Сознание возвращалось вместе с болью.

Даже не пытаясь подняться с пола, на котором он растянулся во весь свой рост, Мазин шевельнул головой и не смог сдержать тяжелого горлового стона.

Пролежав какое-то время без движения и осознав, что разрывающая черепную коробку боль понемногу рассасывается, Мазин с трудом разлепил глаза. На этот раз вроде бы обошлось, и он пошевелил сначала руками, затем ногами и, уже упираясь локтями в дощатый пол, заставил себя сесть. В какой-то момент боль вспыхнула с новой силой, но он продолжал удерживать голову в вертикальном положении, сжав при этом челюсти до зубного хруста.

Когда прошла и эта болевая вспышка, Мазин заставил себя повернуть голову — сначала налево, затем направо, пытаясь всмотреться в обволакивающую темноту. Однако единственное, что он смог понять, так это то, что он сидит на полу какого-то сарая, судя по всему, уже поздняя ночь, а вот как он оказался здесь и что это за сарай такой…

Его подташнивало, звенело в ушах — и он снова закрыл глаза, пытаясь удержать в себе хоть какое-то равновесие. Вроде бы удалось, и Мазин попытался вспомнить, что же с ним могло произойти такое и почему он вместо того, чтобы спать дома, корячится от боли в холодном сарае, куда его, видимо, приволокли и бросили на пол, словно полудохлую собаку. От мысленного напряжения его тут же затошнило, и он едва сдержал подкатившую к горлу рвоту. Глубоко вздохнул, пытаясь заглушить тошноту, и, когда немного полегчало, а в провалах сознания стали проявляться рваные островки памяти, он заставил себя вернуться к тому моменту, когда…

Господи милостивый, что же на самом деле было до и после этого «когда», будь оно трижды проклято?

Когда до конца смены оставалось не более получаса и мастер отлучился из цеха, он достал из тайничка остаток золотой матрицы, которому приделал ноги еще во время аффинажа, и, сунув слиток в рабочую рукавицу, вышел из цеха. Пока добирался до кирпичной стены, отделявшей производственную территорию от общезаводской, не мог нарадоваться столь удачному улову. С женой и сыном, будущим первоклашкой, они решили летом махнуть на Черное море, а для этого потребуются баксы, и немалые. Правда, ни он сам, ни его женушка не могли пожаловаться на то, что в доме нет денег, однако Мазин с малых лет придерживался одной жизненно важной истины: запас карман не тянет, — а посему никогда не откладывал на завтра то, что можно было прихватить сегодня.

А улов и правда был приличный. Широченная, на заказ сшитая брезентовая рукавица оттягивала руку, и тяжесть эта не могла не радовать душу.

Все это он помнил довольно хорошо, да только теперь вместо положенной в подобных случаях радости к горлу подкатывала жуткая тошнота. Словно грибов недожаренных обожрался или же принял на грудь столько, что даже организм взбунтовался. Однако ни водкой, ни грибами его никто не угощал — это он помнил совершенно точно, как и то, что спрятал золото в тайничок, который верой и правдой служил ему много лет, после чего вернулся в цех, явно довольный собой. Как говорится, день прожит не зря.

Так, все это так, но что же случилось потом?

Он попытался напрячь память, и откуда-то из глубин раскалывающейся от боли головы всплыл его разговор с Изотовым, когда они обговаривали время передачи «бандерольки». Никита Изотов по прозвищу Балбес уже несколько лет кряду забирал остатки варева с заводского пищеблока в подсобное хозяйство, так что лучшего спарка для вывоза золота через контрольно-пропускной пункт, который был установлен на внешнем периметре, трудно было найти. Мазин почувствовал, как новая тошнотная волна подкатывает к горлу, что-то очень тревожное ворохнулось в его сознании, и он вдруг осознал, что это самое «когда» как-то связано именно с Никитой. Но с чего бы вдруг?

Он попытался воскресить в памяти прошедший рабочий день с того самого момента, когда заступил на смену. Итак… он дважды выходил из цеха на заводской двор и перепроверял свой схрон, устроенный прямо в стене. Кирпичная кладка была не ахти какая, так что более надежного места для «транзитных» тайничков нельзя было и придумать. Через эти же ниши и прорехи, которых в трехметровой стене было больше, чем дырок в швейцарском сыре, золото уходило со строго охраняемой производственной территории на общезаводскую, ну а дальше… Дальше каждый приспосабливался как мог. Некоторые вообще выносили металл прямо через КПП, если была предварительная договоренность с охраной, но лично он, Иван Мазин, с этими живоглотами старался не связываться и пользовался устоявшимся каналом.

В условленный час он достал из тайничка рукавицу со слитком, прокрался к высоченному забору, перебросил металл через него и со спокойной душой вернулся в цех. Сразу же после смены подъехал к «Универсаму», где его ждал Балбес, и вот тут-то…

Мазин невольно охнул от накатившей волны сверлящей боли, но это уже не могло остановить его от дальнейшей раскрутки событий прошедшего дня.

Заметив Балбеса, который переминался с ноги на ногу перед магазином, он кивнул ему, чтобы тот шел за ним, и, когда они смешались с толпой, принял из его рук небольшой, но увесистый сверток. Схема передачи была давным-давно отработана, и здесь не могло быть никаких сюрпризов. Поэтому он и был так спокоен, в отличие от Балбеса, который потел при передаче золота даже в лютую стужу.

«Взвешивал? — спросил Мазин Никиту, тот утвердительно кивнул головой. — Сколько?»

Едва шевельнув толстыми губами, Балбес обозначил сумму, которую должен был получить за этот вынос, и они, перебросившись парой фраз, пошли каждый своей дорогой. Изотов — в магазин, чтобы затовариться водкой, а он сам заспешил к своему «Опелю», припаркованному в полусотне метров от магазина…

Вспомнив о слитке, Мазин вдруг почувствовал небывалую сухость во рту и осторожно, словно страшился спугнуть самого себя, потянулся рукой к карману.

И взвыл, заскулив по-щенячьи. Слитка не было.

Стараясь не думать о худшем и в глубине души надеясь, что золото могло выпасть из кармана, когда его, Ивана, бросили на этот пол, он лихорадочно зашарил вокруг себя и невольно сжался от ощущения какой-то страшной беды. Мазин облизал шершавым языком губы и замер, пытаясь восстановить в памяти тот момент, когда…

Стараясь не расплескать головную боль, которая словно застыла в затылочной части, он как бы увидел себя со стороны.

…Он шел к своей тачке. Достал из кармана ключи, отключил сигнализацию, сунул ключ в замок левой передней дверцы… Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться на том моменте, когда послышался сигнал отключаемой сигнализации, но далее… Далее наваливалась кромешно-тошнотная пустота и он словно падал в черную бездну.

Провал в памяти, затем этот сарай, но главное — пропажа слитка.

Эта мысль, вернее, осознание того состояния, в котором он находится, вернули Мазину остаток сил, и он осторожно ощупал руками голову. И охнул, коснувшись огромной ссадины на затылке, вокруг которой запеклись в кровяную корку волосы.

Наконец-то стало ясно, откуда боль и тошнота. Правда, в полном тумане оставалось главное: куда его приволокли и где его «Опель»? Впрочем, тачка и золото — хрен бы с ними, дело наживное, а вот кто и зачем ему голову пробил, едва не отправив на тот свет, это уже вопрос вопросов. Естественно, не из-за «Опеля» — на слиток позарились. А вот кто на это решился и что за сука дала наводку — тут стоило подумать.

Об этом слитке знали двое — он сам да Никита Изотов. Тогда, выходит, Балбес? Не похоже. Никиту он знал хорошо, и, если бы тот перекинулся еще на кого, подставив при этом его, Мазина, он бы тут же выдал себя.

Значит, кто-то из конкурентов выследил, когда Иван закладывал в тайничок золотишко, и дождался вывоза слитка за территорию… Возможно, что и так, хотя маловероятно. У заводских была давняя договоренность не перебегать золотоносные тропки, и пока что этот неписаный закон еще никто не нарушал — расплата могла оказаться слишком суровой. Но в таком случае кто?

Сознание мутилось, и Мазин, даже не зная, сколько прошло времени, вдруг услышал за стеной мужские голоса, чей-то мат и негромкий смех, отчего вдруг набатным колоколом замолотило сердце, и единственное, что он мог делать, так это молить Бога:

— Господи, спаси и сохрани!

Раздалось бряцанье ключей, скрипнули давно не смазываемые петли, и из распахнутой настежь двери потянуло ночной свежестью. В глаза ударил сноп света, и Мазин, стараясь не дышать, зажмурился.

— Не оклемался еще, ко-з-зел, — с едва заметным украинским акцентом пробасил тот, что смеялся, и тут же послышался голос второго:

— А ты его, случаем…

— Зачем же так? Я его только по темечку пригладил. Ну а то, шо коробка у этого москаля слишком нежной оказалась… — И вновь рассмеялся хрипло.

— Ну, ежели кастетом по темечку — это всего лишь пригладил, тогда и Магадан не Колыма.

«Видать, свинчаткой саданули», — с ужасом подумал Мазин.

Теперь эти двое стояли чуть сбоку от его головы и, шаря лучом мощного фонаря по вытянутому телу, видимо, раздумывали, как быть с мешком костей, который весил не менее центнера. Кто-то тронул голову носком ботинка, и Мазин не смог сдержать стона от пронзившей его боли.

— Ты дывись, живой москаль! — послышался каркающий смешок, и тут же удар ботинком заставил Ивана даже не застонать, а замычать. — Живой, профурсетка. А ты бубнил — кастет, кастет.

— Тогда, считай, повезло. Если бы этот придурок квакнулся, хозяин этого никогда бы нам не простил. Он ему живой нужен.

«Живой, кому-то я нужен живой, какому-то хозяину…»

От этой мысли спина покрылась жарким, липким потом, в голове замельтешило, словно на карусели. Выходит, что его, как сосунка начинающего, отследили подписавшиеся на какого-то «хозяина» люди, и теперь они сделают всё от них зависящее, чтобы заставить его таскать каштаны из огня для этого самого «хозяина».

От одной только мысли об этом у Мазина похолодело в животе, и он почувствовал, что еще секунда-другая, и его или вырвет, или же он испражнится прямо в штаны. Но вроде бы бог миловал — остался сухим, а его воспаленный мозг уже просчитывал тех умельцев, кто бы мог решиться на подобный беспредел.

После памятной всему городу кровопролитной войны, когда удалось выбить с завода жадных до халявного золота чужаков, в Воронцово сохранилось несколько мощных группировок, контролировавших тот золотой поток, который уходил за фабричные стены: банда Дутого и разросшаяся шайка воронцовских отморозков Гришки Цухло, получившего из-за своей фамилии кликуху Сусло. Было еще несколько группировок, которые время от времени пытались отхватить свой шмат от заводского пирога, но поставленный на город Кудлач тут же давал им по сусалам, и они, потеряв бойцов, надолго затихали, набираясь силенок. Правда, был еще Лютый, давнишний корефан Кудлача, ставший его заклятым врагом, но он жил своей собственной жизнью и в расчет не шел.

Так кто же из этих двух? Дутый?

Вряд ли. Чтобы не похерить себя на воронцовском погосте, Дутый и тот хозяин, которому он сдавал металл, приняли паханство Кудлача как должное, и теперь каждый работал по своим собственным каналам. И нарушать устоявшийся режим… Хозяин Дутого был хоть и жаден непомерно, но в то же время не такой дурак, чтобы лишаться поддержки столь маститого авторитета, как Кудлач, на которого работал и он, Иван Мазин. А вот Сусло…

Мысленно остановившись на кандидатуре Гришки Цухло, который родом был то ли из-под Киева, то ли из-под Жмеринки, Мазин вдруг почувствовал, как все его существо наполняется непомерной злобой. Он, резко крутанувшись, с силой ударил того, что ткнул его ботинком под печенку, и, не дожидаясь, когда тот рухнет на пол, стремительно вскочил, ухватил за грудки второго мучителя и со страшной силой ударил головой ему в челюсть.

Раздался хруст раздробленных зубов, утробный вскрик, и отпущенное Иваном тело безвольно сползло на доски.

— Ах ты ж с-сучара!

Это процедил тот, которого он первым свалил на пол, и Мазин достал его еще одним ударом, когда отморозок поднимался на колени. Послышался всхлип, и второй палач, зажав лицо растопыренными пальцами, ткнулся головой в пол.

Все еще продолжая действовать в каком-то автоматическом режиме, Мазин подхватил фонарь и бросился к открытой двери. Чуть в стороне от сарая, в котором он уже распрощался с жизнью, светился окнами деревянный дом, откуда доносились возбужденные мужские голоса: то ли пьяные, то ли кто-то с кем-то ругался. За домом просматривался забор из штакетника, и уже за ним — еще одно строение с небольшим палисадником.

Не дожидаясь, когда же наконец «хозяин» хватится своих мордоворотов, Мазин интуитивно пригнулся и прямиком, через кусты распустившейся смородины, рванул к забору. За что-то зацепился, упал, ударившись коленом о землю, поднялся на ноги и буквально в три прыжка достиг спасательного забора. Уже ухватившись руками за штакетник, услышал тягучий скрип открываемой двери, невольно сжался, стараясь не выдать себя, и в этот момент…

Что-то огромное, стремительное и когтистое прыгнуло ему на спину, послышался звериный рык и…

Что было потом, Мазин помнил довольно смутно: чьи-то крики, мат, он лежит на земле, прикрывая голову руками, а кто-то из мужиков пытается оттащить вконец озверевшую собаку. Потом его завели в дом, заставили стереть кровь с лица, дали стакан водки и посадили на колченогий стул, с которого он едва не сковырнулся на пол. Вопросы задавал сидевший на диване мужик лет сорока пяти, рожу его украшал огромный шрам, протянувшийся от скулы до верхней губы. То ли азер, то ли ингуш, короче говоря, лицо кавказской национальности. Стоявшие неподалеку от него пристяжные тоже не вызывали особой симпатии, а весь его гортанный монолог можно было свести к нескольким фразам.

— Ты меня не знаешь, зато я тебя хорошо знаю, как знаю и то, что золото ты сдаешь Кудлачу, этому собачьему сыну. Я не буду сдавать тебя ни московскому следователю, ни его людям, которые шныряют сейчас по заводу, но за это ты будешь таскать золото уже не для своего пахана, а для меня и только для меня. Платить буду по двадцать пять процентов от номинала.

— Но ведь это же грабеж! — вскинулся было Мазин, и в этот момент тяжеленный кулак стоявшего за его спиной мордоворота бросил пленника на пол.

Когда он, оттирая с уголков рта кровь, снова взгромоздился на стул, Хозяин, как мысленно окрестил его Мазин, весьма назидательно произнес:

— Не в моих правилах резать головы курам, которые несут золотые яйца, но если ты пойдешь против меня… Короче, можешь не сомневаться в том, что я достану тебя в любом случае.

Мазин молчал, и Хозяин, видимо посчитав его молчание как согласие со сказанным, повелительно изрек, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Водки Ивану! — И добавил, словно зачитывал приговор: — Тебе вернут твою тачку и проводят домой, но предупреждаю…

— А слиток? — решился напомнить Мазин, на что Хозяин усмехнулся кривой, искаженной шрамом ухмылкой.

— Слиток, говоришь? А это плата за тот ущерб, который ты нанес моим людям. И моли своего бога, чтобы они сами не назначили свою собственную цену, вовек не расплатишься.

Домой Ивана везли на его «Опеле», и пока они пилили с городской окраины до Надречного района, Мазин решал вопрос, на фоне которого проблемы Гамлета с его «быть или не быть» могли показаться детской шалостью. Сидя промеж двух довольно крепких парней, судя по разговору — украинцев, он пытался сообразить, каким образом вышел на него этот паскудный Хозяин и откуда он знает, что Иван Мазин сдает золотишко Кудлачу. Но самое поганое — то, что сдал его кто-то из своих, из фабричных, и за ним все это время шла планомерная охота. Но кто?!

Однако еще более паршивым было для него то, что он находится под колпаком беспредельщика, о котором не знает совершенно ничего. А это значило, что у него полностью связаны руки, и попробуй он рыпнуться куда-нибудь или не выполнить требование Хозяина… О возможных последствиях даже подумать было страшно.

Он хорошо помнил, как в девяностые годы город почти задыхался от наезда московских и тамбовских, питерских и казанских, тверских и прочая, прочая группировок, каждая из которых желала урвать свой кусок золотого пирога. Они наезжали на заводское руководство, на простых золотонош и охранников, заставляя их работать на себя, а тех, кто артачился… На старом кладбище уже негде было хоронить убитых, и городские власти вынуждены были подыскивать место для нового погоста. И остановили этот беспредел не менты и даже не отцы города, имевшие свой процент с краденого золотишка, которое походя назвали черным, а Кудлач с Лютым, выбившие чужаков с воронцовской земли.

Подумав о Кудлаче, Мазин даже зубами скрипнул. С самого начала своей карьеры золотоноши он сдавал металл только Кудлачу и ни разу не пожалел об этом. И чтобы теперь переметнуться к хрен знает кому — это все равно что самолично намылить веревку и набросить ее себе на шею.

Хищение эталонного слитка золота высочайшей пробы не могло остаться незамеченным, и буквально за месяц до того момента, когда во Львове всплыл факт перепродажи этого слитка полякам, Следственным комитетом России было возбуждено уголовное дело и в Воронцово выехал следователь по особо важным делам Геннадий Михайлович Яровой. Местное руководство предложило ему на время командировки «упакованную» по всем параметрам явочную квартиру в элитном доме напротив памятника Ленину, который, как и в годы советской власти, все так же указывал своей кепкой в сторону светлого будущего, однако Яровой отказался, сославшись на «оперативную необходимость взаимодействия». Это глупейшее словосочетание он придумал лет десять назад, когда надо было освободиться от назойливого гостеприимства местных властей, и действовало оно вроде бы безотказно.

Насчет возможной утечки оперативной информации Яровой не беспокоился. Номера гостиниц, в которых ему приходилось жить неделями, проверялись не случайными людьми, а специалистами ФСБ. Короче говоря, командировка как командировка, если, конечно, не считать того факта, что прежде чем приступить к формированию следственно-оперативной бригады, он должен был получить вразумительный ответ на вопрос, который изначально не давал ему покоя. Столь крупное хищение высокопробного золота — это разовый случай или же здесь действует хорошо отлаженный канал утечки металла?

Подобный посыл тут же выдвигал дополнительные вопросы, которые требовали ответа, и в первую очередь — кто прикрывает этот канал?

Зарывшись на три дня в архивной пыли прежних уголовных дел и окончательно убедившись, что город и завод, которые местные аборигены величали «золотой фабрикой», слились в единый организм, Яровой должен был признать, что не познав потаенные, запрятанные внутри воронцовского сообщества пружины, он никогда не докопается до истинных масштабов хищения золота, которое «возможно, имело место», как выразился при знакомстве полковник Цыбин, начальник Воронцовского ОВД. Конечно, можно было бы обойтись и выписками из уголовных дел многолетней давности, и протоколами допросов, но этого было недостаточно, и Яровой уже самостоятельно стал знакомиться не только с заводом, но и с городом. И чем глубже он погружался в нюансы, тем больше в нем накапливалось чувство ирреальности происходящего.

На обрывистом берегу полноводной русской реки, там, где еще совсем недавно цвели яблоневые сады, в зелени которых утопали деревянные дома с резными наличниками, поднялись вычурные коттеджи из красного кирпича. И начало этим изменениям, похоже, положило хищение первых золотых слитков. Причем большинство домов-дворцов принадлежало не администрации золотой фабрики, что еще можно было как-то понять, а заводским работягам, охранникам и сотрудникам полиции. Ничего подобного в своей практике Яровой еще не встречал и был приятно удивлен, когда узнал, что три десятка самых высоких и самых красивых каменных дворцов принадлежат все-таки городской элите.

Как говорится, не бывает правил без исключений.

После очередного выхода в город, Геннадий Михайлович вернулся в гостиницу, заварил чайку покрепче и выложил на журнальный столик записную книжку, открыв страницу на букву Б. Просматривая архив, следователь обратил внимание на уголовные дела, раскручиваемые неким майором Быковым — судя по всему, довольно въедливым, высокой квалификации практиком, который в каждое расследование по факту хищения золота с территории завода въедался как репей в собачий хвост, и вдруг…

Видимо, он позволил себе проигнорировать чьи-то «рекомендации», а может, и подобрался к чему-то такому, о чем непозволительно ведать простым смертным, и был отстранен от ведения уголовного дела по факту хищения пятикилограммового слитка наивысшей пробы. Дело принял начинающий следователь Воронцовского ОВД, вскоре получивший повышение и спустивший это дело на тормозах. А что касается строптивого Быкова, то он был изгнан из органов чуть ли не с волчьим билетом.

Все это заставило Ярового проявить определенный интерес к опальному следователю. Выяснилось, что Олег Сергеевич Быков долгое время маялся без работы, мыкаясь по инстанциям в поисках правды, пока, видимо, ему не объяснили на пальцах, что мочиться против ветра — себе же в убыток, и, когда он сдался, отцы города позволили ему получить лицензию на право ведения частной детективной практики. Быков открыл свою контору — детективное агентство «Феникс» и теперь, по слухам, жил и процветал в полное свое удовольствие.

Зная немало честных профессионалов, которых сломала государственная, точнее говоря — антигосударственная машина, Яровой почти не надеялся на то, что бывший воронцовский следователь пойдет на контакт, однако все-таки решил сделать пробный телефонный звонок. Трубку подняли на первом же прозвоне, и довольно спокойный, уверенный в себе голос произнес:

— Слушаю. Быков у телефона.

— Олег Сергеевич?

— Так точно. С кем имею честь?

— Яровой Геннадий Михайлович, следователь…

— О-о! — с ноткой уважения в голосе протянул Быков: — Уже наслышан.

— Откуда? — удивился Яровой.

— Да все оттуда же, земля слухами полнится. А тут… важняк Следственного комитета России! Кому такой гость понравится? Вот и задергался народец.

Это уже было более чем интересно.

— В таком случае, думаю, мне не потребуется убеждать вас в том, насколько необходима наша встреча?

— Что ж, возможно, вы и правы. Когда думаете встретиться?

— Да хоть сейчас.

— Исключено.

— Почему?

— Да потому, что об этом завтра же будет знать весь город, а мне это, как вы догадываетесь, ни к чему. К тому же радикулит скрутил, дома сейчас сижу.

— Сочувствую, — вздохнул Яровой, хорошо знавший, что такое приступы радикулита. — В таком случае, когда полегчает?

— Видимо так. Я вам сразу же позвоню.

— Договорились. А еще буду весьма признателен, если вы порекомендуете людей, на которых можно было бы полностью положиться и ввести в следственно-оперативную бригаду.

— Отчего же не порекомендовать! И в городе, да и на заводе есть вполне приличные ребята, я имею в виду тех, кому вся эта тащиловка поперек горла встала.

Тащиловка! По отношению к золоту пробы 999,9… Подобного Яровой не слышал за всю свою практику следователя.

— А если более конкретно?

— С полной уверенностью я мог бы назвать только одного человека, но, к сожалению, его уже нет среди нас.

— Жукова? — догадался Яровой. — Начальника аффинажного цеха?

— Так точно, Жуков, но… — И Быков вздохнул скорбно.

— А что вы скажете относительно начальника службы экономической безопасности завода и нового начальника аффинажного цеха?

— Драга, — задумчиво произнес Быков. — Тарас Андреевич Драга, начальник службы экономической безопасности золотой фабрики. Что могу сказать о нем? Да практически ничего. Совершенно закрыт для посторонних глаз, как все сотрудники ФСБ. В свою бытность при погонах какое-то время курировал завод, в отставку ушел в звании полковника, и его тут же рекомендовали на нынешнюю должность. Вроде бы пытается навести должный порядок, но…

— Что, большие прорехи?

— Слишком большие, и залатать их… Короче, здесь всю систему менять надо.

— А что Асланов? — напомнил Яровой.

— Асланов, новый начальник аффинажного цеха. — В голосе Быкова появились неожиданно жесткие нотки. — На данный момент сказать могу одно: когда копнете его по-настоящему, если, конечно, вам это удастся, сами увидите, что это за человек.

— Что, настолько серьезная личность?

— Попытайтесь разобраться сами.

Чувствовалось, что в силу каких-то причин Быков уходит от прямых ответов, и Яровой перешел на воронцовских силовиков:

— А что скажете относительно Цыбина?

— Не советую. Лучше будет, если законтактируете с начальником ОБЭПа Рыбниковым. Профи каких мало.

Попрощавшись с Быковым, Яровой задумался над тем, что сказал ему отставной следователь. А информация была более чем тревожной. Хищение золота шло по всем каналам, и здесь проглядывалась властная рука «отцов города». Размышляя о возможных последствиях подобной постановки вопроса, Яровой даже вздрогнул от внезапно ожившего телефона. Звонил Быков:

— Простите, Геннадий Михайлович, положил трубку, а на душе кошки скребут.

— Чего так?

— Да вроде бы ничего особенного, и не мое это дело, но… короче говоря, не дает мне покоя смерть Жукова.

— Есть какие-то сомнения?

— Да как вам сказать. Уж слишком скоропостижной была эта смерть. Здоровый сорокалетний мужик, мастер спорта по биатлону — и вдруг инфаркт. И это при том, что он на сердце никогда не жаловался.

— А что показало вскрытие?

— Вскрытие… — буркнул Быков, — в том-то и дело, что вскрытия не было. Опустили гроб в могилу, траурные слова на кладбище сказали, в городском ресторане помянули — и все тут.

— Даже так? — удивился Яровой. — А что жена?

— У нее двое детишек на руках остались. Видимо, кто-то настоятельно посоветовал не раздувать кадило вокруг смерти мужа, вот она и молчала, будто воды в рот набрала.

Яровой не мог не спросить:

— А вы не знаете, Жукову до этого не угрожали?

— Как же без этого, — хмыкнул Быков, — и угрожали, и обещали с детьми расправиться, а однажды даже в подъезде прищучили, да он отбиться сумел.

— Что, настолько мешал золотоношам?

— И не только им.

Яровой хотел было спросить, кому же еще мог мешать начальник аффинажного цеха, однако Быков опередил его:

— Простите, Геннадий Михайлович, жена пришла, так что при встрече договорим. — И добавил, словно оправдываясь за свой звонок: — Знаете, это как с той дворнягой, которую к старости выгнали на улицу. Нет-нет, да и заглянет через щелку в заборе на свой бывший дом. Что, мол, там творится без нее, родимой?

Вздохнул и положил трубку.

В течение того времени, пока Мазин рассказывал о том, что ему пришлось пережить за прошедшую ночь, насупившийся Кудлач не задал ни одного вопроса. Подобный языческому идолу, он сидел верхом на стуле и, положив свой квадратный подбородок на синюшные от застарелых татуировок руки, испытующе, словно лагерный кум на «собеседовании», буравил Ивана глубоко запавшими глазами. Мазин догадывался, о чем думает воронцовский смотрящий, и от этого терялся еще больше, торопливо и бессвязно, словно последний двоечник на уроке истории, рассказывая, как он уже и с жизнью распрощался, когда «сраный Хозяин» сунул в его руку стакан водки. Среди золотонош встречались и такие, кто притыривал слиток-другой, надеясь скинуть его в той же Москве или на югах по полной стоимости, и подобные эксперименты, естественно, не поощрялись. Поэтому и верил, и не верил Кудлач тому, что произошло с Мазиным у магазина. И только на том месте рассказа, где Иван упомянул о шраме, который широченной полосой багровел на лице Хозяина, Кудлач вдруг вскинулся, оторвал подбородок от скрещенных рук и пронзительным взглядом ощупал лицо вконец сникшего Мазина. Словно перепроверить хотел, уж не ослышался ли он.

— Шрам, говоришь?

Не ожидавший подобной реакции со стороны хозяина дома, к которому он почти приполз, решившись рассказать о случившемся, Мазин утробно икнул и кивнул перевязанной головой:

— Ага, шрам. Большой такой и широкий.

— А с какой стороны?

Не понимая, чем вызван столь пристальный интерес к какому-то шраму, когда стоял вопрос о его жизни, но уже нутром почувствовав, что самое страшное для него лично позади, Мазин наморщил лоб, припоминая, и в его глазах отразилась вся та боль от мучений и унижений, которые ему пришлось перенести прошедшей ночью.

— Кажется… на левой. Да, точно! На левой стороне.

На неподвижном лице Кудлача дрогнул какой-то мускул. Смотрящий спросил хрипло:

— Ну а шрам этот… он что, косой или прямой?

— Прямой! — уже более уверенно произнес Мазин. — Да, прямой, будто знак восклицательный, от скулы до губы падает. Будто утюгом горячим по роже врезали.

Уже не обращая внимания на последнее уточнение Мазина, Кудлач также хрипло уточнил:

— Значит, чурка, говоришь? Лет сорока — сорока пяти?

Припоминая, что он вроде бы ничего не говорил о возрасте своего мучителя, Мазин невольно насторожился:

— Ну-у, около этого.

— И разговор такой, гортанный?

— Вроде того.

— «Вроде того…» — Продолжая что-то бормотать, Кудлач соскочил со стула, стремительно, из угла в угол пересек комнату и словно застыл перед Мазиным.

— А ты, случаем, лапшу мне на уши не вешаешь? Я имею в виду шрам и все остальное.

— Да что же я, щукарь, что ли, сопливый? Что было, то и говорю.

— Ладно, не гундось, но ежели все это правда и если этот гаденыш со шрамом — тот самый человек, о котором я думаю… — Он замолчал, покусывая желтыми от курева зубами нижнюю губу, и по-бабьи всплеснул руками: — Да нет же, нет! Этого просто не может быть!

— Чего не может быть? — осторожно спросил Мазин, начиная понимать, что заваривается довольно крутая каша, однако воронцовский пахан словно не слышал вопроса и только повторял сумбурно, видимо, замкнувшись на чем-то своем:

— Нет! Нет, нет. Этого не может быть.

Слушая этот бубнеж, Мазин вдруг почувствовал, как его нутро заполняет паскудный холодок страха, и он снова решился напомнить о себе:

— Михал Сергеич…

В глубоко запавших глазах Кудлача мелькнула живая искорка, и он вновь застыл перед Мазиным.

— Этого просто не может быть, но если ты ничего не напутал… Тот шрам, о котором ты говоришь, это не утюг раскаленный, а мой кастет.

Ошарашенный услышанным, Мазин захлопал глазами, и его лицо исказил нервный тик.

— Выходит…

Он хотел было сказать, что кто-то пытается свести свои личные счеты с Кудлачом через него, через Мазина, и его, выходит, как щенка… Однако вовремя осекся, мудро решив, что в подобных разборках будет лучше, если он засунет свой язык в свою же задницу. Однако Кудлач не был бы воронцовским смотрящим, если бы не просчитал того, что хотел сказать Иван, и тут же посадил его на место:

— Не суетись! А что касается того ублюдка, которого величают Хозяином… Короче, хочешь жить, будешь делать то, что я тебе скажу. Врубаешься, надеюсь? — Пошарил глазами по лицу Мазина и, убедившись, что тот действительно «врубился», глухим от напряжения голосом произнес: — Он спрашивал у тебя, кто еще из заводских работает со мной?

— Ну!

— И что ты?

— Что ж я, мудила гороховый, что ли? Сказал: из прежних мужиков, что работали с тобой, на заводе уже никого не осталось, а из молодых щукарят… Какой же дурак будет сам на себя наговаривать, что он в цехах золотишко намывает?

— Хорошо, — поверил Мазину Кудлач. — Но в таком случае, если это тот самый чебурек, о котором я думаю, а это, кажется, действительно он, хотя поверить в это трудно, сделаем так. Ты сейчас же топаешь в больничку и вешаешь лепиле лапшу на уши. Мол, напала какая-то шелупонь у дома, измочалили до полусмерти, возможно сотрясение мозга, и ты уже не в состоянии отмантулить всю смену. Короче, добейся, чтобы положили в палату, главное для тебя сейчас — время протянуть.

На его губах обозначилось нечто, отдаленно похожее на волчий оскал, и он добавил, хищно раздувая ноздри:

— Ну а пока ты в больничке болтаться будешь… Короче, разберемся.

Выпроводив Мазина и оставшись в огромном доме один, Кудлач выругался тяжелым лагерным матом и спустился в погреб, где кроме запасов квашеной капусты и банок с соленьями висело несколько копченых окороков, а также хранились запасы вполне приличной водки да несколько коробок чешского пива, которым он «оттягивался» по утрам. Взяв с полки бутылку водки, поднялся наверх, достал из холодильника нарезку из буженины и тяжело опустился на стул. Главное сейчас — собраться и спокойно продумать создавшуюся ситуацию.

Судя по всему, в городе вновь нарисовался Жомба, хотя этого не могло быть просто потому, что с того света не возвращаются. А Жомбу взорвали в его собственном «Мерседесе» и то, что от него осталось — обугленный скелет да пригоршня золотых зубов, — давно похоронили на воронцовском погосте. Правда, что за люди стояли за этим взрывом, так и осталось тайной за семью печатями, хотя этот вопрос мало кого интересовал, если, конечно, не считать оперов Рыбникова. Да и им убийство столь влиятельного авторитета, на которого горбатилась в ту пору добрая часть золотонош, было на руку. Ни для кого не было секретом, что скромный торговец яблоками на Центральном рынке, не брезговавший торговать и наркотой, за что и получил погоняло Жомба, что значит на лагерном сленге — гашиш, перетягивал на свою сторону заводских золотонош, немного переплачивая им за сданный металл. Ну а тех, кто отказывался сдавать ему очищенное золотишко, он сам сдавал воронцовским ментам, многие из которых кормились на его поле. И убивал тем самым одним выстрелом двух зайцев — расчищал для себя поле на золотой фабрике и одновременно заручался ментовской крышей.

Как говорится, погиб Максим, да и хрен бы с ним. Тем более что во взорванном «Мерседесе» погиб не простой золотоноша, охранник или кто-нибудь из братвы, а довольно паскудный человечишко, кашалот и капустник[1], на которого у многих уже давно чесались руки. Правда, не трогали его из-за тех же душманов[2] — с ними он делился своим наваром, а заодно и конкурентов своих из цыганской общины сдавал. И все-таки нашелся добрый человек, но… С того света не возвращаются — это Кудлач усвоил еще на зоне, но, видимо, не так уж просто все было, коли Жомба решил вновь нарисоваться на воронцовском горизонте.

Думая обо всем этом и невольно вспоминая лихие девяностые годы, когда человеческая жизнь стоила меньше копейки, Кудлач аккуратно возложил шмат буженины на кусок хлеба, сбоку положил располосованный надвое огурец с краснобоким помидором и только после столь приятной затравки скрутил с водочной бутылки винтовую пробочку и наполнил фужер.

В голову ударил хмель, и теперь он мог спокойно и обстоятельно помозговать над тем, чем конкретно это «воскрешение» из мертвых грозит ему, воронцовскому смотрящему, если, конечно, Мазин правильно срисовал Хозяина. И еще раз подумал о том, что не верить Ивану у него нет оснований. К тому же ходил слушок, будто городской рынок вновь пытаются прибрать к рукам все те же продавцы сухофруктов и бананов, через которых в основном и шла наркота. И будто бы кто-то даже видел в городе Жомбу. Слухам этим он не придавал значения, а вот поди же ты — видать, битому неймется.

И выходит, что тот взрыв «Мерседеса», всколыхнувший весь город…

В общем-то, старый, давно опробованный способ, когда надо сбить кого-нибудь со следа. И он сделал свое дело, хотя Жомба и потерял на этой авантюре новенький «Мерс», но не сделай он этого пируэта… За месячишко до того, как Жомба инсценировал свою собственную гибель, подсунув вместо себя какого-то бедолагу, он перехватил двух золотонош с грузом, на который уже наложила лапу московская братва, и вконец озверевшие москвичи приговорили его к вышке, без права апелляций и кассационных жалоб. Ждали только подходящего момента. И его убрали бы, не соскочи он в последний момент с тормозной площадки разогнавшегося поезда. И вот теперь, выходит…

Крути не крути, а вывод напрашивался один. Отсидевшись в укромном месте, Жомба принял решение восстановить утерянные им позиции в городе. Рассудил так, что ему теперь нечего опасаться московской братвы — кто зону топчет, а кое-кто и бушлат деревянный давно примерил. Да и сам он, видать, «мясом» оброс. Если верить Ивану, вокруг этого козла не менее полдюжины пристяжных крутится. И это только те, кто высветился прошедшей ночью.

Кудлач налил себе еще водки, выпил, захрустел ядреным огурцом и продолжил размышлять. Вся эта кодла, которую притащил с собой Жомба, наводила на мысль о том, что он работает на какую-то крупную группировку. Тогда становился понятным тот беспредел, с которым он пытается заявить о себе на золотой фабрике.

Об этом даже думать не хотелось, но если это действительно так, тогда не избежать большой крови. А именно этого более всего и не желал Кудлач. Война за черное золото — это не только кровь, это также обострение оперативной обстановки как на самом заводе, так и в городе, это возможная смена спецбатальона охраны и, как итог, срывы поставок золота по всем цепочкам. А это, в свою очередь, деньги и еще раз деньги, которые ждет общак.

— Ох же мать твою в нары! — выругался Кудлач и, чувствуя, как его начинает лихорадить, что с ним случалось в моменты бешеного озлобления, он прихватил со стола бутылку со стаканом и вышел на резное крыльцо, с высоты которого, словно на картине, виден был прилегающий к дому яблоневый сад. Им он, зэк со стажем, никогда не мог налюбоваться. А ведь все это и потерять можно — и дом, и этот необыкновенный сад, который он любил непонятной любовью заматеревшего пустынного волка. От одной только мысли об этом окончательно испортилось настроение, и он уже ненавидел Жомбу той лютой ненавистью, что застит глаза и превращает человека в остервеневшего зверя.

Однако то ли водка подействовала успокаивающе, то ли он смог взять себя в руки, но не прошло и пяти минут, как понемногу стала откатывать та волна злобы, что едва не захлестнула его с головой. Кудлач уже смог более-менее спокойно рассуждать о том, что же на самом деле означал случай с Мазиным и как далеко могут завести непомерные амбиции зарвавшегося торговца наркотой.

Где-то на периферии сознания крутилась мысль по поводу прошлой ночи, однако все это время он отбрасывал ее как неважную, и все-таки…

Да, Жомба хочет вновь занять свою нишу на золотой фабрике, этого отрицать нельзя, но тот фортель, который он выкинул с Мазиным, всего лишь личная месть за тот рубец на роже. Подобное не забывается. И если это действительно так, то война объявлена лично ему, Кудлачу.

Господи, опять шконка!

Правда, на этот раз в следственном изоляторе, но и это тоже не санаторий. Кто хоть раз испытал на своей шкуре беспощадную жесткость тюремных нар, тому они будут и на воле сниться.

Лежа на клочковатом, грязном, спермой забрызганном тюфячке, из которого какой-то нехристь повытаскивал вату, а оставшиеся шматки скатал в жесткие шарики, Крымов думал о том, что, пожалуй, только в России столь актуальна поговорка — от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Его знакомство с тюремными нарами изначально было добровольным, а первая длительная ходка на зону была стержнем многоходовой оперативной разработки, в результате которой была ликвидирована хорошо организованная группировка из заключенных и офицеров колонии, умудрившаяся на базе химзавода наладить промышленный выпуск «Экстази». Однако сейчас — другая история.

Вот уж действительно — не зарекайся. Ведь еще вчера вечером он был совершенно свободным человеком, а сегодня… Как заявил допрашивающий его следователь: «Ты есть никто, то есть слизь, и ежели не пойдешь в расклад и не подмахнешь признанку, то я буду делать из тебя мокрое место».

Уставившись взглядом в серый от въевшейся пыли потолок, Крымов размышлял о том, что именно этот злобно-угрюмый ублюдок с погонами капитана на плечах имел в виду, когда заявил про «расклад» и «признанку».

Вчера вечером в кафе «Ласточка», где, по проверенной информации, кучковались золотоноши, планировалась встреча с человеком воронцовского смотрящего, который должен был окончательно определиться относительно московского купца. Уже после этого Кудлач решил бы, стоит ли ему мусолить с Седым «золотую тему» или же проще будет примерить на него деревянный бушлат и уже в этой одежонке отправить новоиспеченного жмурика в Москву. Если следовать логике здравомыслящего человека, то все шло чин-чинарем, и он, Крымов, тоже перепроверился бы десять раз, окажись на месте Кудлача, но то, что произошло в «Ласточке», было похоже на какой-то кошмар в стиле девяностых.

От тюрьмы и от сумы…

Едва он вошел в полупустую на тот час «Ласточку» и заказал двести грамм водки, как вдруг в кафе ворвались «маски-шоу», команда из пяти человек, и, приказав опешившим посетителям лечь на пол — «Ноги на ширину плеч, руки за голову!», — стали проверять документы, поочередно поднимая людей с пола. Все это время он, как самый послушный россиянин, лежал фейсом в пол и пытался понять, от кого именно исходил приказ о зачистке криминального кафе, если об этом не знал даже Яровой. Правда, мелькнула было мысль: «Может, и знал, да не успел сообщить об этом», — однако Крымов тут же отмел этот вариант. Зная, что именно вчера должна была состояться встреча Седого с человеком Кудлача, Яровой никогда бы не допустил подобной оплошности.

Прозрение наступило в тот момент, когда наконец-то очередь дошла и до него. Омоновец ткнул его тупорылым носком ботинка под печень и уже с откровенной ненавистью в голосе скомандовал:

— Встать! Руки за голову!

Господи милостивый, как же Антону хотелось въехать кулаком с разворота в то самое место, где под черной полумаской бугрилась переносица. Чтобы этот беспредельщик с автоматом в руках сначала утробно хрюкнул, а потом завалился на пол, хлюпая кровью. Но об этом нельзя было даже думать, и Крымов почти автоматически выполнил приказание.

По его бокам, по ногам и карманам мгновенно прошлись цепкие, сильные пальцы, прощупывающие каждый сантиметр одежды, чуть дольше задержались в заднем кармане брюк, и в этот момент послышалось нечто похожее на одобрительный хрип, заставивший Крымова невольно насторожиться.

— Лейтенант, кажется, что-то есть.

Предчувствуя недоброе, Антон хотел было возмутиться, однако к ним тут же подскочили еще двое в масках, и один из них, как бы походя, ударил задержанного прикладом автомата промеж лопаток, гаркнув:

— Наручники!

Когда на его запястьях защелкнулись металлические браслеты, тот самый лейтенант приказал подойти поближе двум официантам и громогласно объявил, демонстрируя на вытянутой ладони четыре бумажных пакетика:

— Четыре пакета, в каждом из которых порошок белого цвета. Героин!

Это жесткое, как приговор, слово он произнес тоном, не допускающим возражений, и перед Крымовым явственно раскрылась вся пропасть его провала.

Четыре пакетика с героином, о котором безапелляционно заявил этот ублюдок в черной маске, — это более чем серьезный повод для возбуждения уголовного дела, и тот, кто его столь жестко подставил, добился своего. Хотелось бы только знать, кому он успел так сильно насолить в этом захолустье? Однако на этот вопрос ответа пока что не было, и Крымов, тяжело вздохнув, повернулся лицом к синюшной от наколок компании, что играла за колченогим столом в домино, миролюбиво перебрехиваясь при этом. Компания была небольшая, но явно сплоченная — всего лишь семь человек, и все они явно поимели не по одной ходке на зону. И этот факт не мог не насторожить Крымова.

По всем писаным и неписаным правилам его должны были бросить в камеру для первоходок, в крайнем случае — в смешанную. Но чтобы удостоиться чести находиться в подобной компании… За всем этим, включая и его задержание, точно что-то крылось, знать бы только что. Пытаясь сосредоточиться, он закрыл глаза, и в этот момент послышался раскатистый баритон:

— Ну что, брателло, оклемался малость? Тогда выползай на свет, знакомиться будем.

Крымов ушам своим не поверил. Даже не зная, кто он и что он, с ним говорили как с равным, и это внесло неожиданное успокоение. По крайней мере, хотя бы здесь не придется общаться с явными отморозками, которые шестерят перед авторитетами, но готовы замордовать до смерти более слабых первоходок. Спустив с нар ноги, он шевельнул плечами и сделал шаг к столику, от которого на него смотрели семь пар глаз без малейшего намека на враждебность. С чувством собственного достоинства поздоровался со всеми сразу, отдельно кивнул обладателю раскатистого баритона, на груди которого и на плечах места свободного не было от наколок, и только после этого, как бы извиняясь за свою оплошность, негромко произнес:

— Извиняйте, конечно, если чего не так, сам не свой был, когда браслеты накинули и помутозили малость.

— Всякое бывает, — хмыкнул обладатель баритона, — присаживайся, как говорится, в ногах правды нет. — И тут же повернулся мускулистым торсом к мосластому мужику, который, видимо, отвечал за чифир: — Ну, чего ждешь? А пока суть да дело, мы потолкуем малость, не возражаешь, надеюсь?

Последняя фраза относилась уже к Крымову.

— Можно и потолковать, с хорошими людьми всегда приятно разговор иметь.

— Вот и ладненько, — вновь хмыкнул обладатель баритона, прощупывая остренькими глазками напрочь седого новичка. — Тогда колись, кто таков да как в нашей хате оказался? Но главное, когда, где и на каких правах зону топтал?

И снова что-то заставило Крымова насторожиться. Пожалуй, слова относительно зоны. Ощущение было такое, будто этот камерный пахан уже все о нем знает, однако кое в чем все-таки сомневается и хотел бы, чтобы его сомнения развеял сам Крымов, то есть Седой. Впрочем, он мог и ошибаться.

Рассказывал не торопясь, четко следуя легенде, благодаря которой он провел несколько оперативных внедрений и получил лагерное погоняло Седой. Когда посчитал, что пора бы сокамерникам и честь знать, так же спокойно закончил:

— А вообще-то мать с отцом нарекли Антоном.

Замолчал и едва сдержался, чтобы не стрельнуть взглядом по камерному пахану, которого то Степаном величали, то Кошаком. Понимал, что сейчас ему важно сохранить свое лицо, вернее, лицо Седого, которого, видать, не зря бросили не в простую гостиницу[4], а к блатным.

— Складно говоришь, — подвел итог Кошак, краем глаза наблюдая, как «запарщик» взбивает чифир.

И вновь Крымов почувствовал какое-то уважение к своей персоне со стороны пахана. «Складно говоришь» — это не «складно поешь», как бы он сказал, если бы не поверил рассказанному. И в этом тоже была заявка на положительный сигнал на фоне того беспредела, который ему продемонстрировали в «Ласточке».

— М-да, говоришь складно, — повторил Кошак, повернувшись лицом к Крымову, — но это все слова, а подтвердить их кто-нибудь может?

— Да кто же их подтвердит здесь? Ежели только маляву на волю бросить.

— А ты расскажи, с кем по жизни шел, а мы уж сами покумекаем, что и кому бросить.

— Ну, хотя бы Балтазавр, кто-нибудь его знает?

— Балтазавра? — насторожился запарщик. — А ты-то откуда про него наслышан?

Крымов пожал плечами.

— Вы спрашиваете, с кем по жизни шел, я отвечаю. Балтазавр когда-то мне помог, а я ему ответил, должок платежом красен. А если спросишь где, то и на это отвечу. В городе Владимире.

Кошак стрельнул по запарщику вопросительным взглядом, мужик утвердительно кивнул шишковатой, наполовину облысевшей головой. Сходится, мол, все, в свое время Балтазавр действительно на Владимирской пересылке чалил.

— Если же тебе и этого мало, хотя Балтазавр мог бы на подобное недоверие и обидку личную кинуть, — повысил голос Крымов, — то из настоящих людей могу Черепа назвать, Бурята и еще человек десять, которые могли бы за меня слово сказать.

— Да, это серьезно, — согласился с ним Кошак.

И в этот момент его осадил тяжелый, простуженный голос:

— Все, Степан, причалили, не будем память Бурята ворошить, как, впрочем, и Черепа, пусть земля им будет пухом. Я их хорошо знал и могу слово держать, что бакланов и прочее фуфло подле себя они держать не стали бы. Так что самое время помянуть их добрым словом да стаканом водки.

Кошак, на которого Крымов подумал было, что именно он паханит в этой хате, моментально осекся и сделал мимолетный знак одному из сокамерников. Тут же из-под матрасовки была изъята бутылка спирта, а на столе уже кромсали ножом неизвестно откуда появившийся батон полукопченой колбасы, шмат чесночного сала, кто-то ломал буханку сдобного пшеничного хлеба — и все это вместе взятое наводило на определенные размышления.

То, что Антону хотели развязать язык, было ясно без слов, но зачем? К тому же оставалось непонятным, с чего бы вдруг к его особе проявлен столь высокий интерес. Однако надо было что-то говорить, как-то заявить о себе, и он негромко произнес, принимая из синюшной от наколок лапы пластиковый стаканчик, в котором отсвечивал спирт:

— Как говорится, долг платежом красен. Так что, как только поменяю вашу гостеприимную хату на гостиничный номер, отвечу десятикратно.

— Что, надеешься соскочить? — удивился Кошак.

— Тем и живем.

Сказать, что Яровой нервничал, — это значит не сказать ничего.

