– Все пожитки отобрала у тебя, да?

Пробка кивает.

– Старуха со всеми так. Меня зовут Фитиль.

Через несколько минут распахивается кухонная дверь и появляется Замо́к – он катит тележку с пустыми мисками и большим медным баком. Замок в приюте самый старший, и Богги выбрала его себе в помощники. Щетина у него такая жёсткая, что он может зажигать о неё спички. И иногда бросается ими в нас, рабочих. Мы ненавидим его почти так же люто, как Старуху Богги.

Подхватив своей ручищей одну из мисок, он открывает кран на баке, и в миску натекает комковатая серая жижа.

Пробка изумлённо смотрит.

– Это каша, – поясняю я. – Она тут на завтрак, обед и ужин. Не такая уж гадость. У неё совсем нет вкуса, так что можешь вообразить себе любую еду, какую только вздумается. И смотри, съедай всё подчистую, иначе несдобровать. – И, глядя, как Замок добавляет в каждую миску по капле из коричневой бутылки, говорю: – А это лекарство. Чтоб мы не хворали тут.

Старуха Богги и Замок кашу не едят. Сидя за высоким столом, они уплетают жареную курицу, индейку, утку, сосиски и бекон, внушительные куски баранины и говяжьи отбивные, и всё это с жареной картошкой в густом соусе. На десерт – пышные булочки с изюмом, яблочный пирог под заварным кремом, бисквиты, сливовый пирог, торт со сладким сиропом и ещё один торт – с джемом, и вдобавок хлебный пудинг, щедро смазанный маслом. Нам не достаётся ни крошки от этого изобилия, даже об объедках мечтать не стоит, хотя после старухи с Замком остаётся предостаточно.

После ужина Старуха Богги требует нас с Пробкой к себе в кабинет, а остальные идут вслед за Замком наверх. Старуха отпирает дверь и впускает нас. Кабинет – точь-в-точь как всегда. Чистота, скупой порядок. На письменном столе ни единой бумажки. Только масляная лампа, пресс-папье да выдвижной ящик, который она сняла с полозьев и вытащила из секретера. Чего в нём только нет: инструменты, детали от разных механизмов и старых карманных часов, линзы фотоаппаратов в медной оправе и ещё полно всякой всячины. Именно так, выуживая что-нибудь из ящика, Богги и раздаёт нам имена.

Стеклянный колпак по-прежнему на каминной полке рядом с жучками, которых так любит мастерить Старуха Богги. Эти жуки – существа запредельные, они совсем из другого мира, и их можно повстречать лишь в книгах или в людском воображении. Однако старуха умудряется мастерить их, и они копошатся у неё в кабинете.

Под стеклянным колпаком – крошечный человечек, не выше пары спичечных коробков, поставленных друг на друга. Его маленькие одёжки совсем как кукольные, а под ним – подстилка из мха и сухих листьев. Кожа грубая, как у перчаток. Глаза закрыты.

Заметив его, Пробка испытывает то же, что и всякий новенький, – отвращение, смешанное с восторгом. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу; старуха между тем отпирает дверцу одного из шкафов.

– Вот, держи, – рявкает она и суёт ему хлипкое шерстяное одеяло, такое же пепельно-серое, как её волосы и наша одежда. Единственный настоящий цвет в Харклайтсе – у старухиной пунцовой губной помады, если не считать наших синяков.

– И вот это тоже, – говорит она, вручая Пробке белый мелок. – Будешь получать такой раз в две недели. Лепесток даст тебе вырезки из газет. – Старуха криво ухмыляется: – Чтобы ты как следует помнил то, что потерял навсегда.

Пробка в испуге таращится на меня.

Я изображаю спокойствие, чтобы приободрить его.

В кабинет бархатно втекает Царапка, старухина любимица, громадная чёрная кошка. Она прыгает на письменный стол. Богги, вооружённая своим железным напёрстком, тяжёлой рукой отвешивает ей оплеуху и сгоняет. Попробуй кто другой лишь прикоснуться к кошке – расцарапает в клочья.

– Ну что ж, на этом пока всё, – рявкает Богги. – Ступай.

Мы с Пробкой поднимаемся по лестнице, в середине пролёта я останавливаюсь возле широкой рамки с бабочками под стеклом. Рядом висит фотография: мужчина в очках с тёмными шестиугольными линзами и понурая девчушка.

– Тот человечек под колпаком – ненастоящий. Обманка, точно так же, как на ярмарке фея, которая торгует мыльными хлопьями, и чертёнок – продавец лимонада.

Я показываю Пробке ванную, потом веду его в дормиторий – нашу спальню. Вцепившись в одеяло, он оглядывает голый дощатый пол, разрисованный мелом.

– Кроватей нет, – объясняю я, указывая на островки, исчерченные мелом: у каждого из нас своё место. – Спим на полу. Скоро привыкнешь. И к серной вони тоже.

Лепесток сидит на единственном в дормитории стуле. Остальные сироты вытянулись на полу. Лепесток распрямляет спину, отчего кажется ещё выше, и накидывает на плечи одеяло. Потом достаёт из кармана несколько листков «Эмпайр Таймс» и разворачивает их. Каждую неделю ей выдают старые газеты. Лепесток аккуратно раскладывает их на полу, словно это не газеты, а лакомства. Некоторые из нас берут страницы с фотографиями добродушных людей, какими хотели бы видеть своих родителей, а другие выбирают снимки тех, кто похож на настоящих родителей, бросивших их. К то-то рисует мелом свою семью на отмеренном ему лоскутке пола и засыпает в объятиях родных, однако к утру от воображаемых родителей остаётся только белая пыль.

При свете свечи Лепесток читает:

– В лондонском Хрустальном дворце идут приготовления к фестивалю.

– Что, правда – к фестивалю?

– В Хрустальном дворце? – раздаются голоса из-под одеял.

Лепесток кивает и продолжает:

– В честь празднования коронации нового монарха. Представляете? Вот бы оказаться там. Торжественный въезд короля, хор, миниатюрные копии здания парламента со всех уголков Британской империи!

Я стараюсь скрыть свой интерес при упоминании архитектурных макетов.

Орешек, который рисовал на полу чей-то глаз, замирает с обломком мела в руке.

– Вовек нам не попасть туда, – произносит он блеклым голосом. Орешек не любит мечтать впустую. Он допускает только факты, которые имеют вес, и верит в то, что очевидно и само собой разумеется, – например, в то, что Лепесток читает вслух лучше всех или что Царапка охотится на всякую мелкую живность, а у Старухи Богги крутой нрав.

Младшие громко болтают.

– Тссс, – шёпотом приструнивает их Лепесток. – Не шумите.

Правильно. Иначе сюда ворвётся Замок и устроит нагоняй за ночную болтовню. Или, что ещё хуже, заявится сама Богги.

В дормитории наступает тишина. Орешек дорисовывает глаз, ресницы – как лучи солнца.

Откашлявшись, Лепесток дочитывает остальные новости. А потом спрашивает:

– Ну что, готовы слушать сказку?

Все кивают. Закутываются в одеяла и ждут, даже Пробка, который немного воспрянул духом, хотя по-прежнему выглядит пришибленным. Лепесток умеет выдумывать сказки. Слушая их, забываешь обо всех горестях. Сказки меняют мир так, как ты сам не можешь его изменить. Превращают тебя в кого-то иного. В кого-то совсем иного.

Глаза у Лепестка становятся большими и блестящими.

– Жил-был однажды часовщик…

– Небось, он работал на той большой часовой башне, да? – шёпотом спрашивает кто-то. – Ну, на той, что в Лондоне, – из-за которой вся империя работает как часы.

– Нет, про большую часовую башню потом. Часовщик имел дело с другими часами. Жилось ему очень одиноко, он мечтал о дочке и решил сделать себе заводную девочку.

Я слушаю вполуха, глядя в окно на лес, чернеющий за лугом. Жду, пока все уснут. Тогда дормиторий – весь мой и ничей больше.

Лепесток между тем продолжает сказку. Часовщик умер, и некому стало заботиться о его дочке, заводить её каждое утро. Она осталась сиротой, а чуть погодя её взял к себе ужасный человек, который бил девочку и заставлял её мыть пол, хотя от воды бедняжка покрывалась ржавчиной.

– Где же, наконец, прекрасный принц? – раздаётся тихий голосок.

Лепесток вздыхает.

– Ну почему же прекрасный принц обязан разрешать все проблемы?

За окном совсем стемнело, и Лепесток говорит:

– А продолжение завтра.

По небу проскальзывает ниточка света – один миг, и вот её уже нет.

– Звезда упала! – шепчу я.

– Значит, ещё у одного сироты на свете теперь есть дом, – говорит Лепесток.

Все, кроме Орешка, вылезают из-под одеял и спешат к окну, горячо перешёптываясь, пробуют представить себе, каково это – найти семью и выбраться отсюда. Но наша жизнь – здесь, и мы по-прежнему заточены в приютских стенах, как бабочки в рамке под стеклом, приколотые булавкой. Ни один человек пока не приходил в Харклайтс, чтобы усыновить кого-то. И ни одному из нас пока не удавалось покинуть это место. Винтик попытался однажды удрать, запрыгнув в кузов грузовика, но все водители работают на Старуху Богги, и Винтик не уехал дальше ворот. Грузовики, повозки, запряжённые лошадьми, да новые фургоны – вот и все вестники из внешнего мира. Они отчаливают, нагруженные спичками, а взамен привозят брёвна и еду. Раз в год приезжает инспектор приюта. Он встречается со Старухой Богги за воротами, но в сам Харклайтс – ни ногой.

Лепесток тушит свечу кончиками пальцев, однако младшие ещё долго не могут угомониться. Я лежу, прислушиваясь к их дыханию – вот оно становится всё медленнее и тише, как тиканье часов, у которых скоро кончится завод.

Наконец все спят, и я крадусь к камину, который не топили уже целую вечность. Иду осторожно, чтобы не наступить на нарисованные мелом цветы – по ним очень скучают те, кто помнит, что это такое. Я не видел цветов никогда в жизни. На потайном выступе внутри камина выстроились спичечные домики – их я украдкой мастерил весь год.

Вынимаю из коробка спички, которые я стащил сегодня в упаковочном цеху, и аккуратно отламываю сернистые головки. Доделываю последний домик.

У меня их уже двенадцать или около того, и все похожи на те, которые я видел на фотографиях в газетах. Я клею их, чтобы сбылась моя мечта о настоящем, взаправдашнем доме, и чтобы эта мечта не зачахла, не потускнела.

Бережно ставлю готовый домик на широкий подоконник.

Внутри поднимается гордость – работа закончена. На этот дом уходила добрая пригоршня спичек каждый раз, как я его достраивал. Просторный особняк где-нибудь в центре города. Наверное, такие есть в Лондоне. Четыре этажа, большие окна, ступеньки крыльца бегут к приветливой парадной двери.

В небе восходит луна и заглядывает в окошки дома, освещая его, словно внутри горят лампы. Я представляю себе уютные комнаты, где жарко натоплены камины и много книг, и, конечно же, мастерскую – там можно делать столько всего разного. И семью, которая приняла меня.

Пусть это волшебство продлится, но нет – свет в окошках тускнеет, когда луна, почти полная, взбирается по небу выше, раскрашивая серебром крошечную крышу и трубу, которую я приклеил только что. Спрятав домик обратно в камин, ныряю под одеяло. Наваливается сон, и я стараюсь удержать в себе эти мечты о новой семье, не дать им ускользнуть – держу их так же крепко, как здешние новенькие держат в первый день свои коробки со спичками.

* * *

Колокол будит нас в шесть утра. Мы умываемся и идём в столовую. Замок катит тележку с мисками и едой, Пробка смотрит на меня так, словно хочет сказать: «Не может быть, чтобы тут давали кашу на ужин и на завтрак».

– Скоро привыкнешь, – говорю я ему.

– Ммм… Сегодня у меня в тарелке шоколадный пудинг, – фантазирует Лепесток. – А вечером съем, пожалуй, лимонный пирог.

– И мне, и мне лимонный пирог, – доносятся сразу несколько голосов.

После завтрака мы идём за Старухой Богги и Замком вниз по коридору. Останавливаемся напротив густо-зелёной двери, через которую можно попасть из приюта на фабрику. Машина уже ревёт. Гул и грохот такие, что заглушат даже твой собственный голос, осмелься ты заговорить.

Старуха Богги гремит связкой ключей, находит нужный и отпирает дверь. Железная лестница ведёт к Машине – она на втором этаже. Всем нам, кроме Замка, строго-настрого запрещено ступать на неё. Даже на нижнюю ступеньку.

– Брось в котёл вот этот красный фосфор, – говорит старуха Замку. – И проверь, достаточно ли клея.

Мешки с фосфором, похоже, тяжёлые. Но Замок играючи подхватывает один из них и взбирается по лестнице. Вслед за Богги мы идём по извилистому коридору к другой зелёной двери. На ней табличка:

Входим внутрь. Из щели под потолком хлещет поток спичек. Они падают на конвейерную ленту, которая бежит вдоль стены, и несутся к огромной куче уже сваленных на пол спичек. Вдоль конвейера стоят на равном расстоянии друг от друга по паре табуреток для рабочих, то есть для нас, а рядом – пустые ящики.

– Вот тут мы и работаем, – объясняю я Пробке, когда мы проходим в цех и садимся на табуреты. – Спички делает Машина, а нам приходится укладывать их в коробки.

Пробка уныло кивает и бормочет что-то про солдатиков.

– Ты о чём?

– Она отобрала у меня оловянных солдатиков.

– Жалко.

Не помню, были ли у меня когда-нибудь игрушки, но я видел их фотографии в газетах. Досадно, наверное, когда у тебя отбирают нечто подобное.

Я показываю Пробке, сколько примерно спичек лучше хватать с конвейера за раз – не слишком мало, но и не чересчур много, – и как упаковывать их в коробок, а потом класть в ящик.

У Пробки всё валится из рук. Растяпа.

Его пальцы дрожат, когда он пытается засунуть спички в коробок. Спички сыплются на пол.

А я-то мечтал, что он будет справляться с работой хоть чуточку лучше предыдущего новенького, которого сажали рядом со мной, но Пробка оказался совсем недотёпой.

Видимо, Лепесток была права.

И Пробке не продержаться тут даже полдня.

Укладывая спички в коробки под гул Машины, я думаю о том, как эти коробки мчатся во все концы Британской империи. Едут в города, утонувшие в клубах дыма, – в Манчестер, Ливерпуль, Лондон. Добираются даже до дальних стран, путешествуя в карманах или на пароходе: до Индии, например, – оттуда была родом мама Лепестка, – или до Африки. Думаю об огнях, зажжённых этими спичками. О пламени газовых фонарей, язычках масляных ламп и свечей.

В одиннадцать часов Машина затихает, постепенно иссякает поток спичек, наводнявших наш цех. Замок выныривает из-за газеты и грозно оглядывает комнату. Я незаметно перекидываю охапку коробков со своей стороны ящика ближе к тому краю, где лежат Пробкины.

– Проверка, – тихо говорю я ему.

Он сидит весь сжавшись – словно окаменел. Раньше я тоже такой был. Туго тогда приходилось. Как же я ждал чьей-нибудь помощи. И она пришла – от Лепестка.

– Я много сегодня упаковал, – шепчу я Пробке. – Коробков хватит с лихвой, чтобы зачли нам обоим. Всё хорошо будет, не бойся.

Однако внутри у меня тревожно. Что, если Замок видел, как я переложил Пробке часть своих коробков?

В дверях появляется Старуха Богги.

Пока все встают и впиваются взглядами в неё, я искоса смотрю на коробки, которые лежат с Пробкиной стороны ящика. Ну да, первое время мне нелегко тут жилось, и с этим уже ничего не поделаешь, ведь прошлое есть прошлое, его не изменишь, зато теперь я могу уберечь Пробку от побоев. Сделать его жизнь чуточку светлее.

Старуха медленно вышагивает вдоль конвейерной ленты, оглядывая ящики. Замок следует за ней, как верный сторож.

Она останавливается возле Орешка и берёт один из его коробков, щёлкнув напёрстком. Трясёт, прислушиваясь к деревянному перестуку спичек.

– Маловато, добавить ещё, – рявкает она. И наотмашь ударяет Орешка по затылку. Кусок мела, который лежал у Орешка за ухом, отлетает на пол. – Паренёк ты расторопный, но халтуришь. Прилежнее надо работать.

Внутри у меня холодеет. Я знаю, что такое старухин удар напёрстком. Мы тут все это знаем.

Богги подходит к нам с Пробкой. У него снова дрожат руки.

Я не в силах дышать – от страха, как бы Замок не выдал нас, если видел мой манёвр, но он лишь хмурится.

Старуха хватает чёрно-жёлтый коробок с Пробкиной стороны ящика и трясёт его.

– Прекрасно, – говорит она. Потом открывает, проверяя, все ли спички уложены головками в одну и ту же сторону. – Из тебя выйдет толк.

И кладёт коробок обратно в ящик. Но вдруг её пальцы скрючиваются, как лапки дохлого паука.

– Что это? – шипит Богги, выставив узловатый указательный палец.

Пробка ёжится. Старуха берёт склеенного из спичек солдатика, которого он оставил на рабочем столе.

– Это… это…

– Мы тут НЕ для того, чтобы баловаться! – кричит она, брызжа слюной прямо ему в лицо. – Ты что, возомнил, будто у нас здесь мастерская Санта-Клауса?

Пробка немеет от испуга.

Мы смотрим, как она сминает в ладони спичечного человечка, потом разжимает кулак, и щепки летят на пол, как высохшие листья с деревьев.

– Это я сделал его, мисс Боггет, – тихо говорю я.

– Ты что-то сказал? – Её глаза застилает гнев. Она тянет меня за ухо. – Повтори-ка, я не расслышала.

Холодный железный напёрсток давит всё сильнее, ухо пронзает жгучая боль. Богги поднимает меня с табурета.

– Я сказал, что это я сделал человечка.

Она разжимает пальцы. В ухе бешено пульсирует кровь – как будто моё сердце теперь именно там.

– Марш во двор. Жди меня у стены. Живо!

Прижав к уху ладонь, я быстро выхожу из цеха и не смотрю на испуганные лица Лепестка и остальных ребят. Старуха послала меня на улицу, а это может означать лишь одно: Бездонный колодец. Сироты оттуда не возвращаются.

Я ступаю по голой земле, останавливаюсь возле стены фабрики. Живот скрутило. И жутко даже смотреть на Колодец. Подъёмный кран цепляет своей клешнёй брёвна с телеги и опускает их в прожорливую пасть Машины. Потом взгляд мой падает на крошечный росток, который пробивается между кирпичей. Стебель тонкий, как нитка. С двумя юными зелёными листочками. Только что вылупившийся из семени росток. А ведь я и не подозревал, что здесь может расти хоть что-то. На старом корявом дереве, которое стоит посреди двора, никогда не бывает листьев. И вряд ли те яблоки, что мы получаем два раза в год – когда у нас выходные, – сорваны с него.

Машина снова гудит – значит, проверка окончена; от гула росток трепещет. Закрыв глаза, я прижимаю руку к стене и чувствую, как она дрожит, – от Машины дрожит всё, и дрожь бежит в мои кости.

Открываю глаза и успеваю заметить лёгкий взмах крыла сороки, взлетевшей в воздух. А потом что-то чуть слышно падает на землю, маленькое и невесомое.

Птица – добрая примета. Я озираюсь вокруг, смотрю на небо, но сорока уже исчезла. Затем опускаю взгляд и возле морщинистого дерева вижу жёлудь – как будто бы жёлудь.

Подхожу ближе. Подбираю его с земли – но это, оказывается, вовсе не жёлудь, а колыбелька, искусно вырезанная из дерева, и она лишь похожа на жёлудь.

Внутри – крохотное шерстяное одеяльце, словно кукольное. Под ним кто-то шевелится. У меня перехватывает дыхание, и кажется, земля уплывает из-под ног и мир теряет равновесие. В колыбели – младенец, ростом не больше половины спички, кареглазый малыш с чёрными кудряшками.

Я стою, изумлённо разглядывая его.

Неужели всё это происходит на самом деле?

Рассматриваю кроху поближе: он улыбается, барахтается под своим одеяльцем и размахивает крепкими ручками. «Не может быть, – шепчу я. – Никто не сумел бы сделать такую искусную игрушку…»

Слова застревают у меня в горле, словно кость.

Это не игрушка.

Ребёнок настоящий.

Настоящий и живой, в подгузнике из мха.

Смотрю на шершавый, весь в трещинах Колодец. И плачу затаёнными, невидимыми слезами. К то-то подкинул малыша в Харклайтс точно так же, как когда-то давно подкинули меня.

Хочется успокоить его, сказать, что всё будет хорошо. Но я в этом совсем не уверен.

Со стороны фабрики доносится знакомый стук.

Бумс.

Бамс.

Бумс.

Это Старуха Богги со своей палкой. Шаркает ею и стучит с такой силой, будто отрабатывает удары для наказаний. А вдруг она не швырнёт меня в Колодец? Вдруг вместо этого просто поколотит до полусмерти?

Прячу желудёвую колыбель поглубже в карман рубашки – туда, где лежит мой кусочек мела.

Из чёрной дыры за дверью фабрики показывается Старуха Богги, и у меня холодеет сердце. Она катит на тележке все мои спичечные поделки: башни, домики, большие особняки и гостиницы.

Но откуда она узнала? Замок понятия не имел о них. А остальные сироты, если и видели, как я клею, и раскрыли мой тайник, никогда не выдали бы меня. Здесь не доносят друг на друга – таков закон.

– Похоже, ты трудился на славу не только в цеху. – Старуха говорит почти мягко, даже вкрадчиво, а потом жёстко отчеканивает: – Лепесток мне всё рассказала.

Лепесток.

В это невозможно поверить. И я не верю. Мы ведь друзья. Много месяцев она подбрасывала мне свои упакованные коробки, чтобы я выдерживал проверку и не попадал под горячую руку старухи. Лепесток поддержала меня, когда Кремня швырнули в Колодец, – отдала мне последнюю конфету, которую долго берегла. И мы принесли друг другу клятву: никогда ни о чём не рассказывать Старухе Богги, никогда не возвращаться обратно, если у нас появится дом, и никогда не предавать нашей дружбы.

Наверняка старуха врёт.

– Она всё рассказала мне о твоих выходках.

– Да Лепесток никогда бы…

– Ладно, это был один из твоих приятелей-сироток. Давай сюда ножик и клей.

Я вынимаю из кармана брюк перочинный нож и пузырёк с клеем и отдаю Богги, стараясь унять дрожь в пальцах.

– Простите.

– Вот как, ты просишь прощения. Нехитрое дело – раскаиваться, когда пойман с поличным. Возьми же в толк, что всё это время ты обкрадывал меня. – Старуха поджимает губы. – Тебя даже битьём не перевоспитать. – И она берёт что-то из тележки.

Жестянка с керосином.

– Пожалуйста, – умоляю я, – не жгите их! Я буду укладывать спички в коробки так быстро, как никогда ещё не делал…

Старуха отвинчивает крышку и льёт керосин на домики.

Хлюп.

Хлюп.

Хлюп.

На домики, которые для меня дороже всех сокровищ.

– Куда же ты денешься, известное дело, будешь укладывать проворно, – говорит она с жуткой усмешкой. Поджигает спичку и кидает её на мои постройки. – Спички существуют для того, чтобы жечь. Вот их назначение, – рычит Старуха Богги. – Стой здесь. Любуйся, как твои деревяшки превращаются в пепел, и хорошенько обдумай, что ты натворил. Ну а потом марш на рабочее место.

В ошеломлении я киваю, глядя, как спичечные домики тонут в пламени. Хрупкие стены, треща и посвистывая, скукоживаются – и превращаются в горку раскалённых углей, корявые и сгорбленные спички топорщатся, как рёбра почерневшего скелета.

Думаю о том, удастся ли мне выбраться отсюда и найти новый дом. И отважусь ли смастерить из спичек ещё хоть что-нибудь. Проверяю карман рубашки. По крайней мере, колыбелька с малышом на месте.

Надо показать её Лепестку. Она непременно придумает, как выручить крошку, а вот остальных сирот лучше поостеречься. Лепесток никогда не выдаст меня, это точно. Старуха Богги только клевещет на неё, потому что знает – мы друзья. Хочет отобрать чуть ли не последнее, что у меня осталось, – дружбу.

Шагая через двор, замечаю возле крыльца Царапкину миску, полную молока.

Из газетных статей я когда-то узнал, что малыши пьют молоко. Вынимаю из кармана колыбель: кроха улыбается и смотрит на меня лучистыми глазами.

– Проголодался? – шёпотом спрашиваю я.

Отрываю от своей рубашки лоскуток и обмакиваю в Царапкину миску. Ткань напитывается молоком, и я подношу её к малышу. Не знаю, из любопытства ли, а может, таков природный инстинкт, – он хватает ручками край лоскута и начинает пить. Когда он отпускает, я бережно кладу колыбель обратно в карман. А потом беру кошкину миску и глотаю молоко. И заставляю себя остановиться прежде, чем допью всё до последней капли.

* * *

Остаток дня в цеху тянется бесконечно. Я запихиваю спички в коробки, стараясь не вспоминать, как горели мои домики, и размышляю о том, вправду ли кто-то из сирот донёс на меня. Поглядывая то и дело на своих товарищей, убеждаюсь, что они не виноваты. Отчего-то кажется, что старуха узнала правду не от них.

В голове крутятся мысли, что будет, если Богги отберёт у меня малыша. Неужели накроет его стеклянным колпаком, как того смуглого человечка? Или заточит в клетку, и люди начнут съезжаться отовсюду и платить большие деньги, чтобы подивиться на невиданное существо? Ну а мы, рабочие, вместо спичек будем класть в коробки малюсеньких младенцев – безделушки на продажу. Представляю, на улице целая толпа народу и старухин наждачный голос гремит из громкоговорителя: «Сюда! Скорее сюда! Спешите увидеть самое крошечное дитя в мире!»

Рабочий день на исходе, Машина затихает, и я благодарю небеса за то, что малыш ни разу не расплакался.

– Ты в порядке? – спрашивает Лепесток, когда мы выходим из цеха в коридор. – Она грозилась бросить тебя в Колодец?

– Пока нет.

– Тебе крупно повезло. – Лепесток смотрит на меня чистыми, ясными глазами.

Выждав, когда остальные отойдут подальше, чтобы наш с Лепестком разговор никто не услышал, я говорю:

– Я тут нашёл кое-что. Невероятное. Как в твоих сказках…

– Фитиль, ты о чём?

Я хватаю её за руку.

– Вот именно, как в твоих сказках, где вдруг случаются вещи, которые меняют всё. Но прямо сейчас я не могу показать тебе это. Никто не должен об этом знать.

Лепесток высвобождает руку.

– Ладно, пойду скажу Замку, что тебе нездоровится и нужно проводить тебя в дормиторий. Погоди минутку.

Лепесток возвращается, на её лице – искорка улыбки.

– Замок говорит, отлынивать от ужина не положено, старуха никому не спустит это с рук. Так что на завтрак тебя ждут две порции каши.

Я притворяюсь, будто чувствую себя неважно и меня вот-вот вырвет.

Иду вместе с Лепестком в ванную.

– Ну, что ты там нашёл? Очередного рогатого жука?

Я достаю из кармана колыбельку-жёлудь. Ребёнок не спит и удивлённо смотрит на нас.

От восторга у Лепестка перехватывает дыхание.

– Неужели настоящий?

Я киваю.

– Можно подержать?

Мягко опускаю колыбель в её раскрытую ладонь. Лепесток подносит её к лицу, чтобы разглядеть поближе, и у неё на глазах блестят слёзы.

– Я всегда знала, что невозможное возможно, – шёпотом говорит она.

И это правда. Лепесток действительно верит в чудеса.

Она возвращает мне малыша. От подгузника идёт подозрительный запах. Я проверяю. Так и есть, всё измазано зеленоватыми какашками.

Лепесток морщится и отходит подальше.

– Ох, ну и отвратительно же это.

– Да уж, девчонка, оказывается, шустрая, – отвечаю я. – Давай-ка приведём её в порядок.

Я открываю кран и наполняю водой самое донышко раковины, бережно окунаю кроху и мою её. Такого подгузника из мха мне не сделать, и ничего не остаётся, как оторвать от своей рубашки ещё один лоскуток и обернуть им девочку.

