Более чем за десять лет до протестов против ВТО в Сиэтле десятки тысяч людей в Берлине противостояли глобальному собранию Международного валютного фонда и Всемирного банка – самых могущественных волшебников высоких финансов, и они заставили мировых банкиров спешно покинуть свои посты на день раньше запланированного срока. В 1981–1984 годах сотни тысяч немцев вышли на марш за мир и помогли положить конец гонке ядерных вооружений и холодной войне между США и СССР. Среди участников этих и многих других акций была радикальная молодёжь, которая заняла сотни заброшенных зданий и бросила вызов патриархату, одновременно борясь с формами господства в повседневной жизни. В союзе с фермерами и экологами они успешно остановили попытку немецкой атомной промышленности производить оружейный уран. Из горнила всей этой борьбы вышло автономное движение, или Autonomen, как сила, противостоящая корпоративной системе в целом и стремящаяся к её глубокой революции.

Автономные социальные движения не придерживаются одной идеологии – в их рядах марксисты-ленинцы борются с системой наравне с анархистскими феминистками и антиимпериалистическими турками. Они стремятся не к захвату национальных государств, а к их разрушению. Они хотят упразднить политику в том виде, в котором мы её знаем – как игровую площадку для генералов, политиков и бизнесменов. Они хотят разрушить существующую систему, потому что видят в ней причину войны, голода, нищеты и ежедневного однообразия.

У Автономов нет единой центральной организации. Когда действует одна группа, другая вдохновляется, чтобы подняться, а они, в свою очередь, гальванизируют ещё одну в числе других в цепной реакции восстания, которую я понимаю как «эффект эроса», как возникновение массовых социальных движений, способных трансформировать гражданское общество. Автономы появляются как «чёрный блок» на демонстрациях, собираются в региональные ассамблеи, но у них нет ни постоянных организаций, ни постоянных выразителей. За последние три десятилетия они проявили себя в рамках движений за мир и анти-ядерных движений. Сегодня они помогают оживить движение за глобальную справедливость (или против корпоративной глобализации). Снизу миллионы людей по всему миру сформулировали фокус для международной мобилизации: противостояние собраниям элиты институтов мировой экономической системы – практическая цель, универсальный смысл которой можно найти. Как было сказано выше, ни одна центральная организация не диктовала этот фокус. Скорее, миллионы людей автономно развивали его через свои собственные мысли и действия. Точно так же, без центральной организации, около тридцати миллионов человек по всему миру вышли на улицы 15 февраля 2003 года, чтобы выразить протест против второй войны США против Ирака ещё до её начала.

По мере того, как это глобальное движение все больше осознает свою силу, его стратегия и воздействие, несомненно, станут более целенаправленными. Творчески синтезируя прямые демократические формы принятия решений и воинственное народное сопротивление, грамматика автономии и эффекта эроса в социальных движениях воплощает то, что я называю «сознательной спонтанностью». Ключевые тактические вопросы, стоящие перед движением за глобальную справедливость, содержатся в микрокосмической форме в развитии европейских автономов.

Редко упоминаемые – и почти никогда в комплиментарных выражениях – немецкие радикалы в конце двадцатого века внесли значительный вклад в дело мира и справедливости во всем мире. В то время, когда большинство людей в богатых странах мира были погружены в прожорливую задумчивость потребительства, многие немецкие молодые люди мобилизовались против этого течения. Более десяти лет движение сквоттеров оспаривало у властей контроль над центрами городов. Устойчивость немецкого движения, его способность находить новых приверженцев из поколения в поколение, нельзя назвать иначе как поразительной. В Соединённых Штатах, после кульминации в 1970 году, движение в основном не смогло возродиться, за исключением активизма по отдельным вопросам, сектантских групп одной догматической системы верований или другой, или индивидуальных проектов. В 1980‑х и начале 1990‑х годов, когда Мумия Абу-Джамал и другие долгосрочные политические заключённые практически не имели поддержки в США, немецкие автономы предали огласке их дела и привлекли международное внимание к американскому расизму.

Борьба автономов с расизмом – одно из самых важных измерений их деятельности. Нигде в политической вселенной Германии люди не сделали ничего, чтобы остановить антииммигрантские погромы 1990‑х годов, которые вспыхнули в бывших коммунистических частях страны после объединения. В таких местах, как Хойерсверда и Росток, расистские толпы нападали на вьетнамцев, мозамбикцев и ангольцев. Когда полиция и общественность закрыли на это глаза, автономное движение мобилизовалось, чтобы прорвать осаду немецких расистов. Когда полиция наконец отреагировала, она арестовала антирасистских уличных бойцов, а не нападавших неонацистов, как можно было бы предположить.

Несмотря на экономическую модернизацию, немцы ещё не избавились от своих собственных разновидностей национальной гордости и этноцентризма. Конечно, в обществе широко распространено отрицание и отвращение к незаконным стремлениям Адольфа Гитлера к мировому господству и расовой чистоте, но под поверхностью остаётся мощная националистическая идентичность. Мы забываем, что, хотя Гитлеру не удалось создать прочный Третий рейх, его кампании по истреблению значительно повлияли на характер и состав выживших немцев. Сегодня мечты об имперском превосходстве Германии значительно уменьшились, возможно, даже исчезли навсегда, но неонацисты, с их целью сохранения воображаемой арийской родословной, остаются силой, с которой необходимо считаться.

Одним из ярких недостатков самосознания немцев является неприятие собственной нации. В то время как некоторые люди считают себя сначала людьми, а потом членами нации, многие немцы фетишизируют свои национальные особенности, оставаясь запертыми в тюрьме немецкой национальности, если не сознательно, то, по крайней мере, в сделанных предположениях и исключённых возможностях. По-видимому, гораздо легче унаследовать по инерции груз прошлого, чем преодолеть давно устоявшуюся идентичность – даже для лучших из тех, кто хочет помочь человечеству вырваться вперёд из наших нынешних затруднений.

На исходе двадцатого века многие немцы с облегчением читали в прессе сообщения о гибели «Автономов» и надеялись, что движение наконец-то уступило неустанному натиску корпораций. Берлин переживал строительный бум после холодной войны, и старые кварталы Автономов становились всё более благоустроенными. Хотя в американских активистских кругах немецкое автономное движение стало чем-то вроде легенды, оно никогда не выходило за рамки той гигантской величины, которую оно принимало за доказательство своей правоты, и, наконец, казалось, что оно находится на грани исчезновения.

В то же время Партия зелёных, порождённая различными низовыми движениями, стала частью национального правительства. При попустительстве министра иностранных дел «зелёных» Йошки Фишера – бывшего радикального уличного бойца и Шпонти – немецкие войска впервые со времён Гитлера были размещены за пределами страны, и Германия получила давно забытый статус, который любая «нормальная» европейская держава считает само собой разумеющимся. Воздержавшись от англо-американского нападения на Ирак, Германия сыграла активную роль в войне с Талибаном и сотрудничала с великими державами мира на Балканах. За все успехи Германии в качественном превращении из милитаристской империалистической державы в государство, поддерживающее мир и справедливость, мы должны благодарить автономистов.

Европейские автономные движения вдохновляют американцев – и не только в США. Влияние «Автономов» проявляется в самых разных формах – чёрные блоки, возникшие по эту сторону Атлантики, пожалуй, наиболее очевидны. В течение многих лет многие люди спрашивали, почему существует только один англоязычный том об автономных движениях (моя собственная книга «Подрыв политики»). Теперь, спустя два десятилетия после своего появления, «Огонь и пламя» Джеронимо, первый немецкий текст из рядов Автономов, в котором систематически рассматривается историческая траектория движения, вышел на английском языке. Этот перевод совпадает с возрождением интереса к «Автономерам», вызванным их «возрождением» после многих лет почти невидимости во время протестов против G8 в Ростоке и его окрестностях в 2007 году. По-видимому, хотя огонь автономного сопротивления несколько угас, его угли быстро разгорелись вновь, превратившись в кон-флагман, который продолжает гореть под фасадом принятия людьми неолиберальной повестки дня мировых лидеров.

Когда я перечитываю эту книгу, «Огонь и пламя» напоминает мне о том, что когда молодые немцы начали свой марш против институциональной власти, они подверглись ужасным репрессиям как со стороны укоренившихся сил государства, так и со стороны своих бывших коллег (например, «зелёных»), которые участвовали в «долгом марше через институты». Несмотря на очевидное со-избрание «зелёных» через их вхождение в либеральное крыло политического истеблишмента, немецкая общественность все ещё далека от принятия автономного движения. Новая Левая партия возникла среди реформированных бывших коммунистов Восточной Германии и воинствующих профсоюзных активистов, уставших от многолетнего предательства социал-демократами своих собственных фундаментальных принципов. Однако ни одна из этих групп не питает особого уважения к антиавторитаризму Автоном. Я хотел бы доказать, что мы ошибаемся, но, похоже, в ближайшем будущем Autonomen не предвидится никакого прорыва – ничего подобного расширению пространства для действий и волне новых сквотов после падения Берлинской стены в 1989 году.

Книга «Огонь и пламя», написанная давним активистом, всесторонне раскрывает динамику немецкого движения с 1960‑х по 1990‑е годы. Здесь можно узнать о немецкой внепарламентской оппозиции (APO), франкфуртских спонтанниках, коммунистических сектах, антиядерном движении, движении сквоттеров, движении против расширения франкфуртского аэропорта, ныне мифологизированной Хафенштрассе в Гамбурге, антиглобализационном, антивоенном и антифашистском движениях, вооружённой борьбе и многом другом. Есть даже глава об автономии в Италии.

Однако на этих страницах в значительной степени (и несколько заметно) отсутствуют автономная борьба женщин и феминистская критика патриархата. Я бы не стала делать вывод из того, что он не упоминает феминизм (это слово ни разу не встречается в тексте), что Джеронимо просто сексист. Я знаю его близко – мы путешествовали вместе, жили вместе, любили, смеялись и, как это иногда бывает у близких друзей, ссорились. Я могу поручиться, что он изучал свою повседневную жизнь в связи с гендерными вопросами; он не считает себя выше женщин и не пренебрегает ими как товарищами.

Его нефеминистская позиция скорее основана на продуманной политической оценке значения единства автономного движения и необходимости его единства, которому, по его мнению, угрожает то, что он считает пристрастностью феминизма. Вместо того чтобы постигать универсальное в специфике феминизма (или чёрной культуры, или гей-культуры), то есть то, что мы все выигрываем от борьбы за уничтожение патриархата, он находит универсальное просто в том виде, в котором оно появляется в едином движении. В первое издание своей книги он включил несколько абзацев на тему автономного женского движения. Честно написанный, он мог только заключить: «И поэтому я должен смеяться над своей неспособностью и знанием того, что я никогда не пойму всего, и просто попытаться жить с этим».

Ещё один пробел, который снижает резонанс книги, – это неспособность широко контекстуализировать международный характер движения. Autonomen выросли из восстаний в Голландии, Швейцарии и Италии; в свою очередь, немецкие активисты помогли разжечь подобные движения во многих странах – среди них Дания, Франция, Испания, Чехия, Швеция и Мексика.

Однако на страницах этой книги читатель не встретит этой грани его существования, за единственным исключением Италии.

Я предлагаю эти критические замечания в адрес «Огня и пламени» в духе дружбы и солидарности. Я от души рекомендую эту книгу и надеюсь, что активисты не только прочтут её, она заслуживает изучения и обсуждения, подражания и критического преодоления.

Автономы, как они проявляются сегодня, в 1990‑х годах, не существовали в 1950‑х годах – ни в Федеративной Республике Германии (ФРГ) времён «экономического чуда» [Wirtschaftswunder], ни в сталинистской Германской Демократической Республике (ГДР) Вальтера Ульбрихта. Автономы – это следствие восстаний 1968 года. Эти восстания в основном были вызваны студенческим движением и породили «новых левых», развившихся из критики как политики представительных партий и профсоюзов, так и политических концепций традиционного рабочего движения. Критика была направлена на западноевропейскую социал-демократию, на восточноевропейский большевизм и даже на элементы южноевропейского анархизма. В отличие от капиталистических условий, восстановленных в Западной Европе после Второй мировой войны, и от наследия традиционного рабочего движения, студенческое движение понимало себя как антиавторитарное. Более того, восстания 1968 года включали в себя восстание женщин против мужского господства. Критика «социалистических идеалов» вдохновила автономное и самоорганизованное женское движение, представляющее собой новое понимание взаимосвязи между повседневной жизнью, субъективностью и политикой. И последнее, но не менее важное: рабочие вели вооружённую борьбу против наёмного труда и капитала на автомобильных заводах, что имело последствия для всей Европы.

Сегодняшние автономы могут быть поняты только в контексте истории Новых левых, которая продолжалась по крайней мере до конца Западной Германии в 1989 году. С европейской точки зрения, теорию и практику западногерманских автономов 1980‑х годов можно рассматривать как «вторую волну автономной борьбы» после разгрома западных левых в 1989 году.

«Заниматься сквотом – значит разрушить капиталистический замысел наших кварталов. Это значит отказаться от аренды и капиталистической структуры обувных коробок. Это значит строить коммуны и общественные центры. Это значит признать социальный потенциал каждого района. Это значит преодолеть беспомощность. В сквоттинге и в забастовках за аренду мы можем найти стержневую точку антикапиталистической борьбы за пределами фабрики».

Проектные группы «Рабочего места» надеялись, что борьба за жильё поможет им мобилизовать пролетарскую потребность в коллективизме против капиталистического разделения труда. Они стремились объединить интересы студентов и рабочих через повседневное взаимодействие и общение. Они также надеялись, что общий опыт борьбы и государственных репрессий сплотит людей. Однако реальность борьбы за жильё в начале 1970‑х годов была совсем иной.

Жилищная борьба была наиболее выражена во Франкфурте и Гамбурге, городах, управляемых социал-демократами. Сквоты вызвали осторожную реакцию городских властей, стремившихся казаться ориентированными на реформы. Во Франкфурте СДПГ обещала бороться со спекуляцией землёй. В то время как борьба за жильё в городе переросла в широкое социальное движение, борьба в Гамбурге обострилась после выселения сквота на Эхофштрассе 39. Это выселение ознаменовало поражение радикальных левых в городе с далеко идущими последствиями. Это также означало, что сквотинг больше не обсуждался как простая практика бесплатного проживания в пустующих зданиях: в течение нескольких лет сквотинг определял радикальный дискурс в Западной Германии. Развитие жилищной борьбы доказало, что в сфере воспроизводства возможны новые формы борьбы; формы, которые, несмотря на свою незаконность, иногда получали широкую поддержку населения.

В конце 1960‑х годов ведущие банки Франкфурта начали амбициозную реструктуризацию города, превратив его в метрополию банков и сферы услуг. Они намеревались расшириться за счёт района Вестэнд, который был хорошо связан с центром города. Вестэнд был традиционным местом проживания франкфуртской буржуазии. Земельные спекулянты скупили огромное количество недвижимости и сдали её в аренду семьям мигрантов. Это привело к отъезду большинства традиционных жителей Вестэнда и позволило спекулянтам получать огромные прибыли за счёт непомерно высокой арендной платы. Целые кварталы стали безнадёжно переполненными, а некоторые дома намеренно оставались пустыми. Студентам было практически невозможно снимать коллективные квартиры в этом районе.

Именно в этот период, с 1970 по 1974 год, развивалось движение франкфуртских сквоттеров. Движущей силой были антиавторитарные студенты, которые ещё во время студенческого движения превратили Франкфурт в центр активизма. Распад отделения SDS привёл к появлению сильной сцены Спонти. Многие радикалы также сотрудничали с рабочими-мигрантами, которые входили в группу Lotta Continua в Италии. В 1972—73 годах забастовки за аренду жилья, проводимые в основном турецкими и итальянскими иммигрантами, поддерживались сквоттерами Спонти. Однако это сотрудничество также вызвало конфликт: ограниченная политическая автономия со стороны участников арендных забастовок столкнулась с «менталитетом социального работника и адвоката» со стороны Спонти. Кроме того, отношения между группами были основаны скорее на прагматизме, чем на политических убеждениях.

Франкфуртская сцена Спонти, с самой важной группой Revolutionärer Kampf, доминировала в публичном выражении борьбы за жилье до 1974 года. Были организованы разнообразные акции, демонстрации и оккупации. Воинственность была важным фактором. В сентябре 1971 года сквоттеры получили широкую поддержку населения после неудачной попытки выселения. Движению удалось придать импульс дальнейшим оккупациям и арендным забастовкам. Городской совет Франкфурта, возглавляемый СДПГ, был вынужден отменить своё постановление о немедленном выселении.

Когда весной 1973 года движение рабочих-мигрантов закончилось, дискуссии внутри радикальных левых сосредоточились на защите захваченных домов и на боевой защите массовых демонстраций. Когда сквот на Кеттенхофвег оказался под угрозой выселения, спонтисты выбрали агрессивную политическую кампанию. Полиция ответила на это мерами устрашения, которые были сочтены несоразмерными даже широкой общественностью. Следствием этого стали беспорядки во внутренних районах Франкфурта. Несколько попыток выселения удалось отбить благодаря решимости боевиков и широко распространённой солидарности. В этих конфликтах политические информационные кампании были связаны с формой массовой воинственности, которая была не отделена от целей, а непосредственно связана с ними. Буржуазная пресса была глубоко обеспокоена: «В сердцах наших городов возникают очаги гражданской войны….. По примеру Франкфурта параллельные правительства могут появиться и в других городах: вчера университетские советы, сегодня жилищные советы, завтра, возможно, «советы оккупированных заводов» (Frankfurter Neue Presse, апрель 1973 года).

В конце концов, сквот на Кеттенхофвег был выселен грубой силой. С этого момента боевая защита демонстраций стала основным направлением деятельности франкфуртских спонтистов. Воинственность и контрнасилие горячо обсуждались. Дискуссии были открытыми и напрямую касались широкого движения сквоттеров, что, вероятно, стало одной из причин провала попыток криминализации боевиков в то время. Однако зацикленность на защите боевиков также отодвинула на второй план обсуждение политических перспектив. Отчасти это было вызвано истощением многих активистов из-за продолжающихся репрессий, отчасти – следствием того, что «Revolutionärer Kampf» стала играть всё более доминирующую роль. В начале февраля 1974 года другой важный франкфуртский сквот, «Блок», был выселен в результате внезапного нападения 2500 полицейских. Сразу после этого он был снесён. 23 февраля демонстрация собрала десять тысяч человек и привела к самым крупным беспорядкам во Франкфурте в 1970‑е годы. Все это не изменило того факта, что активисты получили удар от рук городского совета Франкфурта. Движение сквоттеров в городе практически подошло к концу. Отсутствие политической перспективы описал один из спонти: «Традиционные структуры власти воспроизводились в наших собственных рядах, и люди больше не знали, что делать. Когда вы не допускаете людей к процессу принятия решений, вас не удивляет, что никто не вмешивается, когда вы сбились с пути» (Wildcat, № 40, 1986).

После окончания борьбы за жилье движение Спонти пыталось сохранить свою политическую идентичность с помощью контркультуры, специальных кампаний и боевых действий. Летом 1974 года развернулась борьба вокруг тарифов на проезд в общественном транспорте, в сентябре 1975 года было совершено нападение на Генеральное консульство Испании, а в мае 1976 года прошла демонстрация трёх тысяч человек после смерти Ульрике Майнхоф. Всё это время происходила подпольная организация и уличная боевая деятельность небольших групп. Концепция «малых групп» способствовала более эффективному противостоянию с полицией, но она также способствовала фрагментации некогда единой радикальной левой.

Сильная связь революционных устремлений с уличной боевитостью приводит к пожарам, когда уличная боевитость больше не практикуется. Спонтисты основывали свою политику на индивидуальных потребностях. Это таит в себе большую опасность: когда сложные социальные условия (слабая революционная приверженность, сильные государственные репрессии и т. д.) сделают необходимым коллективное сопротивление, его можно будет не найти.

История сквота на Эхофштрассе начинается с планов Bewobau, дочерней компании жилищного общества Neue Heimat, снести множество зданий во внутреннем районе города по адресу Хоэнфельде, чтобы построить девятнадцатиэтажные многоквартирные дома с 450 частными роскошными квартирами. Подготовка к строительству заняла годы и включала в себя намеренное выселение долгосрочных жильцов. Студентам предлагалось заселяться по краткосрочным контрактам. На момент захвата Ekhofstraße 39 многие дома в Хоэнфельде пустовали или сдавались в аренду студентам, которые не рассматривались как потенциальные долгосрочные жильцы. Во всём этом Neue Heimat сотрудничал с частными спекулянтами. Недобросовестные методы привели к созданию инициативы десяти муравьев, но петиции, листовки и открытые письма не произвели особого впечатления. Так, 19 апреля 1973 года на Эхофштрассе 39 был организован сквот.

Это была первая попытка гамбургских спонтистов реализовать свои идеи на практике. Революционное насилие было ключевым вопросом, не в последнюю очередь из-за расширения западногерманского полицейского аппарата и усиления репрессий против левых, подогреваемых борьбой с Фракцией Красной Армии. Бывший сквот «Кеттенхофвег» во Франкфурте показал пример возможности мобилизации широких социальных групп вокруг радикальной и бескомпромиссной политической борьбы. Тот факт, что необходимо ожидать возможной конфронтации с репрессивным государственным аппаратом, уже повлиял на подготовку к оккупации и выразился в появлении активистов, которые принесли с собой каски, балаклавы и дубинки (Грюттнер).

Вначале было много солидарности с соседями, начиная от пожертвования мебели и заканчивая баннерами солидарности, развешанными на других домах. Сквоттеры установили контакты с жителями района, организовывали встречи, на которых открыто обсуждали свои идеи, и создали районное бюро, а также молодёжный центр. Особенно для молодёжи района сквот стал важным местом встреч.

Народная поддержка, которую получили сквоттеры, и их открытая решимость защищать дом боевыми действиями сделали невозможным для городского совета, Bewobau и полиции добиться немедленного выселения. Вместо этого они попытались изолировать и криминализировать сквоттеров. Пропагандистской частью занималась гамбургская пресса Springer, которая постоянно называла сквоттеров «странствующими радикалами», «людьми в масках», «политическими рокерами», «террористами» и «бандитами», фабрикуя истории о нападениях сквоттеров на других жителей района.

Всех жителей, посетителей и сочувствующих останавливали и контролировали по пути в сквот и обратно. Многих доставляли в участок и заставляли сдавать отпечатки пальцев. Сквоттеры ответили организованной воинственностью. Однако насильственный конфликт с полицией был недолговечен. Между тем, поскольку сквоттеры были заняты ежедневными стычками с полицией, политическая активность в сквоте практически сошла на нет. С переходом из политической плоскости в боевую, солидарность жителей района также ослабла. Все были серьёзно затронуты постоянным присутствием полиции.

Утром 23 мая 1973 года сквот был оцеплен шестью сотнями полицейских и атакован спецназом, вооружённым автоматами. Более семидесяти сквоттеров были арестованы, и тридцати трём из них были предъявлены обвинения в «членстве или поддержке преступной организации» (§ 129), по которым впоследствии было вынесено несколько приговоров. Это был первый случай применения данного параграфа при таких обстоятельствах.

Эти события стали переломными для гамбургского Шпонтиса. Вследствие выселения распался Пролетарский фронт. Члены группы поддержали сквот, хотя он не соответствовал их теоретическим убеждениям; по их мнению, борьба за жильё должна вестись в кварталах рабочего класса и подготавливаться широкой общественной пропагандой. Когда был занят дом на Эхофштрассе, 39, многие жители района уже уехали. В Хоэнфельде было мало, если вообще были, долгосрочных политических перспектив. Тем не менее, Пролетарский фронт попал в одну из ловушек воинствующей политики: воинственность стала в первую очередь индивидуальным испытанием преданности и веры. В конечном итоге это привело к расколу группы.

После выселения и последующих государственных репрессий некоторые из сквоттеров на Эхофштрассе решили уйти в подполье. Двое из них, Карл-Хайнц Дельво и Бернхард Рёсснер, входили в состав отряда Фракции Красной Армии, который пытался заставить освободить заключённых Штаммхаймского РАФ нападением на посольство Германии в Стокгольме в апреле 1975 года. Участие бывших сквоттеров в действиях вооружённой группы сопротивления позволило государству впоследствии представить сквоттинг как «перевалочный пункт для террористов».

В результате «травмы Эхофштрассе» гамбургские спонтисты в течение нескольких лет не могли организовывать более крупные политические инициативы.

Ситуация изменилась только в 1976 году в связи с борьбой против строительства атомной электростанции в Брокдорфе.

Положение студентов университетов резко изменилось в первой половине 1970‑х годов. Благодаря технократическому «образованию в новой форме» университеты превратились в массовые учебные заведения. Число студентов в Западном Берлине и Западной Германии увеличилось более чем в три раза с 1960 по 1979 год, достигнув примерно одного миллиона человек. В политическом плане ситуация характеризовалась наличием К-групп и левых реформаторов. В то время как К-группы отдавали приоритет «требованиям классовой борьбы» перед «индивидуальными потребностями», многие «левые учёные», пришедшие в академические круги в результате восстания 1968 года, сосредоточились на разоблачении «буржуазной науки», сумев не только сделать академическую карьеру, но и продать свои диссертации как важный вклад в борьбу.

В середине 1970‑х годов антитеоретические и антиакадемические «Спонтис» закрепились в университетском активизме. С помощью нестандартных, весёлых и образных акций они бросали вызов академическим структурам: в Мюнстере свинья была избрана президентом университета. В Ульме собака баллотировалась в университетский сенат. На пике своего влияния, в 1977—78 годах, Спонти выступали в качестве представителей студентов в нескольких университетах.

Движение Спонти 1970‑х годов характеризовалось богатым и противоречивым набором протестов, бунтов, отказов и эскапистского поведения. Политические идеи представляли собой смесь антиинституциональных, прямо-демократических, автономных и анархистских элементов. Главной мишенью было буржуазное общество.

В конце 1970‑х годов, после разочарований, связанных с «реформаторскими университетами», спонтисты всё больше внимания уделяли альтернативной культуре, организации соседских сообществ и антиядерному активизму. Университеты по-прежнему предоставляли относительно свободное пространство, которое использовалось как база для участия в других видах борьбы.

Описание движения Спонти было бы неполным без упоминания его социально-психологических аспектов: в абстрактных терминах его можно описать как попытку создания коллективного опыта, намекающего на возможность чего-то другого. Если говорить более конкретно, то группы Спонти имели неоправданно высокие коллективные амбиции, которые не раз заканчивались психологической драмой, делающей невозможной любую политическую работу. Идеология «аффектированности» была связана с «новой внутренностью», которая регулярно приводила к отказу от политики и уходу в коллективные дома, группы самопомощи и наркотики. Антиполитическое» кредо спонтистов порой превращалось в простой приватизм.

Во время распада АПО несколько фракций SDS уже проявляли симпатии к марксистско-ленинским партийным моделям. Даже группы из антиавторитарной среды обратились к догматизму в поисках новых политических перспектив. Стали циркулировать лозунги типа «Покончим с антиавторитаризмом», и люди заговорили о «пролетарском повороте». На смену «антиавторитарному безумию» в основном студентов среднего класса пришло возвращение к «мелкобуржуазной серьёзности» марксистско-ленинских кадров. От индивидуальных идей отказались, а партия подчинилась. Теперь партия – обычно называемая «ведущей партией пролетариата», независимо от личных предпочтений – означала «революционную идентичность», а не личность. Среди множества образовавшихся «групп К» четыре стали особенно влиятельными, некоторые из них установили сильное господство в определённых городах и регионах: в Западном Берлине – КПД-АО, основанная в 1970 году; в Киле и Рурской долине – Коммунистическая партия Германии – марксисты-ленинцы (КПД-МЛ), основанная в конце 1968 года старыми членами КПД; в Гамбурге – Коммунистический бунд (КБ), основанный в 1971 году; во Франкфурте, Гейдельберге и Бремене – КБВ, основанная в 1973 году несколькими учебными группами.

Помимо фиксации на революционной роли заводского пролетариата, все вышеупомянутые организации объединяла «антиревизионистская» позиция в отношении ГКП и Советского Союза. Влияние маоизма было сильным, а программы в основном следовали политике Китайской Народной Республики и Албании. Некоторые организации даже критиковали Советский Союз за «социал-империализм» и считали эту страну ещё большим врагом революционного социализма, чем Соединённые Штаты. КПД-МЛ и другие организации также выступали за воссоединение «социалистического немецкого отечества». Хуже всего, однако, было узкое понимание теорией и практикой К-групп и их организационные структуры; авторитарная и догматическая теория в сочетании с сухими экономическими доктринами свели универсальный горизонт марксизма-ленинизма к вульгарной идеологии распределения имущества.

Тем не менее, члены групп были убеждены в «ведущей роли партии в борьбе рабочих». Это порождало не только строго иерархические структуры, но и жёсткие требования к послушанию, дисциплине и выносливости. К членам партии предъявлялись жёсткие требования. Их повседневная жизнь и социальные отношения были полностью регламентированы. Почти все личные доходы передавались партии, устраивались «красные свадьбы», мужчины должны были носить короткие волосы, от людей требовалось посвящать до восемнадцати часов в день «революционной политике партии», а сцена Спонти осуждалась как «элитарная» и «мелкобуржуазная».

В середине 1970‑х годов К-группы сформировали самую мощную внепартийную ментальную силу левых в различных городах. На пике их деятельности в них было организовано более десяти тысяч человек. KBW была самой крупной организацией с тремя тысячами членов, в то время как KB только в Гамбурге насчитывала почти тысячу человек. В 1977 году журнал KBW «Kommunistische Volkszeitung» продавался тиражом более тридцати тысяч экземпляров в неделю. Журнал КБ «Arbeiterkampf» не отставал от него с двадцатью пятью тысячами экземпляров.

Некоторые организации демонстрировали удивительный уровень воинственности: в апреле 1973 года члены КПД-АО ворвались и разгромили ратушу Бонна в знак протеста против визита премьер-министра Южного Вьетнама. В 1975—76 годах KBW организовала массовые перекрытия трамвайных путей против повышения платы за проезд в общественном транспорте. На ранних этапах общенационального антиядерного движения К-группы направляли большие контингенты хорошо экипированных товарищей, которые оказались очень эффективными в практических столкновениях. Не в последнюю очередь именно их воинственность привела к интенсивным дискуссиям о запрете К-групп, особенно KBW, в конце 1977 года. Митинг поддержки, организованный большинством известных К-групп, за исключением КБ, собрал около двадцати тысяч человек на площади Боннер Марктплац; площадь была завешена красными флагами.

Вскоре после этого начался распад К-групп. Возвращение к партийным концепциям 1920‑х годов и совершенно анахроничному представлению о пролетариате – по образцу мужского рабочего на фабрике – было стратегической шуткой в условиях позднекапиталистической Западной Германии. Кроме того, у К-групп не было ответов на насущные вопросы, поднятые критикой патриархата и новыми социальными движениями (антиядерным, экологическим и альтернативным). Становилось всё труднее мобилизовать новых членов, чтобы они подчинялись авторитарной партийной структуре и соглашались на постоянное вмешательство в их личные дела.

После распада К-групп некоторые члены полностью отошли от партийной работы. Другие вступили в партию «зелёных». В Западном Берлине в Альтернативном списке (АЛ) бывшие члены КПД-АО в конце 1980‑х годов всё ещё вызывали раздражение своими призывами к «воссоединению немецкого отечества, свободного от сверхдержав». Однако другие бывшие члены группы К, раскаявшись в своих «юношеских революционных грехах» и поклявшись в верности конституционному государству, продвинулись в высшие ряды партии. Внутри гамбургского КБ произошёл раскол. Одно крыло сотрудничало с «зелёными», другое продолжало оставаться однозначно коммунистической организацией.

К концу 1980‑х годов существовало лишь несколько остатков бывших К-групп в таких организациях, как Западногерманский коммунистический союз (BWK), Верейнигте социалистическая партия (VSP) и Марксистско-ленинская партия Германии (MLPD). Как заметная политическая сила они исчезли. Однако марксистско-ленинская идеология 1970‑х годов всё ещё играла определённую роль в развитии автономной сцены 1980‑х годов – не всегда приятным образом.

Начало так называемого альтернативного движения в Западной Германии и Западном Берлине было основано на растущем скептическом отношении к политике, ориентированной на рабочие места. Это стало ещё более выраженным к концу 1970‑х годов. Альтернативное движение, казалось, обеспечивало путь к спасению от государственных репрессий, с одной стороны, и от интеграции в систему, с другой. Оно также предлагало возможность сочетать индивидуальную и коллективную эмансипацию – идеал, который спонтисты сформулировали ещё во времена АПО.

После провала К-групп люди искали новые формы организации. Возникло движение, преследующее своего рода «параллельную культуру», которое пыталось создать практическую альтернативу доминирующему социальному порядку. Оно было наиболее сильным в устоявшихся центрах радикальных левых, особенно во Франкфурте-на-Майне и Западном Берлине.

Вначале многие из альтернативных проектов рассматривали себя как повседневные структуры поддержки общей политической борьбы: левые книжные магазины, бары, кафе, типографии и т. д. Однако был и сильный «утопический» элемент: все эти проекты должны были служить наглядными примерами будущего социалистического общества, созданного посреди капитализма. В этом смысле начало альтернативного движения было тесно связано с автономным импульсом отказа от наёмного труда и сопротивления в повседневной жизни.

Альтернативное движение развивалось в «объективных условиях» экономических кризисов. Это привело к ряду проблем и противоречий. Неприятие отчуждённых и репрессивных социальных структур часто оборачивалось индивидуалистической и циничной самомаргинализацией. В то время как значение мелкого производства и распределения товаров в самоуправляемых проектах идеологически преувеличивалось, реальная политическая значимость альтернативного движения становилась всё слабее и слабее. Термин «альтернативная экономика» вскоре стал функционировать в первую очередь как ярлык для капиталистической рыночной ниши. Невероятно дорогие органические яблоки или биодинамическая морковь также подпитывали зарождающуюся «идеологию здоровья» – ещё один капиталистический бонус. Короче говоря, экономическая объективность взяла верх над индивидуальным сознанием. К концу 1980‑х годов большинство альтернативных проектов были прочно интегрированы в капиталистическую структуру.

Автономные круги всегда формулировали сильную критику иллюзий альтернативного движения. Они подчёркивали, что отказ от буржуазного общества не является убедительным, если его социальный фундамент не является с вызовом. Альтернативное движение забрало бунтарей с фабрик и улиц и заперло их в гетто. Оно также добавило идеологически завуалированную самоэксплуатацию к эксплуатации со стороны капитала. Однако эта критика, сформулированная задним числом, остаётся «объективистской» и не учитывает исторические обстоятельства середины 1970‑х годов. Более того, она упрощает сложный феномен. Остаются альтернативные проекты, основанные на принципах автономии, самоорганизации, подлинного выражения потребностей и интересов. Они понимают себя как лабораторию настоящей контркультуры и основу для отказа от капиталистического перфоманс-общества. Карл-Хайнц Рот сказал:

«То, к чему в конечном итоге стремится любой искренний социальный революционер, в настоящее время можно предвидеть только в самых основных формах: общая собственность, эгалитарный доход, как можно меньше обязанности работать и как можно больше самоопределения, преодоление гендерных противоречий, распад нуклеарной семьи, децентрализованное самоуправление без бюрократии и государственной структуры, альтернативные технологии и восстановление природной среды. Я убеждён, что первые прямые шаги к ним невероятно важны, потому что они являются началом: началом новых надежд, доказывающих, что однажды разрыв между ограниченными возможностями самореализации и общей социальной целью может быть преодолён».

В некоторых крупных городах альтернативные проекты позволяют людям и по сей день организовывать большую часть своей повседневной жизни в пространствах солидарности и относительной свободы. Когда в начале 1980‑х годов альтернативное движение подверглось резкой критике со стороны движения сквоттеров Западного Берлина, оно по-прежнему обеспечивало экономическую основу движения. Более того, некоторые альтернативные проекты продолжают функционировать как плацдармы для более широкой политической борьбы.

Между средой Спонти 1970‑х годов и городскими партизанскими группами «Фракция Красной Армии» (Rote Armee Fraktion, RAF), «Движение 2 июня» (Bewegung 2. Juni) и «Революционные ячейки/Красная Зора» (Revolutionäre Zellen/Rote Zora, RZ) существовали тесные связи, но они не были лишены противоречий.

Появление спонтистов и вооружённых групп было связано с упадком внепарламентской оппозиции как массового движения, с репрессиями, которым подверглась АПО, и с частичной интеграцией активистов АПО в систему. Вооружённые группы очень чётко поставили вопрос о власти: если вы пропагандируете революцию, вы должны прибегнуть к организованному массовому насилию и вооружённой борьбе. Личная целостность и идентичность были центральными аспектами при принятии решения о вступлении в вооружённые группы. Поступая таким образом, человек закрывал все чёрные ходы для тайного бегства от политической активности. Отступление и отставка больше не были вариантами. Однако моральные аспекты, подразумеваемые при взятии в руки оружия, также делали выбор политической борьбы более ограниченным. К этому добавилась государственная репрессия. Все левые оказались под сильным влиянием постоянно усиливающихся репрессий в отношении леворадикальной политики после деятельности вооружённых групп в 1970‑х годах.

Вначале РАФ явно пыталась связать свои действия с воинственной низовой политикой АПО. Коммюнике после освобождения Баадера было ярким примером. Вскоре, однако, группа заявила, что невозможно сочетать массовый активизм с партизанской борьбой. Примерно в то же время, когда появились К-группы, РАФ также стала использовать авторитарные марксистско-ленинские принципы работы с кадрами. Это вызвало раскол между РАФ и антиавторитарными спонтистами, которые отвергали все понятия о лидерстве.

Своими антиимпериалистическими действиями в мае 1972 года – например, нападением на штаб-квартиру армии США в Гейдельберге – РАФ проверил свои отношения с К-группами, которые они разделяли с К-группами общее наследие АПО. Однако большинство бывших камрадов АПО дистанцировались от этих акций. Отсутствие солидарности и трусость, с которыми столкнулась РАФ, привели к новой ориентации внутри группы. Теперь в центре внимания стала глобальная антиимпериалистическая борьба. РАФ рассматривал себя в качестве «первой мировой» ветви национально-освободительных движений на «трёх континентах» (Африка, Азия, Латинская Америка).

В 1972 году практически всё поколение основателей РАФ находилось в тюрьмах. Тюрьмы стали новыми районами агитации. Члены RAF особенно активно боролись против одиночного заключения, которое они называли «пыткой изоляцией» [Isolationsfolter]. Их главным требованием было совместное содержание [Zusammenlegung] для всех заключённых RAF. Чтобы продемонстрировать свою приверженность, заключённые RAF провели несколько голодовок.