Уже сутки прошли, как исчез, словно испарился, подверстанный к расследованию уголовного дела подполковник ФСБ Крымов. Геннадий Михайлович места себе не находил от самых плохих предчувствий. Позвонил было Максиму Бондаренко, который отвечал за прикрытие Крымова, но и Максим находился в таком же неведении, что и Яровой. Предположения строились самые различные, однако единственное, что Бондаренко знал точно: его шеф должен был встретиться с кем-то из людей Кудлача и поэтому в «Ласточку» отправился без прикрытия. Опасался, что разведка воронцовского смотрящего могла засечь тянувшийся за Седым хвост.

Чтобы хоть как-то отвлечься от дурных мыслей, Яровой достал из холодильника бутылку водки и уже скрутил было пробочку, как вдруг ожил лежавший на журнальном столике мобильник. Звонил Бондаренко.

С присущей ему деловитостью тридцатилетний капитан ФСБ излагал уже перепроверенную информацию, и Яровой ломал голову над тем, чтобы все это могло значить.

Максим сообщил, что прошедшим вечером, именно в тот момент, когда в «Ласточку» зашел Крымов, к крыльцу кафе подкатил омоновский автобус, из которого вывалилось с полдюжины бойцов, и они, ворвавшись в зал, положили мордами в пол немногочисленных на тот момент посетителей заведения. После проверки документов «маски-шоу» затолкали в автобус Крымова и еще двух парней, возмутившихся было подобным беспределом, и… — и все. На этом месте следы Крымова обрывались.

— А что тот, с которым он должен был встретиться? — спросил Яровой, подумав, что, похоже, предчувствие беды оказалось пророческим.

— Насколько удалось выяснить, за столиком он был один.

— Выходит, встреча не состоялась?

— Пожалуй, что так.

Какое-то время Яровой молчал, пытаясь сообразить, чтобы все это значило, но ничего путного в голову не лезло.

— А что говорят в «Ласточке»? — спросил он наконец.

— Народ в возмущении. Кто-то даже мыслишку выдвинул, что весь этот цирк устроили ради важняка из Следственного комитета, который сейчас на золотой фабрике копытом землю роет.

Эта же мысль пришла в голову и Яровому, однако он счел нужным спросить:

— И что с того?

— Да в общем-то ничего, кроме того, что местные менты уже задницы свои рвут от усердия, чтобы показать, какие они деловые да хорошие. Так что, может, мне еще немного покрутиться в кафе? Авось и прояснится что-нибудь?

— Ни в коем случае! Сейчас там полно ушей, засечь могут.

Отключив мобильник, Яровой прошел к окну гостиничного номера, за которым на город уже опускались вечерние сумерки. В голове крутилась чехарда обрывочных мыслей, но ему все-таки удалось сфокусироваться в нужной точке, и теперь важно было не потерять логическую, как ему казалось, нить.

Местный отдел внутренних дел, как, впрочем, и областное управление, пытаясь обелить свою репутацию, действительно могли провести несколько акций по зачистке города от мелкого криминалитета и пришлых купцов и варягов. Тем более что «Ласточка» стала насиженным местом для воронцовских золотонош. Все вроде бы логично, но… Но почему об этой зачистке не знал он, следователь Следственного комитета России, тогда как все подобные мероприятия во время работы оперативно-следственной бригады должны проводиться не только системно, но и с ведома следователя, в данном случае его?

И еще один «нюанс» не мог не насторожить Ярового.

Зачистка кафе проводилась в часы, когда более-менее приличный криминалитет только бреется да лоск на фейсе наводит. И те, кто отдал приказ на эту зачистку, не могли не знать об этом. К тому же не давал покоя и тот факт, что в эту «зачистку» попал именно Седой. И все это вместе взятое…

На допрос Крымова вызвали на второй день его пребывания в СИЗО, и он, психуя от того подвешенного состояния, в котором находился все это время, уже не знал, что и думать. И когда наконец-то с тоскливым, душу изматывающим скрипом распахнулась металлическая дверь, он уже находился в той самой стадии морального настроения, которую в народе называют «стадией кондиции». Допрашивал его сухопарый следователь лет сорока пяти, хитрые глазенки которого словно буравили физиономию Крымова.

— Следователь Оськин, — представился он обезличенным голосом. — Фамилия, год рождения, место прописки и прочее?

Все это, несомненно, относилось к задержанному, однако Оськин даже не посчитал нужным придать своим вопросам человеческое звучание. Впечатление было такое, будто он уже знал, что перед ним сидит прожженный наркоторговец, готовый посадить на иглу все подрастающее поколение его славного городка, и он, следователь Оськин, всенепременно выполнит свой служебный и гражданский долг, размазав эту наркомафию по стеклу.

«Господи, да кто же меня так подставил?» — мелькнуло в голове у Крымова, и он почти физически почувствовал, как от прилива крови багровеет лицо.

— Я требую адвоката! — со злостью в голосе произнес он, одновременно понимая, что это требование — глас вопиющего в пустыне. И не ошибся.

Оськин полоснул по его лицу откровенно неприязненным взглядом и все тем же тусклым голосом произнес, одновременно листая изъятый у Крымова паспорт:

— Фамилия, имя, отчество?

Оно бы сейчас самое время взорваться, но, понимая, что никакой эмоциональный взрыв ему не поможет, ежели только окончательно не усугубит его положение, и без того муторное, Крымов негромко, четко разделяя слова, продиктовал:

— Крымов Антон Георгиевич, русский. Место проживания — Москва, в паспорте указано. — Он замолчал, пытаясь уловить ответную реакцию следователя, как вдруг понял, что его слова словно падают в пустоту. И не ошибся.

Перелистав странички паспорта и зачем-то подковырнув желтым ногтем указательного пальца фотографию, Оськин бросил документ на свою папочку из темно-синего пластика и снова уперся глазками в лицо задержанного.

— То, что у тебя ксива на какого-то Крымова, это я и сам вижу, не слепой, но когда я спрашиваю анкетные данные, то эту липу мне впаривать не надо. Итак, повторяю свой вопрос…

Крымов как на больного смотрел на Оськина, а в голове теснилась какая-то хренотень. И спроси его сейчас, где он находится, он бы не смог ответить. И задержание в «Ласточке», когда вдруг в брючном кармане были обнаружены пакетики с чистым героином, и время, проведенное в камере следственного изолятора, — все это превратилось в какой-то длиннющий сюрреалистический сон наяву, и сейчас, видимо, наступал апогей этого кошмара.

— Я отказываюсь отвечать на идиотские вопросы и требую адвоката.

Он ожидал, что следователь взорвется от брошенного в его адрес оскорбления, но Оськин только иезуитски осклабился.

— Адвоката, говоришь? Столичного или нашей серостью обойдешься?

Крымов молчал, угрюмо всматриваясь в лицо Оськина, а тот продолжал цедить слова:

— Дадим тебе адвоката, даже из Москвы пригласить можем, а пока что… Колоться будем или как?

От тюрьмы и от сумы…

Начиная осознавать свое бессилие и в то же время пытаясь понять, чего же на самом деле добивается от него этот беспредельщик, который не мог не знать о том, что героин был подкинут при задержании, Крымов понуро кивнул головой.

— Спрашивайте, только по делу.

— Судимость? Статья?

— Двести двадцать восьмая[5].

В глазах Оськина мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

— Срок?

— Судимость погашена по амнистии.

— Я у тебя не спрашиваю про амнистию, — повысил голос следак, однако тут же перешел на прежний бесцветный тон, к которому прибавились нотки усталости: — И после этого ты еще смеешь утверждать, что тот порошок кем-то подброшен?

— Не кем-то, а теми ухарями в масках, которые вломились в кафе, и я требую…

— Охолонь! — сморщился в брезгливой гримасе Оськин. — Про твои требования я уже наслышан, а сейчас будешь отвечать на мои вопросы. С какой целью прибыл в Воронцово?

— Чтобы навести мосты по оптовой и розничной торговле цейлонского чая.

— Не понял, — продолжая морщиться и не отрывая от лица задержанного пристального взгляда глаз-буравчиков, процедил Оськин.

— А хрен ли здесь понимать! — заставил себя усмехнуться Крымов. — Я являюсь совладельцем крупной чаеразвесочной компании, и мы в настоящее время расширяем границы сбыта нашего чая. Кстати, образцы…

— Образцы чая, — с откровенной издевкой в голосе произнес Оськин, — были изьяты в твоих карманах. Поэтому я еще раз спрашиваю, с какой целью ты прибыл в город?

Крымов только руками развел на это, понимая, что этот следак в засаленном галстуке поверх клетчатой рубашки не будет слушать ничего иного, кроме «признанки» в массовом сбыте наркотиков.

— Впрочем, — продолжал между тем Оськин, — можешь впаривать мне про «цейлонский чай» и дальше, только вот есть веское подтверждение тому, что в город ты прибыл с иной задачей. Спрашиваешь с какой? Отвечу. Для проработки нового рынка по сбыту афганского героина. — Он замолчал было, испытующе всматриваясь в лицо задержанного, словно проверял его на вшивость, и вдруг поставил точку в допросе: — И как только я это докажу, ты сразу же пойдешь все по той же двести двадцать восьмой УК Российской Федерации, но уже не по второй части, а более серьезной, и светит тебе от семи до пятнадцати строгого режима. — Помолчал, явно довольный собой, и уже нажимая кнопку вызова конвоя, спросил: — Ну что, есть что сказать?

— Есть, — усмехнувшись в лицо Оськину, произнес Крымов, — но все это я тебе скажу потом, когда выберусь отсюда.

Давно уже затихли на своих шконках сокамерники, а Крымов все так же лежал на своей матрасовке и едва ли не поминутно восстанавливал в памяти те дни, когда он, использовав первые наработки Ярового, вошел в контакт с золотоношами-единоличниками, которые на свой страх и риск таскали с завода золотишко, сбывая его одноразовым покупателям. По плану оперативной разработки ему надо было выйти на паханов, в чьих руках находились основные потоки криминального золота, и уже через них — на золотоношу, который решился на хищение всплывшего во Львове эталонного слитка пробы 999,9. Антону удалось выйти на смотрящего, и в тот памятный вечер, когда он должен был встретиться с приближенным Кудлача…

Как говорят на Руси, человек предполагает, а бог располагает.

Анализируя каждую встречу с воронцовскими аборигенами, имеющими выход на професиональных золотонош, восстанавливая в памяти каждый телефонный звонок, сделанный им из гостиницы, он так и не смог зацепиться за какую-нибудь оплошность, которая в результате привела его в камеру для допросов воронцовского СИЗО. Припоминая, как из его кармана «изымали» бумажные пакетики с героином, он вдруг подумал о том, что эта подстава с наркотой не так уж и бессмысленна, как могло показаться с первого раза. По той легенде, с которой он шел от одной оперативной разработки до следующей, за ним тянулась именно двести двадцать восьмая статья УК России, и если его надо было заарканить на чем-нибудь конкретном, то лучшей зацепки не было. Но в таком случае кому конкретно он успел насолить в этом городе, что с ним решили разделаться столь жестоким образом?

Этот вопрос, как он его ни крутил и ни мусолил, оставался без ответа, однако Антон все чаще и чаще возвращался к мысли о воронцовском уголовном розыске. Не исключался вариант, что именно местные стражи порядка, пронюхавшие о московском гонце, который пытается навести мосты с воротилами золотого потока, решили раз и навсегда избавиться от чужака, чтобы только не иметь лишнюю головную боль в момент наезда Следственного комитета России, и тогда…

Пожалуй, именно этот вариант оставался наиболее правдоподобным. К тому же местным операм ничего не стоило прояснить криминальное прошлое остановившегося в гостинице москвича, и они даже не потрудились придумать что-нибудь более оригинальное, когда проводили задержание. И этот факт также говорил сам за себя.

Впрочем, была еще одна версия, которая также имела право на жизнь. Воронцовский смотрящий решил перестраховаться относительно московского человечка, опасаясь того, что он может оказаться подсадной уткой, и решил проверить его на вшивость. Возможно такое? Пожалуй, да, но только теоретически. Чтобы совершить подобную перепроверку, надо было держать под собой не только местную братву с золотоношами, но и всю полицию, а это… Если верить той оперативной информации, которую удалось накопать по Воронцовскому региону, подобной властью Кудлач не обладал.

И еще одна мысль не давала покоя Крымову: знает ли Яровой о его задержании и что он сможет сделать, чтобы вытащить его с нар?

От тюрьмы и от сумы не зарекайся.

Господи, насколько беспощадная по своей жестокости эта истина!

Оперативное совещание, на котором подбивались итоги прошедшего дня, уже подходило к концу, когда Яровой повернулся лицом к начальнику Воронцовского ОВД и вроде бы негромко, но довольно жестко произнес:

— Вячеслав Евгеньевич, мы кажется договорились с вами, что на время работы следственно-оперативной бригады все громкие зачистки и столь же громкие захваты будут осуществляться с моего ведома.

— Так я и не отказываюсь от этого, — пожал полными плечами Цыбин, — хотя порой, признаюсь… А что, собственно, произошло?

Довольно плотный, невысокого роста, он был похож на седеющего колобка, что особенно подчеркивала высота массивного стола, за которым Яровой проводил совещание.

— А вы что, не знаете? — искренне «удивился» Геннадий Михайлович, пытаясь в то же время понять, на самом деле полковник ничего не знает о зачистке в «Ласточке» или же косит под дурачка. — В таком случае у меня к вам еще один вопрос: кому конкретно в городе подчиняется ОМОН?

Явно обиженный Цыбин, на лице которого застыла печать оскорбленного человека, невразумительно ответил:

— Как, кому подчиняется, если это наше силовое подразделение? Мне и подчиняется.

— Я тоже так считал, но тогда мне непонятен факт зачистки, которая произошла в кафе «Ласточка».

По лицу Цыбина пошли красные пятна.

— Я… я не понимаю, о чем вы. О какой зачистке идет речь?

— О зачистке в «Ласточке», операция была проведена по всем правилам «масок-шоу», и о ней уже гудит весь завод. Я имею в виду завод цветных металлов.

Он замолчал, молчал и Цыбин, видимо, не зная, что ответить на предъявленное ему обвинение.

«Неужто этот колобок действительно ничего не знает? — размышлял Яровой, наблюдая за начальником Воронцовского ОВД. — В таком случае…»

Впрочем, что все-таки можно отнести к фразе «в таком случае…»? За то время, что он протирал штаны, изучая старые уголовные дела по золотоношам, Яровой так и не смог обрасти оперативной информацией по тем теневым структурам, которые отслеживали в городе золотые потоки. А завод и город словно сжались в своей собственной скорлупе, стараясь не выплеснуть наружу ничего лишнего. И этот прокол с «Ласточкой»…

— Между тем, — продолжал Яровой, — «Ласточка» является тем самым клубом по интересам, который оседлали заводские золотоноши, и мне ли об этом вам говорить.

Было видно, как дернулся Цыбин, пытаясь сказать что-то в свою защиту, но Геннадий Михайлович тут же осадил его властным движением руки.

— Город уже наполнился слухами, что по заводу работает следственно-оперативная бригада, возглавляемая следователем Следственного комитета России, и я спрашиваю вас, Вячеслав Евгеньевич, как мне лично расценивать то безобразие, которое было учинено вашими подчиненными в кафе «Ласточка»? Или здесь все проще простого? Проведя столь громкую зачистку, вы дали понять посетителям заведения, что все это сделано с ведома столичного следователя, и тем самым подставили меня как должностное лицо.

Яровой замолчал, и было непонятно, бросал ли он прямое обвинение Цыбину или все-таки спрашивал его о возможно допущенной с его стороны ошибки. Впрочем, хрен редьки не слаще.

— Геннадий Михайлович, поверьте… — лицо начальника ОВД приобрело оттенок вареной свеклы, ярким багрянцем пылали уши, — я впервые слышу об этом и сегодня же, обещаю вам… самолично разберусь во всем.

— Что ж, буду весьма благодарен, — поднимаясь из-за стола, произнес Яровой, давая понять тем самым, что разбор «полетов» закончен.

Не прошло и получаса, как на телефон Ярового позвонил Цыбин. Извинился за произошедшее в «Ласточке», сообщив, однако, при этом, что весь тот шмон, который в привычном для них режиме провели омоновцы, был вынужденным оперативным мероприятием, требующим решительных действий.

— И что за «мероприятие»? — с язвинкой в голосе поинтересовался Яровой.

— Поступила информация, что в кафе назначил встречу залетный торгаш героином, и опера с этого участка решили взять его с поличным.

Это уже было кое-что, и следователь тут же спросил:

— И что, надеюсь, не промазали?

— В десятку ребятишки попали. Взяли гонца с товаром, уже показания дает.

В голову Яровому ударило жаркой волной — «взяли с героином… дает показания…».

— И что за гусь? — пересилив себя, спросил он. — С братских республик?

— В том-то и дело, что москвич. Но птица, я вам скажу!..

Яровой чисто автоматически задал еще несколько вопросов и, опустив на рычажки телефонную трубку, откинулся в кресле.

Выходит, Крымова подставили, но кто и зачем? И что необходимо предпринять, чтобы вытащить его из СИЗО?

Вопросы и вопросы, на которые у Ярового пока что не было ответа.

Начиная понимать, что без дополнительной информации не только по заводчанам, но и по «городской элите» ему вряд ли удастся разобраться с этим осиным гнездом, он вспомнил о Быкове, который вдруг вообразил, что закон в России превыше всего, за что и был изгнан с работы. Набирая номер домашнего телефона бывшего следака, Яровой надеялся услышать приглушенный баритон, однако трубку подняла его жена.

— Да? Вас слушают.

Геннадий Михайлович невольно насторожился, ощутив непонятное пока что чувство тревоги. Уже по тому, как это было сказано, можно было догадаться, что в доме Быковых произошло какое-то несчастье и эта женщина едва сдерживает слезы.

— Извините, мне бы с Олегом Сергеевичем переговорить.

Последовала очень долгая пауза, и наконец в трубке раздался с трудом сдерживаемый всхлип:

— Это невозможно… Олега нет.

«Олега нет!» — это было сказано с такой болью, что Яровой вдруг почувствовал, как у него пересохло в горле.

— Простите, но я… я не понимаю вас. Его что, увезли в больницу? Радикулит?

Вместо ответа снова громкий всхлип, и в этот момент кто-то перехватил трубку:

— Чего вам?

— Я бы хотел переговорить с Олегом Сергеевичем. Мы договаривались.

— Вам же сказали, что его нет. Убили Олега! Сегодня похороны.

Слова эти обрушились на Ярового словно ушат холодной воды, и он вдруг почувствовал, как у него нервным тиком дернулось веко.

«Убили… Похороны…» Убили слишком дотошного следователя Воронцовского ОВД, на чью помощь он рассчитывал при разработке криминальных завязок между городом и «золотой фабрикой».

— Господи, как убили? Когда? Кто?

Вновь тягостное молчание, и наконец все тот же грубый, но уже без резкой интонации женский голос:

— Третьего дня, вечером, его как раз радикулит отпустил, и он решил прогуляться до магазина. — Снова молчание и тяжелый вздох: — Вот и прогулялся наш Олег Сергеевич.

— И что же, его… прямо в магазине?

— Зачем же в магазине? Его до самого дома проводили, и когда он в подъезд входил… — Опять тишина и настороженный вопрос: — А вы, собственно, кто?

— Товарищ его, — соврал Яровой, — учились когда-то вместе. Хотел было с Олегом повидаться, а оно вон как вышло.

— Так приезжайте. Если и не поговорите, так хоть помянем Сергеича.

Яровой сжал руками виски и тупо уставился на телефон. Он не первый год тянул лямку следователя по особо важным делам Следственного комитета России, и принять на веру тот факт, что убийство Быкова — трагическое совпадение, было бы верхом наивности. В подобные совпадения он давно уже не верил, да и сам Олег ведь предупредил его о том, что ему не очень-то с руки встречаться с московским важняком, копающим ту же самую кучу дерьма, которую в свое время пытался разгрести и он, Быков, за что и поплатился. И получалось…

В итоге высвечивалась хреновина с морковиной.

А если говорить проще, то «оппоненты» Ярового, как их назвал Быков, причем «оппоненты» довольно высокого уровня и больших возможностей, не могли не учитывать того момента, что столичный важняк обязательно выйдет на изгнанного с работы следователя, и в этом случае…

М-да, судя по тому, что они решились на убийство, кому-то было что скрывать. Им важно было не допустить Ярового до той информации, которой владел Быков. За следаком была установлена негласная слежка, скорее всего, с тотальной прослушкой. Прощаясь, Быков сказал, что они непременно встретятся, как только отпустит радикулит и он встанет на ноги. И едва он смог выйти из дома, что уже представляло для «оппонентов» определенную опасность, его убили.

Не в силах более сдерживаться, Яровой матерно выругался, во что никогда бы не поверили его сослуживцы по Следственному комитету, и резко поднялся из-за стола. Надо было что-то срочно предпринимать, но что?! Прошел к окну, за которым уже в полную силу плескалась весна, и отрешенным взглядом уставился в стекло. Если действительно эта страшная ржавчина настолько проела воронцовский клан золотонош, как он думает, то… Надо было досконально воспроизвести в памяти телефонный разговор с Быковым и попытаться понять, что конкретно могло столь сильно напугать «оппонентов», если они решились на убийство следователя, пусть даже бывшего. Итак…

Быков высказал свое личное мнение о тех людях, которые были интересны Яровому как потенциальные помощники в ведении следствия, и в этом не было ничего сверхъестественного. Это был их первый разговор по телефону, так сказать, знакомство. Однако вскоре ему перезвонил уже сам Быков и дал понять, что неплохо бы «ковырнуть» непонятную смерть начальника аффинажного цеха завода цветных металлов, которого в одночасье срубил инфаркт. Настораживало также и то, что похоронили его без вскрытия, в какой-то подозрительной спешке.

«Ну и что с того?», — сам с собой спорил Яровой. На его памяти были случаи, когда из жизни уходили молодые, здоровые мужики, хотя и Жуков был не пальцем деланный. Лыжник, мастер спорта по биатлону.

Так, что же еще?

Асланов! Руслан Асланов, который сразу же после смерти Жукова занял освободившуюся должность. И именно относительно Асланова Быков вбросил фразу, которая могла бы насторожить «оппонентов» Ярового:

«Попробуйте копнуть Асланова. Если, конечно, это вам удастся».

Но чтобы из-за подобной фразы убивать известного в городе человека… Чушь! Чушь и еще раз — чушь!

И в то же время Быков для кого-то представлял довольно серьезную опасность, причем именно в связи с предстоящей встречей со следователем Следственного комитета России. Но для кого конкретно?

Понимая, что во всем этом ему в одиночку не разобраться, Яровой вернулся к столу, полистал записную книжку и, найдя домашний телефон начальника воронцовского УБЭПа, набрал его номер. Можно было бы, конечно, обойтись и другими силами, но это было данью уважения к убитому. Быков сам сказал ему, что подполковник Рыбников — тот самый честняга, профи, на которого можно положиться в трудную минуту.

— Феликс Ефимович? — на всякий случай уточнил Яровой.

— Да, слушаю вас, — с сухими нотками непробиваемого служаки в голосе отозвался Рыбников, и следователь невольно представил, как по-спортивному подтянутый подполковник по кличке Рыбак берет телефонную трубку и подносит ее к уху, похожему на ручной лепки пельмень.

— Яровой беспокоит.

— Геннадий Михайлович! — в голосе Рыбникова уже звучали совершенно иные нотки, их Яровой хотел бы отнести к взаимной симпатии, которая, как ему показалось, возникла между ними на первом оперативной совещании, когда он озвучил задачу по созданию следственно-оперативной группы и подполковник тут же предложил свои услуги.

— У вас не найдется пара минут?

— Слушаю вас.

— Вы хорошо знали Быкова?

— Олега? Даже более того, мы ведь когда-то начинали вместе, правда, он как следователь, а я в ОБХСС. К тому же домами дружили, когда семьями обзавелись. — Он скорбно вздохнул, видимо припоминая времена молодости, и в его голосе скользнули теплые нотки. — Кстати, то, что он на Верочке женился, — это моя заслуга. Она у нас секретаршей работала, вот я и свел их. Так что хорошо я знал Олега, царствие ему небесное. Очень хорошо!

— А что вы думаете относительно его убийства?

— Ограбление.

— И вы в этом убеждены?

— Можно сказать, стопроцентно.

— М-да, — задумчиво произнес Яровой, — но именно об этом я и хотел бы с вами переговорить, но только не по телефону.

— Хорошо, — отреагировал Рыбников, — в таком случае завтра до оперативки.

Распрощавшись с собеседником, Яровой хотел уж было опустить трубку на рычажки, как вдруг его осенило:

— Феликс Ефимович, еще один вопрос: вы, наверное, должны были знать и Жукова, начальника аффинажного цеха завода?

— Естественно.

— А его жену, случаем, не знаете?

— Ларису? Конечно. Помнится, как-то на Новый год даже в одной компании были.

— А что она собой представляет? Я имею в виду как человек.

Рыбников задумался и как-то неуверенно произнес:

— Ну-у, несколько неуравновешенная, даже в крик может сорваться — и тут же превратиться в доброжелательную мадонну. Та-ак, что же еще? Вроде бы легко поддается постороннему влиянию и, насколько мне помнится, так же легко впадает в панику. А Генку даже к лыжам ревновала. Он ведь то на сборы уезжал, то лыжню по первому снегу накатывал. Вот, пожалуй, и все. А вы что, хотели с ней встретиться?

— Наверное, да.

Еще сутки прошли в томительно-тоскливом ожидании, и, когда Крымов стал колотиться в массивную дверь камеры, требуя адвоката, его наконец потянули в следственную комнату, где уже поджидал Оськин. Снова молчаливый кивок на привинченный к полу табурет, те же вопросы относительно героина, «обнаруженного» в карманах Крымова, жесткое требование пойти на чистуху, чтобы «облегчить меру наказания», которую вынесет ему суд. Осознав в конце концов, что все доводы по поводу глупости притянутого за уши обвинения просто бессильны против злобных буравчиков глубоко посаженных, словно у дикого кабана, глаз следователя, Крымов замолчал, угрюмо насупившись, и, только когда Оськин вызвал конвой, без особой надежды в голосе повторил:

— Я требую адвоката.

Непробиваемый, как стены Брестской крепости, Оськин согласно кивнул и негромко процедил сквозь зубы:

— Будет… и адвокат тебе будет, и комиссия по правам человека, но поначалу ты у меня в пресс-камере посидишь, и на своей заднице испробуешь, что такое порево-харево по-воронцовски. Ну а потом уже, если, конечно, кровью не изойдешь, позовем, кого хочешь.

И слово свое Оськин сдержал. Правда, перевели Антона не в пресс-камеру, а в «стакан» — крохотную камеру-одиночку, где ему светило куковать до конца следствия. В этом карцере, кирпичные стены которого прогнили от сырости и теперь сочились мутной, вонючей жидкостью, не было ни обильной жратвы, ни тем более спирта, которым делились с ним сокамерники, зато никто не донимал разговорами и можно было уже совершенно спокойно оценить ситуацию.

Более всего тревожило то, что он не мог дать знать о себе Яровому, которому теперь, судя по всему, придется менять общий рисунок оперативной разработки каналов хищения и сбыта черного золота, разработанный еще в Москве. Впрочем, Антон даже не сомневался в том, что Яровой уже выяснил причину столь внезапного исчезновения агента, однако это мало что давало. Не станет же он требовать освобождения Седого, заявив, что под этой личиной скрывается подполковник ФСБ.

Короче говоря, дела обстояли хуже некуда.

Чтобы не сойти с ума от вида этих проклятых стен, давящих на психику, как пятитонный пресс на податливую пластинку, Крымов до изнеможения отжимался руками от сырого, холодного бетонного пола, качал мышцы живота, после чего падал на жесткую, узкую шконку и, уставившись на тусклую лампочку-сорокаваттку, через стекло которой едва пробивался свет, пытался максимально собраться и отбросить эмоции. Главное — не суетиться. Он знал: стоит только начать мельтешить, как тебя тут же поджидает последующая неприятность, но уже более серьезная. А в том, что воронцовские «доброжелатели» ждут не дождутся его прокола, Крымов даже не сомневался. Иначе зачем было устраивать весь этот маскарад.

Правда, непонятной оставалась роль Оськина в этом деле. Если следак изначально не замаран в этой подставе с наркотиками и если он не полный дебил, то почему столь тупо и упорно гнет свою линию по обвинению задержанного в распространении тяжелых наркотиков и даже не желает прислушиваться к его контрдоводам? Может, лишнюю лычку в петличку заработать хочет?

Впрочем, все это было гаданием на кофейной гуще, прерванным появлением в камере коридорного. Уставившись на Крымова тяжелым, пронизывающим взглядом, который с годами вырабатывается не только у корпусных с прогульщиками, но и у ваньков-контрактников[6], он дождался, когда тот поднимется со шконки, и негромко произнес:

— С тобой тут потолковать кое-кто желает. Так что не вздумай выпендриваться, в момент рога обломаю.

Несколько ошеломленный, Крымов непонимающе уставился на коридорного. Господин Оськин никогда бы не опустился до подобного визита, поэтому оставались или «доброжелатели», подкинувшие ему наркоту, или же… Однако то, что ему предстояло увидеть, превзошло все его ожидания. В камеру вошел высокий мужик лет пятидесяти и, дождавшись, когда коридорный прикроет за собой громыхнувшую дверь, смерил Крымова откровенно изучающим взглядом и только после этого пробасил голосом уверенного в себе человека:

— Так это ты, что ли, хотел меня видеть? Колись!

У Крымова нервным тиком дернулась щека.

Перебитый у основания нос, широкое скуластое лицо с мощными надбровными дугами, под которыми как бы терялись глаза, высокий лоб, шишковатый череп.

Кудлач!

По описанию это был именно он, но… Но как он здесь оказался? И почему коридорный беспрекословно выполняет его приказы? Ответа требовала добрая дюжина вопросов, которые роились в голове. Сцена молчания затягивалась, и Крымов, невольно откашлявшись, произнес глухим от напряжения голосом:

— Колются фраера, когда падают в следячий выдел, а ты к человеку в хату зашел, так что неплохо было бы и себя назвать.

Поначалу Кудлач только хмыкнул на это, однако, оценив поведение арестанта, голова которого, белая как лунь, полностью соответствовала погонялу — Седой, сказал уже более доброжелательно:

— Ну, ежели ты человек хороший, то и я могу назвать себя — Кленов, Михаил.

— Кудлач? — моментально отозвался Крымов.

— Кудлачом был, когда зону топтал, а сейчас в народе Михаилом Сергеевичем величают.

— Это что, как бывшего президента?

И снова Кудлач оценил поведение Седого. По крайней мере, в лице смотрящего отразилось нечто похожее на оскал насытившегося волка. Судя по всему, ему уже претило лизоблюдство его пристяжных, и этот разговор щекотал его нервы.

— Как президента, — подтвердил он. — А сам-то все-таки кем будешь?

— Крымов, Антон.

— А Седым где нарекли?

— Хочешь спросить, какую зону топтал, так уж так и спрашивай. А ежели насчет кликухи интерес имеешь, то это меня в больничке так окрестили, когда чертей в наркологии гонял.

— Неужто?.. — удивился Кудлач.

— И это было, я даже анекдот оттуда вынес. Сидит клиент в кресле перед телевизором, как вдруг сходит с экрана шикарная краля и начинает исполнять все его желания. Он ее и спрашивает: «Кто ты, красавица? Добрая фея?» А она ему: «Нет, я белая горячка».

Кудлач утробно хрюкнул, что, видимо, заменяло ему смех, однако тут же спросил:

— А сейчас как?

Крымов усмехнулся краешком губ:

— Что, боишься связываться с плебсом стебанутым?[7]

— Всякое по жизни встречалось, — пожал широкими плечами Кудлач.

— Ну и правильно, — согласился с ним Крымов. — Когда-то и я это понял. Кстати, откуда знаешь, что я здесь кукую?

— Город слухами полнится.

— Так, может, слушок прошел и о том, кто меня на эту шконку кинул?

— Догадываюсь, только это не тебя на шконку кинули, а думали мне подставу заделать.

— И кто же у вас такой ушлый? — нахмурился Крымов.

— Об этом чуток попозже, а сейчас давай-ка о твоем деле потолкуем, о том, с которым ко мне приехал. И если все срастется, то не позже чем завтра уже будешь топтать городской асфальт. Только предупреждаю сразу, с подпиской о невыезде.

«Ни хрена себе заява!» — невольно хмыкнув, подумал Крымов. Статья двести двадцать восьмая, о которой не уставал напоминать Оськин, то есть особо тяжкое преступление, и вдруг — всего лишь подписка о невыезде. Да серьезные люди ее даже в расчет не принимают. Крымов покосился на воронцовского смотрящего. Если верить классификации, которую выдвинул Ломброзо, воронцовский пахан должен был принадлежать к самой примитивной ветви российского криминалитета, а на деле…

Кудлач!

Дерзкий, независимый человек, к тому же умный и хитрый. И просто так подобное погоняло в блатной среде не получить, его заслужить надо. А кличка, приклеившаяся к тебе на зоне, — это зачастую и объективка, которая несет в себе основные характеристики заключенного.

«Так, может, “виной” всему сократовский лоб с залысинами?»

Все это в доли секунды пронеслось в голове Крымова, и он спросил то, чего не мог не спросить:

— А если не срастется?

— Думаю, — хмыкнул Кудлач, — что все-таки срастется.

Когда за Кленовым громыхнула дверь, а в замочной скважине тоскливым протяжным скрипом провернулся ключ, Крымов завалился на шконку и, засунув руки под голову, неподвижным взглядом уставился в мутно-серый потолок. Надо было хотя бы попытаться осмыслить и проанализировать столь неожиданное появление воронцовского пахана и тот непродолжительный разговор, который состоялся между ними.

Квартира, в которой жил бывший начальник аффинажного цеха Геннадий Жуков, довольно сильно отличалась от того «новорусского» жилья, что вознеслось островерхими крепостными башенками на Золотой улице, как прозвали в народе Воронцовскую набережную, где всего лишь десять лет назад в кустах сирени пели соловьи. Стандартная трехкомнатная «распашонка» в заводском долгострое, который был заложен с пуском завода, а сдан в эксплуатацию, когда в городе уже отгремела первая криминальная война по разделу сфер влияния и все тот же новострой уже не стеснялся захватывать все новые и новые участки под дворцы на крутом берегу реки Воронихи. Ярового уже ждали, и как только он нажал на коричневую кнопочку звонка, дверь тут же открыла невысокая молодая женщина, полнота которой резко контрастировала с нервным бледным лицом и лихорадочным блеском больших серых глаз.

— Даже не спросили, кто звонит, — улыбнулся Яровой, — а вдруг лихой человек?

Сразу же после утренней баланды, которую положено называть «завтраком», но с которой почему-то тут же тянет на парашу, в замочной скважине с уже знакомым протяжным скрипом провернули ключ, и совсем еще молоденький ванек бесцветным голосом скомандовал:

— Арестованный! К следователю!

Крымов почувствовал, как у него екнуло под ложечкой, и он, пожалуй, впервые за все время, засуетился, засовывая рубашку под брюки. И уже стоя со скрещенными за спиной руками в привычном для подследственных положении «мордой в стену», не выдержал и громко спросил:

— Может, все-таки с вещами?

— Молчать! — рявкнул ванек и, заперев окончательно проржавевший замок, властно произнес: — Пошел! Руки за спину!

В следственной комнате Крымова полным ненависти взглядом встретил все тот же Оськин. Пробурчав что-то маловразумительное, он, даже не предложив положенный в подобных случаях табурет, вытащил из папки с уголовным делом какой-то листок и словно припечатал его к поверхности стола.

— Распишись.

— Что это? — насторожился Крымов.

Даже не пытаясь скрыть свою ненависть по отношению к подследственному, следак, видимо, едва сдерживая себя, разжал зубы:

— Подписка о невыезде.

Крымов верил и не верил своим ушам, а Оськин, не сумев справиться с бушевавшими в нем чувствами, выдавил из себя:

— Была бы моя воля…

Уже за воротами старой воронцовской тюрьмы, которую еще в советские времена преобразовали в следственный изолятор, Крымов невольно обернулся на зарешеченные окна-бойницы. Судя по всему, у Кудлача все «срасталось» по его желанию, и на это невозможно было не обратить внимание.

Приехав в гостиницу, в которой он снимал вполне приличный номер, Крымов подумал было, что ему тут же предложат съехать — наркоторговцы вряд ли приветствовались администрацией отеля, однако ему спокойно выдали ключ от номера, и только дежурная по этажу «намекнула» постояльцу, что во время его отсутствия какие-то люди в штатском навели в его номере «небольшой шмон». Но что они искали, она так и не смогла понять.

— Ну и как, нашли?

Дежурная отрицательно качнула головой.

— Нет, не нашли, поэтому, видать, тот следователь и психовал очень. Ругался, чуть ли не матом кого-то покрыл.

— А следователь… рыжий такой, с поросячьими глазками?

— Вроде бы он.

— Все правильно, они и не могли найти, но не потому, что плохо искали, а потому, что у меня нет и не было никакого криминала. В общем, поклеп кто-то на меня возвел, видимо, конкуренты по бизнесу. Ладно, хрен бы с ними, разотрем и забудем, а с меня коробка конфет.

«Маленький шмон» на самом деле оказался вполне приличным обыском, следы которого опера господина Оськина даже не удосужились скрыть. Причем обыск этот проводился в отсутствие хозяина вещей, которые вытряхнули из объемистой дорожной сумки прямо на кровать.

«Хорошо еще, что на пол не побросали», — устало подумал Крымов и открыл дверцу холодильника, где у него стояла бутылка водки и своего часа дожидалась ветчина, купленная в день ареста. Бутылка стояла на месте, да и ветчину не тронули.

— И на том спасибо, — пробормотал Антон. Он налил полстакана водки, мысленно перекрестился и выпил залпом. Ветчину жевал прямо так, без хлеба, ломтями отрезая от куска все еще сочные, но уже с маленьким запашком пластинки.

Тюрьма — не тетка, научит любить даже те маленькие радости, на которые на воле внимания человек не обращает.

Когда потеплело в груди, а в голове разлилось нечто такое, что отдаленно напоминало умиротворенность, и появилось осязаемое чувство насыщения, он подумал, что надо бы позвонить Максиму Бондаренко и Яровому, но тут же отбросил эту мысль. Его телефон могли поставить на прослушку, к тому же не было уверенности, что этот гостиничный номер ушлый воронцовский следок Оськин не нашпиговал «клопами» и прочей дрянью. Также не оставалось надежды и на мобильник, который ему вернули в СИЗО.

Телефонный звонок раздался, когда он отрезал очередной ломоть ветчины. Невольно вздрогнув, потянулся было за трубкой и тут же поймал себя на мысли, что кто-то невидимый специально позволил ему расслабиться, чтобы снять остаточное стрессовое состояние. Впрочем, это могли звонить Яровой или Максим, прознавшие о его освобождении, но когда взял трубку… Звонил Кудлач, его басок с застаревшей хрипотцей Антон мог бы отличить от сотен других голосов.

— Седой?

— Для кого-то и Седой.

— Ладно, не бубни, это я так, к слову. Узнаешь?

— Само собой.

— Потолковать бы надо, тем более что время не терпит. За тобой заедет мой человечек, и, если еще не обедал, у меня и перекусим.

По достоинству оценив предложение воронцовского смотрящего вместе пообедать, Крымов спросил на всякий случай:

— А не боишься, что этот гаденыш Оськин?..

— Ситуация под контролем, так что можешь жить спокойно.

Обратно в гостиницу Крымова привез все тот же «человечек» Кудлача — шкафоподобный, не очень-то разговорчивый парень по кличке Малыш, едва умещавшийся на водительском месте «Мерседеса». Оставив в номере тяжелую коробку с «презентом от Михал Сергеича», он спустился к машине. Распечатав коробку, Крымов удовлетворенно хмыкнул. Судя по ее содержанию, Седой в этом городе пришелся ко двору — армянский коньяк и московского розлива водка, лимоны и камчатские баночные крабы, красная икра. Завершал этот праздник пития и обжорства набор шоколадных конфет. Не хватало, пожалуй, только жрицы любви, упакованной в кисейную простынку. Кудлач, похоже, даже не сомневался в том, что Седой примет его предложение, хотя для окончательного ответа ему было дано несколько дней на размышление.

А подумать было о чем.

Полдня, проведенные с воронцовским паханом, и осторожный разговор, который завел Кудлач, в общем-то, ничего не давали по оперативной разработке «Возрождения», зато вся эта информация могла быть полезна Яровому. Тем более что предложение, сделанное Седому, могло в корне изменить криминальную обстановку в городе, и этот факт нельзя было не учитывать.

Когда разговор с Кудлачом уже подходил к концу и они выпили «на посошок», Антон как бы походя произнес, обращаясь к хозяину дома:

— Может, повременить с Жомбой? Слушок прошел, будто в городе важняк столичный объявился.

На что Кудлач процедил лениво:

— Не боись, мои люди каждый его шаг под контролем держат, и ежели что…

Привыкший подниматься не позже семи, чтобы спокойно принять освежающий душ, тщательно побриться и выпить чашку свежезаваренного крупнолистового чая, Яровой не изменял своей привычке и в командировках. Однако на этот раз его разбудил требовательно-настойчивый звонок телефона, который, казалось, готов был соскочить с журнального столика. Звонил Рыбников:

— Геннадий Михайлович, извините, ради бога, что не дал выспаться.

— Случилось чего? — пробормотал Яровой, беря с тумбочки часы, стрелки которых показывали четверть седьмого.

— Случилось, мать бы его ети! Лютый погиб, заживо сгорел в своем гараже. И если это может вас заинтересовать…

— А что, есть какие-то сомнения насчет пожара?

— Точно пока что сказать не могу, но, судя по всему, Лютому помогли уйти на тот свет.

Когда Яровой прибыл на место происшествия, где опера Рыбникова уже опрашивали соседей Лютого, он сразу же понял, почему начальник ОБЭПа выдвинул версию о том, что Серову помогли уйти на тот свет «добрые» люди. Дверь вместительного сарая, в котором Лютый держал свой «Мерседес», была подперта снаружи увесистым колом.

— И кто же это, по вашему мнению, мог решиться сотворить подобное? — спросил Яровой, рассматривая обгоревший кол, ямка от которого явственно проступала в полуметре от чудом уцелевшей двери.

— Разбираться будем.

И тут же в разговор вмешался молчавший до этого моложавый старлей, уловивший в словах столичного важняка острую заинтересованность случившимся:

— У Лютого в городе был один враг — Кудлач, и похоже, что это ихние разборки.

— Даже так? — удивился столь категоричному утверждению Яровой. — А вы что думаете, Феликс Ефимович?

Рыбников не очень-то ласково покосился на слишком разговорчивого старлея:

— Я же сказал, разбираться будем.

— Вот и я о том же — разбираться. Кстати, обратите внимание на заостренный конец кола. Такое впечатление, будто специально тесали для вещественного доказательства, подталкивая на мысль, что Серов сгорел не по своей дури, когда бросил непотушенную спичку или тлеющий окурок на пропитанный бензином пол, а его сначала заперли в этой мышеловке, а потом уже снаружи подожгли сарай.

— И не только это, — согласился с Яровым Рыбников. — Мои ребятишки уже опросили соседей, так вот одна бабка сказала, будто видела из своего хлева, когда ходила скотину поить, как еще на зорьке на крыльцо вышел Серов с каким-то мужиком, и она услышала серовскую матерщину, которую ни с какой иной спутать невозможно, и якобы он о чем-то просил этого мужика и ругался.

— Так почему бы этим самым мужиком и не быть Кудлачу? — продолжал настаивать на своем старлей.

Рыбников смерил его презрительно-уничтожающим взглядом и, уже обращаясь непосредственно к Яровому, произнес:

— Да потому, что Кленов, то есть Кудлач, на то и был поставлен смотрящим, чтобы не допускать подобного беспредела. К тому же он не того размера авторитет, который поначалу стал бы кол тесать, а потом толковище с Лютым вести. В общем, будем разбираться.

О страшной смерти Лютого Кудлач узнал в то же самое утро, что и Яровой; разбудил отборным матом сладко спящего Малыша и приказал готовить машину. К дому на окраине города, где жил Лютый, он поспел как раз в тот момент, когда от забора отъезжала машина пожарной команды. На месте добротно построенного деревянного гаража с воротами курилось зловонным дымком пепелище, посреди которого скорбно стоял обгоревший, словно стесняющийся своей неприглядной наготы «Мерседес». Точнее говоря, то, что от него осталось. Сам же дом — просторный, на основательном фундаменте, с высоким крыльцом и резными наличниками, — каким-то чудом избежал участи гаража.

Понимая, что он делает великую глупость, и в то же время не в силах сдерживать себя, он велел Малышу оставаться в машине, а сам прошел к туго натянутой веревке, которой обнесли место пожарища. На какой-то момент взгляд Кудлача застыл на черном остове сгоревшей машины, потом он вдруг вздрогнул, очнувшись от своих мыслей, и настороженно посмотрел на окна дома, затем на тропинку, которая вела к гаражу, и вновь на то, что осталось от «Мерседеса». Едва сдержался, чтобы не застонать, и только зубами скрежетнул так, что на багровых скулах вздулись желваки.

Этот «Мерседес» Лютый купил в пику ему, Кудлачу, как бы желая сказать тем самым: «Хоть ты и поставлен смотрящим, а я все равно круче тебя».

Вот и допрыгался, мать бы его в парашу!

С трудом перевел взгляд на то, что когда-то было Володькой Серовым с лагерным погонялом — Лютый. За те годы, что Кудлач зону топтал, да и в треклятые девяностые, когда войны между группировками превращались в кровавую мясорубку, он немало повидал смертей, но чтобы вот так, по живому…

Скрюченные, полуобгоревшие останки Лютого лежали в дальнем углу пепелища, и впечатление было такое, будто он пытался зарыться в землю, спрятаться от огня под дубовыми половицами, на которые обрушились объятые пламенем стропила. Кудлач снял кепку, трижды перекрестился и только после этого удостоил все тем же тяжелым взглядом группу молча стоявших ментов.

— Ну что, Кудлач, совесть заела? — нарушил сгустившуюся тишину все тот же старлей. — Сам сдаваться пришел или как?

Кленов сжал кулаки, но все-таки смог сдержать себя от ответного слова, понимая, что не в его положении накалять против себя воронцовских ментов. А этот мусорило, насколько он помнил, был всего лишь серым бароном[8] на участке, где жил Лютый.

— Ну, чего хвост поджал? — явно провоцируя Кудлача, продолжал наседать старлей. — Или уже настолько обнаглел.

— Остепенитесь, лейтенант! На вас люди смотрят.

И действительно, к этой перепалке уже прислушивались толпившиеся у поваленного забора соседи по улице, которые охали и ахали по поводу случившегося, не забывая при этом помянуть добрым словом и Бога, не давшего перелететь пожару на бревенчатые избы.

— А вы, — покраснел старлей, — вы не имеете права в присутствии этого бандита…

— Ну, о правах и обязанностях мы чуть позже поговорим и в другом месте, — пообещал Рыбников, — а пока что будьте любезны, займитесь делом.

«Не надо бы ему так жестоко», — с тоской в груди подумал Кленов и хмуро кивнул Рыбникову: мол, доброго утра пожелать не могу, сами видите, какое оно дерьмовое.

Рыбников, между тем, отошел в сторону и тоже кивнул Кудлачу, чтобы тот шел за ним.

— Какими судьбами? — спросил негромко.

— Надеюсь, не под протокол?

— Ну, во-первых, я не следователь, а во-вторых… надеюсь, сам догадываешься.

— Сам-то я догадываюсь, однако не хочу, чтобы все так думали. Здесь столько глаз да ушей ненужных. — Кудлач замолчал было, но тут же, словно испугавшись, что начальник Воронцовского ОБЭПа, к которому он питал невольное уважение, не позволит ему высказать главное, заторопился: — Неужто вы могли подумать, что это я? Только из-за того, что тот дурачок…

— Я-то так не думаю, только вот кое-кто может принять за исходную версию.

— Понятно, — нахмурился Кудлач. — Как говорится, на чужой роток не накинешь платок.

— Вот именно, не накинешь, но это на потом. Ты так и не ответил, с чего вдруг оказался здесь столь ранним утром.

— Позвонили, я и приехал.

— Как это позвонили? Кто?

— А вот так и позвонили, — заиграл желваками Кудлач. — Где-то с полчаса назад, может, чуток поболее. Какая-то сука сказала, чтобы я поспешал к своему корешку, дескать, он уже на углях поджаривается и негоже в такой ситуации оставлять его одного.

— Так прямо и сказали? На углях поджаривается?

— Ну, — подтвердил Кудлач, — так и сказал. Я, само собой, поначалу не поверил и вроде бы послал этого шуткаря по адресу, на что тот только рассмеялся да еще добавил: мол, он такими шутками не шуткует, и если я хочу застать Лютого живым, так чтобы поспешал приехать к его дому.

— И ты?

— А что мне оставалось делать? — закашлялся Кудлач. — Такими шутками действительно не шутят.

Он замолчал, молчал и Рыбников, с тоской думая о том, что наступающее лето будет, пожалуй, слишком жарким — теперь он даже не сомневался в том, что к этому убийству воронцовский смотрящий не имеет никакого отношения. Тогда кто?

Об этом он и спросил Кудлача, на что тот только плечами пожал.