– По крайней мере, до завтра будешь опрятной.

Теперь, когда малышка чистая, Лепесток снова подходит ближе.

– А она ела что-нибудь?

– Я покормил её молоком из Царапкиной миски, которая стоит у крыльца. Ума не приложу, как раздобыть ещё.

У Лепестка загораются глаза.

– Положись на меня, придумаю что-нибудь… Хорошо бы достать ей бутылочку. Наверняка такая найдётся в старухином ящике со всякой всячиной – в том самом, из которого Богги выуживает вещи, чтобы давать нам имена.

Даже вообразить не могу, как нам проскользнуть в старухин кабинет, а потом ещё тайком юркнуть во двор за молоком – непременно кто-нибудь да засечёт. Впрочем, действовать в одиночку всегда сложнее, а так мы с Лепестком будем ухаживать за малышкой вместе. Я рассказываю ей про свои спичечные домики и про то, что меня выдал старухе кто-то из сирот.

– Не представляю, кто бы это мог быть, – говорит Лепесток, явно сомневаясь, что на меня донёс один из наших. – Но я всё равно никому не расскажу о колыбельке. – И она жестом показывает, как запирает рот, а ключик выбрасывает. – Пора бы мне спуститься в столовую, иначе Замок сам нагрянет сюда.

В дормитории никого. Я иду к своему месту возле стены. Надеюсь, мы с Лепестком сможем уберечь девчурку. Но где же уложить её спать?

Может, попробую построить для неё спичечный домик…

– Спасибо, что уберёг дитя, – говорит Папаша Хэрн. – Генна и сама рада бы поблагодарить тебя, однако ж она не говорит.

Генна смотрит на меня и кротко улыбается. Может, она не говорит потому, что с ней стряслась какая-то беда? В Харклайтсе есть несколько сирот, которые молчат и за всё время не проронили ни слова.

– Там, во дворе, мы видели, как ты поднял колыбель с земли, – продолжает Папаша Хэрн. – Но держались в сторонке, потому что пришла твоя мама.

– Она мне не мама, – отвечаю я.

– В общем, мы хотим отблагодарить тебя. Скажи только, чем помочь тебе здесь, в твоём доме.

– Тут не мой дом. Это сиротский приют.

Папаша Хэрн недоумённо моргает и потирает подбородок. Кажется, он не знает, что такое приют, и не возьмёт в толк – повезло мне или не очень.

Нисса смотрит на меня во все глаза.

– Где же тогда твой дом, если не здесь? – удивляется она.

– У меня нет дома. Вот я и живу в приюте. Это такое место для брошенных детей. – И говорю, глядя на Генну: – Я думал, малышку тоже сюда подбросили.

Человечки в ужасе таращатся на меня.

– Нет-нет, – заверяет Папаша Хэрн. – Никто не бросал её нарочно. Эльфы никогда так не поступают. Это сорока утащила колыбель, вот и…

– А кто такие эльфы?

– Это мы, народ лесной. Эльфы похожи на людей, только в сердце у них живёт лес. – Слова замирают у Папаши Хэрна на губах, когда он видит спящих на полу ребят. Потом он пристально смотрит на меня. – Так или иначе, мы должны отплатить тебе добром, ведь ты сберёг Тийю…

– А что, если нам взять его к себе? – предлагает Нисса.

Вздёрнув брови, Папаша Хэрн задумывается.

– Именно об этом я и размышлял, – улыбается он. Внутри у меня всё трепещет от слов «взять его к себе». Но я стараюсь унять это чувство и не грезить понапрасну. Зачем мечтать, если вдруг эльфы не согласятся увести меня в свой мир?

– Да разве ж я вам нужен? Ясное дело, я только помешаю вам. Я ведь такой огромный.

– Наш Мирный лес примет всех, и неважно, какого ты роста, – говорит Папаша Хэрн с теплотой в голосе. – Правда-правда, – уверяет Нисса. Я смотрю на эльфов. Мама с дочкой, папа с дочкой. Семья. Именно о ней я всегда мечтал. И может быть, это моя единственная в жизни возможность найти дом. Вспоминаются слова Лепестка: Пользуйся шансом, если он дается тебе.

Крадусь на цыпочках к Лепестку и мягко касаюсь её плеча. Она просыпается. Изумлённо смотрит на эльфов. Я веду её к подоконнику и говорю человечкам:

– Это Лепесток. Она помогала мне с малышкой. Можно взять её с собой тоже?

– Конечно, – отвечает Папаша Хэрн.

Нисса улыбается, готовая захлопать в ладоши.

– Куда вы собрались? – спрашивает Лепесток.

– У нас будет новый дом, – шёпотом отвечаю я.

Даже не верится, что я произношу эти слова. Мы наконец выберемся отсюда.

Лепесток задумывается. Её глаза сверкают от счастья.

– А остальные? Им тоже можно с нами?

Оглядываю дормиторий. Мои товарищи спят, некоторых обнимают нарисованные мелом родители. Чувствую укол совести за то, что бросаю их.

Папаша Хэрн почёсывает затылок.

– Я бы с радостью взял их с собой. Но что скажет та женщина? Та, которая тебе не мама? Разве она отпустит их? Вряд ли нам удастся вывести всех отсюда так, чтобы она не заметила.

– Не удастся, – соглашаюсь я. – Если она поймает нас, всех накажут.

Лепесток оглядывается.

– Наверное, нам лучше никого больше не звать… Слишком рискованно.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Это наша единственная возможность сбежать отсюда.

Лепесток кивает и делает глубокий вдох.

– Ладно, так и быть.

Папаша Хэрн улыбается.

– Значит, решено. Правда, наша верёвка из листьев вряд ли удержит вас. Найдётся что-нибудь покрепче?

При мысли, что придётся вылезать в окно – а до земли ведь невероятно далеко, ничего не стоит сорваться и упасть, – страх пробирает меня до костей.

– Но я ведь… не умею лазать по верёвкам, – бормочу я.

– Можем спуститься по главной лестнице, – говорит Лепесток.

– Отлично, – отвечает Папаша Хэрн. – Ждём вас снаружи вон у того старого дерева. – И, наверное, оттого, что я выгляжу встревоженным или испуганным, а может, то и другое, он прибавляет: – Да не волнуйся ты, через стену перелезать не придётся.

Мы с Лепестком знаем каждую половицу на главной лестнице – где она скрипит. Этой хитрости обучил нас Кремень, прежде чем Старуха Богги бросила его в Бездонный колодец – за то, что Кремень стащил и спрятал её железный напёрсток. Меня пришпоривает дух приключений, и вдруг становится так радостно, хоть и волнительно красться по лестнице, ступая сквозь лунный свет и густые тени.

Даже не верится, что ещё чуть-чуть – и мы на свободе.

Никогда не возвращайся, если найдёшь дом.

Так мы с Лепестком клялись друг другу. И я не смел надеяться, что мы найдём его вместе.

Интересно, неужели эльфы знают тайный подземный ход, который проходит под стеной и ведёт из двора в лес? Или, может, есть какая-то секретная дверь, как в сказках Лепестка?

Скрииип.

Подо мной стонет ступенька, я вздрагиваю.

– Эй, не зевай там, – шёпотом остерегает Лепесток. – Ещё один скрипучий шаг, и нас засекут.

Но лестница коварна. Она будто нарочно подставляет под ноги свои самые звучные места, и штука в том, что стоит только наступить…

Скриип.

…и ошибку уже не исправишь. Ступенька проскрипела, и ничего тут не поделаешь.

Мы с Лепестком замираем, прислушиваясь к тиканью старинных часов, которые отмеряют минуты, отпущенные нам на побег.

Вроде бы всё тихо.

Дальше мы спускаемся совсем медленно и ещё осторожнее ступаем на каждую половицу.

Преодолев наконец лестницу, надеваем ботинки и крадёмся по каменному полу холла. Бесшумно двигаемся к комнате Старухи Богги, где она спит в кресле с высокой спинкой. Нужно раздобыть ключи от входной двери. Она, конечно же, заперта. Не на один или два замка, а на двадцать шесть. И к ним – двадцать шесть разных ключей.

Дверь старухиной комнаты приоткрыта. Вдохнув поглубже, я толкаю её. Раньше я никогда здесь не был. По стенам скачут рыжие отблески догорающих углей, которые потрескивают за каминной решёткой. Возле огромного камина чернеют контуры старухиного глубокого кресла.

Идём на цыпочках сквозь полумрак комнаты мимо граммофона и большого шкафа с панелями из проволочной сетки. Старуха спит, сидя прямо, как жердь. Волосы по-прежнему собраны в тугой пучок, но вместо всегдашнего жакета на ней домашний халат. Царапка дремлет на коленях хозяйки.

Не сдержав любопытства, мы с Лепестком смотрим на правую руку Богги. Железный напёрсток, как всегда, на пальце.

Ищем ключи. Лепесток рыскает по секретеру, я обследую стол рядом со старухиным креслом. На нём стопка журналов «Машинариум» и пузырёк со снотворным.

Связки ключей нигде нет. Впрочем, я догадываюсь…

Затаив дыхание, опускаю руку в карман старухиного халата. Богги шевелится и ёрзает в кресле.

Мы цепенеем.

Царапка спрыгивает с её колен и ныряет в темноту.

Кажется, старуха сейчас проснётся и схватит меня за руку – но нет, она просто вздыхает, а потом снова начинает дышать размеренно и сонно. Придя в себя, я осторожно вынимаю руку из её кармана и проверяю в другом. Однако и там ключей нет. Только несколько серебряных крон и шестипенсовых монет, конфета, вся облепленная пылью, да шпильки для волос.

Мы продолжаем поиски. Лепесток обследует книжный шкаф. На стене висит старухин арбалет. Рядом, над камином, её драгоценное двуствольное ружьё. Богги старательно чистит его и смазывает: ружьё всегда должно быть наготове, чтобы палить по птицам, которые прилетают во двор или садятся на крышу. Я пробираюсь к каминной полке. Но, так и не дойдя до неё, наступаю на что-то мягкое.

Раздаётся жуткий вопль, и я понимаю, что наткнулся в темноте на Царапку.

Старуха Богги просыпается. Её колючие серые глаза впиваются в меня, потом в Лепестка.

– ДА ЧТО ВЫ ТУТ ТВОРИТЕ? – ревёт она.

Мы бросаемся к двери. Оборачиваемся и видим, как старуха встаёт с кресла. В холле я отдёргиваю занавески на окнах рядом со входной дверью, оторопело ищу ключи. Но и там их нет.

– НИКОМУ не удрать от меня! – в бешенстве кричит Старуха Богги. И с порога комнаты целится в нас из ружья.

Мы отскакиваем в сторону. Глухой щелчок. Окно за моей спиной разбивается вдребезги.

Не размышляя вовсе, я срываю занавеску с карниза и, прикрыв ею острые края разбитого стекла, выскакиваю наружу. Лепесток лезет вслед за мной.

Спрыгиваем на землю и бежим прочь что есть духу. Эльфы ждут неподалёку от старого дерева, почти посреди двора, залитого лунным светом. И кажется, они в ужасе. Малышка в колыбели надрывается от плача. Похоже, ещё никогда в жизни они не слышали ружейных выстрелов.

Скорее всего, старуха промахнулась лишь спросонья. Иначе дело могло обернуться для нас совсем иначе.

– Спасайтесь! – кричу я эльфам.

– Она уже близко! – волнуется Лепесток. Опомнившись, эльфы спешат к кованым железным воротам и проскальзывают между прутьев.

Я пытаюсь открыть их, но они заперты. Ворота на замке всегда, если только в приюте не ждут какую-нибудь доставку.

Ещё один глухой щелчок.

Пуля взбивает сухую землю рядом с моей ногой, поднимая в ночной воздух фонтан пыли.

Мы в растерянности. Мчимся к единственному во дворе укрытию, которое может на время спасти нас от старухиного ружья, – к корявому дереву.

– А ну выходите, бесстыжие оборванцы! – хрипит Старуха Богги. – Знаю ведь, что вы там.

Выглядываю, чтобы понять, где она сейчас, но в этот момент Богги снова стреляет. Пуля свистит возле моего уха.

Смотрю на эльфов: они стоят за воротами. Папаша Хэрн, Нисса и Генна, которая успокаивает малышку. Они тревожно переглядываются, словно никак не могут решить, стоит ли ждать нас или лучше поскорее бежать прочь.

– Не уходите, – говорю я тихо. И надежда на дом начинает гаснуть. Что, если эльфы вовсе не собирались принимать нас в свою семью, когда звали жить в лесу?

Перевожу взгляд на шершавое дерево – согбенное, точно человек с больной спиной. Забраться-то на него легко – будь я мастер лазать по деревьям, – только вот от старухиных пуль это не спасёт. Богги метко попадает в голубей, присевших на крышу, и уж тем более не промахнётся, стреляя по нам, если мы вскарабкаемся на дерево.

Оглядываюсь на ворота. Эльфы исчезли.

– Мы пропали, – всхлипывает Лепесток.

У меня сжимается сердце. Теперь всему конец, однако же ничего удивительного в том, что крохотные человечки ушли. Ещё ни одному сироте из Харклайтса не удавалось найти дом – с какой же стати мы решили, будто нам повезёт?

Звон бьющегося стекла.

Осторожно высовываюсь из-за дерева.

Прикладом старуха сбивает с оконной рамы острые осколки. Вылезает наружу и шагает через двор. Гремя напёрстком, перезаряжает ружьё. Никогда прежде я не видел её в таком гневе. Взбешённая, она либо схватит нас, либо пристрелит. Спрятаться некуда, можно лишь бегать вокруг корявого дерева.

Она всё ближе. Чувствую, как у меня дрожат ноги. Лепесток крепко хватает меня за руку. Прижимаюсь спиной к заскорузлому стволу. Пути только два – либо укрываться до тех пор, пока она нас не поймает, либо сдаться самим.

И я уже готов выйти с поднятыми руками, когда дерево вдруг начинает скрипеть и охать. Как будто вот-вот рухнет на землю. А может, оно упадёт прямо на Старуху Богги и вдавит её в землю?

Осев, поднимаю голову и вижу нечто изумительное. Вокруг дерева вьются мерцающие зелёные огоньки, и в этом свечении волнами перекатываются серебристые сполохи, как будто северное сияние окутало ветви. Ручеёк волшебного света, петляя, бежит к воротам. Там стоит Папаша Хэрн и держит в руке хворостинку, на кончике которой пляшут зелёные искры.

В ошеломлении я смотрю на него. – Вот оно, чудо, – говорит Лепесток, и в её голосе расцветает счастье.

Я никогда не верил в чудеса. Так, как в них верила Лепесток, – по-настоящему. Мне всегда казалось, истории о невероятном – просто россказни, небылицы, уловки, чтобы заманить тебя на крючок. Но перед нами – взаправдашнее чудо, волшебство творится прямо здесь и сейчас.

Иссохшее кривое дерево, всколыхнувшись, дрожит. Нет, оно не падает. С ним происходит что-то необычайное. Сутулый ствол становится толще, а две могучие ветви делаются всё длиннее, пока наконец не касаются земли, превратившись в крепкие копыта.

Потрясённые, мы с Лепестком наблюдаем. Узловатые корни, скрюченные у подножия ствола, теперь тоже копыта, а верхние ветки – рога. Дерево преображается, становясь живым существом из кручёных корней, ветвей и морщинистой коры.

Перед нами олень. Дерево-олень. Величаво, со скрипом он поднимает свою деревянную голову – как раз тогда, когда старуха снова наводит на нас двуствольное ружьё.

– Чудесно, – отвечаю я. И сгребаю ладонью себе в рот кусочки грибов с яйцом. Неведомые, яркие вкусы пляшут на языке, и от удовольствия я закрываю глаза. Медленно жую, затем глотаю. Просто дивно, под стать заманчивому запаху. Впрочем, это даже лучше, чем запах.

– Хочешь добавки?

Я с нетерпением киваю.

– Финн, Нисса, – зовёт Матушка Хэрн. – Сходите-ка в кладовую и принесите ещё сушёных грибов и хлеба.

– Сколько? – спрашивает Финн.

– Всё. Привезите на тележке.

На миг Финн и Нисса замирают в оцепенении, но потом улыбаются.

Вскоре они возвращаются. Тележка, которую смастерили из дерева и старых швейных катушек, доверху нагружена буханками хлеба размером с колыбельку Тийи.

– Угощайся, – говорит мне Матушка Хэрн, – ешь вдоволь, не стесняйся.

Я беру семь буханочек и ем – не спеша, чтобы не упустить ни одной частички вкуса. Хлеб настолько прекрасен, что я с готовностью опустошил бы всю тележку, но мне совестно лишать эльфов их запасов.

Доедаю и корочкой собираю с плоского камня последние капельки грибной подливки.

Разинув рот, Нисса смотрит на мою пустую тарелку.

– Ты всё ещё не наелся. Они что, не кормили тебя там?

– Кормили, но не так, – отвечаю я с набитым ртом, стараясь не выронить ни крошки. Проглотив, чувствую, как по нёбу расплывается вкус грибов, яиц и хлеба. Каша на воде с каплей старухиной микстуры давали моему телу все необходимые питательные вещества, минералы и прочее, но всё-таки приютская пища не заменит настоящей еды.

– Нокс не хочет, чтобы ты нёс его, – говорит Папаша Хэрн, устраиваясь у меня на ладони. – К лесным духам он отправится сам.

И указывает мне на сарайчик, который примостился у подножия дуба, в сплетении корней – я не заметил его ночью. Там, под покатой крышей из коры, сидит чёрный дрозд с деревянным седлом на спине. Нокс взбирается на него и берёт поводья. Дрозд выходит и, расправив крылья, взлетает.

– Ну а ты ступай по тропинке, что вьётся вон там, – говорит мне Папаша Хэрн. – Не сворачивай.

– Ночью мы ведь ехали по такой же, да?

– Ага. Эту мы зовём Лисья тропа.

Сходим с поляны и углубляемся в лес. Вдоль кромки тропы сквозь покрывало сухой листвы пробиваются зелёные травинки. Со всех сторон нас обступают деревья-великаны – должно быть, Папаше Хэрну они кажутся невообразимо высокими. Листья на ветках ещё не показались, но я уже представляю, как чудесно они зеленеют и перекатываются на ветру, а солнце подмигивает, заглядывая в чащу через прорехи в кронах. Интересно, растут ли здесь цветущие вишни? Никогда их не видел, но в сказках Лепестка они есть всегда. Она говорит, вишнёвые цветки – словно нежные облака, а ягоды – сладкие-сладкие.

Вокруг тишь, если не считать птичьего щебета. Повсюду разлит покой. И нет никаких часов, которые строго отсчитывают минуты. Нет рёва и скрежета Машины.

По пути Папаша Хэрн болтает обо всём. Растолковывает мне, как пчёлы делают мёд, рассказывает о жёлтых примулах – первых весенних цветах, и о том, как его отец сплавлялся на лодке по ручью. Я несу его так, как носят свечу, и он сидит на моём кулаке, точно на табурете. В конце концов у меня затекает рука, и я пересаживаю Папашу Хэрна в карман рубашки, прямо у сердца, которое бьётся горячо и быстро.

Спустя минут двадцать мы подходим к вековому ясеню с раскидистой кроной. Он гораздо выше деревьев, которые растут поблизости, да и тех, что на Дубовой поляне, с домиками эльфов.

– Вот мы и на месте. Это – Волшебное Дерево, – говорит Папаша Хэрн. – Лесные духи живут здесь.

В ясене – дупло, кое-где кора отошла и ствол обнажился, у основания дерева большая, мне по колено, расщелина. Чёрный дрозд Нокса сидит на мшистом выступе корня.

Там, где на дереве нет коры, голый ствол испещрён странными рисунками. Полосы, узоры, загогулины.

– Это древесные черви творят, – объясняет Папаша Хэрн.

Опускаю его на землю, и он шагает внутрь ясеня сквозь щель – для него это, наверное, как огромная пещера. Исчезает внутри. Встав на колени, я пытаюсь заглянуть туда.

Оказывается, внутри совсем не пусто! В проходе, где скрылся Папаша Хэрн, виднеется комната. Там постелен тканый коврик, и на нём стоит низкий деревянный стол. Рядом – конструкция из бумаги со множеством ячеек. В некоторых лежат сухие цветы и какие-то свитки, другие заполнены мелкими камешками. Есть и полка на одной из стен. Над ней – каракули червей, как снаружи на ясене. Древоточцы изобразили лесовика в венке из плюща, папоротника и сухих веточек. Вокруг него – заросли, а ещё птицы и звери. На картинку падает свет, который пробивается через широкое отверстие высоко в стволе.

Нокс сидит на полу, скрестив ноги. Взглянув на нас с Папашей Хэрном, говорит:

– Приплелись наконец.

Здесь пахнет деревом и опавшей листвой.

– Заходи же, Фитиль, – зовёт Папаша Хэрн.

Совсем рядом со мной как будто бы вспыхивает искра. Тут кто-то есть, хотя никого не видно.

Встаю на четвереньки и лезу в расщелину. Такую тесную, что её края скребут спину и я едва протискиваюсь. Внутри хватает места, чтобы расправить плечи. Осторожно, чтобы не раздавить эльфов, сажусь на пол. Запрокинув голову, смотрю вверх, на высокий свод с деревянными сталактитами и семейством летучих шей – они дремлют вниз головой, уцепившись лапками за наросты, а их крылья похожи на сложенные зонтики.

На полке шестиугольное зелёное стёклышко.

– Сюда мы приходим за советом лесных духов. Они – наши наставники.

Снова поднимаю взгляд на летучих мышей и шёпотом спрашиваю:

– Лесные духи – это они, да?

Папаша Хэрн берёт с полки зелёное стекло. В его руках оно как большой поднос.

– Ну-ка посмотри сквозь него, – говорит он мне.

Я прикладываю стёклышко к глазу и подскакиваю от изумления, ударяясь затылком о деревянный сталактит.

Оказывается, мы не одни. Три крылатых существа, чуть меньше Папаши Хэрна, покачиваются в воздухе прямо передо мной.

– Вот они, лесные духи, – произносит Папаша Хэрн.

Я стукнулся головой так больно, что на глазах выступили слёзы, смотрю на существ затуманенным взором. Лесные духи – полупрозрачные, голубовато-зелёные, стройные и хрупкие, с тёмно-зелёными волосами и крылышками, как у стрекоз. Потрясённый, я наблюдаю за ними. Вот бы Лепесток тоже это видела.

Они заговаривают, и их звонко-серебристые голоса струятся, как чистый ручей:

– Папаша Хэрн, приветствуем тебя… А это кто?

Голоса духов сплетаются, словно говорят не трое существ, а одно.

– Меня зовут Фитиль. – На затылке набухает огромная шишка, да так стремительно и жгуче, что дыхание перехватывает.

Нокс откашливается.

– Ночью Папаша Хэрн подобрал этого мальчика и привёл его из людского мира сюда, чтобы жить с нами.

– Человеческий ребёнок… среди эльфов… – Духи улыбаются и многозначительно переглядываются. Знать бы только, что означают взгляды, которыми они обмениваются друг с другом. Похоже, Папаша Хэрн с Ноксом тоже не возьмут в толк, к чему клонят духи.

– А пришли мы сюда, чтобы спросить, как нам быть с Фитилём, – говорит наконец Папаша Хэрн. – Нокс думает, от людей сплошные напасти и разрушения. Нужен ваш совет: остаться ли Фитилю жить с нами.

– Не каждый человек приносит беды… люди – они как палка о двух концах… и создатели, и разрушители…

Крепко зажмурившись, вспоминаю свои спичечные домики. А потом Старуху Богги – как она сожгла их дотла.

– Пока неясно, принесёт ли вам мальчик добро или беду… ему самому предстоит выбрать, каким путём следовать… равно как и вам придётся решать самим…

Открываю глаза. Духи колышутся прямо перед моим лицом, пристально вглядываясь.

– Делая выбор… мы становимся теми… кто мы есть…

Значит, вот их ответ?

Папаша Хэрн в раздумьях потирает подбородок.

– Ладно, дадим ему шанс.

Накатывает волна радости. От счастья хочется смеяться, но я сдерживаюсь.

Нокс что-то бубнит себе под нос. Потом встаёт и уходит.

Впрочем, его ворчание ничуть не омрачает моих чувств.

– Я, конечно, великан среди вас, – говорю я Папаше Хэрну, – но мне так хочется жить с эльфами и сродниться с лесом. Хочется помогать вам и познавать волшебство.

Духи грациозно парят в воздухе, и их переливчатые голоса звучат как песня:

– Лесное волшебство… это сила… она наполняет жизнью всё…

Перед глазами встаёт картинка иссохшей, измученной земли Харклайтса. Неудивительно, что волшебство обходило стороной это гиблое и пропащее место.

Гоню это воспоминание прочь, пусть уходит.

– Кстати, нет ли у вас учебников – ну, книжек с заклинаниями всякими? – спрашиваю я лесных духов. – Чтобы освоить все эти премудрости.

Духи опускаются ниже. Вьются вокруг нас.

– Природе не нужны книги… всего лишь веточка… на которой собрана твоя сила…

Интересно, есть ли какое-нибудь волшебство, способное уменьшить меня до эльфийских размеров?

– А можно превращать большое – в маленькое? – спрашиваю я.

Папаша Хэрн хмурится:

– Нет. Но тебе и не надо становиться маленьким. Как я уже сказал, лес принимает под свой кров существ любого роста.

– Верно, верно… любого роста… до свиданья, Фитиль…

Папаша Хэрн благодарит духов. Они парят всё выше и взмывают к самому своду. Ещё некоторое время мы сидим молча. Взглянув на расщелину, сквозь которую мы забрались, я спрашиваю:

– А как быть с Ноксом?

– Не тревожься. Просто он не доверяет людям, вот и всё. С давних пор он такой, но как знать – может, в один прекрасный день всё переменится.

А вдруг не переменится?

– Вы – Хранители Леса?

Папаша Хэрн встряхивает своим плащом.

– Именно. Мы – те, кто носит вот такие зелёные плащи. Заботимся о лесе. Охраняем его, бережём, следим, чтобы всё было в порядке. Природа заботится о нас, даёт пищу, воду и кров. По закону справедливости мы тоже должны хранить её и опекать, верно? Пусть эльфийский народ и низковат росточком, но даже совершая малые дела, можно изменить мир, сделать его светлее.

– А зачем вам плащи?

– Плащ – это знак того, что мы храним лес. Плащ вроде как покров над лесом – то есть здешний мир под нашей защитой.

– Сколько же вас, Хранителей?

– Трое. Нокс, Генна да я. Остальные эльфы – Хранители Очага, они блюдут наш дом. Запасают еду на зиму: эти припасы могут пригодиться, если кто-то из животных голодает. Тогда эльфы подкармливают их. В дело идут, прежде всего, орехи и всякие сушёные плоды.

Наконец малыши наелись. Протягиваю к ним руку раскрытой ладонью кверху, и один из барсучат несмело нюхает её.

– Это всё часть наших эльфийских обычаев, – продолжает Папаша Хэрн. – Те обычаи важно хранить, почитать и уважать, быть им верным, беречь традиции леса.

Зверята тыкаются мордочками мне в ладонь.

– Эге, смотри-ка, а ты хорошо ладишь с животными, – говорит Папаша Хэрн. – У тебя есть чутьё, ты на одной волне с природой.

Шёрстка у зверят мягкая, гладкая и приятно щекочет мне пальцы. Неужели я понравился крохам потому, что они догадались: у меня тоже нет родителей и я знаю, каково это – быть сиротой?

– А из тебя, пожалуй, мог бы выйти настоящий Хранитель Леса, у тебя есть задатки, Фитиль. – Папаша Хэрн гладит барсучат и лисёнка. – Им нравится, когда чешут животик, – добавляет он. Те, перевернувшись на спины, катаются по траве, барахтаются.

Мы вместе гладим их по пушистым животам, Папаша Хэрн улыбается.

И на сердце у меня легко-легко.

– Если хочешь стать Хранителем, то перво-наперво нужно усвоить Закон Леса. Это два нерушимых правила. – И Папаша Хэрн загибает пальцы на своей крошечной руке. – Правило первое: защищай лес. Это значит, следи за тем, чтобы никому и ничему не причинялся вред. Опекай больных зверей и птиц, пересаживай молодые деревца туда, где побольше солнышка и соседние деревья не стесняют их роста, – чтобы саженцы набрались сил. И второе правило: не губи ничего живого. То есть не ломай ветки, не убивай никого. Вот в чём суть. Видишь, правил только два, но они охватывают всё, касаются каждой частички того, что нас окружает.