С 1975 по 1977 год новые члены RAF пытались несколькими акциями освободить своих товарищей из тюрьмы. Однако «Свободный партизан» распался после неудачного «Наступления 1977 года», которое включало акции против влиятельных лиц, таких как Зигфрид Бубак, генеральный прокурор Германии, Юрген Понто, председатель банка «Дрезднер», и Ханнс-Мартин Шлейер, президент Конфедерации объединений немецких работодателей.

Движение 2 июня в 1972 году представляло себя как «городская партизанская организация, состоящая из нескольких автономных групп». В отличие от РАФ, его политика была направлена в основном на противоречия в самих индустриализированных странах.

Движение 2 июня базировалось в Западном Берлине, где оно организовало ряд успешных и популярных акций, включая ограбление банка с раздачей зефира в шоколаде. Похищение видного члена ХДС Петера Лоренца привело к освобождению ряда заключённых товарищей. Однако к 1976 году группа сильно ослабла из-за арестов большинства её членов. В итоге Движение 2 июня разделилось на две фракции: одна придерживалась антиимпериалистического курса РАФ, а другая делала упор на социально-революционный активизм.

Концепция революционных ячеек и женской партизанской организации «Роте Зора» была схожа с подходом «низовой партизанской организации» Движения 2 июня. В 1981 году некоторые члены организации размышляли об этапе основания Революционных ячеек и их подходе к боевой борьбе:

«В 1973 году, когда первая революционная ячейка взяла на себя ответственность за акцию, мы рассматривали себя как отправную точку массового движения, которое охватит различные слои общества. Для нас было много признаков, которые оправдывали эту уверенность. Волна забастовок на таких заводах, как Hoesch, Mannesmann, John Deere и Klöckner, указывала на новые формы и цели борьбы на рабочих местах в Германии. На заводе Форда в Кельне вырисовывались контуры многонационального и автономно организованного рабочего класса. Во многих районах произошли волнения. Молодёжное движение выступало за создание самостоятельных молодёжных центров даже в самых маленьких городах. Движение скваттеров доказало готовность людей брать то, что им нужно. Формы сопротивления, которые раньше считались сугубо личными, были политизированы, например, воровство в магазинах или бесплатный проезд в общественном транспорте. Женское движение быстро превратилось в мощную социальную силу, примером чего стала общенациональная кампания против «параграфа об абортах» 218 в 1975 году…… Концепция вооружённой борьбы казалась возможностью поддержать эти тенденции. Действия, проводимые подпольными автономными группами, должны были стать первыми шагами в направлении непрерывной атаки против структур господства. Наша цель заключалась в организации «контртеррористической силы» в небольшие автономные подразделения, которые будут работать, бороться, взаимодействовать и защищать как элементы массового движения. Когда будет достаточно отрядов, партизаны сами станут массовым движением (Revolutionärer Zorn, № 1, май 1975)».

Интересно отметить, что Революционные ячейки никогда не получали того общественного внимания, которое получал РАФ, институционализированный враг западногерманского государства.

Слабость левых была и остаётся в их неспособности раскрыть тонкие механизмы господства и противостоять им с помощью подрывных стратегий. Недовольство было важным элементом «массового успеха» TUNIX. Но это не только недовольство состоянием Западной Германии (которое широко распространено среди населения, по крайней мере, под поверхностью), но и предлагаемые стратегии изменений. Возникла необходимость объединиться с другими людьми, которые чувствуют то же самое.

Лично мы также были недовольны поведением многих из нас. Мы считали отрицанием своей идентичности отстранение от действий товарищей или стратегические уступки общему политическому климату. В этом смысле, вероятно, был момент неповиновения в нашем призыве к TUNIX; чувство «прямо сейчас мы должны быть особенно радикальными». Наша идентичность – это идентичность радикальных левых. Если мы отрицаем это, остаётся только цинизм.

Это настроение было выражено и на заключительном марше митинга. Вот описание из буржуазной Tagesspiegel (29 января 1978 года):

«Впервые за многие годы демонстрация в Берлине переросла в насилие. Когда толпа из примерно пяти тысяч человек собралась, чтобы завершить трёхдневное собрание TUNIX в Технологическом институте, в полицию были брошены бомбы с краской у женской тюрьмы на Лертерштрассе и булыжники у здания суда на Турмштрассе Моабита. Среди протестующих были спонтисты, городские индейцы и другие неорганизованные левые. Они приехали из Берлина, Западной Германии и Западной Европы».

Свастики и руны СС были нарисованы на автомобилях «правшей». Американский дом на Харденбергштрассе был обстрелян камнями. Огромный немецкий флаг с надписью «Modell Deutschland» был протащен по улицам города грузовиком со звуком. На углу Курфюрстендамм и Иоахимсталерштрассе флаг был сожжён под наблюдением полиции и прохожих…… Анархисты несли транспаранты «Штаммхайм повсюду», «Прочь грязь!» и «Мерзость!». На домах вдоль маршрута марша были нарисованы граффити, например, «Освободите печатников Агита» [Агит был коллективом печатников-радистов] и «Анархия возможна». Возле нескольких тюрем протестующие скандировали: «Освободите заключённых!».

Организаторам TUNIX удалось мобилизовать от пятнадцати до двадцати тысяч человек в течение месяца. Это доказало, что радикальные каналы связи и информации всё ещё не иссякли. TUNIX стал пиком движения немецких спонтистов. Хотя Спонти доказали свою способность организовать массовое мероприятие вскоре после немецкой осени, после встречи сформировалась реальность «Двух культур».

Термин «Две культуры» пришёл из Италии, где он возник в ходе конфликта между движением «Автономия» и Коммунистической партией. В Западной Германии он был впервые использован в качестве пропагандистского термина членами СДПГ, которые разрабатывали новые стратегии интеграции радикальных левых. Намерением было включить, и тем самым умиротворить, сопротивляющиеся и автономные импульсы зарождающегося альтернативного движения в официальный «политический дискурс». Альтернативная культура должна стать «социальной лабораторией», «испытательным полигоном» для культуры большинства. Тогда социал-демократия сделает самые инновационные импульсы выгодными для современного буржуазного общества. К сожалению, идея «двух культур» была также решительно принята частью сцены Спонти, которая казалась плоской от этого признания сверху. Этот термин также укрепил иллюзию, что можно оставить позади «культуру капиталистического большинства», предаваясь «альтернативной контркультуре».

В 1978—80 годах в Западном Берлине и Западной Германии появилось беспрецедентное количество альтернативных экономических проектов; тенденция, развившаяся после борьбы за жильё во Франкфурте, стала общенациональной. Западный Берлин превратился в тайную столицу альтернативного движения. По данным опроса 1979 года, около ста тысяч человек в городе причисляли себя, по крайней мере в широком смысле, к альтернативной сцене.

Однако процесс интеграции альтернативной сцены в систему был далеко не гладким. Особенно в Западном Берлине, альтернативное движение также послужило прочной основой для радикального движения сквоттеров, возникшего в 1979—80 годах. В 1981 году, после волны оккупаций, был организован съезд TUWAT [tu was, «сделай что-нибудь»]. Среди прочего, были предприняты попытки связать теории итальянского движения автономии с местной борьбой за жилье. Это был лишь один пример преемственности радикальной истории.

С 1980 по 1983 год в Западном Берлине и Западной Германии наблюдался неожиданный подъём новых общественных движений. Отчасти эти движения возникли на основе альтернативного движения – по крайней мере, в тех городах и регионах, где оно ещё сохраняло контркультурную целостность. Они также развились из некоторых кампаний по отдельным вопросам (антиядерные, сквоттинг, Startbahn-West, мир), которые расширили их политическую перспективу. Наконец, они были вызваны европейскими социальными бунтами 1980—81 годов, особое влияние оказали события в Цюрихе и Амстердаме. Буржуазные социологи и журналисты регулярно говорили о «молодёжных бунтах», что вводило в заблуждение. Большинство действующих лиц восстали не из-за своей «молодости», а из-за глубокой социальной и политической неудовлетворённости. Термин «молодёжный бунт» также игнорирует политическую историю событий. Без многолетней политической организации так называемый молодёжный бунт выразился бы в спорадических вспышках ошибочной юношеской воинственности, а не в акциях против атомных электростанций и аэропортов, протестах против жилищной политики и т. д. Многие старшие товарищи отреагировали на восстание с удивлением, поскольку они предполагали, что после немецкой осени больше не увидят уличной воинственности такого рода.

Внутри Новых социальных движений сформировалось автономное крыло: боевое, состоящее в основном из молодых активистов. Они находились под сильным влиянием тогдашней установки «Нет будущего», противостояли буржуазным нормам контроля и господства и превратили свои собственные нужды в центральный политический вопрос. Так называемые общие собрания [Vollversammlungen] заменили университетские собрания 1960‑х и 1970‑х годов в качестве центральной формы коммуникации. Общие собрания создали пространство вне буржуазной общественности для обсуждения политических целей и стратегий. В этой главе будет описана история Autonomen в первой половине 1980‑х годов, особенно в связи с Новыми социальными движениями.

Новые социальные движения пытались найти решения социальных и политических конфликтов, охвативших западные капиталистические государства с середины 1970‑х годов. В конце 1970‑х годов леволиберальные учёные и студенты использовали этот термин для обозначения продолжения студенческого бунта 1968 года. Однако Новые социальные движения находились под сильным влиянием взглядов среднего класса. В академической оценке Новых социальных движений Партия зелёных часто рассматривалась как успешное политическое проявление низовых течений, подчёркивался «модернистский» импульс Новых социальных движений и их вклад в «смену ценностей». На самом деле, некоторые представители ядерной мафии были благодарны за антиядерные движения, так как оно помогло предотвратить или отложить проекты, которые были неперспективны. Более того, даже директора электростанций любят вести здоровый образ жизни, покупать в магазинах мюсли и есть полезную биодинамическую пищу. В некотором смысле, Weltgeist исследований Нового социального движения смог объединить ранее противоположные политические идеи в новом социал-демократическом «Проекте современности» дядюшки Хабермаса. В зелёно-альтернативном полумраке такие термины, как «классовая борьба» или «империализм», казались устаревшими и неактуальными. Важными были «качественные потребности», «участие» и «управление». Учёным даже удалось убедить многих людей, что воинствующая антиядерная борьба Брокдорфа и Гронде, с их сильным антикапиталистическим и антиавторитарным подтекстом, была вызвана ничем иным, как «провалом коммуникации» и «отсутствием участия» в планировании системы энергоснабжения, которая в итоге оказалась очень эффективной и выгодной для всех. Неважно. Не наша проблема, если некоторые учёные считают «Автоном» ничем иным, как «вызовом» альтернативному движению, возникшему на основе «новых взглядов». Это лишь доказывает, что некоторые учёные очень мало знают о том, в чём они должны быть экспертами. Но хватит полемики.

Новые социальные движения тесно связаны с фордизмом, капиталистической структурой, которая определила большинство западных стран после Второй мировой войны. Фордизм характеризуется отчуждающим массовым производством (олицетворением которого являются конвейеры автомобильных заводов), массовым потреблением и политическим, а также правовым регулированием классовых конфликтов. Институционализация классовых антагонизмов также означает, что переговоры обычно происходят вне сферы производства, особенно в Западной Германии. В этом контексте термин «Новые социальные движения» пытается объяснить состав, потенциал и значение низовых движений, которые неожиданно возникли в то время, когда в стране практически не было открытой классовой борьбы. Антиядерное движение, например, сформировалось в сфере воспроизводства и имело очень сложную классовую структуру. В течение некоторого времени оно оппозиционировалось официальным рабочим движением, особенно в атомной и энергетической промышленности, где реформистские профсоюзы ДГБ мобилизовали квалифицированных рабочих в решительно проядерные кампании.

Хотя многие активисты принадлежали к среднему классу, они были очень открыты для эгалитарных структур и антикапиталистических целей. Правда, некоторые лоббистские группы (например, крупные фермеры в отношении антиядерного движения) использовали открытость Новых социальных движений в своих интересах. В конце концов, многим людям все равно, кто поддерживает их в борьбе, которую они считают важной.

Некоторые левые участвовали в борьбе против атомной электростанции только ради популярности. Однако это ни в коей мере не умаляет политического значения этих движений. Это лишь показывает, насколько сложным может быть преодоление определённых культурных барьеров в общественных движениях. Товарищи из Красной помощи Западного Берлина сделали очень поучительное заявление в 1973 году после того, как К-группы подвергли критике появление Bürgerinitiativen (BI), «гражданских инициатив»:

«Жёсткий антиревизионизм и исключительная концентрация на пролетарской организации привели к тому, что левые потеряли связь с реальностью. Левые полностью игнорировали конфликты в сфере воспроизводства. Появление БИ сделало это очевидным. Однако проблема может быть не только в незаинтересованности. Ликвидация антиавторитарных движений означала, что два важных аспекта политического праксиса были утрачены: низовой активизм в соседних районах и на рабочих местах (часто высмеиваемый как «дилетантизм») и прямое действие (часто высмеиваемое как «спонтанность»). Ни один из этих аспектов не считался полезным для организации рабочего класса; вместо этого они считались выражением мелкобуржуазной культуры. Жёсткое использование классовой идентичности делегитимизировало антиавторитарные движения и свело их протагонистов к представителям их социального происхождения. Это произошло даже несмотря на то, что антиавторитарные движения, по сути, преодолели классовые различия благодаря общим массовым действиям…. Согласно левой критике БИ, красноречивые и конкурентоспособные активисты среднего класса всегда брали верх. Однако такое строгое определение класса отрицает политический опыт и просто воспроизводит социологические факты. Важен не сам факт того, что представители разных классов объединяются в БИ. Важно то, как это влияет на классовую идентичность, помогает ли это преодолеть классовые различия, и как смешение классового происхождения можно сделать продуктивным в политическом плане. Задачей современного классового анализа было бы изучить, бросает ли общая борьба за конкретные интересы вызов классовым различиям (Kursbuch, № 31)».

Эти строки показывают, насколько обманчивым может быть термин «средний класс». Это проблема, которая также затрагивает радикальные левые и автономные круги. Особенно когда термин «средний класс» используется в упрощённом и уничижительном виде, он может легко скрыть классовые реалии в промышленно развитых странах. Развитие капитализма в Западной Германии принесло рост благосостояния значительной части низших классов, даже если общее распределение богатства остаётся несправедливым. В 1950‑х годах для многих рабочих стало возможным участвовать в «экономическом чуде» в такой степени, что они стали неотъемлемой частью общества потребления. Это в значительной степени способствовало дискредитации оппозиционных и коммунистических сил. Немецкий капитализм сделал классовую идентичность более подвижной, сохранив при этом буржуазную структуру господства. Это в значительной степени способствует стабильности системы. Однако это же развитие создало и новые возможности для действий: «Фордизм предоставляет все большему числу людей время и навыки, необходимые для непрерывного неинституционального действия…. Кроме того, растворение традиционных форм организации в церкви или традиционных рабочих организациях, а также рост культурных форм выражения расширяет диапазон индивидуальных действий» (Hirsch/Roth). Сильное присутствие студентов и академиков – то есть людей «среднего класса» – в радикальных левых и автономных движениях является лишь следствием этих изменений.

Не в последнюю очередь благодаря вызовам, которые они бросали классовой идентичности, Новые социальные движения всколыхнули, поставили под сомнение и бросили вызов многим аспектам существующего социального порядка и, следовательно, открыли пространство, в котором могло возникнуть автономное движение. Хотя Автономы выходят далеко за рамки Новых социальных движений, как в плане политических требований, так и в плане политической практики, они тесно связаны с ними. Термин «Новое социальное движение» также более уместен, чем термин «классовая борьба», для описания феномена автономного движения. Ссылки на класс никогда не пропадали («Борьба за жильё – это классовая борьба!»), но они часто казались надуманными и никогда широко не использовались.

Антиядерное движение в Германии стало ответом на новую энергетическую политику, которая последовала за так называемым нефтяным кризисом 1973 года. Атомная энергия приветствовалась как новое решение энергетического кризиса, и атомные электростанции планировались в сельских регионах как дешёвые и продуктивные опоры энергоснабжения Германии. Крупные корпорации планировали масштабные программы индустриализации, включая сталелитейные заводы и фармацевтические фабрики. Большое внимание уделялось развитию экологически слабых регионов, таких как Унтерельбе и Оберрайн. Перед лицом ужасающего сценария «новых Рурских долин» в пограничном треугольнике Франции, Германии и Швейцарии сформировалось первое широкое народное движение протеста. Строительство нескольких атомных электростанций удалось предотвратить благодаря оккупации строительных площадок – например, в Уайле в Баден-Вюртемберге.

Сопротивление в Уайле достигло своего пика после штурма и захвата строительной площадки в феврале 1975 года, когда тридцать тысяч человек приняли участие в марше протеста. Масштабы сопротивления застали государство врасплох. Полицейские подразделения, размещённые на стройке, были отозваны. Среди властей распространилась паника. Министр-президент Баден-Вюртемберга Ганс Фильбингер, старый нацист, сказал: «Если этому примеру последуют другие, вся страна станет неуправляемой!». Место оставалось занятым до тех пор, пока решением конституционного суда строительство не было приостановлено окончательно, а власти пообещали амнистию всем протестующим.

Антиядерные конфликты в регионе Оберрайн в основном велись консервативными, порой даже реакционными, защитниками окружающей среды.

Радикальные левые стали играть важную роль в антиядерной борьбе, когда возникло движение протеста против запланированного строительства атомной электростанции в Брокдорфе в районе Унтерельбе, ещё одной развивающейся территории недалеко от Гамбурга. Множество деревень было разрушено, а их жители «переселены», как это называют технократы; говоря более простым языком, тысячи людей были насильственно переселены, чтобы освободить место для строительства фармацевтических заводов и атомных электростанций. Когда планы строительства ещё одной атомной электростанции в районе Брокдорф-Вевельсфлехт были обнародованы, была основана организация Bürgerinitiative Unterelbe Umweltschutz (BUU). Затем последовали аналогичные инициативы, дошедшие до самого Гамбурга.

30 октября 1976 года состоялась первая демонстрация с участием восьми тысяч человек. Часть запланированной строительной площадки была оккупирована. После наступления темноты оккупанты были жестоко разогнаны полицией. 14 ноября в Брокдорфе состоялась вторая демонстрация. На этот раз в ней приняли участие сорок тысяч человек. Впервые в истории Западной Германии на демонстрации были задействованы подразделения Федеральной пограничной охраны. Это стало возможным благодаря чрезвычайным законам, принятым в 1968 году. Протестующим всё же удалось разобрать длинные участки забора безопасности. В итоге полиция атаковала и разогнала демонстрацию газовыми гранатами, выпущенными с вертолётов.

Однако тактика запугивания не сработала. После вмешательства полиции антиядерное движение быстро выросло, и по всей стране возникли акции против ядерной программы. Несколько строительных площадок были взяты штурмом, а протестующие вступили в ряд столкновений с полицией. Движение смогло объединить сопротивление местного населения с концепциями воинствующей массовой борьбы.

Самым крупным автономистским движением 1986–1988 годов была акция против саммита МВФ и Всемирного банка в Западном Берлине. Она характеризовалась рядом внутренних конфликтов, и не в последнюю очередь вопросом о патриархальных структурах внутри движения. Так и не удалось найти общую почву для сильной и единой мобилизации. Лозунг «Остановить саммит» казался радикальным. Однако многие были не против попытаться «остановить» саммит, когда он уже начался, а не до его начала.

Кампания также выявила сильные региональные различия между автономными группами. В некоторых городах автономы работали вместе с различными фракциями левых, в то время как автономы в Западном Берлине отказывались сотрудничать с «реформистами». Для многих активистов за пределами Берлина значение саммита МВФ также было в основном символическим. В Берлине ожидалось присутствие четырнадцати тысяч приспешников МВФ и огромного полицейского аппарата. В Западной Германии непосредственное влияние саммита МВФ и политики МВФ в целом было довольно ограниченным. В конце концов, в сентябре 1988 года прошли различные региональные акции протеста (в Ноймюнстере, Гамбурге, Вуппертале, Франкфурте, Штутгарте, Мюнхене и других городах) наряду с амбициозными «Днями действий» в Западном Берлине.

Дни действий имели впечатляющую программу и завершились «Международным революционным маршем» с участием восьми тысяч человек. Хотя это можно считать успехом, сам саммит МВФ так и не был поставлен под реальную угрозу, что резко контрастировало с амбициями «Остановить саммит». Независимо от того, использовались ли различные формы организации и мобилизации могли бы привести к другим результатам – вопрос открытый. В любом случае, Дни действий показали, что силы безопасности далеко не контролировали весь город во время саммита – предположение, которое сделали многие активисты. Из этого можно только извлечь уроки.

Эта глава включена в книгу только по одной причине: 1989 год ознаменовал собой конец (Западной) Федеративной Республики Германии, страны, основанной всего сорок лет назад западными союзниками. Это было выдающимся событием для революционеров: внезапно государство, с которым многие годы боролись и которое отвергали, просто исчезло. И произошло это таким образом, который ещё несколько месяцев назад никто не считал возможным. Однако даже в политике иногда всё происходит быстро и не так, как вы ожидали. Из того факта, что любого, кто в начале 1989 года предсказал бы скорый конец Западной и Восточной Германии, назвали бы сумасшедшим дураком, можно извлечь важный урок: а именно – больше внимания обращать на мнения сумасшедших дураков.

Деятельность «Автономов» в 1989 году охватывала широкий круг вопросов. В Гамбурге образцовый товарищ Фриц, редактор автономного журнала «Сабот», был приговорён к одному году тюрьмы по § 129а [ «членство в террористической организации»] из-за дурацкого дела о законе о печати. Проклятье! В Эссене десять тысяч человек вышли на марш за немедленное освобождение Ингрид Штробль. Тем временем Autonome и анти-импы поддержали двухмесячную голодовку заключённых RAF, которые всё ещё боролись за совместное содержание (голодовка была отменена, когда двое заключённых были близки к смерти, в очередной раз не добившись от государства никаких серьёзных уступок). Сильное и полное молодёжи движение «Антифа» возникло после успеха на различных выборах правых «Республиканцев». Мигранты в третьем поколении основали первые независимые организации. И точное значение термина «автономия» по-прежнему обсуждалось, теперь всё чаще в связи с «антифашизмом», «расизмом» и «антисемитизмом».

В Кройцберге и Нойкёльне во время второй демонстрации «Революционного 1 мая» произошли серьёзные столкновения между протестующими и полицией, а также «пролетарский шопинг». Эти события заставили тех немногих представителей левоальтернативного среднего класса, которые ещё не дистанцировались от «Автоном», сделать это. Даже внутри автономного движения не все были довольны беспорядками, несмотря на победу над полицейскими благодаря превосходной тактике уличных боёв. Товарищи критиковали «холодное технологическое исполнение» беспорядков и отсутствие иронии, страсти и смеха. Тем временем в Гамбурге Сенат всё ещё посылал полицию преследовать жителей Хафенштрассе. Это привело не только к нескольким демонстрациям солидарности, но и к тому, что одному из членов Сената сломали нос.

Возможно, все так бы и продолжалось, если бы внезапно не рухнула Берлинская стена. И тогда ничего не осталось прежним. Вместе с остальным населением Западной Германии, с которым у них было так мало общего, автономы протирали глаза, не понимая, чему именно они стали свидетелями. В конце концов, пришло время задать главный вопрос: «Что теперь?». Было ясно, что вставать на защиту исчезающих национальных государств не очень-то автономно. Но можно ли было сделать что-то ещё?

Ввиду очевидной важности событий была спешно организована демонстрация на Курфюрстендамм. Всего через несколько дней после разрушения стены десятки тысяч восточных немцев, восхищавшихся блестящим потребительским китчем Курфюрстендама, были таким образом угощены демонстрацией западноберлинских автономов, которые достаточно дружелюбно приветствовали их лозунгами.

В зале царила суматоха, и я слышала, как люди снова и снова кричали: «13 лет – это слишком много! Свободу всем политическим заключённым! Свободу Инге!» Конечно, это слишком много, но в тот момент я не могла это измерить. Вся жизнь (плюс восемь лет грядущего заключения) стояли передо мной до этого приговора, и поэтому облегчение погасило моё затаённое дыхание. Пожизненное заключение плюс восемь лет требовало федеральное обвинение, так что 13 лет – это тяжёлый, ужасный срок, но конечный. Худшее уступило место плохому.

Как я подсчитала, это будут годы, которые мне придётся пережить в уголке мира, который не создан для жизни, но в котором я хочу выжить. Из которого я хочу выйти, когда бы то ни было, духовно целой, физически и эмоционально здоровой, чтобы вернуться в мир, чтобы снова иметь возможность свободно принимать решения и действовать. До этого дня, однако, «пуговицы, украшения и краска будут сметаться с моей одежды мётлами…».

До тех пор я, возможно, больше не смогу ощущать мир снаружи, или буду ощущать его только как странный процесс, который меня больше не касается. К тому времени я проиграю и выиграю бесчисленные битвы против потери моей внутренней свободы. К тому времени я напишу свою книгу. Я ещё не могу знать, как я буду выглядеть, когда выйду из стен тюрьмы.

Инге Фитт во время освобождения из тюрьмы

Характеристика тюрьмы – это не только решётка перед окном, не только стены, ограждающие нас, даже если это может показаться таковым тем, кто находится снаружи, потому что они наиболее очевидны. Это лишь внешние маркеры тюрьмы, показывающие её пространственное измерение.

Суть заключения заключается в её силе соблазна над нами. Мы неизбежно и постоянно находимся в её власти. Оно приседает на нас, всегда держится рядом с нами.

Оно экспроприирует нас до костей, сближается с нами, как хочет, игнорирует нас, как хочет, пристаёт к нам глупо и самодовольно, даёт нам необходимое для жизни в функциональных дозах. Оно постоянно стремится регулировать и контролировать нас. Каждое действие по отношению к нам, каждый необходимый поворот к нам, независимо от того, запрет это или разрешение, является принудительным регулированием, соглашением. Наша жизнь проходит по одним и тем же правилам и формам изо дня в день. Мы – объекты задержания, сделанные безопасными и административно управляемыми. Мы нелюди, наша собственная рациональность и индивидуальность поставлены под сомнение и должны быть взвешены, мы должны принять любую неразумность, навязанность и разочарование, которые появляются и называются правилом.

Тюрьма считает послушание добродетелью, а любой проблеск самоутверждения – неподчинением. Бесчеловечность тюрьмы заключается не в том, что мы отделены от общества в целом и заключены в отдельную местность, а в том, что мы отчуждены и порабощены во всём. Каждый день, каждый час. Наше существование – это борьба за выживание против цикла слепоты, против ползучей социальной, эмоциональной и духовной группировки.

И всё же у нас есть жизнь. Тем не менее, мы постоянно ищем и находим возможности для удовлетворения своих потребностей. Инстинкт самосохранения силён, нарушает запреты и правила. Он движется в своих собственных катакомбных системах.

У меня есть опыт, я знаю, что такое тюремное заключение, меня уже третий раз сажают в тюрьму. И всё же на этот раз это другая, окончательная история. В 1972 и 1975 годах не было этого ощущения окончательности утраченной свободы, упущенных возможностей, не было уверенности в том, что придётся долгие годы организовывать жизнь в этом бесплодном, скудном царстве серых стен. В то время существовали политические связи, энергия и надежды снаружи и внутри.

Романтизм и революционная поэзия, которые высвобождали наши силы и воображение, и которые дважды позволили мне вырваться из плена.

Но теперь, в это время громко и тихо умирающих альтернатив, угасающих видений, теперь, когда мы должны похоронить наши мечты о другом, лучшем мире, наши идеалы «так глубоко, что собаки не смогут добраться до них, пока мы не откопаем их снова и не откроем их новой изменившейся реальности», теперь для меня настоящее стало стратегией выживания под тяжёлым пурпурным ковром победителя этого времени.

Поэтому я начинаю записывать свою историю как часть стратегии выживания, хотя иногда я спрашиваю себя: кто, когда я выйду на свободу, будет по-прежнему интересоваться тем, чего мы когда-то хотели? Почему ГДР была нужна и важна? Но неважно, я также пишу против своего собственного загрязнения.

Если нет сопротивления, то нет и истории, а есть лишь неуклонный процесс внутреннего упадка общества. История – это не действия правителей, это результат борьбы сил друг с другом и друг против друга. Сопротивление всегда подавляется, криминализируется и преследуется, потому что оно посягает на ценности и законы власти. Но без сопротивления нет прогресса. Общество загнивает и огрубевает, оно гибнет духовно, морально, культурно, развивается злоба и мания величия. Германия – это история проигранных революций и побеждённого сопротивления. Подобно несокрушимому стальному тросу, консервативное шовинистическое правление тянется сквозь века, сопротивляясь любым революционным преобразованиям. Милитаризм, расовая мания, две мировые войны, ликвидация ГДР и непрерывное стремление к мировой власти свидетельствуют об этом.

Федеральная конституция свидетельствует об этом.

История сопротивления этому была и остаётся необходимой и образцовой.

Необходимой и образцовой, но в то же время и ущербной, ничтожной и вечно в меньшинстве.

Кто сегодня ещё сомневается в легитимности крестьянских восстаний? Разве Томас Мюнцер не был выслежен и убит как преступник, предан и выдан церковью? Даже его правящие современники не могли смотреть на его борьбу иначе, чем с отвращением.

«Терроризм» в Федеративной Республике Германии и в других западных государствах также был отчаянным восстанием против разрушительного и бесперспективного капиталистического государства. Я участвовала в этом восстании и имею право говорить о нём так, как я думала и чувствовала в то время. Должно ли пройти несколько поколений, прежде чем появится подлинная контр-история? Должна ли я рассказывать свою историю «критически» и не могу ли я просто рассказать, как это было для меня, для нас? Мне должно быть позволено разделить ту провидческую преданность, то глубоко убеждённое чувство жизни, с которым мы вели партизанскую борьбу, независимо от более холодного и критического понимания моего нынешнего опыта. Невзирая также на превознесение в кругах, считающих капиталистические ценности, законы, мораль универсальными и их господство заслуженным.

Мне приходится преодолевать дистанцию, чтобы помнить и сопереживать моему тогдашнему убеждению в необходимости радикальных действий, но она не так велика, как моя дистанция от капиталистического смысла жизни. Моя история имеет свои причины и своё оправдание в политических и социальных событиях того времени. В то же время это и выражение дикой субъективности. Это часть истории поколения и в то же время индивидуальное выражение моего собственного освобождения от отчуждённого, подчинённого и нелюбимого существования в неприемлемой системе.

Моя жизнь не годится в качестве морального указателя. Я не могу извлекать политические афоризмы из своих поражений. Те, кто восстаёт против капитализма, будут искать примеры для подражания в истории, как это делала я. Ошибки всегда будут собственными, а не ошибками образцов для подражания. Каждая эпоха порождает своё собственное сопротивление и свои собственные ошибки. Моя книга не является мессианской. Я пишу, чтобы остаться в живых за стенами.

Тюрьма – не самое лучшее место для бесцеремонного рассказа о себе и условиях отбывания наказания. Непоколебимая тюремная система оказывает неослабевающее давление и подрывает уверенность в себе своим бюрократическим насилием. Она крадёт моё время. Её жёсткий ритм разрушает день, оставляя мне лишь небольшие отрезки времени, чтобы сосредоточиться на себе. Она навязывает мне свою логику. Большая часть моего дня уходит на защиту и борьбу с этой машиной, этим незаменимым аппаратом, в котором я застряла, который занимает меня днём и ночью.

Он занимает и борется со мной день и ночь своим безжалостным функционированием, которое замедляет мои движения, контролирует мои шаги, искажает мои мысли и взгляды, лишает меня желания следующего дня, которое заставляет признать себя своим колесом правил, предписаний, контроля, бессмысленных приказов и наблюдения, короче говоря: которое давит на меня как на заключённого своей авторитарной властью надо мной.

Писательству нужна свобода, а здесь её нет. Я вынуждена удерживать то, что от меня осталось, и сжиматься от горечи и ярости, чтобы не потерять связь с людьми, связанными со мной. Я должна сохранять прошлое живым, писать, чтобы не погибнуть, потому что только из него я могу узнать, какие жизненные силы могут пробудиться через революционные видения и действия.

В тюрьме каждый акт возвышения – это акт жизни и поэзии. Но даже это сияние первых лет гасится холодными камнями. Монотонность тюремного мира, как пепел, просачивается между всеми строительными и глубокими чувствами, делает внутреннее движение однообразным, вялым, теряющим себя, делает мысли тяжёлыми и приручёнными. Это однообразие покрывает все воспоминания, как серое одеяло, и высасывает из них размеренность. Необходимые вспомогательные средства, информация, факты, даты, время не находятся в свободном доступе, подвергаются цензуре или не разрешены. Я не могу обмениваться мыслями, я не могу обмениваться идеями. Общение – это состояние исключения. Несмотря на эти препятствия, я хочу записать свою и нашу историю. Это моя защита от угрозы самоуничтожения в пустых годах плена. Это также защита наших мотивов, с которыми я боролась. Их утверждение жизненно важно для будущего человечества.

Я родилась во время войны. Это было 12 января 1944 года, и Европа страдала под властью немецкого фашизма. Военная экономика довела низшие слои населения до голода, и я тоже была вынуждена голодать как полуголодный маленький червячок. Не желая и не решая, жить мне или умереть.

Обстоятельства моего рождения и первые годы моей жизни до тех пор оставались скрытыми от меня, и только здесь, в уединении тюремной жизни, во мне проснулся интерес к тому, как я появилась на свет. Меня никогда особенно не интересовал вопрос о моём происхождении и обстоятельствах детства, потому что в моей жизни не было ситуаций, в которых было бы важно узнать об этом. В детстве я спрашивала о матери и отце, потому что их отсутствие ставило меня в положение аутсайдера по отношению к другим детям. «Ты сирота», – сказали мне. Это был отказ от моих прав, потребностей и ожиданий. Будучи подростком, я хотела больше не иметь ничего общего со своим детством и забыть его. В политическом активизме оно не имело для меня никакого значения, а в ГДР о нем лучше было не думать, чтобы избежать столкновения между моим реальным и придуманным прошлым.

Даже день моего рождения долгое время оставался неясным. В одних документах говорится о втором, в других – о двенадцатом января. Написание моего имени было столь же произвольным. Неудивительно, что меня ничто не связывало с этими датами и что я часто и легко их меняла.

Большинство людей беспокоятся о том, чтобы их имя сохранилось. Это их единственный след в прошлом и, возможно, в будущем, это надежда на то, что хоть частичка их самих останется.

В детстве никто не замечал моих дней рождения. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я впервые почувствовала внимание. Гораздо позже я вспомнила про свой день рождения на 15 января. Годовщина смерти Розы Люксембург.

Из детства я вынесла образ золотых пшеничных полей, запах свежескошенных лугов, запах лесной подстилки в любое время года, жужжание и танцы насекомых под мерцающим солнцем, шум дождя в лесу.

Амис – маленький тихий городок со старыми и всегда аккуратно ухоженными рыбацкими домиками. Это самый маленький городок в Германии, по крайней мере, в Западной Германии, и расположен он в Ангельне на северном берегу реки Шлей, где она вливается в Кильский залив.

Главное здание «Jugend-aufbauwerk» расположено прямо на берегу реки. Сорок девочек из всех районов Шлезвиг-Гольштейна смогли провести здесь двенадцать месяцев в своего рода базовой подготовке к «типичным» женским профессиям. Домашнее хозяйство и уход за детьми. Помощь моего милосердного пастора привела меня сюда, это была дверь в более счастливую жизнь.

Это был чудесный год для меня, почти райский. Я очень быстро изменилась. Если раньше я приехала сюда вся измазанная, оборванная и гнилая внутри, я не могла открыть рот, не могла смотреть никому в лицо, не краснея. Теперь я стала буйной, энергичной, меня больше не мучили кошмары, я вставала и всегда была впереди.

Директриса была особенной старушкой. Отношение девочек к ней колебалось между обожанием и боязливым уважением. Её авторитет был абсолютным, но это не причиняло боли и не вызывало сопротивления. У неё был прекрасный дар обращаться с нами, девочками, в соответствии с нашей индивидуальностью, хвалить, упрекать и наставлять нас в правильном отношении к человеку и делу.

Тот, кто приходил к ней для моральной порки, выходил наполовину гордым, наполовину раскаявшимся, но всегда немного мудрее. У неё были странные методы, которые обычно приводили к тому, что любой подросток высмеивал и ругал её. Но все было не так. Например, в любой ситуации она придумывала либо поговорку, либо песню с соответствующим моральным предложением. Затем она пела её голосом дин тремоло, моргая при этом глазами. Это было немного неловко, но нам это нравилось.

Она была одной из немногих, кто использовал свой авторитет без этой примеси властолюбия и карательности. Это два типа авторитета, с которыми мы сталкиваемся и которые мы сами можем использовать: произвольный, одолженный функцией, положением и иерархией, заимствованный авторитет, жёсткий и угрожающий, в котором может скрываться всё, что угодно, глупая маленькая неуклюжесть или низкий, но самонадеянный и безжалостный характер; или другой, непроизвольный авторитет, который излучается из собственной своенравности, теплоты и компетентности, и который склонен к посредничеству и передаче своей большей мудрости.

Она скорбела обо мне чуть сильнее. Но не настолько, чтобы я была уверена в том, что займу у неё особое место. Когда все девочки были в доме, меня замечали и относились ко мне как к любой другой девочке. Но во время праздников всё было по-другому, я оставалась одна в доме, когда девочки уходили домой. Тогда она давала мне немного семейной атмосферы, приглашала меня на ужин в свои личные мечты, слушала со мной музыку и иногда брала меня в город, чтобы я занималась её личными делами. Она прекрасно понимала, как создать такие отношения, в которых я не чувствовала себя обузой, но в которых она сама всегда оставалась «уважаемым человеком» с уравновешенной близостью и дистанцией.

Общество трещало уже несколько лет.

Каждый день газеты были полны взрывных событий в Берлине. Каждый день они сообщали о чудовищных и невыносимых вещах из прифронтового города: атака с пудингом на американского президента, поджог универмага в знак протеста против войны во Вьетнаме, коммуны, уличные бои… Воинствующий радикализм овладел молодёжью. Теперь всё подвергалось нападкам и сомнению.

Всё, что навязывало нам послевоенное общество в плане содержания, ценностей и структур. Теперь гнилое, репрессивное образование и воспитание вытаскивалось на свет, гнилая правящая мораль разоблачалась, теперь угнетение обвинялось в соучастии с преступлениями фашизма, а власти объявлялись некомпетентными.