— Может, Цухло? — подсказал Рыбников.

— Не знаю.

— И все-таки? Есть какие догадки?

— Не знаю! — рявкнул Кудлач, и в его темных зрачках появились какие-то сумасшедшие искорки. — Не знаю. Но разбираться с этим будем. — И уже совсем тихо, как бы разговаривая сам с собой: — С меня за Лютого братва спросит.

— Что, опять война? — насторожился Рыбников.

— Боже упаси! Но кто-то этого очень хочет.

— Кто?

— Я же говорю, не знаю. — Кленов замолчал, но прежде чем Рыбников отошел, как-то очень тихо попросил: — Похоронить-то по-человечески позволите? Братва съедется. Как никак, а Лютый авторитетным вором был.

И чуть погодя, для пущей убедительности, привел еще один, не менее веский аргумент:

— Все-таки и он немало для города сделал, чтобы особо рьяных унять да порядок навести.

Сразу же признав в мощном мужике Кудлача — именно таким его и описывал Крымов, Яровой даже вида не подал, что знает человека, с которым только что разговаривал Рыбников. Когда подполковник направился к криминалистам, которые уже заканчивали осмотр останков машины и полуобгоревшего трупа, подошел к нему.

— А это что за тип?

— Кудлач. Кленов Михаил Сергеевич, я уже докладывал о нем.

— Что, тот самый? — якобы удивился Яровой. — А ему-то чего здесь светиться?

— Светиться… Да, в общем-то, погибший был его другом, они еще на зоне скорешились.

Яровой невольно отметил тот факт, что Рыбников сказал только про их дружбу, даже не заикнувшись о тех проблемах, что стояли между Кудлачом и Лютым, хотя все тот же Рыбников уже давно предоставил ему полный расклад оперативной обстановки в городе и на заводе

— Выходит, он теперь будет мстить? — высказал предположение Яровой. И, как бы развивая свою мысль, продолжил: — Если даже решился приехать сюда в такой час.

— Кому мстить-то? — резонно заметил Рыбников. — Тот, кто сотворил это душегубство, знал, на что идет. Как, впрочем, догадывался и о том, что с ним станется, если на него выйдет Кудлач. Так что, думаю, мы вряд ли выйдем на исполнителя.

— А на заказчика?

Рыбников как на больного покосился на столичного важняка. Мол, соображаешь, что говоришь, дядя? Однако Яровой даже не обратил на это внимание.

— А если это убийство — предупреждение все тому же Кудлачу? Он об этом не может не догадываться?

Рыбников только пожал плечами.

— И все-таки? — настойчиво продолжал напирать Яровой.

— Всякое может быть.

— Но если это принять за рабочую версию, то кто же тогда этот живоглот?

Весьма осторожный с окончательными выводами, Рыбников неуверенно произнес:

— Цухло? — И тут же: — Да нет, этого просто не может быть. Уж слишком откровенное между ними соперничество, чтобы решиться на подобный шаг. К тому же Цухло далеко не дурак, хотя и полный беспредельщик. И он прекрасно знает, что за Кудлачом стоят весьма авторитетные воры, а подобные вещи там не проходят.

— И все-таки Лютого сожгли! — четко разделяя слова, произнес Яровой, внимательно рассматривая Рыбникова. Хотя Быков и рекомендовал его как весьма порядочного опера, однако Геннадий Михайлович сам все еще не мог до конца определиться, доверяет ли подполковнику или нет. — Кстати, а вы не думали про Жомбу? — решился вкинуть он пробный шар.

— Про кого? — поначалу даже не понял Рыбников.

— Жомбу.

На лице начальника ОБЭПа застыла маска вопросительного удивления: во-первых, откуда, господин хороший, вы про него наслышаны, а во-вторых…

— Так он же сгорел в своей машине более двух лет назад!

— Слышал про эту историю, — проигнорировал изумление Рыбникова Яровой. — Но вы уверены в том, что в той машине сгорел именно Жомба?

— А как же! Его ведь опознали.

— Кто опознал?

— Его земляки, что на рынке торгуют. Я самолично проводил опознание, все запротоколировано.

— Даже не сомневаюсь в том, что запротоколировано, — резче, чем следовало бы, отреагировал Яровой. — Я уже просмотрел старые дела, но пусть эти самые «земляки с рынка» объяснят мне, как они смогли узнать в полностью обгоревшем трупе, от которого практически ничего не осталось после взрыва бензобака, своего Жомбу. Или вы хотите возразить?

Рыбников покосился на Ярового:

— Простите, Геннадий Михайлович, а откуда у вас эта информация? Я имею в виду Жомбу.

— Из московского источника. Прошла информация, что тот труп в сгоревшей машине Даутова был подкидным, а сам он, судя по всему, залег на дно.

— И что же, вы считаете, что он теперь…

— Не исключено, тем более что он имел намерение вновь оседлать золотую фабрику.

В этот же день была произведена эксгумация трупа Жукова, бывшего начальника аффинажного цеха завода цветных металлов, но не успела приступить к работе прибывшая в Воронцово бригада судебных медиков, как под окнами гостиницы появились огромные, наспех состряпанные плакаты и транспаранты:

ПОЗОР СЛЕДСТВЕННОМУ КОМИТЕТУ!

ПРОЧЬ ГРЯЗНЫЕ РУКИ ОТ ЗАВОДА!

НЕ ПОЗВОЛИМ!

ЯРОВОЙ, ПРЕКРАТИ СВОЙ БЕСПРЕДЕЛ!

Судя по всему, это была спланированная акция, направленная против следственных действий, и это подтвердил телефонный звонок Тараса Андреевича Драги, который возглавлял службу экономической безопасности завода:

— Геннадий Михайлович, хотел бы лично извиниться перед вами за ту грязь, что намалевана на плакатах. Также хотелось бы вас заверить, что непосредственно заводчане не имеют к этому никакого отношения. Насколько я понимаю, вся эта вонь идет откуда-то из города, возможно, от тех же воронцовских паханов, на которых одно только ваше присутствие действует как красная тряпка на быка, но думаю, что мы разберемся с этим.

И уже совсем под вечер позвонила вдова Жукова и, заливаясь слезами, выдала все то, что не уместилось, видимо, на плакатах:

— Зачем вам… зачем издеваться над прахом? Вы… вы чего добиваетесь? И я… я буду жаловаться в Москву. И если на вас не найдется управы в вашем Следственном комитете, я буду обращаться в прокуратуру, в Комитет по правам человека и в международный суд.

Вот так вот, ни больше ни меньше — в «международный суд».

Медленно и осторожно, словно она весила полпуда, Яровой опустил на рычажки телефонную трубку, а в голове все еще отдавались слова, сказанные несчастной вдовой: «Чего вы добиваетесь? Я буду жаловаться на вас в Москву, и если на вас не найдут управы в вашем Следственном комитете…»

Жаловаться в Москву…

Господи милостивый, сколько раз за годы следственной практики он слышал точно такие же или подобные угрозы! И ведь жаловались. Порой до Администрации Президента доходило, не говоря уж о правительственных верхах. Правда, случалось это в тех случаях, когда он выводил на чистую воду очередную коррумпированную группировку, от которых в России уже не было продыху. Писали, писали и писали жалобы. Но тех «обиженных» еще можно было понять — они боролись за свое собственное место под солнцем, а здесь…

Припоминая нюансы встречи с вдовой, Яровой понимал, что сама женщина ничего подобного придумать не могла. Тем более что у нее не хватило бы решимости позвонить ему, чтобы высказать все это. Да и повода, собственно говоря, у нее не было, чтобы до такого состояния взвинтить свои нервы. И если его предложения верны…

Крути ни крути, а вывод напрашивался один.

Эту несчастную бабенку, которая осталась с двумя детьми на руках без средств к существованию, не только запугали чем-то, но и продолжали контролировать каждый ее шаг, чтобы не натворила «глупостей». И если это действительно так, а в этом Яровой уже не сомневался, то кто конкретно за этим стоит? И кто же, в конце концов, является главным кукловодом? Или все-таки прав в своих предположениях Крымов и на золотой фабрике происходит нечто такое, о чем он, следователь по особо важным делам, еще не знает, и уже этот самый НЕКТО, за которым охотится ФСБ, пытается перехватить все ниточки в свои руки, чтобы затем направить золотой поток на Украину?

Возможно такое? Вполне. Тем более что завод цветных металлов слишком жирный пирог, чтобы его могли обгладывать одни лишь воронцовские золотоноши. Но если принять за основу эту версию, тогда — КТО? Кто может претендовать на роль кукловода? Кто-нибудь из воронцовской «элиты», прикрывающийся высокой государевой службой?

Пожалуй, что возможно, да и в пользу этой версии говорила и эта акция с плакатами и транспарантами, которые словно грибы после августовского дождя появились под окнами гостиницы. Все это заставляло задуматься.

Перебирая мысленно городскую «элиту», он старался пока что не думать об Асланове, новом начальнике аффинажного цеха. В таком случае уж лучше начинать с директора, на которого хоть и не было прямого компромата, но если поверить всего лишь половине слухов, то уже лет на десять потянет, причем строгого режима. Что же касается Асланова, то против него не было абсолютно никаких фактов, кроме слов Быкова. Но он был убит буквально на второй день после телефонного разговора с московским важняком. Да и «общественное мнение» против следственных действий Ярового кто-то организовал сразу же, как только он посетил вдову и была произведена эксгумация.

Совпадение? Возможно. Только он давно уже не верил в подобные совпадения, и в то же время, не имея на руках доказательной базы, он не имел права превращать версию Асланова в рабочую. Надо было ждать результатов судебно-медицинской экспертизы.

— Ну что ж, будем работать, — пробормотал Яровой и вздрогнул невольно то ли от звука собственного голоса, то ли оттого, что именно в этот момент открылась дверь и на пороге выросла рыхлая фигура начальника Воронцовского ОВД, который мог услышать, как сам с собой разговаривает столичный важняк. Оно, конечно, мелочь вроде бы, но и ничего хорошего в этом не было.

— Слушаю вас, Вячеслав Евгеньевич, — пытаясь скрыть свое замешательство, произнес Яровой. — Что-нибудь по делу Серова?

— Рановато еще, — пожал пухлыми плечами Цыбин, — впрочем, следователь уже напряг наших оперов, так что, думаю, денек-другой — и будем иметь результаты.

— Хорошо бы, да только, как мне кажется, не все так все просто с этим поджогом и убийством Серова, как кому-то хотелось бы представить.

— Оно, конечно, не просто, — вроде бы как согласился с Яровым Цыбин, — и все-таки уверяю вас — разберемся. Только я о другом сейчас… эти плакаты напротив гостиницы… В общем, я приношу извинения за наш город, что же касается меня лично, то я уже приказал найти подстрекателей этого позорища.

— Зачем? — удивился Яровой.

— Как… зачем? — опешил Цыбин. — На заводе работает бригада Следственного комитета России, а тут… Нет уж, увольте, дорогой мой товарищ! Эта анархическая выходка… Простите, конечно, но здесь задета и моя честь, и я сделаю все, чтобы найти зачинщиков.

— Ну, как знаете, вы здесь хозяин, вам и карты в руки. Но я лично не стал бы заострять на этом внимание.

Он впервые назвал начальника ОВД «хозяином», и Цыбин, судя по его реакции, принял это как должное. Стараясь не выдать своих чувств, точнее говоря, откровенной неприязни, Яровой смотрел на полковника и думал о том, что у этого мужика не только плечи с задницей жиром заплыли, но и мозги от них не отстают.

— И все же я разберусь с теми, кто все это затеял — плакаты и прочую хренотень. — И столько искреннего гнева и возмущения звучало в этих словах, что этому даже захотелось поверить.

То ли сказывалось напряжение рабочего дня, начавшегося для Ярового едва ли не в шесть утра, то ли напоминал о себе тот самый «полтинник без малого», большая часть которого прошла в напряженной работе, из-за чего семейная жизнь держалась на грани окончательного разрыва, а возможно, просто истощенный за зиму организм вдруг спохватился и принялся хандрить и канючить, — как бы там ни было, но чувствовал он себя словно выжатый лимон, и уже по пути в гостиницу отоварился в магазине привычным джентельменским набором.

Сковырнул нашлепку с пивной бутылки, глотнул пару булек и, опустившись в кресло, поставил бутылку рядом. Закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти хронологию событий прошедшего дня, однако память то и дело подбрасывала картинку пепелища, в углу которого, скрючившись и как бы продолжая разрывать ногтями землю, лежал полуобгоревший труп Серова. Яровой, понимая, что от этого видения ему не отделаться, мысленно переключился на разговор с начальником ОБЭПа, который к моменту возвращения с пожарища уже ждал его в своем кабинете.

— Может, перекусим где-нибудь? — предложил Яровой, поздоровавшись с Рыбниковым. — Со вчерашнего дня крошки во рту не было.

— Неплохо бы, — принял его предложение подполковник, догадавшийся, что предстоящий разговор лучше вести вне стен Воронцовского ОВД. — Я тоже одним только кофе утром обошелся.

Когда они вошли в небольшое, довольно уютное кафе, где в этот час никого не было, и сделали заказ, Рыбников негромко произнес:

— Геннадий Михайлович, я уже двадцать лет на оперативной работе, так что давайте без дурачков. Хорошо? Я ведь понимаю, мы сюда не просто так зашли. Так вот, с чего бы такое доверие ко мне, когда в городе и на заводе творится хрен знает что?

Вопрос был поставлен более чем прямо, так что и отвечать на него надо было столь же открыто.

— А разве я вам не говорил? — удивился Яровой. — С подачи все того же Быкова. Именно он рекомендовал вас как человека, на которого я смог бы полностью положиться.

— В таком случае спасибо на добром слове, — поблагодарил Рыбников. — Так, может, помянем Олега?

Они заказали графинчик водки, выпили не чокаясь. Ковыряя вилкой в салате, Рыбников неторопливо рассказывал о скрытых нюансах криминальной обстановки на золотой фабрике, а Яровой в свою очередь завязывал эту информацию на те вопросы, которые требовали оперативного решения. Когда же Рыбников дал исчерпывающую характеристику воронцовским группировкам, которые держали под собой заводских золотонош, он не выдержал и спросил:

— Не понимаю, почему они до сих пор на свободе?

На лице Рыбникова обозначились морщины мужика, которому уже давно пора бы на пенсию, хотя на самом деле ему едва перевалило за сорок.

— Спрашиваете, почему до сих пор на свободе? Отвечаю — система не позволяет.

— Какая еще система?

— А та самая, которая была создана в момент запуска завода и которая постепенно совершенствовалась, крепчая с годами.

— Не понимаю.

— Я тоже поначалу не понимал, но когда копнул по-настоящему…

Подцепив на вилку маринованный грибок, Рыбников опрокинул в себя рюмку водки, и в его глазах отразилась тоска побитой собаки:

— Этот завод из-на-чаль-но был слеплен так, что уже в ту пору, когда пошел первый металл наивысшей пробы, он сразу же стал превращаться в кормушку для многоликой армии золотонош. Под золотоношами я подразумеваю не только тех работяг, которые на свой страх и риск тянут с завода золотишко, но и всех тех, кто создает условия для воровства, имея с этого свой собственный процент. И, должен признаться, неплохой процент. Видели, небось, кирпичные замки и трехэтажные коттеджи на нашей набережной? Так это всего лишь малая толика того, что осело в карманах золотонош от вынесенного за ворота завода металла.

— Так почему же все это не пресекли изначально?

Вопрос был предельно глупым, спонтанным, однако Рыбников счел нужным ответить и на него. Правда, это был даже не ответ, а крик души профессионального опера, который все еще надеялся что-то изменить в подлунном мире.

— А кому, скажите, это надо было?

— Не понял!

— Так здесь и понимать нечего. Вы что, забыли девяностые годы? Каждый рвал, как мог, и слава тебе господи, что завод не обанкротился да на куски его не растащили, хотя были и такие попытки. — Рыбников замолчал было, но тут же подвел черту и продолжил: — Помните, как в Библии сказано? Время разбрасывать камни и время их собирать. И теперь, как вы могли убедиться, мы имеем то, что и должны были иметь.

— Но ведь наверняка были и такие, кто пытался и свое слово сказать!

— Были и такие, были. Но это были единицы из редчайшей породы самоубийц-романтиков, одного из которых мы только что помянули.

Яровой вспомнил, что он ждал той минуты, когда Рыбников переведет разговор на Быкова, однако даже предполагать не мог, что начальник УБЭПа уже имеет свое собственное мнение относительно его гибели.

— Я убежден, что убийство Быкова — заказное. По крайней мере, у меня есть все основания так думать, и я уже зарядил своих асов на раскрутку этого дела. Кстати, — совершенно неожиданно произнес Рыбников, — как там у вас с эксгумацией Жукова?

— А что, намечаются какие-то проблемы? — подыграл ему Яровой.

— Насчет проблем пока что не знаю, но слушок прошел, будто наш прокурор посчитал нужным предупредить областное начальство о превышении служебных полномочий следователем Яровым, который в целях личной заинтересованности будоражит общественность.

— Ну что ж, этого стоило ожидать, и я бы удивился, если бы чего-то подобного не произошло. Но это, как говорится, отработанный материал, а теперь несколько слов о новом начальнике аффинажного цеха, если, конечно, вы не против.

— Ну а почему я должен быть против, тем более что человек он пришлый, рекомендован на эту должность Москвой и, если верить информаторам, даже пытается порядок в цеху навести. Правда, первое, что он сделал, так это уволил сменного мастера, который отмантулил на заводе едва ли не с того момента, когда пошло первое золото. Причем весьма любопытна причина увольнения — «замечен на рабочем месте в похмельном состоянии». Но главное, что лично меня насторожило, так это то, что на место уволенного мастера был назначен чужой человек, которого вроде бы также Москва рекомендовала. Впрочем, это уже не мои проблемы, и пускай с ними Тарас Андреевич Драга разбирается.

«Секретно. Центр. Панкову.

Необходима срочная оперативная разработка начальника аффинажного цеха завода цветных металлов Асланова Руслана Ибрагимовича, нового сменного мастера того же цеха Мухамеда Умаханова и московских чиновников, рекомендовавших их для работы в Воронцово.

Крымов».

«Секретно. Центр. Панкову.

По ходу оперативной разработки львовской штаб-квартиры «Возрождения» выявлен еще один факт продажи слитка золота пробы 999,9, весом 920 грамм.

Предположительно слиток имеет то же происхождение, что и предыдущий.

Если это подтвердится, возможна оперативная разработка челнока, доставляющего груз.

Богдан».

Когда Крымов обратил внимание на малоприметные, серой масти «Жигули» шестой модели, он даже не придал этому особого значения, решив, что тачка принадлежит кому-то из гостиничной обслуги. Но вновь заметив припаркованную неподалеку «шестерку», в которой томились ожиданием все те же головы — одна белобрысая с аккуратным старомодным пробором, а вторая — с ежиком густых черных волос, в сознании тревожным звонком отозвался внутренний колокольчик, неоднократно спасавший его в экстремальных ситуациях.

Что, опять Оськин, не потерявший надежду выявить его связи в городе, и опять нары?

Чушь! Ведь он выпущен под подписку о невыезде, и все эти дни своим поведением старался показать этому беспредельщику, что он, Крымов, не имеет к наркоте никакого отношения и в Воронцово прибыл как представитель торговой фирмы, дабы навести в регионе торговые мосты, и его просто кто-то подставил, возможно, даже московские конкуренты по чайному бизнесу. Но если не Оськин, тогда кто?

Правда, можно было бы и наплевать на хвост — и не от таких уходил, даже от сверхпрофессиональной наружки за рубежом, и все-таки это была лишняя головная боль, которая могла в ближайшем будущем доставить ему немало хлопот.

Постояв на гостиничном крыльце, Крымов посмотрел на клочковатые облака, которые с раннего утра затягивали небо, спросил у вышедшего подышать свежим воздухом швейцара, стоит ли брать с собой зонт, и вернулся в гостиницу. Поднялся на второй этаж, где располагался буфет, попросил у явно скучающей, однако повеселевшей при его виде буфетчицы чашечку двойного кофе и эклер.

— Может, сметанки желаете? — блеснула обворожительной улыбкой пышнотелая молодуха, которая, как догадывался Крымов, давно уже положила на него свой игривый глаз. — Нынче привезли, прямо с фермы, — заверила она.

— Ну, ежели сметанка такая же сладкая, как сама хозяйка, — подыграл ей Крымов, — тогда можно и побаловаться.

«Хозяйка» явно хотела подсластить жизнь хоть и седому, но еще далеко не старому импозантному москвичу, который и сдачу не пересчитывал, как местные жлобы, да и шуточки отпускал не сальные, от которых гостиничную обслугу уже тошнило, а тонкие и в то же время с намеком, позволяющие надеяться на что-то большее, нежели ночь в одноместном номере.

— Все бы вам шутить да в краску вгонять незамужних девушек, — сделала она ответный ход и тут же продолжила наступление: — А вечерком, кстати, пиво свежее должны завезти, немецкое, баночное. Так, может, оставить пару баночек? Его у нас влет разбирают.

— Очень даже буду благодарен, — приложив руку к сердцу, улыбнулся Крымов: глядя на молодуху, хотелось жить и здравствовать. — Но все это вечерком, а сейчас кофе, сметанку и эклер.

Крохотными глотками выцеживая кофе, он сидел за крайним от окна столиком, из которого хорошо просматривалась небольшая площадка для парковки, наблюдал за «Жигулями» и, анализируя сложившуюся ситуацию, пытался понять, кому же на самом деле понадобилось отслеживать Седого и что ему ждать от столь пристального внимания к его особе. Шконку в Воронцовском СИЗО, нежданное предложение относительно криминального золотишка или все-таки заточку в печень?

С этим вопросом, гвоздем засевшим в голове, он допил кофе и поднялся из-за столика.

— Ну так что, вечерком заглянете? — с надеждой в голосе проворковала буфетчица. — Могу заказать специально для вас что-нибудь вкусненькое.

— В таком случае, — расплылся в голливудской улыбке Крымов, — всенепременно. Кстати, мы даже не знакомы.

Теперь уже в его глазах играли бесенята.

— Клара.

— Антон. Триста восьмой номер.

— Так уж прямо сразу и номер, — блеснула новенькой золотой коронкой Клара и тут же уточнила: — А вы что, коммерсантом будете?

— Вроде того.

— И надолго в наши края?

— Думаю, надолго. Хотелось бы свой магазин открыть.

— О-о-о! — уважительно протянула Клара. — Хорошо бы навсегда, вам у нас понравится.

С лица Крымова не сползала улыбка змея-искусителя.

— Считайте, что уже понравилось, все зависит от вас.

В этот день спешить ему было некуда, тем более что хотелось помозговать над пасьянсом относительно очередного слитка, объявившегося во Львове, однако голову забивал «хвост». Антон поднялся к себе в номер, размышляя о том, какую очередную пакость может подкинуть ему воронцовская земля. Судя по всему, Седого хотели убрать как столичного авторитета, на которого мог бы опираться Кудлач в предстоящих разборках. И если трезво посмотреть на вещи, а не витать в розовых облаках…

— Лучше уж опять на нары, — пробормотал Крымов, хотя, если говорить честно, то и на нары ему не очень-то хотелось, тем более на воронцовские.

При воспоминании о камере следственного изолятора у него окончательно испортилось настроение, и он постарался переключиться на более важные, как ему казалось, вопросы, которые надо было решать в срочном порядке. И в первую очередь — выяснить, кто из золотонош смог увести с завода ушедший во Львов слиток. Насколько он мог догадываться, провернуть эту операцию можно было только через Кудлача, с которым завязывался такой узелок, что и зубами, пожалуй, не развязать. Похоже, этот матерый волк поставил на Седого весь банк, и на то были весьма веские основания.

Мазин прекрасно осознавал, что «знакомство» с Жомбой и его головорезами — это не игра в казаки-разбойники, и догадывался, чем все это может ему грозить, поэтому сразу же отправил жену с сыном на юг, а сам, прокантовавшись неделю в заводской больничке, отлеживался теперь дома, каждую минуту ожидая появления «гостей». Это состояние постоянного страха изматывало хуже, чем вынос металла с золотой фабрики, и он практически ожил, когда Кудлач дал команду «двигать на работу». И вот тут-то…

Тормознули его буквально на второй день, на полпути к дому, и он сразу же признал в одном из мордоворотов своего мучителя. Грач, как он тогда представился Мазину. Казалось бы, бежать от них надо, но Иван лишь облегченно вздохнул, и только дергающаяся жилка под правым глазом выдавала его состояние.

— Ну что, не ждал? — оскалился Грач, открывая дверцу мазинского «Опеля».

— Отчего же, — пожал плечами тот, чувствуя, как липким потом покрывается спина, — знал, что объявитесь, да только не знал когда.

— А ты, как я смотрю, дюже храбрым стал, — блеснул золотой фиксой Грач. — Что, уже ничего не боишься?

— А чего мне теперь бояться, когда вы меня без куска хлеба оставили?

— Ну, насчет хлеба куска это ты, положим, загнул сильно, — беззлобно гыкнул Грач. — Ладно, разговоры на потом, а сейчас трогай.

— Куда?

— А никуда. Трогай — и все. Выедем за город, там тебе все и растолкуем.

— Опять кастетом «растолковывать» будете? — без особой радости, и в то же время без страха в голосе поинтересовался Мазин, прикидывая одновременно, стоит ли прямо сейчас рвануть от этих беспредельщиков, пока они не укокошили его в какой-нибудь рощице? Однако его мысли на корню зарубил все тот же Грач, который, судя по его поведению, был старшим в этой группе.

— Да ты, как я погляжу, мужик не дурак, но сейчас сильно неправ. Зачем, спрашивается, рубить голову курке, что червонные яйки несет? А вот потолковать с тобой все же придется.

— О чем толковать-то? Обо всем вроде бы уже переговорено, — насупился Мазин, невольно обратив внимание на то, что речь Грача отличается своеобразным говорком: «яйки», «курка», да и прочие акцентики.

— Как о чем? — изумился Грач. — Да о том самом, что уже сколько времени прошло после нашего с тобой знакомства, а отдачи от тебя как от козла молока. К тому же про должок твой напомнить треба, причем немалый.

— Что еще за должок?

— Да ты что, действительно ничего не понимаешь или под дурака косишь? — искренне возмутился Грач. — Так я тебе напомню. Твой крестничек, которого ты на свой калган насадил, до сих пор жевать не может, и если бы не водка…

Эти трое явно издевались над ним, и Мазин вдруг почувствовал, как на его скулах забугрились желваки.

— Жевать, говоришь? А ты что же, думаешь, что золотишко на фабрике притырить, а потом протащить его через охраняемый периметр, это… — Его душила ненависть к этому рыжему наглецу с золотой фиксой в пасти, к этим мордоворотам-убийцам, что изготовились для прыжка за его спиной. Мазин едва сдержался, чтобы только не сорваться да не шваркнуть в эту рыжую морду из газового баллончика, который повсюду таскал с собой. Правда, неизвестно зачем.

— Ладно, хватит треньки тренькать! — оборвал его Грач и, сунув правую руку под ветровку, жестко скомандовал: — Все, поехали! Но учти, вздумаешь опять дурить или попробуешь какой-нибудь фортель выкинуть…

Он не договорил, однако и без того было ясно, что именно этот рыжий беспредельщик имел в виду.

Пока добирались через центр города на Обводное шоссе, единственное, о чем спросил Грач, так это о том, жаловался ли Мазин Кудлачу. И предупредил тут же:

— Только лапшу на уши не вешай, мы ведь тоже не пальцем деланные.

— Тогда зачем спрашиваешь? — буркнул Мазин.

— Слухай, — неожиданно рявкнул Грач, — ты отвечай, когда тебя по-людски спрашивают, а вопросы свои себе в жопу засунь.

Мазин молчал, тупо уставившись в ветровое стекло.

— Ладно, хрен с тобой, — снизошел к его гордыне Грач, — и без тебя знаю, что уже мотался к своему пахану, да только вот вопрос… Толковали о чем?

— Да все о том же, о беспределе и беспредельщиках.

— Ты особо-то не хами, — послышался многообещающий голос, — а то ведь этак…

— Что, можете без зубов оставить?

— Могут и без яиц, — пообещал Грач.

Какое-то время ехали молча, пока наконец рыжий снова не завел все тот же разговор:

— И что же твой Кудлач? Допытывался, небось, кто же это осмелился приобуть его средь бела дня?

— Само собой, допытывался, так что пришлось колоться. Я имею в виду тот шрам, что у хозяина дома… Как говаривал когда-то наш кум на зоне, примета слишком приметная, по такой любого человека опознать можно. А если он к тому же еще и чебурек…

Оба мордоворота, что сидели на заднем сиденье, дружно загоготали, однако сам Грач оставался серьезным.

— Ты того, Иван… Я тебе зла не желаю, так что поукоротил бы малость свой язык. Как говаривал когда-то мой командир, зубы целее будут.

Более он не произнес ни слова, если, конечно, не считать обрывисто-приказного «Вылазь!», когда за стеклом машины замелькали домишки городской окраины. Грач перебрался на водительское место, а на голову Мазину натянули все тот же черный, уже знакомый ему плотный капюшон, закрывавший глаза, и пересадили в побитый «Мерседес», который шел следом за ними…

Утром следующего дня Крымову позвонил Кудлач, и едва он отозвался сиплым со сна голосом, как воронцовский пахан обрушил на него давно ожидаемую новость. Люди Жомбы тормознули Мазина и дали ему недельный срок, чтобы он нарыл очередной слиток пробы 999,9.

Крымов делал свои собственные выводы.

Не такой уж он дебил, этот самый Жомба, чтобы без сверхнадежного прикрытия замахиваться на воронцовского смотрящего. А этот беспредельщик не просто замахивается, но уже почти объявил Кудлачу войну, и если у него не снесло крышу после «самосожжения»…

Господи, неужто именно Жомба тот самый поставщик золота, которое было продано возрожденцами полякам? В это трудно было поверить, и в то же время вывод напрашивался сам собой. К тому же это прикрытие из пятерых хохлов, которые под видом строительной бригады обосновались в доме Жомбы…

— Слушай, а сколько весил тот шматок, который Жомба конфисковал у Мазина? — решился спросить Крымов.

— А с чего бы вдруг ты этим заинтересовался?

В хриплом голосе Кудлача появились настороженные нотки, и этого Антон опасался более всего.

— Хотелось бы знать, что за аппетит у твоего дружбана.

Повисла пауза, и наконец:

— Считай, что почти килограмм хапнул, а если точнее… — Из груди Кудлача вырвался тяжелый вздох, и он все так же хрипло уточнил: — Короче, девятьсот двадцать грамм.

— М-да, — невольно вырвалось у Крымова, — если перевести их в валюту… Пожалуй, ты прав, Михал Сергеич, Жомбу надо кончать, причем как можно быстрее, но прежде необходимо вскрыть его крышу, иначе вместо нынешнего Жомбы в городе объявится другой.

— Это что же, как в той сказке про Змея-Горыныча?

— Так точно, как в той самой сказке, когда вместо одной отрубленной головы вырастает три. Короче, будем думать.

«Секретно. Центр. Панкову.

На ваш запрос о вероятности воронцовского источника слитка весом 920 грамм получено неопровержимое доказательство. В связи с этим прошу санкционировать оперативную разработку Асада Даутова, кличка Жомба. Можно предполагать, что какое-то время, возможно, последние два года он жил и лечился на Украине. Не исключено, что во Львове или Львовской области. В случае дополнительной информации по Даутову прошу срочно информировать.

Крымов».

Жомба нервничал.

Прекрасно понимая, что ему наперед проплачено не за его прошлые заслуги, а чтобы он зачистил золотоносное воронцовское поле от разжиревших на его кормах шакалах, и осознавая также, что вскоре с него потребуют соответствующий отчет, он вытащил на разговор Грача, устроив ему едва ли не допрос с пристрастием. Однако этот рыжий хохол, в прошлом капитан милиции, уже в свою очередь показал зубы, и весь разговор свелся к Ивану Мазину, в расчете на которого Жомба надеялся исполнить свою последнюю партию с воронцовским смотрящим. Все вроде бы было разыграно по нотам, только вот вместо ожидаемого эффекта, то есть той вспышки ярости, на которую был способен Кудлач, и предполагаемых ответных действий со стороны воронцовской братвы смотрящего воцарились полнейшая тишь да благодать, будто и не было никакого Ивана Мазина со слитком высокопробного золота в кармане.

В какой-то момент он засомневался даже, признал ли Кудлач в нем человека, который облегчил его кошелек не на одну тысячу баксов, однако тут же отбросил все сомнения. Огромный шрам, оставшийся на его лице после памятной стычки с воронцовским паханом, нельзя было спутать еще с чем-нибудь, да сам Даутов не очень-то скрывал свое «воскрешение» из мертвых. На рынке, где можно было в любой час дня и ночи побаловаться дурью, уже был запущен слушок о возвращении Жомбы.

Да, все вроде бы было продумано правильно, однако этот хитрожопый урка с рожей мясника почему-то отказался нырять в поставленную для него ловушку, а это было чревато серьезными последствиями уже для него самого, Асада Даутова. В конце концов могли устать ждать не только его нынешние хозяева, на которых он подписался работать и которые требовали едва ли не ежедневного отчета за каждый израсходованный доллар, но и те силы в самом Воронцово, что согласились подыграть ему, когда по-настоящему проявится Кудлач и для его полной ликвидации потребуются решительные действия жирующих на черном золоте силовиков.

Как говорят на Востоке, застоявшийся конь может и своего хозяина копытом лягнуть.

Думая обо всем этом и откровенно психуя, Жомба уже начинал подозревать самого Грача в двойной игре, и как только тот появился в доме, тут же вызвал его на разговор.

— Слушай, Грач, — процедил Жомба, наливаясь злобой к бригадиру хохлов, которого он самолично с великим удовольствием повесил бы в саду, — а ты, случаем, лапшу на уши мне не вешал, когда за Длинного Ивана ответ держал?

— Какую еще лапшу? — растерялся Грач.

— А ту самую, когда ты должен был отвезти его домой и проследить, побежит ли он жаловаться Кудлачу!

— Это ты про Мазина?

— Ну!

— Так я не врубаюсь что-то, о чем ты?

— Ты мне дурь не гони! — сорвался на истеричный крик Жомба. — Не гони! Ты мне сказал, что тем же утром Иван побежал к Кудлачу, а на самом деле…

— Так оно так и было, — едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на ответный крик, как-то очень уж тихо произнес Грач. — А в чем, собственно, проблема?

— Проблема, спрашиваешь, в чем? — начиная понимать, что Грача на горло не возьмешь, Жомба тоже попытался сдержать рвущуюся из него ярость, но его состояние выдавал все тот же рваный шрам, превратившийся в багрово-красный. — А та проблема, что Кудлач даже рылом своим не повел на потерю слитка! А такое не прощается. Я слишком хорошо знаю этого шакала. Понимаешь? Не может такого быть! А если ты и в это врубиться не можешь, тогда…

— И что тогда? — сжал кулаки Грач. — Своих козоебов на меня натравишь? Так советую воздержаться малость. Подниму всех хохлов в округе! К тому же не забывай, кто тебя в Воронцово вернул и кто прикрывать будет в случае чего.

Сообразив, что хватил лишку, Жомба попытался было вставить что-нибудь успокаивающее, мол, Грач ему что брат родной и он его просто неправильно понял, но того уже трудно было остановить.

— Теперь что касается моих мозгов, — наседал Грач. — Когда ты в своем ауле еще коз пас, я уже в ментовской школе учился и таких орлов, как ты и твои подельнички, только так делал.

— Ладно, все, успокоились, — с трудом изобразив на изуродованном лице нечто отдаленно похожее на миролюбивую улыбку, произнес Жомба.

Однако Грач слишком долго сносил его понукания, и его понесло всерьез:

— Не-е-ет, не успокоились! Хоть я и подписался как бы на тебя работать, но ты меня в хомут не запрягал, и волом бессловесным я у тебя не буду. Кишка тонка, и не по чину власть на себя берешь. А посему смотри, чтобы облом полный не получить. — Он замолчал было, широко раздувая ноздри, но не выдержал и как-то очень тихо просипел: — И еще одно запомни! Я тебе не Грач, хоть бог и наделил меня такой фамилией, а Анатолий Иванович. И если не хочешь, чтобы я тебя в присутствии твоих же нукеров Жомбой кликал, хотя на большее ты не тянешь, то будь любезен и со мной говорить по чину. Запомнишь, надеюсь?

Бросая в ненавистное лицо эти слова, Грач даже не подозревал, какого врага он себе нажил. До боли стиснув зубы, Жомба едва сдерживал себя, чтобы не размозжить табуреткой голову этой рыжей твари, которая осмелилась унизить его.

— Хорошо, хорошо… успокойся. Анатолий — значит, Анатолий. Не принимай мои слова за обиду. Чего между своими людьми не случается. Поговорим, шашлык-машлык кушать будем, вино-водку пить. Но с Кудлачом надо что-то делать, не могу же я с ним шашлык-машлык-то.

— Это уж точно, не можешь, — согласился с ним Грач, которому эта ссора тоже была ни к чему.

— Вот, — тут же подхватил Жомба, — и если Длинный Иван, которого мы взяли на золотишке…

Однако Грач не дал ему договорить:

— То, что Мазин нырнул в то утро к твоему корешу, — не удержался, чтобы не поддеть Жомбу Грач, — в этом можешь не сомневаться, и то, что они толковали о чем-то довольно долго — в этом тоже можешь не сомневаться, а вот тот факт, что воронцовский пахан до сих пор никак не проявился…

Он почесал затылок и вопросительно покосился на Жомбу:

— А если предположить, что Иван не рассказал о случившемся своему хозяину?

Все еще не до конца успокоившийся, Жомба тупо уставился на Грача:

— Как это?

Тот презрительно хмыкнул, словно сказать хотел: «Ну так что, хозяин гребаный, у кого все-таки из нас двоих проблемы с мозгами?», — однако вслух произнес:

— Спрашиваешь, как это? Да очень просто. Мазин, само собой, пожаловался Кудлачу, что его обули с тем слитком, а кто — об этом мог и умолчать.

— Зачем? Почему умолчать?

— А чтобы на свою задницу лишних врагов не наживать. Русский мужик — он хитрован большой, тем более такой золотоноша, как Длинный Иван. И он десять раз отмерит, прежде чем отрежет. Иначе давно бы нары на киче грел или землю своими мослами удобрял.

О подобном варианте Жомба даже подумать не мог и поэтому у него почти вырвалось растерянное:

— И что же делать?

— А ничего лишнего, повторим пройденное, но уже более жестко. И на этот раз Мазин вынужден будет упасть в ноженьки Кудлачу.

Оценив предложение Грача, Жомба утвердительно кивнул головой, и, казалось, даже шрам разгладился на лице; как бы то ни было, но у этого рыжего хохла мозги работали в нужном направлении.

Когда Грач ушел, Жомба, уже не скрывая своих эмоций, яростно выругался и крикнул в сторону кухни, где постоянно находился один из его телохранителей, чтобы ему сделали хорошего чая. После возвращения на воронцовскую землю он уже не появлялся в городе без верных ему парней из родного аула, которых по мере надобности представлял своими племянниками. В ожидании, когда будет готов чай, Жомба невольно потрогал бугристый рубец на лице, который протянулся от раздробленной скулы до верхней губы, из-за чего она как бы вздернулась вверх, обнажив зубы, и глухо застонал, раскачиваясь на стуле, словно огромный маятник.

Не так уж все хорошо складывалось, как хотелось бы, хотя на золотой фабрике уже начинал сочиться подвластный ему ручеек из высокопробного золота. Однако, чтобы он зажурчал на полную мощность, надо было срочно зачищать воронцовское поле, а именно этим он пока что и не мог похвастаться. Единственное, что действительно удалось сделать, так это перетянуть на свою сторону Гришку Цухло с его отморозками да восстановить частично былые связи в местной прокуратуре и в ментовской конторе. Что же касается Кудлача, на которого пахал основной контингент профессиональных золотонош…

Жомба не понимал, чего выжидает этот воронцовский волк, почему не шлет ответку своему старому врагу, и его бездействие, граничащее с откровенной трусостью, он мог объяснить только тем, что Кудлач не желает особо светиться, пока на золотой фабрике торчит важняк Следственного комитета России. Впрочем, рассуждал Жомба, мог сработать еще один фактор.

Будучи смотрящим, хитрый как лиса и осторожный как матерый волк, Кудлач не желает открытой войны на воронцовской земле и продумывает сейчас какой-нибудь план, чтобы расправиться с врагом одним ударом. Возможно, даже чужими руками. Да руками тех же москвичей.

Злобно усмехнувшись, отчего рваный рубец на щеке вновь налился багровой кровью, Жомба с силой ударил кулаком по столу, словно точку поставил. Теперь он знал, что надо делать. Но главное сейчас — сработать на опережение.

Оперативное совещание затягивалось, и на то была причина. По итогам судебно-медицинской экспертизы, которая была проведена в областной криминалистической лаборатории в связи с постановлением об эксгумации Жукова, бывшего начальника аффинажного цеха завода цветных металлов, докладывал прокурор-криминалист, и то, что им было сказано на основании протокола о вскрытии, произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Судебно-химическое исследование показало, что в крови Жукова были обнаружены следы препарата, который мог вызвать при определенных условиях остановку сердца. А «определенными условиями» оказался морфий, также введенный в кровь загрипповавшего на тот момент Жукова.

Закончив доклад и положив на стол страницы протокола, прокурор-криминалист покосился на Ярового, мол, я все сказал, что требовалось, и в кабинете наступила едва ли не могильная тишина.

— Может, кто-нибудь желает высказаться по этому поводу? — негромко, словно он боялся расплескать нечаянно эту тишину, произнес Яровой.

— Этого не может быть!

Собравшиеся повернулись к воронцовскому прокурору, лицо которого, и без того красное, приобрело едва ли не багровый оттенок.

— Как это не может быть?! — возмутился прокурор-криминалист.

— А вот так! — осадил его Марченко, и теперь уже побагровело не только его лицо, но и шея, и уши. — Этого не может быть потому… потому, что это чушь!

И он с силой хлопнул ладонью по столу.

— Послушайте! — взвился с места криминалист. — Мы что, в детский сад здесь играем? Все акты и протоколы подписаны специалистами в области судебной медицины! А вы, Тимофей Петрович, простите за грубость, ваньку валять начинаете.

— Я не позволю!.. — повысил голос Марченко, и Яровому показалось, что еще минута — и воронцовского прокурора хватит удар.

— Все, товарищи, успокоились! — слегка повысив голос, произнес московский следователь.

И его тут же поддержал начальник Воронцовского ОВД:

— Товарищи, действительно, успокоились, и без того жизнь нервная. А что касается сомнений Тимофея Петровича, так ведь докладчик просто не понял его.

— Это как же так?

— Да очень просто, — пожал плечами Цыбин. — Тимофей Петрович хотел сказать, что произошла какая-то ошибка, возможно, вполне допустимая.

— Вы что, за дурака меня держите? — приподнялся со стула прокурор-криминалист. — Какая к черту ошибка, если…

Он затряс было листами протокола, однако Цыбин тут же осадил его гнев:

— Простите, но полностью доверяем нашим криминалистам и судебным медикам, тем более столь высокого ранга. Но почему бы нам не допустить в таком случае, что Жуков действительно баловался порой наркотиками, к примеру, тем же морфием, а врач не знал этого и прописал ему этот проклятый препарат?

— Чушь! — напомнил о себе Рыбников.

— Слушайте, подполковник, — крутанулся в его сторону Цыбин, — не кажется ли вам…

— Что? — побелел лицом Рыбников. — Желаете спросить, не жмут ли мне погоны? Так вот, могу вас заверить, не жмут. Теперь относительно наркоты, которую, по версии полковника Цыбина, мог принимать Жуков. — Сейчас уже он обращался непосредственно к Яровому: — Я хорошо знал Жукова, причем не один год, и могу вас заверить официально: он ни-ко-гда не принимал наркотики и довольно резко относился к тем, кто был замечен в подобном.

— А вы не допускаете столь крамольной мысли, — с нарастающим раздражением в голосе произнес Марченко, — что ваш дружок Жуков, мастер спорта по биатлону, пытаясь держать себя в хорошей спортивной форме, пользовался сильнодействующими препаратами или теми же анаболиками? И, видимо, не знал возможных последствий рекомендованного ему лекарства.

— Господи! — схватился за голову Рыбников. — Неужто можно нести подобную ересь? И ради чего, спрашивается? Ведь вы хорошо знали Жукова, так хоть бы памяти его постеснялись!

Было слышно, как кто-то из присутствующих то ли хмыкнул, то ли хихикнул при слове «постеснялись», и Яровой, призывая прекратить этот спор, перерастающий в перебранку, с силой ударил ладонью по столу:

— Все, товарищи, высказались! Теперь послушайте меня. В первую очередь необходимо допросить лечащего врача, неизвестно на каком основании выписавшего ему вышеуказанный препарат от сердца, тогда как Жуков всего лишь грипповал, а также допросить медсестру, которая делала ему эти уколы. Теперь дальше. Как это ни прискорбно, но придется еще раз допросить вдову, и это, я думаю, сподручней всего возложить на вас, Феликс Ефимович. К тому же необходимо форсировать расследование по факту убийства Лютого, то бишь Серова.

— А что, уже доказано, что этого зэка именно убили? — вновь послышался раздраженный голос Марченко. — Насколько мне известно, он сам сгорел из-за той же дури, что и наш добропорядочный Жуков.

Яровой вздохнул и откинулся на спинку стула. Он понимал и в то же время не понимал откровенную раздраженность прокурора, когда вдруг стали всплывать факты, противоречащие выводам подчиненных Марченко. Подумал было, что сейчас самое время посадить окончательно зарвавшегося господина прокурора на место, но вместо этого довольно спокойно произнес:

— Считайте, что уже доказано, Тимофей Петрович. По крайней мере, все та же экспертиза установила, что ссадина на затылке Серова — это результат удара тем самым колом, которым были приперты ворота гаража. Даже представить трудно, как он сам себя огрел колом по затылку, затем подпер ворота и, каким-то чудом проникнув в гараж, устроил нечто такое, что сгорел заживо.

— Хорошо, допустим, я соглашусь с вашим заключением, — вынужден был проглотить пилюлю Ярового Марченко. — Но какое отношение имеют чисто внутренние разборки воронцовских наркоманов к заводу цветных металлов?

— Так вы же сами и ответили на свой вопрос, — усмехнулся Яровой. — Именно потому, что это внутренние разборки, внутренние, — повысив голос, уточнил он. — И если учесть тот факт, что Серов имел свой процент от того золота, которое уходит с завода, то вы, возможно, поймете мою заинтересованность в расследовании этого убийства.

По тому, с какой откровенной ненавистью во взгляде покосился на него Марченко, Яровой понял, что не надо было давать волю своим чувствам, и это слово — «возможно» — могло бы обидеть любого из присутствующих на совещании силовиков, однако сказанного уже было не воротить. И еще он подумал о том, действительно ли у воронцовского прокурора настолько зашорены глаза и он не видит того, что творится в его городе? Или все-таки завяз с черным золотом настолько глубоко, что иного пути, как мешать следствию, у него уже нет? Правда, о втором варианте даже думать не хотелось. Все это грозило вылиться в более чем серьезные последствия с определенными выводами, но и зарываться головой в песок, подобно страусу, было нельзя.

В этот вечер Яровой вернулся в гостиницу позже обычного. Хотел было пойти в ресторан, чтобы поужинать, но на это уже не было сил, и он, по привычке включив телевизор, заварил чай покрепче и тяжело опустился в скрипнувшее под ним кресло. Результаты расследования Рыбникова давали пищу для размышлений, но уже и без того было ясно, что идет планомерный захват Воронцовского завода, этого гиганта отечественной цветной металлургии, причем захват идет сразу по двум направлениям, как бы подстраховывая и дополняя друг друга. Изнутри, то есть непосредственно в цехах завода, что, видимо, контролировалось весьма влиятельными людьми в Москве, а также с зачисткой воронцовского криминального поля, в результате чего львиная часть похищенного золота будет уходить на Украину. И если со вторым вопросом все было более-менее ясно и даже просматривались основные исполнители этой зачистки, то проработка первого вопроса оставляла желать лучшего. Круг заводчан, имевших доступ ко всей технологической цепочке по очистке и обогащению золота, был весьма обширный, и Яровому предстояло определиться, кого следует «пощупать за вымя» в первую очередь. Впрочем, относительно Руслана Асланова, новоиспеченного начальника аффинажного цеха, и он, и Крымов уже определились и даже сделали запрос в Москву, причем сразу по трем ведомствам. Им важно было знать не только что же это за специалист такой Руслан Асланов, но также и то, кто конкретно продвигал его по министерским каналам. Все это требовало спокойного осмысления и накопления оперативного материала, но именно на это практически не оставалось времени — Ярового срочно вызывали в столицу, причем вместе с Крымовым. Как было сказано, для координации дальнейших действий.

Сказывалась усталость прошедшего дня, и Яровой, отхлебнув глоток горячего чая, без сил откинулся на мягкую спинку кресла. Надо было сосредоточиться, чтобы подготовиться к докладу, однако мысли наезжали одна на другую, и он, вспомнив, что за целый день у него не было во рту даже крошки хлеба, долго рассматривал содержимое холодильника, пока не достал из его нутра холодное мясо, тарелочку квашеной капусты с тертой морковью и баночку со сметаной. Почесал пятерней затылок и, отчаянно крякнув, извлек на свет божий уже початую бутылку водки…

Как говорится, утро вечера мудренее.

