет дать им время поговорить, но мне не терпится услышать, что там у них происходит.

– Отлично, а вот и они. – Мама закрывает глаза, как будто собирается перед битвой. Как вести себя в такой ситуации? Я представления не имею.

Я жду, когда они подойдут поближе, а потом спрашиваю Брента, как игра.

– Выиграли. Четыре – ноль.

– Круто.

Мы оба неловко поглядываем на своих родителей.

– Как твои дела, Генри? Все ли хорошо?

Мама потрясена, но я не имею ни малейших сомнений: она будет держать лицо.

– Я отлично, Мэгги. Ты прекрасно выглядишь.

У папы взгляд мягче, чем у мамы.

– Да. – Мама разглаживает платье. – Стараюсь выглядеть презентабельно, все-таки такое событие.

– Ты никогда не бываешь непрезентабельна.

К нам подходит Элла с пачкой крекеров. Никогда я не была так рада ее видеть.

– Перекусить не хочешь? – спрашивает Элла. – Су дала мне поручение раздавать это посетителям. – Тут она замечает мою маму. – Ой, здравствуйте, миссис Кордова. Я не знала, что вы придете.

Мама сдержанно кивает.

Элла переводит взгляд на папу и открывает рот, когда до нее доходит, что тут происходит.

– Не может быть. Вы мертвый отец Натали? Добро пожаловать назад, сэр. – Она передает мне пачку снеков и протягивает папе руку. – Я очень рада, что вы не умерли.

– И я тоже, – отвечает он и смотрит прямо на меня. – Умереть было самой большой моей ошибкой в жизни.

– Так и запомню: смерти нужно избегать любыми способами, – говорит Элла. – Спасибо за совет. – Она снова поворачивается ко мне. – Кажется, у вас тут очень эмоциональный момент. Я внезапно вспомнила, что мне нужно немедленно рассчитать параболические функции струи в питьевом фонтанчике.

– И мне, – отзываюсь я. – Давно об этом думаю.

Мама смотрит на меня просто испепеляюще.

– Пойду поздороваюсь с Таем, – говорит Брент. – Я еще не видел его работы.

Он и мои еще не видел, но в данный момент мы оба хотим оказаться как можно дальше отсюда.

Когда мы подходим к фонтанчику, Элла говорит:

– Чистосердечное признание: я насочиняла, что иду вычислять параболические функции. Не знаю, как это делать без линейки и специального калькулятора.

– Ничего страшного, – говорю я и делаю глоток воды. – Я даже не знаю, что такое параболическая функция.

– Правда? Это легкотня. – Элла включает фонтанчик и показывает мне, по какой траектории движется вода. Она говорит о силе тяготения, об алгебре, о многих вещах, которые, по словам учителей, пригодятся в жизни, но пригодятся они только Элле.

Мои родители разговаривают. С виду их общение выглядит напряженным, но пока ни один из них не выбегает из здания. Уже хорошо. Брент ловит мой взгляд, стоя у стены с картинами Тая, и мы оба пожимаем плечами, словно говоря: «Да, сцена диковатая. Ну а что мы можем сделать?» Мы продолжаем молча наблюдать за родителями.

Разумеется, мы не идеальная семья, о которой мечтала мама, но, по-моему, сейчас мы наблюдаем начало какого-то нового этапа. Возможно, родители никогда больше не сойдутся во взглядах и не будут друг для друга теми, кем были, но я все равно могу любить их обоих. И Брент тоже. Мы можем стать семьей нового типа. Такой немного абстрактной.

– Вот в общем-то и все, – говорит Элла. – Стало немного понятнее?

– Не то чтобы. Но знаешь? Это ничего. Ты моя подруга, так что, если мне понадобится посчитать параболические функции, я тебе позвоню.

– Согласна.

Сзади к нам подходит Джилл.

– Вот вы где. Су хочет, чтобы мы сфотографировались все вместе. Она выиграла специальную награду жюри!

– Отлично!

Я испытываю облегчение: наконец-то никакой неловкости и уроков алгебры. Все ученики собрались перед стеной с работами Су. Тай рядом со мной. Он держит меня за руку. Я вставлю это фото в рамку.

Пока мы улыбаемся в объектив, Брент замечает, что мы с Таем держимся за руки. У меня замирает сердце: что он будет делать? Но брат встречается со мной взглядом и кивает в знак принятия. А может быть, даже одобрения. Из-за яркого света трудно сказать. Я сжимаю руку Тая, мне так легко и радостно. Что, если меня ждут хорошие отношения не только с Таем, но и с Брентом?