«Под мантиями – затхлость тысячелетняя!», – скандировали студенты против профессоров.

«Долой то, что тебя ломает!», – скандировали студенты на митингах.

Теперь капитализм был подвергнут фундаментальному сомнению, его стратегии эксплуатации стали видимыми, против его классовой несправедливости стали бороться. Теперь шпрингеровская пресса как организационный центр массового одурманивания и манипулирования массами, агитации против оппозиционных, сопротивляющихся сил и антикоммунизма была атакована огнём и камнями в коллективном натиске.

Теперь атаке подверглась старая элита и продолжение её старых интересов. Теперь речь шла о том, чтобы изменить те отношения, в которых человек является товаром, объектом иностранной прибыли.

Речь шла об угнетении и эксплуатации бедных стран богатыми капиталистическими государствами, о безоговорочной солидарности с освободительными движениями в Африке, Латинской Америке и Азии. На демонстрациях, на митингах она вновь и вновь звучала из тысяч горл: Солидарность с Вьетконгом! Победа в народной войне! Долой империализм! Да здравствует революция! Да, теперь все дело в революции!

И так думали не только мы, послевоенное поколение ФРГ, но и молодёжь почти всех капиталистических стран мира, которая встала либерально и восстала против войны, против угнетения, патернализма, эксплуатации слабых сильными, бедных богатыми. Мы видели себя как всемирное революционное движение, имеющее огромную возможность отрезать будущее империализма.

Поначалу я мало что смыслю в политике, но меня влечёт суматоха. В них я слышу призыв к свободным отношениям с другими народами, к сопротивлению угнетению, к справедливости, солидарности и самоопределению. Это то, что я искала в течение долгого времени. В течение многих лет я бесцельно и беспорядочно слонялась по городу, с одной стороны, желая различными способами заработать своё состояние, с другой – постоянно блуждая по пропасти ощущения бессмысленности и пустоты с вопросами о смысле и цели. У меня совсем другие желания, чем деньги, потребление, карьера и всё, что с этим связано, в плане признания, престижа, власти и авторитета.

Мои желания не до конца развиты, они немы и скрыты в отвращении к иерархии, к конформизму и подгонке под их правила жизни, которые заземляли меня и всегда сводили только с давящими людьми. Вот почему я нигде не могла долго выдержать, ни в так называемых упорядоченных условиях работы и жизни, ни в полумраке подполья. Я всегда ищу другого, которого я не знаю и не могу определить.

В мире есть только я сама, поэтому я должна узнать себя, я должна найти это сама.

Я живу на острове Зюльт и имею работу. Днём я уборщица и горничная для концерта Саротти и его компании по организации вечеринок, вечером я нахожусь в поиске чего-то нового, идеи для чего-то нового, новой любви, новой работы. Я являюсь частью и в то же время отстранена от открытой и тайной охоты и суеты, царящей на этом острове. Здесь всё либидинально и не связано между собой: деньги, бизнес, женщины и мужчины, отсутствие обязательств, иллюзии, встречи в барах, на пляже, в роскошных бутиках, удовольствие, разврат. Есть только отношения на заказ, как деловые, так и личные. Я несчастно ищу выход из своего положения и принимаю приглашение молодых людей из Берлин-Кройцберга.

Почти все улицы в Кройцберге заканчивались Стеной. В 1961 году, после возведения стены, деловой мир оставил свои фабрики и магазины в упадке, поскольку Кройцберг был для них нерентабельной мёртвой зоной. За небольшую арендную плату их теперь занимали студенты, художники, хиппи, туристы, сообщества по совместному пользованию квартирами и старомодные альтернативщики. Между ними располагались маленькие магазинчики на углу, колоритные турецкие лавки и старики, которые держались в новой среде. В нашем районе был паб Эма, простой, рудимент бывшего рабочего паба, совершенно не тронутый красками и тонами новой сцены вокруг него. Эма всегда находила для нас время и сердце, кормила и утешала нас даже поздно ночью и была тихой справочной службой по нашим любовным проблемам. Она не давала советов, она давно знала, что жизнь и мы не будем заботиться о её советах. Её лицо было похоже на руины, простоявшие века. Эма налила «Ком» и сказала: «Ну же, Мадель, это пройдёт». Она знала, о чём говорила.

Заводские цеха и цеховые квартиры отвечали нашим потребностям в совместных формах проживания гораздо больше, чем традиционные квартиры. Большие пространства, почти не структурированные, способствовали нетрадиционному, художественному или чисто целевому дизайну. Мы всегда могли построить новые временные сооружения, мастерские, студии или переговорные комнаты, или даже всё, что нам было нужно в то время. Это было время, когда мы не хотели оседать, мы были в движении, в движении, квартиры нам подходили.

Я переехала в квартиру и попала в потрепанную толпу студентов, активистов женского движения, путешественников в Индию, наркоманов… Наша магазинная квартира была совершенно невозможным местом. Никто не приходил сюда с претензией на совместные действия. Здесь мужчины и женщины встречались, чтобы поговорить о последних интересных событиях на «политической сцене», покурить хорошего дерьма, послушать последние пластинки, выпить китайского чая, может быть, вместе сходить в ЛСД-трип, или просто немного покрасоваться, чтобы быть «в теме», когда речь шла об Энди Уорхоле, Коммуне I, Че Геваре или Рави Шанкаре. Здесь не задавались вопросы времени и не пытались на них ответить, но наслаждались новыми формами игры, которые она порождала. Некоторые из дискуссий, вечеринок и сессий были обязательными, большинство из них были необязательными и весёлыми. Это был фактически дружеский круг, открытый для всех сторон, иногда даже анархисты заглядывали сюда, чтобы рассказать о последней уличной битве за кружащий косяк.

Что меня поражало в Розе фон Праунхайме, так это то, как радикально и прямолинейно она избавлялась от сексуальных клише и всегда могла сказать то, что остальные не могли заставить себя сказать. Она обладала тактом и даром не быть ни непристойным, ни обидным.

Фон Праунхайм была одной из немногих в нашем кругу с явно революционными планами и деятельностью. Не в том смысле, что она намеревалась изменить социальные условия в целом, как того требовали в то время революционные левые.

В целом, однако, почти ни у кого там не было плана, стремления к ответственности, выходящей за рамки личного благополучия. Возбуждённая суета воинственно-политического движения излучала очарование, но мы больше наслаждались драматическим звучанием вещей, чем самими вещами.

Конкретная революционная деятельность бунтарского движения поначалу играла для меня лишь косвенную роль. Я воспринимал их как источник новых идей и увлечений, в которых я переворачивалась. РАФ стал единым, компания Шпрингера всё ещё подвергалась нападкам, война во Вьетнаме была центральной темой, борьба с полицией и судебной системой становилась все жёстче. Я участвовала в демонстрациях, лекциях, собраниях и мероприятиях в университете, присоединялась понемногу везде, но с такой же вероятностью меня можно было встретить на необязательных фестивалях, в «Зодиаке», а позже в «Парке». Я делала то, что было важно для меня и что доставляло мне удовольствие.

Дискуссия: «Революционное насилие, да или нет» по-прежнему не требовала от меня ответа. Действия Движения 2 июня и РАФ были у всех на устах, но мы обсуждали их скорее как интересный запрещённый фильм. Я не чувствовал себя «призванным» принять чью-либо сторону, но мои старые рамки порядка и ориентации – работа, дом, карьера – всё ещё оставались нетронутыми, даже если они уже немного прогибались под новое содержание и потребности жизни, свободной от иерархии/самоопределения, которая стала свободной.

В конце концов, мне было уже двадцать пять лет, я бродяжничала почти во всех человеческих сферах и накопила густой шлейф неотрефлексированного опыта, который я не смогла перевести в сознание и особый личный суверенитет.

Они лишь перебрасывали меня с одной оплачиваемой работы на другую, с одного места, одного человека, одного опыта на другой, без того, чтобы моя несогласованность с окружающими меня обстоятельствами растворилась, чтобы я чувствовал себя дома где бы то ни было, чтобы я смогла осознать границы своей политической и социальной неясности, и чтобы мне стал ясен смысл моего существования. Последние несколько лет всё крутилось вокруг этого вопроса. Он возникал в каждой новой попытке. Здесь, в Берлине, я приближалась к ответу на этот вопрос со всем, что я переживала, начинала и предпринимала. Это была причина моего энтузиазма, с которым я запихивала в себя всю информацию, я чувствовала, что это дрожжи для моих вечно туманных мечтаний и задатков фундаментально значимого человеческого существа. Здесь моя внутренняя изоляция растворилась, и я обнаружила, что моё состояние – это состояние моего поколения и что для этого есть причины.

Вьетнамская демонстрация раскачивалась взад и вперёд. Мы окружены и вклинились в берлинскую сотню. Кудамм снова стал полем массовой битвы. В кафе «Кранцлер» бюргеры отступили на второй этаж и примостились у окна, чтобы за кофе, кремовым тортом и коньяком наблюдать за нападениями и беспорядками обеих сторон. Во время предыдущих демонстраций водомёты иногда попадали во взбитые сливки, а полицейские, подававшие звуковые сигналы, в горячке не могли отличить гостей от демонстрантов, ищущих защиты.

С тех пор нижняя часть Кранцлера была заперта, и мы больше не можем попасть внутрь, если угроза слишком велика.

Я вижу, как Сильвию избивают двое разгорячённых полицейских, и хочу вмешаться. Она физически маленькая, но обладает мужеством гиганта и бросилась в прямую конфронтацию. Я гораздо больше опасаюсь альтернативных собачьих команд. Кусающиеся, направленные животные – воплощение дрессированной ненависти и нападения. Я ищу метательное орудие, нахожу брусчатку и делаю сильный замах. Сзади на меня прыгает человек и валит меня на землю. Это полицейский в штатском, который смешался с нами и охраняет строй. Вместе со многими другими меня бросают на грузовик и держат за городом, в кварталах ОМОНа, до следующего утра.

Это была далеко не первая моя демонстрация, не первая уличная битва, но в этот раз произошло нечто вроде глубокого разрыва, который сделал меня более решительной и агрессивной. Ночью в казарме, запертая, перемазанная, немытая, лежа на койке в одежде, я потеряла чувство игривости. Толкаемая как грязь тупыми людьми в форме, с которыми начальство обращается как с непослушными детьми, которых нужно отшлёпать только там, где не помогают глупые уговоры, я взяла перерыв в игре.

Я впервые ощущаю очень личное чувство фронта.

Сам по себе этот арест не является драмой. Но это первый раз, когда государство поймало меня самым конкретным образом. Я не готова ни к этому, ни к возможным последствиям. Некоторых из нас отпускают на следующий день, другие попадают в тюрьму. Перспектива этого сделала моё прежнее воздержание от политической и личной ответственности ясным в течение ночи, и меня беспокоит, что я боюсь в этой ситуации – просто потому, что до сих пор я жила в царстве отсутствия последствий и теперь сижу там удивлённая».

Мы обсуждаем, как вернуться в город. Общественного транспорта в этом районе нет. За ночь наше желание бороться сошло на нет, но теперь, в единении, оно снова пробуждается. Полиция не даёт нам говорить по телефону, товарищ настаивает на связи со своим адвокатом и звонит в «Красную помощь». «Мы организуем несколько машин, – обещают они, – мы вас заберём». Вместе мы отправляемся в путь и встречаем их на просёлочной дороге. Зажигают косяк, одна группа поёт «Интернационал», другая «Macht kaputt, was euch kaputt macht». Я пою вместе с последними.

В Берлине я пыталась наладить свою жизнь и в течение года работала на фабрике кинопечати в качестве стажёра – необходимое условие для того, чтобы впоследствии начать стажировку в кинобизнесе. Но теперь политика становится для меня важнее моей профессии и занимает всю мою жизнь, и в конце концов завладевает всей моей жизнью. Я отказываюсь от работы в компании и провоцирую увольнение. Я часто опаздываю, потому что табель учёта рабочего времени также работает против меня. Часто я вообще отсутствую, а если и присутствую, то предстаю перед менеджером по персоналу за «подстрекательскую деятельность». Наша радикальная вотчина учеников упорно борется против авторитарной структуры персонала, против недоплаты и эксплуатации. Мы зарабатываем всего семьдесят марок в месяц и полностью заняты во всех отделах, где есть потребность в рабочей силе. Менеджер по персоналу делает самое простое, что он может сделать: он без шума выгоняет меня из компании.

И обретает покой. Меня это устраивает, у меня есть более важные дела. Теперь я провожу время на демонстрациях, в социалистическом центре, в коммуне, на учениях.

На полной скорости я попадаю в пороги милитант-активизма и погружаюсь в них всё глубже и глубже, как водоворот, не принимая, однако, спокойные воды за цель. Сначала это спонтанные действия, принимаемые исходя из ситуации, которые иногда срабатывают, иногда нет.

Мы хотим засыпать пеплом парковку Springer. Мы делаем для этого напыщенную листовку: «Долой монополии смуты…». Это моя первая агитационная работа. Я полна энтузиазма и убеждена, что она всколыхнёт человечество. Заговорщически, в перчатках и с буквами Letraset, я пишу длинный, пламенный текст. К сожалению, его никто не прочитал, потому что наша ночная атака на концерн Springer провалилась из-за того, что мы не смогли поджечь бензин. Угольные запальники просто исчезают в луже бензина. Тогда нам приходится бежать. Ночные сторожа, бродящие по округе, слышали нашу возню и ругань. Они бьют тревогу.

Я учусь делать и бросать «Молотовы». Мы занимаем бывшую больницу под социальные проекты и общую жизнь. Мы назовём нашу коммуну в честь Георга фон Рауха. После Петры Шельм он был вторым человеком, арестованным Службой государственной безопасности и принадлежал к Движению 2 июня. За дом Георга фон Рауха велись бесчисленные бои. Снова и снова стотысячная толпа нападала, громила только что построенное и обставленное, выгоняла молодых людей обратно на улицу, в дом или в тюрьму.

На чердаке дома Георга фон Рауха мы учимся бросать бутылки с зажигательной смесью. Отряды в сто человек снова атакуют. В штурмовых отрядах, с водомётами и собаками. Мы хотим выбросить бутылки из люка в центр полицейской своры.

Мы боремся со всем, что помогает презираемой системе выжить и обрести легитимность: гражданские законы, буржуазная мораль, собственность, государственные СМИ, судебная система, полиция, тюрьмы, господство мужчин, повседневная политика берлинского сената, внешняя и внутренняя политика, и прежде всего банки.

Мы крайне радикальны, воинственны и не признаем власть денег.

Мы серьёзно относимся ко всему, что делаем. Это важно. Я важна. Мы важны. Каждый камень, брошенный в стеклянные фасады банков, связывает нас с революционерами всего мира, с вьетконговцами в джунглях, с убитым Че Геварой, с тупамарос в Уругвае, с борющимися африканскими революционерами в Анголе, Мозамбике, Гвинее-Бисау, Намибии и ЮАР, с великими битвами рабочего движения на улицах Берлина. Мы гордимся, мы не боимся, на нас не влияет система, мы знаем, что происходит…

Я часто гуляю с Вереной. Она рассказывает, как её арестовали, когда она выкрикивала лозунг: «Долой…», и до этого она не дошла. Целую ночь сотрудники Службы государственной безопасности донимали её своим любопытством, что она хотела сказать. Верена молчала. Утром её выпустили, так как «Долой» нельзя было переквалифицировать в политическое преступление.

«Что ты хотела написать?» – спрашиваю я. Она озорно смеётся: «Долой цены на молоко».

Мы крадёмся по городу в темноте, обклеивая его таинственными наклейками: «Чёрная невеста идёт».

Мы – великие романтики и придерживаемся идеи, что человек, которому больше нечего терять, поднимется и будет бороться за своё достоинство. Мы считаем, что маргинализированные, криминализированные и изгнанные люди могут быть мобилизованы. Преступников, скажем так, не существует, все они – жертвы системы наживы. Стратегия маргинализации! Революционизируйте субпролетариат, пока правители не мобилизовали его против революции! Революция представляется нам несомненной перспективой. Вопрос только во времени, вопрос в интенсивности нашей революционной решимости.

«Красная помощь» считала нас своей младшей анархической сестрой-кровопийцей, так же как «Движение 2 июня» было нелюбимым, одичавшим родственником RAF.

Красная Помощь была студенческой марксистской организацией, подчёркивала идеологическую правильность и теорию, а мы критиковали ролевые модели и политические линии РАФ.

Все они были оправданы: Роза (Люксембург, Томас Мюнцер, Шиндерханнес, Робин Гуд, iDurruti, Бакунин, Малкольм Икс, Маригуэлла, Фидель Кастро, Че Гевара, Хо Ши Мин, Мао Цзэдун. Нас всех злобно называли анархистами, но на самом деле это неправильно. Я помню только одного человека, который занимался анархистской теорией, и это был опустившийся Харальд Зоммерфельд, который после своего первого ареста перешёл в Федеральное ведомство по защите конституции.

Мы искали революционные примеры для подражания, а не закрытые мировоззрения. Моё представление о будущем не имело фиксированной социальной формы.

Звонок в дверь. В коридор, смеясь, выходит Верена. Она привела с собой двух незнакомых парней и говорит просто: «Это Боммихинд и Нолле из Движения 2 июня. Они хотят поговорить с тобой – но ни в коем случае не сбиты с толку и не напуганы». Я смотрю на двух мальчиков с интересом и некоторым уважением. Они выглядят как два чудаковатых студента. Так вот они какие подпольщики, городские партизаны, «беззлобные убийцы» из таблоидов. До сих пор я распространяла только те листовки движения, которые попали ко мне по конспиративным каналам. Это не без риска, поэтому мы любим сбрасывать их сверху на массовых мероприятиях, а потом исчезать в толпе.

Бомми и Нолле снимают свои длинные кожаные пальто и невозмутимо кладут оружие поудобнее.

– Мы давно положили на вас глаз, – говорит Бомми. – Вы очень активны и радикально настроены. Вы никогда не думали о более тесном сотрудничестве с нами?

– Нет, не думала. Легальная работа и ситуативная воинственность заполняли меня до сих пор, я, конечно, поддерживаю вооружённую борьбу, не сомневаюсь в её легитимности и необходимости, но, мой бог, самой вести вооружённую борьбу? Я ещё не пришла к такому выводу.

Бомми, революционер из подполья, ведёт себя спокойно. Всё ясно, только вооружённая борьба может освободить нас от капиталистической истории, любое другое отношение невероятно, не имеет революционной перспективы…

Верена почти не вмешивается в дискуссию, и я понимаю, что она уже давно знает, чего хочет. Я удивляюсь тому, как прекрасно ей удаётся скрывать от меня свои контакты, и вдруг обнаруживаю за озорным девичьим лицом решительную молодую женщину.

Для меня всё очень просто: сколько раз я кричала: «Долой империализм»? Сколько листовок я написала в поддержку Вьетконга, освободительных движений Африки и Латинской Америки? С каким энтузиазмом я поглощаю книги и знания о победах и поражениях в истории освобождения? Теперь я тоже хочу присоединиться, теперь я тоже хочу отдать всё.

Мы быстро переходим к организационным практикам и говорим о конспиративной структуре небольших независимых ячеек. Они должны быть способны относительно независимо друг от друга и от нелегалов реагировать на политико-социальные конфликты, в которые вовлечена и левая база. Наша идея заключается в децентрализованной атаке с общей политической направленностью, в организации в целом высокой, но рассеянной воинственности и в повышении её политической эффективности.

У нас большие планы большого революционного движения». «Мы дадим вам наши технические знания: как взломать машину, как сделать взрывчатку, как получить деньги, как подделать документы, как обращаться с оружием и т. д., но вы должны будете сами все организовать и добыть. Мы не можем взъерошить вам перья, и, кроме того, это ещё и практический процесс развития ваших навыков и автономии…». Так говорят товарищи. Они советуют нам сначала заняться экологическим снабжением, что очень поучительно и означает не что иное, как: Сначала надо ограбить банк.

Я осторожно выделила себя из либенвальдской коммуны. Конституционная защита входила и выходила оттуда, а спецназовцы из политической полиции выбивали наши двери и шлагбаумы так часто, как им хотелось. Вольфганг и Ингеборг из «Чёрной помощи» исчезли. Исчезли. Было открытым секретом, что они нелегально вступили в RAF. Но никто ничего не знал наверняка. Служба конституционной защиты снова и снова пыталась разыскать их через коммуну Либенвальде.

Я вернулась в свою квартиру на Айзенбанштрассе, где также жил Люпус, мрачный, сомневающийся в себе и в мире, интеллектуал, мой друг «человек-кто-что-делает».

Здесь мы основали ячейку Движения 2 июня. Нас было всего четверо, а вскоре стало семь товарищей. К сожалению, большинство из них не знали точно, что они делают и чего хотят. Несомненно, это было приключением и для меня, но я решила пойти на это приключение. Так же поступила и Верена. Сопротивление – это всегда приключение, независимо от того, чем оно заканчивается. Оно уводит нас от привычного в неизвестные области, в опасные зоны, в terra incognita.

Ограбить банк не так-то просто. Особенно когда все участники не имеют представления о том, как они поведут себя в такой ситуации. Политические мотивы или нет, вы должны войти туда с пистолетом в руке и деньгами, а затем выйти и добраться до безопасного места, не причинив никому вреда. В этом и заключалась наша работа.

Мы были в ужасе, и я не знаю, сколько попыток нам пришлось предпринять, прежде чем произошло первое ограбление.

Первую попытку предприняли Люпус, Харальд и я. Мы только осваивали технику и функции нашего оружия. Это были старые винтовки, и никто не думал стрелять из них. Бар позже рассказал мне, что в первый раз они ворвались в банк со старым мачете, и когда люди засмеялись, они одним ударом разрубили телефон у банковской стойки пополам, чтобы доказать свою эффективность.

Когда это наконец получилось, это выглядело как акт освобождения.

В январе 1972 года мы услышали новость о резне британской армии в Лондондерри, которая вошла в историю освободительной борьбы ИРА как «Кровавое воскресенье».

Через несколько дней Бомми пришёл к нам. Он хлопнул по столу «Звездой» с фотографиями резни: «Мы должны что-то с этим сделать, это требует солидарности нашего пролетарского интернационализма». Это «большое слово» заполнило комнату и настигло меня, как ураган. Мы были так взволнованы, что хотели сразу же отправиться в британский сектор, чтобы найти там британские объекты. Нелегалы посоветовали нам начать целенаправленную атаку на столовую британских офицеров. Мы обдумали содержание листовки для этой акции солидарности. Она должна была дать понять, что Берлин и ФРГ не могут быть местом отдыха для оккупационной армии, которая уничтожает сопротивление этой оккупационной политике в Северной Ирландии. И выразить, что мы боремся с общим врагом – империализмом.

На следующий вечер Бомми привёл с собой техника Движения 2 июня. Это было очень волнительно. Хайнц сделал для нас бомбу, чтобы научить нас, используя материалы, которые можно было найти в универмагах». В ванне он дал нам маленькие образцы взрывной силы наших смешанных домашних продуктов. Мы были в восторге и увидели, как во все стороны разлетелся офицерский бардак.

Это была первая и последняя моя встреча с Хайнцем. Через несколько месяцев он был арестован. Его последующее предательство было настолько жалким, настолько болезненным для его товарищей и для него самого, что память о нем просто похоронили, а его имя редко упоминалось. Хайнц был любим и уважаем, но его крах в тюрьме вызвал у товарищей тихую агонию и глубокую неуверенность.

Столовая британских офицеров была пуста, когда глубокой ночью должны были заложить бомбу. Это была работа Харальда Зоммерфельда, но он сделал нечто совершенно иное. Он забыл включить таймер, так что бомба не взорвалась в назначенное время, в два часа ночи. Вместо этого лодочный мастер обнаружил ее на следующее утро, зажал в тиски, чтобы осмотреть, и умер, когда она взорвалась.

Смерть судостроителя в Британском яхт-клубе не могла нас остановить. Я была расстроена, да. Но я не чувствовала себя ответственной. Это повлияло на меня скорее так, как влияет на человека, в кругу знакомых которого кто-то стал причиной смертельного несчастного случая.

В следующие несколько дней мы прекратили всякую деятельность и наблюдали за ходом поисков и расследования. Газеты подняли большой шум, полиция говорила об убийстве. Я не чувствовала, что это касается меня. Меня беспокоил только тот факт, что эта злополучная бомба нагнетала адский климат, что было совсем не то, что мы имели в виду, и мы этого не предвидели. Это должна была быть акция солидарности и обсуждение британской оккупации в Северной Ирландии, а не обсуждение невинных жертв и слепого насилия, как это произошло сейчас.

Пришел Бомми. Он хотел узнать, как мы справляемся с этим непредвиденным поворотом событий, и рационализировал наш дискомфорт: «Это катастрофа, – сказал он, – и, кроме того, все жертвы в Лондондерри были гражданскими лицами».

Через несколько месяцев, в мае, я оказалась в тюрьме. То, как меня арестовали, ещё раз показывает ту глупую невозмутимость, с которой я вела всю свою боевую деятельность в то время. Сообщение в газете выглядело примерно так: «В Бад-Нойенаре полиция арестовала четырёх молодых людей, трёх мужчин и одну женщину. Их подозревают в причастности к самым молодым взрывам RAF. Полиция обнаружила подозреваемых спящими в их машине. При осмотре их багажника были обнаружены материалы для изготовления взрывчатки».

Какое унижение! Какое годичное погружение из моего взлетающего до небес, всепоглощающего состояния души в это мрачное, холодное уединение. Четыре белые стены, металлическая койка, узкий шкафчик, стол, стул, слепое окно, в котором видна тень от решётки, и больше ничего.

В этой крошечной камере все моё, в упрямой машине, которая движет мной и командует мной, не спрашивая меня. Ни гнев, ни экзальтация, ни отчаяние ничего не изменят. Первые несколько дней в камере я не могу мыслить здраво, я просто бегаю туда-сюда, от двери к стене и обратно, целый день. Так же, как животные, запертые в зоопарке, постоянно бегают вдоль ограды своей клетки, потому что природа создала их для бега.

Я всеми силами борюсь с этим огромным словом: «Выключить! Всё! Оно вот-вот оккупирует меня с головы до ног и зарядит клетку де-прайминговым давлением до самых углов. Я борюсь с этим болезненным чувством, что я всё сделала неправильно и уже проиграла, даже не начав. И я подавляю это гнетущее чувство «всё бессмысленно». Так я остаюсь в бессознательном состоянии в течение нескольких дней. Затем я прихожу в себя, становлюсь более гибкой и справляюсь с практическими нуждами моей новой, крайне неприятной ситуации. Шок проходит, я начинаю воспринимать тюрьму как место, из которого я теперь должна бороться по-другому.

После преодоления первой фазы уныния и разочарования, моё желание и прежняя энергия возвращаются, чтобы начать борьбу с тюрьмой изнутри. Я рассматриваю тюрьму как школу революции. Я не одинока, политические заключённые есть по всей Федеративной Республике.

У меня есть братья и сёстры по всему миру!

В 1972 году всё ещё существовало сильное, очень активное движение заключённых. Оно создавало солидарность, сплочённость и поддержку ориентации. Во многих городах существовали Красные и Чёрные Аиды, сформировался «Комитет против пыток в изоляции», существовали коллективы заключённых, советы заключённых, о каждом политически заинтересованном заключённом заботились и поддерживали его. Движение заключённых обеспечивало нас преданными адвокатами, присылало газеты, книги, деньги, организовывало свидания, контакты по письмам, информировало о политических процессах и организовывало общественные дискуссии об условиях содержания в тюрьмах.

Очень скоро меня навестили из Управления по защите конституции. Руне из берлинской госбезопасности по очереди приходил в нашу тюрьму для проведения «дискуссий». Я думаю, что в то время для Управления по защите конституции это была рутинная работа: посещать всех заключённых, которые были вовлечены в деятельность левых боевиков или хотя бы контактировали с ними, сканировать их и, если возможно, вербовать. Часто им это удавалось, и я не уверена, было ли это совпадением или выражением пугающе высокого числа незарегистрированных случаев ИМ в левом движении. В любом случае, с этого момента Харальд Зоммерфельд и Ульрих Шмукер находились на службе в Управлении по защите конституции. Два года спустя Ульрих Шмукер был застрелен как агент Управления по охране конституции. По всей видимости, он погиб от пули, которой так называемые «конституционные стрелки» играли в бильярд и которая затем скатилась с их стола.

Маргрит Шиллер

Мой друг Люпус хотел повеситься в тюрьме, что, слава Богу, ему не удалось сделать. Он пришёл в отчаяние от своего пессимизма. Даже возможность революции была для него лишь невозможностью среди всех прочих. Он очень сильно мучился во время суда и тюремного заключения. Я не думаю, что он когда-либо переставал думать, что его ситуация абсурдна.

США усилили свою агрессию против Вьетнама, не слушая и игнорируя протесты всего мира. С помощью систематических, варварских бомбардировок гражданских объектов и минирования портов Северного Вьетнама они хотели вернуть страну в каменный век. Затем RAF атаковали американские военные объекты в Гейдельберге с помощью автомобильных бомб. Далее последовали нападения из подполья на штаб-квартиру полиции, на судью Федерального суда, на компанию Springer. Вооружённая борьба перешла в наступление, но уже через два месяца в тюрьмах находилось больше партизан, чем в подполье.

Бомбардировки вызвали дискуссии о законном сопротивлении войне во Вьетнаме и революционном насилии в целом во всех политических слоях. Безжалостные репрессии государства и судебной системы создали два лагеря, которые призывали к взаимному уничтожению. Мы были полны решимости бороться с государством как инструментом капитализма всеми средствами; государство было готово взять или предоставить себе любое право, чтобы подавить воинственное и интеллектуальное сопротивление внутри и снаружи. Коварным инструментом были научно обоснованные пытки политических заключённых: «белая пытка». Либеральные интеллектуалы были загнаны в один политический лагерь или другой с помощью жёстких моральных формальностей. Это было время острейшей поляризации: за или против системы, человек или вина.

В июне 1972 года мы начали нашу первую общенациональную голодовку за улучшение условий содержания в тюрьмах. Мы голодали в течение шести недель, не добившись выполнения ни одного из наших требований.

Но за пределами тюрьмы распространилась солидарность с нашей борьбой. Самодовольная, непримиримая позиция государства, вольности и секретность, которыми оно прикрывало свои действия и программы против сопротивления, его неспособность выразить себя иначе, чем через обострение и репрессии, породили в глубине либеральных слоёв возмущённую критику и сопротивление зарождающемуся полицейско-государственному развитию под лозунгом «Wehrhafte Demokratie» («Защищаемая демократия»). Радикальные левые развили в себе жажду ярости, которая вылилась в многочисленные нападки на судебную систему и полицию.

Ульрика Майнхоф была подвергнута «белой пытке». Её отправили в Кдльн-Оссендорф на «Тотен тракт» (мёртвое крыло): незанятое крыло, отделённое от убежища. Она была акустически и визуально отрезана от всего. Стены её камеры и вся обстановка были выкрашены в белый цвет, непрозрачное окно можно было открыть только на щель, неоновые лампы горели днём и ночью, а в камере постоянно было недостаточное охлаждение. Ульрика писала о том, что происходило с ней в изоляции: «Ощущение, что твоя голова взрывается… ощущение, что твоё тело сморщивается, как печёный фрукт. Ощущение, что ты постоянно наэлектризована, что тобой управляют дистанционно, ощущение, что твои ассоциации взломаны… клетка движется, ты просыпаешься, открываешь глаза, а клетка движется. Вы не можете уложить в голове ощущение движения… ощущение, что вы замолчали, вы больше не можете определить значение слов, вы можете только догадываться… Головные боли, вспышки – структура предложений, грамматика, синтаксис – больше не поддаются контролю… Чувство выгорания внутри, бушующая агрессия, для которой нет выхода. Это самое худшее. Чёткое осознание того, что у вас нет шансов на выживание; полная неспособность к общению; визиты не оставляют ничего. Спустя полчаса можно лишь механически восстановить, был ли визит сегодня или на прошлой неделе…».

Первое коллективное действие из плена привело мою волю к борьбе в высшую форму.

Берлин как политическая и постоянная материально-техническая база для подпольной организации был исчерпан уже к 1976 году. Новые антитеррористические законы, § 88a, § 129a, изощрённые методы «драгнетов», психологическая война подорвали многое на нашей территории, но ещё большее значение имел повсеместный упадок революционных перспектив во всём левом движении. Партизаны ослабли или перестали подавать надежды. Некоторые переехали в Португалию, где после падения диктатуры революция казалась гораздо ближе и проще, чем в стабильной, богатой ФРГ. Многие обосновались в своих проектах. Их связь с вооружённой борьбой теперь осуществлялась почти исключительно через политических заключённых. Против репрессивной политики государства в отношении заключённых сформировалась сильная гуманитарная, а не революционная приверженность.

Значительная часть либеральной интеллигенции встала против методов пыток в изоляторе, и возможное превращение этой гуманитарной приверженности в политическое качество в поддержку политзаключённых стало большой проблемой для правительства.

Нелегальный партизан стал для левых не более чем мифом. Это больше не был политический проект, которому давали шансы и перспективы. У нас по-прежнему были единомышленники, но те, кто решил принять участие в вооружённой борьбе, приняли решение о проекте, который был отделён от массы левых, об изолированной борьбе. В этом заключалась разница с 1969/70 гг.

Движение 2 июня, из которого мы вышли и на основе которого мы основали и развили партизанскую организацию, существовало только в головах разрознённых приверженцев и, прежде всего, в головах заключённых, которые вышли из этого движения. Как практическое политическое движение с латентным революционным характером и широкой революционной боевитостью, оно стало неустойчивым уже задолго до 1975 года. Товарищи, которые пришли к нам в 1974 году и с которыми мы разделили похищение Петера Лоренца, пришли к нам не потому, что их районные группы, их низовые группы стали радикальными. Наоборот! Они хотели спастись от политического разложения, от затуманивания революционных потребностей и целей. Все они присоединились к партизанам как оставшиеся революционные личности, чтобы противопоставить распространяющейся бесцельности и расплывчатости, фрагментации и отступлению революционного насилия свою личную последовательность. В конце семидесятых берлинские узники Движения 2 июня всё ещё отчаянно взывали к конгрессу, чтобы воссоединиться со старыми добрыми формами сопротивления из истоков движения для обретения нового революционного настроя. В тюрьме они настолько идеализировали эту желаемую идею революционного массового движения, за которое борется решительное вооружённое ядро, что полностью забыли свой собственный практический опыт и решения во время активной нелегальной деятельности. В период с 1973 по 1975 год мы хорошо видели, что разложение революционных потребностей в низовом движении неумолимо прогрессирует. Мы всегда имели в виду нашу первоначальную концепцию, но реальное развитие левого движения уводило нас всё дальше и дальше от реализации нашей концепции. Поэтому мы концентрировали свои действия на собственных силах, которые в те годы ещё могли достигать и образовывать небольшие островки в движении. Но мы ясно видели массовый исход левых, уходящих от революционного насилия в сторону защищённых проектов и свободных пространств.

«Движение не может быть просто распущено, как садовый клуб», – воскликнули Бар и Ронни, когда прочитали весьма неловкий «документ о роспуске» подпольного Движения 2 июня. Они были абсолютно правы, но движение возникает из движения, а где есть застой, там нет больше движения. Движение 2 июня, как его понимали заключённые товарищи, которые всё ещё держали его в уме, существовало уже давно, до этого превратилось в химеру задолго до появления этой газеты. Кроме нас – нелегалов первого и второго часа – и после нас, «движение» больше не производило ничего организованного, связующего, потому что его революционные потенции были очень скоро погашены, поглощены искусной социал-демократической политикой и запуганы безжалостной политикой преследования. Наши силы ещё питались революционными страстями начала движения 1968 года, но изжили своё революционное существование, что неизбежно и логично привело и к нашему политическому истощению. В 1976 году Движения 2 июня уже не существовало, но мы, небольшой партизанский отряд, возникший из него, всё ещё существовали. И мы были далеки от мысли сдаться. Когда мы вернулись из Йемена в 1976 году, у нас в сумках были новые концептуальные идеи.

Возвращаться в Берлин не имело смысла. После арестов 1975 года вся логистика и поддержка рухнули. Почти все технические материалы попали в руки полиции. Нам пришлось начинать с нуля. Кроме того, за прошедшие годы берлинская местность была значительно изрезана следственным аппаратом, Управлением по защите конституции и политической полицией.

В лагере мы больше думали о внешнеполитических интересах ФРГ, её европейской политике, роли НАТО, роли ФРГ в ней. Находясь далеко от Германии, мы теперь рассматривали маленького монстра в более широком контексте и стремились укрепить его. Здесь также сыграло свою роль влияние Абу Хани. В целом, связь с освободительной борьбой палестинцев сместила наши политические взгляды в сторону более глобальных соображений. Ведь положение палестинского народа было взрывоопасным несправедливым результатом имперской политики Запада.

Внутреннее общественное движение стало для нас менее важным, поскольку оно казалось незначительным и не имеющим влияния на судьбоносные решения в стратегических центрах.

Левые отказались от своих революционных целей, они отказались от партизанства, теперь мы отказались от левых и полагались только на себя и узкий круг сочувствующих. Я всё ещё чувствовала себя достаточно сильным для каждой победы и каждого поражения.

Каждое новое начинание в нелегальном мире требует сначала обеспечения экономической базы. На этот раз мы хотели закрепить её, похитив на длительный срок владельца капитала. Ограбление банка больше не было разумным с точки зрения затрат и риска. Технология и меры безопасности для защиты денег были чрезвычайно укреплены и развиты. Мы также не хотели снова выводить на наши следы розыскной аппарат ФРГ с помощью операции по сбору денег. Поэтому мне не казалось разумным проводить похищение в ФРГ. Оно должно происходить в стране, которая не делает такое действие вопросом престижа для государства.

Вена! Вена – это не город для революционной деятельности. Это город для агентов, мошенников, для азартных игроков и их политиков, как раз подходящий для похищения промышленника.

Для этого у нас было два человека на примете: глава Porsche и «прачечник» Палмерс. Поскольку мы не хотели тратить слишком много времени на это дело с выкупом, после некоторого расследования мы остановились на последнем. Здесь условия для похищения казались более благоприятными, тем более что мы лучше знали распределение обязанностей в семье. Это могло сыграть решающую роль в переговорах.

Мы не хотели оставаться в Вене, поэтому часть группы отправилась в Италию, чтобы создать там материально-техническую базу, а шесть или семь товарищей сосредоточились на акции. Материально-техническая база была создана исключительно для этой одной операции по похищению. Она должна была выдержать жёсткий розыск до тех пор, пока мы находились в городе.