При мысли о том, как Старуха Богги избавлялась от сирот, которые не подчинялись её правилам, меня пробирает озноб. Встряхнув головой, я стараюсь прогнать эти воспоминания и думать о чём-то другом, собрать всё внимание на своём новом волшебном доме.

– А вы всегда передвигаетесь на оленях, созданных из деревьев?

– Вовсе нет.

– Наверное, дойти куда-то пешком – целая вечность для эльфов.

– Вот именно. Но в один прекрасный день из мира людей является мальчик и носит нас. – Папаша Хэрн смеётся. – Шучу я. Мы обычно седлаем птиц или садимся на спины к лисам и барсукам, но с тобой, конечно, гораздо проще договориться.

Забавно. Но потом я вспоминаю, что некоторые животные очень большие в сравнении с эльфами, и понимаю, что иметь с ними дело может быть опасным для этого народа.

– А все лесные звери вам друзья?

Папаша Хэрн опускает глаза. Его широкая улыбка меркнет, и на него как будто набегает тоска.

– Да, все-все. – Но голос у Папаши Хэрна напряжённый. Неужто он скрывает что-то? Хотя я даже ума не приложу что.

Потом, откашлявшись, говорит:

– Вообще-то нам уже пора.

– Куда? – Беру эльфа на ладонь и ещё раз напоследок глажу зверят.

– Пойдём знакомиться с лесом дальше.

Я шагаю по тропинке, а потом, словно вброд, – через заросли багрово-рыжего и бурого папоротника.

Останавливаюсь и подбираю с земли какой-то камешек. Плоский, прямоугольный, напоминает кусочек головоломки. Тут же замечаю на дорожке выемку такой формы. Кладу камень на это место – подходит точь-в-точь.

Лесная тишина завораживает. Здесь не как в приюте, где круглые дни грохотала Машина. Но всё-таки слышу, что-то гудит. Озираюсь вокруг, пытаясь понять, откуда идёт гул.

– Ты чего? – спрашивает Папаша Хэрн.

– Гудит что-то.

– Это пчёлы, – отвечает он. – Ты раньше видел пчёл?

Мотаю головой. Разве что на фотографиях в газетах.

– Значит, пора с ними познакомиться. – И Папаша Хэрн дёргает меня за палец. – Поворачивай обратно, меняем маршрут. Любишь высоту? Нужно будет залезть на дерево.

Высота всегда наводила на меня ужас. В приюте я часто просыпался по ночам весь в поту. Снились жуткие сны, как я падаю, и падаю, и падаю сквозь Колодец без дна. Туда, где пропали Кремень, и Трещотка, и ещё многие другие. Вечное падение, которому нет конца.

Но нельзя ведь опозориться перед Папашей Хэрном, причём в первый же день. Ему-то самому, ясное дело, высота нипочём – так смело путешествует он по лесу у меня на ладони. Наверное, это всё равно что стоять на крыше дома или на носу корабля, рассекающего волны.

Вот мы у дерева, и я должен вскарабкаться на него. Нас обволакивает громкое жужжание. Запрокинув голову, вижу среди ветвей какой-то шар, похожий на большущий орех. Он висит так высоко, что меня одолевает страх.

Ощупываю шершавый ствол мокрыми от пота ладонями.

– Вряд ли мне удастся залезть. Я как-то не слишком люблю высоту.

– Ну да ладно, – говорит Папаша Хэрн. – Попробуем в другой раз.

И хотя мои слова совсем не огорчают Папашу Хэрна, я чувствую себя непутёвым и никчёмным, как отсыревшая спичка.

– Тогда поворачиваем домой, к нашей Дубовой поляне, у меня дела есть. Ну а ты можешь тем временем поиграть с Ниссой, Линденом и Тиггсом.

Поиграть. Чудно́. Насколько я знаю, детям обычно нравится играть, но что это такое – мне остаётся лишь гадать, ведь в Харклайтсе игры были под запретом. Нам разрешалось только тихонько сидеть во дворе и на полу дормитория, или слушать сказки Лепестка, или рисовать мелом.

По пути домой нам встречаются дикие куры – вороша клювами сухую листву, они выискивают что-то.

– Добывают себе зёрнышки и насекомых, – объясняет Папаша Хэрн.

Выше, на безлистых ветках, – гнёзда, вроде тех, в каких живут эльфы. Дюжины гнёзд. Уже от мысли, до чего они высоко, у меня ноет тело. Спрашиваю Папашу Хэрна: а что, там устроилось другое племя эльфов?

Он долго смотрит на меня каким-то странным взглядом. Ослабляет застёжку плаща, чтоб вдохнуть.

– Хмм… Омела это. Она живёт прямо на дереве, вросла в него так, как мы вросли в лес.

Возникает ощущение, будто Папаша Хэрн что-то недоговаривает, замалчивает.

Он снова поправляет застёжку и глядит куда-то в сторону, избегая встречаться со мной глазами.

Странно. Хочется спросить его, всё ли в порядке, но я боюсь оплошать. Поэтому проглатываю вопрос, который уже готов сорваться с языка.

Возвращаемся на Дубовую поляну. Несколько эльфов поливают из напёрстков лоскуты ткани, на которых растёт мох. Другие, ловко орудуя пилками для ногтей и маленькими лезвиями с костяными рукоятками, вырезают из дерева разную утварь.

Матушка Хэрн с Финном заняты стряпнёй. Нисса помогает им, но как только Папаша Хэрн что-то шепчет ей на ухо, она радостно откладывает все свои крошечные кухонные принадлежности и спешит ко мне.

– Какие игры ты знаешь? – спрашивает она. – У нас тут полно семян-вертолётиков. Умеешь запускать их, чтоб кружились?

Я почёсываю затылок.

– В Харклайтсе нам не разрешали играть.

– Ого. – Нисса явно разочарована.

– Мм… звери, которых мы видели сегодня, просто чудесные.

У Ниссы загораются глаза.

– Тогда можно пойти посмотреть на лягушачий нерест, – предлагает она. – Он уже начался. Значит, весна на пороге.

– Лягушачий… что?

– Нерест. Ну, икру они мечут. – Нисса оглядывается на Линдена и Тиггса. – Тех двоих тоже надо позвать с собой.

Наблюдаю за этими эльфийскими ребятишками: они играют в догонялки, бегая друг за другом вокруг улиток. Линден едва доходит Ниссе до плеча, а Тиггс и того меньше. Улитки, чьи рожки почти вровень с макушкой Тиггса, медленно и вяло ползают, оставляя за собой широкие склизкие полосы. Малыши стараются не угодить туда ногами.

– Отлично, давай, – отвечаю я Ниссе.

– Эй, пойдёмте с нами, – зовёт она Линдена и Тиггса. – Мы на Олений пруд!

Мальчуганы замирают. Тиггс хнычет:

– А я хочу играть здесь, со своими улитками!

– Поиграть можно и потом, никуда твои улитки не денутся, – спокойно уверяет Нисса.

Перепрыгнув через скользкий след, Линден подбегает к Ниссе. Тиггс поднимает что-то с земли и плетётся вслед за братом. Встаёт в сторонке и внимательно разглядывает меня – смотрит во все глаза.

– Шустрик тоже с нами, – говорит он.

– Шустрик – это его игрушечный бельчонок, – объясняет Линден, опережая мой вопрос. – Он всегда с ним.

– Я хотел сам рассказать ему про Шустрика! – Тиггс барабанит кулачками по брату, а потом показывает мне крохотного деревянного бельчонка. – А давай ты понесёшь нас на ладони, как Папашу Хэрна?

– Если тебе не тяжело, конечно, – добавляет Линден. Я опускаю ладонь к земле и бережно сажаю ребятню.

– Ух ты, так у тебя есть пуговицы! – Тиггс в восторге. – Мама достаёт их где-то для меня. Я собираю пуговицы – это настоящее сокровище.

– Где же она умудряется добыть их?

Тиггс пожимает плечами:

– Почём я знаю.

– Далеко ли собрались? – окликает нас Матушка Хэрн.

– На Олений пруд, – отвечает Нисса, глядя на неё с высоты моей ладони.

Матушка Хэрн хмурится и скрещивает руки на груди.

– Вы же обещались играть только тут, поблизости. Нисса огорчается.

– Но мама, это ведь совсем недалеко. Фитиль хотел посмотреть на нерест лягушек. Он такого никогда в жизни не видал.

Матушка Хэрн задумывается. Наконец морщинка у неё на лбу разглаживается.

– Ладно, – соглашается она. – Только осторожнее, и чтоб до захода солнца были дома.

– Ага! – хором отвечают эльфийские ребятишки.

– К рогатке не притрагивайся, Нисса, – предупреждает Папаша Хэрн. – И следите с Фитилём за малышами.

Нисса кивает.

– Не волнуйтесь, – говорю я. – Всё будет в порядке. Дойдя до опушки, мы шагаем на юг по узкой, едва приметной тропке, которая вьётся, как ниточка. По пути Нисса и Линден свистят, точь-в-точь как птицы, и целая стайка воробьёв слетает к нам с деревьев. Я тоже пробую свистеть, но у меня не выходит. И у Тиггса тоже.

Олений пруд оказывается недалеко. Вода – тёмная и гладкая, словно зеркало, вобравшее в себя отражения голых ветвей, неба и облаков. Возле берега – целая россыпь кувшинок и какой-то неказистый влажный сгусток.

– Это лягушачья икра! – объясняет Нисса.

Аккуратно спускаю ребятню на землю, и они мчатся к самой кромке воды.

– Да тут сотни икринок, – говорит Тиггс.

– Точно. Сотни, так и есть, – подхватывает Линден.

– Совсем скоро вылупятся головастики, – продолжает Нисса. – А потом они превратятся в деток с хвостиками. Так здорово наблюдать всё это. Пока лягушата растут, они всё время меняются.

– Скорей бы они стали взрослыми. – И Тиггс хлопает в ладоши. – Тогда будем играть в прыг-скок!

Я ложусь на живот и как можно ближе придвигаюсь к воде, чтобы хорошенько разглядеть икринки. До чего же они красивые – почти прозрачные, глянцевитые шарики, похожие на ягоды с крапинками чёрных семян посерёдке. Тянусь к ним, чтобы потрогать – да они, вот дела, липкие, – и вынимаю руку из воды. От капелек, упавших с пальцев, по поверхности разбегаются круги, растягиваются, расходятся всё шире.

Чуть погодя из зарослей тростника показываются двое жучков на тонких ножках и скользят по глади пруда к нам.

– Водомерки, – сообщает Нисса.

– Ого, они ползут прямо по воде, – удивляюсь я.

– Скользят, – уточняет она. – Потрясающе, а?

Я улыбаюсь:

– Здесь всё потрясающе.

Вместе мы наблюдаем, как водомерки катаются по пруду. Их размашистые лапки чертят на воде тонкие штрихи. Линден с Тиггсом прыгают рядом, изображая лягушек.

– Тиггс! А ну отойди оттуда! – одёргивает его Нисса, когда мальчуган подскакивает к самым кувшинкам. – Ещё не хватало, чтобы ты свалился в воду. Плавать-то ты не умеешь!

– Ага, – настораживается Линден. – Тут шутки плохи!

Славные они ребята. Я вдыхаю глубоко-глубоко. Как же всё-таки хорошо, что эльфы взяли меня к себе. Всё отчётливее ощущаю, что лес – это дом. Наверное, мне уютно тут будет.

Нисса смотрит, как я приклеиваю к стене хижины ещё один тоненький прутик. И мои щёки пышут и краснеют.

– Я никому не показывал этих домиков, кроме Лепестка.

Даже не верится, что я решился рассказать Ниссе об этом. Крепость молчания, которую я старательно возводил вокруг себя, чтобы защититься от окружающего мира, рушится.

– Нет ничего удивительного в том, что некоторые вещи мы прячем внутри себя, никому их не раскрываем, – отвечает Нисса. – Ну, в смысле, я же не трезвоню всем подряд, что мечтаю стать Хранителем Леса…

– Что, правда? Хранителем Леса?

Нисса смотрит на меня. Она явно сказала больше, чем хотела бы. И теперь тоже заливается краской.

– Ммм… ага. Всегда мечтала, сколько себя помню. – Вздохнув, она кидает взгляд на Линдена: тот бегает за Тиггсом. – Линден вот хочет быть Хранителем Очага, как его папа. Печь хлеб. Выращивать травы, плоды разные. Собирать хворост, взяв себе в помощники лис. Я тоже хочу стать как папа, но это нельзя.

– Значит, ты хочешь быть главной среди эльфов?

Нисса краснеет ещё гуще.

– Да вовсе не обязательно – главной… Папа говорит, присматривай, мол, за Линденом и Тиггсом. Но мне хочется оберегать лес, заботиться о животных. Он взял меня с собой, когда мы отправились выручать Тийю, просто так, ради исключения…

Из сумки, привязанной к поясу, Нисса достаёт мелкий камешек. Набрав побольше воздуха, задерживает дыхание, поднимает рогатку, оттягивает гибкую перемычку и целится. Стреляет.

Бац.

Камешек сбивает сосновую шишку, и та, подскакивая, катится по земле.

Я приклеиваю к стене хижины ещё одну хворостинку. Строительство идёт полным ходом, пока я рассказываю Ниссе про Харклайтс – про то, как лукаво улыбался Кремень, когда стащил старухин железный напёрсток, про сияющие глаза Лепестка по вечерам, когда она рассказывала сказки, про Орешка, который рисовал мелом любимые места, где он бывал раньше. Когда я вспоминаю своих друзей, на душе сразу теплеет. Не знаю, действительно ли кто-то из сирот донёс на меня Старухе Богги – да это и неважно, – но я всё равно скучаю по ним. Мы успели срастись, словно осколки одной большой разбитой семьи. Для меня приют стал чем-то вроде дома. Может, они там тоже вспоминают меня. Может, им интересно, всё ли со мной в порядке. И хочется верить, что старуха никого не швырнула в Колодец.

– Жалко, что Лепесток не выбралась вместе с нами. Она, кажется, хорошая, – говорит Нисса.

Меня захлёстывает чувство вины.

– Лепесток просто чудесная, она понравилась бы тебе.

– Иногда досадно, что среди эльфов нет моих ровесников. – Нисса достаёт из сумки ещё один камешек.

– А ты всегда жила в лесу?

– Ага, я тут выросла. Правда, сперва нас, эльфов, было больше. Недалеко отсюда, в Лесу Шести Троп, были другие поселения. Но потом, когда мне было семь, их не стало.

– В самом деле? – Слова Ниссы тревожат меня.

Она снова стреляет из рогатки.

Бац.

– Не стало? Что ты имеешь в виду? – недоумеваю я.

– Те эльфы просто взяли и ушли из здешних мест, побросав свои дома. Никто толком не знает почему. А однажды вечером, за несколько дней до того, как ты появился тут, я случайно услышала папин с Ноксом разговор: они толковали о чудище, которое рыскает по лесу.

– О чудище?

– Да, где-то рядом с нашим Мирным лесом. Папа с Ноксом опасаются, как бы оно не подобралось совсем близко. Но, заметив, что я подслушиваю, сразу прервали беседу…

– Помогите! – вдруг доносится до нас вопль Линдена. Он замер у кромки пруда. Возле кувшинок по воде бежит рябь, и отражения деревьев все в морщинках.

– Где Тиггс? – вскрикивает Нисса.

– Он свалился в… – бормочет Линден с широко распахнутыми от страха глазами.

Прямо в ботинках я лезу в пруд. Рядом с берегом глубина чуть ниже колена. Осторожно, чтобы ненароком не наступить на Тиггса, шагаю к тому месту, где играли мальчишки.

– Он не умеет плавать! Сделай же что-нибудь! – голосит Нисса. Её отчаянного крика пугаются птицы. С шумом они вспархивают с ветвей и разлетаются.

Брожу вдоль берега, лихорадочно шаря руками в воде.

Вспыхивает искорка надежды, когда я натыкаюсь на Шустрика, который качается на поверхности пруда, но потом эта искорка гаснет – разве ж теперь разыщешь Тиггса? Малыша нет нигде.

Я цепенею от ужаса. Задыхаюсь. Невозможно поверить, что всё это происходит на самом деле.

И вдруг на тёмном дне пруда замечаю Тиггса.

Он не шевелится.

Сердце сжимается, когда, окунув руки в воду, я достаю его. Совершенно непонятно, что делать. Бережно укладываю беднягу на землю. Его шерстяные одёжки и башмачки насквозь промокли. На траве появляется лужица. Подбегает Нисса. Трясёт кроху, стучит его по спине.

– Тиггс! Ну очнись же!

Малыш кашляет, у него полный рот воды. Кашляет снова. Поддерживая Тиггса под спину, Нисса помогает ему приподняться и сесть, отводит влажные волосы со лба.

Из носа у него течёт. Смахнув языком капли с губы, Тиггс смотрит на меня.

– А можно мне одну из твоих пуговиц?

– Цел и невредим, значит, – то ли всхлипывает, то ли смеётся Нисса.

Я вздыхаю. Линден подскакивает к братишке и прижимается к нему так крепко, что становится сам весь мокрый. Как будто его тоже выудили из пруда.

Отрываю от рубашки нижнюю пуговицу – рядом уже не хватает клочка ткани, которым я тогда обернул Тийю вместо её подгузника из мха, – и даю Тиггсу. Потом вылавливаю из воды Шустрика.

– Папе ни в коем случае нельзя рассказывать, – твёрдо говорит Нисса. – Держим рот на замке.

Линден кусает губы:

– Нет, так не годится. Папаша Хэрн учит, что надо всегда говорить правду.

В глазах у Ниссы беспокойство.

– Ну Линден, прошу тебя, молчи. Иначе Тиггсу всыплют, а он и без того уже натерпелся.

Присмирев, Тиггс сидит, обняв своего бельчонка.

Линден упрямо мотает головой:

– Как бы не так. Это не Тиггсу, а вам с Фитилём достанется. Вам же поручили не спускать с нас глаз.

У меня снова ёкает сердце. Наваливается чувство вины – я ведь и правда не сдержал слово и не присматривал за Тиггсом. А другой шанс найти дом мне вряд ли представится. Я упускаю его – словно песок, он утекает сквозь пальцы. И поделом, думаю я. К ужину буду в Харклайтсе.

Старательно выжав курточку и штанишки Тиггса, Нисса укутывает обоих мальчишек сухими листьями. Решено возвращаться домой. Снова сажаю эльфийскую ребятню себе на ладонь. Они лёгкие, как спички, однако на душе у меня тяжело. Почти всю дорогу мы молчим.

Прикидываю в уме, какой оборот примет разговор со старшими. Наверняка все эльфы захотят отправить меня обратно в приют.

Стараюсь убедить себя, что не слишком-то сильно расстроюсь, если меня выгонят из леса. Я ведь даже не просил, чтобы они усыновили меня. Да и вдобавок, какова она на самом-то деле – лесная жизнь? Так ли уж заманчива? По пути к Дубовой поляне пытаюсь не обращать внимания на красоту леса, залитого лучами закатного солнца.

Мелкие пташки щебечут в кронах, но Нисса с Линденом не отвечают. Мы прислушиваемся к птичьим трелям и к молчанию деревьев.

* * *

Придя на поляну, застаём Матушку Хэрн, Финна и других Хранителей Очага за кухонными хлопотами – они готовят ужин в крохотных железных котелках. Нокс, ссутулившись, сидит поодаль и явно размышляет о чём-то.

Взглянув на нас, Матушка Хэрн настораживается:

– Почему мальчонки насквозь мокрые?

У меня крутит живот.

Ниссе ничего не остаётся, как признаться во всём.

– Тиггс свалился в пруд, – говорит она, прежде чем Линден успевает вставить слово.

– Со мной всё отлично, – уверяет Тиггс. – Смотрите, Фитиль подарил мне свою пуговицу!

– А ну-ка усадите их побыстрее к огню и переоденьте в сухое, – распоряжается Матушка Хэрн. – Иначе простынут совсем.

Финн откладывает ложку в сторону и закутывает ребятишек в одеяла из мха. Генна и ещё несколько эльфов спешат к одному из домиков.

Нисса стоит, закусив губу.

– Он чуть не утонул, но Фитиль залез в воду и спас его.

– Что? – Папаша Хэрн сердится не на шутку. – Вы же обещали приглядывать за ним!

– Обещали, – хрипло отвечаю я, понурив голову и уткнувшись взглядом в землю, и уже жалею о том, что вообще заговорил. – Стоило нам на минутку отвернуться…

Готовлюсь к тому, что Папаша Хэрн вот-вот разразится руганью.

– Он прыгнул на лист кувшинки, – докладывает Линден, кутаясь в одеяло. – Хотел дотянуться до лягушачьей икры.

– Ну, что я вам говорил? – Нокс встаёт и в гневе продолжает: – Предупреждал же, что теперь неприятностей не оберёшься.

Наверное, Папаша Хэрн сейчас согласится, что было опрометчиво принимать меня в эльфийскую семью, и прогонит прочь.

– Первый закон для Хранителя Леса – оберегать всё вокруг. – Нокс тычет в меня пальцем: – А значит, и эльфов тоже.

Папаша Хэрн глядит строго и сердито.

– Тебе повезло, что Тиггс не утонул, – говорит он. – Учти, Фитиль, что, если хочешь жить с нами, нужно соблюдать Закон.

– Я… я… буду соблюдать, – бормочу я, запинаясь.

– На этот раз мы простим тебя ради исключения, но если нарушишь здешние устои снова… – С этими словами Папаша Хэрн поворачивается к Ниссе: – Между прочим, ты тоже обещала следить за Тиггсом.

Нисса опускает взгляд.

– Прости, папа.

– Он пренебрёг нашим законом, ему не место здесь, – резко возражает Нокс.

– Не горячись, Нокс, – настаивает Папаша Хэрн. – Я ведь ещё ничему толком его не учил.

Я открыл было рот, чтобы сказать хоть что-то, но теперь понятия не имею что.

– Долой его. Иначе жди беды! – Нокс стоит на своём.

– Пока рано судить об этом.

– Значит, ты будешь учить Фитиля, готовить его в Хранители Леса? – спрашивает Нисса.

Похоже, она удивлена не меньше, чем я. Это верно, Папаша Хэрн говорил, что у меня есть задатки, но ни словом не обмолвился об учении.

Хранитель Леса.

Мне совестно. Это ведь заветная мечта Ниссы.

– Точно. К то-то должен заботиться о юго-восточном участке леса. – Папаша Хэрн ободряюще кивает мне: – У Фитиля есть дар.

– Опять ты за своё, – свирепствует Нокс. – Сегодня он уже чуть не погубил малыша. Вот погоди, он ещё натворит бед.

Нисса поджимает губы. И идёт к Матушке Хэрн – та, вытирая руки о фартук, с укоризной смотрит на дочь.

– Спасибо тебе… за лягушачий нерест, – говорю я Ниссе вслед.

Она не оборачивается.

* * *

Эльфы собираются вокруг костра, садятся на прутики, как на брёвна. Я устраиваюсь на земле, но по-прежнему чувствуя себя рядом с ними великаном, и, чтобы казаться меньше, сутулю спину. У огня сушатся мои промокшие ботинки и носки. От них поднимается влажный пар. На ужин ореховая запеканка, сушёные абрикосы и сыр – эльфы сказали, так называется то, что мы сейчас едим. Запеканка величиной со здешние буханки хлеба, то есть примерно с жёлудь. Я съедаю двенадцать.

– Где вы добываете еду? – спрашиваю я.

– В лесу, – отвечает Папаша Хэрн. – Дикие куры несут яйца, зайчихи дают молоко, мы выращиваем овощи и травы, собираем грибы, ягоды, орехи. Кое-что полезное в хозяйстве и от людей перепадает. Свитер для тебя, например, да одеяло.

– Соль и сахар тоже из человеческого мира, – добавляет Матушка Хэрн.

– Значит, вы имеете дело с людьми? – спрашиваю я.

Настаёт молчание. Нокс злобно цедит сквозь зубы: «С людьми…» Наконец Папаша Хэрн говорит:

– Люди в здешних местах не показываются. По крайней мере, с той поры, как мы поселились тут. И это только на благо, лучше уж без них. Всё, что нам надо, – ну, или почти всё, – даёт лес. – И чуть погодя, повернувшись к эльфам, спрашивает: – Кто хочет сказку?

– Я! – кричит Тиггс.

– Почему бы не рассказать историю о том, как сорока утащила Тийю, а Фитиль заботился о ней? – предлагает Матушка Хэрн.

Все дружно приветствуют это решение.

У меня на душе теплеет. Наверное, эльфы всё-таки думают приютить меня. По крайней мере, большинство из них.

Нокс встаёт и со своей крошечной тарелкой отходит от костра.

Взобравшись на ветку дуба, Папаша Хэрн начинает рассказ.

– Жили-были среди эльфийского народа муж с женой, звали их Финн и Генна Ноуль. И было у них трое ребятишек – Линден, Тиггс и дочурка Тийя. Тийя в семье самая младшенькая, лишь несколько месяцев ей исполнилось тогда…

Все взгляды устремлены на Папашу Хэрна. Он между тем продолжает:

– Генна лощила дочкину колыбельку, да так старательно и прилежно, что та стала гладкой и очень красивой. И вот однажды поутру, когда Тийя спала, яркий, ослепительный луч солнца пронзил лес и деревянная колыбель засверкала, точно алмаз. На соседнем дереве сидела жадная и вороватая сорока. Едва завидев блеск, она возомнила, будто тут лежит драгоценный камень…

Тиггс пугливо прижимает к себе Шустрика, когда Папаша Хэрн рассказывает, как сорока утащила колыбельку, а Нисса первой заметила пропажу и всполошила всех. Потом ещё крепче обнимает его: Папаша Хэрн повествует о погоне за сорокой на осёдланных чёрных дроздах – эльфы преследовали её до самого Харклайтса. Дальше рассказ идёт о том, как я обнаружил колыбель с Тийей, подобрал её и оберегал малышку, – слушая это, эльфы смотрят на меня с восторженными улыбками. По ходу истории размышляю о том, что было бы, если бы Лепесток спаслась из приюта вместе со мной. Может, мы тогда лучше приглядывали бы за Тиггсом и он не свалился бы в воду.

Сказке конец, эльфы расходятся по домам-гнёздышкам. А те, чьи жилища высоко на деревьях, поднимаются верхом на белках.

– Там, в Харклайтсе, Лепесток тоже рассказывала по вечерам сказки… – говорю я, когда Папаша Хэрн спускается с ветки.

Он пристально смотрит на меня: – Сказки напоминают нам о том, кто мы есть на самом деле. И помогают понять, кем мы хотели бы стать. Ложусь на свою постель из листьев и накрываюсь шерстяным одеялом, наблюдая, как пламя обвивает горящие поленья. Снова думаю о том, что Папаша Хэрн выбрал в ученики меня вместо Ниссы, и мысленно возвращаюсь к его словам о Законе Леса. Мой первый день в лесу оказался совсем не таким, как я представлял. Едва Папаша Хэрн успел рассказать мне о здешних устоях, как я сразу нарушил их. Не уберёг Тиггса. Но ведь я совсем не хочу разрушить и растоптать тут всё, причинить боль живым существам. На оборот, мне хочется помогать, делать мир лучше. До сих пор я всегда был одним из винтиков Машины, чуждой природе. Теперь настало время для перемен. Я готовлюсь стать Хранителем Леса.

Перебежав через поляну, несколько мышей-полёвок прошмыгивают к костру и устраиваются у меня под боком.

Вспоминаю слова Ниссы о том, как целое племя эльфов покинуло насиженные места и у неё совсем не осталось друзей. А вдруг мне удастся отыскать тех эльфов? Тогда я доказал бы Папаше Хэрну и всем остальным, даже Ноксу, что я действительно могу помочь, я не бездарный и пригожусь им.

Глаза слипаются, я пытаюсь решить, как вести себя дальше. Но ничего путного в голову не приходит – мысли вертятся вокруг тех эльфов, пропавших невесть куда, и Лепестка. А ещё – вокруг чудища, которое рыскает где-то поблизости.

– Большинство из них обретается к северу, на Широкой пустоши. Это самая дальняя окраина леса, за Грозовой скалой.

– Мы ведь пойдём туда, да?