Не очень-то спалось в эту ночь и Крымову, хотя рядышком уже посапывала носом пышнотелая Клара, а часы показывали двадцать минут четвертого. Он покосился на полную, отливающую нежной белизной грудь, и вздохнул обреченно. Центр ждал его с объективным анализом оперативной обстановки, которая сложилась вокруг золотой фабрики, а также надо было представить полную выкладку по тем воронцовским «старателям» высшего ранга, что крышевали заводских золотонош и не щадя живота своего окучивали завод цветных металлов.

Осторожно, чтобы не разбудить Клару, Крымов спустился с кровати и, прихватив с журнального столика бутылку с остатками коньяка, прошлепал босыми ногами в ванную. Отхлебнув из горлышка, какое-то время раздумывал, стоит ли для начала побриться или все-таки принять душ, остановился на втором. Во-первых, душ напрочь снимет остаточные явления бурно проведенного вечера и доброй половины ночи, а во-вторых, что, пожалуй, самое главное, под секущими струями горячей воды, которыми он массировал по утрам сначала шею, потом затылочную часть, окончательно просыпался мозг и после чашечки кофе или крепко заваренного чая требовал работы. А подумать было о чем, и в первую очередь — относительно Дутого. Той информации, которую удалось накопать за это время, явно не хватало, чтобы на ее основе делать окончательные выводы, и все-таки…

Стоя под душем, Крымов почувствовал, что снова оживает и уже способен не только нежиться в постели с аппетитной буфетчицей, но и работать головой. Он заставил себя сконцентрироваться на Дутом.

Итак, Егор Блинков, погоняло — Дутый. В свое время был осужден по двум статьям УК — шантаж и вымогательство, приговорен к пяти годам лишения свободы, которые отбывал в той же колонии, что и Кудлач.

Раскручивая прошлое Блинкова, удалось выяснить, что он, еще будучи на зоне, был бит сотоварищами по отряду за крысятничество, поимел даже «последнее китайское предупреждение». Спас его от окончательной расправы капитан Сбитнев, который на тот момент занимал должность замполита колонии и был командирован областным руководством на строительство Воронцовского завода цветных металлов.

Теперь что касается кликухи — Дутый.

Получил он ее за свою природную черту — всегда и во всем выскакивать вперед, чтобы выставить себя всезнающим авторитетом, хотя за всем этим ровным счетом ничего не стояло. Короче говоря, Дутый. Пустозвон. К таким на Руси, а тем более «в местах, не столь отдаленных», всегда относились с откровенным презрением, порой даже побивали крепенько, и они уже ни на что рассчитывать не могли.

Не могли. А вот воронцовский Дутый каким-то чудом смог пробиться даже в коноводы, и это при всем том, что он едва не был опущен на зоне за крысятничество. Парадокс? Да еще какой. Однако факт оставался фактом — Егор Блинков занимал далеко не последнее место на иерархической лестнице воронцовского криминалитета, и с этим нельзя было не считаться.

Раскручивая Дутого, Крымов уже не сомневался, что его кто-то патронировал, причем весьма весомый человек в регионе. Антон подумывал даже, что этим «куратором» может быть сам Кудлач, но тут же отбросил подобный вариант — уж слишком разными они были людьми, чтобы смотрящий опустился до уровня крысятника. Но если не сам Кудлач, к которому Дутый стоял ближе всего, тогда кто же еще? Кто?

И еще один вопрос, на который пока что не было ответа.

Куда, по каким каналам уходит золото с завода? Около полутонны в год! Рудного и очищенного золота. Сумасшедшая цифра. И те два слитка, которые удалось зацепить во Львове, — всего лишь ничтожная толика того, что уходит через заводские прорехи.

Теперь уже не оставалось сомнений, что Цухло и Дутый, заживо сожженный Лютый и даже сам Кудлач — это всего лишь верхушка айсберга. А основная, невидимая для глаз часть — скрывается под толщей мутной воды, в которую даже заглянуть страшно, и чтобы высветить ее…

Сделать это можно было только через Кудлача, который, как догадывался Крымов, оставался воронцовским смотрящим не только потому, что был хитер, жесток и сметлив, но еще и потому, что умел молчать и как бы прикрывал собой главных пожирателей черного золота. И получалось, что Кудлача придется охаживать и беречь как зеницу ока до тех пор, пока не будет доведена до логического конца оперативная разработка не только по Жомбе, но и по всему воронцовскому криминалитету.

Анализируя столь срочный вызов в Москву, а также тот факт, что одновременно с ним вызывается и Яровой, Крымов уже догадывался, о чем конкретно может пойти речь на «большом ковре». После того, как было получено подтверждение о причастности Жомбы и его боевиков к «Возрождению», кое у кого из руководства ФСБ уже зачесались руки по скороспелым арестам предполагаемых «возрожденцев», окопавшихся в России.

Господи, сколько оперативных разработок было загублено только потому, что кто-то «наверху» спешил с очередным победным рапортом в Кремль, после чего тут же отдавались команды на зачистку, и… А дальше полный облом — в лучшем случае на нарах оказывались только второстепенные исполнители.

Подумав о том, что подобный «финиш» может ожидать и воронцовскую разработку, у Крымова окончательно пропала сонливость, и он уже без особого энтузиазма выбрался из-под душа. Чтобы окончательно прочистить мозги, сделал еще пару глотков из коньячной бутылки. Как бы там ни было, но в этот день надо было встретиться с Кудлачом, чтобы оповестить его об отъезде в Москву. Воронцовский смотрящий ждал от него более решительных действий, и этот отъезд Седого в столицу заставит его поверить в то, что в первопрестольной уже формируется бригада боевиков, которые свернут шею Жомбе и его пристяжным.

Возвращаясь из Москвы в Воронцово, Яровой размышлял о том, кому он так сильно наступил на хвост в городе и на заводе. Как только он переступил порог Следственного комитета, его сразу же вызвал к себе особист и, выложив на стол с десяток впечатляющих фотографий, а также диск с записью, после которой можно было сразу лишать Ярового всех его регалий и полномочий, произнес сухим бесцветным голосом:

— Что можешь сказать по этому поводу?

Геннадий Михайлович не спешил с ответом. У него уже давно не складывались отношения с этим человеком, и он, еще раз просмотрев фотографии, на которых были запечатлены толпы воронцовских горожан с обличающими плакатами в руках, только пожал плечами. Масла в огонь подлила и вдова Жукова, на записи рыдающим голосом обличающая московского следователя во всех смертных грехах, включая и «осквернение доброй памяти умершего мужа». Налицо превышение служебных полномочий. Несчастная женщина умоляла руководство Следственного комитета призвать «этого алкоголика, в сердце которого не осталось ничего человеческого», к ответу, чтобы тем самым «прекратить дальнейшее издевательство над светлой памятью отца двух осиротевших детей и мужа».

В этой же пачке было три фотографии, на которых был запечатлен Яровой, покупающий в магазине водку.

— Ну же, я жду! — уже более требовательно напомнил о себе хозяин кабинета.

Яровой молчал. Когда он ехал в Москву, он готовился к профессиональному разговору относительно хода расследования по золотой фабрике, а тут вдруг такая встреча. Поэтому и не мог отделаться от того чувства неприязни, которую вызывал в нем этот человек.

— Что я могу сказать в свое оправдание? — снова пожал плечами Яровой. — Только то, что я не беру взяток и даже водку покупаю на свои кровные.

— Вы что, за идиота меня держите? — взорвался хозяин кабинета, не выдержав спокойно-уравновешенного тона следователя. — Я спрашиваю, что можете сказать в свое оправдание?!

— А кто вам сказал, что я собираюсь оправдываться? — поинтересовался Яровой. — Организаторы всех этих митингов и демонстраций с переодеванием, а также этой бандерольки с плачем вдовы Жукова, пытаются всеми правдами и неправдами отстранить меня от уголовного дела по факту массовых хищений золота на Воронцовском заводе цветных металлов, и это лишний раз подтверждает, что те версии, которые были запущены в оперативные разработки, наиболее перспективны и выбраны правильно. Мне что, именно в этом оправдываться?

Против этого трудно было что-либо возразить, и Яровой уже не мог сдерживать себя:

— Но если вас лично, — он сделал смысловой нажим на слове «лично», — не устраивают те факты по ходу расследования, которые уже были выявлены мною на заводе цветных металлов… что ж, я буду вынужден писать рапорт на имя Бастрыкина.

При этих словах на лице хозяина кабинета проступили красные пятна, он бросил полный ненависти взгляд на следователя и, видимо, уже не в силах сдерживать себя, почти выплеснул в лицо Ярового:

— Можете идти, но учтите — этот разговор у нас не последний.

— Я тоже так думаю, — согласился с ним Яровой, — и я непременно доложу о нем руководству комитета.

И теперь Яровой заклинился на вопросе, который не давал ему покоя.

Кто?! Кто стоит за всем этим?

В том, что к попытке его дискредитации как столичного важняка приложил руку кто-то из именитых граждан золотого города, располагающих возможностями «негласного отслеживания объекта» и оперативной съемки, Геннадий Михайлович даже не сомневался, да вот знать бы только кто. Он грешил на воронцовского прокурора, который больше всех в городе противился эксгумации Жукова, однако его уверенность пошатнулась сразу же, как только он перешагнул порог кабинета Марченко. За годы следственной работы Яровой стал неплохим физиогномистом-психологом, и то, что он прочитал на круглом лице хозяина кабинета, изрядно порыхлевшего в свои сорок восемь лет, никак не укладывалось в то внутреннее состояние, которое он должен был испытывать, увидев своего могильщика. Если, конечно, именно прокурор являлся автором или активным исполнителем неудавшейся акции с жалобой на действия Ярового.

Если Марченко был посвящен в тайну отправленной в Москву бандерольки с плачем вдовы Жукова, то должен был бы знать, что может за этим последовать, однако был неприятно удивлен столь неожиданным отбытием Ярового в Москву, тогда как в городе и на золотой фабрике уже был запущен каток оперативно-следственных мероприятий, и именно ему пришлось примерять на себя робу руководителя.

— Выходит, маловата кольчужка? — хмыкнул Яровой, когда явно обрадованный его возвращением Марченко высказал ему свое «фэ» относительно возложенных на него обязанностей.

— Пожалуй, коротковата малость, — согласился с ним Тимофей Петрович, попросив секретаршу сделать кофе. — Мы тут, грешным делом, подумали даже, что в столице нашей матушке-Москве опять воронцовское золотишко засветилось. И без того весь завод колотун бьет.

— Так уж и весь? — подыграл ему Яровой, как бы пропустив мимо ушей небрежно брошенное Марченко «наше золотишко». В том, что прокурор кормился от золотой фабрики, никаких сомнений не было, но столь агрессивное противостояние следователю по особо важным делам Следственного комитета России, какое он прочувствовал на своей собственной шкуре, это уже нечто иное.

— Ну, не весь, конечно, однако разговоры разные ходят.

— И о чем же судачат?

— В общем-то, кто о чем, но более всего о смерти Жукова.

— Убийства Жукова! — уточнил Яровой.

— Да, пожалуй, что так, убийства. Народ гадает, кому это понадобилось брать такой грех на душу, но главное — зачем.

— А что медсестра? Та, которая ему уколы делала.

— Как сквозь землю провалилась. — Марченко замолчал было, но не выдержал и, уже не скрывая своей злости, произнес: — Теперь уже и в городе слухи поползли, что на заводе, мол, окопалась группа отравителей, задача которых — всех воронцовских на погост вынести.

«И они не так уж далеки от истины», — вынужден был отметить Яровой, однако вслух спросил:

— Зачем это… всех на погост?

— Да я поначалу тоже не понял, но потом мне пояснили, что к чему. Заводчане боятся, что на их места пришлые варяги позарились, вот и… В общем, чешут языками, кому как вздумается, да только панику сеют и тень на плетень наводят.

Яровой вынужден был промолчать на этот выпад прокурора. Судя по той информации, которая шла по линии ФСБ, именно «пришлые варяги» пытаются занять все ключевые посты на золотой фабрике. И убийство начальника аффинажного цеха — всего лишь первая ласточка в той масштабной операции, которую затеяли на воронцовской земле эмиссары «Возрождения». А эти радикалы шутить не привыкли.

— Плакатов и митингов за эти дни не было? — поинтересовался Яровой.

— Успокоились, слава богу. Сейчас этих «активистов», видать, другие проблемы гложут.

Яровой только хмыкнул на это. Организаторы протестной демонстрации, похоже, уже знали о том, что в Москве ему устроили «показательную выволочку», и были уверены, что важняку предстоит скорая отставка, поэтому посчитали излишним светиться лишний раз с плакатами. Хотя практически никто не знал о его отъезде в Москву.

Означать это могло одно. Все действия следственно-оперативной группы, которая работала по черному золоту, просвечивались как на рентгене, причем особый пригляд велся именно за ним. И как только Геннадий Михайлович забуривался в опасную для «возрожденцев» зону, тут же следовала команда «Фас!».

— Ну и хорошо, — свернул разговор Яровой и, поблагодарив Марченко за кофе, поднялся с кресла. Надо было срочно переговорить с Рыбниковым, опера которого уже раскручивали дело по Ольге Сивковой.

Ничего подобного в городе не случалось со дня его основания, хотя в треклятые девяностые годы воронцовцы пережили не менее дюжины бандитских разборок, когда всю Россию лихорадило от беспредела, а золотая фабрика со дня выплавки первого золотого слитка пробы 999,9 была и оставалась одним из самых лакомых кусков государственного пирога, ради которого можно было и здоровьем своим рискнуть. В третьем часу ночи в кафе «Ласточка», на всю ночь арендованное колхозом Дутого, ворвались пять мордоворотов в камуфляжной форме, тут же врезавших из пяти волын по столу (за которым по случаю своего сорокапятилетия принимал поздравления сам Дутый) и попутно вырубивших ступерами пьяных боевиков, сунувшихся было защищать своего коновода[10]. После чего нападавшие тут же скрылись на двух иномарках с замазанными номерами.

На все про все ушло не более двух-трех минут. Сам же Дутый остался жив только потому, что родился, видимо, не только в рубашке, но также в штанах и в исподнем белье. В тот момент, когда «маски-шоу» расстреливали его стол, он перебрался за дальний столик, где в его честь также возносились тосты.

Когда помещение кафе заполнили стражи порядка, «Ласточка» захлебнулась в дикой женской истерике и не менее страшном лагерном мате, который рвался из глоток воронцовских братков, приглашенных Дутым на праздник души и тела. Сам же виновник этой бойни — никто уже не сомневался, кому конкретно предназначалась прицельная стрельба по столику, на котором плавали в луже шампанского, коньяка и водки остатки букета из красных роз, — все еще не мог выйти из состояния шока и только икал утробно, не в силах справиться с нервным тиком.

Десяток раненых, опрокинутые столы и лужи крови, тошнотный запах которой перебивал даже запахи местной кухни.

Прибывший на место побоища Рыбников разрешил покинуть «Ласточку» только раненым. Опрос свидетелей ничего не дал. Бандиты, ворвавшиеся в кафе, были в черных масках, никто никаких имен не называл, а на одном только мате, при помощи которого они клали мордами в пол кричащих барышень, даже словесные портреты невозможно было выстроить. Единственное, в чем не сомневались воронцовские опера, так это в том, что кровавая бойня в центре города была не спонтанной, а хорошо спланированной акцией по уничтожению дутовского колхоза. И только явная нервозность исполнителей этой акции помешала им довести дело до логического конца. Можно сказать, что Егор Блинков родился в ту ночь вторично.

О покушении на жизнь Дутого Кудлач узнал этой же ночью — позвонил свой человечек из Воронцовского ОВД — и уже до самого утра не мог сомкнуть глаз. Видимо, еще и возраст сказывался. Всего лишь пять лет назад он без особого напряга разводил не только кровавые стрелки, но и самолично ломал шеи особо строптивым беспредельщикам да тем, кто не желал жить по закону, вроде того же Жомбы, а теперь… И водки вроде бы стакан пропустил, и валерьяны рюмаху накапал, а сердечко как начало пошаливать ночью, так и колошматило до самого утра. Правда, малость успокоилось, когда стала рассасываться серая рассветная мгла и за окном забрезжила розовая зорька. Голова раскалывалась от многочисленных «если», однако он точно знал — ночной расстрел в «Ласточке» имел к нему, Михаилу Кленову, самое непосредственное отношение и был вторым звонком перед отправкой на тот свет. Первый звонок — страшное по своей жестокости убийство Лютого, о котором все еще продолжали шептаться в городе.

Боялся ли он за свою жизнь? Вряд ли. За те годы, что провел на зоне и завоевывал авторитет среди славянского крыла многонациональной братвы, одновременно продвигаясь по иерархической лестнице вора-законника, он столько раз ощущал на своей шее прикосновение остро заточенной косы, которую держала в руках костлявая подруга зэка, и столько раз чувствовал на себе ее могильное дыхание, что уже давным-давно перестал чего-либо бояться.

Правда, когда взвалил на себя бремя воронцовского смотрящего, страшился, что не выдюжит ответственности и что после того, как на крышку его гроба упадут комья земли, править балом начнет беспредельщик Цухло или кто-нибудь еще похлеще, хотя бы тот же Жомба. Догадывался, сколько крови прольется и в чьи руки поплывет черное золото, до которого он, будучи смотрящим, не допускал не только особо жадных земляков, но и залетных «старателей». К тому же от черного золота шел вполне приличный процент в общак, и случись вдруг серьезный прокол с его стороны, то этого ему не простил бы общероссийский сходняк. Понимал, поздно будет махать кулаками, когда вызовут на толковище и выборный предъявит обвинение в преступном бездействии и в не менее преступной несостоятельности. В итоге… на ножи, конечно, не поставят, однако позора можно нахлебаться выше крыши.

Это с одной стороны, а с другой…

Он абсолютно точно знал, что в городе уже кем-то прикормлены весьма влиятельные человечки, что им уже дана отмашка на команду «Фас!» и они ждут не дождутся того самого момента, когда он, князь и авторитетный вор Михаил Кленов, поскользнется на какой-нибудь ничтожной сопле, и тогда… Знал он и то, что для него уже заготовлены спецбраслеты, погост, областная дача и вроде бы даже заключение местного лепилы, где будет сказано, что Михаил Сергеевич Кленов получил путевку из-за остановки вконец изношенного сердца[11].

Вот и думай теперь, как поумнее сыграть на четыре звездочки, если против тебя сидит мазевый катала и колода вся из крапленых карт[12].

Когда толкался ночью по дому и доставал из холодильника водку, в дверном проеме нарисовалась взлохмаченная голова Малыша:

— Может, надо чего, Михал Сергеич? — озабоченно прогудел он, с укоризной покосившись при этом на початую бутылку, что красовалась на столе.

Кудлач недовольно хрюкнул. Хоть и привык на зоне к тому, что его обслуживали литерки и гарсоны, яшки со шнурками и прочие шестерки[13], однако та чисто человеческая забота, казавшаяся порой едва ли не сыновьей, которой окружил его Малыш, поимевший столь умилительное погоняло из-за своего роста и богатырского телосложения, иной раз даже раздражала Кудлача, и он рычал на парня. На этот раз сдержался и только отрицательно качнул головой:

— Все путем, ступай.

Малыш вновь покосился на водку, которую не очень-то жаловал, предпочитая сосать отечественное пиво, и все-таки счел за нужное спросить:

— Может, мясца на сковородку бросить? А то ночью да на пустое брюхо…

— Я же тебе сказал: нет. Ступай!

Когда Малыш скрылся в дальней комнате, Кудлач плеснул в стакан еще немного водки, после чего прошел на кухню, достал из резного буфета пачку любимого им «Индийского» чая со слоником, поставил на плиту чайник. Толково сваренный да хорошо пропаренный чифирок, к которому он пристрастился еще в первую ходку на зону, да столь же правильно употребленный, не только успокаивал расшатанные нервишки, но и мозги прочищал не хуже сладкоголосого кума на допросе.

Обхватив ладонями горячую, почерневшую от чифира кружку, верой и правдой служившую ему многие годы, не позволяя забывать лагерную шконку и самодельные прибамбасы в кочегарке, где специально поставленный на это дело варщик готовил чифир, Кудлач сделал первый, самый сладкий глоток и в немом блаженстве закрыл глаза. Теперь можно было и мозгами пошевелить.

Крымов тоже знал о кровавой драме в «Ласточке» и поэтому даже не удивился раннему звонку Кудлача, который просил его приехать в берлогу, чтобы «обсосать кое-какие вопросы». После демонстративного убийства Лютого и столь же демонстративного налета на кафе, в котором гуляла группировка Дутого, входившего в число наиболее доверенных Кудлачу людей, можно было и запсиховать по-настоящему в поисках единственно правильного решения. И преступный авторитет Михаил Кленов не был бы воронцовским смотрящим, если бы не попытался проанализировать все сто версий и вариантов того, что же все-таки случилось в «Ласточке», прежде чем принять окончательное решение.

…Положив на тумбочку мобильник, Крымов тронул за обнаженное плечо Клару, которая накануне, как только узнала, что «ее ненаглядный» вернулся из Москвы, сразу же примчалась в его номер. Она через силу распахнула свои огромные глазищи и потянулась к нему руками:

— Антон… милый… иди ко мне.

— Все, лапонька, подъем, — чмокнул он ее в теплую щечку, — труба зовет.

— А труба эта полчасика подождать не может? — проворковала Клара, отбрасывая одеяло и открывая наливную грудь.

Крымов на это только руками развел: чего, мол, не может, того не может.

— Плохая твоя труба, — надула губки Клара.

Согласно кивнув, Крымов обреченно вздохнул и прошлепал в ванную.

Уже весь гостиничный персонал был в курсе того, что смазливая буфетчица едва ли не переселилась в номер столичного постояльца, который был старше ее лет на пятнадцать, и они, не особо таясь, спустились в буфет. Клара сразу же нырнула за буфетную перегородку, а он попросил для себя чашечку крепкого кофе с сахаром. Надо было привести себя в чувство после бессонной ночи: поначалу не давала спать Клара, а когда, уже далеко за полночь, Антон заснул, его разбудил зуммер мобильника и Бондаренко сообщил о кровавом побоище в «Ласточке». Сделав несколько глотков и почувствовав, что он действительно оживает, Крымов задумался над тем, мог ли сработать столь страшную ночную расправу над дутовским колхозом Гришка Цухло, и сам же себе ответил: «Нет».

Во-первых, кишка тонка для подобных акций, а во-вторых… Если верить оперативной информации, которой располагал Яровой, то на вооружении сусловской группировки были только ТТ китайского производства. Далее этого Цухло пока что не заходил, видимо, мудро решив, что скорострельные дудары в руках его беспредельщиков — что дубинка в руках орангутана. Сначала треснет ей по голове, а потом уж думать будет.

И в итоге?

Выходит, опять Жомба, и это было нехорошо. И в первую очередь нехорошо для него, для Седого. Вконец озверевший, явно напуганный воронцовский пахан мог свести на нет всю оперативную игру, которую выстроил и предоставил руководству ФСБ Антон Крымов, он же — Седой.

Кудлач уже ждал гостя. В просторной беседке, скрытой от посторонних глаз высоким забором, был накрыт по-холостяцки непритязательный, но довольно впечатляющий стол, в центре которого источал одуряющие запахи умело сработанный мангал, над угольками исходили соком насаженные на шампуры кусочки баранины, проложенные кругляшками краснобоких помидоров с городского рынка и репчатого лука. Сглотнув голодную слюну и мысленно похвалив себя, что обошелся в буфете всего лишь чашечкой кофе, Крымов не смог удержаться от удивленного возгласа, чем явно потрафил хозяину дома.

— Чего празднуем, Сергеич?

— «Празднуем». — На лице Кудлача отобразилась общечеловеческая скорбь, когда мажешь икрой бутерброд, а сам думаешь про голодный народ, и он, полоснув по лицу гостя настороженно-испытующим взглядом, пробурчал: — Слыхал, поди, про стрельбу в городе?

— Про ту, что в «Ласточке»? — на всякий случай уточнил Крымов. — Так об этом уже вся гостиница гудит. — Замолчал было, стараясь оставаться в рамках своей роли, однако его глаза тут же наполнились настороженной тревогой: — Я, конечно, всех тонкостей не знаю, но это мочилово…

— Погодь, всему свой час, — сказал Кудлач и приглашающе повел рукой: — Пить-то чего будешь?

— Ну-у, это смотря за что пьем.

— Считай, за мой день рождения.

Это было уже интересно. Та информация, которой располагал Крымов, однозначно говорила о том, что Михаил Сергеевич Кленов родился аккурат в Международный женский день, и для того, чтобы перевести стрелки с восьмого марта на летний месяц, требовались более чем серьезные основания. Однако об этом должен был заявить сам Кудлач, и Крымов продолжал ломать дурочку:

— В таком случае поздравляю, Сергеич. Не знал, право слово, не знал, а то бы с подарком приехал. Так что за мной должок.

— Отдашь, когда Жомбу уберешь, — буркнул Кудлач, делая знаки появившемуся на крыльце Малышу, чтобы тот нес спиртное. И тут же крутанулся лицом к гостю: — Ты что, действительно не врубаешься, что ночью произошло?

— А с чего бы я врубился, — искренне возмутился Крымов, — если я ничего не знаю? Ты-то сам загадками все говоришь, а на постоялом дворе только бабские охи да ахи. Мол, стрельбу кто-то в кабаке затеял, да кровушка пролилась. Неужто столь серьезная разборка?

— Хуже, месилово. И не просто месилово, а месилово заказное. Причем заказ шел по большому счету.

— Слушай, Сергеич, ты можешь толком объяснить, что конкретно произошло в этой сраной «Ласточке», а не мытарить меня намеками да загадками?

— Можно и без намеков, — осевшим голосом отозвался Кудлач, уставившись остановившимся взглядом в тарелку с аппетитной севрюгой. — Хотя… Какие там на хер намеки, если кто-то большой крови возжелал. Короче, момент выбран подходящий. Этой ночью Дутый день рождения отмечал, вот и решил фраерский бенц закатить, чтоб потом весь город о нем судачил. Кроме меня в «Ласточку» были приглашены вполне уважаемые люди, с которыми не стыдно за одним столом посидеть, только вот задумка эта не состыковалась. Во-первых, еще память о Лютом не стерлась, и негоже в такое время праздники праздновать, а во-вторых, и другие причины были. Короче, я отказался да еще несколько бобров из приглашенных. Дутый, естественно, обиделся, только мне лично плевать на его обиды, если он простых вещей уразуметь не может.

Кудлач с силой опустил свой тяжеленный, словно свинчатка, кулак на деревянную столешницу.

— Теперь-то, надеюсь, понимаешь, с чего бы это вдруг я свой день рождения решил нынче отметить?

Чувствовалось, что он уже успел прилично принять на грудь, но держался выше всех похвал. То ли хорошо запаренный чифирок блокировал выпитое ночью, то ли нервы у воронцовского смотрящего сдавали и теперь были натянуты словно струна. Впрочем, понять его можно было.

— Так ты что же, — осторожно произнес Крымов, — думаешь, что все это месилово было задумано с одной-единственной целью? То есть хотели убрать тебя, а вместе с тобой и тех людей, которые держат в узде золотую фабрику?

— Считай, что угадал.

Для Крымова это было тем самым откровением, которое не вписывалось в оперативную разработку, утвержденную руководством ФСБ, и он, сковырнув нашлепку с охлажденной бутылки «Нарзана», сделал несколько больших глотков.

— Слушай, Сергеич, а может, ты все-таки ошибаешься и те пули, что ребят нашли, предназначались все-таки Дутому? Может, обидел кого-то Егорка?

Кудлач отрицательно качнул головой:

— Не та птица Дутый, чтоб по его душу такую музыку заказывать. Если бы кто из серьезных людей пожелал с ним разделаться, то сделал бы это тихо, скромно и без особого напряга, а тут… — Он зашелся тяжелым лагерным матом, и на его лице, которое продолжало носить на себе несмываемую печать российской зоны, заиграли вздувшиеся желваки. — К тому же этот бельмондо с тараканом в голове, эта хавка зачуханная еще за пару недель до этой ночи растрезвонила по всему городу, будто сам смотрящий будет поздравлять его от имени российских князей, что будет много приглашенных со стороны и светит ему едва ли не… короче, уже видел себя в законе, шланбой чеканутый[14].

— Это уже более чем серьезно, — протянул Крымов, думая даже не о Дутом, которого разъяренный и в то же время выбитый из колеи смотрящий нарек шланбоем чеканутым, то есть психически ненормальным человеком, а о том, какой бы поворот могло поиметь дело по выводу черного золота, прими вдруг воронцовский пахан приглашение Дутого. Судя по всему, стрельба в основном велась по гостевому столику, где должны были восседать особо почетные персоны.

— Вот и я о том же, — глухо процедил Кудлач, исподлобья наблюдая за гостем, — это уже более чем серьезно. Сегодня вечерком ко мне люди подъедут, чтобы обсосать случившееся и подумать о будущем, но каждый из них будет гнуть свой собственный интерес, а мне нужен объективный разбор, возможно, даже совет.

— Думаешь, что это все-таки Жомба? — догадываясь, что более всего волнует Кудлача, спросил Крымов.

Хозяин дома только невразумительно пожал плечами.

— А если это Гришка Цухло со своими отморозками?

— Всякое, конечно, может быть, но… Да нет же, нет, — вскинулся Кудлач. — У этого шизика хоть и много говна да гонору, однако запал не тот. Да и смысла нет авторитетных людей против себя настраивать.

В этот момент со стороны дома показалась шкафоподобная фигура Малыша с корзинкой в руке, и Кленов произнес устало:

— Ладно, будет еще время покалякать, а сейчас… Не поверишь, но я действительно почувствовал себя заново рожденным. — На его лице застыло нечто похожее на улыбку, и он как-то очень грустно добавил: — Не знаю, как ты, но я… Бывало на строгаче, когда в стакан[15] на пятнадцать суток определят, такая тоска за глотку возьмет, что в самую бы пору счеты с жизнью свести, а тут… только сейчас стал вкус жизни понимать. И чтобы из-за какого-то пидармота гнойного я стал бы бушлат деревянный примерять… Как говаривал когда-то хозяин[16] на пересылке: херушки вашей семеюшке, здесь вы будете по моим законам и баланду хавать, и нужду справлять.

В беседку поднялся Малыш и стал выставлять на стол разноцветные бутылки, каких, видимо, не имел счастья видеть тот самый хозяин с пересылки, державший в ежовых рукавицах вверенный ему спецконтингент. Французский коньяк и не менее дорогая водка, грузинское вино и три бутылки исходящего слезой «Нарзана». Судя по сервированному столу, Михаил Сергеевич Кленов действительно почувствовал вкус к жизни, и если совершенно недавно высшим блаженством для него была кружка умело запаренного чифиря, пущенная по кругу, то теперь…

— Может, с коньячка начнем? — предложил Кудлач, держа в мосластой руке пузатую бутылку из темного стекла. — Наш лепила на марийской зоне когда-то рекомендовал, уверял, что успокаивает. Короче, толковая вещь.

Крымов согласно кивнул головой: можно, мол, и по коньячку вдарить, чтобы нервишки успокоить. Тем более что ему еще предстояла встреча с цепким, как осенний репей, следователем Воронцовского ОВД, которая могла превратиться в нудный, затяжной допрос. О чем он и сказал Кудлачу, вернее, посетовал на жизнь.

— С чего бы это он вдруг? — изумлению Кудлача не было предела. — Вроде бы все замазано.

Крымов невольно насторожился. «Все замазано…» Просто так подобное не скажешь. Неужто и этот следак ходит под смотрящим?

Эта мыслишка уже давно точила ему мозги, и все-таки в такое не хотелось верить. Даже несмотря на то, что Оськин мытарил его по шитому белыми нитками делу «о наркоте», Антон испытывал к нему нечто похожее на уважение.

— Но ведь дело-то еще не закрыто, — напомнил Кудлачу Крымов. — Может, он еще чего-нибудь накопал на меня? Биография-то, как сам понимаешь, аховая.

Кудлач на это только выругался матерно. Потом долго молчал и наконец просипел, словно старый ворон в ненастную погоду:

— Оно, конечно, от этого волка всего можно ждать, но ведь… — Осекся на полуслове, стрельнув по гостю настороженно-вопросительным взглядом, и закончил угрюмо: — Похоже, они сейчас из-за Лютого волну гонят. Уже многих раком поставили, допытываясь, где был да что делал в ту ночь, когда Лютого заживо сожгли. Только не в том месте ищут, падлы красноперые. Ладно, разберемся!

Смотрящий своих слов на ветер не бросал, и если он пообещал «разобраться» даже со следователем Воронцовского ОВД, а подобное мог обещать только человек, уверенный в своих возможностях… М-да, знать бы, кто его крышует, кто этот всесильный НЕКТО? Ответ на этот вопрос мог быть ключом к той задаче, над которой бился Яровой, и, возможно, мог пролить свет на расстановку тех сил в городе и на золотой фабрике, которые подпитывали воронцовским золотишком националистов Украины.

Подумав об этом, Крымов вздохнул обреченно и потянулся за наполненной рюмкой. Как говорится, пойди туда, не зная куда, принеси то, не зная что. И в то же время с утра выпил — целый день свободен.

До гостиницы Крымова подвозил все тот же Малыш, удобный тем, что всю дорогу молчал и никогда не задавал лишних вопросов. А подумать Антону было о чем, и в первую очередь о Дутом. Судя по тому, с каким пренебрежением, а порой и презрением относился к нему воронцовский пахан, Кудлач знал истинную цену Дутого, однако вынужден был скрывать свое отношение к нему и как бы даже покровительствовал его группировке. Короче говоря, пустозвон, ничтожество, крысятник, и в то же время…

Несмотря на весь этот набор, с которым не очень-то долго походишь в тузах, Егор Блинков сразу же после освобождения остался в городе, хотя имел возможность вернуться в свой родной Питер, каким-то чудом подгреб под себя едва ли не самых удачливых золотонош, остался на плаву после кровавого передела, захлестнувшего город в девяностые годы прошлого века, и уже который год подряд снимает сливки с воронцовского золота.

Во всем этом просматривалась какая-то несуразица, переходящая в полнейший абсурд, и Крымов, проникшийся за годы оперативной работы образом мышления Седого и познавший законы криминального мира, не мог не сделать на этом охотничью стойку. Кто-то очень умный и располагающий определенными возможностями сотворил из Дутого-крысятника нынешнего коновода и теперь четко контролировал каждый его шаг, направляя все его действия в нужное русло и обеспечивая необходимую безопасность. Подтверждением этой версии был факт полугодичной давности, когда вконец зарвавшийся Цухло перехватил со слитком золота пробы 999,9 дутовского золотоношу и, наградив его пулей в затылок, прикопал в подлеске неподалеку от города. А буквально через неделю, в том же подлеске, были найдены еще два трупа с пулевыми отверстиями. Правда, на этот раз это были не золотоноши, а боевики из группировки Цухло, кичившиеся тем, что у них руки по локти в крови.

Это была месть Блинкова за своего золотоношу, правда, самого Цухло в тот раз не тронули, и в этом также просматривалась стратегическая линия человека, который оставался в тени, используя Дутого как инструмент для наживы. Хозяин Блинкова хорошо знал слабые места сусловской группировки и не очень-то горел желанием, чтобы ту нишу на золотой фабрике, в которой обосновался Цухло, занял кто-то другой. Как говорится, лишние хлопоты — лишняя головная боль. А вот наказать сусловских отморозков стоило, что и было сделано, в предупреждение о том, чем может закончиться подобный беспредел и для самого Цухло.

Углубившись в свои не очень-то веселые мысли, Крымов невольно чертыхнулся. Нынешняя встреча с воронцовским смотрящим еще раз подтвердила догадку, что Кудлач в курсе многих тайн мадридского двора. Однако судя по его поведению, хозяин Дутого был для Кленова табу, и он ни при каких условиях не назовет его имени. А это значило… Судя по всему, всех троих — Кудлача, Дутого и его хозяина — связывало нечто общее, причем уходящее в прошлое, и, чтобы докопаться до истины, придется покопаться в этом самом прошлом.

Короче говоря, сплошные вопросы без ответов. Хорошо хоть, ему сегодня все-таки удалось убедить Кудлача в том, что он делает непоправимую ошибку, настаивая на немедленной ликвидации Жомбы. Конечно, для этого пришлось выложить свой личный план по Жомбе, и премудрый смотрящий, признав правоту Седого, вынужден был согласиться с ним. Правда, поцокал языком при этом и, пристально посмотрев на своего гостя поверх наполненной рюмки, как-то странно хрюкнул и негромко произнес:

— А ты, случаем, в ментуре не служил? Молчи! Знаю, что не служил, однако не хотел бы видеть тебя своим врагом.

— С чего бы это?

— Умен слишком, наперед все просчитываешь, да и мозги закручены, как у опера-волкодава.

— И на том, хозяин, спасибочки, — пробурчал Крымов, явно обидевшись за «опера-волкодава».

Уже перед самым уходом, когда Кудлач вогнал в себя не менее литра водки и с каждым очередным стаканом становился менее подозрительным, Крымов смог перевести разговор на тему, которая волновала не столько его самого, сколько Ярового:

— Слушай, Сергеич, меня сейчас другое мучает: кто мог сдать Мазина, когда его этот козел прищучил с первым слитком?

Под «козлом» он имел ввиду Жомбу.

Кудлач хрумкнул ядреным огурцом, негромко отрыгнул, покосившись красным глазом на Седого, и как бы нехотя пробурчал:

— Сам мозги ломаю.

— И что?

— Думается мне, Балбеса рук дело.

— А ему-то какой прок сдавать напарника?

— Так-то оно так, — пожал костистыми плечами Кудлач, — проку действительно нет никакого, да, видать, прижучили нашего Балбеса где-то, вот он и раскололся. Короче, проверять будем.

— А тебе не кажется, что каждый шаг Мазина уже отслеживали на самом заводе, возможно, даже в цеху, и как только он сделал переброс…

Кудлач даже жевать перестал, вопросительно уставившись на гостя. Он чувствовал себя едва ли не хозяином золотой фабрики, и подобная кощунственная мысль… Если принять версию Седого, то, выходит, за его людьми уже давно ведется постоянный пригляд, каждый их шаг просвечивается кем-то со стороны, а это… Подобное не умещалось в его сознании, и он с силой ударил кулаком по столу:

— Исключено! Балбес сдал Ивана!

— Ну и хрен бы с ним, — согласился Крымов, — Балбес так Балбес.

…Проглотив таблетку аспирина и приняв контрастный душ, который лучше любого алкозельца прочищал мозги, Крымов прикинул, в каком прикиде лучше нарисоваться перед неугомонным Оськиным, и остановился на светло-кремовом костюме, купленном когда-то в Марселе, и только после этого позвонил Бондаренко. Еще во время разговора с Кудлачом Антон вдруг понял, какой конкретно информации не хватало ему и Яровому для более полной разработки заводских золотонош, и теперь Панкову придется встать на уши, чтобы в срочном порядке выполнить его запрос.

— Макс, слушай сюда. Нужен полный список заключенных, которые работали на строительстве завода и осели в городе после освобождения.

— Как срочно?

— Еще вчера. И отдельным списком — офицеров и контрактников, которые были командированы на эту стройку с отрядом зэков. Естественно, чтобы о втором списке ни в городе, ни в областном УИНе[17] не знала ни одна живая душа. Вопросы есть?

Самолюбивый, как все опера в капитанском звании, которые уже видят себя полковниками, Бондаренко только проворчал на это:

— Не дурак, сам знаю, откуда у волка хвост растет.

Озираясь по сторонам и вздрагивая от каждого шороха, которыми, казалось, была переполнена тыльная сторона заводского двора, выходящая к забору кирпичной кладки, Мазин прокрался к своему тайничку, в который уже был вложен слиток золота пробы 999,9, и почти без сил опустился на землю, прислонившись спиной к прогревшемуся за день камню. Когда немного успокоился, вытянул перед собой широченные, словно лопата-стахановка, руки и, уже жалея самого себя любимого, едва не заскулил по-щенячьи.

Руки дрожали той же паскудной дрожью, что и в начале его карьеры заводского золотоши, и он, Иван Мазин, ничего не мог с этим поделать.

Однако надо было выживать, и он, уставившись неподвижным взглядом на звезды, мерцающий свет которых забивали установленные по периметру производственной зоны фонари, заставил себя успокоиться и, когда пришло привычное состояние обыденности происходящего, усмехнулся горькой, вымученной усмешкой. Все это время он как бы играл сам с собой в казаки-разбойники, якобы не понимая, с чего это вдруг на него навалился этот озноб, но на самом деле он все прекрасно осознавал, да только боялся даже самому себе признаться в том, что оказался между молотом и наковальней, и еще неизвестно, что для него ужаснее. Он даже припомнить не мог, когда ему было так же страшно, как в эту звездную ночь, и боялся он даже не того, что его может повязать заводская вохра, а того, что пропадет в той заварушке между Кудлачом, которому он служил верой и правдой, и Жомбой, который жаждал мести и крови, откровенно наплевав на авторитет смотрящего. В эти минуты Мазин ненавидел их обоих, ненавидел за то, что его, одного из самых удачливых золотонош, втянули в эту страшную месиловку, которая еще неизвестно чем закончится. Догадывался, что Жомба, у которого, похоже, что-то сдвинулось в черепной коробке, когда на его рыло опустился кастет Кудлача, пойдет на любую, даже самую страшную подлость, если вдруг он заартачится. И Мазин материл себя за то, что сразу же не рассчитался с завода, не продал дом с машиной и не уехал с берегов Воронихи куда глаза глядят. Лишь бы подальше от этих двух чумовых, которые стоили друг друга. Он не знал, чем закончится для него лично эта игра в поддавки, затеянная Кудлачом, но все больше и больше склонялся к мысли, что лично ему она не принесет ничего хорошего. Колода карт, которую распасовывал Кудлач, была крапленой, и если об этом пронюхает Жомба…

Заточку в печень получал подручный сдающего, а таковым на этот раз оказался именно он.

— Господи, — горячечным шепотом взывал к богу Мазин, — помоги и сохрани!

Намедни Жомба вновь напомнил о себе, требуя золотишко наивысшей пробы, и когда Мазин сказал об этом Кудлачу, тот дал «добро».

Вспомнив Кудлача, который помог ему встать на ноги после освобождения и которому он верил все эти годы больше чем самому себе, не переставая удивляться его способности выходить победителем из самых паскудных ситуаций, Мазин немного успокоился и, вжимаясь в теневую часть кирпичной стены, пробрался к тайничку.

На другой стороне увесистую «бандерольку» должен был принять его напарник, припрятать в надежном месте и уже далее, только одному ему известными тропами, вынести за внешний периметр золотой фабрики. Раньше этот этап увода золотых слитков с завода возлагался на Балбеса, но после недавнего прокола Кудлач настоял на том, чтобы Иван вернулся к прежней схеме увода, когда золотоноши самолично подбирали себе напарников.

Они нагрянули поздним вечером того же дня, когда Мазин получил из рук своего напарника слиток, и теперь уже не оставалось сомнений в том, что на заводе отслеживается каждый его шаг. По-хозяйски, словно и этот двухэтажный особняк на десять окон принадлежал им, гости поднялись на крыльцо и забарабанили в дверь. Усидев перед телевизором бутылку водки, Мазин еще не ложился спать, и, когда откинул кованый крючок, вся троица ввалилась в дом. Судя по раскрасневшимся лицам, они тоже не были трезвенниками, и все тот же Грач весело оскалился, окинув цепким взглядом меблировку «гостиной».

— Гарно тут у тебя, гарно. И гараж, и машина, и такие хоромы! Не мешало бы и с людьми поделиться.

«Поделиться… Еще одни комуняки нашлись», — звенящим эхом отозвалось в сознании сжавшего кулаки Мазина, и он вдруг почувствовал, как в голову ударила обжигающая волна гнева. Глаза застилала красная пелена ненависти, и он, стараясь не выдавать наваливающегося на него состояния, пробормотал сипящим голосом:

— Работайте, и бог подаст.

— Чего-о-о? — сунулся к нему явно оскорбленный Грач. — Это как же так понимать?

— А кто как знает, тот так и понимает, — пробурчал Мазин, прикидывая мысленно, кого из этих трех козлов уложить первым, если вдруг начнется заварушка.

Однако, судя по всему, на этот раз обошлось.

— Слухай, Грач, — тронул за плечо слишком обидчивого хохла молчавший до этого блондин, — у нас еще будет время потолковать, а сейчас ехать надо.

— М-да, пожалуй, еще потолкуем, — с угрозой произнес Грач, — а сейчас… Ну же, Ваня, я жду!

— Чего ждешь?

— Ты дурочку не ломай! Золото где?

— А кто тебе сказал, что у меня есть золото? — вскинул брови Мазин.

— Слухай, долго мы еще будем с ним возиться? — напомнил о себе третий мордоворот, давая понять, что у них нет ни времени, ни особого желания разводить здесь тары-бары-растабары.

Это было явное предупреждение, и, сообразив, что этак можно слишком далеко зайти, Мазин вздохнул и уже более спокойно произнес:

— Ладно, мужики, не будем заводиться. Металл при мне, но и у меня к вам вопрос. Что-то я своего «Опеля» не вижу, который вы в прошлый раз увели. Хотя, помнится, уговор был другой.

— Это какой-такой уговор, — заискрился наигранным смешком Грач, — что-то я не припомню такого.

И снова Мазин вынужден был собрать всю свою волю в кулак, чтобы не врезать в рыло этому паскудному козлу.

— Был уговор, был. Я вам металл, а вы мне тачку возвращаете.

— Ну он меня достал! Долго мы еще будем с ним возиться? — едва ли не простонал плечистый блондин, однако Грач тут же осадил его окриком:

— Уймись! А ты… — крутанулся он к Мазину, — чтой-то ты путаешь, Ваня. Тебе хозяин русским словом втолковывал — проволынил с золотишком, получи штрафные очки, чтобы впредь подобного не повторялось. Так что тачку свою получишь, когда взбрыкивать перестанешь. Ладно, кончай треп и давай посылочку; хозяин ждет. А насчет своей тачки… придет время, получишь.

Он ждал золото, но Мазин не спешил расставаться со слитком. К тому же надо было проиграть до конца отведенную ему роль.

— Знаем мы ваши «получишь», — не очень-то весело хмыкнул Мазин, — к тому же… А если ты мою иномарочку уже в хохляндию угнал?

Грач удивленно смотрел на Мазина. В его понятии он был той самой курочкой-рябой, которая несла золотые яички, и эта курочка явно напрашивалась на то, чтобы ей свернули шею, однако подобный поворот грозил непредсказуемыми последствиями.

— И чего ты хочешь? — сжав зубы, спросил он.

— Чтобы все подтвердил Хозяин.

— Что… все?

— То, что я сегодня же получу свой «Опель» обратно. Слиток стоит того.

Грач ненавидящим взглядом уставился на Мазина, казалось, еще секунда-другая…

— Ладно, хрен с тобой. Одевайся!

Проводив гостей Мазина до пригородного села Лепешки, в котором обживались земляки Асада Даутова, окупировавшие все пригородные и городские рынки, Бондаренко позвонил Крымову, и, когда вернулся в Воронцово, тот уже ждал его в условленном месте.

— Порядок, птичка в клетке, а клетка в сетке. Сейчас бы самое время взять этого орла с его хохлацкими подельниками да расколоть по самую задницу. Золотишко у Жомбы, и отвертеться от такого груза просто невозможно.

— Ишь ты, — хмыкнул Крымов. — Слыхал, небось, про корову бодливую, которой бог рогов не дал?

— И в этом его ошибка.

— Кого… ошибка?

— Всевышнего.

— Ты бы того… поостерегся малость, отсохнуть может.

— Кто?

— Язычок!

И засмеялись оба.

— Ну а теперь слушай сюда, — негромко произнес Крымов, приглашая Максима прогуляться по небольшой аллее, закрытой с двух сторон аккуратно подстриженными липами. — Я бы тоже не прочь был пощупать за вымя господина Даутова, да только Москва думает иначе. Короче, приказ такой. Взять Жомбу под особый контроль, высветить дальнейший маршрут нашего слитка, но главное — выявить его завязки на заводе и в городе. Задача ясна?

— Господи, да где же я столько людей возьму?!

— Об этом можешь не беспокоиться, Панков обещал помочь.

— То есть прислать ту самую бригаду, которая должна будет утилизировать боевиков Жомбы?

— Ну, насчет утилизации это, положим, слишком громко сказано, но если смотреть в корень… Короче, задача ясна?

— Ясней некуда.

«Секретно. Центр. Панкову.

Груз доставлен заказчику. Попытаюсь проследить его дальнейшее продвижение. Однако в силу объективных обстоятельств он может выпасть из поля зрения, поэтому считаю необходимым подключить к его разработке встречный вариант. Вес груза — 540 грамм.

Крымов».