Я узнала и оценила Ковальски во время операции в Вене. Это было его первое большое дело. Мы спланировали и осуществили его точно и творчески. С легкомысленным весельем, без мысли о том, что мы можем добиться успеха. Из похищения Лоренца мы узнали, что самая сложная и решающая часть – это переговоры и контроль над обменом.

В Берлине в 1975 году мы использовали общественные СМИ для общения с теми, кто принимает решения; теперь важно было максимально устранить СМИ и полицию, чтобы дать семье похищенного свободу решений и передвижения. Мы преуспели в самых важных моментах, поэтому передача денег в такси в центре города прошла гладко и под нашим контролем.

В день передачи денег три члена семьи Палмеров вышли из дома похищенного в один и тот же час, каждый сел в свою машину и уехал в другом направлении. Они привлекли внимание прессы и полиции, а четвёртый член семьи, сын, вышел из дома чуть позже с чемоданом денег и незаметно отправился в указанное нами место. Оттуда мы направляли его в различные другие места и сопровождали его. Вена прекрасно устроена для таких вещей. Множество скрытых ходов под домами из переулка в переулок, узкие улочки, старые кафе как места для отдыха. В какой-то момент мы сказали ему, что он должен взять такси и поехать в такой-то отель. Мы сделали так, чтобы он не мог поймать никакое другое такси, кроме нашего. За рулём сидел товарищ, у которого был дубль чемодана с деньгами, который сын Палмера несколько часов таскал по Вене.

Когда его попросили, удивленный мужчина обменялся чемоданами, вышел с дублёром и продолжил свою одиссею по городу самостоятельно.

Передача прошла успешно, и мы с облегчением усадили главу семьи и компании в парке.

После того, как мы забрали его, мы были очень потрясены тем, что Авир вдруг стал таким стариком. По нашим наблюдениям и фотографиям он казался намного моложе. Нас мучила совесть, и мы очень переживали за старика.

В качестве прощального подарка он хотел подарить Ане своё драгоценное кольцо с бриллиантом. Она отказалась, он плакал и не хотел отпускать своё желание. Тогда она забрала кольцо. В парке, когда для старика все было благополучно кончено, она тайком положила кольцо обратно в его карман.

В Вене мы совершили много ошибок. Не в самом действии, а в его подготовке. В венской политической среде была небольшая группа сторонников вооружённой борьбы, с которыми мы поддерживали контакты. Нада влюбилась в венского товарища, и мы слишком быстро, слишком непривилегированно вовлекли его в акцию. Что касается личных отношений, то в группе у нас было сдержанное и снисходительное отношение. Часто это было ошибкой, и мы сами расходились во мнениях по поводу нашей вседозволенности в этом вопросе.

Через несколько дней после похищения он был арестован на границе с Италией с частью выкупа. На допросах он не удержался, под угрозой длительного тюремного заключения дал показания обо всем, что знал. Его приговорили к длительному сроку заключения.

Пока мы были заняты сбором капитала в Вене, RAF работал над похищением президента предпринимателей Ханса-Мартина Шлейера, чтобы обменять его на политзаключённых. Позже меня поразил их ироничный и презрительный вердикт: «Мы делаем политику в ФРГ, а вы хороните себя в Вене с бандитской акцией».

Часть денег мы отдали Организации освобождения Палестины, а небольшую часть – RAF.

Похищение Шлейера также застало нас врасплох, хотя RAF прислали нам информацию о том, что они готовят более масштабную акцию и что нам следует избегать определённых районов ФРГ. Моей первой реакцией было непонимание: как они могли начать такую акцию с четырьмя запланированными смертями! С другой стороны, я чувствовала восхищение и была убеждена, что Шлейер – именно тот человек, который нужен для освободительной акции, как главный пример уверенности немецкого народа.

Шлейер был центральным примером решающего влияния элиты Третьего рейха на ФРГ и заменой востребованным заключённым, высшим функционером экономики.

После поражения всегда легче осознать, что было сделано неправильно, а с увеличением дистанции критика также становится легче и понятнее. Но в 1977 году я, естественно, была на стороне атакующих партизан. С затаённым дыханием я наблюдала за беспрецедентной эскалацией, вызванной захватом самолёта, но в качестве зрителя. Только когда палестинские коммандос были уничтожены, пленные убиты, а Шлейер застрелен, я в шоке подумала: «Боже мой, это была совершенно неправильная акция, как они могли так переоценить себя».

Даже сегодня моя критика этой акции – это критика бывшего активиста вооружённой борьбы и основана на вопросе о том, что мы, в данном случае RAF, в корне сделали неправильно. Военное решение старых проблем в рамках именно этой политической операции привело к катастрофическим результатам. Обе стороны, государство и РАФ, определяли свои шаги по-военному, но РАФ открыла хоровод и задала уровень убийством четырёх телохранителей Шлейера. Эта политическая безответственность была доведена до конца. Она проигнорировала одиннадцать человеческих жизней, не осознавая и не определяя моральных и политических последствий. Вся акция была спланирована для победы. Похоже, никто всерьёз не задумывался о том, что Шлейер – высший функционер Экономического и социального комитета – будет убит.

Все было спланировано. Его захват, переговоры, предстоящий обмен и т. д., но отказ от требований, последующая эскалация похищения самолёта и реакция на эту эскалацию не были запланированы. События развивались без предвидения и оценки, под давлением возможной катастрофы. Динамика развития событий вышла из-под контроля и вела к катастрофе. Сами RAF не были готовы к своей судьбе.

Расстрел Шлейера в ответ на смерть заключённых в Штаммхайме был правильным решением для нас в то время. После всего, что предшествовало этому безжалостному акту, не могло остаться места для других чувств. Только теоретики и непричастные могли видеть это по-другому в то время.

Не было ни одной организованной левой или капиталистически-критической силы, которая могла бы выдержать или даже хотела поддержать столь жестокий уровень противостояния. На последующее разворачивание государственной политики преследования, запугивания и клеветы левые отреагировали испугом, депрессией и отчуждением от партизан.

В этой политической атмосфере мы обсуждали возможность вызволения двух товарищей из тюрьмы Моабит. Когда Сюзан и Ковальски приехали к нам в Италию с первой информацией об условиях содержания политических заключённых в Берлине, их отчёты звучали несколько авантюрно, но, тем не менее, серьёзно. Мы решили, что они вдвоём должны изучить возможность проведения операции по освобождению Андреаса и Тилля, пока не убедятся в её целесообразности. На самом деле, мы хотели не столько освобождения заключённых, сколько создания прочной рабочей и жизненной логистики в другой европейской стране, из которой мы могли бы спокойно налаживать новые политические контакты в ФРГ. Но шок от исхода похищения Шлейера также вызвал глубокий ужас и у нас. Мы хотели освободиться от него и дать сочувствующим новую надежду. Кроме того, мне казалось преступным отсутствие солидарности, если мы не воспользуемся возможностью освобождения.

В этой обострившейся атмосфере запугивания, преследования и политической депрессии левых после гибели узников Штаммхайма нам также захотелось решиться на прямое нападение на тюрьму в Моабите.

Поэтому Сьюзан и Ковальски отправились в Берлин, чтобы изучить возможности освобождения Андреаса и Тилля. Остальные члены группы были заняты в Италии и Бельгии восстановлением технического и материального оснащения: добычей, печатанием и подделкой документов, получением оружия и боеприпасов, созданием складов, разведкой нелегальных пограничных маршрутов, чтобы беспрепятственно попасть из одной страны в другую, сбором политической и практической информации о европейских институтах и т. д. И снова, и снова, обширные экскурсии по пограничным регионам. И снова и снова обширные туры на средиземноморское побережье Франции, чтобы поменять лотерейные деньги в доминах богачей.

Кристиан, Ингрид и миссис Лауда поставили себя вне закона и теперь были с нами. С точки зрения персонала, 2 июня снова выросли вполне респектабельные крылья.

Жизнь нелегала в Италии была хороша. Гораздо приятнее, чем среди игривых, статичных немцев. Мы были городскими партизанами и не жили в горах и лесах. Поэтому мы не упускали комфорта и культуры городских удобств, таких как хорошие рестораны и большие, удобные квартиры, когда появлялась возможность. Хотя комфорт не был важным критерием, он был приятным дополнением к нашей беспокойной жизни.

Италия, в конце концов, страна, полная крайностей, которые сталкиваются в крупных мегаполисах. Буйная архитектура центра Милана и его пригородных кварталов, безмерно дорогая элегантность универмагов, модных домов, торговых улиц, свисающие до края улицы переливы.

Лица девушек и женщин покрыты гримом, как будто они находятся в фильме Феллини, изображающем декаданс времён падения Римской империи. Крайние политические силы, движущиеся друг с другом и вокруг друг друга без серьёзных разногласий. Самые незабываемые дискуссии между коммунистами и старыми сторонниками Муссолини заканчивались красным вином, спагетти и семейными проблемами. А дети с эмблемой Красных бригад на велосипедах дружно играли с другими, носившими эмблему фашистов. Карабинеры, с которыми нельзя шутить, но которых можно отвлечь от контроля очаровательным словом, вспышкой смеха.

Недалеко от австрийской границы я с госпожой Лаудой въезжаю на одну из этих опасных платных станций. Опасные, потому что пункты взимания платы могут использоваться и контролироваться полицией, как граница. Этот раз не исключение. У каждого шлагбаума стоит карабинер с мотоциклом. Один из них отмахивается от нас. Это свадьба красных бригад и свадьба охоты. Мы не особенно богаты, у нас немецкие паспорта, мы приехали из Австрии, с арендованной в Милане машиной, нагруженной вещами для вывоза. Под всеми вещами – оружие и боеприпасы. Бумаги вроде бы правильные, но молодому карабинеру такой расклад кажется странным. Его лицо неуверенно темнеет. Позволит ли он нам сесть за руль или развернуть машину? Он смотрит на множество вещей сзади, на фотоаппаратуру, нервно теребит в ладонях наши паспорта. Затем миссис Лауда выходит из машины, сверкает на него своими зелёными глазами, просит его о маленькой услуге – розыгрыше.

Она вовлекает его в очаровательную игру вопросов и ответов, заявляет, что мы – фотографы на пути к завоеванию bella Italia. Она пускает пузыри, она смеётся, она играет вокруг него. Он улыбается в ответ, отбрасывает все подозрения и полностью отдаётся её очарованию. Затем он желает нам удачи и доброго пути. Мы уезжаем и видим его в зеркале заднего вида. Мы всё ещё боимся, что он вспомнит свою первую мысль и последует за нами на мотоцикле. Но он обращается к своим коллегам и тянет нас за собой. В ФРГ это было бы не за горами, и мы вряд ли отделались бы дрожащими коленками.

Кристиан не мог самоутвердиться в группе, не чувствовал себя в безопасности в коллективе. Он пришёл в группу вместе с Ингрид, и теперь их давние отношения тихо и неумолимо разрушались. Это было похоже на невозможную фугу. Это ещё больше затрудняло его интеграцию. Его размышления были нарочито интеллектуальными, его манера поведения – интровертной.

На вопрос об отношениях в партизанском движении Бар, Ронни и Фриц со смехом ответили в тюрьме Моабит: «В Движении 2 июня женщины отстали от мужчин, а рабочие – от студентов». Это была шутка. С ядром правды, скрытым во всех хороших шутках. То, что товарищи здесь называют угнетением с подмигиванием, – это активное развитие независимости нас, женщин, всестороннее развитие навыков, к которым мужчины не привыкли от женщин. Даже студенческая привилегия завоёвывать позиции за счёт интеллектуальных преимуществ оказалась неэффективной из-за практического опыта старых женщин.

В бою это было неэффективно. Это уже могло запугать того или иного товарища, когда он приходил в группу и сталкивался с подавляющим числом женщин, жаждущих принимать решения. Нигде ему не давали ролевого преимущества. Я не знаю, было ли так с Кристианом, или он просто получил неправильное представление о повседневной жизни в подполье и теперь должен был понять, что все, даже самые опасные шаги, в «Гранде» состоят из маленьких, банальных задач, нанизанных друг на друга.

Единственное, в чем есть новизна, – это убеждённость в том, что это служит высшей цели.

Я хотела выяснить, что его беспокоит, но не решалась, потому что, возможно, он и сам толком не знал. Спустя всего несколько месяцев нелегальной жизни его арестовали в Швейцарии вместе с Габриэле. У меня было мрачное чувство, что я оставила его одного. Накануне вечером мы встретились на нелегальном пограничном переходе, чтобы забрать кое-какие материалы. Им двоим пришлось долго ждать нас, потому что мы должны были избежать неожиданного патруля на итальянской стороне. «Я знал, что ты приедешь», – спокойно поприветствовал он меня. Значит, он был уверен в себе, и я планировала ещё многое сделать с ним непосредственно после его возвращения из Швейцарии. Потом ему пришлось отправиться в швейцарскую тюрьму. С неясной сплочённостью и одиночеством.

Повседневная жизнь может быть опаснее, чем смелое предприятие. Фрау Лауда, Ингрид и я переехали в новую квартиру. Целый день мы занимаемся уборкой и творчеством, вечером я принимаю ванну, и фрау Лауда забирается в ванну вместе со мной. Мы счастливы, веселы, в прекрасном настроении. Нам нравится Италия, нам нравится квартира, мы нравимся друг другу, борьба все равно продолжается, а завтра у нас гость из Берлина. Жизнь уже началась. Я встаю, чтобы вытереться, и, не оглядываясь, тянусь за махровым полотенцем. В этот момент я снимаю полотенце с полки, и оно скользит в ванну. Кабель включается в розетку. Ток входит в воду и превращает ее в железный пыточный зажим. Миссис Лауда начинает кричать, она по подбородок в воде, а я только по колени в ней и не могу пошевелить ногами. Они закованы в бетон. Инстинктивно я тянусь в воду обеими руками – чтобы вытащить Fdn, но теперь я тоже зажата руками. Я вижу выпученные глаза миссис Лауда, и ужасные мысли проносятся в моей голове. С почти сверхчеловеческим усилием я сопротивляюсь давлению и вытаскиваю руки из железного зажима. Диким движением я выдергиваю шнур из стены.

Это вопрос долей секунды. Я кричу, зовя Ингрид. Она не понимает, что произошло, только видит, что миссис Лауда лежит мёртвая в ванной. Я тоже не знаю, действительно ли она мертва. Мы несём её в постель, она тут же вскакивает, мы почти испугались, и бегает вокруг, защищая своё тело, сгибая и скручивая его.

«Мои ноги, мои руки, я должна посмотреть, все ли ещё работает». Мы вздыхаем с облегчением, всё в порядке.

«Ещё мгновение, и я бы умерла. Моё сердце вот-вот должно было перестать биться», – тихо говорит она. Потом мы несколько часов не говорим ни слова и занимаемся какой-то бессмысленной деятельностью в полном погружении. Она чистит всю обувь, которую может найти, а я чищу всё оружие, хотя оно не используется. Через несколько часов шок проходит. Поздно вечером мы идём в ресторан, чтобы отпраздновать нашу вновь обретённую жизнь. Не многие люди выжили после такого несчастного случая.

«О чем ты думала в те часы смерти?» – спрашиваю я.

«Вы не поверите», – отвечает миссис Лауда. «Я просто думала, Боже мой, куда они денут моё тело, когда я умру, как они вообще собираются вытащить меня из квартиры?».

«Да, да, я вам верю». Это были те же самые мысли, которые проносились в моей голове. Незаконность почти доминировала в нашем подсознании.

Мы въезжали в ФРГ только через «зелёные» границы. Во время поездок в Берлин и обратно мы тщательно избегали пограничного контроля и путешествовали через социалистические страны. Это было сложнее, но безопаснее.

Мы решили освободить Андреаса и Тилля из тюрьмы Моабит. Я направляюсь в Западный Берлин. Я прилетаю самолётом из Праги и хочу быстро пройти контроль в Шонефельде, чтобы затем сесть на общественный транспорт до западной части города.

До сих пор мы всегда проскальзывали через все контрольные пункты социалистических стран, не вызывая беспокойства. Дело не в том, что мы не боялись их и были очень осторожны, имея при себе безупречные документы, но это была скорее неопределённая неуверенность перед неизвестной силой, неизвестным поведением государства. У нас ещё не было опыта, и мы не знали, что произойдёт, если нам придётся иметь дело с этими государствами после разоблачения. Что делало социалистические границы более безопасными для нас, так это то, что не было доступа к западногерманским компьютерам БКА и что общие интересы контроля были направлены больше на документы граждан из нашей собственной страны.

Сегодня, однако, всё не так просто. Полицейский говорит отрывисто и холодно: «Пожалуйста, подождите». И с непроницаемым лицом исчезает с моей бумагой за контрольной будкой. Я жду. Когда все пассажиры прошли регистрацию, я стою в очереди одна и очень волнуюсь. Офицер не сводит с меня глаз. Я нервно спрашиваю себя, что, по их мнению, не так с моим паспортом. Неужели они обнаружили фальсификацию штампа? В это трудно поверить, я уже проверила паспорт на многих границах и в аэропортах. Все данные подтвердились. Наконец чиновник приводит меня в небольшую пустую комнату и говорит, чтобы я снова ждала. Я пытаюсь прикинуть, к каким неприятностям может привести эта ситуация.

Дверь с размаху распахивается: «Добрый день, товарищ!».

Я быстро соображаю: «Товарищ? Значит, ничего плохого быть не может. Его зовут Гарри, у него солидный рост, он крестьянского вида и из госбезопасности ГДР. Он не говорит об этом прямо, но это и не нужно. По его словам, Гарри – болтун, весельчак и давно меня знает. Я поражена, застегнута на все пуговицы, осторожна, но очень любопытна. Он с триумфом сообщает мне, кто я такая. Мои конечности трясутся от ужаса. Но он тут же заверяет меня, что мне нечего бояться. ГДР не одобряли нашу террористическую практику, но предавать нас врагу, который также был их врагом, не соответствовало их коммунистическим принципам.

Мы беседуем около двух часов. Зондирование. Он хотел знать, были ли мы анархистами, какова наша позиция по отношению к ГДР, к социалистическому лагерю в целом, и он хотел прийти со мной к соглашению. Мы должны были заранее сообщить о своих переходах, чтобы на пограничных пунктах не случилось ничего непредвиденного. Но мне это не нравилось, потому что достаточно того, что они меня знают. Он также хотел знать, планируем ли мы в ближайшее время в Западном Берлине что-либо такое, что могло бы привести к крупному розыску.

Я смутно подтвердила это и воспользовалась возможностью заверить себя в нейтралитете ГДР, если нам придётся бежать из города через восточную границу. Нет никакого сотрудничества с полицейским аппаратом ФРГ, которое могло бы угрожать нашей безопасности, – снова пообещал он.

В квартире меня ждут товарищи по несчастью. Задержка катастрофична, и военных тендеров преследует страх потери. Все испытывают облегчение. Слава Богу, это была всего лишь госбезопасность ГДР. В конце концов, мы тоже очень довольны тем, что из этого вышло: теперь мы можем планировать безопасный маршрут побега до Фридрихштрабе.

Мы взволнованно прощаемся, желаем друг другу удачи, обнимаемся и целуемся, затем покидаем квартиру, очищенную от всех следов пришельцев.

Сначала Лаура, Раша и Карла, а через несколько минут Сьюзен и Анна. Никто не видит, как пять женщин покидают дом. Они идут разными путями на определённую улицу, достаточно далеко от квартиры, и садятся в автобус «Фольксваген» с закрытым салоном. За этим тоже не наблюдал посторонний глаз. Лора – водитель, Раша сидит с ней, остальные садятся в багажный отсек, который открыт в кабину водителя. Разговоров больше нет, всё сказано, спланировано, разыграно. Открыта только развязка. Действие началось.

Концентрация настолько острая, что любые дальнейшие слова были бы болезненными. Женщины осознают прохладное, солнечное майское утро. Это будет тёплый весенне-летний день. Лаура едет в сторону тюрьмы Моабит. Она высаживает Карлу и Рашу на одной улочке, а Сьюзен и Анну – на другой. Она паркует автобус так, чтобы наблюдать за входом в тюрьму, не будучи замеченной самой.

Лаура – самая младшая, это её первая акция, и она ещё не знает, что ей предстоит пережить с самой собой. Мы почти потеряли её на подготовительном этапе. Нам нужен был специальный сварочный аппарат, которого не было в свободном доступе, чтобы изготовить модные пластиковые удостоверения личности, которые адвокаты должны использовать для подтверждения своей личности при входе в тюрьму. Доступ к аппарату имели только представители определённых секторов безопасности и банковской сферы.

По замысловатой и поначалу многообещающей договорённости, чтобы купить устройство, Лауре его подвезли. Она не могла сразу взять его с собой. Хотя казалось, что все прошло идеально, через несколько дней мы снова всё закрепили, прежде чем забрать устройство, и обнаружили, что полиция была уведомлена и ждёт Лору.

Она восприняла это спокойно, не беспокоясь о том, что всё обошлось. Она была ещё совершенно не испорчена перетиранием песка неудач, множеством новых попыток начать снова и снова с нуля. Давайте поищем другое решение, говорила она, для каждой проблемы есть своё.

Сегодня, однако, всё по-другому. Оставшись одна в машине, она охвачена неуверенностью, начинает сомневаться, что всё снова будет хорошо. Она отвечает за успех побега, состоится ли он вообще, выберутся ли Сьюзен и Анна, не вероятнее ли, что они найдут в нем свою могилу? Она так взволнована, что уже не может спокойно выполнять своё задание. Её мысли мечутся по пунктам, не давая сосредоточиться: Не упускать из виду вход, когда Сьюзан и Анна войдут, проехать обозначенный круг, мимо Раши и Карлы, проехать перед входом, оставить первую передачу; затем они должны выйти. Они должны выйти!

Она подавляет свой страх. Она снова заглядывает в трюм, в последний раз проверяет, всё ли на месте. Там лежит сумка для обмена одежды и для винтовок, документы готовы, она нащупывает свой пистолет. Всё так, как должно быть, но она не успокаивается. В зеркале она видит Анну и Сьюзен, которые разговаривают, кажется, целую вечность. Пока Анна рядом, со мной ничего не случится, думает она про себя. Обычно она запрещает себе такие мысли, но сейчас ей хочется побороть свой страх с их помощью.

Почему бы им не уйти, думает она, ведь ожидание так же невыносимо, как и нерешительность. Адвокат, думает она, конечно, адвокат усадит нас… Но вот они идут, её сердце подпрыгивает к скальпу, вот они уже у входа, звонят в колокольчик, входят…

Лаура уже ничего не видит, её сердце бьётся так беспрепятственно и безудержно, что дорога начинает плыть перед глазами. Её нога соскальзывает со сцепления, когда она пытается включить передачу.

Карла и Раша незаметно выходят из машины, надевают пальто и медленно, с благоговением идут к углу улицы, где, кажется, останавливаются, поглощённые разговором. С этого угла открывается отличный вид на улицу Альт-Моабит и вход в тюрьму. Они стоят на расстоянии около семидесяти метров и совершенно незаметны. Оба они одеты в длинные лёгкие летние пальто, не дающие никакого намёка на то, что под ними скрывается. У Раши с собой пистолет-пулемёт. На плече у неё по-прежнему висит её довольно большая сумка, с которой она просто не хочет расставаться. Мы пытались отговорить её от такого неприличного приспособления, но нет, без сумочки она неполноценна, считала она, к тому же ей хотелось иметь при себе воду, кремы и прочие мелочи на случай, если она попадёт в бокс. Раше было трудно решиться на это, и она, пожалуй, меньше всех верила, что это удастся. У неё не было убедительных рациональных или даже политических возражений, которые она могла бы выдвинуть против этого поступка. Это было связано с ней самой. Мы боремся за химеру, говорила она; – никто в Западной Европе не хочет революционных изменений, только мы, мечтатели. Мы ничего не можем сдвинуть с места и поэтому не можем выжить как партизаны. Мы тратим себя здесь на невежество богатых, сказала она. Её сердце было с палестинцами, где она чувствовала единство с желаниями и сопротивлением народа; где ей не нужно было никому объяснять, почему империализм является врагом человека. На протяжении многих поколений они страдали и голодали под его политикой, борясь за хлеб и человеческое достоинство. Немцы, говорила она, немцы – высокоразвитые слуги своей правящей воли, здесь никогда не родится свобода.

Однако, наконец, она не захотела остаться в стороне, когда освобождали из плена двух товарищей, ведь и для их освобождения было рискнуто и завоёвано всё. Она знала, что и на этот раз всё может получиться. А если нет… иншаллах!

В то утро Раша отправилась в бой, а Анна очень хорошо почувствовала слабый запах презрения к смерти. Неужели уже пришло время? Неужели они уже десперадо? Ей это не нравилось. С другой стороны, она хорошо знала Рашу. Решение есть решение. Позже они смогут увидеть.

Карла тоже прятала винтовку под пальто. В руке она несёт портфель Samsonite. Оружие не обеспечивает ей особой безопасности. На самом деле, она не может освоиться с военным делом. Это необходимое зло, с которым ей приходится справляться изо всех сил, потому что, в конце концов, партизаны не могут вооружиться ручками и булыжниками против высококвалифицированной полиции.

Карла – мозговитый человек, она долго и упорно думает и иногда представляет собой милый образ рассеянного профессора. Её это немного раздражает. Но она понимает, насколько сильно мы зависим от развития наших технико-практических навыков. Когда нелегалы Движения 2 июня были ещё в основном мужчинами, мы, женщины, были очень осторожны, не позволяя типичному распределению ролей вкрасться или даже закрепиться в процессах работы, действий и жизни. И теперь, когда в ходе развития нашей организации мы превратились в чисто женскую партизанку, мы освобождали пленных не потому, что нам не хватало мужчин, а потому, что они были нам нужны и мы любили их как товарищей.

У Карлы особая связь с Тиллом. Когда подготовка к акции освобождения была завершена, возникла горячая дискуссия о том, кто должен покинуть Берлин, чтобы обеспечить безопасность отсталой базы. Один из «старых» должен был быть там, чтобы не прервать и не потерять преемственность опыта, контактов и информации. К «старым» относились Анна, Карла и Лилли. Раша, конечно, тоже, но все уже подозревали, куда она отправится в будущем, что она покинет нас и Европу. В общем, все закончилось тем, что Лилли пришлось уехать из Берлина вместе с нами. Об Анне разговора не было. Проводить операцию по освобождению без неё было – не рассматривалось всерьёз. Карла не могла поверить, что акция, в которой участвовал и Тилль, закончится без неё. Кто этого не понимал! Процесс принятия решений и, в конечном счёте, обязательное определение того, кто возьмёт на себя те или иные задачи в непосредственной работе на месте, часто бывает деликатным и эмоциональным, по крайней мере, так всегда было у нас. На стол ложится возможная самооценка, взвешиваются неуверенность, страхи и мотивы человека, а также объективные точки зрения, такие как уровень опыта. Нередко в процессе принятия решений происходит разрушение и сборка структур и моделей поведения в группе и у индивида и перекомпоновка их.

Портфель, который несёт Карла, имеет своё собственное значение. Внутри он укреплён стальными стойками. Вход в тюрьму защищён электронной системой замков, которая, в качестве последнего действия, сдвигает стальную решётку перед входом, когда срабатывает сигнализация. Наша конструкция из чемоданов должна быть помещена под решётку таким образом, чтобы она оставалась подвешенной на ней, когда она устремляется вниз, и обеспечивала просвет, чтобы проскользнуть.

Перед Карлой стоит очень сложная задача – поместить чемодан в нужное место в нужный момент так, чтобы его не обнаружили раньше времени.

Раша и Карла почти не замечают, что говорят друг другу. Все их чувства сосредоточены на улице, их глаза бесстрастно блуждают до входа и обратно по улице. Где второй адвокат? Андреас дал понять, что обязательно придёт в эту субботу. Беккер доставал нас уже несколько недель, и никакие истории не могли убедить его посетить клиента в тюрьме в его святую субботу. Но на этот раз всё должно было сработать. По соображениям безопасности мы не можем больше откладывать эту акцию. Андреасу было нелегко убедить адвоката в необходимости визита.

Беккер был не из тех, кого можно принудить, и не позволял себе проявлять подозрительность. С адвокатом Тилля всё было гораздо проще, и он также удовлетворял особые просьбы, не спрашивая особо о контексте.

Двенадцать лет спустя я услышала из уст моего адвоката, как всё прошло для него в то время, и ему не удалось подавить обвинение в том, что он подвергся насилию. Я была удивлена, но и очень развлечена его докладом, тем более что я совсем не помнила, когда давала ему мандат, что в то время он был адвокатом Андреаса, который чуть не испортил нам всё дело.

«Это, наверное, он», – шепчет Карла, они смотрят на него, наблюдают, как он выходит из машины, запирает её, неторопливо идёт к входу, звонит в звонок и его впускают.

Их взгляды обращаются к углу Альт Моабит и Шпенерштрассе. Сюзан и Анна вот-вот придут оттуда, перейдут улицу и тоже пойдут к подъезду.

«Он снова выходит, – объявляет Раша, – Беккер возвращается!» Какая неразбериха. В голове Карлы смешиваются разочарование и облегчение. Растерянность.

Беккер, очевидно, просто забыл папку с документами, берет её из машины, тут же возвращается к воротам и его снова впускают.

Как только Беккер оказывается внутри, ворота снова открываются, и на пороге появляется охранник.

«Что-что», – шепчет Раша, – «его нет в плане, он все портит».

«Подожди, мы посмотрим, что делают Анна и Сьюзен; он не может нас видеть, нам здесь хорошо».

Они смотрят на происходящее, больше не разговаривают, им неспокойно, и они очень сильно чувствуют, что хотели бы вернуться домой.

Офицер стоит перед воротами в течение нескольких минут, как будто хочет вдохнуть несколько глотков свежего воздуха. Затем он возвращается внутрь. Две пары глаз блуждают по Шпенерштрабе; что решат два товарища? Вот… вот они уже идут, идут к воротам, один за другим, как будто они не принадлежат друг другу. Карла и Раша с напряжением задерживают воздух в лёгких. «Ради Бога, не оставайтесь внутри», – только и могут подумать они, наблюдая, как Анна и Сьюзен исчезают в глубине склада, словно в замедленной съёмке. Они смотрят друг на друга. «Поехали», – решительно говорит Раша.

В это же время Сьюзен и Анна выходят из автобуса и идут по улице SpenerstraBe в сторону тюрьмы. Улица проходит прямо перед входными воротами Альт-Моабит. Они останавливаются на безопасном расстоянии, разговаривают и ненавязчиво наблюдают за тем, что происходит перед тюрьмой. Адвокат Тилля уже внутри, его машина припаркована на видном месте. И здесь начинается игра в котировки с Беккером: придёт он или не придёт? Сегодня последний шанс провести акцию, так как в ближайшие дни структурные условия в тюрьме должны быть изменены. Обе женщины выглядят серьёзными молодыми женщинами, почти похожими друг на друга, в своих лёгких летних пальто и со скромными причёсками. Под мышками небольшие портфели, два буржуазных адвоката на пути к своим клиентам.

«Наконец-то Кери идёт», – тихо говорит Сьюзен. Она чувствует, что синеет сама, и видит, как синеет Анна.

«Хорошо», – говорит Анна. «Ещё несколько минут, и мы войдём». Они видят, как Беккер исчезает в шлюзе, и пока они собираются, он снова выходит.

«Это не может быть правдой, этот парень невыносим; почему бы ему не нанести визит Андреасу сейчас», – вмешивается Сьюзен. «Он собирается доставить нам неприятности, отложите это снова, я этого не вынесу».

«Сохраняйте спокойствие, он просто забыл свои документы».

Они смотрят на него, следя за каждым его движением, за его шагами к замку, вместе они сгущают.

Слава Богу, теперь он снова внутри.

Они едва успели перевести дух, как ворота снова открываются, и из них выходит охранник в синей форме. Синий человек, почему здесь синий человек в выходные? Это не по плану, по субботам здесь только преступники». Они застыли, не сводя с него глаз; он стоит спокойно, засунув руки в карманы брюк, и смотрит по сторонам без особой настороженности. Всего несколько минут, затем он разворачивается и идёт обратно в дом.

«Вы видели пистолет? Я не видел».

«Нет, не видел. Что нам делать?»

Сьюзан и Анна смотрят в возбуждённые глаза друг друга.

Им не нужно скрывать друг от друга тот факт, что они напуганы. Это очевидно, в конце концов, сегодня может быть их последний день на природе, или последний день вообще. Не бояться – невозможно. Главное – не потеряться в нём, не потерять ориентиры, не позволить ему связать тебя, не позволить ему победить тебя. Я тоже практиковала это перед каждым важным действием. Я позволяла себе полностью погрузиться в это чувство, которое мы называем страхом, ощущала его, чувствовала его, проходила через него и всегда находила, что оно переносимо, как и любое другое большое чувство. Именно их подавление делает страх невыносимым, ужасным и непобедимым». Снова и снова обе женщины проходили через замок и коридоры к камерам двух товарищей, наблюдая и слушая друг друга, удивляясь, как страх может играть с ними. Таким образом они становились все более и более уверенными в себе.

Сьюзен разработала эту акцию гораздо раньше всех остальных. Они с Ковальски терпеливо создавали основу и прорабатывали контуры осуществимости. Вместе с Ковальски она хотела пойти в пещеру Идвена, это то, что они задумали с самого начала; но когда группа приехала в Берлин и было принято конкретное решение о действии, он все больше и больше терял самообладание. Его страх выходил странным образом. Он был не в состоянии встретиться лицом к лицу с Сьюзен.

Я не могу этого сделать, я не могу туда пойти, я лучше займусь чем-нибудь другим». Это не обесценивало его, мы это понимали. Но его роль мужчины, единственного, не позволяла ему раскрыться. Он пошёл ко дну вместе с ней, не в силах преодолеть её. Ковальски закончил свою безнадёжность «кризисом отношений», затем политическим инакомыслием, затем разрывом с Движением 2 июня.

Нам потребовалось время, чтобы понять его ссоры, его капризы, его иррациональные аргументы, потому что он, как никто другой, страстно развеял наш первоначальный скептицизм. Он убедил нас с помощью убедительной информации и образных идей. Но чем конкретнее становилась реализация, тем в большее отчаяние приходил Ковальский. Анна взяла дело из его рук. Группа отделилась от него за несколько недель до акции. К сожалению, это не спасло его от суда и осуждения по этому делу. В ходе процесса он всё-таки принял участие в освободительной акции и даже оказался в выигрыше. Он не отмежевался, но сохранил свою политическую и личную неприкосновенность.

Сьюзен, замкнутая, молчаливая и решительная, перенесла уход Ковальски сначала с изумлением, потом с гневом. Она хотела действовать. Анна тоже. Они отчаянно пытались преодолеть паралич, наступивший после катастрофы с похищением Шлейера и гибели узников Штаммхайма, успешной атакой на государственную собственность – тюрьму.

Они считали это важным.

Анна и Сюзан доверяют друг другу и чувствуют себя в безопасности друг с другом. Теперь они обе находятся в противоречии друг с другом. Решителен ли синий охранник?

«Как ты думаешь, мы пойдём? Или это слишком безрассудно?»

«Я не знаю», – медленно отвечает Анна, а потом: «Давай, пойдём».

Их лица становятся бледнее.

Они решительно смотрят друг на друга и переходят улицу по отдельности. Как бы случайно они встречаются у ворот и звонят, чтобы их впустили. Замок открывается, и они входят в пуленепробиваемую комнату. Дверь за ними закрывается.

Обе молодые женщины хватают чиновника за пуленепробиваемую стойку и бросают в щель свои доверенности и адвокатские карточки.

Теперь им предстоит увидеть, сколько стоят вложенные ими усилия и воображение. Они затаив дыхание следят за тем, как клерк достаёт пластиковые карточки, смотрит на них и спокойно передаёт своему коллеге. Затем открывается вторая дверь, и им разрешают пройти через замок. Они с трудом могут поверить в это. Словно сквозь вату, они переходят к следующему пункту своего плана. Это подмена второго чиновника. Все происходит так, как они воспроизводили снова и снова, и в то же время совершенно иначе. У Анны больше нет чувства времени; сколько они уже там находятся? Клерк не торопится, аккуратно заносит всё в свои книги, сравнивает и проверяет. Всё в порядке. Двум адвокатам разрешают увидеться со своими клиентами. Два непойманных маленьких воришки.

Анна смотрит, наполовину изумлённая, наполовину не верящая, в прорезь счётчика. Вместе с их удостоверениями личности выплёвываются два жетона для внутренней легитимации. Чуть поодаль она слышит, как Сьюзен говорит: «Давай, мы можем идти».

В тюрьме шло строительство, они знали. Временные помещения позволяли провести операцию. Чтобы попасть в речевые камеры для «нормальных» заключённых, Анна и Сьюзен должны пересечь помещение, которое, собственно, и является их целью. Это предбанник речевых камер для политических заключённых. Поскольку во время визита адвоката камеры остаются незапертыми, в предбаннике сидит чиновник и охраняет их. Анна и Сьюзен готовы к встрече с этим чиновником.

Они проходят по очень узкому и длинному коридору.

Здесь нет окон, полумрак и теснота создают атмосферу убежища, как в кинотеатре. Пути гораздо короче, чем ожидалось. Их представление о внутренней части тюрьмы сложилось из собранной ими информации и сложилось в картину, которая в целом была правильной, но отличалась пространственными размерами. Перед массивной дверью в предбанник они стоят гораздо быстрее, чем ожидали. В голове двери имеется небольшое окошко, и они должны поднести к нему свои значки для легитимации. Они не спят и очень взволнованы. Всего несколько, но решительных метров отделяют их от двух их спутников.

Они слегка распахивают пальто, чтобы быстрее добраться до оружия. У Сьюзен 9‑миллиметровый пистолет с глушителем (марка 2 июня) и револьвер для Андреаса. У Анны – маленький удобный MP и Макаров для Тилля.