– Ни в коем случае, что ты! – отсекает Папаша Хэрн, покрываясь испариной. – Север – дикий край, там хозяйничают олени. В ту местность мы ни ногой, не стоит понапрасну баламутить их. – Он подёргивает плечом, словно пытается стряхнуть что-то.

Снова закрадывается чувство, будто Папаша Хэрн что-то скрывает. Он явно насторожен. Вдруг на севере и правда неспокойно? Беру это на заметку. Это может быть важно.

Пока он знакомит меня с другими уголками леса – Буковой рощей, которая раскинулась на крутом склоне, и ущельем у заброшенной шахты, – в голове опять вертятся мысли о Лепестке и крепнет уверенность, что надо непременно спасти её. Отправлюсь в одиночку, так надёжнее. Не стоит подвергать опасности эльфов. По спине мчатся мурашки, когда я представляю себе неприступную приютскую стену. Ни за что не перелезть мне через неё. Придётся юркнуть в ворота, когда приедет грузовик с провиантом. Ну а если меня засекут? Или снова поймают Лепестка? Тогда нам обоим не миновать Бездонного колодца. Пробирает озноб. Но я всё равно не отменю своего решения выручить Лепестка. Я должен вернуться за ней. Нельзя оставлять её там.

На следующее утро я просыпаюсь под щебет птиц. Поляну золотит солнце. До чего же хорошо, когда тебя не вырывает из сна громогласный старухин колокол – Богги всегда трезвонит так рьяно, словно её саму ещё затемно разбудил какой-то незадачливый сирота. Ко мне плывёт вкуснейший запах – эльфы явно что-то пекут. Пойду разведаю.

Маленькие пекари вынимают из глиняной печи, обложенной снаружи дубовыми корягами, буханку хлеба величиной с кирпич. А вот и лиса – она принесла в пасти куриное яйцо и бросает его в котелок с кипящей водой. Не помню, чтобы вчера я видел печь – неужто они наколдовали её? Папаша Хэрн, Матушка Хэрн, Финн и некоторые другие эльфы тоже заняты стряпнёй. И Линден тут как тут, хлопочет: весь в муке. Вспомнилось, как однажды Кремень, обсыпав себя с головы до ног крошками мела, изображал призрака одного из сирот, канувшего в Бездонном колодце. Старуха Богги была в ярости. Она отчаянно колотила Кремня, пока в воздухе не повисли клубы меловой пыли.

– Ммм… А что вы готовите? – любопытствую я.

– Медовые пироги, – отвечает Папаша Хэрн, отрываясь от кухонной возни. – Послезавтра День Круговорота. В году их четыре – каждый наступает, когда сменяется время года. В этот раз мы празднуем Рождение.

Поразительно.

– Рождение? – изумляюсь я.

– Ну да, приход весны, иными словами. Проклёвываются молодые ростки, лопаются почки, птицы вьют гнёзда, а звери обустраивают логова и норы в ожидании потомства. Начинается новый виток жизни. – Чуть помолчав, он улыбается. – Ты, пожалуй, явился сюда в удачный момент.

– Мы подумали, что угодим тебе буханкой побольше, – говорит Финн. – Впрочем, не знаю, что вышло из нашей затеи и удался ли хлеб. Раньше я никогда не пёк таких огромных.

– Пахнет превосходно, – замечаю я. Чувствую в животе укол, и только теперь понимаю, до чего голоден. – Вам помочь чем-нибудь?

– Нет-нет, что ты. Ступай к очагу, присаживайся, – отвечает Финн. – Пару минут, и хлеб поостынет, тогда будет в самый раз. Линден позовёт тебя.

Линден гордо и важно кивает.

За завтраком я сижу рядом с Ниссой и Тиггсом. Устроившись неподалёку, Нокс заводит беседу с эльфами, которые оказались возле него. Все едят крошечный эльфийский хлеб и омлет с грибами – кусочки, едва различимые в крохотных мисках.

Нарочно, чтобы я расслышал его слова, Нокс громко говорит:

– Ну и как, по-вашему, он будет заботиться о лесе? Он же сам признался, что даже по деревьям лазать не умеет. А если высоко в гнезде окажется хворая пташка? Уж точно он не прилетит ей на помощь, оседлав чёрного дрозда.

Эльфы испытующе смотрят на меня.

– Что же тогда за редкостный дар обнаружил в нём Папаша Хэрн? – спрашивает Нокса один из них.

Тот теребит бороду:

– Почём мне знать.

Эти слова задевают меня за живое. Щёки вспыхивают. Хочется уверить Нокса, что я и сам понятия не имею, о каком даре идёт речь. Старик прав. Столько всего в лесу происходит вовсе не на земле, а на деревьях. И если кому-то среди высоких крон понадобится помощь, я бессилен.

– Отстаньте от него, – вмешивается Нисса.

– От тебя ли я это слышу? – Нокс сердито зыркает из-под бровей. – Забыла разве, что твоя забота – мыть посуду да приглядывать за Тийей?

– Не обращай внимания, – говорит мне Нисса.

Надо же. Видимо, она больше не сердится на меня.

Хлеб чуть остыл, я отламываю кусок побольше и кладу его на свой плоский камень-тарелку вместе с варёным яйцом и пригоршней тушёных грибов. Скорлупа ещё горячая, и я торопливо счищаю её. Хлеб выше всех похвал.

Тиггс наблюдает за мной разинув рот.

– Как же много он ест!

– Ну что ты вытаращился на Фитиля? Прекрати, – осекает его Нисса. – Не понимаешь разве, что он смущается? Ступай-ка лучше да проверь, не нужно ли чем подсобить Линдену.

– Ага, – отвечает Тиггс и, прихватив своего деревянного бельчонка, бежит к брату.

– Да ладно, ерунда, – говорю я, уплетая яйцо. – Спасибо, что заступилась за меня перед Ноксом.

– Не придавай словам старика большого значения. Он всегда такой, ты скоро привыкнешь. Просто он…

– Тебе, наверное, обидно, что в учениках оказался я, а не ты? – выпаливаю я.

Нисса натянуто улыбается.

– Пустяки. Жаль только, что папа не взял меня тогда к лесным духам. Они рассказали бы про будущее, открыли бы моё предназначение. В смысле, было бы здорово узнать, суждено ли мне стать Хранителем Леса или нет.

– Почему бы тебе не попросить Папашу Хэрна сходить к духам за советом?

Нисса смотрит на отца – он стоит возле сарайчика с чёрным дроздом.

– Так не поступают. Главный здесь – он. А значит, я должна слушаться его. Ничего плохого в этом нет. Просто мне хотелось бы иметь выбор – ты ведь, например, волен выбирать.

– Могу поговорить при случае с Папашей Хэрном…

– Не стоит. Без толку, – обрывает меня Нисса. – Он строго соблюдает здешние обычаи. Все твои разговоры будут впустую.

* * *

Иду долго-долго, следуя за Папашей Хэрном, который летит на дрозде. Если я отстаю, он ждёт меня на ветке дерева, или на камне, заросшем мхом, или впереди на тропинке; когда я нагоняю дрозда, мы движемся дальше. Подъёмы и спуски. Наконец останавливаемся у пологого лесистого холма, испещрённого норами. Возле входов сидят кролики – замерев, они уставились на нас своими чёрными глазами-бусинами.

– Вот тут эти зверьки и живут, – говорит Папаша Хэрн. – Внимательно смотри под ноги. Иначе запросто угодишь в нору, присыпанную сухими листьями. Так можно и покалечиться, охрометь.

– Ага, понятно, – отвечаю я, заметив совсем рядом одну, почти скрытую ворохом листвы.

– Жилища кроликов называются садками.

– Садки, – повторяю я.

Папаша Хэрн кивает.

– Точно. Зверушки эти питаются цветами, клевером, травами разными. Но только не папоротником и не наперстянкой – от них кроликам худо.

– Наперстянка?

– Цветок такой есть.

– Папоротник – тоже цветок?

– Нет, это особое растение. – Сняв шляпу, Папаша Хэрн ерошит рукой волосы. – Пожалуй, я тороплюсь и нам с тобой лучше начать с азов. Совсем забыл, что ты ничего толком не знаешь о лесе.

– Ну, кое-что я знаю.

Папаша Хэрн лукаво улыбается.

– Сперва про деревья. Это хорошая отправная точка. Деревья – они вроде часов. По их теням можно определить время суток, а по листьям узнать время года.

Папаша Хэрн показывает мне лиственные деревья. Сначала мы изучаем их контуры – очертания ствола, форму и расположение веток. У дуба, вяза, бука кроны как шар. А у ясеня и берёзы – вытянутые ввысь. Потом рассматриваем листья. Новые ещё не появились, и деревья стоят голые, поэтому мы перебираем опавшие, вороша лесной ковёр. Листья дуба – с лопастями. Буковые похожи на глаз. А у берёзы и граба – с мелкими зубчиками. Иссохшие, на ощупь они словно ветхая бумага.

– Теперь черёд хвойных и вечнозелёных деревьев, – говорит Папаша Хэрн, усаживается на дрозда и берёт поводья.

– Неужели вы, эльфы, совсем не боитесь высоты? Ну, когда забираетесь на деревья?

– Чуточка страха – это даже полезно и может сохранить жизнь. – Папаша Хэрн поправляет шляпу. – Но если страха чересчур много, так и погибнуть недолго.

Я поднимаюсь на ноги, и дрозд, плавно взмахнув крыльями, перелетает на ветку другого дерева. Под яркими лучами солнца на земле играют тени, будто она выложена пёстрой мозаикой. Я шагаю по пятнам света, словно это камешки над водой, и не наступаю на тени.

Сверху доносится какой-то стук, я останавливаюсь под дубом.

Папаша Хэрн, летевший впереди на своём дрозде, возвращается, и птица садится возле меня на переплетённые тени.

– В чём заминка? – спрашивает он.

– Откуда этот стук?

Мы прислушиваемся.

Стук раздаётся снова.

– Дятел это, – отвечает Папаша Хэрн.

Задрав голову, я смотрю на вершину дуба. Провожу пальцем по морщинкам на серой коре.

– А это вообще трудно – залезть на дерево? – Снова думаю про Бездонный колодец и Старуху Богги. Всё дело в ней. Это из-за неё я боюсь высоты, боюсь упасть. Так зачем цепляться за свой страх и позволять старухе запугивать себя? Я стискиваю зубы.

– Ты вовсе не обязан карабкаться на дерево прямо сейчас. Торопиться некуда.

– Но ведь я должен уметь лазать по деревьям, чтобы вписаться в лесную жизнь. – Собравшись с духом, я закатываю рукава свитера. – Хочу попробовать сейчас.

– Давай. Гляди, вот с этим будет проще. – Он касается посохом плюща, который стелется у подножия дуба.

В изумлении я смотрю, как из-под посоха вылетают зелёные искорки и листья плюща вздрагивают.

Стебель, гибкий и крепкий, шевелится и начинает петлять, расти, вот он обвивается вокруг ствола, тянется, достигает кроны. И, перекинувшись через ветку, повисает на ней.

Вспоминается Полкроны, сотворённый эльфийской магией из корявого дерева.

– А в каких существ вы умеете превращать деревья? В разных? Или только в оленей?

– Чаще всего это олени.

– И целый лес можете сделать оленями?

– Моей мощи на это не хватило бы. Волшебство требует сосредоточения и собранности. Я до сих пор учусь у духов. Свою силу я обычно направляю в помощь юным деревцам и росткам, чтобы пересадить их на более удачное место, где они смогут пробиться…

Плющ ползёт ко мне и обхватывает вокруг пояса своими завитками.

– …ну и когда надо что-то тяжёлое передвинуть. Ага, теперь ты готов. Примечай все выступы и изгибы дерева, углубления в коре и сучки. Всё, за что можно уцепиться и куда поставить ногу.

Я нащупываю узловатый нарост и крепко хватаюсь за него рукой, упираюсь ногой в бугорок на стволе.

– Молодчина. – Папаша Хэрн касается посохом плюща, и стебель становится тугим и упругим. – Если оступишься, не упадёшь. Просто повиснешь в воздухе.

– А сами-то эльфы лазают по деревьям?

– Всякое бывает… Правда, нам забраться на дерево – уйдёт целая вечность. Кстати, учти, что в дождь это неважная затея. Ствол мокрый и скользкий. Видишь вон ту ветку? – Папаша Хэрн указывает на толстый сук. – Хватайся рукой и проверь, достаточно ли она крепкая.

Дотянувшись до ветки, я дёргаю её. Годится.

– Чем толще сук, тем он надёжнее. Только смотри, чтобы на нём не было лишайника. Знаешь, что такое лишайник?

– Нет.

– Он вроде корки, которая расходится кругами. Напоминает болячку. Если ветка сплошь покрыта лишайником, значит – она мёртвая и хрупкая, обломится под твоей рукой. Впрочем, если на ней растут листья, она вполне тебя выдержит. Напомни, чтобы я потом показал тебе лишайник. А теперь хорошенько упрись ногой и перенеси на неё вес тела.

Я следую его подсказкам. И хотя плющ страхует меня от падения, всё равно жутко. В ушах стучит кровь. Пальцы дрожат, ладони взмокли. Подниматься по ступенькам – совсем другое дело. А тут непонятно, куда ставить ногу.

Папаша Хэрн перелетает на дрозде с ветки на ветку.

– Отлично получается, – одобряет он. – Не спеши. Ищу опору правой ногой – и поскальзываюсь.

Ступня чиркает по стволу.

Всю тяжесть тела теперь держат лишь руки.

Я упаду.

Охватывает смятение. Страх захлёстывает. Ноги будто ватные.

В ужасе смотрю вниз и срываюсь…

Падаю…

С высоты футов десяти…

Плющ пружинит, и, обвитый его стеблем, я повисаю вниз головой.

Бешено колотится сердце. Руки трясутся посильнее, чем у Пробки.

– Полный порядок! – кричит Папаша Хэрн, сажая дрозда на соседнюю ветку.

– Спустите меня, – говорю я, стараясь не выдавать своего страха.

Он касается посохом плюща, и вскоре у меня под ногами снова твёрдая почва.

– Ловко ты всё проделал. Тебе хватило смелости. В следующий раз выберем дерево пониже.

Вот мы и дома, Линден с Тиггсом играют в шары свернувшимися мокрицами. Папаша Хэрн предлагает присоединиться к мальчуганам, но мне не хочется, и я сажусь у кромки нашей поляны. Нисса устраивается рядом на мягком мху. Наблюдаем, как катаются мокрицы, некоторые выпрямляются и ползут прочь. Линден и Тиггс догоняют их.

– Я расспрашивал твоего папу про чудище. – Сгребаю прутиком ворох листьев и разравниваю его край.

У Ниссы загораются глаза:

– Что он говорит?

– Что ты, мол, услышала неверно, но я думаю, он просто не стал рассказывать. Скрывает.

– Раз так ответил, то скрывает, это точно. – Нисса встаёт. – Попробуем-ка сами разведать то, о чём он молчит. Во время своих лесных вылазок с Папашей Хэрном смотри в оба и примечай всякие странности, ну а я поищу ключ к разгадке в домике у Нокса.

– Почему именно у Нокса?

– Среди исчезнувших эльфов была его жена.

Эта весть ошеломляет меня.

– Я не знал. – Тут я понимаю, что Нокс и в самом деле не такой, как остальные эльфы: он всё время держится один, словно отчуждённый.

– Она отправилась на пикник… – Нисса сглатывает ком в горле. – В общем, будем делиться друг с другом всеми находками. Договорились? – И протягивает мне руку.

– Да. – Протягиваю ей вместо руки большой палец. Выходит, конечно, не совсем рукопожатие, но сгодится.

Нисса встаёт на межу, которую я провёл среди листвы.

– Думаю, разгадку следует искать где-то на севере, ещё дальше тех мест, за которыми следят Нокс с Генной. В том краю, где только олени, – говорит она.

– Папаша Хэрн взволновался не на шутку, когда я спросил, можно ли пробраться за Грозовую скалу. Наверняка там что-то неладно. И нужно бы прочесать Лес Шести Троп, ведь именно оттуда исчезли эльфы.

– Ага, – улыбается Нисса. – Наша задача – всё разузнать. Ты отменный друг. Пусть даже такой огромный.

– Тут уж ничего поделать не могу, – отвечаю я, съёжившись.

– Да ясно. Но ты хотя бы не расти ещё выше.

Поймав мокрицу-беглянку, Линден с Тиггсом возобновляют игру. К ним подходит Финн, заключает сынишек в объятия и крепко прижимает к себе. На меня накатывает пронзительное, щемящее чувство, когда я вижу, до чего сильно эльфы любят своих детей.

А что, если эта моя лесная жизнь вдруг прекратится в один миг, оборвётся, как сон? Что будет, если утром я снова очнусь в Харклайтсе на полу, выбеленном меловой пылью, среди тусклых рисунков с почти стёртыми контурами деревьев, птиц, человечков?

* * *

В следующую нашу вылазку в лес Папаша Хэрн ни слова не говорит о моей неудачной попытке залезть на дерево. Как и тогда, он летит впереди на чёрном дрозде. Если я отстаю, птица опять поджидает то на камне, то на коряге или ветке, а теперь ещё стала садиться мне на вытянутую руку. Дрозд, оказывается, не тяжелее пары спичечных коробков. Интересно, что сейчас делают ребята в приюте? Наверное, укладывают спички. Четвёртый день я в лесу. Вот бы наконец спасти Лепестка, но я ещё не готов. Время пока не пришло. Сперва нужно набраться сил. И быть абсолютно уверенным, что Старуха Богги не одолеет нас и всё получится.

Навестив Зайчиху-кормилицу и барсучат с лисёнком, мы движемся на юг по Барсучьей тропе, чтоб добраться до начала Оленьей тропы. Дрозд с Папашей Хэрном в седле сидит у меня на руке. Наставник-эльф рассказывает, как следить за лесом и читать его знаки, которые встречаются на пути.

– Один и тот же знак может говорить о разном, если присмотреться, – учит Папаша Хэрн. – Нужны чуткость и внимание, чтобы понять его суть.

То, что я называю просто «лесом», для Папаши Хэрна – целый калейдоскоп деталей. Стволы берёз, покрытые до самых крон бархатистым нежно-зелёным мхом. Чахлый плющ. Заросли молодой крапивы. Кора, сточенная в тех местах, где о дерево тёрлись рогами олени. Провал, где почва осела футов на десять, так что обнажились большие дыры проходов нор. И это не просто детали, но знаки. Это путеводные нити – точно так же как тропы, по которым мы возвращаемся домой, на Дубовую поляну. Высоко на орешнике, в развилке ветвей, примостилось растрёпанное гнёздышко, из которого торчат прутья и сухие листья.

– Белкино жилище, – посмотрев вверх, объясняет Папаша Хэрн. – Гайно называется.

До чего оно высоко! У меня немеют ноги и сердце берёт разгон.

– Эти беличьи домики часто напоминают гнёзда сорок или грачей. Однако разница есть. В отличие от птиц, белки вплетают в них листья.

Мы идём дальше, дрозд с Папашей Хэрном по-прежнему у меня на руке. Мимо проносится зверёк: пегий рыжеватый мех, уши торчком, пушистый хвост.

Промчавшись по земле, белка прыгает на дерево.

Между тем Папаша Хэрн рассказывает, что у больных деревьев листья засыхают и сморщиваются ещё до прихода зимы, а ивовая кора или сок, добытый из этого дерева, – хорошее лекарство для животных.

А я размышляю о храбрости белки – надо же, как проворно она залезла на орешник, – и о том, сколько всего в лесу творится в вышине.

– Давайте я ещё раз попытаюсь забраться на дерево, – говорю я. – Только и правда лучше выбрать что-нибудь пониже.

– Дерзай. Пожалуй, я знаю, на каком дереве попробуем твои силы. – Покрепче устроившись в седле, Папаша Хэрн дёргает за поводья. – За мной!

Легко взмахнув крыльями, дрозд уносится вперёд и летит над тропинкой, а затем резко сворачивает к серебристой берёзовой роще.

– Эй, погодите! – кричу я вдогонку Папаше Хэрну, но тот продолжает гнать вперёд.

Бегу вслед за дроздом сквозь светлый березняк. Любопытно, куда же мы всё-таки направляемся. Перепрыгиваю через поваленные стволы и подлезаю под накренившимися, огибаю кусты остролиста.

Нечаянно вспугиваю зарянку. Метнувшись на ветку дерева, она жалуется: «Цик-цик, цик-цик».

Я не останавливаюсь, мне надо поспеть за чёрным дроздом. Однако он летит быстро и с каждым взмахом крыла всё дальше.

Вот уже пропал из виду.

Продолжаю бежать мимо серебристых стволов, и наконец мне открывается залитая солнцем поляна. Дрозд сидит, греясь в лучах. Папаша Хэрн, взяв свой посох, разглядывает старое корявое дерево. Это дерево я вмиг узна́ю среди всех прочих – прежде оно росло во дворе приюта. Сгорбленное, как человек с больной спиной. В окружении своих величавых собратьев, лесных исполинов, оно кажется низкорослым и съёжившимся. Вот как исковеркала его жизнь в Харклайтсе.

Взмах посоха – и фонтан зелёных искорок обдаёт ствол, рассыпается по узловатым сучьям и измождённым ветвям, искры пляшут, мерцают, подмигивают.

Нескладное дерево, вздрогнув, начинает шевелиться и превращается в Полкроны.

Вот он, наш олень с отломанным кусочком рога.

– Как здорово, Полкроны, опять встретить тебя, – говорю я, когда он подходит ближе. Глажу его по морде. Рога у него сплошь покрыты крохотными зелёными почками.

– А сломанный рог отрастёт?

Папаша Хэрн кивает.

– Да, со временем. Деревья умеют исцелять себя – вырастают молодые ветви, заживают раны на коре. – Чуть погодя он говорит: – Я тут подумал, что ты мог бы попробовать снова залезть к нему на спину.

– Ага, – отвечаю я. – Годится.

И набираю в грудь побольше воздуха.

– Ты справишься, – добавляет Папаша Хэрн. – Придёт время, и всё получится.

Он опять учит меня примечать все выступы и изгибы – всё, за что можно уцепиться рукой и куда поставить ногу. Полкроны терпеливо ждёт, стоит неподвижно и смирно, пока я ищу опору.

Папаша Хэрн сажает дрозда на изувеченный рог оленя.

– Если упадёшь, невелика беда. Отделаешься парой синяков. Это пустяки.

Залезать на спину Полкроны – всё равно что укладывать спички в коробки: чем усерднее тренируешься, тем лучше сноровка. Папаша Хэрн подбадривает меня, и это прибавляет уверенности. В конце концов я взбираюсь на оленя с такой же лёгкостью, с какой ключик заводит механизм часов.

Обратно сквозь звонкий серебристый березняк меня везёт Полкроны. Провожу рукой по его шершавым бокам. Помощь оленя пригодится, когда я отправлюсь спасать Лепестка. Осталось только придумать, как незаметно нырнуть в кузов одного из проходящих через ворота грузовиков.

* * *

Вечером Папаша Хэрн рассказывает сказку, как эльфы укрылись от грозы в барсучьей норе. Потом все расходятся по своим гнёздышкам. Устраиваясь на ночь у костра, слышу шелест – всё ближе и ближе к поляне. Я сажусь, и среди дубов появляется Полкроны: он катит свитый из веток домик, толкая его своей деревянной мордой. Дом такой большой, что я мог бы запросто поместиться в нём.

– Что это? – удивляюсь я.

– Надеюсь, мы угодили тебе. Располагайся, – говорит Папаша Хэрн. – Хранители Очага трудились не покладая рук. Да и белки подсобили, собирая хворостинки и сухие листья. Эти зверушки словно пчёлки, трудяги.

Я улыбаюсь: и правда, между веток вплетены листья. Никогда в жизни никто не заботился обо мне так.

Полкроны подкатывает домик к подножию величавого дуба.

– Кстати, и воробьи не сидели без дела, – добавляет Папаша Хэрн.

Встаю и подхожу к Полкроны. Он тычется носом мне в ладонь.

– Спасибо, – благодарю я, и в душе трепещет неведомое, невыразимое чувство.

Папаша Хэрн смущается.

– С тобой всё в порядке?

В горле встаёт ком, я откашливаюсь.

– Если честно, я даже не представляю, что такое дом и что с ним делать, – тихо говорю я.

Спичечные домики, которые я клеил, внутри были пустые. Только в воображении я рисовал картинки той жизни, которой живёт дом, где непременно есть библиотека, башня с телескопом, светлая гостиная и кабинет со всякими любопытными штуковинами.

Папаша Хэрн печален, и на глаза у него чуть не набегают слёзы.

– Дом – не просто место для хранения вещей. Это и семья тоже, и ты составляешь её часть. Дома тебя любят, ты неразрывно связан с ним.

– У меня ведь нет никаких вещей. Разве что одежда да башмаки. Даже перочинного ножика теперь нет.

Повисает тишина.

– Дом заполняется не сразу, – отвечает наконец Папаша Хэрн. – Взять, к примеру, чёрного дрозда. Две недели он вьёт своё гнездо. Ну, мы-то смастерили это жилище всего за пару дней, а тебе, наверное, потребуется время, чтобы обосноваться по-настоящему. Постепенно приноси в дом вещи, с которыми тебе будет уютно. – Высморкавшись, он улыбается. – Я подскажу, где раздобыть такие.

– Там же, где вы раздобыли все вещи из мира людей?

– Верно. Я отведу тебя туда.

– Завтра?

– Завтра празднуем День Круговорота. Погоди немного.

Интересно, на что похоже то место? Представляется хижина, затерянная в глубине леса. По стенам ползёт плющ, кругом густая чаща. Логово, скрытое от людских глаз.

До чего же уютно в свитом эльфами домике! Свод – покатый, округлый, и под ним чувствуешь себя спокойно, в безопасности, он будто защищает от ночной темноты. Засыпая в обнимку с пушистой мышкой, фантазирую, кто бы мог жить в той лесной хижине. Может быть, я не единственный сирота, которому удалось сбежать из Харклайтса. Может, до меня из приюта выбрался кто-то ещё.

Эльфы бросаются врассыпную. Матушка Хэрн хватает за руку Линдена. Нисса – Тиггса, крепко прижимающего к себе Шустрика. Генна уносит Тийю – малышка громко плачет. И только Папаша Хэрн, Нокс и я так и не двинулись с места.

Олень огромен. Острые, мощные рога. Сильные копыта. Он стоит, оглядывая эльфов. Потом бросается за Финном, который бежит к своему домику.

Папаша Хэрн озирается вокруг, ищет что-то.

– Что ты делаешь? – кричит ему Нокс.

– Тише, тише, – отвечает он.

Финн прижимается к домику.

Олень наставляет рога прямо на него. Меня передёргивает, однако Финну удаётся увернуться. Рога с треском ударяют по крошечной хижине. Финн подаётся в сторону и проскальзывает между соседних жилищ.

– Эй ты, олень! – кричу я неожиданно для себя самого.

Олень оборачивается. Некоторое время изучает нас. Потом снова принимается разыскивать Финна, громя гнёздышки эльфов. Но тот оказывается проворным – или ему просто повезло, – когда ветвистые рога сминают мой домик, он спасается, мчится что есть духу к опушке, где спрятались остальные.

Опасность позади.

– Да он чуть было не погиб!

От сердца отлегло, но на глаза наворачиваются слёзы. Мой дом разрушен. А ведь я не успел прожить там и дня.

– Где твой посох? – окликает Нокс Папашу Хэрна. Тот смотрит на покалеченные жилища – груду сломанных веточек вперемешку со мхом.

– Дома был.

– Тогда лучше выкинуть посох из головы и подумать о чём-нибудь другом, – говорит Нокс.

– Кажется, нам есть о чём подумать, – замечаю я.

Олень сопит, у него на рогах раскачиваются остатки моего дома. Он яростно трясёт головой, пытаясь стряхнуть клубок тесно сплетённых прутьев. На шее темнеет влажное пятно – шерсть стала бурой, сочится кровь.

Моих слёз как не бывало. Неужто оленя ранили в битве?

Он снова неистово ревёт и скачет вперёд, нацелившись на нас с Папашей Хэрном и Ноксом.

– Отвлеките его внимание, я пока разыщу посох, – говорит Папаша Хэрн.

Глаза у Нокса распахиваются от недоумения:

– Не придумаешь ли чего-нибудь получше?

Папаша Хэрн мотает головой:

– Пока нет.

– Эй, ну-ка отпусти меня! – возмущается Нокс, когда я сажаю его на ладонь.