По информации Крымова, люди Жомбы заявились к Мазину сразу же, как только он провел очередной «переброс», и, уже отталкиваясь от этого факта, можно было делать определенные выводы, и главный из них — за Иваном Мазиным, а возможно, и за другими золотоношами, велось плотное наблюдение на территории завода. И как только Мазин смог увести из аффинажного цеха очередной слиток запрятанного в рабочую рукавицу золота, он тут же попал на прицельную мушку, которая уже вела его до самого конца. Причем «сопровождение» велось очень профессионально, и даже столь многоопытный золотоноша ни разу не смог засечь за собой хвоста. А это значит…

Означать это могло одно. И в цехе, и по периметру внутренней и внешней стороны забора, который отделял промышленную, особо охраняемую зону завода от непроизводственной, были установлены точечные видеокамеры, возможно, усиленные. Информация с них обрабатывалась не только сотрудниками Службы экономической безопасности, а кем-то еще, может быть, тем самым резидентом, который мог находиться даже за периметром завода.

Впрочем, это было всего лишь предположение, и все могло оказаться гораздо проще, без современных электронных вывертов, и Яровой, понимая, что силами оперативно-следственной бригады с этой задачей ему не справиться, решил посоветоваться с Драгой, который сразу же после выхода на пенсию возглавил Службу экономической безопасности завода. Тем более что к этому времени полковник ФСБ проникся его заботами относительно уголовного дела, возбужденного по факту кражи эталонного слитка золота пробы 999,9, и помогал чем мог, предоставляя Яровому полную информацию по тем заводчанам, которые могли заинтересовать следствие. Позвонить решил сразу же после утренней оперативки, которые проводил Драга, и, вкратце изложив ему суть проблемы, правда, без упоминания Мазина, спросил, возможно ли подобное в подведомственном хозяйстве полковника.

Последовало довольно длительное молчание, словно Драга рисовал по памяти всю схему скрытого от посторонних глаз визуального наблюдения на территории золотой фабрики, и наконец раздалось категоричное «Нет!».

— Вы уверены в этом?

— Стопроцентно.

Яровой не удержался, чтобы не спросить:

— С чего бы такая уверенность, Тарас Андреевич?

— Да с того, Геннадий Михайлович, — с нотками обиды в голосе отозвался Драга, — что у меня работают профессионалы и установка любой дополнительной видеокамеры, тем более непосредственно в цеху, это, простите, уже нонсенс.

Он замолчал было, однако тут же спросил с появившейся в голосе тревогой:

— А что… у вас есть какие-нибудь подозрения? Буду весьма благодарен вам, если подскажете, хотя, повторяю, это исключено.

— Да как вам сказать, сомнения не сомнения, но не исключен и подобный вариант, хотя вы и назвали это нонсенсом. И я не удивлюсь тому, что найдутся криминальные структуры, которые станут отслеживать каждого заводского несуна, чтобы уже в свою очередь экспроприировать шматок золотишка.

— Что ж, возможно, пожалуй, и такое, — вынужден был согласиться Драга, — тем более что эта гадость, я имею ввиду золотонош, неискоренима. Однако, чтобы не быть голословным, предлагаю вам провести один эксперимент. Назначайте любой день — и я приглашу на это время спецов из областного управления ФСБ. У них сейчас сверхсовременная аппаратура, так что прощупают все стены и потолки каждого цеха, не говоря уж о заводском периметре. И если где-то стоит «неучтенный» жучок или видеокамера…

Это была хорошая мысль, и они распрощались явно довольные друг другом.

Рыбников нервничал — и было от чего. Яровой ждал результатов оперативного расследования по факту убийства Ольги Сивковой, а у него назревал стопроцентный глухарь, хотя ясно было, что убийца медсестры знал, что она летит в Краснодар, знал, каким она летит рейсом, и, судя по всему, ждал ее в аэропрорту. И теперь важно было выяснить, не видел ли кто из пассажиров рейса Новосибирск — Краснодар человека, который встречал Сивкову.

Стюардесса, которая обслуживала салон эконом-класса, вспомнила, что действительно на указанное место села довольно эффектная блондинка с билетом до Краснодара, но увидела среди пассажиров свою знакомую и попросила какую-то женщину поменяться с ней местами. Правда, на каком кресле сидела та дама и в каком ряду, бортпроводница вспомнить не могла, как и внешность женщины, в которой Сивкова признала свою знакомую.

Короче говоря, воронцовским операм, продолжавшим копытить краснодарскую землю, требовалось найти в черной комнате черную кошку, которой, возможно, там никогда не было. Хотя, впрочем, можно было бы и не драть особо свою задницу перед важняком из Следственного комитета, не он первый и не он последний на «золотой фабрике», но Рыбникову нравился этот спокойный и в то же время хваткий немногословный мужик, судя по всему, совершенно одинокий в жизни и оттого в какой-то мере несчастный, вынужденный запивать свое одиночество фляжкой коньяка, а то и просто водочкой. Феликс Ефимович на своей собственной шкуре познал, что такое тоскливое одиночество, когда его жена ушла к более успешному в денежном отношении бизнесмену, а если в довершение ко всему и на работе нескладуха… Он достал из сейфа список зарегистрированных пассажиров краснодарского авиарейса и, усевшись в старенькое уютное полукресло, пробежался глазами по длиннющему ряду фамилий, переданных по факсу из Новосибирска. Тот рейс, на который взяла билет Сивкова, летел по маршруту Новосибирск — Краснодар с промежуточной посадкой еще в двух городах, и была надежда, что среди пассажиров, севших в Новосибирске, удастся найти ту самую знакомую Сивковой и она прольет свет на дальнейшие телодвижения воронцовской медсестры, когда самолет приземлился на краснодарской земле.

Вчитываясь в фамилии пассажиров, большинство которых, судя по всему, были отпускниками и летели из промозглого Новосибирска в благодатный Краснодарский край, понемногу превращавшийся в общероссийскую здравницу, Рыбников пытался понять, кого же он конкретно ищет в этом списке, и вдруг его осенило.

Сивкова училась в Краснодарском медучилище, жила в общежитии и, естественно, не могла не иметь кучу друзей и знакомых, которые после окончания училища разлетелись кто куда. В том числе и в Сибирь. И если его мысль верна… Опасаясь сглазить самого себя, он вновь пробежался глазами по списку фамилий, фиксируя даты рождения пассажиров, и словно споткнулся на очередной строчке.

Клячко Надежда Панасовна. Место рождения — станица Отрадная, однако главное было в другом.

Возраст!

Надежда Клячко была всего лишь на год старше Сивковой, да и родилась не в Новосибирске, а в станице все того же Краснодарского края, что и Сивкова. И почему бы не предположить, что Надя Клячко, возможно, что это фамилия по мужу, сразу же после окончания медучилища в силу каких-то причин вынуждена была перебраться с юга России в Сибирь?

«Возможно такое? — сам себя спрашивал Рыбников, и ответ был однозначным: — А почему бы и нет?»

Теперь оставалось выяснить, меняла ли Надежда Панасовна свою фамилию при замужестве, и если меняла, то что за фамилию носила в девичестве.

В станице Отрадная, куда старший лейтенант Пазгалов добирался на расхлябанном автобусе, воронцовского опера встретили не очень-то приветливо, и это можно было понять. Когда станичниками начинает интересоваться краевое управление Следственного комитета, предлагающее оказать «всяческое содействие» залетному оперу из неведомого города Воронцово, подобная просьба, которую следует рассматривать как приказ, может испортить настроение любому начальнику отделения милиции. Однако, когда воронцовский старлей на человеческом языке объяснил цель своего приезда и замначальника по розыску ОВД «Отрадное» убедился в том, что его станица «может спать спокойно» и никого из станичников не придется этапировать в Краснодар, отношение к Пазгалову круто изменилось в лучшую сторону. Тут же было предложено «отобедать по-человечески» и отдохнуть с дороги, на что Олег, озверевший за время командировки от бутербродов с засохшим сыром, только слюну голодную сглотнул. В Воронцово его звонка ждал Яровой, и старший оперуполномоченный Воронцовского УБЭПа Олег Пазгалов, проникшийся внутренним состоянием столичного волкодава, не мог измываться над столь уважаемым человеком, заставляя его гадать на кофейной гуще относительно результатов поездки в Отрадное.

Надежда Панасовна Клячко, в девичестве Кошевая, помогала матери по огороду, когда у аккуратного, подновленного масляной краской забора остановились приметные «Жигули» с мигалкой и из машины выбрался местный участковый, призванный оказать гостю «всяческое содействие на вверенной ему территории».

— Надежда? — громыхнул он начальствующим баском, пройдясь ощупывающе-профессиональным взглядом по ладно скроенной фигурке молодой женщины, которая даже тяпку отложила в сторону, заметив столь дорогих гостей, тем более один из них был в форме.

— Ну и что с того? — в свою очередь спросила она.

— Сейчас узнаешь чего, — нахмурился участковый. — Почему сразу не отметилась, когда приехала? На административный штраф нарываетесь?

— Ничего себе! — уперла руки в боки Надежда. — Теперь уже и в собственном доме…

Однако участковый не позволил ей развить свою мысль:

— Порядок есть порядок, — повысил он голос, — тем более когда не знаешь, от кого подлянки ждать. То электрички с рельсов сходят, то на базарах взрывы гремят.

— Так это что же, — остолбенела от подобного наскока женщина, — выходит, что я, Надежда Кошевая, коренная станишница…

— Это ты раньше была Кошевой, — уже более миролюбиво пробурчал участковый, — а сейчас ты отрезанный ломоть по фамилии Клячко.

— Сам ты отрезанный ломоть! — взвилась в корень обиженная Надежда. — Погоны нацепил, а ума…

Неизвестно, чем закончилось бы это выяснение отношений, если бы в доме не распахнулась дверь и на пороге не показалась мать Надежды.

— Ты чего это, Михалыч? — вступилась она за дочь. — Или уже и своих, станишных, признавать перестал? Так это же дочура моя, Надюшка!

Прислушиваясь к разговору, который грозил перейти в перебранку, и начиная понимать, что услужливый капитан может испортить ему всю обедню, восстановив против себя, а заодно и против всей милиции России столь важного свидетеля, Пазгалов чертыхнулся и выбрался из салона «Жигулей».

Увидев незнакомого и явно неместного парня в штатском, хозяйка дома замолкла на полуслове и, сменив гнев на милость, приглашающе повела рукой:

— Господи, да чего ж это мы как нехристи на дворе стоим? Проходьте в дом.

Когда все необходимые формальности были соблюдены и успокоенный Михалыч уже дегустировал вино домашнего розлива, Пазгалов попросил Надежду «выделить ему пару минут». Они прошли в обвитую виноградником беседку, после чего Олег спросил наконец:

— Надя, вы хорошо знаете Сивкову?

— Сивкову?.. А кто это?

— Сивкова — это по мужу, а вообще-то Чубатова.

— Так вы про Ольгу спрашиваете? Так бы и говорили сразу. Я даже не в курсе была, что она теперь Сивкова. — Замолчала было, но тут же настороженно уставилась на Пазгалова: — Конечно я ее знаю, мы же учились вместе. А чего, собственно, вы этим интересуетесь?

— Об этом я вам чуть позже расскажу. Вы давно ее видели?

Сообразив, что молодой опер интересуется ее сокурсницей не из простого любопытства, Надежда наморщила лобик, негромко откашлялась:

— Ну, если не считать того, что летели в Краснодар одним рейсом, то уже давно, можно сказать, с того самого дня, когда нам дипломы вручили и мы разъехались кто куда.

— А как случилось, что вы встретились в самолете?

— Да очень просто. Рейс-то из Новосибирска не прямой, а с посадками, и когда я увидела, как она поднимается по трапу… В общем, обнялись, и я попросила свою соседку пересесть на ее место. Так и проболтали всю дорогу.

— Если не секрет, о чем говорили?

И снова она полоснула по его лицу настороженным взглядом. Однако удержалась, чтобы не спросить, чем все-таки вызван столь пристальный интерес к ее сокурснице со стороны милиции, и только плечиками повела.

— Да какой там секрет, старое вспоминали. Девочек, с которыми вместе учились, да еще о том, как в общаге нашей весело было. В общем, обо всем и в то же время ни о чем.

— А она говорила, куда летит?

— Само собой. Сказала, что от мужа да от работы устала до чертиков и хотела бы пару недель у матери на пуховой перине отоспаться. — Вспомнив эту часть разговора с бывшей сокурсницей, Надя невольно ухмыльнулась: — Отоспаться на перине… Ага! У ее матери хозяйство дай бог какое, да огород в придачу, где вкалывать надо от гимна до гимна, а тут — отоспаться.

— А как вы расстались? Я имею в виду, когда приземлились в Краснодаре. Не договаривались, случаем, встретиться у кого-нибудь или, может, созвониться?

— Ну-у, насчет встретиться — это точно не договаривались. Просто адресами обменялись и телефонами. А как расстались…

Пазгалов не мог не обратить внимания, как она ухмыльнулась и даже языком прищелкнула.

— Что, мужчина? — осторожно, чтобы только не вспугнуть разговорившуюся попутчицу, спросил Олег.

— Само собой, — подтвердила Надежда. — Когда самолет приземлился и мы уже прошли к стойке, чтобы получить багаж, Ольга стала как бы нервничать, то и дело посматривая в сторону входных дверей. Я ее еще спросила, не ждет ли она кого, на что она только головой мотанула. Багажа долго не было, и я отошла к буфетной стойке, чтобы минералки купить, а когда возвращалась, увидела, как к Ольге спешит какой-то парень в шикарном джинсовом костюме. Она при виде него расплылась в улыбке, а он сказал Ольге, что будет ждать ее в машине. Я, естественно, приостановилась, так как не хотела им мешать. Ольга спросила его: «Что, в той же, что и раньше, в голубой “Мазде”?» Он на это сначала рассмеялся, а потом кивнул и даже номер назвал.

— А номер случайно не запомнили?

И вновь Надежда наморщила свой лобик.

— Весь, конечно, не запомнила, но вот два нуля, которые он назвал первыми, — это точно в голову врезалось.

— Почему вдруг?

— Да потому, — хмыкнула вконец раскрепостившаяся Надежда, — что такие номера с двумя нулями только у краснодарского начальства бывают, да еще у тех блатных, что похлеще этого самого начальства будет.

— Выходит, эта самая «Мазда» — краснодарская?

— Думаю, что да.

— А еще о чем они говорили?

— Да ни о чем. Он еще раз напомнил ей, что ждет ее на парковке, и заторопился к выходу. Ну, я не удержалась и спросила Ольгу, что за пижон ее встречает, уж не хахаль ли? На что она только хмыкнула презрительно: «Кто, Василь? Не, он всего лишь шофер, а хахаль в городе живет».

В наигранно-равнодушном голосе Надежды звучала откровенная зависть к более счастливой сокурснице, и она замолчала, чтобы не терзать свою душу.

— И?.. — вынужден был напомнить о себе Пазгалов

— А чего «и»? — обреченно, словно жалуясь на свою неудавшуюся судьбинушку, вздохнула Надя. — В общем, когда мы получили багаж, Ольга подхватила свою сумку и рванула к выходу. Правда, крикнула мне на ходу, дескать, извиняется, что не может прихватить с собой, так как едет не в Отрадное, а прямиком в Краснодар.

— Выходит, Ольга знала, что ее встретят?

— Пожалуй, что так, и в то же время… — Она снова замолчала, будто пытаясь вспомнить нечто такое, на что раньше не обратила внимания, и утвердительно кивнула головой: — Точно, знала, по крайней мере, надеялась на это. Она еще сказала мне, что сюрприз матери готовит и даже телеграмму ей не отбила, каким рейсом летит.

Надежда покосилась на симпатичного гостя хитроватым глазом и вдруг хихикнула, прикрыв рот ладошкой:

— Видать, та еще жучка. Матери телеграмму не отбила, а своему хахалю, в шоферах у которого красавцы в джинсовом прикиде.

— Любовь — она такая, — отозвался Пазгалов, одновременно раздумывая, не задержаться ли ему на одну ночку в этой станице, но это было из области взыгравших гормонов, и он уже более доверительно спросил: — Слушай, Надя, а этот самый водитель «Мазды» — он старый или молодой, брюнет или же, наоборот, блондин?

— Какой там блондин! — как бы обиделась за свою сокурсницу Надежда. — Темный такой высокий красавец с усами, лет тридцати на вид.

— А Василь, как она его назвала, он что, украинец?

Надежда задумалась и даже прикусила белыми, как жемчуг, зубками нижнюю капризную губу, потом утвердительно кивнула:

— Пожалуй, что украинец, тем более — Василь…

Это уже было что-то, и Олег, стараясь не упустить того искреннего тона, с каким говорила с ним эта аппетитная, с кошачьей фигурой женщина, уже явно симпатизировавшая ему, тут же спросил:

— А этого красавца в джинсовом прикиде ты смогла бы опознать?

— Точно так же, как и вас, господин-товарищ полковник, — рассмеялась Надя, однако тут же оборвала свой смех: — Слушай, да скажи ты мне наконец, что случилось-то? Может, с Ольгой чего?

Пазгалов вздохнул:

— Случилось. Убили Ольгу.

В беседке зависла гнетущая тишина, которую нарушил дрогнувший голос Надежды:

— Как убили? Кто?

— Знал бы кто, не спрашивал.

— А где?..

— По дороге в Краснодар.

И опять молчание. Слышно было даже, как из летней кухни, куда перебрались участковый с хозяйкой дома, раздавался явно раскрепощенный домашним винцом смешок.

— А этот… шофер? — встрепенулась Надя.

— Не знаю. Пока что мы расследуем убийство Сивковой.

— Ну да, конечно, — заторопилась Надя и тут же спросила: — А ее как… застрелили?

— В том-то и дело, что удушили. Судя по всему — струной от гитары.

— Так это что, выходит…

Пазгалов пожал плечами:

— Не знаю. Пока ничего не известно, но благодаря тому, что ты мне рассказала, дело, думаю, пойдет. Скажи, этот номер, что назвал Василь, он точно с двумя нулями?

— Точнее не бывает. Я еще подумала тогда, что не иначе как какого-то крутого мужика Ольга подцепила. Не поверишь, но я ей даже позавидовала в тот момент. — Вздохнула, прошлась по глазам гостя тоскующим бабьим взглядом и как-то очень просто произнесла: — А оно вон как с Оленькой вышло. Ты-то хоть, надеюсь, не вампир какой с гитарной струной, не насильник?

— Не, не насильник, я люблю по обоюдному согласию, а пока что… Ты не могла бы проехаться со мной в Краснодар, чтобы сделать фоторобот Василя? Я имею в виду, с твоих слов, конечно.

— Да хоть прямо сейчас! — вскинулась Надежда.

— Лучше будет, если все-таки завтра. А сегодня мне еще надо в вашу гостиницу смотаться, чтобы договориться о ночлеге.

— А зачем в гостиницу? — удивилась Надежда. — Ты и у нас переночевать сможешь, хата, считай, полупустая.

Получив развернутое сообщение о том, где и как была убита медсестра Ольга Сивкова, Панков вдруг поймал себя на мысли о том, что в свои пятьдесят лет он окончательно превратился в циника. Тут бы горевать по молодой загубленной жизни, а он пытается увидеть в этом убийстве подтверждение версии, что именно в Краснодаре окопался резидент российского филиала «Возрождения». Впрочем, эта версия могла так и остаться всего лишь версией, если бы…

И вновь одно из многочисленных «если бы».

Если принять за рабочий вариант версию Крымова, что убийство начальника аффинажного цеха было спланировано воронцовским резидентом, который, судя по всему, наработал в городе весьма серьезные завязки в милиции и прокуратуре, то как только он узнал, что Яровой заинтересовался весьма загадочной смертью Жукова… Да, именно так! Сивкову надо было устранять как самое слабое, а следовательно, самое опасное звено в решении тех задач, которые были поставлены руководителями львовской штаб-квартиры перед воронцовским резидентом. Причем сделать это надо было очень аккуратно, подальше от города и от золотой фабрики.

Похоже, Сивкову встречал человек «Возрождения», с которым она была довольно неплохо знакома, возможно, даже встречал не один, а с кем-нибудь из боевиков, которому накинуть удавку на шею молодой женщины — все равно что высморкаться на землю. Потом они скрылись от посторонних глаз, а все остальное было делом техники.

Да, похоже, все так и происходило, а это значило… Круг операции с кодовым названием «Проба от дьявола» расширялся до непонятных пока что размеров.

«Секретно. Срочно. Крымову.

Полученная от Ярового информация оказалась весьма ценной и уже пошла в разработку. В связи с изменением оперативной обстановки необходимо отозвать из Краснодара опергруппу подполковника Рыбникова, чтобы в дальнейшем активизировать работу этой группы на связях медсестры Сивковой в Воронцовском регионе и на заводе цветных металлов.

Панков».

Когда Крымов снова увидел на стоянке перед гостиницей скромно приткнувшуюся «шестерку» со знакомым номером, то обрадовался ей, как родной тачке, которую угнали прямо из стойла, но потом вдруг «добрые люди» решились вернуть ее назад. Правда, на этот раз в салоне скучал только чернявый длинноносый водила по кличке Гусак, едва ли не самое доверенное лицо Григория Цухло, и такой момент нельзя было упускать. Созвонившись с Бондаренко, Крымов сделал необходимые распоряжения и уже минут через пятнадцать, когда Максим должен был подтянуться к обозначенному перекрестку, вышел из гостиницы.

Стоя вполоборота к «жигуленку», заметил, как встрепенулся при его появлении Гусак, и даже пожалел этого дурня. Впрочем, тут же вспомнил житейскую мудрость о том, что каждый свою веревку намыливает сам, и только пробормотал беззвучно:

— Щенок, мать бы твою!

Томно вздохнув и лениво осмотревшись, он подошел к свободной машине, в которой в ожидании клиента также скучал ее хозяин, и попросил подбросить его до ресторана «Русь», находящегося в небольшом лесном массиве на окраине города. Явно обрадовавшись столь выгодному клиенту, импозантный вид которого говорил сам за себя, хозяин старенькой иномарки кивнул и обозначил сумму, которая не уступала свадебному выезду на «Линкольне».

— Однако, — хмыкнул Крымов, невольно подумав о том, что если еще пару месяцев пожить с таким же купеческим размахом, то в Москву придется возвращаться не просто пешком, но, судя по всему, и без штанов.

Когда отъезжали от парковочной стоянки, Антон увидел, как следом за ними тронулась и серенькая «шестерка». Тип-топ, как любят выражаться старые зэки, все на мази. Теперь можно было спокойно и о деле подумать.

Нынешним утром Бондаренко, через которого шла двухсторонняя связь не только с Панковым, но и с Яровым, продиктовал список заключенных и откомандированных на строительство завода и оставшихся потом в городе офицеров областного управления по исполнению наказаний. Практически весь отряд заключенных, на деле показавших, что такое настоящий ударный труд, в качестве высочайшего поощрения пошел на условно-досрочное освобождение. Что же касается офицеров УИНа, то многие из них были повышены как в звании, так и в должности. Однако в отличие от бывших зэков, из которых сорок семь человек остались в городе и большинство из них продолжали работать в стройцехе завода цветных металлов, офицерам повезло гораздо меньше. Только один из них, Сбитнев Виктор Валерьянович, бывший замполит колонии, был оставлен в Воронцово и назначен начальником следственного изолятора, который с пуском завода уже не умещался в своих прежних стенах и под который была переделана старая, еще дореволюционной постройки воронцовская тюрьма. В свои сорок три года начальник Воронцовского СИЗО Сбитнев уже носил погоны подполковника. Видимо, за особые заслуги при строительстве золотой фабрики.

Это было то самое СИЗО, где следователь Оськин пытался выбить из Крымова признательные показания относительно наркоты, подброшенной ему в кафе «Ласточка», и Антон даже плечами передернул невольно, вспомнив камерную шконку, поверх которой красовался изодранный, клочковатый матрасик, и те вызовы на допросы, когда вконец осатаневший рыже-белесый следак, с крошечными, как у молочного поросенка, бегающими глазками, всеми правдами и неправдами добивался от него «чистухи». И если бы Кудлач, проявивший определенный интерес к Седому, не вытащил его из этого застенка, то еще неизвестно, чем бы все закончилось.

Зациклившись на СИЗО, пребывание в котором выпило у него немало кровушки, Крымов вдруг поймал себя на том, что с откровенной неприязнью думает и о начальнике следственного изолятора. Впрочем, этому имелось вполне человеческое объяснение, и он уж хотел было как-то отвлечься от своих воспоминаний, но что-то продолжало тревожить его, но он не мог понять, что именно.

В сознании, словно заезженная патефонная пластинка, крутилось: «Сбитнев… Сбитнев… Сбитнев…» — и он продолжал ломать голову, стараясь вытащить из уголков памяти ту обрывочную информацию, которая заставила его сделать охотничью стойку на этой фамилии. И вдруг его осенило.

Сбитнев! Это же он спас Дутого на зоне от заслуженного наказания за крысятничество. А теперь он начальник СИЗО, подполковник, довольно влиятельное лицо в городе, так неужто?..

Впрочем, этак до чего хочешь додуматься можно, кого хочешь в подозреваемые произвести. Подобно тому же Оськину, который копытом рыл, добиваясь от него «чистосердечного признания» за подброшенную в кафе наркоту.

Колония, зэки которой были брошены на строительство завода цветных металлов, считалась «красной», то есть влияние авторитетных уголовников было сведено там до минимума, и кому как не офицеру, тем более замполиту, заступиться за несчастного первоходка. И только на одном этом факте, причем не подтвержденном, строить дом из песка и делать далеко идущие выводы…

Мысленно обругав себя и начиная осознавать, что придется, видимо, разрабатывать не только Кудлача, но и тех бывших зэков, которые имели определенное влияние на зоне, Крымов обреченно вздохнул и посмотрел в окно. За стеклом уже мелькали деревянные домишки воронцовской окраины.

Позволив обогнать свою машину изрядно потрепанному «Опелю», следом за которым с небольшим отрывом также споро шла серая «шестерка», Бонадаренко пропустил еще три авто и, когда убедился, что Гусак действительно идет без прикрытия, переключил скорость и до упора выжал газ.

В этот час небольшой пятачок перед «Русью» еще пустовал, и он поставил машину так, чтобы не особо бросался в глаза московский номер. Хотя резные окна ресторана были зашторены плотной тканью, однако в подобном заведении всегда найдется какой-нибудь любопытный хмырь, которому водка в глотку не пойдет до тех пор, пока он не узнает, что за иномарка подкатила и кто нынче гуляет от рубля и выше.

Максим вышел из машины, осмотрелся с видом человека, который кого-то поджидает, и в этот момент на пятачок вырулил музейный экспонат, когда-то называвшийся «Опелем». Было видно, как Крымов расплачивается с хозяином и направляется ко входу в кабак.

Не успела закрыться за ним массивная входная дверь и едва отъехал лязгающий проржавевшей подножкой «Опель», как его место тут же заняла серой масти «шестерка». Ее хозяин опустил стекло и застыл в позе «Мыслителя», скучающе уставившись на резное крыльцо ресторана. Подобный расклад вполне устраивал Бондаренко, и он, мысленно перекрестившись и еще раз проверив, нет ли на пятачке посторонних глаз, направился к «шестерке». Заметив, как напрягся при его приближении хозяин «Жигулей», остановился в десяти метрах от машины, достал из нагрудного кармашка модной джинсовой рубашки пачку «Кента», закурил и только после этого двинулся дальше.

Покосившись на пижона, прикид которого вполне соответствовал его тачке с московским номером, Гусак расслабился и уже с откровенным любопытством рассматривал Максима, гадая, что за птицу возит этот хмырь, даже на работе позволяющий себе одеваться так, как воронцовская братва не наряжается даже по большим праздникам. Да и этот московский номер…

«Господи! — осенило его. — Да ведь и Седой — москвич. И то, что он залетел в “Русь”, к тому же в столь неурочный час, когда все нормальные люди только шею моют да лоск на роже наводят, готовясь к вечернему выходу…»

Теперь он уже с доброжелательным любопытством рассматривал Максима, на лице которого читалась скука уставшего от всей этой хренотени человека.

«Козел! Петух гамбургский!» — мысленно выругался Гусак. На него вдруг нахлынуло жгучее чувство неприязни к этому столичному пижону.

— Привет, — раскованно произнес Максим, остановившись в метре от передней дверцы «шестерки».

— Здорово, коль не шутишь.

— А чего шутить-то? — хмыкнул Бондаренко, доставая из кармашка сигареты и протягивая пачку Гусаку. — Куришь?

— «Кент»? — уточнил тот, открывая дверцу и спустив ногу на землю. Сладко затянувшись, он закрыл глаза и с чувством заядлого курильщика похвалил: — Толковые сигареты.

— Ничего, — пожал плечами Максим, исподволь присматриваясь к хозяину «Жигулей» и чисто автоматически оценивая его физические данные.

— Сам-то чего, не местный? — сделав еще одну затяжку, спросил Гусак, кивнув головой в сторону «Вольво». — Номера-то, смотрю, московские.

— Считай, что угадал, — хмыкнул Максим, давая понять, что подобные вопросы не задаются в приличном обществе, и тут же перешел к делу: — Слушай, брателло, что-то я охренел совсем от усталости, а карту забыл купить.

— Бывает, — согласился с ним Гусак. — Чего надо-то? Колись, не стесняйся.

Теперь они понимали друг друга с полуслова, и вконец расслабившийся Гусак уже чувствовал свое превосходство над столичным хмырем, который даже в дальней поездке курит только «Кент».

— Да дело-то, в общем, простое, — «кололся» Максим, — в город заезжать уже не будем, а как из этой тьмутаракани выбраться на Московское шоссе, не могу сообразить.

— Что, хозяина возишь? — вместо ответа в свою очередь спросил Гусак и тут же: — Далековато что-то.

— Дела, — пожал плечами Максим.

— Дела, как сажа бела, — усмехнулся Гусак и еще на полкорпуса подался из машины. — А что касается твоего шоссе…

Он на долю секунды повернулся к Бондаренко крутым затылком и тут же хрюкнул, свесив голову на правое плечо и заваливаясь на сиденье.

Все остальное могло показаться со стороны дружеским разговором хозяина «шестерки» со своим приятелем, который, видимо, решил самолично удостовериться в ее ходовых качествах. Чуток подвинув Гусака, Максим забрался на водительское место и выехал на проселочную дорогу, пустынную в этот час.

Метров через четыреста съехал по наезженной колее к заброшенному костровищу, прикрытому от основной дороги густым березняком, и, вспомнив святую заповедь, что береженого бог бережет, загнал машину в кусты. Покосившись на замычавшего Гусака, вынул из кармана стальные наручники и, только когда окончательно убедился, что все тип-топ, достал мобильник.

Крымов подошел, когда Максим уже привел несчастного Гусака в надлежащее чувство, и тот матерился, обещая спокойно курившему московскому пижону такие кары и такую жизнь в скором будущем, что самолично запросит смертушки. Однако увидев перед лобовым стеклом Седого, мгновенно осекся, выпучив глаза.

— Что, не ожидал? — усмехнулся Крымов.

Гусак только икнул на это.

— Так ты чего же, и говорить со мной не желаешь?

И снова Гусак икнул, продолжая таращить на Седого глаза. Для него этот импозантный мужик был московским авторитетом, с которым не гребует корешить даже сам Кудлач.

— Ну как знаешь, — спокойно и в то же время многообещающе процедил Седой и, кивнув Максиму, чтобы тот освободил ему свое место, забрался в салон. Теперь он сидел бок о бок с закованным в наручники Гусаком и мог видеть тот страх, который плясал в глазах парня. — И что, долго будешь молчать? — поинтересовался он.

— Так, может, его того… сразу? — внес свою лепту Максим, пересевший на заднее сиденье. — Удавку на шею — и, как говаривал когда-то Череп, ваши не пляшут.

— Не суетись, всему свой час, — осадил его Седой, и в этот момент наконец-то прорезался хриплый от страха голос хозяина «шестерки»:

— Я… мужики, вы чего? Вы, видать, перепутали меня с кем-то. Я же…

— Мужики на лесоповале рогом копытят, — оборвал его Максим, — а с тобой человек[18] разговаривает.

Гусак, уже не ожидая для себя ничего хорошего, засипел просяще:

— Я понимаю, сам зону топтал, но я же…

— Короче, так, — остановил его Крымов, — слушай сюда и постарайся вникнуть в тему. Повторяться не буду. Я знаю, что ты и твой корешок по имени Гришка Цухло, он же Сусло, догадываетесь, кто я, а я знаю, кто ты. Врубаешься, надеюсь? Так вот, мне интересно знать, что заставило твоего Гришку таскаться за мной хвостом.

Видимо, не ожидавший подобной выкладки, Гусак опять икнул, и его лицо исказила вымученная гримаса непонимания. Он судорожно пытался сообразить, чем конкретным может грозить ему этот разговор с московским авторитетом.

Гусак покосился на сидевшего позади него пижона, который смог надолго вырубить его, даже не приложив к этому особых условий, и наблюдавший за ним Крымов понял состояние хозяина «шестерки».

— Теперь слушай меня дальше. Причем очень внимательно слушай и врубайся по теме. Надеюсь, ты понимаешь, что после нашего с тобой толковища у тебя два выхода — колоться и какое-то время поработать на меня, в накладе, естественно, не останешься, или же…

Ответом было испуганное хрюканье.

…Отпустив вконец измочаленного «дружеской беседой» Гусака и снабдив Максима необходимыми инструкциями, Крымов вернулся в ресторан и заказал двести грамм водки, легкий салат и кофе по-турецки, после чего погрузился в анализ той информации, которую удалось надоить из Гусака.

Коноводы сусловской группировки явно с чьей-то подачи увидели в авторитетном москвиче мину замедленного действия, весьма опасную для Гришки Цухло. Эту «мину» надо было сначала раскрутить, выявив связи Седого, а потом уж и убрать.

Все понятно, но вот что касается остального…

Пытаясь собраться с мыслями, Крымов наполнил хрустальную рюмку охлажденной водкой, запил минералкой и ткнул вилкой в аппетитный ломтик свеженарезанной семужки, которую настоятельно рекомендовала «попробовать и откушать» голенастая официантка. Бросил в рот маслинку и, начиная ощущать, как прочищаются мозги, а грудь наполняется особым теплом, снова наполнил рюмку и теперь уже более спокойно прокрутил в памяти все то из обрывистых показаний Гусака, что считал заслуживающим внимания. А если более точно, то Седого интересовал Дутый и его покровители. И когда он спросил об этом Гусака, тот только скривился в ответ:

— Если бы знать.

— Но ведь его кто-то крышует!

— Само собой. Стоит только этому козлу на пятки наступить или за вымя пощупать, как тут же следует такая ответка, что мало не кажется.

— И что, за все время так никто и не проявился?

— В том-то и дело, что никто. Была даже мыслишка, что его крышуют ваши, московские. Короче, чтобы с этим дерьмом не связываться, себе же в убыток будет, Цухло решил оставить его в покое, но зуб на него держит.

— А если это Кудлач его крышует?

Крымов вспомнил, как на этот его вопрос Гусак криво усмехнулся:

— Не, кишка тонка. Да и не стал бы Кудлач марать себя, голосуя за это дерьмо. — И пояснил: — Кудлач — это пахан, авторитет, а Дутый… — Он сплюнул презрительно.

И вот тогда-то Седой и взорвался:

— Не верю! Не верю, чтобы никто ничего не знал о крыше Дутого, и думается мне…

— Считаете, что темню? — неожиданно окрысился Гусак: — Думаете, что слово свое за этого козла держу?

— Всякое возможно, может, и держишь.

— Да на хер бы он мне сдался! — красными пятнами пошел явно оскорбленный Гусак. — И была бы моя воля… Хотя, — неожиданно задумался он, — прошел как-то слушок, будто на него какой-то Гапон фишку поставил, но… Короче, вскоре все заглохло; то ли он сам про этого Гапона придумал, то ли еще кто-то дезу пустил.

— Гапон… А это кто еще такой?

— Говорю, лажа это, — настаивал Гусак.

— И все-таки?

— Знать бы.

— Но что это — погоняло или, может, фамилия?

— Говорю же вам, нету у нас никакого Гапона! Когда эта деза пошла, Цухло не только город, но и область на уши поставил. Нету!

Распрашивать далее о Гапоне не имело смысла, и Крымов перевел разговор на кафе «Ласточка». Спросив Гусака, для чего Гришке Цухло понадобился весь этот цирк с омоновцами и подброшенной наркотой, из-за чего его, Седого, бросили на шконку следственного изолятора, Гусак даже глаза вытаращил:

— Чего, чего?

И когда Антон повторил вопрос, наблюдая за реакцией парня, то уже и без его ответа мог догадаться, что Гришка Цухло здесь ни при чем.

Гусак, которому уже нечего было терять и который знал о всех акциях своего коновода, клялся и божился, что Гришка не имеет никакого отношения к задержанию Седого в «Ласточке», и он, Крымов, не мог не верить ему.

Но в таком случае кто? И почему Кудлач столь уверенно показал на Цухло?

Попытка руками Седого уничтожить нахрапистого беспредельщика? Возможно. Но уж слишком примитивно для пахана такого ранга. Судя по всему, заказчика надо искать в совершенно иной плоскости, и Крымов невольно подумал о Цыбине. Именно он, начальник Воронцовского УВД, мог и наркоту подкинуть Седому, натравив на столичного варяга свой спецназ, и дать ему прочувствовать жесткость воронцовских нар. Но в эту версию не вписывался Кудлач, который не очень-то корешил с главным воронцовским ментом, и в то же время вытащил Седого из СИЗО с подпиской о невыезде.

Спросил он Гусака и про ночной налет со стрельбой на «Ласточку», и снова все то же невразумительное мычание.

Разговоры, как признался Гусак, ходили разные, но более всего воронцовская братва склонялась к мысли, что назревает очередной кровавый передел и кто-то до зубов вооруженный стволами уже пробует на вшивость людей, контролирующих потоки черного золота. Некоторые предполагали даже, что этим «кто-то» может быть сам Седой с бригадой московских головорезов.

Вспомнив этот момент «разговора», Крымов усмехнулся и снова наполнил рюмку. Выпил за себя любимого, невольно содрогнувшись при одной только мысли о том, что Гришка Цухло решил сначала отследить все контакты Седого, а не отправить его сразу же к праотцам, сунув где-нибудь по дороге заточку в печень.

Многоопытный начальник воронцовского УБЭПа Феликс Ефимович Рыбников словно в воду глядел, когда предположил, что вскоре начнутся новые выступления «трудящихся» золотой фабрики, однако его прогноз оказался слишком оптимистичным и все началось гораздо раньше. Едва ли не на второй день после того как группа старшего лейтенанта Пазгалова вернулась из командировки по Краснодарскому краю и уже невозможно было скрыть информацию о том, что Ольгу Сивкову нашли мертвой на полпути к городу, в газете появилась статья, в которой местный борзописец расписывал общечеловеческие достоинства медсестры. Якобы она «за годы своей подвижнической работы в заводской поликлинике вытаскивала заводчан из самых кризисных ситуаций, ночами и поздними зимними вечерами выезжая к ним на дом, а теперь сама вот, необоснованно обвиненная в смерти бывшего начальника аффинажного цеха завода цветных металлов Геннадия Жукова, лежит в краснодарском морге, и ее не могут даже перевезти в Воронцово, чтобы с ней простились родные и благодарные Ольге Сивковой заводчане».

И далее следовал жестко поставленный вопрос: «Доколе?! Доколе на воронцовской земле будут действовать вконец распоясавшиеся силовики, которые ради достижения карьерных амбициозных планов могут загнать в черный угол любого ни в чем не повинного человека? Чем все это кончается, мы уже убедились на примере страшной гибели нашей Ольги, добрая память о которой на долгие годы сохранится в сердцах заводчан! В сердцах тех, кто ее хорошо знал! В сердцах тех, кому она приносила облегчение!»

Заканчивалась эта гневная статья еще одним вопросом, причем далеко не риторическим: «Не стало простой медицинской сестры Ольги Сивковой! Кто следующий?»

И подпись: «Никодим Протопопов, правозащитник».

Свежеотпечатанную газету со статьей, в которой следователь по особо важным делам Следственного комитета России Геннадий Яровой вроде бы и не назывался в открытую, однако за каждой строчкой, за каждым словом маячило его зловещее присутствие, чья-то «добрая душа» подсунула под дверь гостиничного номера, так что свой утренний чай Геннадий Михайлович провел за чтением городского «свободного» издания. Когда дочитал статью до конца, задержался на фамилии бойкого на перо правозащитника и бросил газету на журнальный столик.

Допил остатки чая из стакана, вставленного в ажурный подстаканник, и только после этого откинулся по привычке на высокую спинку кресла, размышляя о том, кем конкретно была заказана статья и что за информатор скрывается в здании Воронцовского ОВД. Хотя не исключалась вероятность и того, что этот самый информатор, работающий на «свободную» прессу, мог окопаться и в городской прокуратуре и был там далеко не последним человеком. Что касается «правозащитника» Никодима Протопопова — это же надо придумать подобное словосочетание, — то лично он Ярового интересовал постольку-поскольку. Среди таких «правозащитников», всегда найдется человечишко, который ради тридцати серебреников готов смешать с дерьмом родную мать, не говоря уж о тех, кто пытается навести в несчастной, разграбленной в девяностые годы России хоть какой-то порядок.

Думая обо всем этом, Геннадий Михайлович невольно поймал себя на той мысли, что хотя и ждал все это время очередной пакости со стороны радетелей воронцовского спокойствия, а вот пробежал глазами эту чернуху, и на душе стало муторно. Хотел было позвонить прокурору, чтобы поставить и перед ним, голубчиком, ряд вопросов, навеянных чтением «правозащитной» прессы, однако тут же раздумал, решив проверить реакцию воронцовского прокурора глаза в глаза. Но именно прокурорской реакции на очередной демарш защитников «чести и достоинства» заводчан Яровому увидеть так и не пришлось. Едва он зашел в отведенный для работы кабинет, как тут же забренчал стоявший на столе телефон.

— Геннадий Михайлович? С вами хотел бы переговорить Валентин Афанасьевич. Соединяю.

Моментально сообразив, кто конкретно хотел бы переговорить в столь ранний час со следователем по особо важным делам Следственного комитета России, Яровой тем не менее не удержался и с долей язвинки в голосе произнес:

— Простите ради бога, но с кем я сейчас имею честь разговаривать и кто таков — «Валентин Афанасьевич»?

На какое-то время обладательница нежного голоска захлебнулась в гневно-молчаливом недоумении, но в конце концов справилась с шоковым состоянием, в которое вогнал ее заведомо хамским, по ее мнению, уточнением столичный следак, и уже строгим голосом матроны пояснила:

— Простите, конечно, но Валентин Афанасьевич — это всенародно избранный мэр города, в который вы командированы, и вам…

Судя по всему, она хотела бы еще добавить, что следователю надо было бы знать об этом, но, видимо, удержалась в последний момент и только пробурчала что-то непонятное в трубку.

— Простите, запамятовал.

Секретарша Баукина уже более милостиво произнесла:

— Валентин Афанасьевич хотел бы переговорить с вами лично, соединяю.

Фраза эта была произнесена словно приговор, и секретарша «всенародно избранного мэра», не ожидая согласия Ярового, переключила его на Баукина. Геннадий Михайлович даже крякнул от подобного хамства, но решил разыграть партию до конца, разумно соотнеся ее с нынешней публикацией в газете.

По тому, каким тоном прозвучало в телефонной трубке «Доброе утро. Баукин», можно было предположить, что хозяин города от начала до конца прослушал все пассажи столичного следака и они, естественно, не могли не повлиять на его настроение. И все-таки мэр держал себя в руках, прекрасно понимая, что от окончательных выводов следователя Следственного комитета России слишком много зависит, в том числе и для него лично.

— Какое уж там «доброе», — хмыкнул в трубку Яровой, — после того, что я прочитал в вашей газете, впору возвращаться в Москву и писать рапорт «по собственному желанию», пока руководство не вызвало на ковер.

— Ну, во-первых, это не моя газета, — моментально отреагировал Баукин, — это голос независимой прессы, которая порой и мэра не жалует, а во-вторых…

Он замолчал, словно подыскивая нужные слова для зарвавшегося следователя, и когда в трубке вновь послышался его голос, то Геннадий Михайлович даже подивился актерскому перевоплощению воронцовского мэра. Это был голос, но главное — тон ХОЗЯИНА города, и впечатление складывалось такое, словно «всенародно избранный» прослушал уроки мастер-класса у самого Станиславского:

— Собственно говоря, я позвонил вам по той причине, что в городе после выхода обозначенной вами статьи могут начаться волнения с непредсказуемыми последствиями.

— В майдан и свержение местной власти, — съерничал Яровой, которому уже стал надоедать этот театр абсурда.

Даже не видя своего собеседника, Геннадий Михайлович почувствовал, как вспыхнуло лицо мэра. Голос Баукина приобрел металлические нотки:

— На вашем месте, господин следователь, я бы не очень-то веселился. И если бы вы сейчас находились в моем кабинете, то могли бы видеть в окно не только толпы митингующих заводчан, но и слышать те лозунги, которые они скандируют. И если вспомнить девяносто первый год, который начинался с подобных эксцессов…

Это уже было любопытно.

— И что же они кричат? Небось, долой Ярового и его приспешников? Или нечто в этом роде?

— Почти угадали, — огрызнулся Баукин. — Однако к слову «Яровой» прибавлено еще одно слово, которое не делает чести ни вам лично, ни вашей бригаде.

— Ну, по поводу чести мы поговорим чуток попозже, — начал заводиться Геннадий Михайлович, — а вот насчет митингующих и тех лозунгов, под которыми их вывели на улицу… Так с кем все-таки они сравнивают меня? С узурпатором, поправшим все нормы законности?

— С убийцей! — произнес, словно отрезал, Баукин.

Хоть Яровой и ожидал все эти дни нечто подобное, однако тот приговор, который вынес ему воронцовский мэр, не мог оставить его спокойным. И все-таки он продолжал сдерживать себя.

— Даже так, убийцей?!

— Да, именно так.

— А что по этому поводу думает хозяин города?

Явно уже привыкший к словосочетанию «хозяин города» и действительно считавший себя таковым, Баукин пропустил эту шпильку мимо ушей, и его властный голос приобрел совершенно новые нотки:

— Главное для меня — это порядок в городе. А то, что сейчас происходит под моими окнами… — И уже чуть ниже тоном: — Если признаться, то у меня и своих проблем выше крыши. А вот те проблемы, которые создаете своими действиями вы и ваши люди, это, простите…

— Прощаю, — смилостивился Яровой, — только в свою очередь хотел бы спросить и вас. А кто, собственно, дал разрешение на этот, как вы изволили выразиться, всенародный митинг.

— Он несанкционированный, — мгновенно отреагировал Баукин. — Это, если желаете, крик и боль наших заводчан.

— Но эти «крик» и «боль» явно кем-то организованы, а организаторов подобных несанкционированных митингов обычно привлекают к уголовной ответственности. Так вот, я бы хотел знать, кто конкретно стоит за этим?

Молчание, и наконец:

— Что, желаете возродить тридцать седьмой год?

— Ну, в тридцать седьмом, пожалуй, с вами даже разговаривать не стали бы, а вот насчет всего остального… Кстати, вам не кажется странным, что не успела появиться на свет эта статья в «независимой», как вы ее обозначили, газете, как тут же под окнами вашего кабинета начинается стихийный, по вашим словам, митинг с криками «Долой убийцу Ярового»? От себя могу лишь добавить, что лозунги эти и плакаты были заготовлены заранее и только ждали своего часа. Кстати, должен обратить ваше внимание как мэра на еще один немаловажный факт.

В трубке теперь звучало почти осязаемое напряженное ожидание, и Яровой чуть повысил голос:

— Так вот, вам не кажется странным, господин Баукин, что митингующие направились не к гостинице, в которой проживает «убийца Яровой», или к воротам городской прокуратуры, что было бы также вполне логично и естественно, а именно к вам, к мэру, что не умещается ни в какие логические рамки?

На этот раз мэр молчал еще дольше, потом проговорил:

— Я понимаю вашу мысль, как понимаю и то, в чем вы хотели бы обвинить меня. Но народ, видимо, уже окончательно разуверился в наших законниках.

— А вам, выходит, народ полностью доверяет?

— Ну-у, в подобном аспекте я этот вопрос, положим, не рассматривал, — отработал назад Баукин, — но доверие ко мне со стороны моих земляков остается прежним. И когда требуется положительное решение какого-либо сложного вопроса, скажем, по тем же дорогам или по инфраструктуре…

И вновь затяжная пауза. Уже сообразив, что следователь по особо важным делам — это не подкаблучный воронцовский мент, которого можно и кнутом стегануть, и пряником поманить, Баукин решил не портить с ним отношения и сменил властные нотки истинного хозяина города на бархатные тона добродушного руководителя:

— Вы только правильно поймите меня, Геннадий Михайлович, я ведь и сам недавний выходец с завода. Восемь лет ему отдал, от рядового инженера-снабженца до заместителя директора по коммерческой части. И когда случилось это несчастье с нашей медсестрой, я имею в виду Ольгу Сивкову, то вполне естественно, что заводчане бросились ко мне. — Он передохнул и трагическим тоном добавил: — Она же у нас на великолепном счету была, и вдруг… Это трагическое известие о ее гибели, да и то, что она будто бы была замешана в смерти Жукова. Народ-то не знает всех тонкостей следствия, которое ведет ваша бригада. В общем, вы должны и меня понять, и заводчан. А что касается митингующих, заверяю вас, через пять минут их не будет — мною уже дана команда.