Шаги приближаются, ключи звенят, дверь открывается. Они рассчитали, в какой момент достанут оружие. Анна входит первой; как только Сьюзан оказывается внутри, дверь снова открывается снаружи, и охранник хочет войти. Это тот же самый охранник, который стоял за дверью. Сьюзан быстро достает пистолет и собирается попросить его поднять руки. Он спотыкается, затем молниеносно хватает глушитель и пытается вырвать у неё пистолет. Борясь друг с другом, они оба падают. В тот же момент Анна достаёт пистолет и направляет его на мрачного охранника, который следит за камерами: «Поднимите руки». Он недоверчиво смотрит на пистолет, на Анну, отказываясь принять ситуацию. Он подходит к ней с детским «Эй, эй, зачем это?» и тянется к пистолету. Снова начинается потасовка. Уголком глаза Анна видит, как Сьюзен падает вместе с охранником. Она вдруг думает: эти парни не воспринимают нас всерьёз, потому что мы женщины, они застают нас врасплох, мы должны добиться уважения. С решительным рывком она отталкивает от себя охранника, поднимает ствол и стреляет в потолок…

Беккер шёл на этот визит довольно вяло, но его клиент сделал это так срочно, в субботу из всех дней. Вот он пришёл, а Андреасу совсем неинтересно, он не слушает, лениво, напряжённо смотрит по сторонам. Вдруг перед дверью раздаётся шум, и прежде чем Беккер успевает что-то объяснить, Андреас уже вскакивает и выбегает в дверь»…

Сьюзен как раз спускается вниз. Она видит, как Анна борется с Грииненом, и уже собирается отчаяться, когда открывается домофон и выбегает Андреас. Он преследует охранника; она слышит выстрел Анны, короткий сухой залп, Андреас борется с охранником; он физически намного превосходит его, берет верх и приставляет пистолет Сьюзен к его голове, заставляет его вернуться в камеру и запирается с ним…

Беккер изумлённо смотрел на Андреаса. Адвокату по-настоящему знакомо только это чувство, когда его видят, когда от него ждут и в нем нуждаются. А теперь его клиент просто сбежал, не сказав ни слова. Удивлённый и наполовину разочарованный, он хочет посмотреть, куда попал, выходит на улицу и вдруг оказывается в гуще схватки: две женщины и его клиентка борются с двумя охранниками, свистят выстрелы, он видит пулемёт, развевающееся пальто женщины, в испуге прыгает в угол, чтобы защититься. Его осеняет, что все это приведёт к серьёзным осложнениям…

Непосредственный противник Анны приходит в себя и спасается бегством. Она видит другого мужчину, который бродит по комнате, испуганный, закрыв голову руками. Он приседает в углу и тараторит: «Что все это значит?» «Анну это не беспокоит, это, наверное, адвокат», – думает она и устремляется к камере Тилля. Она открывает дверь, а там сидит он. Окаменевший, он не двигается и не произносит ни слова. Его адвокат заполз под стол. Она бросает Тиллю пистолет, кричит ему: «Ты застрял? Давай!» Он наконец реагирует, и она думает: «Нам придётся поговорить об этой ситуации позже». Много лет спустя Анна прочитает в газете, что он говорил об этом акте освобождения как о «своём побеге». Это раскрыло всю его болтливость, с которой у Анны были проблемы с тех пор, как они вместе участвовали в движении.

Сьюзан уныло стоит перед камерой Андреаса. «Они там, мы ничего не можем сделать», – говорит она ему.

«Мы должны выйти, через минуту здесь будет полно боевиков», – призывает Тилль. Он уже у двери в коридор. Она открыта.

«Неужели нет никаких шансов?» – спрашивает Анна.

«Я направил пистолет на голову этого человека», – кричит офицер из камеры. «Если вы взорвёте дверь, он не выживет».

Они слышат, как вбегает толпа полицейских, воют сирены, выкрикиваются команды. «Давай, Сьюзан, беги с Тиллем к шлюзу, я прикрою тебя сзади».

Двое бегут назад по узкому коридору. Выстрелом из МП Анна останавливает преследователей и бежит за ними.

Сьюзен, Тилль и Маусольф, охранник, с которым боролась Анна, стоят перед закрытым шлюзом; двух офицеров за пуленепробиваемым стеклом не видно, они укрылись. Двое товарищей держат Маусольфа на мушке, сдерживая его своим оружием. В панике офицер уже бежал к выходу перед ними, чтобы позвать на помощь. Теперь он оказался в ловушке вместе с ними.

«Они не хотят открывать замок, – взволнованно говорит Сьюзен. Ребята просто не хотят двигаться под своими столами».

Анна тут же обращается к Маусольфу: «Скажи им, чтобы открыли, только быстро!». Маусольф колеблется, падает ботинок и задевает его ногу.

В отчаянии он кричит своим коллегам: «Открывайте, открывайте, мать вашу, это бесполезно!».

Первая дверь распахивается, но дверь выхода остаётся закрытой, решётка тоже опущена. Вниз, на пол. Наш план с чемоданом не сработал.

Офицеры хотят заманить трёх «террористов» в шлюзовую ловушку, но те стоят в уже открытой двери с Маусольфом, снова угрожают и тем самым заставляют открыть выходную дверь и поднять ворота.

Они выходят из тёмной тюрьмы в светлое майское утро. Автобуса нет на месте, но он уже мчится к ним…

Что произошло снаружи:

Лаура медленно совершает обход, согласовывая время и скорость. Она уже ни о чём не думает, минуты и метры ползут перед ней. В её голове туман, он пугает её. Она проходит мимо Карлы и Раши, которые, кажется, непринуждённо прогуливаются к той же точке. На уровне входа Карла быстро проносится к воротам и ставит чемодан под решётку. Немного слишком быстро, слишком горячо, видимо, потому что как только она снова оказывается на улице, к ужасу трёх женщин, решётка устремляется вниз и опрокидывает чемодан. Он стоял не по центру. Теперь произошло то, что они хотели предотвратить. Товарищи заперты!

Раша и Карла быстро садятся в автобус, и Лаура уезжает из поля зрения тюрьмы. Они обсуждают, что делать, теряют голову, не знают, ждать или бежать. Если внутри что-то произошло – а это должно было произойти, иначе решётки не были бы опущены, – почему снаружи всё ещё так тихо? Они решают подождать ещё немного и чувствуют, что ждут ареста. В любой момент может появиться полиция. Полиция вот-вот появится. Тогда они не могут больше терпеть. Они не могут прийти сейчас, давайте уйдём», – призывает Раша. «Мы не можем просто стоять здесь, чтобы нас забрали». Лаура дрожит: «Мы не можем их бросить, может быть, они ещё придут», но она уже переключает передачу, тоже хочет уйти и не может больше сопротивляться этому желанию.

Медленно она отъезжает, теперь тюрьма уже в зеркале заднего вида. Она ещё раз оглядывается назад в отчаянии. «Они идут, они идут», – кричит она, включает задний ход и мчится обратно к входу. Карла и Раша выскакивают на дорогу, распахивают дверь машины и держат винтовки наготове, чтобы открыть огонь по любым преследователям. Тилль и Сьюзен бегут первыми. Анна тоже бежит за ними. Они исчезают в автобусе. Раша запрыгивает в кабину водителя, ремень её сумочки соскальзывает с плеча и наматывается на рычаг переключения передач. Она ничего не замечает. Лора не может включить первую передачу и глохнет. Снаружи все тихо, но внутри машины царит хаос. Все кричат: «Езжайте, что происходит? Боже мой, мы застряли на дороге перед тюрьмой! Лаура потеет и плачет.

Тилль наглеет и кричит: «Ну и новичок ты там!».

Анна огрызается: «Как ты смеешь, парень!». Она наклоняется в кабину водителя, видит, что рычаг переключения передач заблокирован ремнём. Спокойно она берет руку Лауры, которая мотается туда-сюда. «Смотри, – говорит она, – сними ремень с рычага переключения передач. Теперь поставь её на нейтральную передачу». Машина движется вперёд, задевает другую машину, припаркованную во втором ряду, и уезжает.

Всего несколько минут, и они достигают станции метро Lehrter Straße. Времени достаточно, чтобы сориентироваться, быстро переодеться, уложить винтовки и взять документы.

Они организованно, но торопливо покидают машину. Лора отгоняет её на несколько поворотов, чтобы припарковать.

На платформе к ним навстречу выходит Би. «Мне трудно в это поверить», – радостно смеётся она, но затем делает паузу: «А где Андреас?». Два-три предложения объясняют ей ситуацию. Она быстро раздаёт билеты, берёт сумку с оружием и спешит прочь.

Они запрыгивают в отходящий автобус.

Анна испытывает жгучее желание убить Сьюзен и себя. Они очень хотели увидеть Андреаса, но не хотят, чтобы у Тилля был такой вид. Он выглядит смущённым и нарушает приглушённое молчание: Да, с Андреасом все хреново, но мы всё равно можем быть счастливы, что всё получилось так, как получилось. Сьюзен молча смотрит прямо перед собой. В ней нет места для радости, она сомневается, чувствует себя побеждённой. Проигранная битва внутри тюрьмы всё ещё держит её в полном плену. Она ещё не может смириться с этим. Самоуничижение сжимает её, находясь между истощением и пустотой. Анна видит это и чувствует то же самое. Она берет Сьюзен на руки. «Не мучайся, мы ничем не можем помочь, расслабься, мы поговорим об этом позже».

Таможенный контроль на Фридрихштрассе проходит гладко. Четверо из нас проходят без проблем, Регина попадает под личный досмотр. Находят пистолет. Я остаюсь с ней, быстро соображаю: никакой суеты с таможенниками, никакой задержки по времени, придерживаться плана транзита! Меня тоже обыскивают и тоже забирают пистолет. Я требую встречи с ответственным офицером, ругаю себя за Гарри и прошу быстро и незаметно проследовать дальше. Так и происходит. Офицер возвращается очень скоро вручает нам документы и пистолеты и желает доброго пути.

Мы надеялись проскочить незамеченными через ГДР до того, как об освободительной акции затрубят средства массовой информации, и до того, как начнётся большой барабанный бой. Нам не удалось этого сделать, и нам стало ясно: теперь мы едем под прицелом МФС. Мы хотели этого избежать. Тем не менее, мы не испытываем особой тревоги, потому что знаем, что в ГДР с нами ничего не случится и что они будут счастливы, когда мы наконец проедем. Но мы предпочли проехать тайно, как делали это раньше.

Мы оставили свой багаж на Восточном вокзале. Здесь мы снова встретились и сели в поезд.

Поезд, который вёз нас через ГДР, ЧССР, Венгрию и Югославию в Болгарию.

Наше настроение по-прежнему странно двойственное: разочарование и облегчение, усталость и напряжение, но в конце концов расслабленность возвращается. Мы теснимся в купе, боясь, что кто-то ещё может потеряться.

К сожалению, именно это и происходит. На этот раз я попалась. Венгерские пограничники не хотят меня пропускать. Без объяснения причин они энергично указывают мне на границу ЧССР и не дают ответа. Я стою перед поездом с чемоданом. В купе мы так и не смогли ни о чём договориться. На платформе на меня смотрят пять пар недоуменных глаз. Поезд начинает движение, я с таким же недоумением смотрю за ними и вижу, как навстречу мне летит шквал непостижимых вещей. Я перетаскиваю свой чемодан через маленький мостик к пограничникам ЧССР. Пытаюсь объяснить им, насколько непонятны мои инструкции. Они совершенно спокойны, очевидно, им знакомы подобные ситуации, и они находят их лишь наполовину такими же сложными, как и я, как человек, которого это касается. Через несколько часов истекает срок моей транзитной визы в ЧССР, я не успею вернуться в Прагу и улететь оттуда на самолёте. Кроме того, куда я денусь со своим оружием, если полечу на самолёте?

«Почему бы вам не сесть на автобус до Братиславы, он прибудет через три часа. Оттуда есть рейсы до Софии, вы будете там к позднему утру». В социалистических странах, думаю, ночь в пути – не самое весёлое занятие. И как мне найти других в Болгарии?

Я оставляю чемодан на пограничном пункте и начинаю искать место, где можно спрятать пистолет. Когда-нибудь я хочу его вернуть. Местность совершенно не подходит для моей цели. Я нигде не могу купить или найти упаковочный материал и предмет для захоронения. Вокруг нет ни деревьев, ни кустов.

Только пологие холмы, обширные колхозные поля, на которых начинают прорастать семена. Далеко-далеко, ни одного укромного местечка, которое можно было бы обнаружить. Я прохожу мимо цыганского табора и пытаюсь скрыться от настойчивого интереса детей. Время на исходе. Мне нужно возвращаться в автобус, а я всё ещё не нашла подходящего места. Я кладу пистолет в ржавое ведро, которое лежит под крошечным кустом на краю поля. Небеса знают, найду ли я его когда-нибудь снова.

На самом деле, я приземляюсь в Софии только на следующий день. В аэропорту я крещу Регину и Рашу у себя на руках. Счастливое совпадение! Они хотели купить западногерманские газеты и узнать о рейсах из ЧССР. Я смертельно устала, я не спала три ночи. Тем временем они сняли бунгало и машину на Солнечном берегу под Бургасом. Наконец-то мы все вместе.

Под жарким солнцем Чёрного моря в Болгарии мы чувствуем себя в такой безопасности и вдали от империалистического аппарата безопасности, что совершаем ряд ошибок, последствия которых настигнут нас через несколько недель…

Такое впечатление, что нам всем нужно что-то подавить. Мы избегаем большой дискуссии о принципах, которую мы хотели провести здесь, в мире. Мы откладываем его до «завтра», как бы невзначай. Сначала мы акклиматизируемся, выздоравливаем, пока не выветрится тюрьма из головы. Мы играем в туристов, ходим на пляж, наслаждаемся морем, бродим по окрестностям, ходим по магазинам, едим и пьём до избытка и гуляем по Бургасу. Меня смущает, что местное население делает из нас дураков и бесстыдно выпрашивает западные деньги. Это шок и первый раз, когда я с этим сталкиваюсь. Это и есть новый социалистический человек?

Вечером мы обсуждаем прошедший день и делаем организационные приготовления на следующий день. Утром и вечером мы смотрим новости и следим за интервенцией НАТО в Шабе.

Западный алмазный бизнес под прикрытием элитных бельгийских войск НАТО восстанавливает порядок прибыли. Восстание подавлено при их поддержке. Мы хотим использовать эти недели здесь, в Болгарии, чтобы конкретизировать новую линию нашей политики. НАТО как самый мощный «инструмент поддержания и укрепления империалистического господства – центральный момент в ней. Мы тщательно регистрируем их деятельность, но пока не очень хочется вести интенсивную дискуссию, потому что она должна начинаться с критического обсуждения наших последних действий. Я думаю об этом каждый день, а потом: да ладно, пойдём… Необходимость позволить себе дрейфовать…

Вдруг становится слишком поздно. Мы не поговорили и не можем найти друг друга снова. Война врывается в нашу черноморскую идиллию и разлучает нас навсегда…

Сегодня из Берлина приедет Гудрун. Она привезёт нам деньги, некоторые документы и другие материалы и примет участие в дискуссии. Элла, Тилль и Анжелика встретят её в аэропорту Бургаса. После завтрака они отправляются в путь в приподнятом настроении. После обеда они хотят вернуться.

Мы с Региной отправляемся на пляж, пока они втроём отправляются в Бургас. Раша остаётся в доме.

Мы остаёмся одни у воды. Загорелые и растерянные, мы играем. Обременённые будущим, но все равно счастливые. Регина ложится на солнце, я сажусь у воды и отдаюсь моменту.

В море дует лёгкий и слабый ветер. Он не создаёт ни большой впадины волны, ни пены, ни гребней воды, только мягкие, нежные, спокойные колыбели на поверхности моря. Мой взгляд блуждает по ним в необозримую даль, туда, где вода несет небо и где эти две стихии, кажется, замыкают мир. Я доверяюсь величию моря и вечности неба. Мои глаза не видят ничего другого, и если бы я могла заглянуть в глубину, то и там увидела бы только вечное величие. Я удаляюсь от всего, что меня держит, и ощущаю неоспоримую вечность, в которой я резвлюсь, в которой я рискую показаться смешной в своих попытках исцелить мир. В этой вечности я – неудачник. Но самое главное: в ней мы – прежние. Мы хорошо и мы плохо живём. Ощущение вечности – полезная, увлекательная штука. Именно поэтому люди изобрели время. Вечность – это опьянение, время – это моя реальность, и в ней я воспринимаюсь через то, что я делаю.

Я делаю.

Пустая банка из-под кока-колы выкатывается на пляж.

Она тихонько дребезжит, перекатываясь по размытым частицам мусора.

Это выводит меня из состояния отсутствия, а также рука Регины на моем плече. Она села рядом со мной.

«Я всё время хотела тебе сказать, – начинает она, – но ты, похоже, не хочешь этого слышать».

«Что именно я не хочу слышать, в конце концов, я не избавлена от этого».

«В Берлине, перед тюрьмой… я была готова предать всё… включая тебя. Мой страх был сильнее всего, я хотела убежать».

«Но ты этого не сделала». Я хочу успокоить её. Она носила это в себе несколько дней, как скрытую рану. «Кроме того, вы втроём решили поехать».

«Да, – тихо говорит она, – но это неважно. Я хотела уйти. В те минуты мне было на всё наплевать».

Она плачет. Я хотела бросить тебя».

Я должна была спросить её: Хочешь ли ты принять новое решение, хочешь ли ты найти другое решение, хочешь ли ты уйти? Я не делаю этого, я хочу, чтобы она осталась, и трублю ей полуправду, которая даёт ей только поверхностный покой и безопасность.

«Да ладно, – говорю я, – ты драматизируешь, мне тоже знакомо это чувство – желание уйти в угрожающих ситуациях. Тебе просто не хватает опыта, ты научишься справляться с этим».

Она молчит.

Только однажды, несколько недель спустя в Багдаде, она пытается сказать мне, что больше не хочет воевать.

После обеда мы возвращаемся в дом и удивляемся, почему Раша одна.

«А где остальные?»

«Не знаю, наверное, они ещё в кафе. Они скоро придут».

Близится вечер. Мы впадаем в беспокойное, бестелесное состояние. Мы всё ещё ищем и находим объяснения: Может быть, у самолёта большая задержка? Мы звоним в аэропорт. Самолёт приземлился вовремя. Может быть, они застряли, может быть, выпили…

Они не прилетают. Мы сидим у радиоприёмника, сканируем немецкие станции. В 10 часов вечера мы слышим страшный, неотвратимый факт: антитеррористическое подразделение немецкой полиции задержало четырёх немецких террористов в Болгарии в аэропорту Бургаса. Среди арестованных – Тилль-Майер, который четыре недели назад был освобождён из берлинской тюрьмы.

Мы с Рашей уже пережили несколько арестов товарищей. Мы почти автоматически начинаем делать одинаковые вещи. Боль уходит. Теперь это больше, чем боль, это катастрофа, внутренний хаос. Мы анализируем своё положение, шансы на спасение. Вот как это выглядит: Правительство Болгарии предоставило империалистической ФРГ полицейские полномочия на территории стран Варшавского договора. Уникальное, чудовищное событие. Grande и Preis сейчас не важны. Но почему только эти четверо в аэропорту, почему не мы? Болгарские власти знают, что нас семеро, мы зарегистрированы в доме, все наши паспорта находятся в приёмной туристического центра, так что они в руках болгарской полиции. Придут ли они ночью? Как нам себя вести? Об ограблении в социально приемлемой стране не может быть и речи.

Мы хотим похоронить их, когда станет светло и у нас ещё будет возможность. Если мы выберемся из этой страны, то уже без них.

Новые новости каждый час: Брандт угрожал разорвать старые туристические контракты, если органы безопасности Болгарии не будут сотрудничать. Он купил права на посадку самолета GSG 9, взяв миллионный кредит на расширение туризма. Тилля узнали на пляже немецкие отдыхающие из сектора юстиции и т. д.

Мы всматриваемся в ночь, прислушиваясь к любому шуму, огибаем дом, чтобы выяснить, не окружены ли мы, не охраняются ли. Ничего не видно и не слышно. К рассвету мы всё упаковали, убрали в доме и приняли следующее решение: мы не можем уехать без въездных штампов. Паспорта в руках у милиции. У них было полдня и ночь, чтобы арестовать нас и передать. Они этого не сделали, они хотят, чтобы мы уехали.

Сейчас мы хороним всё, что ещё может дать повод арестовать нас за нарушение законов страны.

Когда мы закапываем, мы чувствуем себя нелепо. Мы слышим звуки, листья и кусты вокруг нас кажутся живыми. Мы знаем, что за нами следят, но не можем просто оставить вещи в доме.

Затем мы едем в полицейский участок, чтобы получить наши паспорта. Мы дрожим, как животные перед закланием. В кабинете офицера по иностранным делам мы называем имена, под которыми въехали в страну. Офицер отдаёт паспорта в свой кабинет, ничего не спрашивает. Пока мы ждём, он подходит к окну, поворачивается к нам спиной и говорит: Я очень сожалею о случившемся. Наша страна бедная, социальные силы слабые и разорванные. Я хотел бы, чтобы однажды мы стали достаточно сильными, чтобы не допустить этого снова. Слабость заставляет покупать».

Это все, что сказано, названо, спрошено, объяснено. У нас есть ощущение, что чудовищные события вчерашнего дня – это тоже поражение для него. Вручая паспорт, он говорит: «Вы можете уехать или остаться. Пока вы находитесь на болгарской земле, вам нечего бояться».

Мы понимаем, что он говорит. Больше никаких шагов без охраны. Но это также означает: больше никаких шансов для немецких охотников.

Мы предполагаем, что в стране всё ещё много следователей BKA в штатском, которые ищут нас, наблюдая за аэропортом. Мы решаем ехать на арендованной машине через всю Болгарию в Софию, а оттуда на самолёте через Прагу в Багдад. Прямой рейс из Софии в Багдад был бы слишком прост для слежки.

Мы находимся в пути почти неделю, останавливаясь в гостиницах, пересекая горные перевалы, проезжая через долины, равнины и леса, всегда в сопровождении машины болгарской госбезопасности, которая следует за нами на некотором расстоянии: У меня в памяти нет ни одной фотографии этого путешествия по болгарской сельской местности, только унылое пустое состояние, с которым я её пересекала.

Когда мы получили пропуск и выехали на маршрут, наступает шок. Мы с Региной по очереди садимся за руль. Я веду машину как будто на дистанционном управлении через серое небытие. Есть только дорога и неизменная толстая машина в зеркале заднего вида. Прошлое и будущее отсутствуют. Они разбились вместе и никогда не вернутся. Настоящее смехотворно скомкано, оно лишь переключается и рулит на асфальтовых километрах. Я не могу говорить, не могу смеяться, не могу плакать.

На третий вечер в гостинице Раша говорит: «Надо выбираться из этой дыры. Спускайся вниз, мы идём на дискотеку». Раша обладает упорной силой отталкивать поражение, просто позволять ему лежать. Мы едим, пьём, танцуем, и я уверена, что танцуем и с болгарской секретной службой. Это гротескно, наше поведение гротескно, оно напоминает мне итальянский фильм:

Мать и её двенадцатилетняя дочь изнасилованы, избиты и чрезвычайно унижены немецкими солдатами на просёлочной дороге. Они вынуждены идти дальше и останавливают грузовик, который увозит их. Водитель – итальянец, соотечественник, но мужчина. Он видит их расстроенное состояние, их раны, спрашивает, что происходит. «Немецкие солдаты», – говорит мать. Он понимает и смотрит на неё сбоку. Он начинает петь песню, белокурую ландсерлид. Он просит её подпевать. Она находится в безнадёжной, жалкой и брошенной ситуации, она поёт, пока её голос не умирает от отчаяния.

В Софии мы забираем машину и берём билеты, мы не хотим регистрироваться до последнего момента, мы не хотим проводить так много времени в аэропорту. Мы не знаем, чего там ожидать. Может быть, они всё-таки забастуют, может быть, ФРГ сделала последний шаг, и нас очень удобно и спокойно перехватят на таможенном контроле и посадят на следующий самолёт Lufthansa. Мы считаемся со всем, но мы должны пройти. Мы толпой идём на регистрацию, потом на таможенный контроль, пот выступает на наших лицах. Нас досматривают… Потом мы проходим и садимся в маршрутку.

Рядом со мной на платформе стоят двое мужчин, и я поворачиваюсь к ним. Впервые мы смотрим друг другу в лицо, долго и молча. Я понимаю, что это они. Раша, Регина и я поднимаемся по трапу, двое мужчин возвращаются на автобусе.

В самолёте мы с предельным напряжением обсуждаем дальнейшие действия. Это ещё не конец. Мы понимаем, что болгары сообщили нам, что в Праге нас примет секретная служба ЧССР. Будут ли они просто наблюдать за нами и позволят нам продолжить путешествие? Или они нас арестуют? Мы уже не в состоянии оценить это и договариваемся, что я буду вести переговоры, если случится худшее. Так и случится. Нас берут под стражу.

Нас допрашивают в течение трёх дней. Они хотят выяснить, не хотим ли мы отомстить социалистическим странам.

Маргрит Шиллер. Полицейское фото

«Это чушь», – говорю я им. Они пытаются узнать о наших структурах и связях. Прежде всего, их интересует Италия, наши отношения с «Красными бригадами», то, что мы знаем о похищении Альдо Моро. Они корректны, не проявляют неуважения, но хотят воспользоваться нашим шатким положением. Мне гораздо труднее иметь дело с социалистической полицией, чем с нашими явными противниками. Мы не хотим доставлять им неприятности, они не враги, но и не друзья. Это не их дело, что мы делаем, как бы это их ни волновало.

Они не задают вопросы, мы обсуждаем. Они хотят знать наше политическое мировоззрение, нашу оценку политики социалистических государств, насколько силён антикоммунизм среди западногерманских левых. Между ними снова и снова: чего вы хотите в Багдаде, каких палестинцев вы знаете и т. д.? Я смело произношу каждое слово, измеряю смысл и значение каждого предложения.

Вечером меня отвезли обратно в камеру. О Регине и Раше я ничего не знаю. В конце камеры висит фреска с портретом Ленина. Я подхожу прямо к нему, когда меня ведут по коридору. Это кощунство, думаю я. Но это пока не моё дело.

На третий день, в самом начале переговоров, я говорю: «Всё в порядке, прогоняйте нас, но в социалистическую Германию». Они недоумевают, становятся более осторожными, более дружелюбными, спрашивают, как это сделать, к кому обратиться, не знаем ли мы, что Варшавские государства-участники подписали антитеррористическую конвенцию и обязаны нас арестовать. «Мы не террористы», – говорю я. «Свяжитесь с соответствующими органами в ГДР и попросите предоставить вам возможность реализовать мою просьбу». Меня зовут Инге Фитт».

Вечером нас выводят из тюрьмы три человека из госбезопасности ГДР. Там же находится и Гарри с его толстым коньячным носом. «Так, так, Мадель, ты занимаешься делами», – бормочет он в машине. «Но теперь ты в безопасности».

Уже стемнело, когда мы куда-то приехали. Вывеску на въезде в деревню повесили. Нам тоже не очень важно, где мы находимся. Он находится под охраной госбезопасности ГДР, это ясно. Дальше этого наше любопытство не идёт. В течение четырнадцати дней о нас хорошо заботятся, мы ходим в сауну, плаваем и занимаемся фитнесом.

Иногда после обеда я мучаюсь над тем, как поговорить с Гарри. Как и в начале, он по-отечески весел, приветлив и простоват. За этим скрывается его жажда информации. Он хочет знать о нас всё, а я так хочу ему что-то рассказать. Я не чувствую себя комфортно в своей шкуре. Социалистические секретные службы тоже пугают меня, они также непостижимы и непредсказуемы. Не то чтобы я прямо боялась, но это та почва, которую я не знаю и которую мне не приходилось знать.

Меня интересуют аресты в Болгарии, как это могло произойти? Что они знают об этом, и какова позиция других социалистических государств? Но Гарри об этом односложно, он только говорит, что была конференция социалистических государств, на которой было осуждено сотрудничество Болгарии с силами безопасности ФРГ. Я благодарю ГДР за помощь, но настоятельно прошу их позволить нам поскорее уехать. Гарри старается не дать нам почувствовать, что они используют наше нынешнее беспомощное, зависимое положение. Он пытается построить доверие для долгосрочных отношений.

Моя проблема заключается в двусмысленности ситуации: где я всё ещё субъект, а где становлюсь объектом? Мы знаем, например, что нас водят за нос в квартире, даже в спальне. «Конечно, – говорим мы себе, – это же домашний сервис». Мы не чувствуем себя наивными. Они нас не знают, они нам не доверяют. Но когда Гарри пытается убедить нас: «Товарищи, мы сражаемся на одной стороне», я соглашаюсь с ним, но не знаю, действительно ли он это имеет в виду или я просто объект его сбора информации.

Через две недели нас сажают на самолёт в Багдад с повышенными мерами безопасности. У нас в голове есть код для последующего возобновления контакта в случае необходимости.

Мы словно находимся в состоянии эйфории, когда птица поднимается над аэропортом в Шёнефельде. После нескольких часов полёта сквозь облака мы уже забыли код.

Несколькими неделями ранее Петер Юрген Бук проклял RAF. Он не хотел подчиняться их дисциплине и планировал свой собственный уход. Восемь других, однако, пользовались доверием активистов RAF. Их объединяла идея найти место в молодых африканских странах, освободившихся от колониализма, которое позволило бы им обрести значимое будущее. Никто не хотел унизительного пути предательства. Контакты с Отело де Карвальо открывали перспективу начать все сначала в Мозамбике или Гвинее-Бисау. Но потом паспорта, с которыми восемь человек должны были отправиться в путешествие, потерялись в запутанных каналах международных отношений, и контакты прервались. Куда девать «отщепенцев» – вот в чем был главный вопрос. Его нужно было решить до того, как наступление, которое началось с неудачного убийства Хейга и должно было продолжиться атаками на стратегические военные объекты в ФРГ, вступит в горячую фазу подготовки и осуществления. Этим наступлением RAF хотела, прежде всего, вернуть утраченные политические позиции в низовых движениях и получить гегемонию над политическим направлением уличной борьбы. Готовилась концепция антиимпериалистического фронта.

ГДР всегда воспринималась нами только как часть социалистического лагеря. Никогда как самостоятельная страна, тем более родственная нам. Теперь же она вдруг очень конкретно попала в поле нашего зрения. Не может ли она помочь нам благополучно приспособиться к «ошибкам»? Моя встреча с госбезопасностью ГДР в 1978 году теперь приобрела своё значение и возможную полезность.

Я уже являюсь тайной «ошибкой» и открытой проблемой. При любой возможности я могу отделиться. Я молчу в дискуссиях и даже повседневные вещи выражаю лишь молчаливо. Время от времени, и все более резко, со мной советуются по этому поводу.

– А теперь скажи мне, что с тобой не так, почему ты не вносишь свой вклад в коллектив? Чего ты хочешь, хочешь ли ты вообще чего-нибудь?

Эти разговоры вызывают у меня внутреннюю агрессию, оказывают на меня давление. Они происходят почти наугад. По большому счёту, я хочу, чтобы они оставили меня в покое, пока я не найду к ним свой собственный путь или не пойму, что мне больше ничего не нужно. Их манера разговаривать со мной не даёт мне покоя. После каждого маленького совместного поступка они разбирают моё поведение на части и критикуют меня так, как я не стала бы критиковать даже новичка. Это вызывает у меня смех и чувство несвободы. Я пытаюсь думать о том, что они могли бы думать сейчас, и постепенно отчуждаюсь.

Мы не доверяем друг другу в двусмысленной форме. Но сейчас ситуация такова, что я, как никто другой, должна представлять RAF в ГДР. Только я в состоянии сделать это, потому что могу опираться на свою предыдущую историю с МФС. В прошлом я не любила путешествовать в одиночку. Делиться опытом в тот момент, когда он происходит, гораздо богаче и насыщеннее.

В своей жизни я также часто бывала одна, мне это не нравилось, но жизнь, которая заканчивалась с самим собой, которой я не могла поделиться, я всегда считала недостаточной, а также пустой тратой времени. Сейчас, однако, я счастлива, что могу совершить путешествие в ГДР самостоятельно.

Освободившись от групповой привязи, я, как часто делала это в прошлом, предоставила себя своей интуиции, чтобы оживить контакт.

Коды, которые Гарри дал нам во время полёта в Багдад, уже давно затерялись в моей памяти. Поэтому я сразу же позвонила по городскому телефону Министерства государственной безопасности в Восточном Берлине и попросила о посредничестве компетентного офицера, который знал толк в западногерманском левом движении. Меня представили туда и сюда, опознавательный знак «Шпигель». Очень просто, и это сразу сработало.

Высокий, элегантный и вежливый мужчина представляется представителем министерства внутренних дел и приглашает меня в ресторан. За ужином и вином я убеждаюсь в его компетентности, насколько я могу её оценить, и прошу соединить меня с отделом, который занимается леворадикальной и вооружённой политикой в ФРГ. Я наслаждаюсь беседой. Мы прощупываем друг друга в непринуждённой и увлекательной манере, пока каждый не чувствует себя достаточно уверенно. После кофе он идёт звонить по телефону, а затем прощается в своей старой манере: «Вы хороший человек».

– За вами заедут через минуту, желаю вам всего наилучшего.

Гарри хоронит меня, как будто я только что покинула его: «Ну, девочка моя, где ты была все это время? Так ты теперь в RAF? Да, да, мы прочитали декларацию. Это было не очень умно, девочка. Это было не очень умно… Классовому врагу не обязательно знать всё… Ну, как тебе нравится быть в RAF? Совпадает вообще?»

Мы выпиваем по паре рюмок коньяка, чтобы отпраздновать. Затем я объясняю.

Я объясняю ситуацию и прошу его помочь нам с проблемой.

– Так, так, восемь человек… хм, хм, это довольно много, ну, посмотрим… Солидарность – наш первый долг… Хм, хм… Да, кто мы такие, если не можем взять себя в руки!». Он стучит себя по коленям и меня сильно по плечу, снова наливает полные стаканы, отчего меня начинает тошнить. «Выпьем, товарищ, мы справимся, вот будет смеху-то…

На следующий день я встречаю Хельмута, человека, который занимается фактами и цифрами. Сотрудник секретной службы с амбициями и настойчивостью, который всегда спрашивает немного больше того, что я готова ему рассказать. Чуть позже к нам присоединяется Гинтер, дипломат и политик, человек, который видит общую картину. Я говорю с ним о политической ситуации в молодых африканских странах. Он очень хорошо осведомлён и указывает на проблемы, с которыми приходится сталкиваться восьми европейцам, желающим жить в стране, которая только что стала независимой: Общие условия там нестабильны, контрреволюционные силы всё ещё сильны и активны, западные секретные службы работают там с максимальной интенсивностью и сохраняют своё влияние на всех уровнях. Восемь человек рано или поздно привлекут их внимание.

«Прочной безопасности для людей в Африке к югу от Сахары не будет». И после паузы: «А вы никогда не думали о том, чтобы привезти демобилизованных боевиков к нам?».

Я удивлена: «Нет, мы об этом не думали».

Мне сразу же нравится эта идея, и мне кажется, что такое решение сведёт к минимуму все проблемы.

Я остаюсь в ГДР примерно на десять дней, ко мне внимательно и уважительно относятся как к гостю государства. Когда я возвращаюсь, уже заложен фундамент для отношений, которые ещё никто не знает, как они будут развиваться и какое значение приобретут.

Я знакомлюсь с восемью людьми. Силке постоянно плачет, она не может смириться с тем, что стала «ошибкой». Странно, но мне не приходит в голову, что моя ситуация может быть очень похожа на её. Мне также не приходит в голову подумать о том, могла ли я полюбить ГДР. Борьба против этой системы, которая так тоталитарно деформировала наш мир, – вот моя цель в жизни. Единственное дело, ради которого стоит жить и умереть.

Мы дали партизанской борьбе наивысшее посвящение. Выбор её был высшим уровнем морального и политического сознания, самым резким и окончательным разрывом с интересами извращённого общества. Мысль о возвращении к ней была настолько ужасающей, что даже не приходила в голову.

Вот уже добрый десяток лет я пребываю в абсолютной уверенности, что заняла единственно правильное место, на переднем крае многовековой истории освобождения. У неё нет ни запоминающегося начала, ни конца. Она является противодействием господствующей истории. Это та часть человечества, которая верит в освобождение и развитие человечества, а не в освобождение и развитие архаических сил. Она не перестанет существовать, пока не перестанет существовать человечество. Вот почему борьба не прекращается, вот почему я не могу остановиться и просто заняться чем-то другим.

Я держусь за все это и не смотрю, когда последствия конкретной повседневной жизни не заботятся о моей совести, а наоборот, все больше её разрушают. Я не могу смотреть и действительно думать об этом. Перед этим стоит глубокий страх быть выкорчеванным и изгнанным из великой принадлежности. Страх вернуться в пустоту и бессмысленность пустой жизни. Я не вижу ни проблеска альтернативы, которая могла бы побудить меня преодолеть трепет моего положения.

1980 год – год выборов в Западной Германии. ГДР заинтересована в переизбрании социал-либерального правительства под руководством Гельмута Шмидта. Во всех дискуссиях, развернувшихся после моего первого визита, они стараются оказывать умеренное влияние на деятельность РАФ. Мирное сосуществование» и «конкуренция между двумя системами» – это политические термины для обозначения статус-кво, при котором ГДР считает, что у неё есть пространство для манёвра, чтобы сдерживать и ослаблять политическое и экономическое давление. Пространство для манёвра, несмотря на повышенную международную напряжённость в связи с двойным решением НАТО разместить ядерные ракеты средней дальности в Европе и последующим вторжением СССР в Афганистан.

Первоначальные надежды МФС, если они действительно существовали в таком явном виде, контролировать политику RAF и, возможно, использовать её в своих интересах, очень скоро уступили место осознанию того, что не более чем предсказуемость и выборочный обмен информацией будут достижимы. В каждой дискуссии сталкивались два принципиально разных уровня сознания. С одной стороны, было понимание, полное самоуверенности и гордости, что только партизанская борьба имеет значительную ценность – не только как военно-политический компонент, но и как поле освобождения, в котором можно коллективно бороться и жить революцией борющегося субъекта.

С другой стороны, существовала вера в стратегическое, втиснутое в партийные резолюции, выработанное из истории борьбы великих держав за международный баланс, которое стремилось держать противника в узде как единство, как цельный блок, и в котором каждое автономное мятежное гнездо означало потенциальное побивание камнями согласованного баланса. Экономическая, а значит и политическая слабость социалистического лагеря вызывала страх перед любой дестабилизацией статус-кво. Обе стороны осознавали эту глубокую разницу в политических взглядах, у которой был только один мост – общий враг.

Безусловный приём и интеграция, если 8 человек заслужили наше полное уважение. Попрощавшись с будущими гражданами ГДР в Праге, я сама села на ближайший самолёт в Карачи и полетела оттуда через Москву в Сану (Йемен), чтобы поразмышлять о своём собственном положении вдали от группы.

Дважды в неделю приезжает грузовик и выливает в наш сад цистерну, полную воды. Мы распределили его с помощью небольших плотин в своеобразной системе полива. Благодаря нашей заботе в этом саду из пустынного песка растут тропические фрукты. Но, к сожалению, я вынуждена признать, что ярко-жёлтая, удивительно сочная амба на вкус как дерьмо.