– Бегаю-то я быстрее, – твёрдо говорю я и укрываю его в кармане рубашки.

Олень наставляет рога на Папашу Хэрна, тот пробирается к искорёженным хижинам.

Я пытаюсь отвлечь разрушителя и машу руками:

– Иди сюда, олень!

– Брось в него что-нибудь, – говорит Нокс. – Только не меня.

Схватив с земли сук, служивший эльфам скамейкой, швыряю его в оленя. Тот вздрагивает: я угодил как раз по ране на шее. Олень гневно храпит и разворачивается к нам.

– Молодчина, – бормочу я, пятясь. – Давай же, иди сюда.

Оказавшись возле костра, нагибаюсь и поднимаю длинную обгорелую ветку. Она ещё тлеет, на конце пляшет оранжевый огонёк.

– Что ты затеял? – ворчит Нокс. – Животным нельзя причинять вред, это Закон Леса!

– Как же нам тогда угомонить его?

– Надо просто отвлекать его внимание.

– А что, если Папаша Хэрн так и не найдёт свой посох?

– Тогда сообразим что-нибудь ещё.

Отхожу к кромке поляны. Олень за нами, он ускоряется и жадно нюхает воздух. Знать бы, изучает ли он запах нашего завтрака или принюхивается ко мне.

Сойдя с поляны, прячусь за деревом.

– Отчего же Папаша Хэрн так долго?

– Понятия не имею, – отвечает Нокс. – Давай-ка решим, как быть дальше.

– И как же?

– Удирай!

Я бегу со всех ног по Лисьей тропе, взяв курс на запад. Наставив на нас рога, олень мчится следом. На голове у него по-прежнему болтаются остатки моего домика, словно олень раньше был деревом.

– Вперёд, не медли! – кричит Нокс.

Во мне пробуждается невиданная сила и прыть. Ноги – точно отлаженный механизм, и кажется, они могут бежать вечно.

Но вдруг я спотыкаюсь о камень. Подаюсь вперёд и выставляю руки, чтобы не упасть плашмя – у меня в кармане рубашки Нокс! Тот охает, когда я переворачиваюсь на спину, чтобы уберечь его.

Вот наконец и Папаша Хэрн – он летит на своём дрозде, мелькая над деревьями.

Значит, он всё-таки нашёл свой волшебный посох!

Один взмах – и струится зелёный свет.

Плющ на соседнем дереве начинает разрастаться, по земле стелются его длинные, цепкие завитки. Они ползут, изгибаются, обвивают ноги оленя и туго его связывают.

Бух.

Олень тяжело падает – всего в паре шагов от нас. Он пытается вырваться из плена, но плющ держит его крепкой хваткой.

Папаша Хэрн сажает дрозда на тропинку.

Перевожу дыхание. Сердце чуть не выпрыгивает из груди.

– Он почти догнал нас.

– Почти догнал, говоришь? – кричит Нокс. – Да он почти прикончил нас! А ну выпусти меня.

Я достаю Нокса из кармана и ставлю на землю рядом с Папашей Хэрном. Тот вылезает из седла. Потом подходит к оленю и кладёт ладонь ему на морду, опутанную плющом. Олень гневно смотрит на нас и тихо рычит.

– Ладно уж, не горячись, – унимает его Папаша Хэрн. – Фитиль, Нокс, помогите успокоить его.

Мы с Ноксом подходим ближе. Когда я дотрагиваюсь до морды оленя, он дёргается и напрягает тело, силясь освободиться.

– Не бойся, – мягко говорит мне Папаша Хэрн. – Если в тебе есть страх, олень чувствует это и тоже начинает тревожиться.

Собравшись с духом, провожу рукой по оленьей шерсти, и ладонь становится тёплой. Ещё мгновение, и олень глубоко вздыхает, покорно кладёт голову на землю. Я осторожно снимаю с его рогов лоскуты мха, ветки и листья – всё, что осталось от моего домика. Опять вспоминается пожар, в котором сгорели спичечные поделки.

– Вот и славно. Давайте теперь осмотрим рану. Фитиль, подсоби-ка, а?

Поднимаю Папашу Хэрна на бурое оленье плечо. Из раны сочится кровь.

– Пуля, – говорю я, похолодев. – Это Старуха Богги. Помимо арбалета и охотничьего ружья, у неё есть ещё шестизарядный револьвер.

– Она разыскивает Фитиля, не иначе. Для нас, эльфов, это сигнал тревоги, – говорит Нокс, мрачно глядя на меня. – Твердил ведь я, что мальчишка принесёт одни неприятности.

Живот сводит. А вдруг Нокс прав? Что, если старуха и в самом деле прочёсывает лес?

– Фитиль ни в чём не виноват, – возражает Папаша Хэрн.

– Но он человек! От людей только беды! – Нокс злится не на шутку.

– Опять заладил своё! Хватит! – осекает его Папаша Хэрн. – Уймись наконец.

– Не помыкай мною! – хрипит Нокс.

Олень фыркает. Все затихают.

– Послушай, Нокс, – спокойно говорит Папаша Хэрн. – То, что произошло сегодня, взбудоражило нас всех. Но если мы будем действовать разумно, то обязательно справимся.

Нокс сжимает кулаки и, кажется, вот-вот начнёт спорить, однако молчит.

Насколько я помню, за все те годы, что я провёл в приюте, Старуха Богги почти не покидала Харклайтс, а если и выезжала изредка, то в город. Стреляла она разве что в птиц, дерзнувших приземлиться во дворе или сесть на крышу. Живот скручивает ещё сильнее.

Сердце стучит тяжело и глухо.

Что, если старухе взбрело в голову рыскать в этих краях? Что, если она явилась в лес с ружьём или револьвером?

В опасности не только я – все теперь в опасности.

Становится страшно. Эльфы, птицы, звери – все под прицелом. Может, старухе уже случалось убивать животных? Может, это из-за неё барсучата с лисёнком остались сиротами?

Непонятно, что делать: начать ли выслеживать Старуху Богги или лучше покинуть лес.

Папаша Хэрн как будто угадывает мои мысли. Он говорит:

– Ещё неизвестно, приложила ли она к этому руку. Во всяком случае, пока у нас нет доказательств. Будем держать ухо востро. Старуха вовсе не единственный человек, у которого есть оружие.

Помогаю Папаше Хэрну отыскать лекарственные снадобья в одном из разгромленных домиков. Пинцет, пучок мха, паутина. И ещё бутылочка с вязким тёмно-коричневым прополисом – его делают пчёлы. Папаша Хэрн невелик ростом, и с пинцетом ему не управиться, так что эту задачу он поручает мне. Пуля вошла глубоко в шею. Олень превозмогает боль. Каждый раз, когда пинцет чиркает о пулю, у меня внутри всё сжимается.

Почти не дыша, я стискиваю зубы. Опускаю пинцет глубже, стараясь не обращать внимания на кровь, хлынувшую из раны.

Вот и пуля. Кладу её в карман. Нужно отнести её обратно в Харклайтс, в лесу не место таким вещам.

Папаша Хэрн затыкает рану мхом и паутиной, мы с Ноксом приносим ещё. Сверху он выливает целую бутылочку прополиса.

– Как теперь быть с оленем? – шёпотом спрашиваю я.

– Оставим его в покое, – отвечает Папаша Хэрн.

– Соберу ромашки и арники, – говорит Нокс. – С ними он лучше уснёт, сон – целитель. Ну а вы ступайте и помогите остальным.

Мы долго молчим, осознавая то, что произошло сегодня. А потом Нокс смотрит на меня так, как никогда ещё не смотрел.

– Спасибо, что спас меня и достал пулю из раны. Признаю, я и вправду ошибался. Не все люди лишь причиняют вред.

* * *

Все хижины, которые были под деревом, разрушены. Эльфы в растерянности бродят среди переломанных веток и клочков мха, пытаясь достать вещи, уцелевшие после разгрома. Другие сидят, обнявшись, и плачут – не в силах поверить, что всё это случилось на самом деле, и глотают капельки росы, которые Матушка Хэрн с Ниссой подносят им на листьях.

– Он всё сломал, – жалуется Тиггс, всхлипывая и вытирая нос.

– У нас теперь совсем ничего не осталось, – говорит Линден, глядя на смятый домик, в котором они с Тиггсом жили.

– Зато остались мы. – Финн обнимает мальчуганов. – По крайней мере, все целы и невредимы.

Папаша Хэрн поднимает хворостинку, но потом бросает её на землю.

– Не беда, дома можно построить заново. Те, кто остался без крова, погостят пока в птичьих гнёздах или побудут у костра.

– Фитиль – строитель хоть куда. Мастер, – выпаливает Нисса. – Видели бы вы домик, который он тогда сделал у Оленьего пруда. Скрепил веточки смолой.

– Да так, ерунда, – отмахиваюсь я. – Просто склеил ради забавы.

– Вовсе нет, вышло замечательно. – Нисса стоит на своём. – Ну-ка покажи остальным.

Я встаю с земли, отчего кажусь эльфам ещё больше, и иду к опушке.

– Ты куда? – окликает меня Папаша Хэрн.

– Домик принесу, – отвечаю ему. И тут я понимаю, что могу пригодиться эльфам, доказать, что я способен творить добро, а не разрушать.

Шагаю к Оленьему пруду. Снова струятся переливы птичьих трелей. Жужжат пчёлы. Но на сердце тяжело.

Старуха Богги близко. Выстрелив в оленя, она объявила вой ну.

Неудивительно, если я встречу её прямо сейчас. Она выскочит из-за дерева и прижмёт ледяное дуло револьвера к моей шее.

На полпути к пруду чуть впереди меня с ветки вспархивает сойка и тревожно свистит.

По коже бегут мурашки. Останавливаюсь и озираюсь вокруг, пытаясь сообразить, что вспугнуло птицу.

Никого не видно.

Но Старуха Богги наверняка где-то рядом. Затаилась за деревом.

Захлёстывает волна страха. В висках и в горле отдаётся пульс.

– Я знаю, что ты там, – выкрикиваю я.

Жду.

Тишина.

В ярких лучах солнца из багровых зарослей папоротника медленно показываются два заострённых уха.

Лиса.

Страх отступает. Высовывается хитрая мордочка. Лиса не боится меня. Сидит безмятежно на солнышке, молча наблюдая за мной своими жёлтыми глазами. Потом вытягивает шею, сверкнув белым воротничком, и нюхает воздух.

Я дышу часто и мелко. Делаю несколько глубоких вдохов и размеренно выдыхаю, стряхивая напряжение, сковавшее меня.

Лиса внимательно смотрит.

Я тоже смотрю на неё, любуюсь яркой шёрсткой, в изумлении от того, как она спокойна и в то же время настороже. Кажется, лиса впитала в себя покой деревьев вокруг.

Не знаю, долго ли мы вот так глядим друг на друга, вдыхая чистый лесной воздух. В конце концов моя тревога отступает. На стволе одного из деревьев – рубец, почти затянувшийся свежей корой, – точно как рассказывал Папаша Хэрн.

Лиса поводит ушами, прислушиваясь к звукам, которых я не могу уловить. А затем растворяется в кружеве папоротника.

Вот и Олений пруд. Домик, который я склеил, лежит ровно на том месте, где я оставил его, когда кинулся спасать Тиггса. Вокруг никого, не считая лягушачьих деток в икринках и стрекоз, которые острыми зигзагами летают над водой.

По пути обратно вдруг понимаю, что раз с тех пор, как я здесь, Старуха Богги разыскивает меня, то я навожу угрозу на эльфов, подставляю их под удар. Впервые я осознаю, что должен сделать нечто большее, чем прокрасться среди ночи в приют и выручить Лепестка.

Я должен дать старухе отпор и остановить её.

Но такая задача слишком грандиозна и непосильна.

Ладони становятся влажными от пота. Сердце гулко стучит, перехватывает дыхание.

Нет, я не готов. Пока.

Медленно втягиваю в себя прозрачный лесной воздух и стараюсь быть как лиса, перенять от деревьев спокойствие, которым они пропитаны. Это срабатывает.

Волнение гаснет, приходят зоркость и собранность. Да, сейчас я, может быть, и не готов противостоять Старухе Богги, но со временем я окрепну. Здесь, в лесу, я с каждым мгновением становлюсь всё сильнее.

Вернувшись к эльфам, ставлю склеенную смолой хижину на поляну.

Подходит Папаша Хэрн. Ощупывает рукой стены, изучает покатую крышу и с одобрением кивает.

– Прекрасно. Как думаешь, ты мог бы построить нам ещё таких?

Вспоминаю свои спичечные поделки и улыбаюсь.

– Конечно. Понадобится только небольшая помощь.

Размышляю о конструкции своих спичечных домиков. И решаю строить иначе. Можно сделать это гораздо удачнее. Зачем эльфам дома, похожие на городские? Не считая лесных духов, в целом мире нет существ, подобных эльфам – они единственные в своём роде. Им нужны особенные дома. Совсем не такие, как у людей.

Новые дела, свежие надежды… Вспоминается сказка, которую Лепесток рассказывала несколько лет назад. Тот день в приюте выдался совсем уж тяжким. Во время проверки упакованных коробков Старуха Богги до того разъярилась, что сильнее обычного ударила по голове двух сирот, и от боли те свалились на пол. А вечером, заметив, что они тайком переговариваются друг с другом, швырнула обоих в Колодец. Ночью в темноте холодного дормитория все лили слёзы, и Лепесток рассказала про Феникса – жар-птицу, которая воспевала солнце каждое утро, когда первые лучи окрашивали горизонт. Состарившись, Феникс бросился в пламя, сгорел и потом возродился из собственного пепла.

Пока мы склеиваем веточки для стен, я пересказываю эту историю Папаше Хэрну.

– Сказка о надежде, – говорит он, когда я заканчиваю. – Такие нужны каждому из нас. Птица Феникс – словно само солнце. В середине зимы оно опускает за горизонт низко-низко, а потом снова начинает подниматься, с каждым днём всё выше. Солнце никогда не умирает.

Окунаю ветку в баночку со смолой и прилаживаю к стене.

– Строить дом – это тоже новая надежда. Песнь во славу солнца. – Папаша Хэрн поправляет шляпу. – Кстати… – Тут он берёт деревянный рупор и поворачивается к эльфам: – Праздник Рождения был намечен на сегодня, однако сами видите – сейчас не до этого. Весна – время новых начинаний и роста. Праздновать будем завтра перед закатом.

Эльфы приветствуют это решение.

Слова Папаши Хэрна о надежде придают мне мужества. Я начинаю глубже дышать, расправляю плечи. Размышляю о храбрости и понимаю, что у меня уже много сил. Если мне удалось сбежать от Старухи Богги и победить свой страх высоты, значит, я готов появиться в Харклайтсе. Не стоит дожидаться, пока старуха сама придёт за мной.

Не отрываясь от работы, эльфы, довольные, перешёптываются.

Решено. Завтра вечером. После праздника. Вот самый подходящий момент спасти Лепестка. Ночью, когда все будут спать, Полкроны перенесёт меня через приютскую стену. Потом я как-нибудь проберусь в дом, утащу старухины ружьё, револьвер и арбалет, а также палку для наказаний, и выброшу всё это в Колодец. Найду Лепестка. До чего же хочется забрать сюда, в лес, всех сирот – кроме Замка. Папаша Хэрн сказал ведь тогда, что было бы чудесно освободить их всех, – может, мне удастся придумать, как это сделать. Совершенно точно, он будет рад приютить моих товарищей. Неясно, правда, обрадуется ли Нокс.

На сегодня работа закончена, эльфы начинают хлопотать с ужином и готовить себе постели из перьев у костра.

Мы с Ниссой сидим на опушке. Она запасает мелкие камешки для своей рогатки.

– Раненый олень бежал с севера, – говорит она. – Оттуда же приходит чудище.

– Пожалуй, я знаю, что это за чудище.

– Старуха Богги?

– Ага. У неё есть оружие.

Нисса пристально смотрит на меня:

– Как же я могла позабыть об этом?

– Но если она рыскает по лесу в поисках меня, то зачем стреляла в оленя?

Нисса удивлена:

– Почему ты думаешь, что старуха разыскивает именно тебя?

– Потому что она хочет лишить людей всего. Вот её цель. Она не в силах смириться с тем, что у меня теперь что-то есть – в первую очередь, дом.

Нисса поджимает губы.

– Надо остановить её. Если не найдём её в лесу, то отправимся прямиком в Харклайтс.

– Это опасно.

– Понятное дело, – отвечает Нисса. – Но сидеть сложа руки тоже опасно.

У меня сводит живот. Раскрыть Ниссе свой план? Если я поделюсь с ней, она захочет тоже участвовать. В растерянности скребу затылок.

– Не уверен, что нужно показываться в Харклайтсе. Старуха ведь чуть не застрелила меня тогда. А Лепестка поймали. Дурацкая затея.

Пытаюсь убедить в этом скорее себя, чем Ниссу.

Нисса хмуро смотрит на меня и, прищурившись, говорит:

– Что-то ты скрываешь.

– То есть?

– Ты ведь наверняка уже решил ехать выручать Лепестка, а?

Отвожу глаза.

– Ну, я только… э-э… просто…

Пустые отговорки. Как тут притворишься?

– Да ты темнишь, прямо как Папаша Хэрн, – отчеканивает Нисса. Она обиделась. – А я-то думала, мы друзья! Но вместо того, чтобы делиться со мной, ты всё замалчиваешь.

– Вовсе нет. Я… – Я совсем растерялся. Наконец говорю: – Если ты отправишься в Харклайтс и с тобой что-то случится, как мне оправдаться перед Папашей Хэрном? Ты ведь его дочь как-никак.

– Знаю, что дочь, – бурчит Нисса. – Однако ж это не значит, что мне не позволено то, что позволено другим. И что у меня не может быть другого мнения – не такого, как у папы.

Повисает долгое молчание.

– Я знаю, каково это – когда стремишься совсем к другому, – тихо говорю я. – Там, в Харклайтсе, все мы мечтали об иной жизни. О родителях. О доме. Хотели начать всё заново. Если б мы отправились спасать Лепестка вместе, твоя помощь была бы просто бесценна. Но случись с тобой неприятность, тогда прощай моя лесная жизнь с эльфами… Я не могу этим рисковать.

Нисса тяжело вздыхает.

– Ты прав. – Поправляет на поясе рогатку. – Когда ты трогаешься в путь?

– Завтра ночью. – Странно наблюдать, как мои мысли превращаются в слова. Произнося это, я словно чуть приближаюсь к исполнению своего замысла.

– Тревожно мне. – Нисса снова поджимает губы. – Но папе я ничего не расскажу.

* * *

После ужина мы с Папашей Хэрном идём в лес, захватив с собой фонарь – одну из людских вещей, добытых эльфами. В его робком свете шагаем на запад по Ястребиной тропе. Вечерний птичий концерт – «чайпить-чайпить-чайпить» и сочные, раскатистые трели чёрных дроздов, одинокий щебет зарянки. Прохладно и свежо. Сидя в кармане моего свитера, Папаша Хэрн держится за край, точно за перила. Проходим мимо стройных берёз, взбегающих по откосу, и непролазных зарослей ежевики. Страх, что Старуха Богги может наведаться в лес, так и не отступил. Он затаился внутри меня и, подгадав момент тишины, когда слова замолкают, так и норовит застать врасплох.

По пути Папаша Хэрн проверяет мои знания Хранителя Леса, задавая разные вопросы.

– Каким криком зарянка бьёт тревогу?

– Цик-цик.

– Чем лечат кролика?

– Ивовой корой или соком ивы.

– Где в наших местах кроличьи садки?

– На северо-востоке.

– Твёрдо усвоил, смекалистый. – Папаша Хэрн доволен. – Настанет время, и будешь знать лес точно свои пять пальцев.

Разглядываю деревья в луче фонаря.

– Здорово было бы, – отвечаю я. Вот бы и вправду знать всё-всё о моём новом доме.

Папаша Хэрн поправляет серебристую застёжку-листик на своём плаще.

– Ты станешь таким же опытным и чутким Хранителем, как я сам, и сумеешь защитить лес.

Совсем стемнело. Над головой проносятся летучие мыши – их манит рой насекомых, слетевшихся на свет фонаря. Чуть погодя Папаша Хэрн указывает на поросший деревьями склон холма, над которым блестит луна. Идём туда, следуя извилистой тропкой, забираемся на скалистый выступ. Подъём весь в валунах – они напоминают угловатые ступени огромной лестницы.

Не спеша, продумывая каждое движение, карабкаюсь наверх, ставлю фонарь в ложбинки между камнями и туда же потом пристраиваю ногу или руку. Теперь уже не так страшно, как в случае с деревом, – если и упаду, то на ближайший уступ, а это не чересчур высоко.

Папаша Хэрн молчит, но во мне до сих пор звучат его слова поддержки и ободрения.

Вот мы и на вершине – она гладкая и плоская, как перевёрнутый утюг, – стоим почти вровень с макушками деревьев. Эти исполины похожи на башни, колокольни и остроконечные крыши – лес раскинулся повсюду.

В сердце у меня теплится мягкий свет, будто там зажглось солнце.

– Без вас я бы не отважился забраться сюда, – признаюсь я.

– Да разве ж я помогал тебе? – говорит Папаша Хэрн. – Ты сам штурмовал холм.

Погасив фонарь, сажусь на камень под пологом из звёзд. Они светят ярко и пронзительно, словно холодные алмазы. Это те же самые звёзды, на которые я глядел в Харклайтсе, но здесь они искрятся, как живые, и их гораздо больше. Запрокинув голову, жду, не упадёт ли одна.

Ух-ух.

В тишине глухо ухает кто-то. Он где-то недалеко, в тёмной колыбели деревьев под нами.

– Не пугайся, – говорит Папаша Хэрн, по-прежнему сидя в кармане моего свитера. – Это всего-навсего филин. Филины не болтливы, зато у них особый дар – эти птицы умеют очень внимательно слушать. Порой я прихожу сюда и делюсь с ними тем, что на уме.

Филин подлетает ближе. Глаза – огромные, глубокие плошки – уставились на меня в упор. Он словно передаёт мне какое-то знание. От его присутствия меня охватывает удивительное, волшебное чувство. Чудо – это не только крохотные малыши в похожих на жёлудь колыбельках, превращённые в оленей деревья и лесные духи. Чудо случается в такие моменты, как сейчас.

– Филины да совы царствуют ночью, – говорит Папаша Хэрн. – И охотятся.

Моргнув, филин поворачивает голову, всматривается в гущу деревьев.

– Ну, как тебе в Мирном лесу? – спрашивает Папаша Хэрн, откашлявшись.

– Да тут просто замечательно. Ещё никогда в жизни мне не было так хорошо. Уроки лесной премудрости, лазанье по деревьям и крутым холмам, вечерние сказки у костра. Кажется, я здесь уже очень давно.

– Хорошо всё-таки, что ты поселился у нас. Мне хотелось показать тебе, что такое настоящая семья. Родные – не просто те, с кем тебя связывают кровные узы. Главное, что твоё сердце бьётся в такт с их сердцами.

От слов Папаши Хэрна внутри что-то расцветает, счастье заполняет меня до краёв. Раскинув руки как можно шире, он обнимает меня. И пусть его объятие совсем маленькое, но – настоящее.

Мы ещё немного сидим под звёздами.

– Ну что же, пора домой, – говорит наконец Папаша Хэрн. – Завтра нам вставать до восхода.

– А зачем в такую рань? – удивляюсь я.

– Ты ещё никогда не встречал рассвет в лесу. Ночь растворяется, и встаёт солнце, омывая всё вокруг своим сиянием.

Спускаюсь обратно в чащу – уступ за уступом. Мои лесные тренировки не пропали даром, да и камни на откосе теперь кажутся знакомыми. Та особая, дикая сила, которая проникла в меня после встречи с филином, сохранится навсегда.

* * *

В рассветных лучах лес нежно-розовый, дымчатый, голубой. Хотя солнце ещё не поднялось, льются рулады чёрных и певчих дроздов, щебечут зарянки и крапивники. Полкроны везёт нас с Папашей Хэрном – он примостился на оленьих рогах, – и мы слушаем птичью музыку. Воздух ещё прохладный, и по листве перекатывается лёгкий туман.

Папаша Хэрн указывает на крону старого дуба.

Он как-то рассказывал, что эльфы обнаружили в лесу человеческую хижину, и я думал, что она, как водится, на земле. Совсем не ожидал увидеть такое – сколоченный из досок дом высоко на дереве. Он приткнулся среди ветвей футах в пятнадцати от подножия дуба. На ум приходят старые размышления о сироте, которому, возможно, тоже удалось сбежать из приюта и поселиться в лесу.

– Вы замечали кого-нибудь в доме? – спрашиваю я.

– Нет. С тех пор как мы наткнулись на эту хижину, она всегда пустовала. Если тут кто и жил, то наверняка уже давно покинул это место.

Слезаю со спины Полкроны и внимательно рассматриваю жильё. Окна – разного размера и словно позаимствованы от всяких сараев, хибар, складов для инструментов, маленьких лачуг. Все они плотно закрыты. Зато дверь распахнута. Перед ней – узенький помост, с которого свисает верёвочная лестница. До земли она не достаёт, край приходится вровень с нижними ветками дуба. Рядом – табличка:

Подхожу ближе.

– Это здесь вы достаёте всякие людские вещи, да?

– Верно. Плющ нужен тебе в подмогу? – спрашивает Папаша Хэрн, когда я опускаю его на корявый пень.

– Пожалуй, я справлюсь сам. – Передо мной могучий ствол, и снова захлёстывает страх.

– Только не суетись, – говорит Папаша Хэрн. – Торопиться некуда. Ищи надёжные опоры. И не забывай ровно дышать.

В Харклайтсе жизнь была сплошной гонкой, нас постоянно пришпоривали, заставляли работать как можно быстрее, и ритм задавала Машина. Состязание со временем – его нужно было обогнать. А в лесу всё иначе. Следую подсказкам Папаши Хэрна. Сердце колотится, но теперь скорее от радости, чем от страха. Никогда ещё я не чувствовал себя таким живым.

Медленно карабкаюсь по стволу, нащупывая на коре бугорки, выступы, трещины, расщелины. В лесу я превращаюсь в совсем другого, не знакомого мне раньше Фитиля, и он гораздо лучше, чем прежний. Он открыт для дружбы. И не боится высоты.

Папаша Хэрн ободряет меня через свой деревянный рупор:

– Ну, давай же, вперёд. Смелее. Его слова придают мне сил.

На этот раз я не оступаюсь.

Движения слаженные, чёткие.

Вот и верёвочная лестница. Хватаюсь за неё и забираюсь на дощатый помост. Внизу шелестят кроны деревьев. Радость от преодоления трудности приятно согревает, внутри меня снова переливается мягкий свет. Словно я отыскал ключ к потайной дверце, скрытой глубоко в душе. Окидываю взглядом деревья – отныне я готов залезть на любое из них, они ждут меня. И в лесу нет уголка, куда бы я не мог проникнуть.

– Теперь я понимаю, почему эльфы иногда лазают по деревьям! – кричу я сверху Папаше Хэрну.

– Ну и почему же? – отзывается он.

Делаю глубокий вдох.

– На дереве чувствуешь себя великаном. Почти всемогущим.

– Зайди-ка внутрь, осмотрись. А мы с Полкроны здесь подождём!

Вхожу в дом. Сердце бьётся быстрее. Вся хижина – одна пыльная комната. Посередине стол, вокруг него, вместо табуретов, – ящики из-под чая. В глубине колышется тонкая занавеска. Есть даже умывальник и маленькая плита.

Пол заметён сухой листвой, кругом птичьи перья и помёт. Сколько же помёта… Папаша Хэрн прав: тут явно уже давно никто не объявлялся.

Шагаю по скрипучим половицам. На столе сложенная бумажка.

Записка. И на ней – моё имя. Фитилю. Чернилами. Почерк ровный, убористый.

Интересно, долго ли она пролежала здесь и кто её написал?

Беру лист со стола. Пальцы совсем не дрожат, прямо как у опытного упаковщика спичек, но внутри всё трепещет.

Разворачиваю.