Яровой только хмыкнул — воронцовский мэр был предусмотрительным товарищем и явно не зря избран на эту должность.

Размышляя о том, чем конкретно может закончиться для Ярового объявленная ему война и кто все-таки может стоять за этим, Рыбников подъехал к просторному дому, в котором еще совсем недавно жил вор-рецидивист по кличке Лютый. Тяжело вздохнул, выбираясь из оперативного «Жигуленка». Казалось бы, сколько кровушки попил Владимир Анатольевич Серов у главного воронцовского опера, когда Рыбников возглавлял ликвидированный отдел по борьбе с организованной преступностью, а вот не стало человека, и… Впрочем, та страшная смерть, которую принял Лютый, списала все его грехи, и теперь его душа, освободившаяся от земного груза, уже вознеслась в какие-то иные миры, где уже ничто не давлеет над ним, как над простым смертным.

Смерть Лютый принял действительно мученическую, такую, что и врагу не пожелаешь. Вскрытие подтвердило, что сначала его ударили колом по затылку, после чего подожгли сарай изнутри и, подперев все тем же колом дверь, оставили несчастного мужика сгорать заживо.

Случилось это на рассвете, когда Лютый, судя по всему, вдруг обнаружил, что в его доме не осталось даже самой крохотной дозы героина, и позвонил кому-то из своих поставщиков, чтобы срочно, пока не началась ломка, привезли дури.

Рыбников хотел еще раз переговорить со свидетельницей — бабкой Уманцевой, соседкой Лютого, поднявшейся в то утро ни свет ни заря, чтобы подоить свою буренку. Она уже рассказала операм Рыбникова, как из своего дома вышел Серов с каким-то мужиком. Подоив корову, Уманцева выбралась из хлева и вот тут-то увидела, как «страшным огнем полыхает Володькин сарай». Пока добудилась до своего деда и они с ведрами выбежали на улицу, тушить уже было нечего. «Хорошо еще, мил человек, что утро было такое тихое, даже листочек не ворохнулся, а то, если б ветерок задул, и мы бы с ним заодно сгорели. Царствие, конечно, ему небесное, но бесовский был человек и матерился много. Но если попросишь чего, это я вам скажу, никогда ни в чем не отказывал. Да и проулок наш на свои собственные деньги гравием отсыпал. А это, я вам скажу, больших денег стоит. Правда, люди болтают, что сидел раньше много, так это же не грех. Кто в России только не сидел, даже товарищ Ленин сидел где-то и товарищ Сталин».

Хозяйка покосившейся избенки, что темнела за таким же покосившимся штакетником через дорогу от дома Серова, только что вернулась с рынка, куда время от времени выносила для продажи молоко от своей кормилицы. Дед в это время возился в хлеву, к тому же он ничего не видел в то раннее утро, кроме самого пожара, и поэтому разговор состоялся с глазу на глаз только с Уманцевой, которая, несмотря на свой возраст, обладала ясностью ума и четким восприятием происходящего. К тому же ей было искренне жалко своего соседа, который «не только здоровался первый в отличие от молодых и непьющих, но вдобавок ко всему и их проулок на свои собственные деньги в порядок привел».

Чуток русский человек на доброе к нему отношение, особенно когда проявляется оно не только на словах, но и на деле, и поэтому Рыбников решил говорить, не особо-то виляя.

— Галина Гавриловна, вы точно помните, что именно в то утро, когда случился пожар, вы видели вашего соседа спорящим с кем-то?

— Да что ж я, милок, дура, что ли, полная? — искренне возмутилась Уманцева. — Ты не смотри, что вроде бы как небогато с моим стариком живем да животину в хозяйстве держим, мы и телевизор вечерами смотрим, и в политике маленько разбираемся. Так что, милок, ты особо-то не оскорбляй, и сам в моих летах когда-нибудь будешь.

— Дай-то бог, — сам себе пожелал доброго долголетия Рыбников, однако тут же уточнил: — И вы уверены, что тот, второй, что стоял на крыльце рядом с вашим соседом, не похож на человека, фотографию которого я вам предъявлял?

Он имел в виду Кудлача, на которого поначалу падало подозрение в убийстве Серова Эту версию поддерживал полковник Цыбин. Окончательно сев на иглу и уже не в силах соскочить с нее, Лютый так паскудил воронцовскому смотрящему с черным золотом, что особо приближенные золотоноши только диву давались, с чего бы это Кудлач, довольно жесткий к другим своим подельникам, все еще терпит маразматический беспредел своего бывшего корефана. Короче говоря, повод для устранения Лютого у Кудлача был, однако свидетельница так и не признала в предъявленной ей фотографии Кленова того самого мужика, которого она видела тем утром на высоком крыльце своего соседа.

— Мило-о-ок, — певуче протянула хозяйка дома, снисходительно улыбнувшись при этом. — Во-первых, того мужчину, фотку которого ты мне показывал, я и раньше у соседа видела, они водку порой вместе пили, а во-вторых… Тот, которого я тем утром видела, ниже того, что на фотке, чуть ли не на полголовы. Такому, что на фотке, лучше сразу кошелек отдать, а этот, что с соседом ругался, среднего роста, да и морда упитанная, похоже даже, будто не русский он, а чечен какой-нибудь или еще кто из ихней породы. На рынке городском нынче много таких понаехало.

— А чего ж вы раньше все это не рассказали? — искренне возмутился Рыбников.

— А меня кто спрашивал? — в свою очередь возмутилась Уманцева. — Следователь ваш сунул мне фотографию и твердит как дятел: «Этот?» Ну и я ему: «Да пошел бы ты!»

— Короче, поговорили? — хмыкнул Рыбников.

— Выходит, что так.

— Ну, а узнать того мужчину вы смогли бы? — осторожно, чтобы только не спугнуть вошедшую в праведный раж хозяйку дома, в которой еще не улеглась обида на следователя прокуратуры, спросил Рыбников.

Галина Гавриловна скрестила на животе натруженные, узловатые от постоянной дойки пальцы рук и, поджав губы, скорбно произнесла:

— А чего ж не узнать-то? Могу и узнать. Небось, в памяти еще держусь. — И тут же поправилась: — Но только не на фотографии, там они мертвые все какие-то.

— Естественно, живьем, — соглашаясь с доводами восьмидесятилетней свидетельницы, утвердительно кивнул Рыбников, правда, еще не зная, кого конкретно он представит ей на опознание.

На оперативном совещании, которое проводил Яровой, Рыбников выдвинул предложение провести на воронцовских рынках «глубокую зачистку», чтобы выявить тех торгашей, которые занимаются сбытом наркоты. На первый взгляд это предложение было вполне резонным, однако Яровой усомнился в целесообразности такой акции, заявив, что он сильно сомневается относительно положительных результатов.

— Но почему? — удивился Рыбников.

— Да потому, что вы просто не в состоянии провести эту зачистку на всех рынках одновременно. И как только пройдет первый захват, скажем, на том же Центральном рынке, информация тут же разлетится не только по городу, но и по району, и я сильно сомневаюсь, что вы сможете взять именно того человека, который нам нужен.

Он обвел взглядом собравшихся в его кабинете оперов, половина из которых желала «непременно сейчас и немедленно», и слегка повысил голос:

— Я даже не сомневаюсь, что вы сможете задержать кого-нибудь из продавцов, чтобы выставить их на опознание, но уверяю вас, все это будет мелкота, а более крупная рыба тут же ляжет на дно, причем надолго. И еще одно. Скажите мне, где гарантия того, что Серов покупал порошок у рыночных торгашей, а не у оптовиков? Насколько я знаю психологию уголовников такого масштаба, как Лютый, на городской рынок они за дозой не пойдут. Тем более что Серов пользовался только чистым героином, а на рынке вам продадут только дерьмо с замесом.

— А что, есть еще какие-нибудь варианты? — поинтересовался Рыбников.

— Есть. Но для этого вам придется поработать с этой свидетельницей. И еще: надо доработать воронцовские связи Сивковой.

«Крымову. Срочно. Для справки.

При оперативной разработке уже выявленных в России ячеек террористических организаций выяснилось, что валюта, вырученная от продажи золота полякам, действительно идет на создание диверсионных групп, главная цель которых — взорвать Москву, южные области России и весь Северный Кавказ. В связи с этим необходимо активизировать разработку воронцовского резидента «Возрождения» и его пособников.

Панков».

Старшего лейтенанта Пазгалова сразу же после возвращения из «теплых краев» бросили на прочесывание воронцовских рынков. Олег, исколесив за два дня все торговые ряды города, вынужден был признать правоту Ярового, утверждавшего, что ворошиловским наскоком здесь ничего не возьмешь.

Отпустив домой измотанную бабку Уманцеву, которая еще каким-то чудом не только держалась на ногах, но и умудрялась всматриваться в бритые и заросшие густой щетиной лица назойливых торговцев, решил далее действовать по привычной схеме. Возможно, более длительной и сложной, хотя двухдневный круиз по рыночным рядам — тоже занятие не для слабонервных, однако работа с «контингентом», среди которого удавалось нащупать весьма толковых осведомителей, пока что сбоя не давала. Правда, одновременно с этим, понимая, что времени на работу с информаторами уже не остается, он решил «упасть в ноженьки» следователю Оськину, который, по слухам, собрал объемное досье едва ли не на всех наркоторговцев, слетевшихся с пуском золотой фабрики в регион едва ли не со всех «братских» республик. Между ними также шли войны за этот рынок сбыта, довольно перспективный для воротил наркобизнеса, но пока что верх одерживали азербайджанские и цыганские кланы, эмиссары которых закреплялись в пригородных деревнях и селах.

Пазгалов, правда, не знал точно, можно ли до конца верить разговорам коллег про «досье» Оськина, но уже тот факт, что следак довольно давно и плотно сидел на этой теме, давал надежду. Тем более что именно Оськин первым допрашивал Уманцеву, и он мог поделиться своими впечатлениями относительно этой свидетельницы.

…Нельзя сказать, что Владимир Александрович особо обрадовался просьбе молодого, но весьма настырного убэповца, но и не оттолкнул. Сказал только, выдавив на своем лице вымученную ухмылку:

— Выходит, и в твоей конторе ни хрена не получается, коли вспомнили про старого трудягу Оськина?

Пазгалов только плечами пожал на это. «Контора» с ее проблемами — сама по себе, а он, старший оперуполномоченный УБЭПа Пазгалов — сам по себе. Но, судя по той информации, которой он владел, следствие по убийству Серова, которое теперь вела Воронцовская прокуратура, не очень-то продвинулось в своих потугах, и в этом, пожалуй, Оськин был прав.

— А я сразу, я еще тогда говорил, что убийство Лютого хоть и не напрямую, но все-таки замешано на порошке, и именно в этом направлении надо было изначально вести следствие, а эти знатоки хреновы… — И он, не в силах сдерживать нанесенную ему как профессионалу обиду, пристукнул рыжей от сплошных конопушек рукой по столу. — Ну да ладно, бог им судья, — смягчился Оськин, одновременно приглядываясь к молодому оперу, который не мог не вызвать симпатии. — Значит, говоришь, тебе нужен мой банк данных по оптовикам, услугами которых пользуются серьезные люди?

Он сделал ударение на слове «мой», как бы подчеркивая тем самым полную несостоятельность специально созданного отдела по борьбе с наркотой.

Пазгалов утвердительно кивнул, но понимая, что Оськину этого мало, вздохнул обреченно и развел руками — мол, что с них возьмешь, малокровных?

— Хорошо, я помогу, — согласился с подобным положением вещей Оськин, — но скажу тебе сразу — не там ищешь.

— Даже так?

— Да, так, и не делай удивленные глаза.

— А где же… искать?

— Где, где, — пробурчал Оськин, — да где угодно, но только не на наших рынках.

— С чего бы вдруг такое утверждение?

— Да с того самого, что никому из торгашей, тем более оптовиков, не имело смысла мочить Лютого. Это, думаю, даже ежу понятно. И в городе есть только один человек, которому выгодна была его смерть, тем более столь страшная смерть, которую можно было сразу же перевести на азеров или тех же цыган.

— И кто же это?

— Опер ты хренов, — презрительно хмыкнул Оськин, — а сам-то чего, не врубился еще?

— Кудлач?

— Он и только он! Больше некому.

Пазгалов уже слышал эту версию, рассматривали ее и на оперативном совещании, однако Рыбников сразу же зарубил ее на корню как несостоятельную, хотя и лежала она на поверхности. И Олег не удержался, спросил:

— Но зачем ему такой грех на себя вешать? К тому же у него железное алиби.

— Ну, насчет греха — это ты, положим, шибко сильно загнул, — хмыкнул Оськин, — у него на совести такие грехи, что даже в ад с ними не пропустят, а вот насчет твоего «зачем»…

Он чуть подумал и вновь прихлопнув ладонью по столу, жестко произнес:

— Да затем, что Лютый мешать ему стал, в ногах путался, а может, и еще чего. Одно знаю точно: Кудлач уже давно хотел избавиться от него, а тут и случай удобный подвернулся, возможный исполнитель нарисовался.

— И кто же это?

— А москвич наш, что сейчас в городе обретается, Крымов, он же — Седой. И тебе бы сейчас не за азерами гоняться, а к нему присмотреться. Глядишь, в самое яблочко попадешь.

Это было что-то совершенно новое, возможно даже, что затаивший обиду из-за отстранения от ведения уголовного дела по факту убийства Серова Оськин действительно нарыл что-то новенькое, и все-таки Пазгалов продолжал гнуть свою линию:

— А как же показания Уманцевой? Она же утверждает, что в то утро видела, как ее сосед ругался с каким-то торгашом рыночным.

— С кем? — рассмеялся Оськин.

— С торгашом, и будто бы она его видела где-то раньше. А видеть она его могла только на рынке.

— О господи! — тяжело вздохнул Оськин и как на больного посмотрел на Пазгалова. — Старуха Уманцева… да ты бы еще столетнюю плеть в свидетели призвал, Уманцева… К тому же все это происходило ранним утром, и что-либо разглядеть в такую пору практически невозможно.

Когда Пазгалов покидал кабинет следователя, он чувствовал себя коровой, которую угораздило выбежать на ледяное поле, где она и раскорячилась на все четыре ноги. Оськин — далеко не мальчик и даже не вьюнош в следственном деле, чтобы принимать какую-либо версию без должного на то основания, а он был стопроцентно уверен в причастности воронцовского смотрящего к убийству Лютого. А также был убежден и в том, что исполнителем этой страшной расправы был не кто иной, как все тот же Седой, который, по версии Оськина, имел далеко идущие виды на золотую фабрику, а следовательно, и на Кудлача, контролирующего потоки криминального золота. И чтобы добиться полного к себе расположения со стороны Кудлача, которому Лютый уже стоял поперек глотки…

А то, что у Седого рыло в пуху и он далеко не тот «предприниматель», за которого выдает себя официально, заручившись явно липовыми московскими бумажками, Оськин доказал в два счета. По оперативной информации, которой он владел, Седой, будучи полномочным эмиссаром какого-то весьма могущественного московского мафиозного сообщества, пытался выйти на потоки черного золота не только через Кудлача, но и с помощью такой же чистопробной, как и воронцовское золото, наркоты, на которую уже присели многие золотоноши. К тому же в свое время Седой уже отбывал срок по статье «Наркотики» и наверняка имел влиятельные связи не только в криминальном мире, но и среди продажных столичных чиновников, любящих побаловать своих многочисленных любовниц теми же таблетками «Экстази». И когда Седой, естественно, по оперативной наводке, был задержан в кафе «Ласточка», и он, Владимир Александрович Оськин, уже раскручивал москвича по всем параметрам, его выпустили из СИЗО с подпиской о невыезде. И это при том, что при задержании у Седого было изъято пять (пять!) уже расфасованных пакетиков с чистейшим героином. Правда, о том, кто его заставил выпустить Седого из СИЗО, Оськин решил умолчать.

— Вот и борись после этого с наркотой, — резюмировал следователь, лицо которого за время их недолгой беседы покрылось красными пятнами, а на скулах заиграли вздувшиеся шарики желваков.

После этого он полез в сейф, достал небольшую папочку с синими тесемочками, завязанными на бантик, пробежался, стоя у окна, глазами по ее содержимому и только после этого выписал на чистый лист бумаги то, что считал возможным передать старшему лейтенанту.

Четыре фамилии, четыре клички и адреса, по которым можно было найти при желании этих оптовиков.

— И все? — удивился Пазгалов.

— Можно, конечно, еще с десяток дописать, но эти четверо — именно те посредники, у которых можно приобрести чистый героин, без грязи, и услугами которых пользуются влиятельные в городе люди.

Когда Олег покидал его кабинет, Оськин произнес едва ли ему не в спину:

— И все-таки послушай моего слова. Оптовики оптовиками, но ты и про Седого не забудь, пощупай его как следует, тряхни за кишку — не прогадаешь. — И чуть тише, с каким-то озлоблением в голосе, словно Седой был для него личным врагом: — Была бы моя воля, он бы уже давно этапом на зону шел.

«Доктор Титков», как величали главврача заводской поликлиники, оставался верен принципам гостеприимства, и когда Рыбников переступил порог кабинета, его уже ждали незатейливо сервированный стол и разбавленный спирт в холодильнике.

— С чего начнем? — поинтересовался Титков, когда Рыбников выставил на журнальный столик прикупленную по пути бутылку водки.

— Предлагаю с водочки.

— Чего так? — удивился доктор.

— Для разбегу. Чтобы сразу по шарам не вдарило.

Довод, приведенный начальником УБЭПа, был вполне приемлем, и Титков, явно маявшийся от «сушняка», тут же откупорил бутылку, как бы приглашая тем самым гостя к столу. Когда выпили по первой и догнали по второй, воспрянувший духом доктор захрумкал водочку малосольным огурчиком и, откинувшись на спинку кресла, по-хозяйски раскованно произнес:

— Молодец, что позвонил. Не поверишь, до сих пор так и не научился похмеляться в одинаре.

— А ты бы с зеркалом на пару, — посоветовал Рыбников, ткнув вилкой в селедочку с картошкой, поверх которой был присыпан кружками нарезанный лук.

— Это как еще? — удивился Титков, и даже огурец свой забыл дожевать.

— Да очень даже просто. Ставишь перед собой зеркало, наливаешь стопарь, после чего произносишь короткий тост, чокаешься — и вперед. Должен тебе доложить, вариант беспроигрышный. По крайней мере, тот хмырь, что в зеркале сидит, никогда более твоего не выпьет, да и бутылкой пустой по голове не врежет.

Слушая подполковника, Титков даже хрюкнул от удовольствия, представив, как опохмеляется по утрам перед зеркалом.

Когда разлили по третьей, главврач уже более серьезно произнес:

— Догадываюсь, что не просто так зашел. Рассказывай, чего еще от меня надо.

— Сивкова!

— Чего — Сивкова? — вскинулся Титков.

— Ее связи на заводе. Особенно в администрации завода и с руководящим составом. Причем интересуют меня только мужики.

С лица Титкова сползла блуждающая ухмылка, и он, кажется, даже протрезвел.

— Что, настолько все серьезно?

— Серьезней не бывает.

Доктор с силой растер виски и уже с долей вины в глазах уставился на гостя.

— Но ведь я же… Откуда я мог знать, с кем она якшалась? Сам ведь понимаешь, кто она и кто я; чисто рабочие отношения.

— А Минькова? Она может что-нибудь знать?

— Не уверен, но попробуем, — пожал плечами Титков, снимая телефонную трубку. — Если я не ошибаюсь, она сейчас на месте.

Понимая, что врач Минькова — не тот человек, перед которым надо изворачиваться и ломать дурочку, Рыбников сразу же выложил, что именно он хотел бы знать об Ольге Сивковой, и Антонина Павловна поняла его.

— Не знаю, тот ли это человек, который вам нужен, но…

Рыбников с трудом верил в услышанное.

Драга! Тарас Андреевич Драга, начальник службы экономической безопасности завода. Терапевт Минькова, в паре с которой работала Ольга Сивкова, уже давно обратила внимание на довольно странную привязанность Тараса Андреевича к медсестре. Находясь на больничном, он всегда просил прислать к нему домой именно Сивкову, отшучиваясь тем, что она якобы лучше других делает уколы.

Это была чистой воды лажа, и Антонина Павловна подумала было даже, что между ними закрутилась тайная любовь — седина в бороду, бес в ребро, однако тут же отбросила эту мысль. Не так, ну совершенно не так ведут себя любовники, тем более что и Драга, и Сивкова были обременены семьями. Впрочем, чужая душа — потемки, и Антонина Павловна как бы перестала замечать то, что не входило в ее прямые обязанности. Но она хорошо помнила, что буквально на второй день после эксгумации Жукова в поликлинику позвонил Драга и, заявив, что его свалил приступ радикулита, просил прислать с уколами Сивкову — она, мол, в курсе его болячек и знает, что именно надо колоть.

Просьба Драги — закон, и Ольга выехала к нему домой. А спустя еще пару дней она вдруг запросилась в незапланированный отпуск, сказав, что у нее заболела мать.

Из Краснодара, как известно, Ольга не вернулась.

Попросив Титкова и Минькову никому не рассказывать об этой беседе, Рыбников уговорил Антонину Павловну выпить с ними «на посошок» и вскоре засобирался домой, объяснив столь скорый отъезд тем, что ему «еще машину вести как-то надо».

Позже, осторожно объезжая воронцовские ухабы, подполковник думал не только о Драге, которого, в общем-то, неплохо знал, но и о Быкове с Жуковым. Те, на чьей совести лежала смерть его друзей, судя по всему, обладали практически неограниченными возможностями, на что указывала их информированность по ходу работы следственно-оперативной бригады Ярового. И как только следователь приходил к опасным для них выводам, ему тут же наносился предупреждающий удар. Только так можно было расценить убийство Ольги Сивковой в Краснодаре.

И почему бы, спрашивается, одному из этих людей не рядиться в шкуру полковника ФСБ в отставке?

«Возможно такое? — задавался вопросом Рыбников, и сам себе отвечал: — Вполне».

Итак, бывший сотрудник областного управления ФСБ Тарас Андреевич Драга. Судя по всему, кто-то из областного руководства, уже напрямую прикипевший к золотой фабрике, рекомендовал его на эту работу, и Драга, распрощавшись с погонами, перекинулся на завод цветных металлов. И первое, что он сделал, когда обжился в своем новом кабинете, так это перекрыл кислород сотрудникам УБЭПа, которые должны были отрабатывать тот или иной факт хищения золота, заменил охрану на внутреннем периметре завода, тут же «взял с поличным» четырех золотонош и… и на этом его бурная деятельность как начальника службы экономической безопасности завода закончилась. К этому времени он уже был возведен в ранг замдиректора завода, отвечающего за собственную и экономическую безопасность завода. Правда, никто толком не мог сказать, что именно принесло экономике завода расширение его полномочий, как не знал этого и начальник аффинажного цеха Жуков, у которого сразу же не сложились отношения с Драгой.

И еще один немаловажный посыл. С приходом на завод Драги «естественная» убыль золота высшей пробы увеличилась едва ли не в полтора раза.

То, что начальник экономической и собственной безопасности завода имеет свой процент с черного золота, у Рыбникова уже давно не вызывало сомнения, однако сейчас его волновало другое. Полковник в отставке Драга, у которого остались наработанные связи в областном управлении ФСБ, имел реальную возможность поставить на негласную прослушку телефонные переговоры как Быкова, так и Ярового.

Но и это еще не все.

В свое время, еще до того момента, когда Кудлач окончательно зажал в угол Жомбу и промеж них произошел крутой разговор, после которого отлежавшийся в больнице Даутов вынужден был иммитировать свою гибель, не пожалев для этого свою новенькую иномарку, оперативный источник сообщал о довольно плотной связке Жомбы с Драгой. Однако на ту пору в УБЭПе не придали этой информации должного значения, уж слишком дикой и неправдоподобной казалась связь полковника ФСБ с известным в городе наркоторговцем, и только теперь, когда Рыбников стал собирать воедино прошлое с настоящим, он понял, что прошедшая несколько лет назад оперативка имела под собой серьезную базу.

Высокий и по-спортивному поджарый, он мерил свой рабочий кабинет длинными, как у страуса, ногами, вновь и вновь прокручивая в голове «планчик» оперативной разработки Тараса Андреевича Драги. Следовало бы плотно заняться Жомбой, который словно Феникс восстал из пепла — однако Яровой имел на него свои собственные виды и посоветовал эту мразь пока что не трогать.

Вспоминая Даутова и то, с каким усердием его люди сажали работяг золотой фабрики на иглу, попутно заметая в свои сети и воронцовский молодняк, у Рыбникова начинали непроизвольно чесаться руки и почему-то нарастало дикое желание помыть их куском хозяйственного мыла.

Когда в голове окончательно сформировался план оперативной разработки Драги, подполковник мысленно вернулся к недавней месиловке в кафе «Ласточка». Попытался было связать воедино этот налет с убийством Быкова, однако вынужден был отказаться от этой версии. Уж слишком несопоставимы были по своему исполнению эти два преступления. Убийство Быкова было исполнено и разработано почти ювелирно, когда не осталось даже мало-мальских следов, что же касается ночного налета на «Ласточку» — это была явно неподготовленная и грубо исполненная акция, которая так и не принесла ее заказчикам того, на что они рассчитывали. В живых остались и Дутый, и Кудлач, если, конечно, охота шла на них обоих.

Подумав об этом, Рыбников скривился словно от зубной боли.

Если налетчики действительно охотились за Кудлачом или же за Дутым, то на этом они не остановятся, и вскоре следует ждать новой крови. Знать бы только, кто дирижирует теми событиями, которые волна за волной стали накатывать на Воронцово?

Мелькнула было мыслишка, что все это закручивает многоопытный и ушлый, как все старые комитетчики, Тарас Андреевич Драга, однако Рыбников тут же отринул ее. И все же… И все же, хотел он того или нет, но в этой версии было какое-то рациональное зерно.

На заводе цветных металлов работала оперативно-следственная бригада Ярового, и чтобы хоть как-то отвлечь следователя по особо важным делам от того, что творилось в цехах золотой фабрики, а заодно убрать и воронцовских братков вместе с их паханом… В этой версии определенно был свой резон, и раскручивать ее надо было с Жомбы.

А если все-таки на свой страх и риск пощупать его?

Надо было на что-то решаться, и Рыбников снял трубку телефона внутренней связи:

— Срочно! Подготовьте все, что было по Асаду Даутову, кличка Жомба. Особое внимание — его конкуренты по черному золоту.

Оперативная выборка по Даутову дала свои результаты, и Рыбников, посоветовавшись с Яровым, в срочном порядке выехал в «семерку» — в колонию строгого режима, где тосковал по воле Григорий Стольников, поимевший на золотой фабрике кликуху Гриша Сто Рублей. Добирался на оперативной «шестерке» УБЭПа, так что времени на то, чтобы продумать предстоящий разговор, было предостаточно.

До того как Воронцовский городской суд ввинтил Стольникову десять лет строгого режима, Гриша Сто Рублей работал мастером аффинажного цеха завода цветных металлов, и, естественно, не без его ведома, а порой и с его помощью из цеха уплывало за внешний периметр завода золото наивысшей пробы. В УБЭПе располагали информацией, что Стольников держит под рукой наиболее проверенных золотонош, которые сдавали слитки Кудлачу, и когда в его хозяйство попробовал воткнуться Жомба, Гриша Сто Рублей тут же навел воронцовских оперов на людей наркоторговца, тем самым дав понять, КТО в этом цеху хозяин.

Жомба, который к этому времени уже опутал наркопаутиной почти весь город, не мог смириться с подобным к нему отношением со стороны какого-то мастера, и его месть вылилась в необъявленную войну Стольникову. Правда, на этот раз ему пришлось схлестнуться не столько с самим Гришей, сколько с Кудлачом и группировкой Дутого, которые шли в одной упряжке.

Вполне естественно, что своенравный и скорый на руку воронцовский смотрящий не мог допустить подобного беспредела на вверенной ему территории, и замордованный, загнанный в угол Жомба вынужден был ретироваться с поля боя. Однако он не просто бежал, а проделал по-азиатски хитрый финт, о котором еще долгое время судачили в городе, а Гриша Сто Рублей оказался на тюремной шконке.

Несколько заводчан, в том числе и Тарас Андреевич Драга, оказались «случайными свидетелями» вспыхнувшей драки между Стольниковым и Жомбой, когда они якобы случайно столкнулись лоб в лоб неподалеку от «Универсама». Они же и показали на суде, будто «разъяренный Стольников кричал, что Даутову теперь не жить в городе и он заживо вгонит его в воронцовскую землю». И не прошло недели после описанной «свидетелями» ссоры, как ярким пламенем полыхнула машина Даутова, в которой на водительском месте крючились останки сожженного человека.

«Где суд, там и неправда», — говорят на Руси, и Григорию Стольникову пришлось самолично убедиться в этом. Его конфликт с Даутовым, а также его угрозы, под которыми подписался и Драга, оказалось вполне достаточно для суда, чтобы впаять ему десять лет строгого режима. В городе потом говорили, что Гриша наверняка подкупил судью, поэтому и отделался довольно легко, так как обвинитель со стороны прокуратуры вообще требовал «закатать Стольникова по полной программе».

И еще говорили на заводе, что вор у вора дубинку украл, за что и был наказан. Причем по всей строгости закона, а теперь, когда на воронцовской земле нарисовался возродившийся Жомба…

Размышляя обо всем этом, Рыбников понимал, что разговор со Стольниковым предстоит непростой, ведь Гриша Сто Рублей мог иметь на Жомбу и его пособников и свои собственные виды.

Внешне Стольников оказался именно таким, каким его и представлял Рыбников. Довольно плотный, среднего роста сорокалетний мужик, на заострившемся лице которого еще долго будет оставаться несмываемая печать колонии строгого режима.

Робко перешагнув порог кабинета лагерного кума, где его дожидался Рыбников, уже успевший и с начальником отряда переговорить, и ознакомиться с объективкой на осужденного, Гриша стащил с головы фирменный черный кепарь и заученно забубнил сиплым голосом:

— Осужденный Стольников, статья…

— Да, хорошо, я знаю, — перебил его Рыбников, — присаживайтесь, Григорий Яковлевич.

Видимо, ожидавший чего угодно, но только не подобных слов от человека, на лице которого не было даже тени привычной любому зэку неприязни, он скривился невольно в какой-то вымученной гримасе, кивнул стриженой головой, будто благодаря за приглашение, и осторожно, словно ожидал какого-то подвоха, опустился на краешек стула.

Наблюдавший за ним Рыбников невольно усмехнулся. Зона, она и в Африке — зона, а зона строгого режима — это, считай, уже год за два, если не поболее.

— Да вы плотней садитесь, — приглашающе произнес он, — разговор у нас с вами длинный будет, если вы не против, конечно.

На заострившемся лице Стольникова моментально отразилась настороженность, замешанная на привычном страхе, и он вскинул на Рыбникова вопросительный взгляд. Мол, ожидать-то чего от тебя, мил человек? Вроде бы мягко стелешь, да вот хотелось бы знать, как спать уложишь. И он был, пожалуй, прав в своей подозрительности.

— Подполковник Рыбников, начальник небезызвестного вам Управления по борьбе с экономической преступностью, — привычно представился Рыбников и пожалел об этом в какой-то момент.

Глаза Стольникова моментально наполнились бездонным отчаянием, и он непроизвольно смял взмокшими от пота ладонями свой кепарь. Теперь уже ничего хорошего он не ждал. И тот факт, что его навестил «сам Рыбак», о котором, как о неподкупном менте, в городе и на заводе ходили легенды, говорил сам за себя.

— Кстати, мне было бы гораздо приятней, если бы вы обращались ко мне по имени-отчеству, а не гражданин начальник. Так что Феликс Ефимович Рыбников.

И снова ладони Стольникова сжали кепарь.

— Да уж вроде бы как…

— А вы отвыкайте помаленьку, — посоветовал ему Рыбников, — тем более что не позже чем через месяц ваше уголовное дело будет пересмотрено и, возможно, даже снята судимость.

Щека Стольникова дернулась, в глазах ворохнулось что-то непонятное, и он молча уставился на сидевшего перед ним подполковника. Подобные вещи случаются только в зэковских байках. Так что, дядя, язычком мели, да не заговаривайся. У зэка на строгаче и без того жизнь не сахар, а когда тебе вдобавок ко всему впаривают подобную хренотень… Короче, фильтруй базар, дядя.

— Зачем вы так? — едва слышно проговорил Стольников.

— Что, не верите?

Понимая его состояние, Рыбников выдержал паузу и тихо, очень тихо спросил, припечатав Стольникова немигающим взглядом:

— А вы знаете, что в нашем с вами городе вновь объявился Жомба, то есть Асад Даутов?

Поначалу Гриша просто не осознал сказанное подполковником, но затем вдруг его лицо дернулось, словно ему влепили страшенную пощечину, он хотел что-то сказать, но только нервно сглотнул слюну, и в кабинете лагерного кума зависло могильное молчание.

Рыбников молча смотрел на несчастного мужика.

Наконец Стольников разлепил плотно сжатые губы, дрогнули уголки рта, и он потускневшим голосом едва выдавил из себя:

— Вы не имеете права так шутить.

— Шутить? — возмутился Рыбников. — Вы что же, думаете, я тащился сюда, чтобы шутки вам рассказывать?

Стольников поднял на подполковника глаза, в которых плескалась невысказанная боль:

— Но ведь он же… машина… да и экспертиза подтвердила.

— Видать, такая экспертиза была, — пробурчал Рыбников. — А вас, Григорий Яковлевич, просто элементарно подставили. — Он сделал паузу и уже более внятно добавил: — Да, подставили. Кому-то вы здорово мешали, будучи сменным мастером аффинажного цеха.

Стольников не сводил глаз с лица сидевшего перед ним Рыбникова, словно убедиться хотел, что это не игра, затеянная воронцовскими операми.

— Все еще не верите?

В глазах заключенного что-то плесканулось, и он облизал кончиком языка сухие губы.

— Так чего же молчите, как партизан на допросе?

— В это… невозможно поверить.

— И все-таки это правда.

— Господи, — простонал Стольников, и теперь на него было больно смотреть. Его плечи задрожали, лицо исказилось, глаза наполнились слезами, и откуда-то изнутри вырвался сдавленный горловой всхлип.

Он закрыл лицо скомканным кепарем и уже не таясь заплакал. Навзрыд и в то же время беззвучно, как плачут по детям очень сильные мужики.

Позволяя ему полностью выплакаться, Рыбников прошел к двери, попросил дежурного заварить кофе или хотя бы чая на двоих. Когда вернулся к столу, Стольников уже вытирал слезы тыльной стороной ладони.

— Ну вот и хорошо, — посочувствовал ему Рыбников, — сейчас нам чайку принесут, и мы с вами…

— Жомба действительно в городе? — Стольников, казалось, совершенно не слушал того, что говорил в этот момент подполковник.

— В городе.

Глаза Гриши вдруг стали совершенно сухими, и в них как бы проснулись искорки злобы.

— Так чего же вы?..

Он хотел, видимо, спросить: так чего же вы, менты поганые, не скрутите этого шакала, чтобы освободить меня, невинного, — однако Рыбников не дал ему договорить.

— Я, конечно, понимаю ваше нетерпение и даже чисто по-человечески сочувствую вам, но и вы нас поймите. У нас на Жомбу есть собственные виды, и арестовывать его на одном только основании, что он имитировал свою гибель, согласитесь, было бы непростительной глупостью. Тем более что в этом случае его отмажет любой приличный адвокат. Но и это еще не все. Он зарылся в своей берлоге и практически не выползает в город.

— Так чего же вы от меня хотите? — неожиданно взвился Стольников. — Чтобы я его оттуда вытащил? Так для этого мне как минимум свобода нужна!

— Ну, насчет того, чтобы перекладывать свою работу на ваши плечи, это вы, конечно, сильно поторопились, а вот относительно вашей свободы, вернее, относительно того, как скоро вы ее обретете, здесь все зависит от вас.

Он сделал небольшую паузу, давая Стольникову возможность осмыслить сказанное, и в его голосе появились уже более жесткие нотки:

— Если вы действительно поможете нам и мы сможем по-настоящему зацепить Жомбу и крышующих его людей, то это будет один вариант, ну а ежели предпочтете играть в молчанку…

Теперь уже в совершенно сухих глазах Стольникова ярилась годами скапливающаяся ненависть к людям, бросившим его, как сопливого щуренка, на лагерные нары, и он вновь перебил Рыбникова:

— Что конкретно вас интересует?

— Что ж, я рад, весьма рад, что не ошибся в вас и мы сможем более конкретно обсудить все наши проблемы, — вместо ответа произнес Рыбников. — А вот насчет того, что меня интересует… Признаться, в настоящий момент меня интересует даже не столько Жомба, сколько Тарас Андреевич Драга, но больше всего — его связь с Даутовым, о которой вы, будучи сменным мастером аффинажного цеха, не могли не знать.

Рыбников явно блефовал, и в то же время он был уверен, что идет по правильному следу. И та ухмылка, которая коснулась губ Стольникова, убедила подполковника в том, что он не ошибся и что именно начальник службы экономической безопасности завода крышевал и продолжает крышевать Жомбу.

— А почему вы думаете, что именно Драга крышует этого козла?

— Если вы хотите сказать, что я гадаю на кофейной гуще, — довольно резко оборвал Стольникова Рыбников, — то глубоко ошибаетесь. Я это точно знаю, как знаю и то, что с вами особо не церемонились, когда убирали с завода, причем убирали раз и навсегда. Судя по всему, вы мешали не столько Даутову, сколько Драге. И если мне не изменяет интуиция, то идея разыгранного спектакля, в финале которого вы поимели десять лет строгого режима, принадлежит опять же таки Тарасу Андреевичу, которого вы, видимо в силу собственных интересов, пытаетесь обойти бочком.

Стольников молчал угрюмо.

— Что, не нравится жестокая правда? — посочувствовал ему Рыбников. — Так ведь сами напросились.

Стольников дернулся было на стуле, пытаясь что-то сказать, но подполковник остановил его движением руки.

— Я вам даже большее скажу — кстати, весьма неприятное для вас. То, что я возьму Жомбу, в этом можете не сомневаться, и с вас в конце концов снимут обвинение в предумышленном убийстве. Но как только вы выйдете за ворота этой колонии… В общем, я бы и копейки не дал за вашу жизнь, когда вы окажетесь на свободе.

Стольников все так же угрюмо молчал, и только пот, мелким бисером покрывающий его лицо, говорил о том, что творится сейчас в душе бывшего мастера аффинажного цеха. Однако надо было заставить его разговориться, и Рыбников с ноткой участия в голосе произнес:

— Вроде бы ты и на дебила не похож, но не можешь понять того, что, оказавшись на свободе, сразу же станешь смертельно опасен для господина Драги и он сделает все, чтобы урыть вас, Григорий Яковлевич, в землю. Спросишь почему? Отвечаю. Потому, что слишком много знаешь.

Стольников, которому в этот момент можно было только посочувствовать, дернулся на стуле, окончательно смятым кепарем отер пот со лба и выдавил из себя:

— Ну что ж, Драга так Драга. Что конкретно вы хотели бы услышать?

Проанализировав отчет группы наружного наблюдения, которая вела Седого, а также изучив его телефонные разговоры с мэрией и воронцовскими бизнесменами, Пазгалов пришел к выводу, что этого жучилу, который если и был причастен к убийству Лютого, во что старший лейтенант уже мало верил, то его голыми руками, не имея весомой доказательной базы, все равно не возьмешь, и Олег, не выпуская из поля зрения Седого, переключился на оптовиков, которых ему срисовал Оськин.

За те двое суток, в течение которых наружка вела Седого, пытаясь выявить его связи в воронцовском криминальном мире, чего, правда, так и не удалось сделать, вторая группа умудрилась не только «поводить на поводке» четырех оптовиков-героинщиков, что довольно плотно осели в пригодном селе Лепешки, но и отснять на видеокамеру их контакты с более мелкими торгашами, не говоря уж о результатах «прослушки».

Три раза в день — утром, вместо обеда и на вечерней оперативке — Пазгалов требовал с оперов доказательства того, «что они не зря проедают народные деньги». И как только видеозаписи, а вместе с ними и фотографии оптовиков оказались в его руках, он тут же помчался к Уманцевой, прихватив с собой на всякий случай и аппаратуру. Можно было, конечно, привезти старушку в управление, но зная психологию своих земляков и то, как они теряются в официальной обстановке, решил не рисковать.

Галина Гавриловна отправила скептически настроенного деда в хлев к буренке и только после этого, вытерев о передник руки, взялась за выложенные на чистенькой скатерти фотографии. Пробежалась по ним глазами, нацепив на нос перемотанные черными нитками очки, после чего подолгу всматривалась в каждое лицо в отдельности, а у наблюдавшего за ней Пазгалова в тоскливом предчувствии сжималось сердце.

Неужто облом и действительно прав Оськин, упорно стоявший на том, что Серова заказал Кудлач, а исполнитель все тот же Седой?

«Ну же, ну!» — мысленно молил он Уманцеву, уже ругая себя за то, что доверился этой старушке. И ведь прав, опять же, был все тот же Оськин, когда утверждал, что на рассвете все кошки серы. И когда Уманцева утверждала, что видела на крыльце своего соседа «то ли чечена, то ли азербайджанца», она, даже сама того не подозревая, выдавала желаемое за действительное. Как удалось выяснить, Серова действительно навещали порой торговцы с рынка, и тем утром, когда он был заживо сожжен в сарае, в зрительном восприятии Уманцевой почему-то зафиксировался именно этот образ. Среднего роста мужик явно неславянской внешности. Да и то, что изо дня в день показывали по телевизору в тех же «Новостях», видимо, способствовало созданию этого образа. На улочке, где некогда обустроился в добротном доме Серов, ни для кого не было секретом, что бывший зэк не только попивает, но и дурь потребляет, а наркоту, как известно, можно добыть только на рынке, где торгуют «лица кавказской национальности» да узбеки с таджиками.

Уманцева, между тем, еще раз перебрала фотографии оптовиков, перемешанные с теми, кто брал у них товар, вздохнула и подняла на совсем еще молоденького, по ее меркам, опера глаза, в которых читалась вина.

— Прости, сынок, но… — И она столь же виновато развела натруженными руками.

— Ничего, случается, — заставил себя выдавить на лице некое подобие доброжелательной улыбки Пазгалов, собирая в кучу фотографии. Сдвинул их на край стола и уже безо всякой надежды на успех произнес негромко: — Может, я вам маленькое кино прокручу? Это оперативная съемка. Может, там кого признаете?

Он поставил на стол портативный телевизор, воткнул шнур в розетку…

Реакция Уманцевой последовала сразу же, как только на экране пошел эпизод с Кулаевым. Она сдвинула старенький стул, на котором сидела, и подалась к экрану. Этот был тот момент, когда Кулаев выходил из магазина. На экране промелькнуло еще несколько кадров, и в тот момент, когда он садился в поджидавший его «Опель», старушка резко качнулась, приподнимаясь, и ткнула рукой в направлении экрана.

— Вот! Вот же он! Тот самый… я сразу признала его.

Остановив кадр, на котором замер Кулаев, Пазгалов недоверчиво посмотрел на явно возбужденную Уманцеву.

— Вы уверены в этом?

Судя по всему, хозяйка дома уже пришла в себя и согласно мотнула головой:

— Уверена. Да и чего ж я, дура, что ли, слепая, сынок? — слегка обиделась старушка. — Он и есть тот самый, которого в то утро я на соседском крыльце видела. И еще… — Она неожиданно замолчала, словно засомневалась в чем-то, и негромко попросила: — А покажи-ка мне его еще разок.

Боясь вспугнуть удачу, Пазгалов еще раз прокрутил оперативную видеозапись и спросил, словно выдохнул:

— Ну?

— Он самый и есть.

— А чего ж вы тогда сразу не сказали? — И он сунул ей в руки увеличенную фотографию все того же Кулаева, которую Уманцева незадолго до этого отложила в сторону, даже не споткнувшись на ней взглядом.

Галина Гавриловна обидчиво, чисто по-стариковски поджала и без того тонкие, почти бесцветные губы, прошлась глазами сначала по фотографии, которую все еще держала в руках, потом по изображению на экране телевизора и произнесла:

— Так разве ж на этом признаешь живого человека, милок? А вот там, в телевизоре, это да.

Пазгалов молча смотрел на хозяйку дома; ничего подобного он раньше не слышал. Наконец догадался спросить:

— А что, у того, который на экране, у него какая-то особая примета есть?

— Ну! — явно обрадовалась его подсказке бабулька: — Он будто верченый какой-то, все время головой дергает, словно боится, что к нему подкрадывается кто-то, и все время оглядывается.

И снова Пазгалов вынужден был прокрутить видеозапись, уже по-иному всматриваясь в каждое движение, в каждый поворот головы Кулаева. После чего заграбастал зардевшуюся хозяйку дома в охапку и крепко поцеловал в щеку.

— Спасибо, Галина Гавриловна! Вы даже не представляете, как нам помогли.

Кулаева решено было брать поздним вечером, в его собственном доме, причем задерживать его вкупе с теми жившими в Лепешках оптовиками, которые уже находились в оперативной разработке, но до которых все еще не доходили руки воронцовских оперов. Причем это задержание должно было пройти одновременно по всем адресам.

По крайней мере, именно на этом настаивал Яровой.

Рыбников попытался возразить ему, напомнив, что Воронцово — это не Москва с ее спецназом, ОМОНом и прочими силовыми структурами, а у воронцовских силовиков просто не хватит сил, чтобы одновременно провести столь масштабную по местным меркам операцию, однако Яровой настоял на своем, мотивируя это тем, что… Во-первых, это задержание не должно вспугнуть Жомбу, а во-вторых, что тоже немаловажно, эта зачистка — пробный шар для более масштабной операции, и важно было проследить ответную реакцию воронцовской «элиты», которая в той или иной степени содействовала финансовой накачке «Возрождения». А то, что эта реакция последует, в этом Яровой не сомневался. Даже если судить по тем «гневным» транспарантам, которые время от времени появлялись под окнами гостиничного номера, воронцовские «старатели», работавшие на «Возрождение», довольно чутко реагировали на каждое движение силовиков. Они, видимо, стали терять чувство опасности, а вместе с ним и чувство самосохранения, упиваясь при этом собственными удачами, и не желали более прощать «столичному варягу» Яровому и операм ничего из того, что не укладывалось в их собственные понятия.

С этим решением Ярового был согласен и Крымов. По его прикидкам, уже пришло время встряхнуть воронцовское криминальное болото, чтобы на этом фоне попытаться высветить каналы утечки черного золота на «Большую землю». Но более всего на данный момент его интересовала группировка Григория Цухло и те каналы, по которым он уводил золотишко из города. Вернувшись в гостиницу, Крымов спустился в буфет и, воспользовавшись служебным телефоном Клары, позвонил Бондаренко:

— Макс, слушай сюда внимательно. Надеюсь, ты продолжаешь контактировать с Гусаком?

— Естественно.

— И как у вас отношения, надеюсь, доверительные?

— Считайте, почти дружеские. По крайней мере, как мне кажется, он имеет какие-то виды на меня и, соответственно, на Седого.

— Что ж, виды — это хорошо, — не удержался, чтобы не съязвить, Крымов. — В таком случае попробуй назначить ему встречу в каком-нибудь приличном кафе и скажи, что с ним бы хотел переговорить сам Седой.

— «Шашлык по-карски» устроит? — тут же отозвался Бондаренко.

— А это что еще такое?

— Вполне приличная кафушка с грузинской кухней на окраине города. Он меня уже приглашал туда, мол, чтобы поплотней познакомиться.

— Даже так? — удивился Крымов. — А я и не подозревал даже о столь плотной спайке. И что ты?

— А что я? Пришлось отказаться, я же ведь не знал еще о ваших планах.

— Ну и правильно сделал. А так как наши с тобой планы сейчас изменились, звони ему срочно и соглашайся на это самое кафе, мол, Седой с ним поговорить желает.

Настроение было препаскудное, и Жомба сам не знал почему. Вроде бы и складывалось все лучше некуда — во Львов пошло первое золотишко, причем наивысшей пробы, да и с дурью особых проблем не было, однако его точил какой-то тревожный червяк, заставлявший просыпаться в холодном поту. Состояние было примерно такое же, как пару лет назад, когда Кудлач обложил его своими шакалами, перекрыв кислород не только на золотой фабрике, но и на воронцовских рынках. В ту пору он вынужден был бежать из этого проклятого города, имитировав свою смерть, и уголовка поверила в этот финт, приняв обгоревший до костей труп какого-то бомжа за его бренные останки. А он все это время вынужден был скрываться то в родном ауле, то на Львовщине, вынашивая мечту вернуться на золотую фабрику и посчитаться с Кудлачом, который был для него источником всех его несчастий.

Вернулся — правда, уже подневольным человеком. Но зато на таком коне и с таким прикрытием, о каком раньше даже подумать не мог. И все-таки, даже несмотря на то что его работу подстраховывали люди, с которыми приходилось считаться даже воронцовским властям, а ему только-то и надо было, что сковырнуть Кудлача, вырвав его с корнями из города, да заставить золотонош работать на себя, он нутром чувствовал: вокруг творится что-то неладное, закручивается какой-то невидимый смертельный круг, хотя, казалось бы, все было под контролем.