Когда солнце светит на моё открытое спальное место с веранды, оно сжигает меня за пять минут. Иногда я убираю матрас в тень, но светило быстро и неумолимо. Поэтому я встаю под душ, готовлю себе завтрак и сажусь у стены, чтобы поесть. Она всё ещё находится в прохладной тени на западной стороне сада. Я сижу там и скорблю или читаю в течение дня, пока жаркое солнце не уберёт даже этот теневой остаток и не загонит меня в дом.

Днём я оставляю все двери и окна открытыми, чтобы жара не могла нигде закрепиться. Таким образом, она остаётся терпимой в тихих сквозняках комнат. Большинство дней я провожу в одиночестве. Время от времени приходит палестинский хозяин и приносит свежие продукты. Абу Салем поздним вечером два-три часа пропалывает сад, а также разводит угли. Мы не можем говорить друг с другом и общаемся на языке жестов. Абу Салем – йеменец и уже заказал сад для английских колониальных хозяев. Он хитрый, и иногда мне приходится следить за тем, чтобы он не унёс из сада всё, что есть на рынке. Иногда он приносит мне маленькие йеменские деликатесы от своей жены. Я не могу от них отказаться ни при каких обстоятельствах. Мы вместе пьём чай, он рассказывает мне о своих детях, но я ничего не понимаю. Абу Салем хитрит и пытается схватить меня за колено.

После этого он ещё немного молится, и мы забываем об этом событии.

Дни проходят, кто знает где. Вечером я спрашиваю себя: «Что ты сделала? Всякую ерунду. Думала ли ты о себе? Нет. Было слишком жарко.

Я приезжаю в лагерь на несколько недель и встречаю трёх палестинских товарищей, которых знала раньше. После смерти Абу Хани международное крыло распалось на разные политические направления. Отсутствие перспектив и скука охватили и здешних товарищей. В одиночестве лагеря они взяли себе товарища по играм: Самира, взрослого и непредсказуемого бабуина. Бывают дни, когда я остаюсь наедине с обезьяной. Его место – крытая веранда за домом. Сейчас она завалена надкушенными яблоками, бананами, овощами, хлебом, игрушками и обезьяньими фекалиями.

Мы с Самиром только постепенно становимся друзьями. Когда у него плохое настроение, он вдруг начинает кусаться, а я пытаюсь понять, как я могу определить, что у него плохое настроение. Его длинная цепь даёт ему широкий диапазон движений. Я сажусь так, чтобы он мог дотянуться до меня, только если я протяну руку. Некоторое время он намеренно игнорирует меня. Я вижу это по его молниеносному взгляду, которым он убеждается, что я всё ещё здесь. Затем любопытство берет верх, и он подходит ко мне. Сначала я кормлю его, и мы с большим интересом наблюдаем друг за другом. Его глаза меня раздражают. Это не звериные глаза. Они умные, и у меня возникает ощущение, что я имею дело с разумным существом, которое собирается меня обмануть. Его беспокоит, когда я слишком долго смотрю ему в глаза, и он отворачивается от меня. «Самир, иди сюда», – говорю я ему и протягиваю руку. Он подходит, быстро берет её и тщательно осматривает, нюхает. Интенсивно и со все большей нежной преданностью он ищет лёгкий пух на моей руке.

Он протягивает ко мне голову, я придвигаюсь чуть ближе, поглощённая его доверием, и с такой же преданностью обыскиваю его шерсть.

Это наш первый взаимный акт дружбы.

Однако его второй поступок восстанавливает мою уверенность. В мгновение ока он хватает мою сандалию, которая свободно болтается на моей покачивающейся ноге, и выхватывает её. Затем он играет с моими попытками вернуть обувь, пока её не разобрали. Конечно, я не могу вступить с ним в драку, я должна заманить его, заставить забыть о предмете своей любви, но он видит все мои уловки и, кажется, смеётся до полусмерти. Я злюсь на него, как на человека. Он оставляет сандалию себе, и на следующий день от неё остаются только части. Через некоторое время я решаюсь прогуляться с ним по цепочке. До этого мы обменялись многими актами нежности и социальной чистки. Каждый день он перебирал мои волосы, ел со мной и с радостью позволяла ему рыться в моих волосах.

«Когда выводишь его на прогулку, смотри, чтобы он не отвязался», – предупредили меня товарищи. Я ещё не успела крепко взять цепь в руку, как он прыгнул на меня, и я испуганно отпустила его. Огромными, бурными прыжками он скачет прочь с горы и отвечает на мои отчаянные крики победным воем. Товарищи уже на пути в Адери. Я не знаю, что делать, и возвращаюсь в дом, к скалам, чтобы посмотреть вниз, в деревню, потому что, конечно, Самир в своём любопытстве спустился туда, чтобы что-то испытать. Проходит совсем немного времени, и я вижу, как он носится по домам и конюшням, устраивая хаос. Дикие крики, ослиный вой, куриные крики, большой переполох. Сверху я вижу, как бабуин врывается в мирную тишину, словно маленький дервиш. Мне становится страшно и тревожно. Остаётся надеяться, что люди быстро прогонят его из деревни или поймают до того, как он успеет нанести невообразимый ущерб.

Вечером товарищи возвращаются из города и снова отправляются ловить зверя. Чалил хватает автомат Калашникова.

«Сейчас я пристрелю этого ублюдка», – злобно рычит он.

Спустя несколько часов они снова резвятся на веранде.

В лагере климат немного более сносный, но здесь ещё более одиноко, чем в большом доме в Адене. По крайней мере, там у меня все ещё есть сад. Здесь всего несколько книг, и я скоро их все закончу. Поэтому я стараюсь вернуться в город.

Проходит шесть недель. Я не прихожу к решению. Мои мысли обращены к вопросу о том, что я буду делать, когда уйду из RAF. Смогу ли я начать все сначала в другом месте, может быть, здесь, с палестинцами, как это сделала Раша. Я оставляю вопрос о том, хочу ли я продолжать и почему я вообще хочу продолжать, нетронутым, как табу.

Не добившись никакого прогресса, я улетаю обратно в Европу с полусерьёзным планом попробовать ещё раз. Я ничего не добилась, ничего не заплатила за себя. Я лишь немного больше измотана жарой и изоляцией, но по возвращении так же несвободна и обременена, как и раньше.

На встрече RAF осторожно выяснили, готовы ли MfS поддержать их финансово и материально. Люди из MfS уклонились от этих пожеланий и вместо этого предложили нам военную подготовку для четырёх человек. Ирис, Ганс, Георг и я отправились в ГДР в первые дни весны. Моё участие сильно обсуждалось, но потом было принято решение «за». МФС не должно было быть известно о дальнейших противоречиях в группе. Это могло повлиять на надёжность. РАФ хотел выглядеть стабильным, солидным коллективом. Если бы меня там не было, возникло бы слишком много вопросов. Кроме того, это была ещё одна возможность, возможно, расти вместе.

Все четверо из нас уже прошли ту или иную подготовку в палестинских лагерях, но профессионалы в ГДР были необычайно привлекательны. Все было хорошо организовано, но в то же время расслабленно, по-партизански, без милитаристских учений, никакого авторитарного посредничества. Норберт любил будить нас в 5.30 утра свистком и однажды попробовал это сделать в качестве теста. Наше простое невежество не вызвало у него ни малейшей мысли об этом нелепом и неинтеллигентном дисциплинарном подходе.

Политическое образование не было официальной программой, а неофициальные подходы быстро померкли перед нашей скукой. Марксизм-ленинизм районной или окружной партийной школы не выигрывал для нас ни одного горшка. Винные вечера Гельмута были гораздо интереснее. Он мог предложить всевозможные обоснованные и забавные вещи из истории виноградарства ГДР. И, конечно же, много удовольствия.

Однажды в выходные мы поехали в Бухенвальд.

Вечер был запланирован как небольшой праздник с ночёвкой в историческом замке недалеко от Веймара.

Мы прошли по территории бывшего концентрационного лагеря в тихом ужасе. На месте ужаса у нас перехватило дыхание. Свидетельства систематического насилия над людьми и эксплуатации человечества искалечили нас, и мы не нашли другого выражения, кроме безмолвия перед этими чудовищами поколения, которое тянет нас вниз, никогда не признавая своих преступлений, никогда не желая понять, на какой стадии дегуманизации оно находится, и выйти из неё. Поколения, которое искоренило сопротивление этой системе убийств и подавления и даже потом, когда масштабы варварских преступлений уже давно стали известны, все ещё осуждало, очерняло и которое и сегодня подогревает, питает и увековечивает этот дух отрицания в своих рядах. Бухенвальд – результат немецкой мании величия, кровавого, чванливого шовинизма.

Я вижу невероятное. Горы человеческих волос, зубные протезы, очки. Остатки уничтоженной человеческой жизни, рассчитанные на переработку, вырванные у ещё живых или уже мёртвых.

И я думаю, что это за народ, с какой трупной покорностью он смотрел, как миллионы людей гнали на смерть, позволил выжечь себя в огромной слепоте, принял участие в убийствах, грабежах, пытках и порабощении, не примирившись с этими действиями, не испытав после войны желания морального примирения, искупления и коренного изменения старых условий, которые привели его к этим человеческим провалам.

С какой трусостью и бартером это поколение западной части Германии покрыло свою трясину вулканическим извержением потребления после войны и похоронило всё под бешеной погоней за властью, деньгами и влиянием! И как она пыталась перенести свою испорченность, свою беспрекословную покорность на демократические условия, декретированные сейчас, и передать её нам – своим детям. И как она направила свои волосы, свою энергию против этой части Германии, которая является капиталистической. И ещё вот что: на какой основе была предпринята попытка здесь, в ГДР, насадить социалистическую культуру.

Это сознание, созданное фашизмом, по праву должно было быть завоёвано и побеждено. Те немногие выжившие, которые спаслись от преследований, имели на это полное право. Я не сомневалась в этом. Здесь ничто не могло расти снизу, здесь гуманизм был выхолощен и заменён заблуждением немецкого дворянства, которое имело право на порабощение и уничтожение по своему усмотрению. Здесь предпринимались попытки навязать, объяснить и воспитать социальную реорганизацию и старые гуманистические идеалы сверху, в надежде медленно подавить и победить дух народа, организованный национал-социализмом.

Один старый товарищ, сам бывший заключённый, провёл нас через ад тысяч заключённых. В разгар нашего шока он просто и серьёзно сказал при нашем отъезде: При социализме никогда больше не будет фашизма, мы ищем счастья для народа.

Вечером праздник был отменен.

Мы сразу пошли в свои комнаты, каждый в свою, и оставили там трёх растерянных товарищей. Они не понимали, что пережитое нами расстраивает и не оставляет места для расслабления. Но они тоже не выросли в обществе преемников этих преступников. Они жили в другой истории. Преемственность причин, порождавших и извлекавших выгоду из этого системного человечества, никогда не покидала нас, но так или иначе определяла нашу жизнь и наше решение вступить в вооружённую борьбу.

Для меня очень сильным было ощущение того, что антиимпериалистическая сила находится у меня за спиной в такой конкретной форме, а не только как объективная величина в стратегических соображениях. Это вернуло меня к традиции преемственности в истории классовой борьбы, в которой я всегда видела нашу борьбу на Западе. Но на Западе эта преемственность все менее и менее ощутима. В конце концов, только в саморефлексии партизан.

Это чувство усугубляло ощущение нашей общей политической изоляции. А также мой личный дрейф в losgeldstheit. В капитализме я всегда нахожусь на территории, которая занята без остатка. Идеология, мораль, культура, экономика, политика – в какой бы области я ни находилась, я остаюсь везде и всегда бесстрастной в мыслях и действиях. Есть только нелегальный революционный коллектив как место самоопределения, но он больше не работал для меня как место самоопределения. Возможно, я была готова к сцене. ГДР дала мне приятное ощущение, что я нахожусь на освобождённой территории. Конечно, люди ещё не думали и не жили так, как я хотела бы, чтобы они жили в свободном обществе, но здесь весь взгляд на мир, взгляд на людей и их будущее просто отличался от капиталистического мира. Здесь присутствовали потребность и стремление к социальной справедливости, отслеживание и развитие солидарных жизненных сил.

У меня не было никаких возражений, когда я была партизаном в партизанском отряде с ГДР как социалистическим регионом на фоне Партизанских действий против Запада. Однако я боялась высказывать такие мысли, скорее как чувство, потому что я потеряла фон в ФРГ и была в опасности потеряться без конкретного ориентира. В долгосрочной перспективе я не могла продолжать борьбу без социального и политического встраивания.

Когда люди из MfS говорили об общих воинственных желаниях, их интерес всегда был направлен на старые и неофашистские организации и людей. Они никогда не теряли из виду фашизм как латентную угрозу и пытались убедить нас в необходимости борьбы с ним. Мы отвергали это как травму. Фашизм в его старых ценностях и формах – связанных с Третьим рейхом – носителями которых были НДПГ и неофашистские организации, был для нас социальным пережитком прошлого, которым можно пренебречь.

Пережиток прошлого. Не имеющий значения и влияния на решающие политические процессы и будущее развитие ФРГ. Мы, конечно, знали, что МФС была создана антифашистами и коммунистами, которые прошли и пережили нацистские пыточные камеры, тюрьмы и концентрационные лагеря! Их понимание сформировалось под влиянием этого опыта, и они передали этот опыт молодому поколению, с которым они сейчас общались. Мы с высокомерной снисходительностью и незаинтересованностью реагировали на их, по нашему мнению, устаревшие представления и страхи. Тем временем, ход истории исправил меня и доказал правоту их невысказанных предупреждений.

В моих отношениях с остальными тремя товарищами ничего не улучшилось. Ежедневный ритм держал нас вместе, общие черты определялись тренировками. Внутреннее единство не развивалось. По вечерам я предпочитала играть в шахматы с кем-нибудь из наших учеников, чем сидеть с ними вместе.

Сегодня мне совершенно невозможно вспомнить последние два года в подполье, разложить их на детали, на этапы. Они представляют собой единый, тусклый и бесформенный блок, из которого, как острые грани, выделяются только период обучения в ГДР и события в Париже. Это были самые жалкие и неумелые годы моей партизанской жизни. Я снова впала в полное отсутствие свободы, безволие, стремление приспособиться, отсутствие воли и ориентации, в болезни, воссоединение и нежелание жить, я снова впала в детство. Как это могло произойти?

Что происходило сейчас, после всех этих лет, когда мы не чувствовали себя вдвоём, когда мы были в пути в вечном лете, в вечной истине? Ничто не могло объяснить бессмысленность моей сизифовой задачи. Что же теперь стало таким безоговорочно спорным? Революционное насилие как значимое политическое средство, т. е. местная партизанская борьба? Или РАФ, в неприкрытой уверенности его политики и самого себя, которому я не могла противопоставить ничего, кроме регресса? Был ли мой регресс частью или результатом отхода всей левой от революционных перспектив? Или я была просто истощена, перегорела, не способна к регенерации?

Когда триста тысяч человек выходят на улицы Бонна против размещения ядерных ракет средней дальности, почему они не готовы просто переехать министерство обороны, даже не прорваться через запретительную линию? Что мешает им сделать то, что они хотят, прямо и в момент их наибольшей силы? Страх перед полицией, которой они превосходят сто к одному? Страх перед абстрактной властью государства? Порабощения? Страх перед хаосом? Или это было ужасное, фундаментальное несогласие с системой, в которой они жили? Не были ли эти массовые мирные демонстрации ярчайшим выражением неприятия продолжающейся революционной политики, к которой мы стремились? Кто из этих трехсот тысяч человек на марше протеста хотя бы думает о партизанах в подполье как о проблеске надежды на политические перемены? Или как о революционном коллективе, ядре нового общества? Разве мы не идём по пути, по которому вряд ли кто-то из грандов хочет идти за нами и где каждая военная акция всё дальше отдаляет нас от социальной реальности?

– Ты ищешь вонь масс, – обвиняет меня РАФ. – Только ваше сознание является решающим, из него вы должны бороться, вы – революционный субъект.

Мы имеем лишь очень слабую связь с событиями и движениями на нелегальных политических полях и вегетируем с нашим политическим анализом и разработанными на его основе стратегиями, исправленными, раскритикованными и удобренными ничем и никем, кроме нашего собственного сознания, «объединённый фронт западноевропейских партизан», фактически последний акт сознания, воздвигнутый против военной мощи империалистов.

От всех дискуссий об этой концепции я впадаю в глубокое уныние.

О том, что я родилась и выросла в капиталистической Германии, я не могу ни сожалеть, ни оправдываться, но это почти неописуемое счастье, что ход моей истории исправил моё незнание о другой Германии. О жизни там в постоянном противоречии между реализацией и осуществлением социалистических целей, стремлений и образа жизни, об усилиях, идеалах, способностях и неспособностях, истинах и ошибках, которые возникли из этого противоречия и были отмечены им. Только те, кто жил там, могут понять, что было разрушено.

Левые на Западе не представляют, насколько тяжёлым грузом лежит на них отсутствие опыта социалистического государства. История не предоставит им новой возможности. В своём высокомерии они даже думают, что могут позволить себе не признавать этот недостаток. Реальный социализм их времени, в ГДР до их прихода к власти, был единственным шансом для них испытать, как идея социализма, то есть идеал, может и не может иметь реальные социальные последствия. Но они предпочли отстраниться от этого исторического процесса, игнорировать его, издеваться над ним, смеяться над ним. Они предпочли культивировать империалистическую реальность, в том числе и самих себя, своими социалистическими теориями. Они всегда борются с экзистенциальной пуповиной капитализма и не знают ничего другого.

Буржуазные левые всегда были слишком утончёнными для работы перемен, предпочитая придерживаться интерпретации условий, зная, что революционные перемены основаны на грязи, на боли, как чужой, так и собственной, на статичности, сопротивлении и непредсказуемости. Как с этим справиться, не нарушив гигиену чистой идеи и, возможно, не победив самого себя? Вы упустили шанс сделать эту великую историческую попытку снова превратить историю капитала в историю человека.

Я знаю, что большинство из них не считают это упущенной возможностью. Они говорят из своего аутистического восприятия: «Фу, мне не пришлось там жить». Говоря так, они предпочитают жить в империалистической реальности, а не в борьбе и жажде против неё. В этом и заключается проблема: хотеть участвовать в капиталистических, материальных силах и возможностях, зная, что они являются результатом хищнических отношений. Буржуазные левые обладают менталитетом интеллектуального забора. С невероятным рвением они набросились на разваливающуюся ГДР, с освободительным удовольствием они оценили своё заборное существование в девальвации социалистической истории. Их интересуют только те процессы, которые пошли не так, тёмные углы, в которые запихивали жареное, чтоб оно там завонялось. Они фиксируют абсурды как свидетельство того, что люди 40 лет работали над тем, чтобы испортить их благородные идеи. Единственное, что интересовало их в реальном социализме – это небытие социализма, и с этим интересом они продолжают отрицать возможность существования социализма вообще. Каждый положительный опыт подвергался их девальвации.

Какое интеллектуальное высокомерие! Какое ограниченное и столь же самонадеянное предположение! С каким вульгарным лицемерием, с какой примитивной жаждой унижения они обрушились на народ ГДР. Как они провозглашали со всех фельетонов близких к государству СМИ: «Мы были фундаментальной оппозицией на Западе, это наше право презирать вас». Я не видел ни одного из этих болтунов в наших рядах!

Мои восемь лет в ГДР были слишком короткими, чтобы заскучать хоть на один день, слишком короткими, чтобы устать от противоречий, слишком короткими, чтобы потерять оптимизм в отношении дальнейшего развития и ожидать такого катастрофического поражения. Но они были достаточно долгими, чтобы создать связь и нести совместную ответственность за все тяготы и неудачи, за успехи и неудачи в исторически уникальной борьбе за альтернативу капиталистическому обществу и вокруг неё. Эксплуатация и деградация ГДР, ликвидация социалистического бытия, его содержания, структур, социальных гарантий, глубокое падение народа в социальную и политическую недостойность, в экзистенциальную дезориентацию, в унижение и огрубление гораздо значительнее и гораздо бедственнее, чем связанная с этим деградация моей личной свободы.

Я пристрастна, субъективна и эмоциональна. Только так я когда-либо открывала мир для себя, обращалась к людям, а люди обращались ко мне. Я не вижу ничего грандиозного в том, чтобы смотреть на исторический ход истории и свою собственную жизнь, вписанную в него, глазами нынешних триумфаторов. Это глаза жуликов, воров и грабителей, чья коллективная система процветает за счёт использования более слабых.

Инге Фитт в молодости

Признание ошибок и заблуждений не требует ни дистанцирования, ни обращения, это ритуалы подчинения, они наносят ущерб достоинству и истине. Не в больших масштабах, но там, где признание происходит как отношения власти.

Когда первая волна капиталистических навязываний пройдёт, воспоминания всплывут, опыт вернётся сам собой, и тысячу раз сказанные обличения потеряют свою силу. Люди назовут разрушенную социальную функцию более справедливой и гуманной, они снова будут отождествлять её как таковую с социализмом, они узнают от капитализма, что социалистическая социальная основа более гуманна и более человечна, потому что она не позволяет людям избивать друг друга, эксплуатировать и унижать друг друга.

Трое из нас, Ирис, Ганс и я, приехали в Берлин на встречу с MfS. Встреча прошла как обычно: сердечно, в несколько натянутой непринуждённости.

Для нас, женщин, немного слева и справа, для мужчин – постукивание по плечу. Чашка кофе, коньяк, вторая, потому что на одной ноге стоять нельзя, а в третью я сказала: «Я остаюсь здесь».

Вольфганг и Вернер удивились, Ирис и Ханс вздохнули с облегчением. Это был наш последний момент, мы сделали расстояние между нами окончательным и неопровержимым, мы освободились друг от друга без сожаления и без боли.

– Что значит, ты останешься здесь? – спросил Вольфганг. – Ты приехала с большим чемоданом?

– Да.

Я поставила стакан на стол и вышла. В соседней комнате я расплакалась, потому что меня трясло, я не могла держать себя в руках. Глубокое давление овладело мной, не требуя ни стыда, ни смущения. Последние два года я была сгорблена, как лук, сплетённый и натянутый двумя шестами: Я не хочу возвращаться в систему. Никогда! И я не могу идти дальше. Политический и личный тупик. Теперь я наконец-то прорвалась, не добровольно, скорее от отчаяния, но бесповоротно.

Вольфганг вошёл, сел рядом со мной и спросил немного беспомощно: «Неужели так плохо оставаться здесь?».

«Почему, я не могу знать, поэтому и не плачу». Он молчал, не давил на меня. Когда я успокоилась и пришла в себя, он спросил, хочу ли я уехать отсюда. Да, прямо сейчас, я не хочу её больше видеть».

Дальше все произошло очень быстро. Он отвёз меня в дом у озера, он был мне уже хорошо знаком. У меня было много разговоров здесь, в странной атмосфере. Смесь дипломатии, дружбы, осторожности, доверия, общности, дистанции и любопытства. Это всегда было трудно, часто нервировало, и иногда после этого мы напивались, чтобы расслабиться.

Дом находился в лесу с высокими старыми соснами. В те времена они наполняли воздух молитвенным смолистым запахом. Озеро было соблазнительным и идиллическим, словно мир.

Я начала размышлять о своём новом положении и поняла, что в данный момент это совершенно излишне, так как решать и улаживать пока нечего. Я была в чужих руках. Все будет улажено. Это было необычно для меня, но не неприятно. Я знала, что это продлится несколько месяцев, и это было необходимо. Я должна была внутренне отстраниться от того, что у меня осталось, и приблизиться к тому, какой будет моя будущая жизнь.

Во время долгих прогулок по окрестным лесам, лугам и деревням, во время оглядки в торговом центре, в первых осторожных встречах и банальных разговорах о повседневной жизни, которая, конечно, ещё не была для меня повседневной, начало развиваться странное новое чувство. Совершенно постепенно и незаметно оно давало о себе знать из самых нижних слоёв, и я воспринимала его как приятное состояние души, но усомнилась в этом лишь много позже. Здесь я уже начала ощущать свою принадлежность к другой немецкой истории. Да, я уже начинала овладевать ею, как будто я помогала её создавать.

Мои предыдущие визиты в ГДР были целенаправленными, официальными, без интереса к стране, её людям и общественной жизни. Я немного знала о жизни чиновников, всё сознание, цель жизни и габитус которых были сформированы и наполнены их особой функцией в государстве. До сих пор ГДР воспринималась мной как политическое отношение, которое имело значение для моих идей и устремлений в отношении ФРГ. Теперь эти отношения изменились.

Я так мрачно покончила с империализмом, так мрачно провалилась в своих собственных попытках предложить ему стимул, начала партизанскую борьбу с Голиафом и вынуждена была признать её столь прискорбно неэффективной, я пережила разнообразный, но окончательный отход моего поколения от революционных перспектив, что мне пришлось принять почти сорокалетнее упорство ГДР в том, что ГДР должна быть политическим государством, почти нежное уважение к почти сорокалетнему упорству ГДР. Без колебаний я была готова к ответственности и защите, без колебаний я встала на сторону социалистического государства как последней реальной альтернативы. Его утверждение казалось мне остатком осязаемого сопротивления системе, из которой я вышла и которая со своим подлым совершенством безостановочно проедает себе дорогу сквозь мир и время, как гниль сквозь яблоко.

Теперь я внезапно оказалась за баррикадой, которая 40 лет препятствовала этой неостановимости. Мне стало чрезвычайно интересно, как все происходило с этой стороны, все эти годы давления, борьбы извне и изнутри, как люди добились этого и чем они стали отличаться от тех, кто живёт на Западе. С каждым днём мне становилось все яснее, что мы на Западе понятия не имеем, что на самом деле происходило здесь после войны. Даже мы, которые до последнего боролись с капитализмом и утверждали, что у нас с ГДР политически мирные отношения. На самом деле мы никогда не пытались выяснить, как на самом деле работает социализм внутри страны, как идея века живёт как реальный организм.

Наш образ ГДР был размытой мозаикой наших собственных политических интересов и леволиберальных предубеждений, которые подпитывались или в основном подпитывались западным и восточным официозом, тем, что говорили и что показывали. Из узкомысленной незаинтересованности от нас также осталось скрытым, как здесь организовалась и дышала самобытная жизнь.

Странно, что мы боролись против капиталистического содержания и структур и не прониклись желанием узнать, каково было в существующих социалистических государствах. Как в них работают и живут люди, которые после 45‑го года начали что-то другое, чем мы. Добровольно, сознательно, но без опыта, или также невольно, пассивно, враждебно и снедаемые тоской по Западу.

В первые несколько недель я отдыхала, купалась, гребла по озеру и наслаждалась сочным вечерним золотом дней позднего лета. Я была предоставлена самой себе и имела время найти себя и подготовиться к знакомству с новым миром.

Он был хорош для меня своей простотой. Никаких штопоров, никакого лака. Все самое необходимое было видно без пробелов. Мне также понравились лозунги. Они, конечно, не отличались фантазией, но это не делало их неправильными. Я часто сталкивалась с ними неожиданно. В конце поворота дороги на Берлин: Я – рабочий, кто больше? На заброшенных руинах легендарного завода: Стройте социализм! В преддверии 8‑го партийного съезда СЕПГ. У деревенского дуба: Присоединяйтесь к нам, защищайте наши деревни, наши города. В школе: Мы выступаем за мир. Всегда они призывали, взывали с простой повторяемостью к вниманию народа, к его инициативе, к его верности социалистическому обществу. Передовая реклама, придуманная не для сезонных хитов и рыночных новинок, не для бывших и хмельных продуктов, не для сиюминутного удовольствия. Их лозунги и слоганы требовали, обещали и утверждали усилия и самоотдачу во имя лучшего будущего. Они содержали в себе тяготы и нередко тщетность прокладывания новых путей, борьбы за новые жизненные ценности. Часто они были выветренными, блёклыми, как будто хотели постепенно сделать себя невидимыми, отступить перед реальностью, которая достаточно часто давала им ложь.

Нет, я не находила их смехотворными, иногда жалкими, да. Даже старомодными. Но они никогда не могли быть такими лживыми и циничными, как рекламный слоган Kitekat в мире, где 14 миллионов детей ежегодно умирают от голода и эпидемий.

«Лучшее для нашей кошки». Никогда ещё не было более удручающего слогана, чем ежедневный радиослоган: «Bildzeitung – что ещё вам нужно?». И также никогда не было более унылого и убогого, чем: «Мюллер или что?». Сегодня я могу только смеяться, когда читаю или слышу популярную формулу западных взглядов и маркетинга: «Вездесущая идеологическая пропаганда и индоктринация в ГДР». Какое притупление и отупение их способностей к восприятию!

Они поглощены товарным обществом и больше не чувствуют, как оно определяет и обременяет их 24 часа в сутки. Куда бы вы ни обратили свой взгляд, свои шаги, свои чувства в капиталистическом обществе, вы сталкиваетесь с его пропагандой. Она следует за вами повсюду, от момента пробуждения до момента отхода ко сну. Улицы, дома, львы, все тела, все поверхности, открытые и тайные желания и мечты детей, женщин и мужчин, их кожа, их волосы, их одежда, их зубы, искусство, образование, наука и культура, всё, всё является рекламной поверхностью, рекламным объектом, рекламным средством для капиталистической социальной системы. Это то, что я называю вездесущим, и свобода от него была для меня приятным приобретением в качестве жизни.

Пропаганда в ГДР была невероятно простой, ясной и прозрачной, и все люди понимали её как таковую. Таким образом, она оставляла каждому свободу закрывать своё сознание от неё, дистанцироваться от неё. Психологически и эстетически изощрённая, дифференцированная пропаганда капитала уже не позволяет этого, она проникла во все внутренние и внешние сферы жизни, она незаметно управляет потребностями и жизненными планами. Она опасна, а там, где она хорошо видна, является наглой помехой.

Время от времени к нам заходит Вернер. Мы вместе гуляем, вместе едим, обсуждаем или даже просто болтаем. Он ненавязчиво (как ему кажется) заглядывает ко мне, хочет узнать мои впечатления и как я себя чувствую. Он не спрашивает напрямую, он хочет узнать через картинки.

– Я только что был в супермаркете.

– Супермаркет, – терпеливо повторяет он во второй раз. Мы смеёмся.

– Я всегда удивляюсь, – говорю я ему. – Почему-то я думала, что у вас всего не хватает. Так мы раньше думали.

– Это, конечно, ерунда, но когда ты здесь долгое время… ты заметишь, чего не хватает и что не так. Мы все ещё далеки от супермаркета.

– Слава Богу, – говорю я.

Когда он уходит, он говорит: «Как только ты почувствуешь себя в форме, мы начнём работать. Твоя легенда, твоя биография, твои новые обстоятельства, это будет непросто, начинай думать об этом».

Я иду в библиотеку, хочу выучить язык ГДР. Каждый разговор выдаёт меня как «человека с Запада» и ниспровергает мою первоначальную беспристрастность. В Австрии пожилые люди часто спрашивали меня: «Вы из Рейха?». В этом вопросе было такое самоочевидное соучастие, что меня это отталкивало. Я всегда отвечала «нет». Но теперь в вопросе: «Вы из ФРГ?» была уверенность и неуверенность.

В библиотеке я вступила на новую захватывающую территорию: литература ГДР, социалистическая история, социалистическая философия, искусство ГДР, поэзия, каждая книга приближала меня к ГДР, передо мной лежало этическое понимание социалистической части мира вместе с его материализацией. Без биригеровской фильтрации и интербреттинга. С пачкой книг об экономических и политических структурах, социальных организациях и т. д., ассамблеей Германа Канта и курсом русского языка я вернулась в квартиру и первым делом выучила самые распространённые аббревиатуры: EOS, POS, NSW, SW, AWG, KWV…

Даже после полугодовой подготовки я не могла сойти за бюргера из ГДР, мне не хватало бытового языка, и я не могла так быстро избавиться от привычки к западному языку. Поэтому мы остановились на легенде как Ubersiedlerin. Это также дало мне более свободное пространство для общения. Мне не хватало социальных контактов, общительности и общения. Полгода в Берлине я была оторвана от повседневной жизни, только по отношению к товарищам из MfS. Но последние два года нелегальной жизни также были очень одинокими и отстранёнными. Одиночество в течение столь долгого времени угрожало моей жажде жизни.

Тем не менее, нам также было ясно, что многие относились ко мне с подозрением и недоверием, но я решился преодолеть это и предпочла принять это, чем слишком строгую сдержанность и незаметность. Кроме того, я слишком спонтанна и тщеславна, чтобы выдержать чрезмерное дисциплинирование и сокращение своей личности.

Но это оказалось труднее, чем я себе представляла. Непонимание того, зачем я приехал с Запада на Восток, часто вызывало во мне гнев и неуверенность. В первые годы в Дрездене я иногда чувствовала себя очень неуютно. О Западе нельзя писать. Дискуссии в моем рабочем коллективе обычно заканчивались сравнением внешнего облика: Trabi против Audi, Rugen против Майорки, Западный Берлин против Восточного Берлина, и, конечно, ГДР всегда выбивалась по очкам. Как объяснить овеществление, товарные отношения, социальную холодность, десолидаризацию, как объяснить, что товарное общество делает из людей?

Сегодня, после многих лет, проведённых под влиянием и на опыте капиталистических ценностей и эффектов, я уже не встретила бы того защитного, неверящего взгляда, который заставлял меня молчать и часто сомневаться.

Вольфганг был стратегом, его размышления охватывали больше пространства, были грандиозными замыслами, он требовал альтернатив своим собственным мыслям. Он искал решения просто потому, что у него была власть их принимать. За его обычным внешним обликом скрывался человек из секретной службы мира и культуры. Он был приятен мне, его взгляд был свободен от мелочности и необъективности. Но он разделял удовольствие от ритуала со всеми остальными мужчинами-функционерами: тост или небольшая застольная беседа по особому случаю, официальное оформление юбилеев или событий, политическое заявление, подчеркивающее важность какого-либо процесса, и так далее.

Вернер был практичным человеком, работающим над деталями, хитрым лисом, который никогда не раскрывал свои карты. Он был потрясающим комбинатором, неизвестным двойником и ловкачом. Мне было неловко, когда он не замечал, что я вижу его насквозь. Он всегда играл одновременно на многих сторонах, чтобы скрыть, какая из них для него важна. Иногда я играла, чтобы быть лучше, но мне это не нравилось. Это были моменты, когда я чувствовала, что он не воспринимает меня всерьёз, он хочет обойти мою волю. Я для него объект, а не товарищ. Но он был и приятным собеседником, с ярко выраженной радостью к гостеприимству и благополучию.

Арест Инге Фитт после присоединения ГДР к ФРГ

Даже в самые уютные, дружеские моменты я никогда не забывала, что эти люди – мои «сиделки» с государственным мандатом. Шаг, сделанный в ГДР, означал одновременно и то, что я попала в зависимость от них. Я не боялась этой зависимости, я знала, что она не будет использована.

«Что ты хочешь делать с нами, какую работу ты хотела бы получить, в каком городе ты хотела бы жить, как бы ты хотела, чтобы тебя называли? Давай посмотрим, сможем ли мы превратить все твои желания в историю».

«У меня был некоторый опыт работы с репротехнологиями из подполья, «и не ездите в провинцию, если о Берлине не может быть и речи из-за безопасности, то хотя бы отправляйтесь во второй или третий по величине город».

После шести месяцев подготовки я отправилась в Дрезден. Я была полна любопытства, тревоги и волнения.

«Не думайте, что вы встретите только коммунистов, потому что вы находитесь в социалистическом государстве. Мы уже были счастливы, когда настоящими коммунистами были только старые члены партии. Не ждите политического сознания, как у вас и как вы привыкли от западных левых. Вы встретите совсем другое общественное сознание и социальную ответственность. Не ждите чудес. Сорок лет – это не так много, но достаточно долго, чтобы сделать много ошибок, люди затихли, а ФРГ наседает на нас, тяжёлая, как свинец. Вы будете чувствовать себя поначалу чужой, привыкайте. Если не знаешь, что делать, звони, приходи сюда».

Так Вольфганг и Вернер наставляли меня.

21 октября 1971 года. Последние четыре недели я дневала и ночевала в квартире в Гамбурге, скрываясь от полиции. 25 сентября произошла перестрелка с полицией на парковке вокзала во Фрайбурге. Я была там, но не стреляла. Несмотря на ордер на обыск, мне с большим трудом удалось добраться до Гамбурга. Там я уже некоторое время жила нелегально.

В этот день 21 октября в одной из гамбургских квартир должна была состояться встреча с некоторыми членами RAF. Мы собирались обсудить политические вопросы и нашу следующую кампанию. Речь шла и обо мне. Я не знала, хочу ли я по-прежнему оставаться в RAF. Был ли у меня выбор?

Для RAF Гамбург стал опасным местом. Астрид Пролл была арестована в мае, Петра Шельм была убита в июле в перестрелке с полицией, во время которой был арестован Вернер Хоппе. Такая же участь может постигнуть любого из нас в любой момент. После перестрелки во Фрайбурге полиция лихорадочно искала меня.

Мне впервые пришлось покинуть своё убежище, чтобы присутствовать на собрании. Чтобы меня не обнаружили, я коротко остригла свои рыжевато-каштановые волосы и покрасила их в чёрный цвет. Я надела красное мини-платье, а поверх него – чёрное пальто длиной до колена. Я чувствовала себя так, будто замаскировалась. В полицейском описании меня было сказано, что я носила только длинные брюки. Я накрасилась, чтобы скрыть высокие скулы и изменить цвет глаз.

В сумочке лежал пистолет, который был у меня совсем недавно. Я никогда в жизни не стреляла из пистолета. Охота на человека представляла для меня угрозу. С пистолетом я чувствовала себя в большей безопасности, но надеялась, что мне не придётся его использовать.

Мы решили отправиться на встречу в ранний вечерний час пик, чтобы нас не заметили. Когда мы втроём добирались до квартиры, где должна была состояться встреча, рядом с торговым центром Alstertal, было уже темно. Мы шли окольными путями, несколько раз пересаживались на метро и городскую электричку и внимательно наблюдали за происходящим вокруг, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. Последнюю часть пути мы проделали от станции городской электрички Альстерталь.

В квартире один за другим появлялись Ульрика Майнхоф, Ян-Карл Распе, Ирмгард Мёллер, Манфред Грашот, Хольгер Майнс, Клаус Юншке и ещё три или четыре человека. Пришли ли Гудрун Энсслин или Андреас Баадер позже или остались в Берлине в тот вечер, я не помню.