После общего фото наступает момент, когда папе пора уходить. Он крепко меня обнимает и говорит, что очень мной гордится. На его лице сияет улыбка. Я замечаю мамину тонкую ухмылку. Она наблюдает за этой сценой, скрестив руки на груди. Я знаю, какое-то время все будет немного странно. Получится ли у них наладить отношения?

Словно читая мои мысли, папа направляется к маме.

– Еще увидимся, Мэгги?

В этих трех словах спрятаны тонны вины и надежды.

Какое-то время мама ничего не говорит. Потом она размыкает замок из рук на груди и вздыхает:

– Думаю, что да.

Нельзя сказать, что она улыбается, говоря эти слова, но взгляд ее добр и мягок. Во мне теплится надежда, что мы все найдем способ сосуществования. Теперь, когда я нашла своего папу, я больше не хочу его терять.

После того как все попрощались друг с другом, Тай подходит ко мне.

– Сколько сейчас времени?

– Шесть. А что?

Он сует руки в карманы и беспокойно оглядывается.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, желательно до семи часов.

– Звучит таинственно и как-то слишком точно по времени.

Он перестает блуждать взглядом по галерее и смотрит прямо мне в глаза.

– В семь приедут мои родители.

Я наклоняю голову и поднимаю брови.

– Те самые родители, которые считают, что художники тратят все деньги на наркотики и кисти?

Тай кивает:

– Ага. Те самые. Надеюсь, папу не хватит удар в окружении такого количества художников.

Я приглаживаю волосы, как будто увижу их в течение пяти секунд.

– Почему они придут? Как они узнали, что ты здесь?

– Я думал о тебе вчера весь вечер. То, как ты взяла под контроль свою жизнь, очень меня воодушевило. И я рассказал родителям правду про «работу в лаборатории». Спросил, можно ли мне продолжать работать в студии Су, если мой средний балл успеваемости не будет от этого падать. Ты не представляешь, что случилось дальше.

– Они тебя наказали до конца жизни и не будут выпускать из дома?

Тай смеется.

– Я учусь в колледже, Нат. Родители меня не наказывают. Даже за занятия рисованием. Произошло странное: они согласились. Выслушали меня, а потом мы договорились. Пока мой средний балл не падает ниже трех и восьми, я могу оставаться. А потом они попросились на выставку, потому что если я участвую в «Арт-Коннекте», то, скорее всего, рисую не полное дерьмо.

Я смеюсь.

– Вряд ли они так сказали.

Тай улыбается.

– Нет, это не цитата. Но смысл такой.

Я воодушевила Тая? Никогда я не чувствовала одновременно такое смущение и такую гордость. Я беру обе его ладони в свои.

– А что, если какой-нибудь университет предложит тебе грант на бакалаврскую программу? В таком случае ты пошел бы на художественный факультет?

– Ого, Нат. Не все так сразу. Сам факт того, что меня не убили в собственной гостиной – уже большая победа для меня. – Тай улыбается. – Но теперь мы открыто об этом разговариваем, и у меня такое ощущение, что кто-то снял камень у меня с души. Не знаю, как дальше пойдет. Для начала будем надеяться, что им понравятся мои картины.

Я пробегаю пальцами вверх по его рукам и обнимаю его за шею.

– Они будут в восторге. Если они гордятся тобой хотя бы вполовину того, как горжусь тобой я, у них гордость буквально из глаз и ушей полезет. – У меня слезы стоят в глазах. – Вот видишь? Это все гордость за тебя.

Тай смеется и целует меня. К моей стене кто-то подходит, и я отлепляюсь от Тая в попытке выглядеть по-деловому. Отпразднуем позже.

Мама остается до конца показа. Она пытается с умным видом разговаривать с художниками об искусстве, но это все напоминает мне сцены, когда она пыталась поддержать разговор о рецептах с другими мамами в юношеской сборной Брента. Никогда это не выглядело хоть сколько-нибудь органично.

Но мама старается. Это уже чего-то стоит.

Потом я разговариваю с Таем и Эллой, и на моем смартфоне срабатывает будильник. Я вынимаю смартфон и отключаю сигнал.

– Что за будильник? – спрашивает Элла.

– Таблетки надо принять. Сейчас вернусь.

Знакомый оранжевый пузырек больше не пугает меня. У питьевого фонтанчика я пытаюсь вспомнить, что там Элла плела насчет пара-каких-то там функций. Хм-м. Ни слова не помню. Мои друзья, возможно, странные ребята, но я их ни на кого не променяю.

Я открываю пузырек, делаю глоток воды и без промедления проглатываю таблетку.