Поддавшись ощущению нависшей опасности, он предупредил верных ему нукеров, чтобы держали ухо востро, что же касается бригады хохлов, которые под видом строителей жили в пристройке к его дому, то им поручалась та часть разведки в городе, где нельзя было светиться его соплеменникам. К тому же все хохлы в недалеком прошлом были ментами, а Грач даже носил погоны капитана и как никто другой мог оценить и проанализировать оперативную обстановку в городе. Уезжая из Лепешек в город, Грач и его бригада встречались там с нужными людьми, которые сообщали им последние новости, и уже вечерами они с Жомбой сопоставляли данные разведки с тем, что удавалось накопать торговцам наркотой. Потом по этим стыковкам они анализировали оперативную обстановку в городе. А обстановка была хреноватой. Набирала обороты оперативно-следственная бригада Ярового, и он, Асад Даутов, своей собственной шкурой чувствовал, что вся эта кутерьма на золотой фабрике может подпалить и его крылья.

…Жомба не ошибся в Граче, когда доверился ему, как профессионалу, хотя этот рыжий хохол оставался для него неверным. Впрочем, мудро рассуждал он, собака тоже не человек, а как охраняет!

Первым о зависшей угрозе над «плотниками с Украины» догадался Грач. Возвращаясь вечером в Лепешки, он обратил внимание на припаркованные у продуктового магазина невзрачные «Жигули», в которых отсвечивали два полусонных блондина, «фасонная» стрижка которых до боли в сердце напомнила ему незабываемые годы работы в милиции. И чего бы, спрашивается, этим двум оперкам в штатском маскироваться у деревенского продмага, всем своим видом демонстрируя маявшихся от тоски бездельников, вынужденных заниматься малоприбыльным частным извозом?

Приказав Погребняку тормознуть за углом магазина, он вернулся в продмаг и, кося глазом на окно, за которым в вечерней истоме скучала посеревшая от пыли «пятерка», купил полкило колбасы, буханку пшеничного хлеба и вышел на улицу.

Водила «жигуленка», судя по всему сержант, даже не думал проявлять каких-либо телодвижений, и это тоже наводило на определенные размышления.

Вернувшись в свой «Мерседес», он покосился на плечистого Погребняка, который то ли из-за своей непомерной жестокости, то ли из-за вечной угрюмости, а может, и просто из-за фамилии поимел кличку Могильщик, и взглядом показал на «Жигули».

— Тебе это ничего не напоминает?

Могильщик тупо уставился на «пятерку», после чего перевел тяжелый взгляд на своего бригадира.

— А шо?

— Да ничего! — с непонятной злостью отозвался Грач. — Это наружка воронцовская. А вот кого она пасет?

При этих словах Погребняк моментально вскинулся и уже более пристально уставился на «Жигули». Пробасил таким же тяжелым, как и его взгляд, голосом:

— Не нас, надеюсь?

— Вот и я хотел бы надеяться, — отозвался Грач. — Ты вот чего… прокатись-ка чуток перед этими козлами, а потом свернешь в проулок.

— Так нам же прямо.

На скулах Грача заиграли вздувшиеся желвачки:

— Делай, что велят.

…Оперативная «пятерка» проигнорировала насквозь пропыленный «Мерседес», и все-таки Грач счел нужным сообщить о своей догадке Жомбе. И не мог не обратить внимания на то, как Даутов изменился в лице.

— А не ошибся, случаем? — вскинулся Жомба, и было видно, как налился кровью его шрам.

— Всякое, конечно, может быть, но в данном случае… Мне ведь и самому приходилось негласную слежку вести, так что ошибиться вроде бы трудненько.

Теперь уже и глаза Даутова налились кровью, и он почти сжирал пронзительным взглядом Грача. Будто именно он, этот паскудный хохол, который порой игнорировал приказы Жомбы, был виноват в том, что в Лепешках ни с того ни с сего объявились воронцовские опера. Однако Грач даже не отреагировал на этот его всплеск и только с ленцой в голосе произнес:

— Может, дурь этот хвост привела?

— Исключено!

— А почему, собственно, исключено? — удивился Грач. — И откуда вдруг такая самонадеянность?

— Оттуда! — зло бросил Жомба. — Если бы чего по дури всплыло, то я бы первым об этом узнал. Короче, бери кого нужно из моих людей и срочно выясни, что за хвост здесь объявился и за кем таскается. Ну а я… я тоже кое-что постараюсь предпринять.

Он замолчал было, но сообразив, что негоже в подобный момент гнобить мента, тем более что мозги у того работали гораздо лучше, чем остатки серого вещества его нукеров, он взял себя в руки и уже более миролюбивым тоном произнес:

— Ладно, об этом позже поговорим, а сейчас давай-ка за столом посидим, винца-манца выпьем, шашлык-машлык покушаем.

Этим же вечером шашлыком по-карски наслаждались и Крымов с Максимом Бондаренко, тем более что поистине царский заказ оплачивал Гусак, видимо, решивший показать столичным варягам, что и на российской периферии живут достойные люди. И это тоже вполне устраивало Крымова — уже после первых трех рюмок вполне приличного коньяка Гусак, что называется, поплыл, и теперь с ним можно было говорить по делу.

— Короче, слушай сюда внимательно, — надломив лепешку и отложив вилку с ножом в сторону, произнес Крымов. — Вижу, человек ты серьезный, поэтому и разговор будет более чем серьезный. Однако предупреждаю сразу, если мое предложение лично тебе чем-то не понравится, можешь сразу же забыть его, но ни в коем случае не выносить за порог этого славного заведения.

— О чем разговор! — вроде бы даже как обиделся на последние слова Седого Гусак, но было видно, что вступительное слово столичного варяга, о котором уже стали поговаривать в городе воронцовские авторитеты, ему явно понравилось, и он кивнул, согласен, мол.

— Вот и ладненько, — хмыкнул Крымов. — А разговор у меня такой… Короче, буквально на днях пойдет первое золотишко, причем высшей пробы, а мне его некому будет сдать по сходной цене.

— Так ты же… — вскинулся было Гусак.

Но Крымов остановил его движением руки.

— Да, верно, была договоренность вроде бы с надежным человечком в Москве, но с ним полный облом. Как говорят в народе, первый блин комом.

— Так чем же я могу помочь? — будто даже протрезвел Гусак.

— Можешь, друг мой, можешь, — сказал Крымов, поднимая бокал, до трети наполненный коньяком. — Причем и сам в накладе не останешься. Называй свой процент от конечной распасовки. Короче, мне нужны те оптовики, которым твой босс сдает золотишко. Повторяю, эта сделка останется надежно между нами, а ты будешь иметь свой процент с каждого грамма сданного золота.

— Вот за это давайте и выпьем, — вставил свое слово Максим, для которого предложение Крымова было столь же неожиданным, как и для Гусака. — Соглашайся, Вениамин, соглашайся, тем более, как я догадываюсь, Гришка Цухло держит тебя в черном теле.

Явно не ожидавший подобного предложения, Гусак в растерянности опустил было на стол свой бокал, но тут же поднял его и одним глотком выпил. Передернул плечами, тут же зажевал коньяк долькой лимона и уже более трезво посмотрел сначала на Бондаренко, затем на Седого.

— Ну зачем же «в черном теле», он… — Гусак замолчал надолго, видимо, переваривая услышанное, показал глазами Максиму, чтобы тот вновь наполнил бокалы, и негромко произнес, уже обращаясь непосредственно к Седому: — Что ж, предложение заманчивое, и если это действительно останется между нами…

— Вениамин-н-н, — усовестил его Бондаренко, — мы же сюда не в игры приехали играть.

— Да, конечно, — спохватился Гусак.

…В гостиницу Крымов вернулся поздно вечером. Ополоснув лицо холодной водой, достал из тумбочки банку растворимого кофе и почти без сил опустился в кресло. Необходимо было проанализировать все то, что он услышал от Гусака, согласившегося сдать Седому оптового покупателя золота высшей пробы, с которым уже не первый год работал Григорий Цухло. Информация была весьма важной, причем вскрывала довольно влиятельную группировку грузинских «старателей», осевших в России, но главным лично для него, для Крымова, было то, что это золото уходило прямым ходом в Новороссийск и далее в Грузию, где рассасывалось по ювелирам и зубным врачам. Так что ни о какой Украине здесь и речи быть не могло.

И это хорошо. Как говорится, отрицательный результат — тоже результат. Круг подозреваемых в сотрудничестве с «Возрождением» сжимался. Правда, легче от этого Крымову не становилось. Москва требовала ускорить «расшнуровку» того узла, что сплелся на Воронцовском заводе цветных металлов, а он только и сделал, что законтачил с Кудлачом да перетащил на свою сторону весьма влиятельного, как оказалось, члена группировки Григория Цухло. И всё! За это время он даже не смог прокачать того умельца, который умудрился вынести за территорию фабрики эталонный слиток золота наивысшей пробы, а Панков вновь и вновь напоминал ему об этом. Конечно, Крымов заводил сам себя, можно было бы заявить Панкову, что и Седой тоже человек и не всё в его силах, но это значило расписаться в собственном бессилии, а вот именно этого он и не мог себе позволить.

Спать лег, когда закончил черновой набросок «грузинского следа» металла высшей пробы, чтобы утром следующего дня передать его Максиму Бондаренко. А там уже Панкову решать, как быть с каналом увода российского золотишка в Грузию.

«Крымову. Срочно.

Необходима дополнительная прокачка «грузинского следа». Указанную вами группировку не трогать до особого на то указания.

Панков».

В окнах домов деревни Лепешки уже потухли огни, когда по обозначенным адресам рассредоточились омоновцы, Пазгалов ждал условленного сигнала.

Где-то брехали собаки, из какого-то дома рвались на улицу то ли азиатские, то ли арабские, никогда ранее не звучавшие на этой земле мелодии. В такую бы ночь с молодой грудастой птичницей на душистом сеновале лежать да в короткие минуты отдыха звезды в прорехах считать, а тут… Отчего-то вспомнив свою короткую, но жгучую, как комета, скороспелую краснодарскую любовь, Олег обреченно вздохнул и посмотрел на светящийся циферблат часов. До обозначенного часа оставалось четыре минуты.

Посмотрел опять на часы. Двенадцать ноль-ноль! Мысленно перекрестился и включил рацию…

Остервенелый лай цепных псов, прокатившийся по селу, возвестил о начале операции, и Пазгалов, еще раз перекрестившись, врубил скорость. До огороженного высоченным забором пятистенка, в котором довольно прочно обосновалась многочисленная семья Тенгиза Кулаева, было не более полукилометра еще недавно спящего села, однако ощущение создавалось такое, будто он попал в огромный собачий питомник, куда вбросили несколько кошек.

— Чтоб вас! — выругался в сердцах Пазгалов, с силой выкручивая баранку, чтобы не залететь в придорожный кювет, и, когда уже вырулил на темную в этот час центральную улицу Лепешек и до дома Кулаева оставалось не больше двухсот метров, вдруг услышал звук хлесткой, как пощечина, короткой автоматной очереди. После чего…

Это был уже не лай и даже не вой, а скулеж смертельно раненной собаки.

Притормозил, вслушиваясь в какофонию звуков разбуженной деревни, однако скулеж оборвался так же неожиданно, как и возник, и Олег пробормотал невольно:

— О боже!

И короткая автоматная очередь, и предсмертный собачий визг — все это происходило за высоким сплошным забором, которым отгородился от своих соседей предусмотрительный Тенгиз Кулаев.

Допрашивал Кулаева Яровой.

Еще не до конца осознавший, что же с ним произошло на самом деле, тот сверлил бешеным взглядом сидевшего по другую сторону стола следователя, и во взгляде этом можно было прочесть все, что творилось в душе сорокалетнего торговца наркотой, в дом которого посмели ворваться ненавистные омоновцы в масках, пристрелив при этом собаку. Ворвались на его суверенную, как он считал, территорию.

Да и кто вообще мог решиться на подобный шаг, тогда как все давно проплачено, а крышуют его даже не шестерки воронцовского пахана, с которыми у него свой собственный договор, а вполне достойные и уважаемые в городе люди.

Яровой смотрел на Кулаева, и впечатление создавалось такое, будто тот действительно не понимает всей тяжести преступного промысла, который он и его подельники считали беспроигрышным бизнесом, а в том, что с ним случилось, видит то ли злонамеренные происки конкурентов тех самых «уважаемых» крышующих его людей, то ли какое-то дикое недоразумение.

«М-да, — размышлял Яровой, всматриваясь в потемневшее от ярости лицо Кулаева, — долго же ему придется ждать ответной реакции “уважаемых” людей, хотя…»

За этим «хотя» много чего стояло, и следователь с долей сочувствия в голосе поинтересовался:

— Что, Кулаев, хреновато?

Задержанный полоснул по его лицу взглядом, полным ненависти, и что-то пробормотал по-своему, не разжимая зубов.

— Вы бы на русском изъяснялись, — посоветовал ему Яровой, — особенно когда я спрашиваю. Могу вас заверить, переводчиков не будет.

И снова кипящий злобой взгляд. Казалось, будь сейчас в руках этого человека оружие, и он бы без доли сомнения пустил его в ход.

— Да пошел ты… — Это прозвучало уже по-русски.

Зрачки Ярового сузились, на щеке дернулся лицевой нерв, а на скулах шевельнулись вздувшиеся желваки. Он не мигая уставился на задержанного и негромко, но внятно произнес:

— С тобой говорит следователь по особо важным делам Следственного комитета России Яровой! Врубаешься, надеюсь? И советую тебе, Кулаев, отвечать на мои вопросы. Тем более что те семь килограмм порошка, что обнаружены в присутствии понятых в твоем доме, могут обратиться для тебя в пятнадцать лет строгого режима. И могу заверить тебя, Кулаев, что я лично позабочусь об этом.

Эта угроза могла подействовать на нормального человека, с нормальной психикой, но реакция, последовавшая со стороны оптовика, удивила даже Ярового:

— Собака!

И сказано это было с такой яростью в голосе, что Геннадий Михайлович поначалу даже растерялся немного, чего с ним не случалось многие годы. То ли этот торговец был настолько уверен в своей крыше, то ли он настолько ненавидел российских силовиков, которые мешали ему творить свой «бизнес», что он… Впрочем, как бы там ни было, но допрос следовало строить так, чтобы у этого зверя не оставалось даже малейшего сомнения о том, что на этот раз он оказался в полном дерьме, из которого ему уже не выбраться. И еще Яровой подумал о том, что Жомба знал, кому конкретно поручает убийство Лютого. Заживо спалить человека, который лично тебе не сделал ничего плохого… подобное не каждому по силам.

Он сдвинул на угол стола голубенькую папочку с чистыми бланками протоколов допроса, откинулся на спинку стула, поднял на задержанного, казалось бы, ничего не выражающий взгляд.

Кулаев все так же пристально смотрел на следователя, однако уже что-то изменилось в его поведении. В глазах уже не плескалась та откровенная ненависть, которую он даже не пытался скрывать всего лишь пару минут назад, а вместо нее появилось некое осмысление происходящего. Впечатление было такое, словно этот человек наконец-то приходит в себя после долгого наркотического сна и его мозги, еще не до конца расплавленные, пытаются проделать титаническую по своей сложности работу, чтобы понять наконец-то, что же случилось на самом деле и с чего бы вдруг он сидит, закованный в наручники, перед каким-то следаком и должен отвечать на вопросы, в сущность и смысл которых он все еще не в состоянии врубиться. Однако все-таки что-то сдвинулось в его сознании, видимо, дошел-таки смысл того, кем представился допрашивающий его следователь, но и это не внесло полной ясности в сущность происходящего.

Цель оперативно-следственной бригады Следственного комитета России, о работе которой уже давно судачили на городских рынках, — это золотоноши и черное золото завода цветных металлов, так с чего бы это вдруг московскому следаку разгребать еще и помойную яму с наркотой, тогда как у него и по золотой фабрике дел по горло? Это было непонятно.

Именно так определил Яровой ту тревожную искорку в глазах Кулаева, когда он наконец-то сморгнул непроизвольно и нервно шевельнул короткими сильными пальцами, похожими на толстенькие сардельки.

— Ну что, — произнес Яровой, в упор рассматривая задержанного оптовика, — разговаривать будем или му-му вилять?

И без того жесткое лицо Кулаева напряглось еще больше:

— О чем мне с вами…

— Опять хамить изволишь? — перебил его Яровой. — Так ведь я тоже человек и могу тебя твоей же жопой так посадить на этот стул, что мало не покажется.

Теперь уже в его голосе слышались металлические нотки.

Кулаев явно не ожидал подобной реакции со стороны следователя и сообразил в конце концов, что перед ним не воронцовский «ванек», которого можно запугать или же просто купить, а действительно столичный важняк.

— Я… я не понимаю, о чем нам говорить. — С каждым словом, с каждым слогом его голос набирал силу, и он, видимо, уже знал, что противопоставит выдвинутым против него обвинениям. — Тот порошок, что нашли в моем доме… Короче, он не мой. Это или ваши подкинули, или же остался в тайнике от прежних хозяев.

— Да неужели? — удивился Яровой. — Надо же! И все это время в шкафчике на кухне пролежал.

Кулаев невнятно пожал плечами. Мол, разбирайтесь как знаете, но лично я здесь ни при чем.

— Да ты, Кулаев, оказывается, не просто наглец, но ко всему прочему еще и довольно подлый человечишко. Невинных людей подставить хочешь.

— Ты…

Кулаев полоснул по лицу следователя остервеневшим взглядом, хотел что-то добавить, но Яровой тут же осадил его:

— Охолонь маленько, а не то и застудиться можешь. Тем более что я с тобой не о наркоте разговор вести буду, это я другому следователю оставлю, тому, кто с тобой, дерьмом, церемониться не будет, а мы с тобой поговорим о Лютом, которого ты заживо сжег в сарае, да о твоем хозяине, приказавшем тебе свершить это злодейство.

Он говорил и смотрел на Кулаева, который дернулся было в его сторону, но тут же мешком осел на стул и словно застыл каменным изваянием, намертво сцепив пальцы побагровевших от напряжения рук. И только взгляд его, тяжелый и немигающий, словно врос в лицо Ярового. Судя по всему, Тенгиз не ожидал подобного поворота событий. И явно не был готов к тому, о чем говорил сейчас сидевший напротив него следователь.

— Чего молчишь? — с откровенной язвинкой в голосе поинтересовался Яровой. — Или, может, водички попить принести, чтобы тебя кондратий раньше времени не хватил?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Даже так? — удивился Яровой. — Так ты чего не понимаешь, того, о чем я тебе говорю, или русский язык подзабыл?

На этот раз в темных глазах Кулаева отобразилась явная растерянность:

— Я не понимаю… я не понимаю, о чем вы вообще говорите. — В этих его словах проскользнули нотки нарастающей паники. Он сглотнул подступивший к горлу комок и с трудом выдавил из себя: — Какой Лютый?.. Убийство…

Замолчал, собираясь с мыслями, и Яровой счел нужным напомнить ему о Жомбе:

— Ты еще в этот же ряд своего хозяина забыл вставить. Да-да, того самого, приказ которого выполнял.

И вновь что-то поворотное произошло в сознании Кулаева.

— Я правда не понимаю… То говорите, что взяли меня на порошке, а теперь еще и какого-то Лютого шьете.

— Ну, положим, не какого-то Лютого, как ты изволил выразиться, а того самого, которого ты снабжал героином на протяжении нескольких последних лет. Это доказано свидетельскими показаниями, как и то, что именно ты, Кулаев, приезжал в то утро к Серову, но что-то у вас не срослось, и вы вышли на крыльцо, где все еще продолжали ругаться. После чего спустились в сарай, то бишь гараж, где у Серова стояла машина, и…

И вновь на побагровевших скулах Кулаева вздулись желваки.

— Неправда!

— Даже так, «неправда»? — возмутился Яровой. — Обижаешь, Кулаев, очень сильно обижаешь. Чтобы я, следователь по особо важным делам Следственного комитета России, позволил себе вешать кому-то лапшу на уши… — Он тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой: — А зачем, спрашивается, мне тебе врать, если этот факт, считай, уже доказан?

Помолчав, он уже совершенно ровным, спокойным тоном произнес:

— Все-таки продолжаешь думать, что я тебя на понт беру? Да на хрена ты мне сдался, дарагой! А вот отпечатки пальцев на том дрыне, которым ты оглушил Серова ударом по затылку и который, к твоему великому несчастью, не сгорел, когда ты им же подпер дверь уже полыхающего сарая, — это уже доказательная база, от нее тебе не открутиться.

Он полоснул по лицу Кулаева пронзительным взглядом.

— Ну что, врубаешься, надеюсь?

Кулаев угрюмо молчал, и Яровой добавил:

— А теперь поговорим по существу вопроса, если, конечно, у тебя еще остались мозги.

И вновь Кулаеву не удалось скрыть своей нервозности. Судя по всему, он не так боялся возбуждения уголовного дела по факту хранения и распространения наркотиков, как чего-то совершенно иного, более страшного для него лично, и слова следователя о «существе вопроса» выбивали его из привычного седла, не позволяли расслабиться. В его глазах уже не было прежнего наглого презрения, замешанного на откровенной ненависти, а вместо этого во взгляде сквозила возрастающая напряженность, сквозь которую пробивались искорки страха.

Кулаев продолжал молчать, и только по его глазам да еще по замершим на коленях рукам можно было догадаться о той степени напряжения, в котором он находился в эти минуты.

Можно было бы, конечно, и дальше поиграть с ним в «кошки-мышки», доведя тем самым задержанного до полного иступления или нервного срыва, однако Яровой и без того слишком устал, чтобы еще тратить на «психологические этюды» свои собственные нервы и время. Но все-таки он не смог пересилить себя и спросить с издевкой в голосе:

— Что, Кулаев, хотелось бы знать, что мне известно? Кроме наркоты, конечно.

И снова стремительный, жалящий взгляд, полоснувший по лицу Ярового. Казалось, освободи сейчас Кулаева от наручников и дай ему в руки что-нибудь тяжелое, как он тут же найдет этому предмету применение.

М-да, Жомба знал, кому из своих верноподданных поручить мокруху, о которой до сих пор с содроганием вспоминают в городе. Серова надо было не просто убить, а так наказать, чтобы и другие задумались о том, кто теперь на золотой фабрике настоящий хозяин, и Кулаев отнесся к этому поручению «творчески», с полной самоотдачей. И это даже несмотря на то, что он не один год знал Лютого, самолично поставлял ему порошок и между ними сложилось нечто похожее на приятельские отношения. И каким же нелюдем надо оставаться в душе, чтобы…

Господи милостивый, убереги от подобных знакомцев, дружбанов и приятелей!

«И чего больше было в этом убийстве? — спрашивал себя Яровой. — Откровенного всплеска ненависти наркоторговца к покупателю, который хоть и был гораздо беднее его самого, но оставался на практически недосягаемой для него лично ступеньке иерархической лестницы в криминальном мире? Или все-таки это было тупое исполнение примитивного по своему мышлению человекоподобного существа, которое больше всего боится всплеска гнева своего хозяина?»

На все эти мысли ушло не более секунды, и Яровой, выдержав на себе острый, жалящий взгляд, невольно усмехнулся:

— Ну что, Кулаев, ненавидишь, поди, меня? Да вижу, что ненавидишь, можешь не отнекиваться. Только вот после того, что я тебе скажу сейчас, ты возненавидишь меня еще больше, могу тебя заверить в этом.

И без того напряженное лицо Кулаева побелело, казалось, что в нем не осталось ни кровинки.

— Твое предчувствие, Кулаев, тебя не обмануло, и задержан ты по обвинению в убийстве Серова, известного тебе по кличке Лютый, которое ты выполнил по заказу Асада Даутова, он же — Жомба.

Яровой замолчал, пытаясь уловить ответную реакцию Кулаева, однако тот продолжал все тем же истуканом сидеть на стуле.

— Итак, Кулаев, я не буду повторяться, рассказывая о тех уликах, которые ты оставил на месте преступления, как не буду требовать от тебя и того, чтобы ты прямо сейчас сдал своего заказчика. Он мне известен, и уверяю тебя, что он от меня никуда не уйдет. А скажу я тебе, Кулаев, нечто для тебя лично неожиданное и весьма неприятное. Так что расслабься немного, а то как бы удар тебя не хватил.

Он замолчал, наблюдая за реакцией задержанного, потом выложил перед собой чистый бланк протокола допроса и все так же спокойно, даже с ленцой в голосе продолжил:

— Так вот, Кулаев, сейчас всех задержанных допрашивают по одной схеме: Лютый — черное золото — Жомба — отказ Лютого работать на Жомбу и, как следствие, — страшное по своей жестокости убийство, которое тянет на высшую меру наказания. Заказчика, естественно, знаешь только ты, и только ты мог сдать его со всем его колхозом. И поэтому, как только я возьму его, а случится это буквально через несколько часов…

Яровой вдруг ударил ладонью по столу и будто точку поставил на допросе:

— Короче, так. Если есть что и кому завещать, можешь прямо сейчас писать завещание. Бумагу я тебе дам. Думаю, в воронцовском СИЗО ты более трех суток не проживешь, а этапировать тебя в Москву да просить отдельную для тебя конуру — овчинка выделки не стоит.

Теперь по лицу Кулаева текли крупные капли пота, а в глазах застыла невысказанная предсмертная тоска. Он действительно понимал, чем может закончиться для него подобный поворот задержания. Губы его дрожали, обнажая с десяток вставных золотых зубов — первый в его ауле признак достатка.

— Зачем… зачем вы так? — выдавил он из себя потухшим голосом.

— А ты подумай.

Какое-то время Кулаев молчал, видимо, действительно думая о том, зачем бы это столичному важняку делать ему подобную подлянку, как вдруг его взгляд словно ожил:

— Но я могу хорошо заплатить, на всю жизнь хватит. Я все отдам.

— Кул-л-лаев, — осуждающе протянул Яровой.

Вновь долгое, очень долгое молчание, и наконец:

— Что вы от меня хотите?

— Вот! Это уже иная постановка вопроса. А хочу я от тебя немного. Мне нужна полная информация по Даутову и его связям как в городе, так и на золотой фабрике.

— Но ведь это… — вскинулся Кулаев, — это…

— Я все понимаю, — согласился с ним Яровой, — понимаю, однако вместо этого могу обещать тебе, что дальше пойдешь только по наркоте. Сознаешь, надеюсь, всю разницу предъявленных обвинений? И никакого приближения к Даутову. Ну же, Кулаев!

— Мне надо подумать.

— Думай, но только не затягивай. Ситуация может измениться в любую минуту, причем не в лучшую для тебя сторону.

Разбуженный диким собачьим лаем и буквально сброшенный с постели звуками хлестких выстрелов, Жомба бросился сначала к окну, затем к тайнику, где были спрятаны семь стволов с дюжиной гранат, но тут же взял себя в руки и, оседлав страх, незаметно проскользнул с крыльца в просторную беседку, где уже грызлись между собой его нукеры, то и дело хватаясь за ножи. Отдельно от всех кучковалась бригада Грача. Бывшие менты, они, видимо, уже успели свести воедино и выстрелы, доносившиеся с отдаленного конца Лепешек, и страшенный собачий вой, а потом щенячий скулеж, закончившийся предсмертным визгом, и тот «хвост», что незадолго до этого был замечен неподалеку от магазина, а теперь ждали появления хозяина.

— Ну? — бросился к Грачу Жомба.

— Гну! — огрызнулся тот. — Сам слышишь, что творится. А я тебя еще вечером предупреждал, как бы беды какой не случилось.

— Я тебя не про вчерашнее спрашиваю, — взорвался Жомба, — а про то, что все это может значить?

Он сделал ударение на «что», будто этот бывший мент и его команда были виновны в том, что в эти минуты творилось в деревне, которую он уже считал своей вотчиной.

Злобность своего хозяина, замешанную на животном страхе, видимо, почувствовали и его нукеры, уже давно питавшие к «неверным» зависть и ненависть одновременно, и плотной кучкой сгрудились за спиной Жомбы. В руках их отсвечивали ножи.

Догадывавшийся о «братской любви» охранников Даутова к себе лично и к своей немногочисленной бригаде, Грач заставил подавить в себе закипавшую злость и уже более спокойно произнес:

— Слушай, Асад, я, конечно, понимаю, что верная тебе охрана — это твоя личная безопасность, и не осуждаю твоих хлопцев, что волками на меня таращатся, но неплохо было бы и им научиться отличать друзей от врагов. А то ведь эдак и до крови недалеко, и могу тебя заверить…

Кто-то из окружения Жомбы, недовольный словами «поганого хохлацкого мента», сунулся было к Грачу, но его порыв тут же остудил Жомба. Успевший успокоиться и начинающий понимать, что этот мент, пожалуй, действительно прав, он повелительным рыком остановил своего охранника, отчего тот только бешеным взглядом полоснул по четверке ощетинившихся стволами хохлов и словно врос в землю.

— Вот так-то лучше, — похвалил его Грач. — Ну а теперь можно и по делу поговорить.

Он кивнул Даутову, приглашая его отойти в сторону, и, когда они остались одни, произнес доверительно:

— Насколько я понимаю, тот хвост, что засветился у продмага и о котором я тебе доложил, не по нашу с тобой душу, а таскался он за теми людьми, которые дурь на воронцовские рынки поставляют. И то, что мы с тобой сейчас слышим…

— Что, зачистка?

— Судя по всему, обычная операция, возможно, даже плановая, по наркоте.

— Ни хрена себе обычная!

Грач только плечами пожал на это, однако тут же пояснил, заметив недоверчивый взгляд Жомбы:

— А то, что шуму столько, так это понятно. Задержание ведут сразу по нескольким адресам.

— А ты уверен, что по наркоте?

— На все сто.

— А почему же я ничего не знаю? — В голосе Даутова вновь послышалась угроза.

— Понятия не имею. Видать, что-то не срослось с твоими осведомителями.

Он более пристально посмотрел на Жомбу и невольно подивился той перемене, которая произошла с его шрамом. Он стал багрово-красным и, казалось, пылал злобой, что клокотала в груди этого человека. На проплату информаторов уходили колоссальные деньги, вырученные от продажи той же дури. Вроде бы все было схвачено, а на деле получалась хренотень.

Оперативное совещание, на котором Рыбников подводил предварительные итоги проведенной в Лепешках операции, прервал осторожный стук в дверь, после чего послышался виноватый голос появившейся на пороге секретарши:

— Простите, Феликс Ефимович, возьмите, пожалуйста, трубочку, мэр на проводе, он вас требует.

— Даже так? — искренне удивился Рыбников. — Требует.

Не так уж и часто Валентин Афанасьевич Баукин снисходил до того, чтобы общаться с воронцовскими операми, и этот его ранний телефонный звонок не мог сулить ничего хорошего. Впрочем, к подобной реакции со стороны городских властей Рыбников уже был готов и теперь только ждал, кто первым потащит его «на ковер».

Судя по всему, хозяин города. И он не ошибся.

— Подполковник? — рявкнула телефонная трубка, когда секретарша соединила его с воронцовским мэром. — Где тебя черти носят?

Рыбников покосился на собравшихся в его кабинете оперативников и вдруг почувствовал, как к лицу приливает кровь.

— Ну, во-первых, не подполковник, а товарищ подполковник, — как можно спокойнее произнес он, — а во-вторых, я нахожусь в своем рабочем кабинете.

Не ожидавший от довольно интеллигентного опера ничего подобного, Баукин поначалу даже растерялся немного, потеряв дар речи, и вдруг заорал:

— Что-о-о, «товарищ», говоришь? Да ты уже даже не подполковник, а рядовое дерьмо, которому в моем городе даже метлы никто не доверит! И я… я тебя увольняю! Можешь освобождать свой кабинет!

— Вы это серьезно? — поинтересовался Рыбников.

Сообразив, что перегнул палку, но все же не желая сбавлять обороты, Баукин прогудел:

— Серьезней некуда.

Рыбников через силу усмехнулся:

— Я бы, конечно, мог сказать вам, что не вы меня ставили на эту должность, не вам и снимать, однако спрошу другое. На каком же это основании вы собираетесь меня увольнять? Причем увольнять, насколько я понял, с волчьим билетом в кармане. Или попытаетесь точно так же расправиться со мной, как некогда расправились с Быковым? Которого, кстати, впоследствии просто убрали с дороги, опять же не без вашей помощи и наводки.

Длительное тяжелое молчание, и наконец:

— Ты что хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал. А если точнее, то на каком, собственно, основании вы будете ставить вопрос о моем увольнении? Уходить же по собственному желанию я не собираюсь.

И вновь спокойный тон уверенного в себе мента вывел мэра из себя. Он был хозяином города! И чтобы какой-то зачуханный оперишко позволял себе подобное! Да где же вертикаль власти, в конце концов?

— А я не буду «ставить вопрос», — отозвался он, — я просто выкину тебя из города, как взбесившегося мента, которому нельзя доверять ни людей, ни пистолет. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Не понимаю.

— Тогда слушай сюда внимательно! — очень тихо, но четко произнес Баукин. — Твои люди, Рыбин…

— Не Рыбин, а Рыбников.

— Это уже не имеет значения. Так вот, тебе лично вменяется превышение власти при проведении незаконной операции, что уже грозит тебе серьезным сроком, а также применение оружия, когда это было опасно для жизни ни в чем не повинных людей. Теперь понял?

Сказал и бросил трубку.

Рыбников покосился на сидевших за вытянутым столом оперативников, которые, судя по тягостному молчанию, зависшему в кабинете, и без его пояснений прониклись сутью утреннего телефонного звонка, и негромко произнес:

— Надеюсь, всем все понятно? В таком случае поздравляю вас с удачно проведенной операцией. — На его лице отобразилось вымученное подобие язвительной усмешки, и он добавил: — Если с утра пошли такие звонки, а на этом, думаю, силовой нажим не закончится, то считайте, что мы попали в яблочко. Хотя осиное гнездо мы даже не разворошили, а всего лишь потревожили.

— Как бы это самое яблочко не оказалось для нас самих червивым, — перебив подполковника, пробасил старший группы наружного наблюдения.

Подобное в этом кабинете не поощрялось, однако Рыбников всего лишь хмыкнул на эту реплику:

— Что, капитан, уже аллергическая чесотка начинается? Так я вас не задерживаю. К тому же можете подать рапорт по инстанции о неправомочности моих действий, а также о превышении служебных обязанностей.

Лицо Зотова вспыхнуло, пошло красными пятнами.

— Я, товарищ подполковник, никогда подлянкой не занимался. А то, что я сказал про червивое яблочко… Вы же не хуже меня знаете, чем все это может для вас закончиться. Кстати, и для нас тоже. — Его голос набирал силу, и теперь капитан уже обращался ко всем собравшимся в кабинете: — Или, может, вы забыли про те задержания, которые заканчивались полным пшиком? И попробуй кто-либо из нас ослушаться указаний сверху…

Слово «указаний» он произнес с такой горечью, что Рыбников даже руку вынужден был поднять, чтобы успокоить прошедший над столом шум:

— Все, товарищи, все! Надеюсь, у нас будет еще время поговорить на отвлеченные темы. А ты, Вениамин, — обратился он к Зотову, — извини меня. Видать, не так понял твои слова. А теперь, господа офицеры, к делу, как говорится, труба зовет.

Однако «к делу» сразу же перейти не удалось. Вновь на пороге нарисовалась секретарша и все тем же виноватым голоском прощебетала:

— Феликс Ефимович, ради бога, простите, пожалуйста. Вячеслав Евгеньевич просил вас зайти к нему сразу же, как только закончится оперативка.

— И, наверное, как можно быстрей, — скривился в усмешке Рыбников.

Питая к начальнику УБЭПа невольную симпатию, секретарша молча кивнула.

— Передайте ему, что буду.

Обозначенный Вячеслав Евгеньевич, как поговаривали в городе злые языки, составлял порой мэру компанию для «выезда» на природу, а также при игре в преферанс. Вызов к начальнику Воронцовского ОВД не предвещал ничего хорошего, и Рыбников не ошибся в своем предчувствии. Сидя за столом и не поднимая головы от лежащей перед ним кипы официальных бумаг, Цыбин молча указал на стул, заставил подполковника выждать, пока закончит просматривать очередной документ, чтобы поставить на нем росчерк своего пера, и только после этого поднял глаза. Долго сверлил тяжелым взглядом, словно желал убедиться, действительно ли перед ним сидит тот самый мудак, накуролесивший черт знает как в Лепешках, и наконец выдавил из себя:

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Его голос был глухим от злости, однако слово «что» он произнес с таким нажимом, что казалось, зубы начнут крошиться.

Спокойно выдержав испепеляющий взгляд полковника, Рыбников, уже готовый к подобному накату, ответил:

— Простите, я не понимаю, о чем вы.

— Не понимаешь, значит? — Лицо Цыбина побелело, и он взорвался криком: — Ты из себя дурочку-то не строй! Не строй! И вообще, кто, спрашивается, позволил тебе проводить эту зачистку? Причем ночью! С захватом частных владений и со стрельбой!

Цыбин кричал что-то еще и еще, пока Рыбников не осадил его спокойным голосом:

— Ну, во-первых, я не понимаю, к чему подобный тон, а во-вторых, вы позволите наконец-то и мне слово сказать?

— Что-о-о? Да ты еще и в позу встаешь? — искренне возмутился Цыбин. Хотел было рявкнуть еще что-то громовое, однако Рыбников уже не слушал его.

— А теперь по существу заданных вами вопросов. — Подполковник был предельно вежлив, спокоен и корректен. — Никакой зачистки не было, и вообще кое-кому в нашем городе пора бы исключить это словечко из своего лексикона, когда дело касается задержания или ареста наркоторговцев и прочей оккупировавшей городские рынки швали. Далее…

— Да ты… ты хоть понимаешь, что говоришь? — вскинулся Цыбин, и его лицо, обычно воспаленно-красное, стало белым как мел.

— Я-то хорошо понимаю, а вот кое-кому неплохо было бы и мозги свои прочистить.

Тяжелое, угрюмое молчание — и вдруг хрип зашедшегося в гневе человека:

— Ты… о ком это?

«Господи, какой же он дурак!» — пронеслось в голове Рыбникова, однако надо было что-то отвечать, и он, пытаясь оставаться максимально сдержанным, спокойно произнес:

— Послушайте, Вячеслав Евгеньевич, мы давно знаем друг друга, давно вместе работаем, и поэтому прошу вас, не надо устраивать этот цирк, хотя бы со мной.

На этот раз Цыбин сумел сдержать себя и только прошелся по лицу подполковника пронзительным взглядом.

— Почему эта операция прошла без моего ведома? — сквозь зубы процедил он.

— Так уж сложилась оперативная обстановка. И если бы мы протянули с задержанием еще пару часов, то можно было бы и не выезжать в Лепешки.

— И что, это задержание шло с ведома Ярового?

Этот вопрос Цыбин задал как бы походя, однако тут же отвел в сторону настороженный взгляд, и этого не мог не заметить Рыбников.

«Ах ты ж, сучонок продажный! — пронеслось у него в голове. — Вот, значит, чего боятся твои корешки-приятели!»

Но вслух вынужден был соврать:

— С чего бы это в наши дела соваться Следственному комитету России?

Цыбин, видимо, тоже догадался, что допустил оплошность, но не выдержал, проворчал:

— А он, этот самый комитет, теперь во все дырки суется. Будто без них, мудрецов гребаных, наши следаки справиться не могут. — Замолчал было, тяжело дыша, однако не выдержал и вновь уставился на Рыбникова пронизывающим взглядом: — А что за стрельбу вы устроили? Мне мэр только что звонил, он в бешенстве. Ему уже куча жалоб посыпалась, и еще неизвестно, чем все это закончится.

— Даже так? — искренне «удивился» Рыбников. — А ему, собственно, чего волноваться? Лепешки — это уже область, и не в его компетенции соваться туда со своим уставом. Он бы лучше разобрался на городских рынках с теми, кто без российской регистрации там ошивается да дурью торгует.

— Ну это, положим, не твоего ума дело, — повысил голос Цыбин, — а вот что касается твоих действий, стрельбы и прочего… Придется рапорт писать, ну а там уж видно будет, в какую сторону оглобли повернутся.

— Можно, конечно, и рапорт, — согласился с ним Рыбников, — только я не думаю, что это поможет мэру в расправе со мной. Кулаев спустил с цепи своего пса, и, когда тот завалил на землю находящегося сейчас в больнице омоновца, эту озверевшую тварь вынуждены были пристрелить. Да и то она ему кисть руки успела прокусить и уже к горлу подбиралась.

— Ну, об этом ты на комиссии расскажешь, — перебил Рыбникова Цыбин, — а сейчас пиши рапорт.

В его глазах появился недобрый блеск, он не смог сдержать своей неприязни к слишком самостоятельному и принципиальному подполковнику.

— Короче, до окончания полного разбора нынешнего ЧП и вынесения решения относительно твоей персоны я отстраняю тебя от работы. Попрошу сдать все дела.

Рыбников молча смотрел на Цыбина и не верил своим ушам.

«Он даже не понимает, что творит. Господи, ну почему все так? Недаром говорят, что на Руси две главные беды, которые невозможно победить, — дураки да плохие дороги, и вот один из них сидит перед ним, раскрываясь в полной своей красе».

Впрочем, не надо было заканчивать Высшую школу милиции, чтобы понять, что уже многие годы творится в Воронцово. Черное золото, неиссякаемым потоком уходившее с золотой фабрики, вконец развратило души городской «элиты», имевшей к этому корыту доступ, и теперь они творили, что хотели, возомнив себя полными хозяевами жизни.

Да, все было именно так, и от понимания этого становилось очень грустно.

— Премного извиняюсь, — с ехидцей в голосе произнес Рыбников, — только не могу я вам сдать свои дела, как говорится, не волен, да и вы, товарищ полковник, не в той компетенции, чтобы принимать их у меня. Для этого потребуется как минимум специальное указание Ярового, в оперативно-следственной бригаде которого я задействован, а он вряд ли согласится с вынесенным вами приговором.

Цыбин молча слушал Рыбникова, и его лицо превращалось в меловую маску.

«Как бы кондратий мужика не хватил, а то ведь припишут и это».

Цыбин между тем продолжал сверлить глазами подполковника.

— Считай, что ты уже уволен! — наконец процедил он. Затем добавил чуть громче: — И могу тебя заверить, что никакой Яровой тебе уже не поможет.

И он кивком головы указал на дверь.

С трудом убедив расплакавшуюся Клару в том, что он не только холостой мужик, но вдобавок ко всему и коммерсант, которому необходимо хотя бы время от времени встречаться с нужными ему людьми, Крымов посадил ее в такси, строго-настрого наказав ехать домой, и только после этого перезвонил Максиму, получившему дополнительную информацию по Драге. В гостиничный номер, сиротливо-холостяцкий без Клары, к которой он по-своему привязался за то время, что обживался в Воронцово, вернулся уже далеко за полночь. Принял контрастный душ, смывая с себя накопившуюся усталость, заварил кофе покрепче и плеснув в чашечку граммов двадцать коньяка, опустился в продавленное кресло перед журнальным столиком.

Версия, выдвинутая Яровым, подтверждала его собственные выводы относительно роли начальника службы экономической безопасности завода цветных металлов, и теперь он уже не сомневался в том, что Драга завязан на «Возрождении» и именно он является мозговым центром в плане захвата золотой фабрики. Эту же версию подтверждала, правда косвенно, и та информация, которая была получена от оперативного источника, работавшего по бывшему полковнику ФСБ.

Небольшое село на Львовщине, неподалеку от Трускавца, Тарас Андреевич превратил едва ли не в собственную вотчину, воздвигнув неподалеку от минерального источника пятизвездочный отель, предназначенный для больных желудочно-кишечными заболеваниями. В этом же отеле время от времени гостевал «крепко сложенный, среднего роста мужчина кавказской национальности, с огромным шрамом на лице, вертикально ниспадающим от скулы до верхней губы». По данным того же источника, останавливался этот мужчина всегда в люксовом номере отеля, в котором было предусмотрено буквально всё — от весьма приличного медицинского обслуживания, включая сюда и диагностику заболеваний, для чего Тарас Андреевич перетащил к себе из Трускавца вполне приличных врачей, до столь же приличного трехразового питания в сутки. И естественно вставал вопрос, поднятый некогда Владимиром Высоцким: «Откуда деньги, Зин?»

Ответ был однозначным: «усушка и утруска» золота на заводе цветных металлов.

То, что «человек с огромным шрамом на лице» — Жомба, в этом не было сомнений, правда, возникал вопрос, какова его роль в спарке Жомба — Драга? И кто все-таки является тем самым воронцовским резидентом «Возрождения», имеющим прямой выход на львовскую штаб-квартиру?

В последней шифровке Панков сообщал, что в Москве была выдвинута версия, что именно Драга и есть тот резидент, которого не удавалось «нащупать» Крымову. Однако сам же Панков, оперируя информацией, которую отправлял ему львовский источник, сразу отверг это предположение, как несостоятельное. Лично он придерживался версии, что полковника ФСБ, имевшего, по-видимому, свои претензии к ненавистной ему России, еще в начале нулевых годов зацепили окопавшиеся на Львовщине «возрожденцы», пообещав ему не только деньги и защиту от украинских националистов, которые не очень-то жаловали бывших сотрудников КГБ и ФСБ, но и еще что-то гораздо большее. И такой человек по определению не мог быть резидентом российского филиала львовской штаб-квартиры «Возрождения». Но в таком случае — кто?

Жомба?

Однако эта версия не состыковывалась с тем, что рассказал Рыбников, побывав на зоне, где продолжал тянуть свой срок Стольников, и в то же время…

Львовский источник сообщал о том, что сразу же после Пасхи в Воронцово выехала бригада боевиков-националистов, среди которых двое прошли Чечню, естественно, не на стороне российских войск, и которые якобы должны были обеспечивать безопасность «человека со шрамом».

Наслаждаясь горячим кофе с коньяком и уже физически ощущая, как снимаются остатки дневной усталости и прочищаются мозги, Крымов достал из серванта колоду новеньких карт, тщательно перетасовал их и веером разложил на полированной поверхности журнального столика, сгруппировав шестерки отдельной стопочкой промеж двух королей — крестового и пикового.

Получалось, что «бригада бывших ментов», о которой информировал оперативный источник, это та самая бригада Грача, что занимала в ближайшем окружении Жомбы далеко не последнее место. И если все это свести воедино, а поверх королей положить крестового туза…

— Сука! — выругался Крымов и потянулся рукой к бутылке. Долил в чашечку с остатками кофе коньяка и такими же маленькими глотками выцедил его до дна.

Сейчас бы самое время взять и Драгу, и Жомбу с его головорезами — оснований для возбуждения уголовного дела более чем предостаточно, однако Панков требовал довести оперативную разработку и того и другого до «логического конца», оперируя тем, что необходим выход на резидента. И Крымов вынужден был подчиняться, хотя его личная интуиция, интуиция засекреченного агента, кричала о том, что промедление с арестом принесет новую кровь и на воронцовском погосте прибавится еще несколько могил.

Однако приказ есть приказ.

Размышляя, стоит ли звонить Кудлачу, Крымов потянулся за мобильником, но стрелки часов показывали всего лишь начало пятого, и он решил отложить разговор хотя бы до утра. К тому же надо было поспать немножко и как следует продумать ход предстоящей беседы с Кленовым, чтобы без особого для себя риска предупредить его о грозящей опасности со стороны Драги. Антон почему-то был уверен, что более всего воронцовский смотрящий представляет сейчас опасность именно для начальника службы экономической безопасности завода цветных металлов.

Однако не очень-то спалось даже после коньяка, которым он обычно успокаивал нервы, молившие порой хотя бы о временной передышке. О такой передышке, чтобы только теплое море с накатывающими на песчаный берег волнами, заброшенный пляж и ни одной рожи вокруг. За те годы, что он проработал под начальством Игоря Панкова в спецподразделении ФСБ, он настолько врос в образ Седого, что иной раз даже задавался вопросом, на который не было ответа: ладно, хрен с ним, он — криминальный авторитет; но ведь криминалитет, тем более столичный, не менее трех-четырех месяцев в году позволяет себе расслабиться и оттянуться на полную катушку на том же Лазурном Берегу в солнечной Франции, на Полинезийских островах и уже на крайний случай — в Турции или на заезженных, как парк культуры имени Горького, Канарах, а он…

Сейчас бы пожалеть самого себя, любимого, однако в голову уже полезли совершенно другие мысли.

Наконец-то из Москвы пришла долгожданная информация по его запросам на Сбитнева, которого он не без оснований отождествлял с почти мифическим Гапоном, а также на нового начальника аффинажного цеха завода цветных металлов Руслана Асланова и недавно принятого в тот же аффинажный цех мастера Мухамеда Умаханова, которого до этого момента никто никогда в городе не видел.

Но в первую очередь — Гапон. Крымов уже не сомневался, что Сбитнев и Гапон — одно и то же лицо.

Итак, Виктор Валерьянович Сбитнев, уроженец города Тамбова, после демобилизации из рядов Советской армии был рекомендован на учебу в Командно-политическое училище внутренних войск, которое окончил с отличием, и был направлен на работу в систему Федеральной службы по исполнению наказаний, где проявил себя с самой лучшей стороны. Уже в 1990 году был рекомендован областным УИН на строительство Воронцовского завода цветных металлов, по окончании которого…

Все остальное Крымов знал и сам, однако самое интересное из биографии скромного подполковника Сбитнева было чуть ниже.