Квартира выглядела как все квартиры RAF: несколько поролоновых матрасов и покрывал, телефон, две рации, несколько чемоданов и сумок, инструменты, оружие, боеприпасы, взрывчатка. Окна были завешены кусками ткани, в них были прорезаны щели, через которые мы могли видеть улицу перед многоквартирным домом.

Все присутствующие отложили оружие в сторону. Я поставила свой саквояж у одной из стен. Все внимательно осмотрели мой новый наряд. Одна из раций была настроена на полицейское радио, которое нас всегда внимательно слушало. Если что-то происходило по радио, другие подходили ближе, чтобы услышать, что именно происходит. Планировалось, что мы все останемся на ночь, а на следующий день один за другим покинем квартиру.

Было уже за полночь, когда Хольгер, которого я не видела несколько недель, спросил меня, что произошло во время перестрелки во Фрайбурге. Я только начала объяснять, когда он прервал меня и агрессивным тоном спросил: «А почему вы не стреляли?» Я перевела дыхание, была полностью ошеломлена, покраснела и замолчала. До сих пор никто меня об этом не спрашивал, да и я сама себя не спрашивала. Я действительно думала, что товарищ, с которым я была, стрелял слишком быстро и чрезмерно. Я не ответила. Вопрос о том, почему я не стреляла, волновал меня даже после того, как Хольгер заговорил о планируемом ограблении банка.

Затем вошла Ульрика: «Мне нужно воспользоваться телефоном. Ты, пойдём со мной», – сказала она Герхарду Мюллеру и, оглядев комнату в поисках того, кто должен её сопровождать, указала на меня: «Давай, ты тоже». В Гамбурге Ульрика всегда чувствовала себя в особой опасности, ведь она провела в этом городе большую часть своей жизни и была здесь хорошо известна. В квартире был телефон, но мы никогда не звонили из одной квартиры в другую. Мы были уверены, что за телефонами ведётся тщательное наблюдение. Ульрика хотела пойти к телефонной будке.

Мы втроём вышли из квартиры, разделившись у входной двери; Ульрика пошла одна, мы с Герхардом шли на расстоянии, но держали её в поле зрения. Многоквартирный дом, из которого мы выходили, был Г-образным и смотрел в сторону торгового центра с двумя большими парковками, которые вели на улицу под названием Хеегбарг.

Ульрика перешла Хеегбарг, и мы пошли вдоль обочины автостоянки в том же направлении, куда шла она. Когда мы дошли до второй парковки, Герхард тихо сказал мне: «Осторожно, вон тот «Форд» с приглушёнными фарами! В нем сидят два парня, и они, вероятно, свиньи». Ульрика, похоже, не заметила машину светлого цвета, потому что она скрылась за кустами перед плоским зданием. Мы продолжали идти.

Через одну или две долгие минуты Ульрика вышла на тротуар на другом конце здания. Мы сразу же перешли на другую сторону улицы, чтобы быть ближе к ней. Форд светлого цвета двинулся вперёд – фары теперь были включены на полную мощность – и медленно выехал с парковки. На первом же перекрёстке Ульрика повернула налево на Заселер Дамм и перешла дорогу по диагонали, а мы стояли на месте, пока свет не сменился на зелёный. Затем мы тоже продолжили движение, уже не за Ульрикой, а прямо по Хеегбаргу. Форд, единственный автомобиль, который был виден в любом направлении, не последовал за нами, а повернул на Сазелер Дамм, где находилась Ульрика.

Внезапно всё стало громко. Мы услышали шаги, отдающиеся эхом, визг шин. Мы встали на месте и обернулись: Ульрика бежала к нам и кричала: «Черт, это свиньи!».

Затем «Форд» на большой скорости выехал из-за угла, проехал мимо Ульрики, попытался преградить ей путь, а затем остановился прямо на тротуаре. Пассажирская дверь распахнулась, из неё выскочил человек в штатском и закричал: «Стоять! Не двигаться! Полиция!» – Ульрика оказалась быстрее, успела обойти машину и крикнула: «Быстрее, уходим отсюда!» и помчалась вниз по Хигбаргу. Герхард тут же последовал за ней, быстро догнал её, и они оба скрылись по тропинке, которая примыкала к ряду домов. Один из полицейских последовал за ними. Я застыл на месте, наблюдая за происходящим.

Полицейский добежал до Ульрики и сумел схватить её за сумочку. Она на секунду споткнулась, но вырвалась. Герхард, который теперь бежал впереди Ульрики, остановился, повернулся с оружием в руках и выстрелил. Раз, два, ещё и ещё. Полицейский упал, а его коллега, который следовал за ними троими, бросился на землю. Я услышала ещё выстрелы, а затем Ульрика и Герхард исчезли в темноте.

Я видела, что произошло, и не могла поверить: это была та же ситуация, что и четыре недели назад во время перестрелки во Фрайбурге.

Когда все стихло, я пришла в себя. Я увидела пустую машину полицейских в штатском: двери были широко открыты, и я услышал тихое кваканье полицейской рации. В несколько шагов я оказалась рядом с машиной, увидела, что ключ всё ещё в замке зажигания, села за руль и уехала. Они не могут преследовать Ульрику и Герхарда без их машины, подумала я про себя.

Мне и в голову не пришло использовать машину для собственного побега.

Я припарковала её на следующей тёмной улочке. Дальше я пошла пешком.

Я думала о том, что я могу сделать. У меня не было ответа. Моя голова была словно зажата в тиски. Мысли двигались так же, как и ноги: медленно, неуверенно, покалывающе. Должна ли я позвонить другим жителям соседней квартиры и предупредить их? Смогу ли я найти номер в телефонной книге, если вспомню имя хозяина квартиры? Могу ли я вернуться в другую квартиру, где я пряталась несколько недель? Найду ли я их?

В голове было пусто, кроме мысли о телефонном звонке. Я даже не думала о том, что мои друзья в квартире слушают полицейское радио и уже предупреждены.

Я медленно шла по улице, навстречу мне ехала полицейская машина с мигающими синими огнями и сиренами. Я знала, что всё кончено, что сейчас меня арестуют.

Не зная, что делать, я зашла в телефонную будку. Я снова и снова листала телефонную книгу, снимала трубку, снова клала трубку. Ничего не приходило мне в голову – ни имени, ни улицы, ничего вообще.

Рядом с телефонной будкой остановилась машина. Из неё вышел мужчина с пистолетом в руке и сказал: «Полиция, ваши документы». Когда я полезла в сумочку, чтобы найти свою десятку, полицейский выхватил у меня сумку и обнаружил пистолет.

Дальше всё пошло как по маслу.

Люди в штатском провели личный досмотр в поисках другого оружия. После того как на меня надели наручники, меня затолкали на заднее сиденье машины и отвезли в следующий полицейский участок. Меня завели в комнату, где за мной наблюдали двое полицейских с пистолетами наизготовку. Один из них снова обыскал меня и, когда я запротестовал, сказал: «Здесь у вас нет абсолютно никакого права голоса». Дверь постоянно открывалась. Входили люди в штатском и люди в форме, чтобы осмотреть меня. Они сказали: «Это она, та самая, которая убила нашего коллегу». Так я узнала, что полицейский, который почти поймал Ульрику, был мёртв, другой был легко ранен. Человек был мёртв. Я знала, что такое может случиться.

Через один или два часа меня доставили в штаб-квартиру полиции. Там всю ночь продолжалась суматошная возня туда-сюда – впервые в пока ещё короткой истории RAF был застрелен полицейский. Даже после того, как быстро выяснилось, что выстрел был произведён не из моего оружия, на меня возложили ответственность за смерть. Ордер на мой арест, выданный несколько часов спустя, был выдан за убийство и покушение на убийство.

Уже вскоре после моего ареста появились предположения, что из-за моих размеров я должна была быть той Маргрит Шиллер, которую они искали. Я слышала, как они говорили, что мои родители должны были помочь им опознать меня. И они помогли. Я не ожидала от них ничего другого.

Полиция работала надо мной несколько часов, чтобы расстроить меня обвинениями в убийстве. Кто были двое других? Кто стрелял? Откуда я взялась и кто мои сообщники? Они сказали: «Ты хорошая, симпатичная девушка, возможно, ты ввязалась в это дело через своего парня. Скажи нам, кто остальные, где мы можем их найти, и с тобой ничего не случится. Ты быстро выйдешь на свободу». Чем дольше они говорили со мной и засыпали меня вопросами, тем спокойнее и увереннее я себя чувствовала. Что бы они со мной ни делали, я молчала. Ничто не могло заставить меня говорить. Я думала о том, что теперь меня посадят в тюрьму на десять лет или на всю жизнь. Это меня не пугало.

Мои друзья в RAF часто говорили об аресте и тюрьме. Они рассказали нам, что знали об опыте уругвайских «Тупамарос», связанных с пытками и тюремным заключением. О психологических пытках и использовании таких препаратов, как Пентатол, чтобы заставить заключённых говорить. Имея все это в голове, я, тем не менее, никогда не могла представить, каким будет для меня арест, как я буду реагировать на пытки. Я понятия не имела, что значит провести годы в тюрьме.

Теперь, когда меня арестовали, я не чувствовала страха. Пока полицейские суетливо бегали вокруг и забрасывали меня вопросами, я оставалась спокойной и молчаливой. Я чувствовала особое спокойствие и серьёзность внутри.

Что мне было терять? У меня не было никаких планов, которые арест разрушил бы, у меня всё ещё не было ощущения, что я все сделала неправильно. Однако мне нужно было многое обдумать: события последних недель застали меня врасплох, я влезла не в своё дело. В какой-то момент я сделала неправильный для себя шаг, который выбил всё из колеи.

В моей сумочке нашли удостоверение личности. Только фотография на нем была настоящей. После того, как они узнали, кто я, они захотели записать меня в протокол: фотографии, отпечатки пальцев. Я поняла, что это поможет им в поисках моего последнего места жительства и в полицейском розыске моих друзей. Я решила протестовать против этого всеми возможными способами. Ещё и потому, что мне грозила усталость после долгой ночи, проведённой в такой напряжённой ситуации. Мне нужна была эта конфронтация, чтобы не заснуть, подвести черту и подготовиться ко всему, что должно было произойти.

Несколько полицейских грубо потащили меня к умывальнику. Я сильно сопротивлялась, и в последовавшей за этим потасовке было разбито несколько плиток. Полицейские пытались преодолеть моё сопротивление, душили меня, рвали волосы и пытались разжать мои пальцы, которые были сжаты в кулак. Когда у них ничего не получилось, они так разозлились, что чуть не задушили меня. Они даже испугались этого и отпустили меня.

С меня тоже было достаточно, и я больше не оказывала активного сопротивления. Когда меня фотографировали, я вытягивала лицо, чтобы сделать себя неузнаваемой. Хотя в этот момент они сделали несколько фотографий, которые позже использовали в розыске, полиция Гамбурга придумала план, как сделать более качественные снимки.

Рано утром надзиратели внезапно удалились. Дверь открылась, и вошёл толстый, отвратительный человек с последними светлыми волосами, приплюснутыми на лысой голове. «Доброе утро, меня зовут Роллманн, я представитель в Бундестаге и друг ваших родителей», – представился он. Он сказал, что он адвокат и что мои родители попросили его помочь мне. Он не защищал террористов, сказал он, но из-за дружбы с моими родителями… Итак, моим родителям не оставалось ничего другого, как бросить меня с одним из своих парней из ХДС. Я прервал этот поток слов. «Я ни за что не позволю, чтобы моего адвоката выбирали мои родители. Иди к черту!» Мой резкий тон дал ему понять, что дальнейшие разговоры ни к чему не приведут. Он захлопнул свой портфель и исчез.

В течение утра вдруг начались странные приготовления, которые вызвали у меня подозрения. Меня подняли на лифте на верхний этаж высотного здания полиции на Берлинер Тор. Полицейские, окружавшие меня, были напряжены и, казалось, чего-то ждали. Примерно через десять минут они спустили меня на один этаж вниз.

Дверь в большую комнату была открыта, и на меня выскочили люди с фотоаппаратами и кинокамерами. Я позволила себе упасть. Охранники, стоявшие по обе стороны от меня, не ожидали этого. Они схватили меня в удушающий захват и потащили за волосы, руки и ноги. Я дико сопротивлялась, но они втащили меня в большую комнату, где ждали ещё больше фотографов и кинокамер. Фотографии с этой «публичной выставки» были показаны по телевидению вечером и опубликованы во всех газетах на следующий день.

Это был план шефа полиции Гамбурга Гюнтера Реддинга – предложить меня в прямом эфире и без предупреждения прессе, чтобы с их помощью полиция могла получить несколько хороших фотографий для публичного розыскного дела. Это укрепило мою уверенность в том, что мне удалось сорвать их план. Из-за моего сопротивления они быстро отменили шоу.

Пришёл полицейский врач, чтобы проверить, не пострадала ли я во время попытки полиции сделать фотографии. После этого они оставили меня в покое, пока днём меня не отвезли в следственный изолятор в Хольстенглацисе.

Я вошла в здание тюрьмы с наручниками за спиной, в слишком коротких брюках и рубашке, так как мне пришлось отказаться от собственной одежды. Старое, высокое здание, кордон надзирателей в форме мужчин и женщин, длинный, тёмный, зелёный коридор со множеством тяжёлых дверей, затем лестница и снова коридор с ещё большим количеством дверей. Начальница женского отделения, одетая в туфли на шпильках, пёстрое, элегантное платье, как будто она собиралась на приём, и сильно накрашенная, открыла дверь одним из своих многочисленных ключей, и я вошла в камеру. Дверь закрылась за мной, ключ повернулся, и замок защёлкнулся с громким щелчком. Я огляделась. Напротив двери было высокое окно с решёткой. Ниша окна показывала, насколько толстыми были старые стены – это был бункер. В камере не было ничего, кроме кровати, стола и стула. Были умывальник и унитаз. Это было все. Я чувствовала сильное беспокойство, усталость, но и уверенность. Именно здесь мне предстояло провести следующие дни, месяцы, годы.

Я сделала глубокий вдох. Пахло осенью. На протяжении последних двадцати пяти лет меня всегда охватывало глубокое чувство тревоги, когда я чувствовала запах осеннего воздуха.

Когда я вернулась в свою квартиру, там сидели Ульрика Майнхоф, Андреас Баадер, Гудрун Энсслин и Ян-Карл Распе. Хотя за несколько дней до этого я подробно изучила плакат о розыске, я никого из них не узнала.

У Гудрун была привлекательная афропричёска, которая хорошо сочеталась с её худым лицом и большими глазами. Ульрика казалась маленькой и миниатюрной, носила косынку, курила одну сигарету за другой и постоянно возилась с пальцами. Андреас выкрасил волосы в светлый цвет, что очень бросалось в глаза, и его чёрные корни уже начали проявляться Ян, высокий худой человек с очень серьёзным лицом мальчика, стоял, прислонившись к стене, в то время как остальные сидели или лежали на моей кровати. У всех четверых были очень бледные лица, как будто они никогда не видели солнечного света. Они усмехнулись и спросили: «Итак, что ты хочешь узнать?». Я чувствовала себя неловко, у меня не было никаких конкретных вопросов: «Да, ну, чем вы занимаетесь. Я хочу узнать вас поближе». Они хотели узнать, знаю ли я, кто они такие, узнаю ли я их. Я покачала головой. Они спросили, могут ли они продолжать пользоваться моей квартирой. Я кивнула в знак согласия. Итак, это были люди, которые спровоцировали крупнейший полицейский обыск в истории Федеративной Республики, чьи фотографии постоянно появлялись в прессе и чьи имена были у всех на устах. Я чувствовала себя запуганной ими, но они также заставляли меня чувствовать себя важной персоной.

Андреас, который до этого момента молчал, теперь сказал мне: «В любом случае, чтобы обезопасить себя, лучше тебе не знакомиться с нами поближе. А если свиньи когда-нибудь узнают, что мы были здесь, то для тебя будет лучше, если ты будешь знать меньше». Когда Андреас говорил, он казался напористым, полным энергии. Они спросили, знаю ли я, почему они создают городскую партизанскую организацию, в какой ситуации они находятся и что контакт с ними может иметь для меня последствия, например, арест и тюрьму. Я была застенчива и вызывающа одновременно и не смогла точно ответить ни на один из их вопросов. Но я настаивала на одном:

Если я собираюсь позволить вам пользоваться моей квартирой, то я хочу знать, во что я ввязываюсь». Я хотела узнать их поближе и выяснить, что они думают, насколько это было возможно.

Они отослали меня из комнаты, чтобы я могла обсудить всё с ними. Через некоторое время они перезвонили мне и сказали, что согласны с моими условиями. Однако было одно условие – я должна была исчезнуть, когда они будут говорить о вещах, которые меня не касаются. Я также не должна был пытаться выяснить, кто есть кто среди них. У каждого из них было вымышленное имя, и мне этого было достаточно. «Важно то, что человек делает, а не то, как он называется или откуда он родом. Мы все происходим из одного и того же старого дерьма, вот почему мы решили бороться; важен не человек, а группа. Приняв решение бороться и жить нелегальной жизнью, наша личная жизнь стала функцией в этой борьбе. То, что было раньше, уже не имеет значения».

Они рассказали мне, что, в частности, в Латинской Америке в шестидесятые годы сформировались сельские партизанские группы, а в Уругвае – городские партизаны. Там тоже было так, что члены отрядов коммандос знали друг друга только по псевдонимам. Если кого-то из них арестовывали, то под пытками они не могли назвать имена остальных.

С этого момента и до июня 1971 года они вчетвером и Хольгер Майнс регулярно приходили в мою маленькую подвальную квартиру на Уферштрассе. Лишь в редких случаях они приходили все вместе; в основном они приходили поодиночке, по двое или по трое, чтобы читать, писать и разговаривать. Они изучали технические чертежи и карты улиц, чистили оружие или просто хотели отдохнуть, расслабиться и послушать музыку. Они спорили, смеялись и шутили друг с другом. Например, о том, что Ульрика, которая большую часть своей жизни провела за печатной машинкой, теперь быстрее всех и искуснее всех взламывает машины. Все они любили комиксы про Дональда Дака и читали их вместе, смеясь, как дети. Андреас и Гудрун могли дурачиться и хихикать, как подростки. Если их было четверо или пятеро и у них было время, они вместе готовили. Однажды Ульрика приготовила Sauerbraten (маринованную говядину), одно из её любимых блюд. Она была удивлена, что я не знаю, как приготовить мясо таким образом, так как я приехала из Рейнской области, которая была практически родиной Sauerbraten. Она редко пила алкоголь, предпочитая курить гашиш. Она говорила, что это гораздо лучше и что она может подавить эффект, который он на неё оказывает, если понадобится. Иногда я обращался к знакомым, чтобы они купили ей что-нибудь хорошее для курения.

Я никогда раньше не сталкивалась с такими людьми, как они. Почти все, что они делали и как они это делали, было для меня новым: их политические дискуссии, то, как они обращались с оружием, их шутки, то, как они разговаривали друг с другом и как относились друг к другу. Я никогда не видел ничего подобного ни в «Освобождении», ни в СПК, ни где-либо ещё до этого. Казалось, у них было одно общее чувство, одна длина волны, почти одна общая голова. Я не была частью их близости, их энергии, но та сильная связь, которую они имели друг с другом, сильно повлияла на меня.

Пока они были заняты, я часто сидела за своим столом и заполняла карточки для Института психологии университета. Андреас подходил, любопытствуя, и смотрел на то, что я пишу. «Почему ты занимаешься такой ерундой?». «Это моя работа – я должна на что-то жить». «Разве ты не можешь поискать что-нибудь получше?». «Ты собираешься платить мне зарплату?». Андреасу пришлось рассмеяться. С этого момента он без комментариев соглашался, когда я садилась за печатную машинку, чтобы напечатать индексные карточки. Андреасу нравилось подшучивать над другими и провоцировать их. И ему нравилось получать в ответ равноценный ответ. Если кто-то уступал ему, он раздражался.

Они, конечно, знали, что я регулярно хожу в СПК с начала года и что я там участвую. Однажды, когда мы остались одни, Ян завалил меня вопросами о СПК. Что я там делаю, что я там чувствую, почему я туда пошла, что я об этом думаю. Потом он много рассказывал о себе, о том, что он пережил в студенческом движении и о своей работе в одном из первых «Киндерладенов» в Берлине. Это была одна из немногих продолжительных бесед, которые я вела с каждым из них в первые недели.

Где-то по пути мои новые друзья сказали мне, что приехали в Гейдельберг, чтобы установить контакт с СПК. Разумеется, это должно было произойти незаметно и под прикрытием. Готова ли я помочь им? «Прежде всего мы подумали, не следует ли Ульрике переодеться в косынку и очки и пойти прямо в СПК, к Губеру. Но всё это довольно горячо – представьте себе, Ульрику разыскивает полиция, и прямо перед штаб-квартирой свиней она идёт в самое посещаемое здание во всем Гейдельберге. Довольно смело. Было бы лучше, если бы это сделали вы, вы ведь каждый день входите и выходите оттуда. Единственная проблема – поверит ли тебе Губер, когда ты скажешь ему, чего ты хочешь. Что скажешь?» Я провела свои «индивидуальные агитации» с Вольфгангом Хубером и хорошо с ним поладила. Я, по крайней мере, хотела попробовать.

Весной 1971 года в СПК полным ходом шёл процесс радикализации. Все считали, что организация против государства и капитала необходима и законна, как и применение насилия. Однако я не знала, что в СПК уже существовала группа, которая готовила боевые действия.

На следующей встрече с Вольфгангом Хубером я осторожно затронула эту тему. Я немного затянула разговор, блуждала вокруг да около, пока, наконец, не перешла к делу: возможно, СПК заинтересован в установлении контактов с RAF? Хьюберт посмотрел на меня, жестом предупредил, чтобы я больше ничего не говорила, и указал на телефон рядом с нами. Он был убеждён, что в нем стоит жучок. Затем он взял лист бумаги и написал: «Запишите то, о чем вы хотите меня спросить, одновременно говоря о чем-то другом». Я насторожилась. Записать что-то? На что он был нацелен? Это показалось мне гораздо опаснее, чем разговор. Он нацарапал на своём листке бумаги, что мы немедленно сожжём в пепельнице всё, что запишем. Мне это показалось разумным, и мы начали записывать наши вопросы и ответы на листках бумаги, которые мы толкали вперёд и назад, пока Вольфганг рассказывал о болезнях и их причинах в обществе.

Несколько недель спустя он сказал мне, что именно из-за моей абсолютно наивной и эмоциональной реакции, когда я заподозрила, что он предлагает что-то записать, он поверил, что у меня действительно есть для него послание от RAF. Я так и не узнала подробностей того, как продолжался этот контакт. Поскольку публичная радикализация СПК усилила интерес полиции ко всем, кто регулярно посещал СПК, мои новые друзья попросили меня немного отступить: если меня проверят, они не смогут больше пользоваться моей квартирой.

Я никогда не знала, появятся ли мои шесть «соседей по квартире» у меня дома и когда. У них не было ключей. Они не хотели его иметь, чтобы избежать обнаружения моей квартиры в случае ареста одного из них. Поэтому мы договорились, что они будут приходить только по вечерам или ночью, так как тогда я почти наверняка буду дома. Они так осторожно входили и выходили из подвала на Уферштрассе, что мой хозяин не догадывался о моих новых, нерегулярных гостях. Но я больше не могла приводить домой друзей.

Сильнее всего это задело меня с Габи. Я сказала ей: «У меня дома есть люди, которые этого не одобрят…». Габи заметила, что я превращаюсь в другого человека. Ей было ясно, что я не скрываю от неё другой любовный интерес. Она не спрашивала меня, но мы оба знали, что она догадывается, в каком направлении я двигаюсь. Вопрос об организации нелегальной деятельности в те дни решался в Гейдельберге довольно открыто, по крайней мере, в СПК. Она ясно дала понять, что это не то, чего она хочет, что она этого боится. Я уважала это, и это ничего не изменило в нашей дружбе.

Однажды Гудрун спросила меня о Габи. Она заметила, что у Джей с ней особые отношения: «Вы близки друг с другом, я имею в виду, физически?». Когда я нерешительно ответила «да», Гудрун сказала мне, что некоторые женщины из RAF имеют лесбийские отношения и что все к этому относятся нормально. Студенческие восстания и первые шаги к автономной организации среди женщин также привели к попыткам жить по-другому, с новыми ценностями и идеями. Женщины часто опережали мужчин в этом процессе принятия и реализации своих чувств. Появились новые формы организации своей жизни и новое понимание. Я была поражена тем, как открыто Гудрун говорила обо всем, и мне это понравилось. Я чувствовала, что мои переживания и чувства в порядке вещей.

Газеты, особенно «Bild», спотыкаясь, публиковали клеветнические статьи о женщинах в RAF: все они были сошедшими с ума девственницами, авторитарными, помешанными на оружии, лесбиянками, жёсткими, чёрствыми и рабынями Андреаса. Они даже распространили ложь о том, что Ульрика умерла от опухоли мозга. Они говорили, что Ульрика покончила с собой, потому что была в отчаянии из-за разногласий в группе. Истории, которые они придумывали, были бесконечными, мерзкими, невероятными. Они не имели ничего общего с людьми в моей квартире, которые были совершенно другими. Почему ненависть к женщинам была так сильна? Я поговорила об этом с Гудрун и Ульрикой. «Когда женщины восстают и ведут решительную борьбу, это сотрясает систему до основания: женщины – основа воспроизводства в системе. Предполагается, что женщины должны быть пассивными, покорными, доступными и следить за тем, чтобы всё оставалось на ровном месте. Женщинам, которые выходят из формы, отказываются играть свою роль или даже берут в руки оружие, не разрешается существовать. Вот почему они нас так ненавидят».

Ульрика очень расстроилась из-за заголовков, в которых говорилось, что она покончила с собой из-за разногласий в группе: «Эти ублюдки, это их проекция, это их путь! Они готовы использовать любые уловки своего ЦРУ, чтобы подорвать нас. Они следуют одной и той же схеме по всему миру, чтобы сделать так, чтобы ревнители выглядели неправдоподобно и чтобы они казались сумасшедшими».

Я не знаю, чем занимались друзья, когда не сидели у меня дома. Я смутно представляла себе их цель – добиться совершенно иного, справедливого общества, что можно было сделать только незаконными методами. Поэтому у них было оружие, они угоняли машины, грабили банки и ни при каких обстоятельствах не могли быть пойманы полицией и арестованы. Они не пытались уговорить меня бороться с ними теми же методами. Но они спросили, не хочу ли я снять для них квартиру в другом городе. Я согласилась. В то время члены РАФ в основном жили в квартирах, которые снимали люди, не вызывавшие подозрений у полиции. В рамках расследования деятельности партизан Федеральное ведомство уголовной полиции (BKA) проверяло законность сдачи квартир на обширных территориях, удостоверяясь, что люди, сдающие квартиры, зарегистрированы в соответствии с законом.

Гудрун и Андреас остановились в моей квартире, чтобы присмотреть за моей собакой. Они были не очень довольны этим, но что мне было с ним делать? Я поехала на поезде в Гамбург. Хольгер Майнс забрал меня на вокзале и привёз в небольшую гостиницу. Мы купили кипу газет с объявлениями о продаже квартир. Он сказал мне, что им больше всего подходят квартиры в многоэтажных комплексах. Никто из живущих там не знал, что происходит в соседних квартирах, и люди могли постоянно приходить и уходить, не вызывая особого интереса у тех, кто там живёт. Вскоре мы нашли подходящую квартиру на Мексикоринге в районе Сити Норд, быстро развивающемся районе на окраине, где расположены офисные здания и офисы, несколько жилых домов.

– Андреас и Ульрика могут стоять в лифте рядом с плакатом о розыске без грима, и никто их не узнает. Люди, которые здесь живут, слишком заняты своими проблемами на работе или проблемами со старушкой и детьми.

Мне понравилось его сухое чувство юмора и его манера излагать суть дела короткими и отрывистыми предложениями.

– Хорошо, позвоните по номеру и скажите, что хотите посмотреть квартиру.

На следующий день – это было начало марта 1971 года – я отправилась в офис жилищной ассоциации. На мне была юбка, я накрасилась и завязала волосы в аккуратный хвост.

«Ты должна выглядеть неинтересной, скучной, как секретарша, – сказал Хольгер и дал мне немного денег. Один из сотрудников жилищной ассоциации пришёл со мной в квартиру на Мексикоринге, и я рассказала ему, что в апреле начинаю работать в Гамбурге и поэтому должна переехать из Гейдельберга в Гамбург. Пока мы ехали туда, я постоянно следил за тем, не преследует ли нас полиция и не случилось ли чего-нибудь неприятного, как внушал мне Хольгер. Мне казалось абсурдным следить за возможным наблюдением полиции. Я бы даже не узнала их, если бы они не ехали в двух шагах позади меня на машине с маркировкой. Квартира была небольшой, однокомнатной. Я подписала договор аренды и заверила, что буду ежемесячно пунктуально вносить арендную плату почтовым переводом. Я пошла со своим удостоверением личности в бюро регистрации жителей, чтобы зарегистрировать Гамбург как моё второе место жительства. – В квартиру на Мексикоринге я смогла войти только один раз, четыре месяца спустя, после того, как сожгла свои документы и личные бумаги и стала нелегалкой.

После этого Хельгер несколько раз приходил ко мне в Хайдельберг и оставался на всю ночь. Нам было хорошо вместе. В первый раз, когда я встретила его в своей квартире, я увидела в его глазах, что я ему нравлюсь. И тогда я подумала: «Значит, как и все остальные парни, интересуется только внешностью». Потом я узнала, что он думал обо мне так, как никто другой в группе, и что он пытался понять, кто я и что мне нужно. Он был очень визуальным человеком, обладавшим особым талантом концентрироваться на моменте. Когда я была с ним, у меня было чувство свободы, которое раньше было мне неведомо. Когда я была с ним, я чувствовала себя хорошо, когда его не было рядом, я не скучала по нему. Со своей стороны, он знал, что у меня есть другие любовные интересы, и не проявлял никаких признаков ревности или собственничества. Мне это нравилось. Я ненавидела ревность и ненавидела, когда кто-то считал, что я принадлежу ему.

Что особенно привлекало меня в товарищах из RAF, так это их абсолютная серьёзность. Они жили тем, о чем говорили, они не играли в игры. То, что они говорили, и то, что они делали, было едино. Я всё ещё не могла полностью понять политический аспект того, во что они верили, но я была очарована их преданностью своему делу. Позже Гудрун назвала это «глубоко прочувствованной свободой воли». Я смотрела на то, как они спорили друг с другом с открытостью и прямотой, которых я никогда не испытывала, и как они боролись за себя и за всех в группе.

Однажды днём Андреас, Гудрун и Ян пришли вместе ко мне в квартиру. Я в это время слушала музыку и читала. Все трое были напряжены. Они тренировались в стрельбе в лесу, и на подобных занятиях у каждого из них было особое задание: Андреас отвечал за угнанную машину и пулемёт, который всегда был под рукой во время поездок. Ян отвечал за наблюдение и охрану «стрельбища», а Гудрун должна была следить за тем, чтобы после окончания учений ничего не было оставлено. Когда они вошли в квартиру и освободили сумки, Гудрун увидела, что пистолет Андреаса отсутствует. Они оставили его в лесу, и Андреас был в ярости. Теперь им снова придётся идти в лес за оружием, которое, возможно, уже было найдено кем-то другим. Андреас возложил вину на Гудрун, сказав, что она ни на что не годится: «Ты полная идиотка, для чего тебе голова? Если мы сейчас наткнёмся на блокпост, мне придётся позволить им застрелить меня». Гудрун была абсолютно спокойна. Андреас кричал дальше, и я боялась, что он в любой момент ударит Гудрун. Гудрун ничего не говорила, но сжималась под шквалом оскорблений и угроз.

Я была потрясена этой сценой и разозлилась на Андреаса за его крики и угрозы. Я сразу же встала на сторону Гудрун: «Оставь её в покое!», – крикнула я Андреасу. Позже Гудрун отвела меня в сторону. Андреас тоже облажался, он сам отвечает за свой пистолет. А потом все эти крики – пустая трата энергии. Но, знаешь, хуже всего для меня то, что я это терпела. Я должна был хотя бы возразить. С моей стороны было глупо просто поддаться ему и не реагировать. Ты понимаешь, о чем я?» Я действительно не понимала.

Когда Андреас обнаруживал, что кто-то совершил ошибку, он мог быть очень вспыльчивым и оскорбительным. Он сам жил в соответствии с критериями, по которым критиковал других, поэтому все в группе принимали его острый язык и вспышки гнева. В то время я ещё не могла представить, как трудно мне будет впоследствии справляться с его критикой.

Однажды ночью Андреас и ещё один член группы пришли ко мне домой. Они были на улице и занимались угоном машин. Когда они пытались взломать одну из них, внезапно появился полицейский с пистолетом. Андреас, который остался в машине, которую они взяли с собой, чтобы быть начеку, бесшумно вышел из машины, подкрался к полицейскому с пистолетом наизготовку, пригрозил ему и крикнул другому парню: «Быстро, уходи отсюда!» Оба побежали к машине, Андреас сделал первые шаги, идя спиной вперёд с пистолетом, всё ещё направленным на полицейского. Затем они запрыгнули в машину и уехали. Выстрелов не последовало.

Теперь они оба сидели, задыхаясь, в моей квартире. Они то и дело подходили к окну и нервно смотрели вниз на улицу. Андреас был в ярости. Он обвинил другого парня в капитуляции: «Почему ты не достал оружие? Или бросился за машину? Или и то, и другое?» Он повернулся ко мне: «Просто стоял там, как тупое животное, ожидая, когда его запрягут». Потом снова к другому парню: «Что с тобой? Ты хочешь драться. Или чего ты хочешь? Свинья могла бы легко достать тебя. Как мы можем полагаться на такого парня, как ты, который трусит, как испуганная собака, когда это важно? Ты должен разобраться, что с тобой не так». Андреас сел, а затем снова вскочил в порыве гнева. Другой парень прикуривал одну галузу за другой и ничего не говорил. Должно быть, он чувствовал себя ужасно.

Использование оружия обсуждалось снова и снова. Когда можно стрелять и в кого? Этот вопрос стал активно обсуждаться, когда во время операции по освобождению Андреаса из тюрьмы в мае 1970 года был тяжело ранен один человек. В частности, Ульрика в своих публичных заявлениях снова и снова обращалась к вопросу о пределах применения насилия. В первом манифесте RAF «Концепция городской герильи», который в основном был составлен Ульрикой, она дала категорическое «нет» в качестве ответа на часто задаваемый вопрос о том, прошла бы акция по освобождению Андреаса так же, если бы освобождающие его предвидели ранения или смерть людей, находящихся в стороне.

Однако эта статья появилась только через одиннадцать месяцев после освобождения Андреаса, а это значит, что многие левые уже составили своё мнение о RAF, как я видела на примере моего парня и Армина Гользема. Гораздо большее место в их памяти и памяти других занимало заявление Ульрики, сделанное на плёнке через три недели после освобождения Андреаса, в котором она сказала: «…мы говорим, что полицейские – свиньи, мы говорим, что человек в форме – это свинья, а не человек, поэтому мы должны с ним бороться. То есть мы не должны с ним разговаривать… конечно, может быть стрельба».

Однажды Ульрика пришла одна. С собой у неё была пишущая машинка и большая кипа бумаг, она села и начала писать. Она работала день и ночь, почти без сна. Она курила и пила кофе литрами. Беспокойство, с которым она печатала одну страницу за другой, поразило меня. Я бы никогда не смогла так работать, и я не знала никого, кто бы обладал такой же решимостью и сосредоточенностью, как она, чтобы закончить работу. Она дала мне прочитать несколько страниц: «Я хочу услышать, что вы об этом думаете». Работа называлась: «Концепция городского партизана», и я упорно продирался сквозь текст. Мне потребовалось много усилий, чтобы понять, что там написано. Когда я закончила, я вернула ей листы и сказала: «По-моему, очень хорошо». Ульрика была раздражена. «Я не хочу слушать комплименты, дерьмо, я хочу знать твоё мнение». Это было то, чего я не могла сделать.

Ульрика и Андреас часами спорили о тексте, спорили друг с другом, но и смеялись вместе. Им нравилось сравнивать себя друг с другом, и они яростно обсуждали разные вещи. Если Ульрике казалось, что Андреас нападает на неё слишком резко, она огрызалась: «Тогда ты пиши!». А он смеялся над ней: «Ты прекрасно знаешь, что я не могу выразить всё так, как ты. Я хорошо представляю, что нужно сказать, но никто, кроме тебя, не может это написать».

Когда друзья спорили, обычно всё становилось очень тяжёлым, как в борцовском поединке. Таким образом, они подталкивали друг друга к более острому мышлению и более точному выражению своих мыслей. Андреас, в частности, был беспокойным, постоянно что-то искал, он не мог оставаться на одном месте от секунды к секунде, его голова была полна дел.

Я спросила Ульрику о параграфе, посвящённом освобождению Андреаса. Да, сказала Ульрика, ответ на вопрос, который так часто задают нам, должен быть дан. Было ошибкой передавать кассету с фразой «…и, конечно, разрешена стрельба», не обсудив её предварительно ещё раз.

В «Концепции городской партизанской войны» есть параграфы, которые мне особенно понравились, например: «Самоуверенность студенческого движения пришла не из классовой борьбы, а из осознания того, что мы являемся частью международного движения, в котором нам противостоит точно такой же враг здесь, как и вьетконговцам там – те же бумажные тигры, те же свиньи». И: «Мы отказываемся полагаться на некую спонтанную антифашистскую мобилизацию перед лицом такого рода государственного террора и фашизма. Мы также не считаем, что выбор пути законности обязательно ведёт к коррупции. Мы осознаём, что наша политическая практика может давать подобные предлоги для нетерпимости и угнетения….. Ещё один предлог для нетерпимости к нам – то, что мы коммунисты. Любые прогрессивные изменения зависят от организации и борьбы коммунистов. Поэтому, вызывают ли террор и репрессии только страх и отставку или провоцируют вооружённое сопротивление, классовую ненависть и солидарность. Будет ли всё идти гладко в рамках государственной империалистической стратегии или пойдёт по другому пути. Всё это зависит от того, настолько ли глупы коммунисты, чтобы просто лечь и позволить всему случиться с ними, или они готовы использовать доступные законные средства для организации нелегальной борьбы – в отличие от того, что они делают в настоящее время, то есть делают вид, что вооружённая борьба – это просто какой-то фетиш или причуда».