С улыбкой складываю листок. Надо же, он ведь успел подняться сюда и оставить мне послание. Но вдруг улыбки как не бывало: я замечаю на столе пустую коробку из-под патронов. Рядом, под жестяной банкой от табака, чёрный блокнот в кожаном переплёте. Страницы чистые, а между ними вложен билет в вагон третьего класса железной дороги Ливерпуль – Манчестер. Ещё здесь выпуск «Эмпайр Таймс». Старый. Двенадцатилетней давности. Листаю его. Взгляд падает на рекламу, которая занимает целую полосу. Я уже почти разучился читать и с трудом продираюсь сквозь слова:

ЗАПАТЕНТОВАННЫЕ СПИЧКИ «ХАРКЛАЙТС»

ПОДАРЯТ СВЕТ ВСЕЙ СЕМЬЕ.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ВЫБИРАЕТ «ХАРКЛАЙТС»

Ниже рисунок: семейство – папа, мама, сын и дочка, все собрались возле камина в гостиной, удобно устроились в мягких креслах. Сын, наклонившись к очагу, поджигает спичкой аккуратно сложенные поленья и скрученные бумажки поверх них. Отец – одно лицо с сыном, только постаревшее, – с довольным видом положил руку ему на плечо. Мама с дочкой восторженно хлопают в ладоши. Все улыбаются, в глазах радостный блеск. Шире всех улыбается сын. Мальчика, видимо, переполняет гордость оттого, что именно ему выпала честь разжигать для всей семьи камин. На коврике у его ног стоит тарелка с горкой пышных оладий и длинной вилкой.

Внутри всё сжимается, словно захлестнувшие меня чувства затаились там в страхе вырваться наружу.

Вот, значит, какие картинки возникают в уме у людей при слове «Харклайтс»? Воображение рисует им счастливые семьи?

Поскорее сворачиваю газету, стараясь выкинуть из головы эту рекламу. Но не могу не думать о ней. Рисунок так и стоит перед глазами. Вспоминали ли меня мои родители, после того как подбросили в приют? Может, они вообще забыли, что когда-то избавились от меня? Может, у них теперь новый дом, они завели других детей, любят их и вместе с ними зажигают огонь в камине?

В глубине комнаты, за занавеской, оказались две грубо сколоченные кровати со шкафчиками у изголовий. Рядом ящик, крышка откинута. Внутри одежда: белые рубашки без ворота, хлопковый шарф, несколько пар прямых брюк. Всё пока великовато мне, но скоро будет впору, как и свитер. Достаю одну из рубашек. Она с карманом, и это кстати – можно сажать туда эльфов, – впрочем, пуговиц недостаёт. Наверняка Генна отнесла эти сокровища Тиггсу.

В шкафчике консервные банки, штук тридцать или даже больше. Персики. Беру четыре банки и кладу их в кожаный рюкзак, который лежит рядом. Туда же кидаю блокнот, кое-что из одежды и консервный нож – он нашёлся возле плиты.

К задней стене прислонена лестница. Осторожно поднимаюсь по ней, сердце так и готово выпрыгнуть из груди. Вылезаю на крышу. Правда, близко к краю не подхожу, слишком уж высоко падать. Кругом расстилается лес. На севере от него Широкая пустошь, а дальше по крутым склонам взбегают деревья. К западу – горы.

На восточном краешке неба восходит солнце. Первые лучи мягко касаются макушек деревьев, надевая на них золотистые короны. В небо поднимается нитка грязно-серого дыма.

Харклайтс.

Я каменею. Он, оказывается, совсем близко.

Фабрику с её громадной трубой отсюда не разглядеть, но этого дыма хватает, чтобы у меня в ушах снова раздался грохот Машины.

– Так что пора Фитилю получить зелёный плащ. Присядь, Фитиль, – торжественно и важно указывает он.

Я поражён. Тело как будто пустое и невесомое. Дыхание замирает.

И вот мчится стайка синиц и воробьёв – в клювах они несут плащ, который развевается по воздуху. Настоящий, взаправдашний плащ, а вовсе не лоскутное покрывало, сшитое из каких ни попадя кусочков ткани, наподобие моей приютской одежды. Точь-в-точь такой же зелёный плащ, как у остальных Хранителей Леса. Птицы снижаются и накидывают его мне на плечи. Я даже и мечтать о таком не смел. Ведь я мог всю жизнь изнывать в Харклайтсе, но теперь я среди эльфов, они признали меня своим.

Рой бабочек поднимается в воздух и принимается кружить. Мелькают разноцветные узорчатые крылья. Яркие, они уносятся высоко в небо.

Эльфы любуются пёстрым вихрем, хороводами красных, оранжевых, бордовых, жёлтых и синих оттенков. Ничего похожего я в жизни не видел. Этот танец красок наверняка ещё долго будет стоять у меня перед глазами.

– Бабочки… они как порхающие цветы, – шепчу я, глядя, как они исчезают над верхушками деревьев.

Солнце опускается за горизонт, вечереет. Эльфы поочерёдно подходят, говорят мне тёплые слова, и я благодарю каждого из них. Нокса, впрочем, нигде не видно – может, он избегает меня?

– Честь и хвала тебе, – говорит Уин, один из эльфов, которые отвечают за костёр.

– Спасибо, – рассеянно бормочу я, озираясь вокруг.

Наконец замечаю Нокса – он беседует с Матушкой Хэрн. На ней новое платье, которое она сшила себе недавно. О чём они толкуют – не слышно. Матушка Хэрн говорит оживлённо и горячо. Чуть погодя она разворачивается и уходит, а Нокс по-прежнему стоит на месте. На лице у него странное выражение, словно он потерял что-то, зато нашёл нечто другое, совсем нежданное и будто бы ему не нужное. Как знать – может, он думает о своей пропавшей жене. Подойти к нему и заговорить?

– Молодчина, Фитиль.

Смотрю вниз. Передо мной стоит Нисса. Волосы у неё, как всегда, взъерошены, но к празднику она украсила их цветочными лепестками.

– Спасибо, – отвечаю я.

Её губы сжаты, и рот словно ниточка. Щёки пунцовые.

Мне неловко. Она явно мечтает быть на моём месте, ну или стать Хранителем Леса наравне со мной, мечтает о таком же зелёном плаще. Это и вправду было бы здорово.

– Из тебя вышел бы Хранитель Леса что надо, – говорю я. – О лесе ты знаешь гораздо больше меня. Я ведь совсем недавно тут.

– Верно, но учти: в счёт идут дела. Ты помог усмирить и исцелить оленя. – Голос у Ниссы унылый и сдавленный.

В горле у меня пересыхает.

– Спасибо, что рассказала о домике, который я тогда склеил у пруда, – хрипло говорю я.

Нисса улыбается.

– Да ясно же: если у тебя талант, надо делиться с другими тем, что умеешь делать хорошо.

До чего же несправедливо, что Ниссу не назначили Хранителем Леса! Решено: когда вернусь из Харклайтса с Лепестком и всеми остальными сиротами, непременно попрошу Папашу Хэрна начать учить Ниссу.

– Фитиль! Фитиль! Поздравляем! Подбегают Линден с Тиггсом. И с Шустриком, конечно.

– Ты прямо герой! – Линден в восторге.

Задрав голову, Тиггс смотрит на меня:

– Я тоже хочу быть Хранителем Леса, как ты.

– Может, так оно и случится, – отвечаю я.

– А ты научишь меня ладить с животными, ну и всяким таким вещам.

Я улыбаюсь:

– Ребята, у меня тут дело есть. Нужно поговорить кое с кем…

Оборачиваюсь, но Нокса уже след простыл.

Молча смотрю туда, где он стоял только что. А ведь я так ждал, что Нокс подойдёт и поздравит меня. Ясно, что до настоящей дружбы нам с ним далеко, но всё-таки я думал, он перестал ненавидеть меня. Неужели он притворялся, что стал добрее ко мне, только чтобы Папаша Хэрн не огорчался? На сердце точно камень ложится. Неужели зелёный плащ и серебристая застёжка листиком ничего не значат для Нокса? Вдруг в его глазах я навсегда останусь чужаком из мира людей, который никогда не сроднится с эльфами? А ведь стать для них своим – главная моя мечта.

Смеркается, в кувшинчиках загораются светлячки, потрескивает костёр. Наступает черёд музыки. Эльфы играют на волынках, деревянных свистульках и барабанах. Глядя на свою тарелку с целой горой еды, понимаю, что с самого утра у меня во рту не было ни крошки, – но голода совсем не чувствую. Беру маленький хлебец, политый берёзовым сиропом, но в горло ничего не лезет. Перед поездкой в Харклайтс меня переполняют страх и волнение.

Встаю. Просто необходимо поговорить с Ноксом. Нужно сказать ему, что я знаю не понаслышке, каково это – чувствовать себя одиноким, даже когда вокруг толпа. Осторожно пробираюсь среди веселящихся эльфов, но тут Папаша Хэрн окликает меня:

– Эй, куда это ты собрался? Давай-ка плясать.

– Я только…

От древесного вина Папаша Хэрн раскраснелся, глаза у него блестят.

– Ну-ка не отлынивай. Танцуй, не жалея ног. Праздник-то в честь тебя, наравне с Рождением Весны.

Папаша Хэрн прав. Всё это чудо – для меня. Даже поверить невозможно. Захлёстывает радость. Прежде я был лишь одним из винтиков Машины. А теперь я растворён в здешнем мире, вся моя жизнь принадлежит лесу и его обитателям.

Мудрёная это задача – пуститься в пляс, не раздавив никого из эльфов. Вынырнув из круговерти танца, Матушка Хэрн подхватывает супруга под руку и уводит плясать. Улучив момент, я крадусь прочь.

Нокс стоит на опушке в свете костра, над его головой колышется полотнище с контуром дерева. Он явно что-то затевает. Совсем как я в Харклайтсе, когда мастерил свои домики, – лишь бы никто не заметил. Нокс озирается вокруг – нет ли кого поблизости. И растворяется во мраке.

Я тут же прячусь за дубом и украдкой наблюдаю за ним.

Нокс шагает на запад по Лисьей тропе, прочь от музыки и смеха. Снимает со своего плаща пряжку-листик и, приложив к губам, дует – раздаётся заливистый свист.

Сейчас наверняка появится Зайчиха-кормилица, но нет – подбегает барсук, принюхивается, уткнувшись мордой в землю. Потом подходит к Ноксу и, покладистый, ждёт, пока тот заберётся по его полосатому носу на спину и усядется верхом. Поняв, что Нокс держится крепко, барсук берёт курс на юго-запад.

Оставаясь незамеченным, я иду за ними следом.

Сперва по Ежевичной тропе мимо Ветвистого Дерева – барсуки любят точить о него когти. Дальше Нокс направляет барсука к берёзовой роще, раскинувшейся на косогоре – почва там осыпалась, и видны сплетённые корни.

Раньше я здесь не был.

Остановив барсука, Нокс спускается по его полосатой морде на землю и начинает взбираться по косогору.

Куда это он? Нокс быстро прошмыгивает между торчащими корнями берёз и скрывается из виду.

Что у него на уме?

Корни так тесно сплетены, что мне не протиснуться между ними, нет никакой лазейки. Тогда, цепляясь за них, я лезу наверх. Здесь косогор круто обрывается, и внизу чернеет глубокий овраг. Никакого мха и травы, только трухлявые деревья, прелая листва и удушливый запах сырости. Словно в это затхлое место солнце не заглядывало вовек. Чуть погодя, когда мои глаза привыкают к темноте, замечаю Нокса. Спустившись по каменной лестнице, он проходит в маленькую арку, свод которой опирается на колонны.

Я даже и вообразить не мог, что в лесу есть подобное место.

– Нокс, погоди же… – шепчу я, но он не обращает внимания или просто не слышит.

Лесенка слишком крошечная для меня. Сползаю в овраг, стараясь не поскользнуться на влажных корнях.

– Нокс…

Он исчез.

Перешагиваю через арку, осторожно ступаю по выложенной камнями дорожке, которая идёт под уклоном и напоминает колею, утопающую всё глубже в земле. Понизу стелется туман. Я ёжусь. Холодно и сыро. Зябко даже под зелёным плащом Хранителя.

Через несколько мгновений снова замечаю Нокса. Дойдя до конца дорожки, он останавливается перед земляной стеной, простёганной корнями упавшего дерева. У стены – несметное число белых камней, они торчат из почвы, словно большущие зубы.

Нокс опускается на колени перед тремя камнями, близко приваленными друг к другу, и склоняет голову.

Меня пробирает дрожь.

– Кладбище… – бормочу я. – Я и не догадывался…

– Нечего тебе тут делать, – резко обрывает меня Нокс.

Опешив, смотрю на три камня, белеющие в скудном свете луны. Читаю имена: Уиллоу, Бад, Твиг.

– Кто это?

Нокс вздыхает, сутулится, плечи его опадают.

– Жена и двое наших детей.

В голове у меня становится пусто.

– Как же так…

– То-то и оно, – мрачно говорит Нокс.

Обвожу взглядом остальные камни.

– Сколько же их тут… А я думал, те эльфы…

– Пропали, да? – перебивает Нокс. – Ага, именно так все и считают, а правду знаем только я, Генна да Папаша Хэрн с супругой.

Голова идёт кругом.

– Значит, чудище всё-таки есть? Нисса ведь слышала, как вы с Папашей Хэрном толковали о нём, но потом Папаша Хэрн осёк её – мол, всё это выдумки.

– Он хотел – мы оба хотели – уберечь эльфов от правды.

– Но зачем?

– Решили, будет лучше, если они поверят, что их родня из соседних поселений просто бросила свои дома и подалась в другие края. Финн потерял родителей и братьев с их семействами. На всём свете у него только и остались Генна да ребятишки. У многих из эльфов погибли друзья и родственники.

Ощущение, будто земля плывёт у меня под ногами – и вместе с тем мир словно замер.

Нокс роняет голову на грудь.

– Уиллоу с сыновьями отправились на пикник неподалёку от Урочища сов… Нисса хорошо знала наших мальчиков, они дружили. Одногодки. Вместе выросли, с самой колыбели неразлучны.

– Одногодки… – Становится не по себе, даже дышать не могу.

– Сам посуди, разве стали бы мы говорить Ниссе, что ребят погубило чудище? Оно уничтожило всё: птиц, зверей, травы, деревья. Всё, что стояло на пути. Ненасытное, хищное чудище… – Нокс достаёт из кармана кусочек вощёной ткани и, развернув его, показывает нарисованную голову дракона с длинной пастью.

– Мы-то с Ниссой думали, чудище – это Старуха Богги.

– Всё гораздо страшнее, настоящий кошмар. Оно втрое больше оленя. Покрыто красной чешуёй. На лапах острые когти. Пасть с огромными клыками. Генна вон видела. Как раз с тех пор она и перестала говорить – от испуга. Так велик был её ужас. Погубив поселения эльфов, чудище до сих пор рыскает по Лесу Шести Троп. Мы поняли, что для всех нас будет безопаснее держаться подальше оттуда и не совать нос на север…

На одном из белых камней лежит серебристая пряжка-листик.

Чувствую себя совсем подавленно, и внутри растёт страх. Эльфов, зверей, птиц – чудище убило всех.

И оно по-прежнему в здешних краях.

– Теперь оно подобралось ближе. Бродит по Широкой пустоши, в окрестностях Грозовой скалы. А на днях дважды появлялось на окраине нашего леса. В поисках пищи. Оно так и не насытилось. – Нокс смотрит на меня. В темноте его глаза блестят, как звёзды. – Пока чудище не разыскало Дубовую поляну, мы целы и невредимы.

– Наверняка же есть какой-то способ остановить его. – Хочется поскорее предпринять что-то, но я ума не приложу – что.

– Не знаю. Пообещай, что не расскажешь Папаше Хэрну о нашем разговоре.

– Почему? – Нога скользит по насыпи, и я хватаюсь за торчащий из земли корень, чтобы не упасть.

– Рассказать ему – всё равно что напрасно разворошить осиное гнездо. Беда от этого только. – Нокс сгребает в сторону сухие листья с могил жены и сыновей. Затем встаёт и отряхивает руки. – Пора возвращаться. Нехорошо, если эльфы заметят, что тебя нет… праздник-то в твою честь закатили, ясно ведь.

Стискиваю зубы и крепко сжимаю кулаки. Смахиваю слезу тыльной стороной ладони.

А я-то думал, жизнь в лесу тихая и спокойная. Верил, что деревья оберегают нас и все напасти обходят наш дом стороной. Но всё оказалось иначе. Здесь так же тревожно, как в Харклайтсе, просто у тревоги другой повод.

И правда, пора идти. Вдруг откуда-то сверху ссыпается тонкой струйкой земля.

– Что такое? – Нокс настораживается.

Вглядываюсь в темноту. Доносится шорох листьев, словно над оврагом кто-то только что был.

До чего же странно видеть Папашу Хэрна столь безмятежным – вот он стоит, любуясь праздничными полотнищами. Со стороны кажется, будто на сердце у него легко, но на самом деле ему известна жуткая правда и он старательно хранит её под замком. Чудище – никакая не выдумка. Оно настоящее. И может нас всех погубить.

– Доброй ночи, Хранитель Леса, – говорит он мне, готовясь ко сну. – Смотри не засиживайся допоздна.

Костёр догорает, я ворошу тлеющие угли, и они, подмигивая мне, рассыпаются мерцающими созвездиями. Снимаю плащ, впервые за весь вечер, и ложусь под одеяло.

Сон не идёт. В уме проносится череда картинок. Растоптанные цветы, мёртвые барсуки, мёртвые лисы. Чешуйчатый красный дракон давит эльфов, словно жёлуди. Я пытаюсь спастись, перелезая с одного дерева на другое, цепляюсь за ветки…

Наутро небо затянуто облаками. Кругом уныло и серо. Лес словно вылинял. Вылезаю из-под одеяла и отряхиваю с плаща сухие листья. Папаша Хэрн о чём-то разговаривает с Ноксом.

– Доброе утро, Фитиль, – говорит Папаша Хэрн. – Ну что же, как дела у нашего Хранителя Леса?

– Хорошо. – Вспоминается ночной разговор с Ноксом.

Нокс молчит, только по-заговорщически кивает мне. Папаша Хэрн поправляет шляпу.

– После завтрака отправимся на юго-восток. Проверим, как поживают куницы.

– Отлично, – отвечаю я, стараясь не выдать беспокойства. – Правда сперва мне нужно бы поговорить с Ниссой.

Как раз в этот момент из недостроенного домика выбегает Матушка Хэрн, в руках у неё кусок бересты почти вполовину её роста.

– Папаша Хэрн! Гляди!

– Что стряслось? – спрашивает он.

– Нисса улетела.

Папаша Хэрн с тревогой смотрит на жену.

– Куда улетела? – спрашивает он.

– Вот это я обнаружила у неё на кровати. – Матушка Хэрн разворачивает письмо, написанное ежевичными чернилами.

Папаша Хэрн читает неразборчивые строки и в испуге прижимает ладонь ко рту.

– Нет… Только не это, – говорит он.

Заглядываю в записку:

Нокс пристально смотрит на меня.

– Похоже, ночью она подслушала наш разговор. – Потом переводит взгляд на Папашу Хэрна. – Я всё рассказал Фитилю, так что он в курсе. Делать было нечего: он прокрался следом за мной на кладбище.

– Да что ты наделал? Мы же договорились держать язык за зубами и… – Папаша Хэрн замолкает, осознав наконец смысл записки от Ниссы. – Скорее туда. Прямо СЕЙЧАС.

У меня падает сердце. Во рту пересыхает.

– Когда она сбежала?

– Не знаю. Но наверняка уже полпути преодолела.

Охватывает ужас. Что, если Нисса столкнулась с чудищем? Крошечное копьё из боярышника против него – так, игрушка. Ниссе не выстоять.

* * *

Переношу на ладони Папашу Хэрна с Ноксом к сарайчику с чёрными дроздами. Оба спрыгивают и седлают своих птиц. Вспорхнув в воздух, дрозды кружат возле меня. Бегу к опушке, где уже ждёт Полкроны, и забираюсь к нему на спину. Щёлкаю языком и упираюсь пятками в оленьи бока.

– Вперёд, Полкроны.

Пытаюсь отогнать мрачные мысли и убедить себя, что всё будет хорошо, и мы найдём Ниссу, и с ней ничего страшного не приключится, – но напрасно, худшие опасения тут как тут.

Мы мчимся через лес. Меня стегают ветки, я прижимаюсь к шершавой оленьей шее. Чёрные дрозды рассекают воздух.

Живот сводит. Это я во всём виноват. Возьмись Папаша Хэрн учить Ниссу вместо меня, ничего не стряслось бы. Неужто она вправду думает, что одолеет дракона? А вдруг она умрёт? Меня пробирает дрожь, совсем как при виде эльфийских могил.

Папаша Хэрн с Ноксом несутся вперёд.

На окраине леса – Серое озеро с узкой песчаной полосой в ободке высоких скал. Дальше лежит Широкая пустошь – редкие островки леса, лоскуты вересковых зарослей и бескрайние просторы голой земли.

Путь до Грозовой скалы занимает почти полчаса. Скала – огромная, тёмно-серая, с зубчатой расщелиной посредине. Чудище должно быть где-то поблизости. Сильнее вдавливаю пятки в бока Полкроны и крепче хватаюсь за шею. Олень замедляет бег, а оба дрозда между тем ныряют в расщелину. Для эльфов она словно громадный каньон, и даже для Полкроны оказывается достаточно широкой – мы въезжаем внутрь.

– Нисса! – зовёт Папаша Хэрн.

– Да ТИШЕ ты! – остерегает его Нокс. – Мы тут чуть ли не в драконьей пасти, чудище может оказаться где угодно.

Полкроны везёт меня сквозь расщелину. Впереди мелькает ещё один чёрный дрозд с наездником в седле между крыльев, в руках человечка – маленькое копьё.

Нисса. Мы всё-таки успели. Значит, она не сильно опередила нас.

Хочется кричать от радости.

Однако Нисса не знает удержу. Чёрный дрозд летит вперёд, огибая деревья. Папаша Хэрн с Ноксом нагоняют Ниссу, её дрозд резко устремляется вниз и затем юркает в дупло упавшего дуба-исполина.

Туда-то Полкроне уж точно не пробраться. Мы объезжаем ствол, и я пускаю оленя галопом. Заглянув в другое дупло, успеваю заметить Ниссу и гоню Полкроны вперёд. Перепрыгиваем через сломанные ветки. У дальнего конца ствола останавливаюсь и спрыгиваю на землю.

Наверняка дрозд покажется здесь.

Из полого ствола стремительно вылетает что-то серо-коричневое. Дрозд врезается в меня, и Нисса роняет своё копьё. Не удержавшись в седле, сама начинает падать…

Скорее ловлю её, прежде чем она разобьётся, – и вот я держу её в ладонях, точно хрупкое яичко.

– Да ты в своём уме? – кричит она, когда я бережно ставлю её на землю. Она в негодовании. – Ты чуть не убил меня! И посмотри, что ты сделал с дроздом! Иногда я вообще жалею, что мы привели тебя в лес!

От её слов становится горько, но я молчу. Чёрный дрозд неподвижно распластался на земле.

– Не нужна мне твоя помощь! – злится Нисса, поднимая копьё. – Я и сама отлично справлюсь! Проткну драконью ножищу. И это чудище остановится, изнывая от боли. А потом мы вытащим копьё, и оно будет благодарно, станет добрым. Точь-в-точь как раненый олень.

Но мне всё рисуется не в столь радужном свете.

– А может, от раны чудище ещё сильнее разъярится.

– Ничего ты не смыслишь! – возражает Нисса.

Папаша Хэрн и Нокс опускаются, и Нисса пытается сбежать.

– Не горячись, дочурка! – говорит Папаша Хэрн. – Прости, что не рассказал тебе о драконе.

Застыв как вкопанная, Нисса оборачивается.

– Да ты просто обязан был рассказать. Я ведь не ребёнок и вправе знать такие вещи. И кстати, почему ты не взял меня тогда к лесным духам? А Фитиля вот взял!

– Ты уже встречалась с лесными духами, – отвечает Папаша Хэрн, – ещё младенцем в колыбельке. И они предсказали твоё будущее. Они сказали, что ты станешь Хранителем Леса – одним из лучших, каких только знали эльфы. Ты будешь строго соблюдать Закон и оберегать здешний край. – Тут Папаша Хэрн запинается. – А затем они добавили, что в этих местах объявится чудище и оно настигнет эльфов дважды. И во второй раз ты сама отправишься навстречу ему, и оно тебя…

Нисса, ошеломлённая, смотрит на Папашу Хэрна.

– Ты должен был передать мне слова духов, – обиженно говорит она. – Тогда я всё понимала бы. Пусть даже… – Она бессильно опускает плечи.

Роняет копьё.

У меня щемит сердце, когда Папаша Хэрн подходит к ней.

– Пойми, я хотел оградить тебя от беды, поэтому и назначил Хранителем Очага.

По щекам у Ниссы текут слёзы.

– Ох, папа.

Папаша Хэрн обнимает её.

– Вот наступит солнцестояние, и я начну учить тебя, коли ты так сильно этого желаешь.

– Но что толку-то? – отвечает она сдавленным голосом. – Разве защищать лес не означает – бороться с чудищем?

Папаша Хэрн едва сдерживает слёзы, когда Нисса утыкается лицом ему в плечо.

Нокс понуро опускает голову.

– Не взыщи и ты, Фитиль, – говорит Папаша Хэрн. – Нам следовало рассказать о чудище тебе тоже… Да и всем остальным нашим эльфам. Я думал, что берегу вас, не раскрывая правду. Но какая же это была ошибка.

Нисса поднимает на меня глаза.

– Спасибо, что спешил на выручку. И я совсем не то имела в виду, сказав…

– Знаю, – отвечаю я.

Издалека доносится глухой рокот.

На лице у Ниссы испуг.

– Это чудище?

– Похоже, что так. – Нокс с тревогой озирается вокруг.

Сквозь деревья ничего не видно.

– Что будем делать? – Нисса в растерянности.

Рокот усиливается. Теперь он ближе.

– Постараемся не лезть на рожон, – решает Папаша Хэрн. – Нам не побороть его. А если дракон подберётся к нашей Дубовой поляне, придётся переселиться южнее.

Чёрный дрозд Ниссы приходит в себя. Он встаёт и хлопает крыльями. Нисса подавлена. И даже не думает брать своё копьё. Весь её пыл, и прыть, и боевой дух угасли.

Эльфы садятся на дроздов и взмывают в воздух. Папаша Хэрн подлетает ко мне.

– Ну же, не мешкай, Фитиль. Пора выбираться отсюда.

И берёт курс на юг.

Я чувствую, как под ногами дрожит земля.

Интересно, насколько огромно это чудище?

Я в сомнениях, не зная, как быть. То ли поскорее вскочить на Полкроны и торопиться домой вместе с остальными, то ли дождаться дракона. Необходимо понять, что за существо угрожает эльфам, увидеть врага в лицо. Тогда станет ясно, могу ли я защитить их и помочь восстановить покой в лесу – ради них и ради сирот, которых вызволю из приюта, если это когда-нибудь удастся.

Запрыгиваю на спину Полкроны. Мы прячемся за деревом.

Совсем близко раздаётся грозный раскатистый рык. Звук какой-то металлический, словно дракон проглотил целое войско рыцарей и теперь у него в животе бряцают их доспехи.

За деревьями мелькают три тени. Становится жутко, но, приглядевшись, различаю трёх оленей, которые в страхе бегут прочь. Вытянув шею, Полкроны смотрит, как их спины с белыми крапинками исчезают в зарослях.

– Погоди немножко, Полкроны, – говорю я.

Дерево, за которым мы притаились, подрагивает от драконьих шагов – чудище приближается. Ветхое гнездо над нашей головой падает с ветки и рассыпается.

Замечаю чудище. Нокс не преувеличивал, говоря, насколько оно громадно. Высотой с полдерева, а ноги толще самого крепкого ствола. С грохотом оно идёт на нас. Замечаю у него что-то похожее на горб… Хотя нет, это кабина водителя.

Присматриваюсь внимательнее. Чудище – не живое. Это механизм…

Впрочем, в газетах я не видел ничего похожего.

Ага, верно: за рулём сидит водитель. Чудище шевелит железными ручищами. Мощная клешня обхватывает дерево. Острая пила, жужжа, целится в ствол в том месте, где начинаются ветви.

Раздаётся жалобный стон, сыплется каскад опилок.

Крона дерева валится на землю. Пила опускается ниже и вгрызается в основание ствола. Дракон хватает погубленное дерево и швыряет в кузов у себя на спине.

Наконец-то я смекаю. Чудище охотится за деревьями.