Я знаю целую армию людей, кого стоит поблагодарить за то, что эта книга увидела свет. В первую очередь спасибо моим кураторам в программе для молодых авторов «Питч Уорз» Кэтрин Флит и Кейси Вандеркарр. Кэтрин, спасибо, что поверила в историю про Натали и выбрала меня в качестве своей подопечной. Ты помогла мне превратить эту историю в книгу, достойную попасть в руки к читателям. Кейси, спасибо не только за твою великолепную критику, но и за то, что ты такая феноменальная подруга. Поднимаю бокал за будущие ретриты для писателей, где мы жалуемся друг другу на сложности издательского процесса, бесконечно пьем чай, едим соленые крендельки и конфетки «Дав» в бирюзовых обертках. Искренне благодарю вас обеих за восхитительные дни, проведенные на пляжах Кюрасао за обсуждением глубинных вопросов писательского мастерства.

Спасибо моему фантастическому агенту Эмили Кейз, которая всей душой болела за историю Натали. Спасибо за то, что познакомила меня с издательским миром, за твое терпение в те моменты, когда я явно понятия не имела, что творю.

Благодарю Джону Келлера, моего потрясающего редактора в издательстве «Пичтри», который обладает звериным чутьем на хорошие истории и четко знает, что нужно улучшить. Спасибо за веру в Натали (и в меня), за помощь в создании этого романа. Спасибо, что отвечал на мои многочисленные электронные письма и напоминал, что эта история стоит того, чтобы увидеть свет.

Большое спасибо Джанет Ренард, которая тщательно причесывала текст и устраняла шероховатости. А еще Картинку Марсу и Мэтью Броберг-Моффитту за их чуткую обратную связь, которая пошла на пользу книге. Спасибо Кейтлин Северини за внимательную корректуру.

Спасибо Мэгги Эдкинс Уиллис за создание обложки, которая придает жизни моей истории.

Спасибо Бекки Маклафлин, которая посоветовала мне присоединиться к программе «Питч Уорз» и тем самым подтолкнула меня к публикации романа.

Благодарю Шилу Кинг, моего любимого библиотекаря в начальной школе, превратившегося в любимого критика. Она была первой, кто почувствовал, что эта история достойна издания. Спасибо за время, проведенное за чаем и кофе в моей компании, когда я решалась на этот шаг. Натали не появилась бы на свет, если бы вы не убедили меня, что это важно. Спасибо, что с теплом и вниманием относитесь ко мне спустя много лет после окончания начальной школы и далеко не только по долгу службы.

Работая над этой историей, я провела безумное количество времени в кофейне «Четвертое побережье» в городке Каламазу. Благодарю местных бариста за миллион чашек мангового чая (ого, только сейчас понимаю, сколько чая я пью). Теперь, когда эта книга появилась на полках, я думаю, что пришло время заказать и булочку. Потому что мне нравится быть смелой в своих мечтах.

Спасибо многочисленным читателям, которые познакомились с этой историей на разных этапах работы над ней. А еще всем моим подписчикам в блогах и прочих писательских проектах. Я знаю, кто навсегда останется фанатом моего творчества. Это – Кара Кнасель, Дэн и Линда Кнасель, члены семейства Уэбб (особенно Джейк, который следил за моим блогом с самого начала), Элл Паустфоруш, Линн и Ларсон Шоландер, Джанелл и Дэйв Колао, Лорен Вестерман, Леандра Квинн, Сара Джерджер, Карли Келлерман, Бет Фрайлинг, Криста Муред, Нана и «Четвертое побережье». Спасибо за то, что вы такие замечательные друзья, которые всегда поощряли мое занятие. Без вас я точно не сделала бы того, что сделала. Еще я бесконечно благодарна мопсу Мисси, прототипу моей Петунии. Не существует на свете другой такой нелепой собачки, как Мисси.

Отдельное спасибо Рексу Уэббу, моему мужу, лучшему другу и первому редактору. Спасибо, что читал мою книгу, смеялся над шутками, даже над несмешными, поддерживал запасы чая и крендельков, когда я работала не поднимая головы. Спасибо за долгие прогулки, после которых мне удавалось заделывать дыры в сюжете. Тебе удавалось поддерживать ощущение, что судьба моих героев волнует тебя ничуть не меньше, чем меня, хотя я подозреваю, что единственный человек, о котором ты в действительности заботишься, это я. Я не могу себе представить лучшего партнера и вдохновителя в жизни.

Наконец, спасибо тебе, читатель, за то, что нашел время прочесть эти слова. Надеюсь, тебе понравился созданный мной мир не меньше, чем мне понравилось его создавать.

Перевод Бориса Пастернака.