В тексте в нескольких местах упоминались «Чёрные пантеры» в США, и, поскольку они часто упоминались во время дискуссий, особенно Гудрун, я спросил её о них однажды, когда мы остались наедине. Гудрун рассказала мне, что в Западной Германии существует сеть солидарности, с которой она работала в шестидесятые годы. Она организовывала фиаты, документы, деньги, нелегальное пересечение границ для людей, которые дезертировали, потому что не хотели воевать во Вьетнаме. Она столкнулась с чёрными солдатами, которые были «Чёрными пантерами» и пытались организовать сопротивление в армии США. Во время бесед с этими «Чёрными пантерами», которые выпускали нелегальную газету, она узнала больше об истории и идеях чёрных организаций в США. Вынужденный развал «Чёрных пантер» привел к появлению чёрной партизанской организации – Чёрной армии освобождения.

Была и другая партизанская организация, Weathermen, которая, как и RAF, возникла на основе студенческого движения и протестов против войны во Вьетнаме. Гудрун сказала, что хотела бы полететь в США и встретиться с Weathermen. «Мы думаем, что их развитие очень похоже на наше. У флюгеров и у нас из RAF появились очень похожие идеи и практики, потому что некоторые условия одинаковы. Западная Германия и США сегодня являются наиболее высокоразвитыми промышленными центрами с сильной рабочей аристократией и коррумпированным профсоюзным руководством. Там, как и здесь, широко распространены неофашизм, потребительский террор и контроль над СМИ».

От Гудрун я узнала, что в Европе наиболее интенсивные дискуссии велись среди итальянских товарищей, многие из которых вышли из традиционно сильной Коммунистической партии, а некоторые начали организовывать вооружённое политическое движение. Их идеи были направлены в первую очередь на уже существующее широкое итальянское рабочее движение. Те, кто рассматривал себя в интернационалистском контексте, как РАФ, отвергали ведение вооружённой деятельности городскими партизанами в настоящее время. Для них это был тяжёлый удар.

Гудрун, Ульрика и Андреас часто рассказывали о своих поездках по Италии, где они принимали участие во многих дискуссиях. Я не помню деталей этих дискуссий, потому что в то время мне было трудно уловить суть того, о чём они говорили.

Была ещё одна выдержка, которая мне понравилась в газете РАФ, где приводилась цитата из Ленина: «Рабочие классы потрясены убогостью жизни в России. Чего мы ещё не придумали, так это способа собрать все капли и струйки этого негодования…» используется применительно к ситуации, сложившейся в то время в Западной Германии: «Фактически, единственной группой, которой до сих пор удавалось собирать «каждую каплю и струйку» убогости жизни в Германии, была корпорация «Шпрингер», которая затем умудрилась ещё больше усугубить эти страдания».

Днем 30 апреля 1971 года Ян и Хольгер пришли с толстой пачкой «Концепции городской партизанской войны». Символ RAF – три буквы над пулемётом – выделялся, а текст был напечатан на бумаге хорошего качества. Мне это очень понравилось. Оба они светились от гордости и радости. Ян сказал мне, что газета должна была быть распространена на демонстрации первого мая на следующий день. «Как ты думаешь, ты сможешь разложить пачку в универе так, чтобы никто тебя не увидел? Ты должна любой ценой избежать того, чтобы на них остались твои отпечатки пальцев. Лучше всего было бы взять их завёрнутыми в газету, а потом, когда вы их положите, аккуратно убрать газету. Другие будут раздавать их в разных местах одновременно. Всё должно происходить в одно и то же время, чтобы никто не был пойман. Ты должна разложить их в нужный момент – ни минутой раньше, ни минутой позже». Я гордилась этой газетой так же, как если бы сама участвовала в её создании. Верхний экземпляр был моим, и вечером я садилась и снова читала его в тишине и покое. Конечно, мне хотелось помочь в их распространении. На следующее утро, взволнованная, я вышла из дома со своим свёртком, завёрнутым в пластиковый пакет. Когда я добралась до университета, я пришла слишком рано. Я долго бродила по территории, сердце колотилось, а руки начали дрожать. Наконец, пришло время положить свёрток. Я колебалась: стоит ли мне оставаться поблизости, чтобы посмотреть, что произойдёт? Моя нервозность победила. У меня было ощущение, что все видят, что я кладу здесь пачку запрещённых газет. Я немного походила вокруг, а потом вернулась в свою квартиру.

Я продолжала ходить в СПК, на рабочие группы, участвовать в дискуссиях и предлагать свою поддержку против предстоящего запрета СПК. Я участвовала в ночных дежурствах, которые были призваны предотвратить внезапную эвакуацию полицией. Ночами напролёт мы обсуждали империалистическую систему и её разрушительные последствия. Я узнала, что американские войска участвовали в жестокой войне не только во Вьетнаме, потому что считали, что имеют право решать, что должны думать другие народы и как им жить. История интервенций США по всему миру была длинной, о которой я до сих пор почти не имела представления. Почему я так мало знала об этом? Почему против неё было так мало сопротивления? Чтобы оправдать марш 30 000 американских солдат в Доминиканскую Республику, президент США Джонсон заявил: «Мы не можем и не допустим создания ещё одного коммунистического правительства в Западном полушарии». Они всегда тянули со словом демократия, но когда дело касалось их экономических и политических интересов, они появлялись с бомбами, танками и палачами. Я заметила, как во мне поднимается ненависть и ярость: мне лгали всю мою жизнь. Теперь мне открывались причины и контекст исторических событий, и я хотела что-то с этим сделать.

Черпать силы для борьбы из страданий – это было то, с чем я могла себя отождествить. Поднять своё одиночество и отчаяние, как камень, и бросить его против первопричин. Причина лежала в капиталистическом обществе. Мы считали болезнь центральным определением революционных идей: «Превратить болезнь в оружие!» – таков был лозунг СПК. На одной демонстрации в центре Гейдельберга против войны во Вьетнаме и вторжения американских войск в Камбоджу ораторы один за другим говорили о ситуации во Вьетнаме, борьбе Вьетконга и преступлениях американских войск, когда я вдруг схватила микрофон и крикнула: «А что с нашей борьбой здесь, дома? Почему вы всегда говорите о других, а не о революции здесь, в Европе?». Язык, который мы использовали в наших брошюрах, становился всё более радикальным. Революция должна произойти сегодня, и любой, кто этого не понимает, – идиот или эксплуататор. Мы презирали всех тех левых, кто смотрел на вещи не так, как мы.

Благодаря СПК и РАФ я за короткий промежуток времени познакомилась с совершенно другой жизнью. О многом я не могла говорить, чтобы не подвергать никого риску. Андреас, Гудрун, Ульрика, Хольгер предупреждали меня, когда им казалось, что я недостаточно осторожна. Они были самыми востребованными «преступниками» в Западной Германии и уже несколько недель пользовались моей квартирой. Никому больше не разрешалось навещать меня дома, потому что я никогда не знала, появятся ли они и когда. Я должна была с подозрением относиться к каждому новому встречному и, по возможности, никому не говорить, как меня зовут и где я живу. Я отдалилась от своего хозяина, через окно которого мне приходилось проходить, чтобы попасть в свою квартиру. Мне было трудно придерживаться этих мер предосторожности, я чувствовала, что они ограничивают мою свободу. Однако я видела необходимость в них и придерживалась правил.

Не только Габи, но и другие люди, знавшие меня, замечали, что со мной происходит. Одна университетская подруга, которая мне очень нравилась, однажды удивила меня предложением выйти замуж: «Давай поженимся, вместе закончим учёбу, а потом заведём детей». Это было именно то, чего я не хотела, и после того, как она высказал свои три желания, это стало для меня более очевидным, чем когда-либо прежде. Мой другой путь, мой новый жизненный путь был уже ближе, я не знала, куда он меня приведёт, он мог закончиться тюрьмой или смертью, но впервые в жизни у меня было ощущение, что я живу так, как хочу.

У меня было не так много времени, чтобы все обдумать. Внезапно все накалилось, и события приобрели свой собственный импульс. В конце июня 1971 года произошла перестрелка с полицией на участке леса недалеко от Гейдельберга. Несколько членов СПК были арестованы.

Мы организовали наше последнее собрание, на котором призвали к вооружённой борьбе. Арест примерно восьми членов СПК мы расценили как произвольный акт возмездия со стороны полиции и, чтобы показать, как мы к этому относимся, некоторые из нас вырвали фотографии из наших удостоверений личности и заменили их фотографиями Че или Хо Ши Мина. Мы кричали: «Малер, Майнхоф, Баадер – это наши кадры!» и использовали это событие для призыва к созданию нелегальных структур. Мы читали вслух из «Городского партизана» РАФ: «Классовый анализ, который нам нужен, невозможен без революционной практики, без революционной инициативы». Мы выкрикивали эти лозунги в университетской аудитории, не имея никакого реального представления о том, что мы пропагандируем. Процесс радикализации в СПК происходил чрезвычайно быстро. Наша готовность действовать, наша убеждённость в том, что политическое не может быть отделено от личного, нашли своё прямое выражение в лозунгах: «Уничтожайте то, что уничтожает вас» или «Бросайте камни из почек в банки!».

В июле прошла вторая волна арестов. СПК был вынужден распуститься. Перед моей квартирой внезапно появилась полицейская машина наблюдения. Мои друзья из РАФ уже взяли у меня отпуск за несколько дней до перестрелки.

Я пересмотрела свои возможности. Завершать учёбу не имело смысла. СПК распался, люди, которые мне нравились, либо ушли в подполье, либо были арестованы. То же самое могло случиться и со мной, если бы выяснилось, что я снимала квартиру в Гамбурге для RAF. Если бы полиция проверила мои документы, то обнаружила бы, что в удостоверении личности я указала второе место жительства. Я не хотела просто торчать в своей квартире и ждать, пока меня арестуют.

Я попрощалась со своим прошлым, родителями, друзьями, своей прежней жизнью. Теперь у меня был только RAF.

Я пришла к Бернду и сказал ему, что хочу сжечь все мосты с моей прежней жизнью и что я хочу вступить в RAF. С некоторой неуверенностью, но всё же уважая моё решение, он попытался удержать меня: «А ты не боишься? Есть и другие возможности что-то сделать. Если копы узнают о квартире в Гамбурге, ты получишь несколько месяцев в завязке». Это дерьмово, без сомнения, но разве ты не понимаешь, что случится, если ты пойдёшь другим путём? Перестрелки, аресты, сядешь надолго. Ты этого хочешь?» Боишься? В отличие от него, у меня не было страха. Наоборот, я чувствовала себя сильной, что было для меня ранее неведомо.

Я поговорила с Габи. Мы договорились, что она постепенно и незаметно вывезет всё из моей квартиры. В какой-то момент она скажет хозяину, что со мной произошёл несчастный случай и я больше не вернусь. Мы с Габи сожгли в туалете все мои фотографии, личные вещи и письма. Я знала, куда теперь ведёт меня моя жизнь: в Гамбург и квартиру на Мексикоринге.

В тот же день Хольгер Майнс пришёл в квартиру на Мексикоринге. RAF уже некоторое время не использовали её. Товарищи не были уверены, что меня может проверить полиция и арестовать. В связи с этим они собирались освободить квартиру.

Хольгер привёл меня в другую квартиру. Через некоторое время Андреас

Баадер и Гудрун Энсслин зашли поговорить со мной. Шторы, длинные полотнища тёмной ткани, были задёрнуты на окнах, и мы сидели в полумраке. Ни один из них не выглядел очень довольным моим присутствием, и Андреас сразу перешёл к делу: «Итак, расскажите нам, чего вы хотите. О чем вы думали, просто так явившись сюда?». Я сказала им, что полиция следила за моей квартирой и что я ожидала, что меня в любой момент могут арестовать. Я подумала, что это покажется ему приемлемой причиной, но он хотел услышать больше: «Как вы думаете, что вы можете сделать здесь, с нами. Есть ли что-то, что вы можете сделать, что кажется вам хорошей идеей?». У меня не было ни малейшего представления. «Тогда скажите нам, что вы думаете о нас в политическом плане. Каков ваш анализ ситуации? Расскажите нам». Когда я не смогла произнести и двух слов на эту тему, Андреас начал сильно раздражаться.

Он ходил взад-вперед, курил и разглагольствовал:

– Ты дура, ты думаешь, что можешь просто прийти сюда и стать одной из нас? Кто мы, по-твоему, такие? Ты думаешь, то, что мы делаем, – это детские игры? Только не говори мне, что у тебя в голове нет ничего другого, кроме этого!

Однако. Я действительно не задумывалась над этим вопросом, и когда это стало ясно ему после бесконечных перебежек туда-сюда, он сказал, раздражённый и взбешённый: «Если бы не было чего-то реального, за что тебя можно арестовать, мы бы сегодня же отправили тебя обратно в Гейдельберг. Что нам теперь с вами делать? Ради всего святого. Это не принесёт ничего, кроме проблем».

Он был прав, но в тот момент я этого не понимала.

Я оставалась в той квартире несколько дней, пока Хольгер не приехал и не забрал меня. Мы поехали во Франкфурт. Там мы жили в нелегальной квартире с женщиной, которая работала вместе с RAF. По ночам мы с Хольгером выходили на улицу, и он показывал мне, как находить машины для угона. Они должны были быть припаркованы в тёмных местах. Место для парковки должно было находиться на некотором расстоянии от многоквартирных домов, откуда можно было бы наблюдать за кражей, а также далеко от полицейского участка, так как полиция могла быстро прибыть на место преступления, если её предупредить. Вы также должны были знать, когда полиция совершает ночные обходы в этом районе.

Хольгер показал мне инструменты, которые он использовал для взлома машин: это был своего рода штопор с двумя винтами, которые были приварены друг к другу в противоположных направлениях. Взломав машину, вы вставляли его в замок зажигания и полностью выкручивали, быстро и без особых усилий.

Мы говорили о том, что у Хольгера было оружие, а у меня – нет. Хольгер считал, что это плохая идея – находиться вместе в таких условиях. Тем не менее, я не должна был пока иметь оружие. Хольгер сказал мне, что, если появится полиция, я должна немедленно броситься на землю и не двигаться ни на дюйм. Тогда меня арестуют, но это будет не более чем несколько месяцев тюрьмы. Мне не очень хотелось носить оружие.

Через несколько дней мы вернулись в Гамбург. Когда мы приехали туда, я узнала от Ульрики Майнхоф, что ещё три человека из СПК объявились после отъезда из Гейдельберга, потому что они хотели заниматься незаконной деятельностью. Ульрика предложила, чтобы мы с остальными тремя сформировали свою собственную группу. Другие члены СПК не имели ни большего представления о том, что делать, ни большего опыта, чем я. В RAF подумали, что будет лучше, если мы создадим своё собственное дело. Они бы нам помогли.

Я знала троих из СПК, но до этого момента не имела с ними ничего общего. РАФ выделил нам квартиру, где мы и жили. Там было тесно, и мы сидели вместе, не зная, что нам делать друг с другом. Ни у кого из нас не было чёткого представления о том, как действовать дальше. Мы были «легальными нелегалами», всё ещё бегающими с собственными удостоверениями личности. Товарищи из РАФ надеялись, что мы сможем что-нибудь придумать. Правда, все четверо из нас были из СПК, но мы почти не знали друг друга и, оказавшись вместе в этой ситуации, ничего между нами не произошло. Мы, три женщины, находили единственного парня среди нас немного идиотом, но это нас не сближало.

Ульрика навестила нас с Кармен Ролл. Она дала нам немного денег и сказала: «Это революционные деньги, и я хочу точно знать, на что вы их потратите, они не должны пропадать зря». Ульрика была строгой, напористой и нетерпеливой. С Кармен дело пошло легче. Мы знали её по СПК. Она была круглым сгустком энергии, нахальной и остроумной. Обе женщины посоветовали нам путешествовать и систематически гулять по Гамбургу, используя карту города, чтобы мы могли познакомиться с городом, в котором живём. Ульрика сказала, что мы должны начать взламывать машины, и рассказала нам, в каких местах и в каких районах города лучше всего это делать.

После этого мы часто ходили по двое. Мы шли и шли до боли в ногах, ища быстрые машины. Ульрика принесла нам «штопор» и, используя старый замок зажигания, который она привезла с собой, показала нам, как он работает и как мы можем заводить машины. Мы отправились на поиски «двойника» машины, которую хотели угнать: машины той же марки, цвета, дизайна и года выпуска. Когда мы её нашли, нам нужно было выяснить данные владельца машины. Мы позвонили в отдел регистрации транспортных средств и сказали, что мы из отдела автомобильной инспекции и они должны предоставить нам всю имеющуюся у них информацию о владельце автомобиля. Эта информация была необходима для оформления документов на автомобиль. Ульрика проверила выбранное нами место, чтобы убедиться, что мы не допустили никаких ошибок. Теперь нам нужно было тихое место, лучше всего гараж, чтобы хранить машину сразу после угона. Нам также нужна была машина, которую мы могли бы использовать для побега, если что-то пойдёт не так. RAF дал нам эту машину «во временное пользование». В ней мы могли слушать полицейское радио и таким образом заранее узнать, если нас кто-то обнаружит и сообщит в полицию. Мы раздобыли прекрасные тонкие перчатки, в которых можно было работать, не оставляя отпечатков пальцев.

Когда наконец пришло время и мы покинули квартиру втроём, я очень нервничала. Двое из нас подкрались к выбранной нами машине – единственной, которую мы украли на тот момент, – а я припарковала нашу машину для побега неподалёку, чтобы остальные могли меня видеть. Казалось, прошла целая вечность, пока они открыли маленькое боковое окно с помощью тонкого куска проволоки. Вдруг мимо проехала другая машина, и им двоим пришлось броситься за «нашей» машиной. Когда они наконец оказались в машине, все пошло очень быстро. Они поехали впереди меня в условленное место, на тихую тупиковую улицу в другой части города, а я поехал следом. Мы открутили номерные знаки и поставили новые, которые украли с другой машины некоторое время назад. На следующий день мы купили новый замок зажигания и, убедившись, что за угнанной машиной никто не наблюдает, установили новую деталь. Каждый день машину переставляли, чтобы избежать беспорядков.

Даже после нашей первой совместной акции отношения между нами четырьмя не заладились. Не было никаких разговоров, мы не придумали ничего, что хотели бы сделать вместе, и у нас не было никаких идей для совместных действий.

Однажды мы сели за стол с Яном-Карлом Распе. Мы говорили о том, как получить деньги. «Нужно чётко понимать, что мы не будем давать вам деньги вечно. Вы должны сами встать на ноги. Вы уже думали об этом? Есть разные возможности: перевозчик денег, посыльный из супермаркета, банк», – сказал Ян. «Вы должны посмотреть, с чем, по вашему мнению, вы могли бы справиться, и понять, подходит ли это вам». Он предложил осмотреться в районе Большого Гамбурга, возможно, в Хильдесхайме. RAF уже начал проверять возможности там и мог дать нам несколько советов. «Что бы вы ни решили, всегда нужно работать по карте города. Где находится следующий полицейский участок, сколько времени им нужно, чтобы добраться до места, где вы находитесь, если кто-то их предупредит. Самое главное – это маршрут побега, где можно припарковать машину для побега, как можно сразу скрыться из виду, где можно незаметно сменить машину и где хранить деньги». Таковы были основные правила деятельности по добыванию денег.

В Хильдесхайм мы ездили поочерёдно группами по два человека. Мы выезжали на поезде рано утром. По возможности, мы должны были отправиться сразу после подъёма, как нам сказали, и сразу же выбросить билеты, чтобы, если тебя арестуют, никто не знал, откуда ты приехал. Мы сели на поезд в Гамбург-Харбурге, доехали куда-то в окрестности Ганновера или до Шидельбусе, а оттуда поехали в направлении Хильдесхайма. Близился конец лета, и когда мы приезжали в Хильдесхайм около полудня, всегда было очень тепло. Первой нашей целью была главная касса универмага. Мы попытались выяснить, есть ли какие-то закономерности при перевозке выручки. Ян рассказал, что деньги из главной кассы часто приносили в банк в полдень, а посыльный, который их приносил, всегда пользовался одной определённой лестницей, которая вела из отдела кадров на улицу. Один из нас как можно незаметнее занимал позицию на другой стороне улицы, напротив входа, откуда была видна лестница, и ждал там полчаса. Мы не должны были задерживаться дольше этого времени, чтобы не вызвать подозрений. Так мы делали несколько дней, но ничего не узнали. И мы не могли продолжать в том же духе, потому что все было так сложно: долгий путь из Гамбурга, и мы не знали никого в Хильдесхайме, кто мог бы дать нам какую-то информацию или помочь нам. Наблюдение за универмагом с улицы через некоторое время стало слишком очевидным и, следовательно, слишком рискованным. Поэтому мы стали проверять банки. Я часто уезжал из Гамбурга утром, а возвращался вечером, чувствуя усталость и разочарование.

Наконец, мы нашли банк, который показался нам подходящим для ограбления: у кассы было только очень низкое стекло, через которое можно было легко перепрыгнуть, за прилавком явно было много денег, полицейский участок находился на довольно большом расстоянии, и были различные пути отхода. Мы рассказали RAF о наших наблюдениях, и один из них отправился в Хильдесхайм, чтобы убедиться, что мы ничего не упустили из виду. Следующим шагом было снять квартиру. Я часто ездила в Хильдесхайм одна или с одной из женщин из нашей небольшой «группы». Мы обращались в организации, занимающиеся поиском квартир, и просматривали объявления о сдаче жилья в местных газетах.

Много путешествовать на поезде было мучением. Я часто уставала и бесконечно жевала жевательные конфеты, которые портили мне зубы. Я не могла представить себе никакой цели, которая давала бы хоть какое-то представление о том, что мы делаем. Моя голова была пуста, у меня не было воображения. Все было серым.

В промежутках мы ездили в родные города, чтобы поддерживать связь с друзьями и искать поддержки для нелегальной организации. Я навещала своих родителей в Бонне, чтобы они не искали меня в Гейдельберге. Я также увидела нескольких старых друзей, но я уже заранее знала, что никто из них не пойдёт по тому же пути, что и я. Я спрашивала их, чем они занимаются, но слушала их ответы лишь вполуха. Я почти ничего не сказала о том, чем занимаюсь, и вскоре снова уехала.

В течение лета 1971 года полиция арестовала нескольких членов RAF и вскрыла некоторые их квартиры. Используя документы, найденные в различных квартирах, следователи выяснили, что РАФ передвигался в основном по северу и западу Западной Германии, а также в Западном Берлине. В связи с этим друзья придумали план: чтобы отвлечь внимание от повышенного внимания следствия к Гамбургу, Рурской области и Западному Берлину, нужно было создать ложные следы, ведущие в другие районы Западной Германии. В середине сентября угнанный BMW с отпечатками пальцев Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф должен был быть брошен в окрестностях Фрайбурга, именно потому, что это был район, где RAF в то время не действовал. BMW должен был сопровождаться второй машиной, чтобы водитель первой машины благополучно скрылся.

Товарищи искали водителя для BMW, который жил в другом городе в таких же условиях, как и я. Они спросили меня, буду ли я водить вторую машину, Volkswagen, который был нанят под вымышленным именем. Никому не показалось проблематичным использовать не угнанную, а легальную машину, потому что вся эта история представлялась несложной: две машины едут куда-то, одну бросают, как будто она сломалась, оба водителя незаметно исчезают на второй машине. Все это казалось обычным делом, поэтому некоторые важные базовые правила не соблюдались.

После того как мне объяснили, что я должна делать, я согласилась. Я должна была взять с собой пистолет на случай, если нас остановит полиция. Я взяла пистолет, хотя до этого момента никогда не держала в руках оружия. Они вкратце объяснили, как им пользоваться, при этом курок был в спущенном положении, готовый к применению. Я положила его в сумочку рядом с документами, удостоверяющими личность, которые всегда носила в сумочке.

Никому не пришла в голову идея снабдить нас фальшивыми документами на случай, если нас всё-таки остановит полиция. Правда, официально меня ещё не искали, но я была в так называемом списке сочувствующих БКА и с августа жила нелегально, то есть уже не была зарегистрирована в полиции.

Поздним вечером 25 сентября 1971 года мы отправились в путь и где-то после полуночи достигли условленного места назначения – автостоянки Бремгартен на автостраде Франкфурт – Базель. Товарищ, ехавший впереди меня, выключил двигатель и дал BMW катиться, пока она не остановилась у левого края поверхности автостоянки, а затем выключил фары. Остановка на левом краю парковки была преднамеренной тактикой, поскольку это противоречило правилам дорожного движения, а значит, машину быстро заметят обычные контролёры дорожной полиции.

Я остановила Volkswagen примерно в пятнадцати метрах позади BMW – также на неправильной стороне дороги, не думая об этом.

Я едва успела выключить зажигание и фары, как вдруг увидела, что сзади ко мне приближаются сирены. Они постепенно приближались и остановились позади моего Фольксвагена. Фары не погасли, пассажирская дверь открылась, и из машины вышел полицейский в форме: «О, черт!» подумала я. Одной минуты нам хватило бы, чтобы оставить BMW на месте и убраться оттуда. Ровно через эту минуту появились свиньи.

Полицейский стоял рядом с моей дверью с фонариком в руке: «Могу я посмотреть ваши водительские права и документы на машину. Есть ли проблемы с машиной, или почему вы стоите на неправильной стороне дороги?». Я уже опустила боковое стекло. Я что-то заикнулась, потянулась к сумочке, трясущимися руками мимо пистолета в ней, нашла водительские права и протянула их в окно. Другой полицейский прошёл мимо: «Здесь что-то не так. Кто-то сидит в BMW впереди. Почему ни у одного из них не горят фары?». Я не могу точно вспомнить, что произошло в последующие минуты.

Знаю только, что полицейский рядом со мной что-то крикнул, раздались выстрелы, и он исчез из моего поля зрения. Вокруг меня разбивалось стекло. Пуля пролетела мимо меня на сантиметры, и переднее и заднее ветровые стекла разлетелись вдребезги. Дверь водителя была открыта, и парень, с которым я приехал, закричал: «Давай, нам нужно выбираться отсюда!». Я бросилась за ним через парковку. Мы пригнулись, чтобы избежать пуль, выпущенных в нас, и поспешили через кусты на обочине дороги. Я никогда в жизни не бегала так долго и так быстро. Мы бежали по полям и через кусты в незнакомой местности и не могли определить, в каком направлении мы бежим, из-за темноты. Всякий раз, когда мы видели вдалеке свет фар, мы бросались на землю. Моё сердце колотилось, голова кружилась. Я не могла говорить. После того, как мы бродили по округе около часа, мы услышали вертолёты, увидели яркий конус света, сирены выли со всех сторон. Поиски нас велись в полную силу, и нам нужно было как можно скорее убираться оттуда, пока всё не было перекрыто.

Мы продолжали бежать, казалось, целую вечность. Вдруг мы наткнулись на припаркованную машину. В ней сидела пара, прощаясь с третьим человеком, который жил в отдалённом доме. Мы подошли к машине и спросили, не могли бы они подвезти нас до следующего города. Двое молодых людей в машине согласились взять нас с собой. Мы сели в машину. Мы рассказали им какую-то историю, чтобы объяснить, почему мы оказались там в темноте. Они, казалось, не испытывали к нам подозрений, принимая наши слова.

Когда мы добрались до следующей деревни, мы придумали план: я должна была спрятаться в тёмном дверном проёме, пока парень со мной искал телефонную будку. Оттуда он должен был заказать такси под вымышленным именем, чтобы приехать по адресу, где я стояла. Мы продирались сквозь кусты, через поля, по лужам и грязи. После того как такси было вызвано, мы ждали вместе, напряжённо затаившись в тёмном углу подъезда. Нас могли обнаружить в любой момент.

Спустя целую вечность такси прибыло. Мы заставили себя сесть медленно и спокойно, пробормотали что-то о поломке машины и о том, что хотим попасть во Фрайбург. Такси уехало в направлении автобана. На съезде с дороги стоял полицейский блокпост. Я вся напряглась. Мы не подумали об этом. Все машины были остановлены, но наше такси пропустили. Во Фрайбурге было то же самое: полицейский контроль, каждая машина должна была остановиться, только такси пропускали. Мы всю дорогу боялись, что наш таксист что-то заподозрит. Его автомобильное радио постоянно передавало полицейские сообщения о том, что ведётся розыск пары. Наша мокрая одежда начала вонять в тёплой машине. Но водитель не заподозрил ничего плохого. То, что мы позвонили с точного адреса, по которому он потом нас забрал, сделало своё дело.

Мы вышли во Фрайбурге, обсудили дальнейшие действия и разошлись, так как решили, что так мы будем менее заметны, поскольку полиция искала пару. Разделившись, мы оба смогли пройти через все контрольные пункты и добраться до вокзала. Было раннее утро, начался час пик. Мы купили билеты до Штутгарта. Там мы пересели на другой поезд, сделали ещё одну пересадку во Франкфурте и сели на поезд, который должен был доставить нас прямо в Гамбург. На протяжении всего пути мы оставались порознь, лишь время от времени переглядываясь, чтобы убедиться, что с другим все в порядке.

Около полудня, когда мы уже ехали между Франкфуртом и Гамбургом, я сидела в полностью заполненном купе и чувствовал себя мёртвой на ногах, но в то же время бодрствующей. Мужчина, сидевший на месте у окна, поставил на откидной столик маленький радиоприёмник, из которого в купе тихо доносилась музыка. Обычная программа внезапно прервалась на специальный полицейский бюллетень: в нем сообщалось о перестрелке, произошедшей ночью на автостоянке, во время которой были ранены двое полицейских. Я дождалась конца сводки, чтобы сообщить информацию, которую мы слышали по автомобильному радио во время поездки в такси: разыскиваются мужчина и женщина лет двадцати пяти. Дальше было ещё хуже: диктор назвал моё полное имя, описал мой рост, длину и цвет волос и то, во что я была одета.

Мне стало одновременно холодно и жарко. Я закрыла глаза, ожидая, что все в купе уставятся на меня и покажут пальцами: «Это она». Когда ничто не шелохнулось, я попыталась наблюдать за другими пассажирами по очереди с почти полностью закрытыми глазами. Изменилось ли выражение их лиц или то, как они сидели? Делает ли кто-нибудь движение, чтобы покинуть купе? Ничего не происходило. Все было по-прежнему. Никто не отреагировал на полицейский бюллетень и не заговорил о нем. Некоторые из них дремали, другие продолжали свои разговоры, мужчина с радиоприёмником продолжал слушать музыку. Никто не обратил внимания на то, что я была человеком, который подходил под описание во всех деталях. Через некоторое время я успокоилась.

Полиция нашла все мои документы на земле на парковке. За исключением водительских прав, которые я передала полицейскому перед выстрелами, все они были в моей сумочке, которая упала на землю. Позже я узнала, что полицейские были у моих родителей, которые дали им точное описание того, как я выглядела за неделю до этого во время моего последнего визита к ним.

Мои родители почти ничего не знали об изменениях, произошедших в моей жизни. С момента моего первого контакта с Освобождением я рассказывала им только то, что не вызывало ссор дома, ничего не говоря о своей новой жизни и идеях. Я знала, что они отнесутся к этому с презрением, отвергнут всё. Они отождествляли себя с западногерманским государством в той форме, которую оно должно было принять в сознании преданных членов ХДС. Мой отец не мог и не хотел вести с нами, детьми, какие-либо дискуссии, в которых мы не соглашались с его взглядами. Меня не удивило, что мои родители сразу же помогли полиции в моих поисках, но, тем не менее, было больно.

Я вышла из купе. В туалете я сняла куртку, сунула её в сумочку, уложила волосы и повязала на голову шарф. Затем я пошла в конец поезда и надеялась, что на меня смотрит как можно меньше людей.

В квартире в Гамбурге Ирмгард Мёллер ждала нас. Она уже знала по радио и телевидению, что наш план провалился. Я рассказала ей, что произошло и как нам удалось скрыться. «Почему вы оставили документы лежать в машине? И почему они вообще были у вас с собой?». Тот факт, что никто не понял, насколько безумным и безответственным было сочетание оружия и соответствующего удостоверения личности, мы не стали обсуждать. Все, что она сказала: «Теперь они охотятся за тобой, и ты участвуешь в этом так же, как и мы».

Я узнала, что это означало на самом деле, когда в 8 часов вечера вышла программа Tagesschau. Перестрелка была одним из заголовков. С экрана телевизора на меня смотрело моё лицо, я снова услышал описание себя и почувствовала, как будто кто-то выпрыгнул из телевизора и показывает на меня. Одним махом я стала публичной персоной, чьё имя со следующего утра также публиковалось в газетах: «Маргрит Шиллер, член РАФ».

Я не могла поверить в происходящее. Я не была готова к тому, что на меня обрушится нечто подобное.

Друзья из RAF привезли меня в другую, более просторную квартиру и посоветовали мне не выходить на улицу в течение следующих нескольких недель. Мой рост 6 футов 2 дюйма, большие глаза и высокие скулы говорили о том, что меня заметят, даже если я изменю свою внешность. Я коротко остригла свои длинные волосы, покрасила их в тёмно-коричневый цвет и научилась краситься.

И вот я здесь, без малейшего представления о том, что делать. Я только начала свою новую жизнь, а уже была её пленницей.

Квартира использовалась в основном как мастерская по изготовлению фальшивых паспортов. Там я познакомилась с Манфредом Грашотом. Он всегда был дружелюбным и терпеливым, но в то же время замкнутым и отстраненным. Он скорбел по своей девушке Петре, которая была убита в июне. Во время масштабной охоты на членов RAF Петра Шельм попала на блокпост 15 июня 1971 года. Когда она начала стрелять, пытаясь убежать, её застрелили полицейские.

Я как-то не могла заставить себя затронуть эту тему с ним. Я должна был научиться делать фальшивые «настоящие» документы. В комнате уже стоял большой чертёжный стол для изготовления подделок, на нем были аккуратно разложены различные инструменты и материалы. Сверху лежала толстая пачка печатных форм с мастерами для официальных печатей нескольких городских, муниципальных и региональных властей Западной Германии. Имелся инструмент для удаления фотографий из паспортов, чтобы можно было вклеить новые с помощью акоблеровского дырокола. Имелись чернила разных оттенков и прозрачная плёнка, на которой сначала печатался соответствующий штамп, а затем ставился на новую, заменённую фотографию в документе, соответствующего размера. Требовалась большая практика, чтобы не испортить паспорт или водительское удостоверение.

Через несколько дней в квартиру пришла женщина из Западного Берлина. В отличие от меня, её знали все, потому что она общалась со многими из тех, кто в Берлине теперь принадлежал к RAF. Она проявила ко мне детское любопытство, но мы не поладили, и нам нечего было сказать друг другу. В любом случае, теперь мы вместе учились подделывать документы и практиковались на перепечатках, которые нельзя было использовать. Мне было очень трудно сосредоточиться на том, что я делаю.

Когда я не могла больше работать, я пыталась читать. Но даже это было почти невозможно. Мне было очень трудно всё время находиться в квартире, но я не осмеливалась выходить. Меня пугал розыск. Это было похоже на огромный груз, который кто-то положил мне на голову и плечи, придавив меня. Мне отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, но никого не было.

Люди постоянно входили и выходили из квартиры, и я была единственной, кто застряла там, словно замурованная. Моя голова становилась всё пуще и пуще. Я сидела там, часами смотрела на воздух перед собой и бесцельно и бессмысленно проводила время. Ульрика огрызнулась: «Ты абсолютно ничего не делаешь!», а затем ушла, прежде чем я успела сказать ей хоть слово. Она была там больше всех, так как тоже жила в этой квартире. Однако незадолго до этого у неё начался роман с одной из других жительниц квартиры, и те несколько часов, которые они проводили вместе, они проводили за закрытой дверью. Другая женщина иногда присаживалась на минутку рядом со мной: «Я понимаю, что ты чувствуешь себя дерьмово, нам действительно нужно найти время, чтобы сесть с тобой и поговорить обо всем. Но, знаешь, у меня нет времени. Ты же видишь, что у меня слишком много дел.

Ульрика никогда не торопится. Она всегда хочет сделать всё сразу, никогда не позволяет себе передохнуть. А когда у нас здесь есть час тишины и покоя, я просто хочу побыть с ней». Я поняла, что она имела в виду, и устало кивнула с улыбкой. Но, поскольку она была слишком занята другими делами, она не могла мне ничем помочь. Поэтому иногда я просто злилась на них обоих.

Однажды Ульрика пришла с несколькими купленными цветными кусками ткани. Она разложила их на матрасах, а затем повесила на окна в качестве занавесок: «Я буду проводить достаточно времени в уродливых, серых камерах. Это место и так не должно выглядеть как тюрьма». Она совсем не была тщеславна собой и носила любую старую тёмную и непривлекательную одежду, которая совсем не подходила, даже не задумываясь об этом.

Я чувствовала себя совершенно одинокой и не знала, как мне выбраться из этой дыры без чьей-либо помощи. После того как я перестала ждать, что Хольгеру придёт в голову идея самому явиться в квартиру, я попросила его приехать. Я надеялась, что он поможет мне снова встать на ноги. Однако остальные отклонили мою просьбу, сказав, что Хольгер нужен куда более срочно в другом месте. Кроме того, они сказали, что я должна забыть о том, чтобы мои проблемы решал товарищ, с которым я была в постели. Я была возмущена, но ничего не сказала. Меня очень задел их ответ. Я не хотела, чтобы Хольгер был в моей постели, я хотела поговорить с ним. Я знала, что он имеет какое-то представление обо мне и моей ситуации. Он казался мне единственным, с кем я могла поговорить, подумать о том, что мне теперь делать.

Однако моё отчаяние было вызвано не только ситуацией, в которой я сейчас находилась, розыском и чувством потерянности в этой квартире. Перестрелка во Фрайбурге тоже давила на меня. Я не была готова стрелять в себя, но у меня было с собой оружие. Я не стреляла, но выстрелы падали из-за меня, и в меня стреляли. Все выстрелы были ужасными, невероятно жестокими. Эта сцена снова и снова проносилась в моей голове, и воспоминания о выстрелах парализовали меня ещё больше каждый раз, когда я думала о них. Мне казалось, что товарищ направил свой пистолет на полицейских и разрядил весь магазин, пока тот не опустел. В своём шоке я действительно ничего не видела. Однако я знала, что никогда не смогу забыть эти кадры и пролетающие мимо пули.

Спустя почти четыре недели Ульрика пришла с сообщением: «Мы встречаемся в другой квартире. Ты тоже должна прийти, потому что мы хотим обсудить, что с тобой делать». Я пошла с кем-то, кто оказался в квартире, в ближайший торговый центр и купила платье, пальто, туфли и колготки. Встреча, о которой говорила Ульрика, состоялась 21 октября 1971 года и закончилась перестрелкой и моим арестом.