Теперь всё ясно. Страшилище – нечто среднее между паровым трактором, грузовиком и механическим жучком Старухи Богги. Спереди у него нарисованы хищные зубы.

Так значит, жуки в старухином кабинете – вовсе не безделушки, а маленькие модели настоящих машин.

Наступая, чудище оставляет позади себя глубокие рытвины и полосу искалеченных, примятых растений. Лес гибнет. Превращается в голые пеньки, щепки и опилки, а на земле – словно длинные шрамы. Теперь я понимаю, почему Папаша Хэрн с Ноксом скрывали всё это от эльфов. Их потрясение было бы чересчур сильным.

Полкроны в страхе дрожит, когда чудище проезжает мимо нас.

И что я вижу… На боку у дракона надпись:

ЛЕСОВОЗ «ГОЛИАФ» N 1

И ниже буквы помельче. Прищуриваюсь, читаю:

ЗАГОТОВКА ЛЕСА ХАРКЛАЙТС

СПИЧЕЧНАЯ ФАБРИКА «ХАРКЛАЙТС»

Сердце сжимается. Всё внутри холодеет.

Древесина для спичек Старухи Богги.

Хочется плакать, кричать, и я с силой прижимаю руки ко рту.

Вот, оказывается, откуда доставляют брёвна для фабрики. Из леса – нашего дома. Из леса, дающего кров эльфам, зверям и птицам. Наш дом идёт на спички, которые рассовывают по коробкам бездомные сироты.

Ума не приложу, почему я никогда раньше не задумывался, откуда старухе привозят древесину, – но теперь до меня дошло.

Вот она какая, правда. И от неё никуда не деться.

Мы с Полкроны поворачиваем назад, к Дубовой поляне.

Над Грозовой скалой кружат три чёрных дрозда, и на лицах у эльфов – ужас.

Заметив меня, Папаша Хэрн вздыхает с облегчением:

– Слава и благодарность лесу, что сохранил нас всех целыми и невредимыми.

Вдалеке по-прежнему грохочет чудище. Но теперь, зная, что это бездушная машина, я уже не так боюсь.

– Ты видел его? – спрашивает Папаша Хэрн.

– Да, – отвечаю я. – И это совсем не то, что вы думаете.

– То есть?

– Это механизм. Он неживой, и им управляет человек. Помните ту ночь, когда вы спасли меня из приюта? Старуха Богги пыталась застрелить вас.

Папаша Хэрн кивает:

– Как же, помню.

– Чудище принадлежит ей.

– Давай же, подходи, – бормочу я сквозь стиснутые зубы, – подходи.

Скорее всего, Старуха Богги говорила им обо мне и приказала выслеживать мальчишку на ожившем деревянном олене.

Чудище неуклюже ползёт прямо на нас. Я разворачиваю Полкроны, и мы мчимся прочь, затем берём курс на юг – именно туда нужно заманить дракона. Обернувшись, вижу, что он остановился и затих. Неужели что-то не так? Может, закончился уголь в топке? Мы с Полкроны осторожно подъезжаем, держимся ближе к чудищу, чем в прошлый раз. Лишь футов шесть отделяет нас от него, и вдруг оно снова делает рывок вперёд.

Теперь я смекаю, в чём состоит его манёвр – водитель хочет подманить меня поближе, чтобы проще было поймать. Представив, что за рулём может сидеть сама Старуха Богги, я пугаюсь не на шутку. Пока мы скачем мимо кабины, из открытого окошка высовывается водитель – вот, оказывается, кто он.

Замок.

Удивление, страх и чувство облегчения оттого, что я увидел противника в лицо, охватывают меня одновременно. Замок всегда злорадствовал, когда Богги наказывала сирот. Отловить меня и доставить старухе уж точно будет для него счастьем.

Замок хмурится, потом по его лицу расползается улыбка – наверное, он предвкушает этот сладостный момент расправы.

Просто отлично, всё идёт как надо.

– Ну, Полкроны, вперёд, – шёпотом говорю я. – Мчись во всю прыть.

Мы несёмся прочь и сворачиваем на нужную тропинку.

Неповоротливое чудище громыхает следом – медленно, вразвалку и словно прихрамывая.

Наша задумка, кажется, удаётся.

Мы с Полкроны без особого труда держимся впереди. Неожиданно чудище поднимает свою клешню и тянется к нам. Мы подаёмся в сторону, и оно промахивается, клацая всего в нескольких дюймах. Пустив Полкроны вскачь, я в страхе оглядываюсь. Высовывается длинная железная ручища с зубастой пилой и…

Что есть духу устремляюсь вперёд, целясь в узкую расщелину между двумя соснами.

Проскакиваю через неё, и в следующий миг пила вонзается в одну сосну, потом в другую. Стволы кренятся…

Пришпориваю Полкроны…

Сосны вот-вот упадут…

Деревья валятся совсем рядом, вогнав нас с Полкроны в тесный коридор между стволами, а в конце него – сплетение ветвей с колючими иголками. Отчаиваться нельзя, и я продолжаю гнать вперёд, пусть даже там тупик. Шершавые стволы так близко, что олень едва не скребёт о них боками… мы уже почти в ловушке, но вот Полкроны делает прыжок и перескакивает через поваленную сосну.

Мы спасены. Чудище тяжело наваливается брюхом на спиленные деревья.

Глажу ладонью жёсткую шею оленя и, склонившись к его уху, говорю:

– Ну ты даёшь!

Оторвавшись от преследователя, на миг останавливаемся и снова поджидаем его, пусть подберётся ближе. Затем круто сворачиваем в сторону, вновь ускользая.

Продолжаем этот манёвр и дальше – подпускаем чудище ближе, потом удираем, – и так заманиваем его в западню, которую тем временем приготовили эльфы.

Теперь Замок пытается захватить нас в тиски между громадной драконьей клешнёй и пилой. Я нагибаюсь, прижавшись к шероховатой шее оленя, и Полкроны стелется низко над землёй. Пила промахивается – и отсекает клешню.

Чудище, пыхтя, замирает, скрежещет, из клапанов рвётся пар.

Я возвращаюсь, чтобы снова увлечь за собой Замка. Но с драконом происходит что-то странное. На брюхе у него распахиваются створки. И он сбрасывает спиленные деревья на землю. Потом из днища выезжают железные колёса.

– Не к добру это, – бормочу я.

Зевать нельзя. Упёршись коленями в бока Полкроны, говорю ему:

– Давай же! Вперёд!

Мы пускаемся вскачь, чудище катится за нами – на этот раз гораздо проворнее и быстрее. Вот оно почти нагоняет оленя. И через мгновение хищная морда уже царапает задние ноги Полкроны. Словно дракон пытается вцепиться в нас своими нарисованными зубами.

Я подаюсь вперёд, крепче хватаюсь за оленью шею.

– Ну же, Полкроны, поднажми. Чуточку скорее можешь?

Олень бежит быстрее.

Поняв, что мы удираем, чудище грозно рычит, двигатель прибавляет оборотов, и вот Замок снова догоняет нас.

От резкого гудка я вздрагиваю, плечи сводит. Что, если мы угодим прямо под сминающие всё колёса? Оглядываюсь назад – чудище так близко, что я мог бы одним махом прыгнуть ему на морду и взобраться на водительскую кабину.

Но нет, дело нужно довести до конца так, как задумали.

Стиснув зубы, сворачиваю к лесу. Орешник. Дуб. Сосна. Куст бузины. Мы почти на месте.

Вот наконец и главный ориентир – высохшее дерево. За ним широкая прогалина, окружённая серыми скалами. Она устлана листьями – толстым ковром палой листвы.

Миновав сухое дерево, я отъезжаю чуть в сторону, стараясь вести Полкроны не впереди чудища, а сбоку от него, и скачу вровень с колёсами. Чудище прибавляет ходу и несётся прямо к прогалине, а я останавливаюсь.

На долю секунды одолевают сомнения – не ошибся ли я и действительно ли тут подстроенная эльфами западня. Но вот чудище опрокидывается и тяжело проседает под пёстрый ковёр.

Фонтан брызг. В воздух взлетает листва, которой была застелена поверхность озера.

Дракон злобно шипит – пышущую жаром топку заливает водой, и я улыбаюсь.

Вдруг улыбки как не бывало. То, что случилось, ужасно.

Озеро гораздо глубже, чем я думал.

До дна так далеко, что…

Чудище с головой скрывается в чёрной воде. Валят клубы густого пара.

Из-за деревьев показываются Папаша Хэрн, Нокс и Нисса, подходят к краю озера. Молча мы смотрим, как по поверхности разбегаются пузыри… а потом исчезают. Чудище кануло – его словно и не было вовсе, и только всклокоченная листва напоминает о том, что всё это произошло на самом деле.

Спустя минуту, которая тянется целую вечность, я говорю:

– Ему не выбраться.

– Ты о ком? – спрашивает Нисса.

– О Замке, он тоже из наших, приютских. Сидел внутри чудища. – Я спрыгиваю с Полкроны. – Он утонет, если не поспешить на помощь. Я должен спасти его.

Папаша Хэрн таращит глаза:

– Ты что, плавать умеешь?

Плавать я не умею, но почему-то уверен, что смогу. Наверное, во мне ещё кипит кровь после победы над чудищем. Сбрасываю плащ, снимаю свитер и прыгаю в воду. Она ледяная, тело немеет, но ведь точно такой же водой приходилось мыться в Харклайтсе. Набираю в лёгкие побольше воздуха и ныряю. На глубине такая муть, что толком ничего не видно. Серое озеро – сумеречный мир, и просвет на поверхности – прореха в постеленном эльфами лиственном покрывале – напоминает луну.

Неожиданно во мне вспыхивает воспоминание.

Далёкое и близкое. Я знал о нём и не знал.

Я ведь умею плавать.

Раньше я уже нырял, но на глубине было светлее… Разгребая руками толщу воды, почти касаюсь дна, камешки там блестящие, и на них золотятся прожилки солнечных лучей. Замечаю браслет – видимо, кто-то потерял его. Он весь искрится, и я достаю это сокровище с глубины, радуясь своей находке. Возникает смутное ощущение, что тот, кто потерял браслет, мне очень дорог, но я ума не приложу, кто это.

Всё глубже опускаюсь на дно Серого озера, воспоминание тускнеет и растворяется.

Холод сдавливает тело, в груди становится тесно, дышать тяжело. Вижу внизу на скальном выступе заглохшее чудище, оно висит на самом краю подводной пропасти.

Изо всех сил отталкиваюсь ногами и плыву к водительской кабине. За мутным стеклом окошка Замок – колышется над рулевым колесом. Он без сознания. Тяну на себя дверцу, открываю кабину и хватаю Замка за шиворот. Вытаскиваю его.

Скорее на берег.

В лёгких саднит. Они словно обожжены.

Наконец выныриваю, таща за собой Замка. Папаша Хэрн, Нокс и Нисса что-то кричат, но слов не слышно. Дышать – вот всё, что я могу. У Замка на лбу глубокая ссадина и синяки.

– Он поранился о руль, – говорю я эльфам.

Волоку его на песчаную отмель. На нас налипают бурые листья. Стучу Замка между лопаток. Он кашляет и отплёвывается. Начинает дышать. Потом переворачивается на спину. Глаза открыты, но он молчит.

– Что теперь делать с ним? – Нисса озадачена.

– Голову он поранил нешуточно, – говорит Папаша Хэрн. – Пока ему лучше побыть тут. Останешься с ним, Фитиль. Ну а мы слетаем, раздобудем целебное снадобье. – И, повернувшись к эльфам, добавляет: – Только без проволочек. Нужно собрать зверобоя – годятся высохшие прошлогодние цветки и листья.

Три дрозда взмывают в небо.

Разглядываю Замка, одетого в синий комбинезон и тяжёлые ботинки.

Над озером тишина. Даже птицы не пролетают. Поблизости ни одного оленя. Только мы с Замком. Двое мальчишек из Харклайтса.

Я жду, не проклюнется ли ещё какое-нибудь воспоминание, но в памяти не оживает больше ничего. Все эти годы я думал, что был в Харклайтсе всегда, но оказывается, дело обстоит иначе. До Харклайтса была другая жизнь. В другом мире. Хочется снова нырнуть на тёмное дно – вдруг удастся вспомнить ещё что-то?

– Слышь, – хрипит Замок, – что за коряга везла тебя?

Смотрю на Полкроны: он ждёт у дерева.

Замок садится и растирает грудь, лицо перекошено, словно от сильной боли.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю я.

– Сердце прихватило. Лекарство надо, которое я обычно пью. С тех самых пор, как приклад ружья угодил мне прямо в грудь – выстрелил я неловко, отдача сильная вышла…

– Чем всё тогда закончилось? Как Лепесток? – перебиваю я его.

– Живёт почти так же припеваючи, как остальные оборванцы. Наказание получила не только она, но и все ваши приятели-упаковщики.

Меня захлёстывает чувство вины.

– Мисс Боггет заставляет их теперь работать проворнее и продлила трудовой день. – Замок явно доволен этим. – Ну и, понятно, раз такое дело, надо валить больше деревьев. Нынче Лес Шести Троп – сплошные пеньки, да и от Стройного почти ничего не осталось. Мирному лесу тоже долго не протянуть…

– Сколько же у неё таких вот машин?

– Три. То есть было три…

На мгновение земля уходит у меня из-под ног. Значит, ещё два чудища. А это по-настоящему много.

– Мисс Боггет сказала, мне надо научиться стрелять. Штука в том, что на лесовозы наскакивают олени и таранят их. Хотел было подстрелить одного, да видишь, оказия вышла… – Замок хватается за грудь, словно сердце вот-вот выскочит наружу, и снова принимается растирать её. – Зато теперь у меня пистолет и…

– Так это ты ранил оленя! – вскрикиваю я. Становится горько. Достаю из кармана пулю и показываю Замку. – Тогда держи, забирай обратно, не надо нам такого добра.

Он берёт пулю своими толстенными пальцами.

– Откуда она у тебя?

– Таким штуковинам в лесу не место. Довольно с нас пальбы. Никто больше не выстрелит тут. Никогда.

– Лес принадлежит мисс Боггет. И весь его построгают на спички. – Замок передёргивается, трогая ссадину на голове. Потом начинает кашлять. – Лекарство надобно, причём срочно. Нет сил терпеть.

Может, он притворяется?

– Не беспокойся. Скоро принесут тебе лекарство.

Меня обступают тревожные мысли – о Старухе Богги, о вырубке леса и раненом олене. Как будто я опять под водой. В невесомости. Никаких ориентиров, и непонятно, куда плыть.

– Всё будет хорошо, – уверяю я Замка.

Тот снова кашляет и крепче сжимает грудь.

– Всё будет хорошо? – злобно усмехается он. – Скажешь могильщику, чтоб написал так на моём надгробии… А ну давай плюхайся обратно в озеро. Мои пилюли остались в куртке.

– Нет больше твоей куртки, – отрезаю я.

Замок заходится в сухом кашле, сгибаясь пополам от натуги. Всё это жутковато. Теперь мне и вправду страшно за него.

Наконец он затихает, однако на шее видна вспухшая вена, а лицо ещё сильнее перекосилось от боли.

Наверное, зря я подозревал, что он разыгрывает спектакль.

Куда же запропастились эльфы? Зверобой поможет лишь унять головную боль, между тем как Замку явно нужно более действенное средство.

– От сердца помогает боярышник. Погоди здесь, я достану тебе его.

– Куда ж мне отсюда деться. Валяй, – отвечает он.

Сажусь на Полкроны и еду в лес. Вот и боярышник. Его легко узнать – низкое, приземистое деревце-коротышка, крепенькое. Рву молодые зелёные листья и вдруг соображаю, что совсем забыл расспросить Замка, как там Пробка. Вот бы с ним ничего не приключилось.

Возвращаюсь на озеро, но Замка и след простыл. Только чернеет на берегу мокрое пятно, расползающееся по камням.

Вспоминаю все те малые дела, которые эльфы совершили для меня, и осознаю, до чего же много изменили эти мелочи. Доброта, забота, чуткость, поддержка, любовь. Благодаря эльфам я узнал, что такое семья. Они помогают мне становиться лучше, отважнее, сильнее.

Папаша Хэрн явно горд слышать слова Ниссы.

Но Матушка Хэрн, скрестив руки на груди, говорит:

– Ну уж нет. Никуда ты не пойдёшь.

– Ещё как пойдёт, – твёрдо возражает Папаша Хэрн. – Видела бы ты, как уверенно она держится в седле. Дрозд так и рассекает воздух.

Откашлявшись, я добавляю:

– Нисса пока не стала Хранителем Леса, это правда, но она изо всех сил старается защитить его.

Нисса улыбается, счастливая от таких слов.

– Мы должны во что бы то ни стало отстоять лес, – продолжает Папаша Хэрн, подходя к жене, и выжидающе смотрит на меня. – Если бы я раньше рассказал эльфам о чудище, общими усилиями нам удалось бы победить его. Теперь мы все должны помочь Фитилю.

Матушка Хэрн задумчиво кивает, но на душе у неё наверняка тяжело.

– Осторожнее, дочка, – говорит она Ниссе.

Папаша Хэрн поправляет шляпу.

– Я пригляжу за ней.

– И я тоже, – обещаю я.

Потом он подзывает Генну.

– Если здесь объявятся другие чудища, ты уведёшь всех в безопасное место. Летите на юг, к Черничному Холму. Там укроетесь в пещерах. Чудища не доберутся до вас.

Генна кивает. Лицо у неё бледное, взгляд устремлён куда-то вдаль. Кажется, будто она против своей воли по-прежнему живёт в прошлом.

– Ну а как быть с хозяйством? – беспокоится Финн.

– Отправлю сюда дерево-оленя, – отвечает Папаша Хэрн. – Погрузите на него вещи, но только самые необходимые, учти. Жизнь гораздо важнее вещей.

– План такой, – говорю я, показывая схему, которую бегло набросал на земле, расчистив её от листьев. Веточками выложен Харклайтс: как расположены все постройки и комнаты в приюте, где находятся двор, подъёмный кран, Бездонный колодец. Взяв жёлудь, объясняю эльфам свою задумку: – Полкроны перенесёт меня через высокую стену, и затем я пролезу в одно из окошек машинного отделения. Старуха никогда не закрывает их все.

– Ну а в чём наша-то помощь? – не терпится узнать Ниссе. Она уже сжимает свою рогатку.

– Вы будете отвлекать внимание, – отвечаю я и добавляю к схеме сухой дубовый лист: это Машина. – Пробравшись на фабрику, я придумаю, как заглушить Машину, чтобы она вообще перестала работать. Выкраду старухину палку для наказаний, если потребуется, и разобью ею. Только так можно спасти лес. Да, придётся погубить Машину, но ведь её гибель – пустяк по сравнению с гибелью леса. Без Машины Богги не сможет делать свои спички, а значит, перестанет вырубать деревья.

– Фитиль дело говорит, – соглашается Нокс и скрещивает руки на груди.

Папаша Хэрн смотрит на нас обоих.

– Понятно, что любое разрушение мне не по душе, но раз уж Фитиль уверяет, будто иного выхода нет…

Его слова повисают в воздухе.

Собравшись с духом, Нисса говорит:

– Послушай, Фитиль, ты сказал, старуха вечно норовит отобрать у живых существ всё, что у них есть, лишить их всего. А вдруг она начнёт выслеживать тебя и эльфов и натравит на нас других чудищ? Даже если её Машина заглохнет.

Я вздыхаю.

– Надеюсь, что нет.

Стягиваю с себя мокрые свитер и рубашку. Надеваю ту, которую обнаружил в хижине на дереве, и закатываю рукава, они пока ещё длинны. Сверху накидываю свой зелёный плащ.

Пять минут – и мы готовы. Папаша Хэрн, Нокс и Нисса седлают чёрных дроздов, берутся за поводья.

– В путь.

Страх вперемешку с надеждой накрывают меня, когда я залезаю на спину Полкроны. Боязно снова столкнуться со Старухой Богги. Но так хочется выручить Лепестка и всех ребят.

Взмахнув крыльями, дрозды поднимаются в небо и устремляются в лес, петляя между деревьев.

Эльфы доверились мне, согласившись принять мой план. Теперь я за всё в ответе. Если дело провалится, вина будет на мне. В переделку может попасть не только Нисса, которая хотела отправиться со мной ещё в тот раз, но и Папаша Хэрн с Ноксом. Гоню прочь эти мысли.

Я знаю, что справлюсь. Жизнь в лесу придала мне сил и подготовила к этой опасной вылазке. Пора наконец унять Старуху Богги.

Приласкав напоследок Полкроны, начинаю взбираться на стену, стараясь не думать о том, что спасительного плюща нет. Зато представляю, что сам я – плющ, который проворно взбегает вверх по неприступной твердыне.

Каменная кладка, оказалось, прекрасно подходит для лазанья – здесь столько удобных уступов, за любой из них можно зацепиться, и есть надёжные опоры для ног. Я уже преодолеваю полпути, когда неожиданно меня сковывает прежний страх. Но пусть он уходит. Теперь я не подчинюсь ему.

Добравшись до верха стены, осматриваю двор. Захлёстывают приютские воспоминания: серая каша, старухина палка для наказаний, железный напёрсток, больно сжимающий мне ухо. На миг скручивает живот. Словно вернулось прошлое, когда я до боли тосковал по дому.

В Харклайтсе всё почти как раньше. Чернеет дыра Бездонного колодца. Рядом подъёмный кран с его огромной клешнёй. Без старого узловатого дерева двор совсем опустел. Вокруг всё спокойно, однако это странно, учитывая то, что сегодня не воскресенье. Машина молчит. Труба не выплёвывает грязный дым.

Перекидываю ногу через стену и даю отмашку Папаше Хэрну. Сердце тяжело стучит, когда я нащупываю ногой удачный выступ.

Открывается дверь приюта – выходят сироты. Они бредут, не видя и не слыша ничего вокруг, как заведённые автоматы.

Меня окатывает радостью встречи, но тут же пронзает острое чувство вины, ведь не сбеги я из приюта, старуха не ужесточила бы режим. Мои товарищи выглядят вконец измождёнными.

Вслед за ними на пороге появляется сама Богги. Волосы, как всегда, собраны в тугой пучок, зато теперь на ней обновки – зелёный жакет и такого же цвета юбка.

– Поглядите-ка, кто объявился! – кричит она, отчеканивая каждое слово. – Неужто ты пришёл за своими приятелями? Или, может, по каше соскучился?

Я молчу.

– Замок рассказал мне, как ты допытывался у него про нашу жизнь. Я так и знала, что ты вернёшься.

Сироты смотрят на стену. Некоторым явно досадно при виде меня, зато другие по-настоящему рады, и в глазах у них удивление. В ту ночь они наверняка наблюдали из окна, как я ускакал на волшебном олене. Лепесток стоит рядом со Старухой Богги.

До чего же я счастлив видеть её.

– Лепесток, значит, ты в порядке… – Мой голос обрывается.

– Фитиль! – вскрикивает Лепесток. Похоже, она ошеломлена.

Старуха отбрасывает Лепестка в сторону.

– Добро пожаловать, дружок! – рявкает она, наводя на меня дуло револьвера. – Осмелься кто помочь ему, накажу ещё строже.

Целится и нажимает на спусковой крючок. Ухают выстрелы.

Паф.

Паф.

Пули отскакивают от стены, сыплется каменная крошка. Я пригибаюсь.

Эльфы на дроздах кружат над двором. Птицы широко распластали крылья по воздуху, и длинные перья на кончиках – точно пальцы. В голове крутится мысль, что на нас вся надежда леса.

Старуха Богги наблюдает, как дрозды пролетают над подъёмным краном, и я бесконечно благодарен эльфам за то, что отвлекают её внимание. Наконец мне удаётся поймать взгляд Лепестка, и я кивком указываю ей на маленькую кабину с пультом управления краном.

Лепесток улавливает мою подсказку. Пока старуха не успела заметить, она подбегает к кабине, ныряет в неё и исследует рычаги. Пробует двигать ими – и вот кран начинает шевелиться. Рывками он тянется ко мне. Наконец его лапа достаточно близко от стены, и я, собравшись с духом, хватаюсь за цепь, подвешенную к кронштейну. Кран несёт меня через двор: заманчивая мишень для старухи. Приказав сиротам не отходить от неё ни на шаг, Богги следит за мной. Я лечу прямо над ними.

Меня снова сжимают тиски страха. Сорваться и упасть – проще простого.

Раздаётся треск. Кран замирает, потом снова приходит в движение.

Папаша Хэрн, Нокс и Нисса описывают круги над двором.

Старуха прицеливается.

Паф.

Паф.

Паф.

Сыплются перья, и все три дрозда падают вниз, как переспевшие яблоки с дерева.

Внутри у меня всё холодеет.

– ПАПАША ХЭРН! НОКС! НИССА!

Эльфы летят вверх тормашками. Леденящий ужас. Это неправда, такого просто не может быть. Невозможно, чтобы наш план провалился столь быстро, в мгновение ока потерпели крушение все надежды.

– А ну ловите их скорее! – кричит Старуха Богги сиротам. – Эта мелюзга нужна мне живьём!

Живьём? Но зачем?

Лепесток по-прежнему суетится над рычагами.

Остальные бросаются ловить эльфов.

Мне жутко.

– Нет!

Перезарядив револьвер, старуха наводит на меня дуло.

Сжав цепь, готовлюсь к худшему. Сейчас я умру. Сердце отчаянно колотится – оно ещё не готово сдаться и изо всех сил цепляется за жизнь.

Смотрю вниз.

Кран несёт меня через двор к главному зданию.

Вижу машинное отделение сверху: вот железный помост на задней стене, а на крыше – два больших люка с заслонками. Должно быть, именно через них закидывают спиленные деревья. Спрыгивать сюда – безумие.

Оглянувшись, замечаю Ниссу. Её поймал один из сирот, но она всё равно натягивает перемычку рогатки и метит камешком в Богги, которая по-прежнему держит меня под прицелом.

Старуха спускает курок, и в тот же миг Нисса выстреливает.

Бац.

Моё плечо словно ужалили. По плащу расползается пятно крови.

Отпускаю цепь…

И падаю…

До земли футов десять…

Створки люка задерживают моё падение. Потом открываются, и меня швыряет в полумрак фабрики. Лодыжку обжигает боль. Я будто очутился в кармане какого-то великана. Едва сдерживаю стон. Ни за что не доставлю Старухе Богги радость знать, что я ранен. Расстегнув рубашку, понимаю, что пуля не пробила плечо. Просто царапина. Рана не опасная, и крови я потерял немного.

Нисса спасла меня. Да, она была права. Даже малые дела могут изменить всё.

Промокаю кровь краешком плаща. Осматриваюсь вокруг. Со всех сторон меня обступают глухие железные стены. Ни двери, ни лестницы. Только острые лезвия и зубья, которые кромсают и перемалывают деревья. Пахнет смолой.

Вдруг что-то начинает скрежетать. Просыпается Машина. Конвейер подо мной ползёт, втягивает в узкую горловину и перебрасывает на другую ленту – с высокими бортами. Упаковывая спички, я никогда не задумывался, какой путь они проходят, прежде чем наводнить наш цех. Но теперь я понимаю, как деревья превращаются в эти крохотные кусочки древесины.

Я в смятении. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет наружу. Оно словно птица, которая бьётся между прутьев клетки и рвётся на волю. Руки трясутся. Пытаюсь встать, но лодыжку пронзает боль. Опереться на ногу не могу.

Над конвейером жужжит циркулярная пила. Вжимаюсь в железный борт, пила отхватывает кусок моего плаща. Дрожа от страха, чувствую спиной жар, которым обдаёт крутящееся лезвие – оно так и пышет.

Снова падаю. Следующая площадка. Оцепенев и вытаращив глаза от ужаса, лежу на ленте, она тащит меня дальше, к узкому устью тоннеля, в котором видна арка хищных зубьев. Они проходят всего в нескольких дюймах от меня – вот так сдирается кора со спиленных стволов. Приподнимаюсь и смотрю вперёд, пытаясь сообразить, как уцелеть – если уцелеть вообще возможно – и не дать проклятой Машине сожрать меня. В последний момент успеваю лечь плашмя, почти слившись с конвейером, челюсти сводит – сбоку высовываются широкие ножи и принимаются рубить воздух.