Оказывается, принципиальный работяга, великолепный психолог, положивший годы своей жизни на исправление не только начинающих воров и первоходок, но и заматерелых преступников, на свое довольно скромное офицерское жалованье смог выстроить в Калужском направлении Подмосковья, причем в довольно престижном местечке, трехэтажный особняк с подземным гаражом на пять машин, подогреваемым бассейном и прочей хренотенью, куда уже перевез свою семью. Но и это еще не все — четырехкомнатная квартира в элитном доме на Юго-Западе Москвы, оформленная на его жену.

Жена — домохозяйка. Сын — 19 лет, студент второго курса юридической академии; дочь — 18 лет, студентка первого курса Московского института международных отношений.

Короче говоря, свою семейку скромный начальник Воронцовского СИЗО также скромно пристроил, обеспечив на долгие годы безбедной жизни. Даже по европейским меркам, довольно сильно отличающимся от российских, Виктор Валерьянович мог свободно сойти за успешного миллионера, на вложения которого капал довольно серьезный процент сразу в двух банках, в Лондоне и в Париже.

Но главным для Крымова было то, что подполковника Сбитнева можно было сразу же исключить из числа тех подозреваемых, которые могли бы работать на «Возрождение», и его уже можно было передавать в руки Ярового для дальнейшей разработки.

Не меньший интерес, правда, уже иного плана, представляли новый начальник аффинажного цеха Руслан Асланов, заменивший «скоропостижно скончавшегося» Геннадия Жукова, и сменный мастера этого же цеха, то есть цеха, из которого за внешний периметр завода уходило золото 999,9-й пробы, Мухамед Умаханов. В недалеком прошлом оба работали на Горнореченской обогатительной фабрике, однако, когда вскрылась их связь с эмиссарами чеченских боевиков, сумели скрыться, избежав ареста. Более десяти лет они довольно умело прятались где-то, как вдруг…

Едва появилась острая нужда в специалистах подобного плана, умные люди, уже сумевшие подняться на определенные высоты, тут же вспомнили и об Асланове с Умахановым. Первый, как опытный производственник, был лоббирован на Воронцовский завод цветных металлов господином Гымзой, который на данный момент занимает довольно серьезный пост в правительстве Российской Федерации.

Что касается Умаханова, то после бегства из Горнореченска он какое-то время прозябал в Ингушетии, и как только Асланов оперился на новом месте, он тут же был вызван в Воронцово.

Правда, эту часть информации уже домыслил сам Крымов.

И вновь он подумал о том, что сейчас самое время зарулить всю эту разноплеменную кодлу, но в Москве были свои расчеты, и с этим приходилось мириться.

Уснул он, когда уже светало, и пожалел, что рядом не было Клары.

Грач еще раз осмотрел выбранную им позицию и мысленно похвалил себя. Полузаброшенный сарай на противоположной стороне улицы, где жил Кудлач, идеально подходил для проведения акции, с которой торопил ударившийся в панический страх Асад Даутов.

Небольшое чердачное оконце, откуда отлично просматривалась фасадная сторона дома и окна, которые Кудлач закрывал только на ночь, словно специально было прорублено хозяином сарая для того, чтобы спокойно, без суеты и нервозности, прислониться щекой к ложу снайперской винтовки, дождаться, когда воронцовский смотрящий нарисуется в окне, и плавно спустить курок. А огромный, также полузаброшенный яблоневый сад, хозяева которого перебрались в современную квартиру в центре города, оставив для себя свой старый дом как дачу, позволял уйти отсюда практически незамеченным. Правда, надо было выбрать такой момент, когда в доме Кудлача не будет ни кухарки, ни Витька, верного телохранителя, который по утрам возил Зинаиду в магазин и на рынок, чтобы затовариться спиртным, мясом да овощами с фруктами. И такое утро, кажется, настало.

Шкафоподобный Витек бросил в салон «Нивы» две корзинки, с которыми они мотались по рынку, дождался, когда на пассажирское сиденье взгромоздится своей необъятной задницей Зинаида, и вывел машину за ворота. Осмотрелся, по привычке проверяя, нет ли чего опасного на улице для его хозяина, убедился, что все спокойно — ни людей, ни машин, и только после этого мягко тронул с места.

Наблюдая за Витьком, Грач невольно ухмыльнулся.

Щенок воронцовский! Неужто он думает, что тот, кто решится упаковать в деревянный бушлат его хозяина, поставит напротив дома угнанную тачку со взрывным устройством, нашпигованную обрезками болтов с гвоздями, и, как только проспавшийся Кудлач появится на крыльце да расстегнет ширинку, чтобы помочиться… Хотя и подобный вариант возможен, и даже кто-то из хлопцев предложил его, кажется, тот же Желдак, для которого смастерить подобную пакость с дистанционным управлением, что высморкаться на землю. Однако это предложение тут же отвел сам Жомба, здраво рассудив, что чеченские методы террора в данном случае не проходят. Слишком много шума и людской вони, после чего пойдут пересуды да излишние разговоры, а это ему сейчас ни к чему.

Главное на данный момент для Жомбы — убрать Кудлача и перевести стрелки на тех, кто имел к смотрящему свои собственные претензии. А подобный вариант «расчистки золотоносного поля завода цветных металлов» проходил только через прицельную планку снайперской винтовки.

Наблюдая за домом Кудлача, Грач покосился на Желдака, для которого охота за человеком — настолько привычное дело, что он даже не перекрестится мысленно, прежде чем нажмет пальцем на спусковой крючок.

М-да, в штабе «Возрождения» знали, кого рекомендовать в бригаду строителей-шабашников, под видом которых им надо было легализоваться на москальской земле.

«Нива», на которой укатили Витек с кухаркой, давно скрылась за поворотом улицы, а Кудлач, как нарочно, застрял где-то в середине дома и еще ни разу не показался ни в окнах, ни на крыльце. Начиная нервничать, Грач негромко выругался и снова покосился на Трифона, который словно прилип к ложу своей винтовки, на вороненый ствол которой был накручен глушитель. Этот мясник еще в чеченскую войну привык выслеживать российских федералов часами, а у него, у Грача, видать, нервишки уже ни к черту. Впрочем, и его состояние понять можно. Одно дело — прижучить как следует воронцовского мужика-золотоношу да заставить его пахать на другого хозяина, и совершенно иной расклад — замочить вора в законе, который держит под собой целый регион, не забывая пополнять золотишком высшей пробы воровской общак. И это только такой самовлюбленный индюк, как Жомба, может думать, что эта мокруха сойдет им с рук, но он, бывший львовский опер с многолетним стажем, знает, какой кровью все может кончиться. Вот тогда-то, когда тебя славянские воры поставят на ножи, и проклянешь все на свете, вспоминая, как нечто уже недосягаемое, ридну Украину с ее чисто побеленными хатами да вишневыми садами, краше которых нет ничего на свете.

Ему было глубоко наплевать как на своего земляка, который еще совсем недавно носил погоны полковника российской госбезопасности, так и на Жомбу, которого он, Грач, считал за «чурку». Однако его не могли не волновать собственные перспективы дальнейшего пребывания на воронцовской земле, и он, полностью переключившись на далеко не веселые мысли, проморгал тот момент, когда в окне напротив нарисовался Кудлач, и невольно вздрогнул при звуке негромкого хлопка. Трифон спустил курок.

Очнувшись, вскинул стремительный взгляд на окна.

В одном из них, втором от крыльца, свесившись вниз головой через подоконник, горбатилось тело воронцовского смотрящего.

В этот же момент послышался еще один приглушенный хлопок, пуля, видимо, угодила в основание черепа, и голова Кудлача, странно дернувшись, моментально окрасилась кровью.

Выбитый вторым выстрелом из состояния онемения, Грач схватился за мобильник и каким-то свистящим шепотом скомандовал:

— Машину! Срочно!

Потрясенный известием о гибели Кудлача и арестом, который мог расцениваться как его прямое участие в подготовке убийства воронцовского смотрящего, на чье место он, мол, давненько метил, Дутый исходил по`том в просторном кабинете начальника УБЭПа.

Хоть браслеты на запястья не накинули — и то слава богу. Он ловил настороженным взглядом каждое движение людей, которые допрашивали его уже второй час кряду. Подполковника Рыбникова он знал довольно неплохо — неподкупный чистоплюй и законник, так что ничего хорошего от него задержанный не ожидал, как, впрочем, и от Ярового, важняка из столицы, который уже два месяца копытил воронцовскую землю в поисках канала утечки с завода золота. Когда нужные люди в Москве навели о нем справки, то у многих на той же золотой фабрике аж спина зачесалась и до самой задницы по хребтине потек жаркий пот.

Волкодав, каких мало, хотя и работает вроде бы с прохладцей, без особых, казалось бы, телодвижений, но если вцепится своими клыками в ногу или, не дай-то бог, в горло, тюремные нары человеку обеспечены. Правда, все это время он не очень-то щипал воронцовских золотонош, видимо, подбираясь к чему-то главному, как вдруг этот арест…

И Кудлачу, маразматику, угораздило так подставиться!

Ведь говорили же ему, предупреждали, чтобы обзавелся надежной охраной, а он, с-с-сучара твердолобая…

Боже, неужто эти двое и вправду думают, что это именно он завалил Кудлача, чтобы занять место смотрящего? Идиоты! А они не знают того, что именно на взносах Кудлача держался воровской общак, и его убийство… Как только на сходняке будет объявлено, кто завалил воронцовского смотрящего, так, считай, ему тут же будет вынесен приговор. Приговор! И никакая аппеляция в Верховный суд не поможет.

Господи, помоги и пронеси!

От одной только мысли об этом у Дутого еще больше выступал жаркий, соленый пот, и было такое ощущение, что он уже купается в этих вонючих потеках.

— Ладно, оставим эту тему, — совершенно неожиданно произнес Яровой и пытливо посмотрел на задержанного.

Где-то в груди радостно бухнуло, что ему наконец-то поверили, да и как могло быть иначе, однако то, что произнес за этими словами московский волкодав, заставило Дутого застыть с поднятой у лба рукой:

— А его мог заказать Гапон? — И добавил как бы походя: — Сведущие люди говорят, что у Кудлача с Гапоном свара намедни вышла. Будто Гапон сильно недоволен тем, что смотрящий слишком много на себя золотишка перетягивает, и он, мол, на него в сильной обиде.

— Чушь! — вскинулся Дутый. Но тут же спохватился и уже чуть спокойнее произнес: — Гапон… Простите, но… но я не знаю никакого Гапона.

— А вот этого, милок, не надо, — заявил о себе Рыбников, слегка повысив голос.

— Ч-чего… не надо?

— Врать! — рявкнул Рыбников. — Это ты приезжим москвичам можешь лапшу на уши вешать, но не мне.

Его лицо побагровело, сжатые кулаки, с которых Дутый уже не мог отвести глаз, бугрились на столе.

— Я-то к твоему Гапону уже давно подбираюсь, да ухватить его за мошонку никак не мог. Знаю, человек он самостоятельный, своего никогда не упустит, однако дорожит своим официальным положением, чтобы напрямую якшаться с золотоношами, оттого и выбрал тебя как подставника, чтобы твоими руками таскать каштаны, то есть золотишко из огня. А теперь, вдобавок ко всему, возжелал посадить на место воронцовского смотрящего тебя, голубя. Знает, падла, что ты против него не попрешь.

Только что красное от пота лицо Блинкова побелело. Казалось, еще секунда-другая — и его хватит удар. А Рыбников продолжал «жать», уже сам веря в то, что говорил:

— «Не знаю никакого Гапона», — передразнил он Блинкова. — Так, может, тебе портрет его нарисовать?

Подполковник покосился на Ярового и, получив в ответ утвердительный кивок, жестко сказал:

— Начальник следственного изолятора подполковник Сбитнев. Виктор Валерьянович Сбитнев! Свою кличку получил еще в те времена, когда пахал замполитом в том спецотряде, который был направлен на строительство завода.

Все это время Яровой глаз не спускал с задержанного, пытаясь уловить реакцию Блинкова, и когда тот, до этого все еще рассчитывающий на помощь своего всесильного хозяина, невольно вздрогнул, у следователя уже не оставалось сомнений в том, что Крымов прав в своих аналитических выкладках. А это значило…

— Послушайте, Егор Николаевич, — произнес он, делая знак Рыбникову, чтобы тот взял тайм-аут. — Вы встречались когда-нибудь с Жомбой?

Ожидавший дальнейшей прокачки относительно Гапона, но только не этого вопроса, Блинков поднял на Ярового больные, как у замордованной собаки, глаза и покачал головой:

— Жомбой? Нет.

— Может, по телефону общались?

— Зачем?

— И не общались даже в те времена, когда шла война между Кудлачом и людьми Жомбы?

И снова покачивание головой.

— Ну что ж, хорошо, — закончил допрос Яровой и повернулся к Рыбникову. — У вас есть камера или какое-нибудь помещение, где он мог бы находиться в полной безопасности?

— Естественно.

— Тогда уводите. — И уже повернувшись к Блинкову: — А вам, Егор Николаевич, сейчас дадут стопочку бумаги, и я советовал бы вам полностью выложиться в чистухе. Я имею в виду вашу деятельность по черному золоту. Что, где и когда, со всеми подробностями. С полной выкладкой всех золотонош, которые работали на вас, а также прошу особо обратить внимание на тот момент, когда и на каких условиях вас заставил работать на себя подполковник Сбитнев. Также постарайтесь припомнить, сколько металла вы ему передали за это время.

— Да, вот что еще, — вдруг спохватился Яровой. — Гапона я возьму при любом раскладе и докажу его причастность к хищению золота с завода. Однако вам советую чисто по-человечески не строить из себя героя и все-таки написать чистосердечное признание. Именно ваши показания будут гарантом вашей жизни. Без них вы — труп. Сбитнев найдет способ убрать вас, как основного свидетеля его преступной деятельности. А вот ежели ему будет предъявлено обвинение на основе ваших показаний, то могу вас заверить, он не посмеет покуситься на вашу жизнь. Гапон далеко не дурак и должен понимать, что первым, на кого упадет тень заказчика, будет он и только он. А это уже совершенно иная статья, нежели приобретение ворованного золотишка. Кстати, а куда в дальнейшем уходил тот металл, который вы сдавали Сбитневу?

Задавая этот вопрос, он даже не надеялся, что получит ответ, и был весьма удивлен, когда услышал:

— Сначала в Москву, где у Виктора Валерьяновича серьезный оптовик-скупщик, а уже из Москвы, насколько я знаю, в Армению и, кажется, еще в Грузию.

— Ты в этом уверен?

— Да о чем вы! — прижав руки к груди, прошептал Блинков. — Я лично сам сопровождал металл до Луговой, где его встречал московский оценщик, и после того, как он наличкой расплачивался с Виктором Валерьяновичем, эта троица отбывала в Москву.

— Троица — это, насколько я догадываюсь, столичный оценщик и его охрана? — уточнил Яровой.

— Ну да, мужик этот и его боевики.

— И что, всегда одни и те же?

— Да.

— И при этом всегда присутствовал Сбитнев?

— А как же иначе! — вскинулся Блинков. — Падла эта, который оценщик, такой жучила, что с ним только глаз да глаз нужен. Всегда, гнида, пытался хоть маленький кусочек, но урвать.

— А где, в каком месте проходил торг?

— Так на улице Восточной, дом пять. В той избе какой-то старый дружбан Виктора Валерьяновича живет, так в том доме все и происходило, иной раз чуть ли не сутки приходилось там сидеть.

— Значит, Восточная, дом пять, — напомнил о себе Рыбников, — это хорошо, очень даже хорошо. Ну, а в Москве этого оценщика кто-нибудь встречал?

— А как же! Прямо на вокзале и встречали, двое таких мордоворотов на машине.

— Охрана?

— Да.

— А что за машина?

— «Опель».

— И дальше что? — еще не веря, что ему улыбается удача, тихо спросил Яровой. — Адрес? Конечный адрес, по которому уходил доставленный в Москву металл?

— А это не в самой в Москве, точнее говоря, в Подмосковье. Деревня Жуковка по Ярославскому шоссе, там он и живет в коттедже.

— Кто живет?

— А этот, скупщик который. Он почему-то захотел лично со мной познакомиться, вот и пришлось у него в гостях побывать.

— Даже так? Интересно, весьма интересно. И о чем же он с тобой толковище вел?

— Да все о том же, хотел, чтобы я прямо на него работал.

— И?..

— Да что же я, дурак, что ли, подколодный?! Виктор Валерьянович — это крыша, а этот… — И он с трудом удержался, чтобы не сплюнуть на пол.

— Та-а-ак, хорошо, — протянул Яровой, всматриваясь в Блинкова, — а теперь скажи-ка, друг ты наш милый, когда примерно столичные гости вновь объявятся в Луговой?

— Как только Виктор Валерьянович прозвонится этому козлу в Жуковку, что посылка готова.

— «Посылка готова» — это что, условная фраза, что можно приезжать за металлом? — вскинулся Рыбников.

— Ну да, что-то вроде того, — подтвердил Блинков, — и уже Москва подтверждает время и день, когда они прибудут на Луговую.

— Прекрасно! В таком случае последний вопрос: имя или хотя бы погоняло этого скупщика можешь назвать?

— Ну а как же без этого! — вскинулся окончательно пришедший в себя Блинков, видимо, сообразивший, что с этими двумя волкодавами лучше играть в открытую. — Евгений Николаевич Компанец. Слышал, будто бы он из бывших ментов будет, чуть ли не полковник.

— Даже так? — скривился Рыбников. — Говоришь, из бывших ментов?

Он, видимо, хотел еще что-то добавить, явно обидевшись за своих столичных коллег, но его движением руки остановил Яровой:

— Все, Феликс Ефимович, брейк. Лично я могу привести примеры и похлеще. А вам, Егор Николаевич, спасибо за откровенность, и если вы все это еще изложите и на бумаге, то могу вас заверить в том, что все это зачтется вам при определении срока наказания.

Когда Блинкова увели, Яровой устало откинулся на спинку стула, покосился на хозяина кабинета:

— Ну, чего молчишь? Дальше-то что делать будем?

— Прокачивать Жомбу, — как о чем-то давно решенном произнес Рыбников. — А Сбитнева, думаю, надо брать в тот момент, когда они все сойдутся на Луговой. Тогда все улики будут налицо, да и господина Компанца к этому моменту твои столичные коллеги прокачают до самой жопы.

— Согласен. Но чтобы все срослось как надо, придется как следует поработать с Блинковым и освободить его до поры до времени, пока не возьмем всю группировку Гапона. А вот что касается господина Даутова… Короче, звонить Жомбе должен кто-то из твоих оперов. Так что прикажи заварить чайку покрепче, а я пока что подумаю, какой вести разговор.

Приглашенный в кабинет своего шефа Пазгалов пробежался глазами по листу бумаги, на котором Яровой набросал самое необходимое, и, окончательно проникшись важностью своего «выхода в эфир», перекрестился.

— Нормалек, — успокоил его Рыбников. — Главное — держись уверенно. Этому козлу меченому все равно некуда деваться.

Утвердительно кивнув головой, Пазгалов взял было в руки мобильник, однако до того, как набрать номер Жомбы, покосился на Ярового:

— А может, все-таки вернее будет, если мы его прямо в берлоге возьмем? Как бы не спугнуть.

Яровой отрицательно качнул головой.

— Не проходит. Даутов не дурак, он прекрасно понимает, кто первым стоит на подозрении, и я не сомневаюсь, что он уже давно превратил свою берлогу в неприступную крепость. Да и боевиков у него больше, чем тебе кажется. Причем все вооружены до зубов. А брать его берлогу приступом, со стрельбой и гранатами… Короче, сам понимаешь, чем все это может закончиться для тех же жителей Лепешек.

— Ну а ежели дождаться, когда он из берлоги выползет?

— «Выползет…» — хмыкнул Яровой, — а ты уверен, что это случится в ближайшие дни? Лично я нет, так что звони.

Рыбников вздохнул и передал мобильник Пазгалову:

— Ну, с богом! Главное, чтобы все срослось.

На звонок ответили удивительно быстро, словно Жомба давно уже ждал у телефона, и Олег негромко произнес:

— Даутов?

— Ну! — И тут же тревожное: — Кто это?

— С тобой Блинков говорит, Егор.

Долгое молчание, и потом:

— Дутый, что ли? Откуда мой телефон знаешь?

Яровой и Рыбников с тревогой вслушивались в настороженный голос Даутова.

— Я тебе, козел, не шестерка, чтобы отчитываться, что да откуда, — осадил Жомбу Пазгалов, понемногу раскручивая разговор. — Дутый — это на зоне, где и ты можешь оказаться, если бросишь сейчас мобилу, а в миру — Егор Блинков.

И вновь долгое молчание, которое Яровому показалось едва ли не часом. Судя по всему, самолюбивый до болезненных истерик Даутов не мог проглотить «козла».

— Ладно, — наконец выдавил он, — хрен с тобой, Егор Блинков. Чего людей тревожишь?

«Это ты-то человек?» — едва не ляпнул Пазгалов, но сдержался и довольно спокойно произнес:

— Нынче завалили смотрящего, и мы знаем, кто это сделал. Но сейчас я не об этом толкую.

— Кто это «мы»? — насторожился Даутов.

— Я и Сбитнев.

— Сбитнев? — Даже в этом кабинете чувствовалось, как Жомба напряг все свои извилины, пытаясь вспомнить, кто же это такой, Сбитнев, и Пазгалову пришлось идти ему на помощь:

— Подполковник Сбитнев! — с нажимом пояснил он. — Начальник СИЗО, в котором ты скоро окажешься, если будешь валять дурочку или артачиться.

В этот момент Даутов вспомнил, видимо, кто таков в действительности Сбитнев, и вновь надолго замолчал, пытаясь, судя по всему, сопоставить несопоставимое.

Сбитнев, которого все «сидельцы» боялись как огня, и Дутый… Но в конце концов в его голове стало что-то проясняться, и он уже совершенно иным тоном выдавил из себя:

— И… и что?

Яровой непроизвольно отметил, что за все это время он ни разу не открестился от убийства воронцовского смотрящего.

— Встретиться надо бы. Кое о чем потолковать.

— Это он приказал тебе сделать этот звонок?

— Естественно.

— О чем будем толковать?

— Об этом он сам тебе скажет.

— А если мне этот разговор ни к чему?

Пазгалов нарочито громко хмыкнул:

— А нам говорили, будто ты умный человек. — И уже более жестко: — В этом разговоре ты лично и твои люди заинтересованы больше, чем тот же Сбитнев или я, скажем.

Все это время Олег как бы подчеркивал свою близость к Сбитневу и общность их интересов. Именно этот фактор и должен был сработать, как предполагал Яровой.

Кажется, сработало.

— Ну, если мы заинтересованы… Короче, так. Приезжайте ко мне в Лепешки, дорогими гостями будете. Шашлык-машлык будем кушать, хорошим коньяком запивать.

— Господи, Даутов, все-таки ты…

Однако Жомба не дал ему нанести еще одно оскорбление и только произнес обрывисто:

— Хорошо, я тебя понял. Говори, где и когда.

— Сейчас точно сказать не могу, посоветоваться надо. Но на нейтральной полосе.

— Хорошо. Предупреждаю сразу: со мной будут люди.

— Да и мы не в одиночку придем.

Это была одна из главных фраз, которая должна была вытащить на лесистую поляну боевиков Жомбы. И он на это купился:

— Жду звонка, но в город мы точно не попремся.

— Мы тоже не хотели бы здесь светиться, — успокоил Даутова Пазгалов. — Короче, до встречи.

Из Лепешек бригада Грача уходила без особой суеты и довольно грамотно, что сразу же отметил Рыбников. В битком набитом автобусе, который шел не в сторону города, а к Луговой, промежуточной станции между Воронцово и областным центром. Да и вооружены они были, судя по всему, теми же стволами системы «Макаров», которыми обозначились в «Ласточке», когда Жомба решился убрать с дороги Дутого, мешавшего ему перевести потоки черного золота на себя. И стволы эти сразу же пойдут в ход, как только кто-нибудь из этой пятерки «лиц славянской наружности» почувствует опасность, а это значило…

Впрочем, не надо было иметь семи пядей во лбу и заканчивать Высшую школу милиции, чтобы понять и по достоинству оценить тактический замысел бывшего оперативника Львовского УВД. Грач прекрасно понимал, что довольно серьезно засветился меченым «Мерседесом», как понимал и то, что эту паскудную тачку вскорости найдут. Причем найдут если не менты, то уж воронцовская братва, оставшаяся верной своему пахану, — это без сомнений. И поэтому надо срочно уходить, всей бригадой, как бы ни сопротивлялся Жомба.

Будучи в прошлом довольно неплохим опером и не понаслышке зная основные принципы операции «Перехват», когда блокируются авто- и железнодорожные вокзалы, аэропорты и автотрассы, он сразу же исключил возможность ухода через Воронцово, где его бригаду могли взять как слепых щенков, и решил попытать счастья на станции Луговая, до которой было не более часа езды на рейсовом автобусе и через которую один за одним шли пассажирские поезда и товарняки с открытыми платформами.

Да, все было рассчитано правильно, если бы…

Даже в самом страшном сне Грачу не могло присниться, что всесильный, казалось бы, Жомба уже давно под колпаком ФСБ, а некий столичный авторитет Седой ждет не дождется удобного момента, чтобы повязать не только его самого, но и всех его пристяжных и шестерок, окопавшихся на золотой фабрике. Не мог он этого знать и поэтому позволил себе немного расслабиться, когда его бригада поднялась в переполненный автобус и рассредоточилась по салону.

И этот маневр Грача также по-своему оценил Максим Бондаренко, включенный Крымовым в группу захвата. Он беззлобно выругался, стоя у пивной палатки, откуда хорошо просматривалась посадка людей в автобус, выцедил до дна пиво из кружки и неторопливой походкой уставшего человека направился к зашарпанному «жигуленку». Догадываясь, что на милицейской волне уже давно сидит добрая половина земляков Жомбы, достал из бардачка мобильник и так же не торопясь связался с прибывшим из Москвы капитаном Монастырским, который возглавлял группу захвата:

— Петро? Слушай раскадровку. Бригада села на пятый маршрут и, если я не ошибаюсь, будет уходить через Луговую. У деревушки Лида обойдешь автобус по проселочной дороге и выходи на станцию. Будь осторожен. Мужики в бригаде ушлые, к тому же упакованы стволами. Так что брать их только наверняка, причем без стрельбы.

…Чем ближе автобус подходил к Луговой, тем тревожнее становилось на душе у Грача. Хотя вроде бы и повода не было. За тот час с небольшим, что полуразвалившийся рейсовый автобус отсчитывал километры шоссе «местного значения», их ни разу не остановили, и, пожалуй, именно этот факт тревожил больше всего. В недалеком прошлом он неоднократно участвовал в задержании особо опасных преступников, и поэтому хорошо знал, что такое система перехвата, когда произошла заказная мокруха. Тем более, если завалили такого человека, как смотрящий. А тут тишина.

Впрочем, а чего, собственно говоря, он психует? Пока воронцовские опера выйдут на «Мерседес» в Лепешках, да и выйдут ли вообще, и пока они докопаются, кому конкретно хозяин «мерса» одолжил свою тачку… Да и Жомба не дурак — найдет, что соврать, когда его припрут к стенке. Угнали тачку — и все дела. Тем более что они действительно бросили меченое корыто на выезде из города. А кто угнал и как угнал, пойди-ка отыщи.

Короче, не хрена пену гнать и пора лечить вконец измотанные нервы. В том же Трускавце или еще в каком-нибудь уютно-оздоровительном местечке на родной Львовщине. А деньги были. Когда они сваливали из Лепешек, Жомба отслюнил им «зеленью» на полгода безбедной жизни, то есть до тех пор, пока воронцовский кипиш из-за Кудлача не уляжется.

Да и сам воронцовский пахан, если разобраться…

Кому он на хер нужен, чтобы из-за него всю ментуру на уши ставить? Хитрожопый Жомба проговорился как-то по пьяни, что есть в Москве высокопоставленные люди, которые давно уже ломают головы, как без лишнего шума завалить зарвавшегося смотрящего, чтобы поставить на его место своего пристяжного. Он тогда попытался было оспорить эту задумку воротил черного золота, мол, а что скажет на это воровская сходка, все-таки Кудлач был вором в законе, причем ходил в общепризнанных авторитетах, однако Жомба только сплюнул на это и уже чуть позже промычал брезгливо, вгрызаясь в кусок баранины:

«Был один авторитет, станет другой. Главное, чтобы в общак продолжал течь все тот же золотой ручеек, а основной поток пошел в нужное русло».

Вот и нечего зря заводиться, а надо брать себя в руки и уже со спокойными нервами выводить бригаду из России. А когда они снова окажутся на Украине или хотя бы на границе, там уж их хрен кто возьмет. Лапы у москалей коротки, чтобы их так просто зажопить.

С этими мыслями, которые вроде бы окончательно успокоили его, Грач поправил на коленях вместительную, но довольно потрепанную спортивную сумку, которая не могла вызвать подозрения ни у какого мента — каждый второй из местных мужиков держал в руках нечто подобное, и окинул взглядом переполненный салон.

Чуть позади, сбоку от него дремал Погребняк, уже давно носивший кликуху Могильщик, чуток впереди маячил затылок Хмары, о чем-то своем думали Павленко с Желдаком, держась руками за поручни. И такой безмятежностью были наполнены их глаза, что Грач даже позавидовал немного. То ли мужики думали о своих хатах, которые скоро увидят, то ли еще о чем-то хорошем, но главное — они верили своему бригадиру, и это вселяло дополнительную надежду, что все закончится хорошо.

Автобус подходил к Луговой, и теперь надо было шепнуть им, чтобы продолжали держаться отдельно друг от друга и на станции. И еще: надо было во что бы то ни стало сесть в первый же проходящий поезд, идущий в сторону Москвы. Оружие можно будет сбросить, когда станет окончательно ясно, что они выскочили из опасной зоны.

На железнодорожном вокзале Грач заметил только одного милиционера в мятых форменных штанах с «пузырями» на коленях, который с тоской в глазах и выражением величайшей скучищи на лице мыкался то по кассовому залу, то по залу ожидания.

Поезд, на который удалось взять билеты, причем в разных вагонах, должен был прибыть на станцию через сорок минут.

Яровой положил на стол последний лист «чистухи», которую едва ли не сутки излагал на бумаге Дутый; снял очки, протер носовым платком стекла и только после этого перевел взгляд на арестованного. Явно «созревший», с лихорадочным блеском в глазах, он готов был на все, лишь бы до минимума скостить те годы, в течение которых ему вновь придется топтать зону. А он хорошо знал, что это такое!

— Ну что же, Егор, молодцом, — похвалил он Блинкова, и было видно, как дрогнули руки арестованного. — Кстати, ты не против, если я буду обращаться к тебе на «ты»?

Лицевые мышцы Дутого растянулись в некоем подобии последней улыбки человека, которого ведут на эшафот, однако он все еще пытается сохранить свое достоинство.

— Да о чем вы!.. Господи!

— Вот и заладилось вроде бы, — хмыкнул Яровой, — ну а ты уж величай меня не «гражданин следователь», а по имени-отчеству, если не забыл, конечно.

— Спасибо.

— Не за что. Как говорят дипломаты: лучше добрый мир, чем затяжная война. — Произнес это и сам себя обозвал последним склеротиком, который не может воспроизвести в точности даже столь расхожую поговорку. И вновь прощупал лицо Блинкова глазами, размышляя, согласится ли тот на его предложение. В этом был определенный риск, но главное, не подкачает ли он в самый ответственный момент, выдержат ли его нервишки?

— Слушай, Егор, а ты не хотел бы нам помочь? Предупреждаю, на добровольных началах. И если даже откажешься от моего предложения, слова плохого тебе не скажу.

Он смотрел на Блинкова и видел, как меняются его глаза. Пожалуй, впервые за все время после задержания в них промелькнул лучик надежды.

— Гражданин сле… простите, Геннадий Михайлович, — прижав руки к груди, сбивчивой скороговоркой заторопился Блинков, словно боялся, что следователь усомнится в его искренности, — да я на что угодно готов, лишь бы…

Его голос дрогнул, и казалось, что еще секунда-другая — и его глаза наполнятся слезами.

— Хорошо, хорошо, — поспешил принять его уверения Яровой. — Выпей-ка водички да постарайся успокоиться. Разговор предстоит серьезный.

— Да я…

— Верю! Но постарайся убедить в этом и подполковника Рыбникова, который расскажет, что от тебя требуется.

Блинков проглотил зависший у горла комок и молча кивнул головой.

…Когда Блинкова увели, Рыбников долго, очень долго молчал, наконец поднял глаза на Ярового и без особого энтузиазма в голосе произнес:

— Задумано, конечно, неплохо, но вы уверены, что он не подкачает и не сорвет нам всю игру?

Яровой поднялся из-за стола, подошел к окну, какое-то время молчал, стоя спиной к начальнику Воронцовского УБЭПа, наконец произнес бесцветным голосом:

— Феликс Ефимович, дорогой, я никогда и ни в чем не бываю полностью уверен. Даже в тот момент, когда подношу стакан ко рту, я не уверен, что сей же момент выпью эту водку, ведь в самую последнюю секунду, например, может зазвонить телефон. Но в данном случае согласие Блинкова сыграть по нашим правилам — это единственно приемлемый вариант, на который я мог бы согласиться.

И действительно, уже после того, как Пазгалов, переговорив по мобильнику с Жомбой, потирал руки, думая, что он и далее будет играть под Дутого, все тот же Рыбников спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А кто на встречу пойдет за Дутого?

— Как это кто? — возмутился Пазгалов. — Я и пойду.

— Исключено! — сказал, словно отрезал, Яровой.

— Но почему?

— А ты бы сам, лейтенант, пораскинул мозгами. Я даже не сомневаюсь, что Жомба запульнет на стрелку человечка, который неплохо знает Дутого. Причем запульнет в качестве разведчика, и если на первой же минуте выяснится, что вместо Дутого заявился подставной… Короче, надо искать более надежный вариант, и я предлагаю запустить в разработку самого Блинкова.

Высоко в небе раскаленной сковородкой завис солнечный диск, часы уже показывали четверть второго, однако мобильник, на номер которого должна была выйти наружка, молчал, словно из его нутра вытащили все содержимое.

«Господи, неужто Жомба что-то просек, в чем-то усомнился и “разговор по теме” откладывается? — сам себя заводил Рыбников. — Если бы только откладывался! Но ведь этот осторожный, хитрый жучила мог внять “звонку опасности”, который вложен в голову каждого умного преступника, а Жомба не входил в число откровенных простофиль, и тогда…»

О том, что его берлогу придется брать штурмом, Рыбников старался не думать и в который уж раз посмотрел на часы. Семнадцать минут назад человек Жомбы должен был выехать из Лепешек, а его все не было и не было. И это не могло не тревожить.

Еще минута… другая… В тоскливом предчувствии екнуло сердце, и в этот момент… Мелодичный перезвон казалось разорвал напряженную тишину, Рыбников схватил мобильник.

— Дядя Боря? Здравствуйте. Я уже собрался и выезжаю к вам. Со мной, правда, еще трое близких мне приятелей, надеюсь, не откажете в гостеприимстве?

— Да о чем ты талдычишь? — обрадовался Рыбников, словно ему действительно звонил любимый племянник. — Приезжайте, рад буду встретить. Кстати, отец тоже приезжает?

— Чуток попозже выедет. С ним дружбаны напросились, но вы не волнуйтесь, они в гостинице разместятся.

— Прекрасно! Жду.

Рыбников сунул мобильник в карман, покосился глазом на сидящего рядом с ним Монастырского:

— Ну что, капитан, просек ситуацию?

— Само собой.

— В таком случае всем приготовиться и ждем следующего звонка.

— А хрен ли нам готовиться? — хмыкнул Монастырский. — Как говорят в народе: нищему собраться — подпоясаться.

По уши накачанный какой-то успокоительной дрянью, Блинков сидел на пеньке, напротив старого костровища, а чуток поодаль от него, разместившись по периметру небольшой лесистой полянки, где, судя по остаткам костров, любила проводить свои пикники лепешинская молодежь, «кайфовали» трое бойцов из группы захвата, в джинсах и ветровках, под которыми не очень-то и прятали свои стволы. Приди они сюда без оружия — это сразу же насторожило бы самого Жомбу или его людей. Впрочем, Яровой заранее предупредил Дутого, что разведкой Жомба может пустить кого-нибудь из своих доверенных, кто знает его, Егора Блинкова, в лицо, и поэтому ему не стоит чему-либо удивляться, а тем более возмущаться.

Сцену «переговоров» они прокрутили несколько раз, да вот только Жомбы все не было. И если Дутый поначалу был совершенно спокоен, то теперь стал нервничать и даже запсиховал малость. Однако этот момент сразу же просек старший группы прикрытия и как можно спокойнее дал ему понять, что все будет тип-топ.

И все-таки Блинков немного суетился, понимая, что от исхода «переговоров» полностью зависит его дальнейшая судьба.

«Господи, скорей бы!» — мысленно подгонял он секунды.

Уже истекало контрольное время, на которое была назначена встреча, было видно, что не по себе и бойцам из группы захвата, которые своими рожами вполне могли сойти за бандитов, как вдруг послышался нарастающий шум мотора, на поляну вылетели старые, замызганные «Жигули» и туда же вышли трое сравнительно молодых качков явно неславянской внешности. Никого из них Блинков и в глаза раньше не видел. Осмотрелись, что-то сказали сидящему на заднем сиденье пассажиру, и только после этого из машины выбрался еще один кавказец. Он сделал шаг навстречу поднявшемуся с пенька Блинкову, и только в этот момент Дутый узнал его.

Тенгиз! Он уже давно владел на Центральном рынке сетью прилавков, и ни для кого не было секретом, что если у тебя началась ломка, то всегда можешь разжиться у Тенгиза любой дрянью.

Судя по расплывшейся роже торговца, был признан и Дутый.

— Прасти, дарагой, что задержался немного, — пропел он, широко раскрыв для объятия руки. — Сам понимаешь, то да сё…

— Ни хрена себе «немного», — процедил Егор, непроизвольно оглянувшись на свою охрану, которая также соизволила оторвать свои задницы от пеньков. — Еще пара минут и…

— Прасти, брат.

И то ли от этого «прасти, брат», то ли успокаивающие таблетки подействовали, но к Дутому неожиданно вернулась уверенность, и он ворчливо пробурчал:

— А где сам?

Он сделал ударение на слове «сам».

— Так ты, я вижу, тоже без своего хозяина, — блеснул золотыми зубами Тенгиз. — Или, может, кто-нибудь из этих?

И засмеялся раскатисто.

Все это время его сопровождающие держали руки под ветровками, где отчетливо просматривались стволы «макаровых», а возможно, и ТТ.

— Ну да ладно, — прервал его смех Блинков, — мой хозяин, как ты выражаешься, предусмотрел этот момент и сейчас ждет звонка. Кстати, он здесь неподалеку и может подъехать в любую минуту.

— Хорошо, брат, хорошо, — согласился с подобным раскладом Тенгиз, — мой тоже хотел бы встретиться с ним и обсудить все дела. И тоже ждет моего звонка. Мы могли бы под разговор и мангал сюда привезти, чтобы шашлык-машлык зажарить.

— Шашлык — это хорошо, — согласился с ним Блинков, — но чуток попозже. — Он посмотрел на часы. — Минут тридцать хватит, чтобы добраться сюда?

— Вполне.

— Тогда ровно в два на этом месте. Кстати, ты уж не обессудь за вопрос: с твоим большая охрана?

— Три джигита.

— И вас четверо?

— Угадал.

— В таком случае по рукам. Звони своему.

Когда новенький «Мерседес» Даутова и «Газель» с вооруженным сопровождением выехали на закрытую березняком поляну, на ее противоположном конце уже стояли две иномарки — микроавтобус с затемненными окнами и «Опель». Блинков и его охрана мирно беседовали с Тенгизом.

Оценив обстановку, люди Сбитнева выстроились растянутым полукругом в трех метрах от «Опеля», однако сам Виктор Валерьянович пока что не спешил выходить, наблюдая из салона иномарки за происходящим. Жомба язвительно усмехнулся и решил первым ступить на сочную зелень травы. От него не убудет, тем более что «тюремный полковник» был ему нужен как воздух. Ну а дальше… Там уж сам Аллах рассудит, кто кому должен уступать дорогу. Однако прежде чем открыть дверцу «Мерседеса», он еще раз окинул оценивающим взглядом охрану начальника СИЗО и своих земляков-головорезов, которые, словно цепные псы, были готовы в любую минуту броситься на того, кто попытается обидеть их хозяина.

Обстановка складывалась в его пользу, и он не мог этим не воспользоваться. Приказав водителю открыть ему дверцу и изобразив на лице нечто похожее на улыбку, Жомба вышел из машины, и…

Он так и не понял, с какой стороны полоснули автоматные очереди, смертельным веером прошедшие над головами. Кто-то из его нукеров бросился было за «Мерседес», бессмысленно отстреливаясь из-за плеча, но его тут же настигла прицельная пуля. Раздался крик раненого, и тут же — мат. Тяжелый, русский мат, после которого его боевиков, двое из которых прошли Чечню, бросили мордами на землю.

— Руки! Руки за голову! Всем! И ноги… ноги, мать вашу, на ширину плеч!

Кто-то попробовал было сопротивляться, но его тут же успокоили прикладом автомата.

Ошеломленный происходящим и еще ничего не понимающий, Жомба шагнул в сторону «Опеля». Матерно выругался, посчитав, что произошла какая-то ошибка, какое-то недоразумение в намечающихся переговорах, и его рот раскрылся в крике:

— Ты чего, охре…

Он так и не договорил.

Щурясь от слепящего солнца, Жомба всмотрелся в идущего от иномарки человека, и его лицо, изуродованное шрамом, перекосилось от потрясения.

Рыбников!

Мозг пронзила страшная догадка, и он, застонав горловым рыком, закрыл лицо руками…

Даутов понемногу приходил в себя. И чем яснее становилось его сознание, тем больше багровел шрам на лице. Когда его ввели в кабинет Ярового, он все еще продолжал держаться, надеясь на помощь всесильных, как ему казалось, хозяев. Геннадий Михайлович обратил внимание на его глаза. Время от времени в них начинала плескаться такая злоба, замешанная на отчаянии, что порой казалось, не будь на его руках стальных браслетов, он тут же вцепится в горло следователя.

Они долго и пристально изучали друг друга глазами, пока Яровой не нарушил почти осязаемую тишину кабинета:

— Ну что ж, судя по вашей ненависти ко мне, вижу, что разговора не получится.

Лицо Даутова дрогнуло в язвительной усмешке.

— Правильно думаете.

— Тогда, чтобы не терять время, должен сказать вам, что кроме предъявленных вам пунктов обвинения в организации и подготовке убийств Быкова, Михаила Кленова и Серова, в незаконном приобретении похищенного с завода золота и хранении целого арсенала боевого оружия, обнаруженного в вашем доме при обыске, вам будет также предъявлено обвинение как руководителю подразделения террористической организации «Возрождение», а это уже совершенно другая статья и другие сроки наказания.

Он говорил и смотрел на Даутова, выражение глаз которого менялось с каждым его словом. Снисходительность, безразличие, тревога и наконец — страх.

— Но до того момента, как вас этапируют в Москву, на Лубянку, и вами вплотную займутся в ФСБ…

Судя по тому, как дрогнули уголки губ Даутова, он был наслышан о Лубянке, и его лицо исказилось вымученной улыбкой:

— А при чем здесь Москва?

«Достало», — мысленно отметил Яровой, однако, казалось, даже не обратил внимания на этот вопрос.

— Так вот, — продолжил он, — после того как вы дадите полные показания следователю ФСБ и назовете имена, клички и адреса своих хозяев, а вы их назовете, можете поверить мне на слово, вас снова этапируют в Воронцово, и вот тогда-то уже от меня будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Точнее говоря, от того, пожелаете ли давать показания по тем золотоношам, которые работают на вас лично, а также по остальным эпизодам своей деятельности на воронцовской земле.

Было видно, как забегали глаза Даутова, но он молчал, видимо, просчитывая то, что сказал следователь. Внешне совершенно спокойный, что уже само по себе выбивало Жомбу из седла.

— Я не понимаю вас.

— В таком случае поясняю. К моменту вашего этапирования в Воронцово уже всей России, я имею в виду славянское крыло преступного мира, будет известно, что именно вы заказали воронцовского смотрящего, на котором лежала обязанность пополнения воровского общака, и только от меня будет зависеть, оставить ли вас в строго охраняемой одиночке или же запустить на ночь в общую камеру.

Яровой замолчал, молчал и Даутов, ставший похожим на каменного идола. Даже зрачки глаз будто омертвели. Наконец он разлепил сжатые губы и почти просипел:

— Вы не имеете права.

Яровой утвердительно кивнул головой.

— Согласен, не имею. Но ведь сделать это можно и по ошибке, так сказать, по оплошности, тем более что после дачи показаний на Лубянке ты уже никому не будешь нужен.

Голова Даутова дернулась, будто ему влепили пощечину, и он с прежней тупой настойчивостью прохрипел:

— Вы… вы не имеете пра… — оборвался на полуслове, и в его глазах промелькнуло что-то осознанное. — Чего вы от меня хотите?

— Показаний! И прежде всего на господина Драгу. После чего мы перейдем непосредственно на вашего хозяина, то есть на воронцовского резидента «Возрождения». Или все-таки он окопался в Краснодаре? Надеюсь, у вас хватит мозгов не потянуть весь паровоз на себя?

Жомба молчал, и только его глаза выдавали его состояние. Судя по всему, он прокатывал варианты ответа, соотнося их с той информацией, которой владел этот следок, и одновременно прикидывал, что лично ему может светить, если он попрет против того, что уже известно следствию.

— Ну же! — поторопил его Яровой.

Рваный шрам, распахавший лицо Даутова, налился кровавой краской. Жомба выдавил из себя:

— Вы гарантируете мою безопасность?

— Да.

— Мне надо подумать.

— Несомненно, но прежде чем я отпущу вас, вы должны ответить на весьма важный для вас вопрос. Драга. Над ним еще кто-то стоит?

— Да.

— Здесь, в Воронцово?

— В Краснодаре.

Всё сходилось, и Яровой уже не мог не спросить:

— Золотоноши передавали металл вам или все-таки непосредственно Драге?

— О чем вы говорите! Мне и только мне. Они даже не знали, на кого конкретно работают.

— А вы кому?

— А я уже Тарасу Андреевичу.

— Сданный вами металл хранится у него?

— Да.

— Вы знаете это точно?

— Точнее не бывает.

— И далее металл?..

— Какая-то доля оставалась у него, но львиная часть уходила в Краснодар.

— Каким образом?

— Оттуда приезжал гонец.

— Некий Василь в джинсовом костюме и голубая «Мазда»? — догадался Яровой.

Жомба вскинул на следователя неожиданно потухшие глаза, словно хотел лишний раз убедиться в чем-то, и столь же потухшим голосом пробормотал:

— Вы что, и это знаете?

— И не только это, — «успокоил» его Яровой. — Однако кое в чем неплохо было бы и убедиться лишний раз. Кстати, если золото действительно увозил тот самый Василь, то как же он не боялся за свой груз, если его мог остановить любой гаишник на трассе и пошуршать в особо потаенных местах «Мазды»?

— А чего ему бояться, — не очень-то весело хмыкнул Жомба, — когда у него такая ксива на кармане, что тот же гаишник ему только честь отдаст.

— Даже так? — удивился Яровой. — В таком случае последний вопрос: каким образом ваши золотоноши выводили металл с территории завода?

— Спрашиваете — как? — скривился в вымученной усмешке Даутов. — Да им даже не надо было рисковать своей собственной задницей, чтобы проделать этот финт. Тарас Андреевич продумал все до сантиметра, и им, то есть золотоношам, только и надо было, что вынести золотишко из цеха и сделать закладку в тайнике, о котором знал только Петро Сивков, муж той Сивковой, что погибла в Краснодаре. Затем они сообщали ему, что коробочка полна, Петро забирал металл, забивал им тайничок в скорой помощи и со спокойной совестью вывозил его за внешний периметр завода.

Он искоса покосился на следователя, словно убедиться хотел в том, что далеко не все ему известно из того, что знает он, Даутов, и не стоит ли именно на этом побороться за свою дальнейшую судьбу, и в его глазах засветилось нечто похожее на искорки надежды.

Едва за Жомбой закрылась дверь, как Яровой тут же набрал номер Крымова:

— Антон? Слушай сюда. Я не стал дожидаться вечера и докладываю прямо сейчас, так как время не терпит и наши с тобой коллеги могут сняться с места и уйти. Что касается задержанного клиента, то он дал весьма ценные показания, и, насколько я разумею, тебе лично и твоим ребятам стоит поторопиться с более решительными действиями.

— Ты имеешь в виду Гапона и моего коллегу из областного ФСБ?

— Так точно. Причем твой коллега может воспользоваться машиной скорой помощи, водитель которой также в деле.

— Даже так? То есть ты про Сивкова? — не смог сдержать своего удивления Крымов. — Лихо! Как говорится, муж и жена — одна сатана. Только, насколько мне известно, его сейчас нет в городе, уехал на похороны жены. А вот стоит ли его задерживать прямо сейчас или все-таки ребята поводят его в том же Краснодаре… Короче, выхожу на Москву, и если будет дано «добро», даю команду на задержание.