Во мраке что-то грохочет. Впереди кромешная тьма, но я догадываюсь, чего ждать. Дальше Машина наверняка кромсает деревья на щепки, всё более мелкие. Мне не перехитрить её. Не увильнуть. Поднимаю голову и в панике ощупываю стенки конвейера. Как ни удивительно, они оказываются довольно низкими. Лодыжка вопит от боли, когда я подползаю к борту и кое-как перекидываю себя через него.

Оседаю на пол и жадными рывками втягиваю воздух. Спасён. Осознаю, насколько же мне повезло. Я не только выжил, но вдобавок проник внутрь машинного отделения. Теперь необходимо отыскать пульт управления.

Собрав все силы, встаю и ковыляю по тёмному коридору, который огибает Машину. Я очутился внутри громадного зверя. Железные перекладины у меня над головой – словно рёбра этого существа. Сквозь щели в полу с шипением рвётся пар. Как будто Машина дышит. Где-то совсем близко раздаются звуки ударов, сменяющие грохот и визг лезвий. На мгновение замираю, прислонившись к жестяной стене. Она горячая и гудит – можно подумать, живая.

Впереди свет, коридор изгибается. Передо мной котёл и печь с огромными кривыми трубами. А вот и он наконец – пульт управления. Рядом открытый ящик с инструментами.

Хромая, подхожу к нему и достаю увесистый гаечный ключ.

Замахиваюсь над циферблатами и вентилями, которые приводят жуткий механизм в движение, но вдруг клапан прямо у меня над головой выплёвывает жаркий пар. И цепкая пятерня со знакомым железным напёрстком – ошибиться тут невозможно, – вынырнув из этого облака, хватает меня.

Пытаюсь вырваться, но куда уж там. Беспощадные пальцы намертво сомкнулись вокруг моего запястья.

– КАК БЫ НЕ ТАК! НИЧЕГО У ТЕБЯ НЕ ВЫЙДЕТ! – рявкает Старуха Богги сквозь клубы пара.

Представляю спичечные коробки – маленькие картонные гробы, внутри которых лежат частички деревьев. Ноги становятся ватными. Всё светлое, что было в моей жизни, меркнет.

– Нет… нет.

– Если не подчинишься, напущу на твоих друзей Царапку, пусть позабавится. Известно, чем закончится такая игра.

Нокс, Нисса и Лепесток цепенеют.

Старуха нависает надо мной и пристально изучает моё лицо, вглядываясь в глаза, а затем улыбается, словно убедившись, что жизнь во мне погасла.

Вдруг дверь комнаты распахивается. На пороге Пробка.

– Ты почему не следишь за Машиной? – гаркает Богги.

Пробку передёргивает.

– Я просто хотел сказать… – едва слышно бормочет он. – Мисс Боггет, дело в том, что я… – Тут его голос неожиданно набирает силу, и, расправив плечи, Пробка говорит: – Я опрокинул котёл. Кажется, у нас есть минута, прежде чем Машина взорвётся.

– ЧТО? – ревёт Старуха Богги.

И отпускает моё запястье. Я отскакиваю в сторону, она срывает со стены ружьё и дрожащими руками наводит дуло на Пробку. Похоже, старуха так рассвирепела, что толком не соображает.

Пробка кидается в коридор.

Я отодвигаю щеколду старухиного шкафа, чтобы освободить Лепестка, и снимаю с крючков на стене арбалет.

Выбравшись, Лепесток хватает клетку с Ниссой и Ноксом.

– Пора уносить ноги, Фитиль! – говорит она. – Надо поспешить за остальными сиротами!

– Ни с места, Лепесток! – приказывает Богги. И переводит на неё ружьё.

Лепесток замирает в дверях.

– Отпустите Лепестка и эльфов. – Подняв арбалет, целюсь в старуху. Сам по себе арбалет не тяжёлый, но когда в нём стрела, которая направлена в человека, чувствуешь его вес. И этот вес давит на плечи оттого, что сейчас оборвётся жизнь.

– Ты не посмеешь застрелить меня, – рычит старуха.

Я не отвечаю. Спусковой рычаг дрожит. Мне не удаётся держать арбалет твёрдо.

Старуха опускает ружьё. Суёт руку в карман, достаёт оттуда Папашу Хэрна и, подцепив за край зелёного плаща, показывает мне.

– Не беспокойся, дружок, он ещё живой.

Папаша Хэрн весь обмяк, глаза закрыты. Волшебного посоха нет.

В старухиных глазах пляшет безумие.

– Хочешь спасти его – дерзай. Потягайся со мной, померься силами!

Моё тело натянуто как струна. Крепче ухватываюсь за арбалет. Целюсь. Но старуха права, выстрелить я не решусь. Надо срочно придумать что-то другое.

Швырнув Папашу Хэрна обратно в карман, она выходит из гостиной и направляется к фабрике.

Не слишком-то удачное решение. Шагать к Машине, которая вот-вот взорвётся.

Лепесток и эльфы испуганно смотрят на меня.

– Спасайтесь, – твёрдо говорю я. – Я уж не пропаду.

Лепесток кивает и с клеткой в руках скрывается.

Ковыляю за старухой, превозмогая боль в лодыжке, которую будто опаляет огонь. Богги распахивает зелёную дверь и громыхает вверх по железной лестнице. Наконец догоняю её – она уже возле опрокинутого котла. Густой, вязкий фосфор, которым покрывают головки спичек, течёт к печи, как красная лава. Слишком поздно – старухе не остановить этого потока.

Словно обезумев, она бросается в тёмный коридор, устремившись в самое чрево Машины.

Что она затеяла? Неужели где-то ещё есть выход? Или она решила заманить меня в ловушку?

Стиснув зубы, хромаю следом. Хорошо бы Лепесток и все остальные были целы и невредимы.

Преодолев полпути вниз по коридору, слышу дикий рёв. К акая-то дикая сила сбивает меня с ног.

Дракон.

Съёживаюсь. Над головой летят искры и осколки.

Потом осторожно привстаю: в Машине огромная сквозная дыра, которая идёт дальше через стену фабрики.

Этот длинный тоннель забит дымом, клубами жаркого пара, углём и пылью. Сквозь серый чад вижу, как Старуха Богги, пошатываясь и кашляя, вылезает наружу через дыру в стене. Невозможно поверить. Мы с ней оба живы.

Схватив арбалет, поднимаюсь на ноги. В ушах звенит.

Подхожу к отверстию в стене и озираюсь – голова кружится.

Железный помост, который был прикреплён снаружи, теперь не касается стены. Он нависает над двором. И в конце спуска – Бездонный колодец.

Мостки шаткие. Разболтаны, будто вот-вот развалятся на части и обрушатся. Старуха Богги пробирается по ним вперёд, всё дальше и дальше. Мои страхи ей прекрасно известны. Ясно, что она задумала. Изобрела изощрённую пытку – чтобы я мучился как можно сильнее.

Настигает прежний страх высоты – но лишь на миг.

– Стойте! – кричу я ей.

Буркнув что-то, старуха продолжает идти вперёд. Вдруг она оступается и скользит вниз по железному помосту.

– Папаша Хэрн!

Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Богги съезжает к самому концу спуска – кажется, этот кошмар длится целую вечность…

И потом – звяк – цепляется своей пятернёй с напёрстком за край помоста.

В ужасе я начинаю шагать вниз. Мостки скрипят, раскачиваются и словно плывут под ногами.

А если они не выдержат нас обоих?

Кидаю арбалет на землю. Вместо того чтобы отбросить страх прочь, я крепко держусь за него. И понимаю, что всё время боялся упасть в Колодец не только из-за страха высоты, но и оттого, что боялся потерять тех, кем дорожу.

Я не потеряю Папашу Хэрна. Он – моя семья.

Зелёный плащ Хранителя придаёт мне храбрости и сил, родившихся из любви, которой окружили меня эльфы.

Опираясь о поручень, хромаю вниз по мосткам.

– Давайте скорее руку, – говорю я старухе. Никогда в жизни не думал, что попытаюсь спасти её. Но это единственный способ выручить Папашу Хэрна.

Подхожу ближе, и Старуха Богги, выудив Папашу Хэрна из кармана, берёт его за кончик плаща.

– Ты, никак, за этим пожаловал?

– Мисс Боггет, только не…

– Так получи же! – И она подбрасывает Папашу Хэрна в воздух…

С замершим сердцем тяну к нему руку…

Распахиваю ладонь…

Это жуть, мне не поймать его…

Неожиданно откуда-то из глубины моего существа пробивается мощный инстинкт, который навсегда отпечатался в сознании и стал частью меня.

Безошибочный, безотказный инстинкт.

Я ловлю Папашу Хэрна. Хватаю его, точь-в – точь как пригоршню спичек с конвейера.

– Всё отобрал у меня подчистую! – ревёт Старуха Богги. Вцепляется в мой рукав и тянет на себя, отклонившись назад. – Ну что же, настал мой черёд… отобрать тебя у мира!

Спрятав в кармане Папашу Хэрна, хватаюсь обеими руками за поручень. Пальцы слабеют. Слышится треск. Рубашка рвётся по шву на плече. Прореха всё шире, и всё шире глаза у Старухи Богги.

Она падает, хотя лучше мне не видеть этого…

Падает…

Прямо в разинутую пасть Бездонного колодца.

Взяв со стола палку для наказаний, Лепесток размахивает ею, точно мечом.

– Ну а это отправится в Колодец вслед за старухой, – решаю я.

Лепесток хмурится:

– С какой стати?

– На эту палку налипло столько побоев…

Лепесток рассматривает её.

– Палка ни в чём не провинилась. Вряд ли она хотела обидеть кого-то. Пожалуй, она вполне могла бы превратиться в Палку Сказок.

– Едва ли. Думаю, лучше всё-таки избавиться от неё. – Протягиваю руку, чтобы забрать. – Ну, дай же.

Лепесток уже готова отдать палку мне, но не тут-то было. Ей приходит на ум что-то другое. Она улыбается:

– Я же знаю, ты выбросишь её!

– Нет, не выброшу. – И тоже улыбаюсь. От Лепестка ничего не скроешь, она видит меня насквозь. – Ладно, ты права, выброшу.

– Фитиль, Лепесток! – зовёт Пробка. – Вы только взгляните на это!

Мчимся к нему – Пробка стоит перед секретером со стеклянной крышкой. Я жду, что он скажет. Вдруг он обнаружил какой-нибудь ключ к нашим настоящим именам?

На стекле толстый слой пыли. Пробка расчищает маленькое окошко.

Внутри – крошечные существа с крыльями, приколотые к ткани, как бабочки в той рамке над лестницей. Где-то я уже видел похожих. Точно, в Волшебном Дереве. Там духи выглядели иначе, но всё равно они такие же.

– Ну, что у вас там? – окликает с письменного стола Папаша Хэрн.

– Лесные духи, – отвечаю я.

Он подходит к краю стола.

– Покажи.

Повернув медную ручку, Пробка откидывает крышку.

Я приношу Папашу Хэрна. Он спрыгивает с моей ладони на мягкий бархат, которым выстлано дно секретера. Склонившись, разглядывает пять бледно-зелёных фигурок со стрекозиными крыльями. Рядом лежат три пары человеческих очков с шестиугольными зелёными линзами – точно такими же, как то стёклышко в Волшебном Дереве, если посмотреть сквозь него, можно увидеть духов-невидимок. У меня возникает смутное, размытое ощущение, что подобные очки уже попадались мне где-то, но где именно – забыл. В памяти не вспыхивает ни одно чёткое воспоминание, как не вспыхивают отсыревшие спички.

Лепесток с Пробкой потрясены при виде приколотых булавками лесных духов.

Да и я, признаться, тоже. Разве можно видеть их без очков?

– Вряд ли они умерли, – с сомнением говорит Папаша Хэрн. – Духи не умирают. Наверняка они просто спят. Крепким-крепким сном. – Он вытаскивает из бархата булавки. Мягко трясёт хрупких существ за плечи, но духи так и лежат неподвижно. – Вы ведь не умерли, а?

Я весь холодею. На лице у Папаши Хэрна отчаяние. Он забирается ко мне на ладонь. Пробка хочет вернуть стеклянную крышку на место, но Лепесток одёргивает его. У неё в руках по-прежнему старухина палка. Мы все стоим, понурив головы, потом Пробка и я с Папашей Хэрном вяло бредём к двери, а Лепесток так и остаётся возле духов, замерев.

– Стойте! – вдруг окликает она. – Они дышат!

Мы снова у секретера. Точно: слышатся еле уловимые вздохи. Один из духов открывает глаза.

– И правда, жив, – изумляется Пробка.

– Что… случилось? – говорит лесной дух надтреснутым голосом.

– К то-то взял булавки и приколол… – Придя в себя, объясняю более внятно: – В общем, кто-то поймал вас и засунул сюда.

Дух снова закрывает глаза и хмурит свои тоненькие брови.

– Боггет натворил это, – говорит он слабым, поблекшим голосом. – Он интересовался… природой… однако же причинил нам зло.

Остальные духи тоже постепенно приходят в себя.

– Эй, что это с ними? – Лепесток чуть толкает меня под локоть. – Они становятся прозрачными и как будто растворяются.

Папаша Хэрн улыбается:

– Значит, к ним возвращаются силы.

Взяв очки с зелёными стёклами, надеваю их. И опять вижу духов отчётливо. Стучу пальцем по линзе, поясняя:

– Это… Наденьте, и тоже увидите их. – Даю две другие пары очков Лепестку и Пробке.

– У того мужчины точь-в-точь такие же… – говорит Лепесток.

– У какого мужчины? – перебиваю я.

Лепесток сдвигает очки на кончик носа.

– Да ты же помнишь ту фотографию на главной лестнице. Мы все думали, это отец Старухи Богги.

Фотография мгновенно возникает у меня перед глазами.

– Ага, точно. – Склонившись над духами, спрашиваю: – Это Боггет построил хижину на дереве?

Духи силятся сказать что-то, но у них пересохло в горле.

– Может, воды принести? – предлагает Пробка.

– Да, было бы отлично, – говорит Папаша Хэрн.

Пробка приносит полный до краёв стакан воды и ставит на столик рядом с секретером.

– Спасибо, – хором благодарят духи и погружаются в воду, даже не пустив ряби по поверхности.

Словно зачарованные, мы смотрим, как они отмокают. Не пьют, а просто впитывают в себя влагу.

А потом сквозь стенки стакана вылетают наружу. Лица у них снова обретают здоровый яблочно-зелёный цвет – духи уже не такие измождённые, в глазах появляется блеск. Они явно возрождаются, теперь я это понимаю: теперь они так же словоохотливы, как их собратья из Волшебного Дерева. Голоса звонкие, точно колокольчики. Переливистая болтовня.

– Боггет с дочкой… теперь всё это уже позади…

До чего же легко на сердце. Но интересно всё-таки узнать, кем был отец Старухи Богги и чем занимался.

– Как там наш цветник… и фруктовый сад?.. Наш прекрасный фруктовый сад?..

– Нет больше сада. Духи растерянно переглядываются.

– Но ведь сейчас не зима… сад должен быть… весь в цвету…

Духи легко парят в воздухе, кружат, взмывают и делают пируэты, выстраиваются вереницей, и в какой-то момент я уже не возьму в толк, кто из них задаёт ритм остальным. Они, кажется, расстроены и озадачены. Пускаются в воспоминания, наперебой рассказывая о том, как чудесен был сад.

– Цветы… и фруктовые деревья… их можно возродить…

– Куда же вы? – окликаю я. Духи летят прочь из кабинета.

– Отыщем своих друзей… мы проспали… чересчур долго…

Папаша Хэрн весь сияет.

– Они вернутся, – говорит он, широко улыбаясь.

Я тоже улыбаюсь и вспоминаю дерево, возле которого сидела на солнце лисица, – дерево со шрамом, зарастающим свежей корой. Природа умеет исцелять себя.

Вот она и перевела меня в машинное отделение. Я даже не знал, что ты вернулся, пока не заметил вас со старухой возле пульта управления. А когда она пригрозила, что не позволит тебе сломать Машину, у меня возникла неплохая идея.

– Не то слово – идея, – говорю я. – Ты ведь совершил поступок, причём потрясающий.

Мы продолжаем пировать, а Лепесток тем временем идёт подышать во двор. Но вскоре возвращается – с вытаращенными глазами, словно увидела привидение.

– Там такое! Пойдёмте быстрее!

Мы все бросаемся к двери, хватая с собой эльфов.

За главными воротами – целое стадо оленей, сотворённых из деревьев. Впереди Полкроны. Они бодают ворота, и те под их натиском жалобно скрипят.

Ребята в восторге.

– Это же те самые существа…

– А я-то думал, они только во сне могут явиться…

– Я ведь уверяла вас, они самые что ни на есть настоящие, – отвечает Лепесток.

– Олени просят впустить их, – говорю я.

Со связкой старухиных ключей мы спешим к воротам. Отыскать подходящий ключ проще простого. Он самый большой и тёмный, как грозовая туча.

Проворачиваем ключ в замке, и деревья-олени сразу врываются во двор. Хорошо, что не сбили нас с ног. Вышагивают, размётывая копытами сухую землю.

– Что им надо? – недоумевает Лепесток.

– Не знаю, – теряюсь я.

Они встают в разных концах двора. Полкроны по очереди обходит их и останавливается возле главного строения.

По спинам и бокам животных – всех, кроме Полкроны, – начинают сновать зелёные огоньки. Совершается удивительное превращение: оленьи ноги врастают в землю, рога вытягиваются в ветви, и эти сказочные существа становятся снова деревьями. Опешив, сироты молча наблюдают.

– Твоя работа? – спрашиваю я Папашу Хэрна.

– Нет.

Надеваю зелёные очки. Крохотные существа со стрекозиными крыльями порхают вокруг деревьев, возникших из оленей прямо у нас на глазах.

– Это проделали лесные духи. Они вернулись, – говорю я.

Лепесток и Пробка надевают свои зелёные очки, а потом передают их остальным.

По серому небу прямо на нас низко мчится туча. Вот она приближается, и я понимаю, что это стая птиц. Целое полчище, тысячи пернатых.

– Творится-то что? – шепчет Пробка в растерянности. Двор накрывает широкая тень.

– В Харклайтс приходит лес, – отвечает из моего кармана Папаша Хэрн.

От бескрайнего птичьего полчища отделяется стая воробьёв и летит к нам, бок о бок – ещё духи. Воробьи бросают на двор влажные палые листья с налипшей на них землёй и болотный мох – всё это они принесли в лапках – и снова сливаются с компанией своих собратьев. Духи кружат над двором, снуют, точно стрекозы над гладью пруда.

– Разве ж горстка земли что-то изменит? – сомневается один из сирот.

Папаша Хэрн молчит.

Вот к нам летит другая стая птиц. Ястребы, пустельги, красные коршуны, вороны, а ещё грачи, голуби – кого там только нет! Каждый сыплет на двор щепотку земли вперемешку с молодыми ростками.

К то-то из ребят отскакивает в сторону, другие бегут под крышу приюта, думая, что там безопаснее, – словно птицы нападают на нас. Но мы-то с Лепестком и Пробкой понимаем, что происходит чудо.

– Они возрождают сад, – говорит Лепесток, закрывая глаза от счастья.

Я киваю и улыбаюсь.

Вскоре весь двор устлан землёй, и вокруг нас разрастается сад. Слетаются ещё лесные духи.

– Почему вы не попросили помощи у духов для борьбы с драконом? – спрашиваю я Папашу Хэрна.

– Духи не воюют. Они только творят и созидают, дают рост.

Духи покачиваются в воздухе, раскинув руки ладонями вниз. С их пальцев струятся зелёные огоньки – переливаются, мерцают, подмигивают. Пышнее становится ковёр из мха, гуще шёлковые травы. На деревьях пробиваются листья. Лопаются почки, и повсюду течёт аромат цветов. Белых, розовых, нежно-кремовых. Лепесток права: вишни по весне на самом деле как пушистые облака.

Лепесток хлопает в ладоши:

– Ух ты, теперь у нас будет уйма фруктов!

Подлетает лесной дух вместе с зарянкой – у неё в клюве посох Папаши Хэрна.

– Тебе ещё пригодится это, – говорит дух.

– Спасибо. – Поклонившись, Папаша Хэрн берёт посох.

Птицы улетают, но у меня до сих пор мурашки по всему телу.

Орешек, присвистнув, говорит:

– Такого мы и в самом деле не ожидали.

– Это ещё слабо сказано, – замечает Лепесток.

Между серыми облаками теперь просветы. Сквозь эти небесные оконца льются ослепительные потоки солнечного света. Мы идём осматривать сад. Мох и трава лежат толстым ковром, во всей красе раскинулись кружева папоротника, зеленеют кудрявые кусты и деревца, и повсюду нежный запах цветов. Нокс не может сдержать улыбки, когда я учу ребят не топтать растения, а ходить только по тропинкам.

Полкроны катает на спине сирот и эльфов. А кто-то лазает по деревьям, или просто сидит под цветущими вишнями, или наблюдает за бабочками.

Вместе с Орешком, Лепестком и Пробкой мы заколачиваем Бездонный колодец обгорелыми досками, притащив их из машинного отделения. Наконец работа почти закончена, осталось прибить последнюю. Я встаю на край Колодца и смотрю вниз.

Приходит ощущение свободы.

Старухи Богги и вправду больше нет.

И нет её козней.

Нет побоев. И не надо набивать спичками коробки.

Лепесток тоже забирается на край Колодца и встаёт рядом со мной.

– А вообще-то ты прав, старухину палку лучше выбросить.

И кидает её в бездонную черноту.

Мы молча смотрим…

Как палка летит…

Она всё дальше и кажется всё меньше…

А потом её глотает колодезный мрак.

* * *

Чуть погодя мы с Папашей Хэрном обсуждаем, как лучше поступить с оставшимися двумя «Голиафами».

– Старуха-то сгинула, но водители лесовозов пока не знают об этом, – говорю я. – Весть ещё не дошла до них. И они по-прежнему калечат лес, губят деревья.

– Обуздать их несложно, – отвечает Папаша Хэрн. – Ведь теперь мы знаем, что такое лесовозы и что никаких чудищ нет и в помине.

– Но как справиться с ними?

– Послушай, если силы плюща хватает на то, чтобы усмирить разъярённого оленя, её уж наверняка будет достаточно, чтобы помешать водителю.

– Что же вы предлагаете? – спрашивает Лепесток.

– Сперва выманим водителей из кабин – застанем их врасплох, припугнём, олени-деревья помогут, ну или какие-нибудь ещё диковинные существа. – Папаша Хэрн потирает подбородок. – Возможно, повнушительнее оленей.

Солнце клонится к закату, и тень, которую отбрасывает на сад каменная стена, становится всё длиннее.

Папаша Хэрн подзывает Полкроны.

– Пожалуй, нам пора домой, – говорит он.

– Но вы запросто можете переночевать в кукольном домике, – слышится тонкий голосок.

– Спасибо за гостеприимство, – отвечает Папаша Хэрн, – однако лесным зверям нужна наша опека.

– Вы предлагали жить в лесу… – начинает Лепесток. – Мы с Пробкой и другими… ммм… подумали…

– Я совсем не тороплю вас с решением, – успокаивает её Папаша Хэрн.

Лепесток улыбается:

– В общем, пока мы останемся здесь. Мы так привыкли. И для большинства ребят это единственное место, где они умеют жить.

Сироты стоят рядом и кивают.

– Я мечтала сбежать из приюта вместе с Фитилём, это верно, – продолжает Лепесток, – но, если честно, мне никогда не хотелось бросать остальных… А теперь мы можем сами выращивать овощи и фрукты. Духи обещали помогать.

– Как же вы обойдётесь без взрослых? – недоумеваю я.

– Расчудесно, – уверяет Пробка. – Взрослые здесь ни к чему. Старуха Богги никогда толком не заботилась о нас.

– Ну а если явится кто посторонний и начнёт досаждать вопросами?

– Скажу, что мисс Боггет нездоровится и она прилегла, – отвечает Лепесток. – И пусть идут своей дорогой. Мы справимся, не беспокойся. Вряд ли Замок вернётся. Он заявил, что поедет в Лондон делать карьеру, ловить удачу.

– Что ж, моё предложение остаётся в силе, – говорит Папаша Хэрн. – Заходи́те к нам в гости, когда только пожелаете. Ну а ты, Фитиль? Неужто останешься?

Лепесток и Пробка с тоской смотрят на меня – конечно же, им хочется, чтобы я был вместе с ними со всеми. Молчу, закусив губу. Да, я и правда с радостью остался бы. Меня тянет к ребятам, ведь они так долго были моей семьёй.

– Нет, – в конце концов отвечаю я. – Нужно освоить все уроки, какие требуются Хранителю Леса, и посадить деревья на место тех, что выруб лены. – И, повернувшись к Лепестку, добавляю: – Но я непременно буду навещать вас. До Харклайтса ведь рукой подать.

Лепесток лукаво улыбается:

– Добро пожаловать. Для тебя всегда найдётся очерченный мелом островок на полу.

– Благодарю. Ну а как вы поступите с Машиной?

– Сообразим что-нибудь, – говорит Лепесток, встав поближе к Пробке. – Дай знать, если вдруг понадобятся спички. Для тебя у нас всегда найдётся коробок-другой.

– Хорошо.

Тем временем эльфы седлают своих дроздов, поднимаются в воздух и, описав круг над двором, исчезают за высокой стеной.

Я прыгаю на спину к Полкроне и глажу его по шершавой шее. Нокс с Ниссой устраиваются на ветвистых рогах. У обоих за плечами шуршат какие-то свёртки.

– Шоколад, – объясняет Нокс, опережая мой вопрос.

Нисса не отрывает глаз от арбалета, который Орешек держит в руках.

– Дома обязательно смастерю себе лук, – говорит она. – И настрогаю к нему стрел.

– Это мы ещё посмотрим, – отвечает Папаша Хэрн, поправляя шляпу.

Нисса поджимает губы. Потом смеётся.

Мы уезжаем. Я оборачиваюсь и машу на прощанье друзьям. Они стоят, сбившись потеснее вокруг Лепестка. И сад обнимает их зелёными ветвями. Над кронами торчит труба фабрики. Но больше не пыхтит. Дыма нет.

– Всё хорошо у них будет, – говорит Папаша Хэрн с улыбкой.

– Я тоже верю в это.

Смотрю вперёд – туда, где за кромкой душистого луга раскинул свой зелёный шатёр лес.

Это мой дом.

КОНЕЦ

Гайно. Беличье гнездо, похожее на шар, называется гайно. Белки делают его из прутиков и листьев. Внутри гайно выстлано мягким мхом и перьями.

Гнездо. Птицы вьют гнёзда, напоминающие по форме плошку. Здесь они откладывают яйца и выводят птенцов. В ход идут веточки, ил, кусочки глины, а изнутри птицы подтыкают гнездо мхом, перьями, травой и листьями. Совы предпочитают дупла, но некоторые из них иногда занимают чужие заброшенные гнёзда, даже беличьи. Особые гнёзда вьют себе хищные птицы – орлы, ястребы и прочие. Такие гнёзда расположены высоко от земли на деревьях или скалистых уступах и сделаны из веток и прутьев, а внутри выстланы вереском и травой.

Лежбище. Олени спят на лежбищах. Это подстилка на земле из примятого папоротника, травы или листьев.

Лёжка. Заячье жилище называется лёжка. Зимой это ямка, вырытая в снегу, а в тёплое время года – просто притоптанная трава.

Логово. Лисы устраивают себе под землёй логово. Это тоннель с комнаткой (а порой таких комнат может быть несколько), предназначенной для того, чтобы растить потомство и хранить запасы еды. Иногда лисы приспосабливают себе под жильё нору барсука или другого зверя.

Насест. Некоторые птицы, а также большинство летучих мышей спят прямо на ветвях деревьев, повыше от земли – на насесте.

Нора. Многие животные: лягушки, лисы, барсуки, кролики, ящерицы и даже некоторые виды птиц (зимородки, например) – живут в норах. Это узкий лаз или ход, вырытый в земле и чуть расширенный в тех его местах, где звери спят или отдыхают.

Садок. Жилище кролика называется садок. Это целая сеть подземных коридоров, которыми соединены между собой комнатки, где кролики спят и рас детёнышей. Обычно у садков снаружи несколько входов, так что при необходимости кролики могут быстро юркнуть к себе домой.

Улей. Пчёлы строят свой дом – улей – так: они едят мёд и потом перерабатывают его в воск. Улей состоит из слоёв с шестиугольными ячейками, между ними – равные промежутки, по которым пчёлы передвигаются.